Касаткин Михаил Иванович

Первозимок

Михаил Касаткин

Первозимок

Рассказы и повесть

Первозимок

Всего месяц назад, то есть в конце октября, фронт был еще далеко. И большинство жителей Нижней Пикши считали, что у Гитлера кишка тонка добраться до их столь отдаленного от западной границы села.

- Россия, ведь она какая?! Огромадная! Ежели хоть по одному немцу поставить, например, от Пикши нашей до Владивостоку, то и Германии со всеми ее потрохами не хватит. А воевать-то надо ведь не по одному! - рассуждал в сельсовете дед Охремчик, солдат первой мировой войны, кавалер двух «Георгиев», один из немногих оставшихся в округе мужчин и потому главный советчик во всех трудных вопросах, которые поставила перед односельчанами война. - Куда ему до наших мест! - повторял дед. - Не дотянется. Дадут ему укорот еще там! - И махал рукой в сторону запада.

От его обнадеживающих, речей становилось легче на душе у женщин - не опускались руки в работе, и потому жизнь села, несмотря на отсутствие большинства мужчин, продолжалась в давно налаженном ритме.

Дети по утрам, как в добрые довоенные времена, отправлялись в школу в соседнее село, где располагалась десятилетка.

Через луг, до ручья, шли каждый сам по себе, по одному, по двое. Собирались вместе, поджидая друг друга возле жердяного перехода через ручей, как стая птиц накануне перелета. И только собравшись уже всей шумной ватажкой, обмениваясь на ходу последними новостями, двигались дальше.

Вскоре за ручьем дорога поворачивала в лес. И матери, вышедшие на огороды, чтобы хоть взглядом проводить «своих», возвращались по домам.

Минут через сорок дорога выводила школьников к реке. По-осеннему холодная, мутная, она казалась в эту пору года чужой, неприветливой, как будто не на ее берегах еще недавно просиживали с удочками от зари до зари и загорали до черноты на хрусткой, прокаленной солнцем и промытой дождями гальке, как будто не в ее тенистые омуты прыгали вниз головой с прибрежных ветел.

Теперь через деревянный мост на крепких дубовых сваях с ледоломами перебегали, не задерживаясь, чтобы скорее укрыться от ветра в густостволье осинника. Ветер гулял поверху, раскачивал гибкие макушки деревьев и лишь время от времени, всегда с неожиданной стороны, прорывался к земле. Но едва почти незаметным подъемом дорога из осинника вползала на пригорок и ее обеих сторон поджимали сосна, ель, пихта, колючий вереск, становилось и вовсе тихо, тепло, уютно... Но здесь надо было прибавить шаг, так как времени до школьного звонка всегда оказывалось в обрез.

Все взрослое население Нижней Пикши было в поле. Вот-вот могли грянуть морозы, а осенние работы были еще не завершены. Не хватало людей. Не хватало мужчин. И, возвратись из школы, ребята подключались к работе. Зима не за горами. А фронту нужен хлеб. Заводам нужен хлеб. Себе тоже нужен хлеб. Да и не только он один. «Одежка, обужка», как говорят. И дрова, и картофель. Да и без кадок с помидорами, капустой, огурцами в погребах - не обойтись в зиму.

Дни шли за днями. Неутешительные сводки Совинформбюро дополнялись на местах всевозможными домыслами, в основе которых были все те же извечные - надежда, вера.

- Ведь он какой, германец? - не падал духом дед Охремчик. - Ему - в штиблетах по паркету! Теплый клозет и все что ни на есть удобствия. Тогда он вроде бы и того, пошабуршит малость. А чуть что - грязь там, к слову, болотина или холод без сугреву, - носа из избы не высунет. Знаю я его: молодец против овец, а против молодца - сам овца! Это он пока с разгону берет. А вот, помяните мое слово, расползется он по Рассее - весь повязнет в грязи, померзнет на холодах. Непривычный к тягостям народ, слабый!

В эти первые месяцы войны дед стал видной фигурой в глазах сельчан.

Получит женщина письмо с фронта: от сына или мужа - идет к Охремчику.

- Растолкуй, Михей Кузьмич, что тут к чему...

Охремчик степенно пристраивает на нос очки, неторопливо, с тем же достоинством заправляет за уши пеньковые шпагатики, заменявшие ему невесть когда потерянные дужки очков, берет в руки солдатский треугольник, тщательно осматривает его, поворачивая то так то эдак, пытается разглядеть на свет и делает наконец первое заключение:

- Далековато хозяин твой, длинную дорожку конверт прошел. Ну-ка, Сем! - обращается он затем к внуку-восьмикласснику. - Глаза у тебя вострые, прочитай-ка, что там.

Сема знал, что дед мог читать лишь по-печатному, да и то с трудом, по слогам, и ссылался на зрение, чтобы не утратить авторитета, но никогда никому, даже своим неразлучным друзьям - Ваньке Перелешину, Петьке Кругликову, братьям Димке и Сергею Петреловым, не выдавал деда. К тому же ему нравилось читать эти письма, потому что письма приходят только от живых. От павших приходят казенные конверты. И под ревнивым взглядом жены или матери солдата он, бережно развернув треугольник с пометкой «Проверено цензурой», начинал бегло читать.

- Постой, постой! Не части, - останавливал его дед, когда находил, что требуется дать разъяснение по тому или иному поводу. - Ишь наменивает! - обращался дел к хозяйке письма: - «Проработали вчерась до чертушек» - от, значит, лупят они германца! До чертушек! Поняла?!

И все в мире получалось вроде бы так, как говорил дед. Благодаря этому даже на Семку ребята перенесли частицу уважения к его деду.

Но однажды авторитет деда Охремчика поколебался.

К тому времени уже вплотную подступила зима. До декабря оставалось еще несколько дней, и снега по сути не было. Но уже подслеповато всматривались на улицу разрисованные морозом окна, и речку, и ручей затянуло первым ледком. Ранние холода, по всему, не собирались отступать.

Днем дед Охремчик очень убедительно доказывал в сельсовете, что именно сейчас и наступила беспросветная хана германцу, что теперь небось уже гонят его, и погонят через все «европы»...

А вечером со станции, что была всего в девяти километрах от Нижней Пикши, донеслись глухие, то усиливающиеся, то ненадолго ослабевающие, взрывы. И не утихали долго. А с темнотой над горизонтом, в той стороне, где была станция, разлилось по небу тревожное зарево. И всю ночь ветер доносил до села запах гари... Война теперь была уже не где-то вдалеке, а понадвинулась вплотную.

- Я ж что и говорил, - оправдывался дед. - Бомбить они мастаки. На самолетах германец - первое дело: поклевал - и улетел. А чтобы пешком - ни в жисть! Версту пройдет - ноги отвалятся. Ему подавай это - как его? - асхальт! А без асхальту он у нас и шагу не сделает!

Но слушали его уже вполуха.

Утром землю припорошило крупчатым снежком. И бело, чисто, по-праздничному светло выглядели дома, улица, луга до самой лесной опушки... Но праздничного настроения ни у кого не было. Впервые, наверное, с тех пор, как образовалась в округе десятилетка, школьники из Нижней Пикши не собрались возле ручья всей ватажкой. Одни вовсе не пошли на занятия, другие не знали, ждать кого или не ждать, и уходили через ручей по двое, по трое, обеспокоенные, возбужденные.

В положенное время собралась у ручья только дружная компания семиклассников. Но и среди них каждый отлично понимал, что всегдашняя жизнь с ее правилами и распорядком рушится. Первым на мосту через речку остановился Димка Рыжиков.

Невысокий, крепкий, второй после Ивана Перелешина силач в компании, собственной фамилии наперекор, был он совсем не рыжий, а до того светловолосый, что хоть бери и сам себя дегтем смазывай, потому что льняные волосы его, густые, мягкие, неизменно привлекали к себе внимание девчонок. Из-за этого Димка стригся «под бокс» и носил вместо чуба косую, гладкую челку. Она и теперь выглядывала из-под сдвинутой на затылок фуражки.

- Пацаны!.. Вот тут, я знаю, картошку не успели убрать... Давайте накопаем, костер разожжем! Чего в школу тащиться? Только время тратить. Все равно война! Все равно воевать! Лучше на меткость потренируемся. В ворон постреляем. Я свою рогатку взял. - Он достал ее из кармана и покрутил, разматывая резину.

- И я взял! - с готовностью поддержал его худой, длинный Петька Кругликов. Отцовская дошка сидела на нем, как детская распашонка: мосластые, будто скрюченные морозом руки торчали далеко из рукавов.

Колька Петрелов молча вытащил свою рогатку из-за голенища сапога. Колька с детства чуть-чуть картавил, а нынешним летом, играя в чижика, выбил передний зуб и стал вдобавок присвистывать во время разговора, поэтому старался обходиться без слов. Его даже учителя спрашивали реже других - со скидкой на несчастный случай. Был он на год моложе Сергея. Но в свое время увивался в школу за братом и с тех пор уже седьмой год «не отвязывался».

Оказалось, что рогатки были у всех. А посидеть у костра, испечь картошку - в любое время соблазнительное занятие. Но вмешался по-дедовски рассудительный Сема Охремчик:

- Ну, поедим, а дальше что?

- Тренироваться будем, - огрызнулся Ванюшка Перелепит. И, показав крепкий кулак, стукнул себя в обтянутую ватником грудь, демонстрируя этим то ли силу свою, то ли твердость своих намерений.

- А дальше? - настырно повторил Сема.

- Что дальше? Чего тебе дальше?! - не выдержал Димка Рыжиков. - Занятия кончатся - вместе со всеми домой пойдем!

- А толку что? - хладнокровно продолжал Сома. - Ты же сам говорил: война!

Вот бы кому фамилия Рыжиков подошла больше, чем Охремчик. Волосы у Семы были с красноватым отливом, а на девичьем нежном лице рассыпались рыжие конопушки.

- А ты что, не видел, как станция горела?! Бомбежку не слышал?! - начиная злиться, вопросом на вопрос ответил Димка.

- Так если настоящая война - зачем в нее камешками стрелять?

- Затем, чтобы в партизаны пойти, когда понадобится! А не сидеть на печке!

- А что ждать, «когда понадобится»?.. - неожиданно вмешался Петька Кругликов и развел руками, отчего они еще больше высунулись из рукавов и стали как бы длиннее. - Надо собраться и прямо идти на фронт! А то досидимся, что и самих разбомбят!

- Все это чепуха, - коротко подытожил Сема Охремчик.

- Как это чепуха? - глядя на Сему сверху вниз, обиделся Петька.

- А так, - ответил Сема, обращаясь уже ко всем сразу. - Что, мы с рогатками пойдем против немца? У него самолеты, танки, броневики. Немец нас техникой давит - вот в чем дело! - Сема явно повторял слова деда, но они впечатляли. - Летчики нужны на фронте! Танкисты! Рогатчики там не нужны. Понял?

- А что, ребята... - мечтательно проговорил Сергей. - Что, если в район податься? Пусть нас... ну, на курсы там или еще куда... Пусть на танкистов учат или на летчиков!

И все невольно поглядели на Сему.

- А летчикам-то ведь грамота нужна! Танкистам тоже! - назидательно сказал Сема. И неторопливо зашагал по направлению к школе.

Друзья поняли, что костер не состоится.

Чудак, чудак Сема, и на неженку похожий, и прозвищ за свою чудаковатость имел больше других, а последнее слово все-таки чаще всего оставалось за ним.

Уроки воспринимались плохо. Мысли семиклассников закономерно витали вокруг того страшного, что нависло сейчас над их землей, над их селом, над их жизнями. Да и учителя, прервав на полуслове рассказ о кубических корнях или о семействе парнокопытных, вдруг обращались к вчерашним событиям на станции или вместе с учениками тревожно вслушивались в неясный гул, наплывающий как бы сразу со всех сторон; от горизонта до горизонта...

После занятий ученикам велели задержаться. В широком коридоре, где обычно проводились торжественные митинги и праздничные вечера, собралась вся школа. Стояли тихо. И знали, о чем будет разговор, и все-таки волновались, растревоженные.

Директор взошел на несколько ступенек лестницы, ведущей на второй этаж, и стал говорить, конечно, о войне, о том, что враг продвигается в глубь страны, о том, что весь народ поднялся на защиту своей Родины и что он, директор, уверен; в нужный момент его ученики не останутся в стороне от этой священной борьбы...

Потом начали один за другим выходить десятиклассники. Клялись за себя, за своих товарищей, требовали взять их добровольцами, ссылались на Гайдара, который в их годы не просто воевал, а командовал...

Друзьям из седьмого очень хотелось подняться на лестницу и сказать о том же, только горячей... Но нельзя было лезть через головы старшеклассников. Домой шли после митинга торжественные, собранные. Молчали.

Это общее приподнятое настроение чуть не испортил большущий дворовый нес Дружок. Он выскочил от углового дома на околице, где жили родственники Петреловых, и, ощетинясь, бросился на пикшинскую компанию. Хорошо, братья выскочили вперед, успели перехватить его...

- Ты что, с ума спятил, Дружок?! - удивился Колька.

И тот как будто даже смутился. Грязно-белый, в рыжих подпалинах пес опустил вздыбленную на холке шерсть, виновато вильнул хвостом и тут же прыгнул, норовя лизнуть Кольку в губы. Уже не обращая внимания на остальную компанию, стал требовать ласки то от одного из братьев, то от другого.

- Сорвался, наверно, - объяснил друзьям Сергей, показывая веревку, что заменяла собаке ошейник. - А тети Наташи, видать, нету... Ну, айда с нами, раз одному скучно, - обратился он к Дружку. - Только, чур, до моста. Назад пойдешь один. Соображаешь? Чтобы на ту сторону - ни шагу!

Пес внимательно слушал его, нетерпеливо повизгивая, и в знак согласия вилял хвостом.

Они тогда еще не могли сказать, к добру или не к добру увязался за ними Дружок.

Дорога домой всегда короче, нежели в школу. Скоро уже были возле моста.

- Серега, поворачивай Дружка, а то с ним сладу не будет, - напомнил Колька, безбожно картавя и присвистывая.

Это было справедливо. В селе Дружок начал бы кидаться на каждого встречного и уж не пропустил бы ни одного кобеля без драки.

Ребята живой стенкой перегородили мост в то время, как Сергей, удерживая пса, внушал ему:

- Ну, старина, спасибо за компанию, уговор дороже денег. Давай теперь - до дому, до хаты. - И, развернув Дружка, подтолкнул его в обратном направлении. - Ауфвадерзейн!

Однако Дружок то ли не понимал по-немецки, то ли считал, что уговор - уговором, а свобода - свободой, расставаться с ней не хотел.

Колька замахнулся на него портфелем:

- Пшел!

Дружок отбежал на несколько метров. И едва компания тронулась - опять припустил следом.

Теперь уж все разом закричали на него, затопали, замахали руками, сумками, портфелями.

Дружок вернулся на берег, недоуменно посмотрел на них и, юркнув под мост, прыгнул с подмытого в разлив берега прямо на лед, чтобы одолеть речку иным путем, раз уж по мосту ему запрещено.

Метра два, растопырив лапы и взбивая снежную порошу, катился по инерции. Но быстро освоился на льду и, радостно взвизгнув, минуя крутизну, вдоль пикшинского берега побежал к старице, лед которой узенькой полоской смыкался с речным.

Друзья бросились ему наперерез.

- Назад! Дружок! Назад!

Пес нырнул в кусты.

Колька швырнул в него свой портфель. Тот ударился о березу, вылетел рикошетом на лед старицы и, вращаясь и оставляя за собой чистый след, остановился на самой середине.

- Вот это бросок! - одобрил Ванюшка Перелешин, в то время как остальные, позабыв обо всех бедах земных, хохотали над озадаченным Колькой.

- Сейчас я его - к тому берегу! - утешил брата Сергей и, тщательно прицелившись, метнул свой портфель.

Портфели сшиблись углами и разъехались по сторонам, ни на метр не приблизившись к противоположному берегу.

- Чур, моя очередь! - предупредил остальных Димка.

И не прошло минуты, как все шесть портфелей и сумок оказались на льду. Ванюшкин портфель к тому же раскрылся при ударе о лед, и на белом поле, в довершение общей картины, розовели тетрадные обложки, ершились страницами распахнутые книги, валялись карандаши.

- А ведь лед-то не ломается! - сделал открытие Сема Охремчик, шагнув от берега. И сделал еще шаг.

- Да тут же воробью по колено! - вспомнил долговязый Петька. И с разбегу, не рассчитав, пролетел мимо своего портфеля. Хотел подхватить Димкин. Тот заорал:

- Не трогай, Петух! Я сам!

Сергей подкатился и сбил с ног Сему Охремчика. Ванюшка и Димка схватились бороться, позабыв о портфелях. Колька Петрелов, заложив руки за спину, вычерчивал сапогами вензеля на припорошенном льду то вправо, то влево, как конькобежец.

Лед гнулся, трещал, но не проваливался, так как старица была мелкой и летом даже высыхала.

Сема неожиданно прервал веселье, ухватив за плечи Ванюшку и Димку:

- Стоп! Стойте! Слышите?.. На кого это он?..

Мальчишки остановились, притихли. Со стороны реки, где, поворачивая, она расширялась, доносился надсадный, захлебывающийся лай Дружка.

Словно бы он сидел на цепи, а кто-то дразнил его. И Дружок задыхался от бессильной ярости.

- На кого?.. - переспросил Сема у братьев. Те одновременно пожали плечами.

Не сговариваясь, похватали свои портфели и между деревьев припустили к излучине.

Дружок вылетел из-за прибрежного кустарника навстречу ребятам, потом бросился назад, как бы приглашая следовать за ним.

- Дружок, что там?! - беспокойно позвал Сергей. Дружок, невидимый за густым вереском, буквально исходил от ярости.

Мальчишки возле кустарника инстинктивно пригнулись и сбавили шаг.

Ванюшка передал свой портфель Семе Охремчику и жестами показал остальным, чтобы не шевелились, ждали. Сам нырнул в кусты. Сначала согнувшись в три погибели, а ближе к реке - ползком стал медленно продвигаться вперед.

Ребята затаили дыхание, когда он замер на краю глинистого обрыва.

Сергей поймал наконец Дружка и, успокаивая, прижал к себе.

- Тихо, Дружок, тихо!.. - шепотом увещевал он. - Что там?

Ванюшка, приподняв руку, поманил их к себе. На излучине, где круговоротное течение было самым сильным и. лишь недавно затянулась льдом последняя на реке полынья, примерно метрах в ста - ста пятидесяти от мальчишек, черным пятном проступила вода, и у кромки этого пятна, с трудом удерживаясь на поверхности, пытались выкарабкаться на лед два человека...

Зеленоватая, мышиного цвета, форма и две отброшенные в сторону каски не оставляли сомнения, что в полынье были немцы.

- Откуда они?! - тревожно, с некоторым даже испугом спросил Сергей.

- А гудели самолеты?! - полувопросительно, полуутверждающе отозвался Димка. - Парашютисты, наверно!..

Немцы тужились выбраться из полыньи. Они не видели ребят - их лица были обращены в противоположную от мальчишек сторону. Повернуться немцам просто было нельзя: одно неосторожное, непродуманное движение - и река затянула бы их под лед.

Не вызывало сомнения, что фашисты очутились в воде не пять и не десять минут назад: полынья шириной в два-три метра вытянулась по течению метров на двадцать, и вокруг немцев теснились куски льда - еще не окрепший на быстрине, он обламывался у них под руками.

- А где же парашюты? - с любопытством поинтересовался Колька в ответ на Димкино замечание.

- Где?.. Может, под воду ушли! - буркнул Димка. - Вот их и тянет.

- Парашюты они где-нибудь отстегнули давно! - сердито растолковал Сема. - Лямки было бы видно! Чего они с парашютами... А может, и вовсе не парашютисты, а разведчики, - дополнил он свое предположение.

Ребята разглядели один автомат на льду, неподалеку от касок, почти у самого берега. Второго автомата почему-то не было.

- Упустили, наверно... - заключил Сема.

В это время Дружок, голову которого Сергей все время крепко стискивал под рукой, чтобы не шумел, потихоньку высвободился, прыгнул к самому берегу и, загребая лапами пожухлую траву, песок, опять зашелся в неудержимом лае.

Схватить его не успели, отвлеченные действиями немцев, один из которых, не оборачиваясь, поднял руку и сделал ею движение, как бы приглашая или умоляя подойти к ним, приблизиться.

- Ишь ты! Руку поднял... - зло хмыкнул Ванюшка. - Сдается, что ли?!

- Когда сдаются - обе поднимают, - заметил всезнающий Сема.

- Подними там обе руки - больше ни руки, ни ноги не поднимешь...

- Смотрите, смотрите! - прервал их спор Димка. - Один-то уж совсем закупался, тонет... Айдате, спасать будем?! - опять то ли спрашивая, то ли утверждая, заключил он.

- Фашистов спасать?! - удивился Сема Охремчик.

Разговаривали вполголоса, хотя услышать их на таком расстоянии было невозможно. Вдобавок всех заглушал Дружок,

- Так ведь потонут они сейчас... - машинально отметил Димка.

- Ну, и черт с ними! Мы их автомат возьмем! Давай, Серега, спустим Дружка на лед, пусть он их попугает!

- А вдруг они к нам шли? Вдруг перебежчики?! - засомневался Димка. - Может, рабочие, а?.. Пролетариат?!

- Перебежчиков на парашютах не сбрасывают, - резонно возразил Сема. - Как они здесь оказались? Ванюшка решительно поднялся с земли. - Держи своего Дружка, Серега! Мы не спасать их будем, а в плен возьмем! Они же сейчас как кутята. Доставим в сельсовет - и будьте здоровы!

Было странно, что эта простая идея никому не пришла в голову сразу. Несколько часов назад собирались партизанить, а увидев перед собой врага, растерялись. Может, потому, что враг был совсем беспомощным? Сергей поймал и теперь уже крепко держал Дружка. Вдоль берега побежали вниз по течению, туда, где почти против немцев спуск к реке был пологим.

Дружок теперь и в самом деле задыхался, пытаясь освободиться от веревочного ошейника. Сергеи с трудом успокаивал его.

Теперь, когда появился точный план действий, энергии у всех прибавилось. О том, что поблизости могут оказаться еще враги, ни у кого не появилось даже мысли.

- Сначала надо автомат схватить! - в который раз напоминал Димка.

- Эй, вы, немцы! - прокричал длинноногий Петька Кругликов. - Не тоните! Сейчас мы вас...

И едва он первым ступил на лед, как от ноги его множественными лучами во все стороны разбежались трещины.

- Назад! - крикнул Сема, хотя все и так уже, будто ударившись о невидимую преграду, застопорились у кромки льда. Петька тоже успел отпрыгнуть.

- Надо валежник! Иначе к ним не подберешься. Давайте валежник! - распорядился Ванюшка.

- Я доски возле моста видел! - просвистел запыхавшийся Колька и метнулся назад, к мосту. Петька последовал за ним.

Ванюшка, Сема и Димка разыскали под соснами две сухие раскидистые лапы и, бросив на лед, устлали их небольшими еловыми ветками, так что получилось что-то наподобие двух матов.

От моста тем временем приволокли четыре доски.

Сема Охремчик лег для пробы на один из матов. Лед даже не хрустнул.

- Колюнь! - позвал Сема. - Снимай ремень, привязывай лапник к доске! Я свой тоже сниму, не бойся! Штаны подержать можно.

Немцы, наблюдая за их приготовлением, уже не пытались выбраться самостоятельно.

Когда сосновый лапник был надежно привязан к двум самым длинным доскам, Сема опять лег животом на хвойную подстилку и, упираясь в лед носками сапог, попробовал сдвинуть свой малонадежный плотик вместе с досками на буксире.

Из этого ничего не получилось.

- Сергей! - обрадовался вдруг Сема. - Давай Дружка и ремень свой! - Крикнул в сторону полыньи: - Фашисты, сдавайтесь!

Сергей, стаскивая ремень, воспротивился:

- Дружок тебя не послушается. Давай я!

Семе пришлось уступить ему свое место. Но он тут же, пока Ванюшка прилаживался, перескочил на другую охапку хвои.

- Можно и без досок: меня выдержит лед! Ты тяжелый, под тобою провалится, - заявил он Ванюшке. И в этом был резон.

И Сергей, приладив ремень к веревочному ошейнику, устроился поудобнее на еловых лапах и отпустил Дружка.

- Вперед!

Пес рванулся к полынье и чуть не сдернул Сергея на лед. Взвизгнув от неожиданности, Дружок осел на задние лапы. Но тут же напрягся весь и, впиваясь когтями в скользкий лед, медленно, тяжело стронул охапку хвои, за которой тут же скользнули доски.

- Есть! Пошла! - заключил Петька Кругликов, возбужденно взмахивая длинными руками. - Держитесь, фрицы!

- Ты автомат... автомат не забудь сначала! - предупреждал Сергея Димка.

Сема тем временем тоже медленно продвигался на середину реки.

А Дружок с каждым шагом все набирал скорость и, чем ближе к полынье, тем яростней рвался вперед, так что Сергей даже забеспокоился: «Как бы не нырнуть в одной компании с немцами...» - и стал притормаживать сапогами. А близ полыньи, широко раскинув ноги, изо всей силы нажал подкованными каблуками на лед и принялся торопливо подтягивать к себе Дружка.

- Ну, не лай ты на них, Дружок, успокойся! Сейчас мы их как миленьких доставим, куда надо! Ну, ну! Дружок! - Наконец подмял его под себя и облегченно передохнул, когда плотик остановился.

Автомат и каски валялись чуть правее от него. Сергей попробовал дотянуться до оружия, отчего немцы сразу забеспокоились, решив, должно быть, что оно - единственная цель, ради которой старались мальчишки.

- Сейчас я подтолкну тебя! - предупредил сзади Сема, уже отвязывая доски.

Удерживая левой рукой Дружка, Сергей ухватился правой за ствол автомата, размахнулся, насколько это возможно было в лежачем положении, и швырнул непривычно короткое оружие в сторону берега.

Едва автомат ткнулся в береговую кромку, Димка подхватил его, обмахнул рукавом снег и, не давая никому перенять оружие, рванул затвор на себя. К удивлению ребят, затвор, мягко щелкнув, открылся под его рукой и закрылся как положено.

Обрадованный Димка направил автомат в сторону полыньи.

- Эй-эй! - разволновался Сема. - Ты куда целишь?!

- Я не в вас, я в них! - отозвался Димка. - Хенде хох, фашисты! - О том, что в полынье могут быть «пролетарии», он уже не думал. Смерть подо льдом теперь, можно сказать, не грозила немцам, и глупой жалости к ним больше не было.

Сергей тоже покосился на автомат:

- Ты дай нам хоть вытащить их!..

Димка приподнял ствол автомата.

Петька смотрел на него как зачарованный, и длинные Петькины руки сами невольно тянулись к оружию.

Ванюшка и Колька, взяв по доске, изо всей силы пустили их в сторону полыньи: может, пригодятся.

Подползать вплотную к воде Сема не решился. Выдвинул перед собой одну доску, упер в торец ее другую, так что ближнему немцу удалось дотянуться до первой из них. Он подтащил ее к себе и уложил поперек полыньи, помог другому уцепиться за нее. Затем пристроил рядом вторую доску, отправленную к полынье Семой.

- Давай, давай, немчура! - подбадривали при этом ребята с берега.

После того как мальчишкам удалось подтащить две другие доски, возле полыньи образовался довольно прочный настил, и первый немец медленно, сантиметр за сантиметром, вполз на него грудью. Потом так же медленно, осторожно перебрался на лед и метра на полтора-два отполз от воды. Что-то пролопотал, показывая руками Сергею.

Тот догадался, бросил ему ремень, чтобы помог своему товарищу, если, конечно, фашисты понимают, что значит друг, товарищ...

Со вторым гитлеровцем пришлось повозиться дольше, так что Сема не выдержал в конце концов и подобрался вплотную к полынье, чтобы удерживать на месте доски.

- Довоевались, паразиты... - приговаривал Сема. - Это вам не в штиблетах по паркету... Тут у нас Россия...

Второй немец, когда наконец удалось вытащить его на лед, с минуту лежал на животе не двигаясь. Потом осторожно перевернулся на спину и задрал сначала одну ногу, потом другую, чтобы вылить воду из ботинок. Только теперь мальчишки разглядели своих врагов. Первый, чьим автоматом владел теперь Димка, был совсем еще молодой. И, кажется, избавился в воде не только от автомата, но и от гранат, ножа, подсумков, а потому не так вымотался в борьбе за жизнь.

Второй был раза в два старше его, угрюмый и, по всему, злобный фашист. Даже захлебываясь в полынье, он сохранил все боевое снаряжение, вплоть до автомата, который был невидим, пока над кромкой льда торчала лишь голова немца.

Автомат и гранаты предстояло еще отнять у него... Впрочем, куда немцам драться сейчас, на морозе, после такой ванны...

Молодой немец поглядел в сторону берега, потом на хвойные плотики под мальчишками, на собаку, явно прикидывая, как им добраться до берега.

- Данке шён, киндер...[1] - заискивающе улыбнулся.

- «Шён, шён!» - передразнил Сергей, поскольку молодой немец глядел в это время на него. - Будет вам «шён» сейчас. Двигаем к берегу. Сема! Колюха, зови Дружка!

Одежду на немцах уже схватывало морозом.

Сема на этот раз первым добрался до берега, поскольку Дружок не хотел уходить от полыньи и без конца поворачивал назад.

Немцы ждали, не решаясь двинуться с места.

Пожилой отстегнул от пояса фляжку и, несколько раз глотнув из горлышка, подкинул ее напарнику.

- В воде были, а не напились! - сострил Ванюшка.

- Будут они воду пить... - отозвался Петька. - Спирт небось глотают.

Димка стоял на берегу, не выпуская из рук направленного в сторону полыньи автомата.

Замысел, который недавно еще мог показаться фантастическим, теперь уже был наполовину осуществленным: они брали двух пленных. Мысль об этом невольно взбудораживала всех.

- Ну, давайте вытаскивать их как-нибудь! - поторопил ребят Сергей.

В сутолоке они и не заметили, как прошел короткий ноябрьский день и загустели сумерки.

- У кого ремни, шарфы, какие-нибудь шпагаты есть - давайте, - скомандовал Сема. - Иван, вяжи веревку.

Пришлось, однако, снова сбегать к мосту, за мотком проволоки, чтобы наконец добросить «веревку» из шарфов и ремней до немцев.

Тяжелая Димкина пряжка с якорем упала возле пожилого немца. Но тот почему-то передал ее молодому. И первым вытащили его.

- Хэнде хох![2] - сказал Димка, показывая стволом автомата вверх.

Немец послушно поднял руки.

Димка встал в нескольких шагах от него - охранять. Ванюшка и Колька на всякий случай тоже пристроились неподалеку,

Все началось, когда подтащили к берегу второго.

Едва он поднялся на ноги, Петька решительно подступил к нему, чтобы взять автомат, нож и гранаты. Ванюшка тоже сделал было несколько шагов по направлению к ним.

Однако немец вдруг зло что-то бормотнул и резко отшагнул в сторону.

- Вы - в плену! - объявил Сема, легонько ткнув немца кулаком в спину. - Хэнде хох и сдайте оружие!

- Мы нет плен! - неожиданно громко заговорил по-русски молодой. - Вы есть плен! Я... - Он поправился: - Мы, - и показал на небо, - много, много прыгал! Нижняя Пикша есть теперь наш дом - ваш плен!

И в это время словно бы в подтверждение его слов откуда-то из-за леса донеслись выстрелы.

Может быть, всего на долю секунды растерялись мальчишки. Но старый немец успел рвануть через голову автомат и клацнул затвором.

Сразу прыгнул вперед выпущенный Сергеем Дружок.

Немец перевернулся через голову, откатываясь вниз по склону и каким-то образом на мгновение отбросив Дружка, вскочил на ноги.

Коротко рванула автоматная очередь. Одна, другая. Сначала по собаке, потом в противоположную сторону.

Колька Петрелов бросился на молодого фрица, когда тот сделал движение по направлению к Димке, и фриц отлетел под ударом Колькиного кулака. Потом изогнулся вдруг и закричал. Или застонал так громко?

А Димка что было сил давно жал на спуск. И автомат трясло в его руках. И пули секли землю вокруг гитлеровца постарше. Секли, когда он уже выронил свое оружие. Секли, когда он упал ничком, ткнувшись головой в труп собаки...

Димка выпустил из рук автомат после того, как фашист уже умолк. Он стоял застыв, не мигая, широко открытыми глазами уставившись на труп перед собой.

Трещали кусты по направлению к Нижней Пикше, и слышался призывный крик убегающего немца.

Сергей и Петька усаживали возле дерева Колю, на боку у которого сквозь прижатую к ватнику ладонь проступила кровь.

Со стороны села размеренно, хлестко работал пулемет.

Ванюшка распихивал по карманам гранаты, нож, запасные рожки для автоматов.

- Уходим! - прокричал Сема, поднимая из-под ног у Димки разряженный автомат и пытаясь вывести того из оцепенения.

А Димка все смотрел и смотрел на труп. Лишь когда громко простонал Колька, которого с трудом поставили на ноги, причем Петька сразу подхватил его своими длинными руками под мышки, Димка встрепенулся.

- Уходим! - повторил для него Сема. - Немцы!

И Димка кивнул.

Стрельба, чужие голоса и короткие всполохи как будто лавиной надвигались на них со стороны леса.

- В школу! - приказал Сема, пытаясь на ходу заменить рожок автомата и уже понимая, что это у него не получится.

Они побежали вдоль берега в обратном направлении: через старицу, через лес. Петька Кругликов при этом тащил на себе Кольку. Ванюшка помогал ему на подъемах.

Они были уже на середине моста, когда со стороны Пикши в небо взлетели одна за другой две ракеты. И тотчас же над лесом, оттуда, где была школа, взмыли точно такие же: ярко-зеленого цвета...

Мальчишки сбились в кучку, тяжело дыша, и лица их в свете ракет казались бледными.

Откуда-то вместе с сумерками пришел ветер. И мела по мосту поземка.

«Эх, дед Охремчик, дед Охремчик... Многое ты знал, многое умел в жизни, а вот как обращаться с немецким автоматом, не научил внука! Видно, в ту, давнюю твою войну не было автоматов...»

- Ничего... Научимся! - неожиданно громко сказал Сема и распорядился: - Уходим на ту сторону - и в лес! По всему видно, немцев еще нет на Дальнем хуторе! А стрелять в них мы научимся!

Партизаны

Виталька проснулся окончательно, когда мать, не в силах больше держать его на руках, опустила на землю и росная трава заледенила босые Виталькины ноги. Половодье огня с той стороны, где осталась деревня, показалось ему тоже холодным. И треск, что доносился оттуда, и всполохи на полнеба, когда рушилась чья-нибудь кровля, словно бы дополняли и подчеркивали неправдоподобность всего, что окружало его в момент пробуждения, а потому казалось неожиданным, неприятным продолжением сна. И Витальке хотелось уйти от этого наваждения, сбросить его с себя, как сбрасывают утром одеяло, ощутить привычный уют избы, солнечные блики сквозь ветви акации на стекле, аппетитный запах оладий из кухни...

Однако мать напрасно трясла его за плечи:

- Да проснись ты наконец! Проснись!

Виталька давно не спал. И все, что он видел теперь, было в действительности.

Что-то рвануло впереди, и Виталька едва устоял на ногах от сильного толчка в лицо, в грудь. Ощутил на зубах песок и тягостный, все нарастающий звон в голове. А частые разрывы слились теперь в сплошной, ошеломляющий грохот.

- Быстрее, Виталька! - Мать схватила его за руку.

Обгоняя их, бежали, падали и, вскакивая, бежали опять люди.

Только теперь Виталька полностью осознал, что это люди из его села, а жуткое огнище за спиной - это его родная деревня.

Они бежали к оврагу. И роса, и загулявший с рассветом ветер остужали тело. А во рту, в горле, в груди все пересохло и горело от бега.

В овраге Витальку зазнобило. Как в тумане, перед глазами его выплывали из-за облаков незнакомые, непривычных очертаний самолеты, перевалив через крыло, с пронзительным воем неслись к земле, прямо на него, на Витальку, после чего на противоположном склоне оврага рядками взлетали фонтанчики земли.

- Беги за Димкой! - прокричала мать. - Они у затона рыбачат! Слышь?! - Она и сама, видимо, плохо сознавала, что говорит, что делает.

Но Виталька, будто заведенный этими словами, уже вскочил, бросился вниз по склону. Потом через бурьян и заросли терновника, опять задохнувшийся, бежал по дну оврага, и белокурая головенка его мелькала в цветах белоголовника, то ненадолго вырастая, то исчезая в них.

Потом Виталька выбрался наверх. Гром за спиной унялся. Он видел только знакомую тропинку перед собой. Знал, что нужно бежать. И рубашка его прилипла к спине.

Река была далеко. Очень далеко. И может быть, ему казалось только, что он бежит, может быть, он едва шел, уже не чувствуя собственных ног. Однако двигался и двигался, пока не вступил под укрытие леса, где сразу, будто споткнувшись, остановился и, широко разбросав руки и по-рыбьи глотая воздух, упал на мох, лицом вниз.

Беспросветное, жуткое чувство одиночества охватило Витальку.

Слезы душили его, комком подступая к горлу. И он готов был разреветься. Удержала настойчивая мысль, что он должен во что бы то ни стало найти ребят.

Брат Димка еще с вечера был где-то там, у реки, а мать... Мать осталась в неразберихе огня и грохота. Он оказался один-одинешенек в лесу, не ведающий ни того, что могло быть впереди, у реки, ни того, что могло за это время случиться с матерью. А потому опять вскочил на ноги и опять бежал по давно знакомой тропинке к речке, где был затон. И, сам того не замечая, тихонько скулил на ходу, как потерянный, заблудший кутенок.

Накануне среди бела дня в деревню заходили вооруженные кто автоматом, кто винтовкой, а кто и охотничьим ружьем партизаны.

И хотя немцев в деревне не было, о партизанах до этого только слышали, как о легендарных личностях вроде Чапаева, Олеко Дундича или Робин Гуда, - они вроде бы существовали где-то, за тридевять земель, а здесь у них вся деревня с замиранием сердца ждала, что вот-вот нагрянут до поры до времени обошедшие деревню оккупанты.

И вдруг - партизаны! Живые, не сказочные.

Женщины тащили им припрятанные на всякий случай припасы, отдавая последнее, только чтоб не голодали эти богатыри в лесу. И было радостно, весело, как будто кончилась война и опять вернулась в деревню Советская власть.

Потом партизаны ушли. И ушли вместе с ними все парни и девчата, которые были постарше. В деревне остались одни женщины да дети.

Партизаны ушли, а чувство радости осталось. И вечером, как в хорошие довоенные времена, отправилась на рыбалку из деревни вся мелкота: пацаны шести-семи лет. Постарше в ребячьей ватажке были только тринадцатилетние одногодки: Димка, Виталькин брат, да балагур Витька с околицы. А возглавлял всю эту шумную компанию признанный в деревне верховод малолеток-дошколят и первоклашек - длинноногий и сутулый, отчего казался немножко горбатым, пятнадцатилетний Федька, по прозвищу Нос.

Мальчишки, да и взрослые, за глаза посмеивались над ним. Иногда снисходительно, а частенько - с презрением. Называли Федьку Носа и чокнутым, и блаженненьким, от чего мать его тихонько плакала иногда. Да, по совести, и было от чего.

Сверстники Федьки Носа отыграли в свои годы в песочек, в чижика, потом отбегали в лапту, в кошки-мышки, отгоняли в тряпочный футбол, отпрыгали в чехарду - повзрослели, «посолиднели», уже с девчатами в клубе, как настоящие парни, о том о сем перебрасываются... А Федьку Носа канатом на танцы не затянешь. Как был умом малолетний, так и остался, будто годы мимо него идут. Сверстники Федькины о хозяйстве, о жизни толкуют, а Федька по кустам ползает, в чапаевцев играет... Сверстники за вентеря, за спиннинги - и на совхозный пруд, а Федька со своей компанией селявок с мизинец кошке на обед ловит...

Но хоть и посмеивались чужие матери над пристрастием Федьки Носа к малышам, он и радовал матерей. «Не видали моего? Уж с ног сбилась!» - «Да с Федькой Носом, никак!» - «А-а...» Это значило: все в порядке - Федька не обидит. «Мамань, я на рыбалку пойду...» - «Это куда ж тебе в ночь, сопляку! С кем?.. Ах, с Федькой Носом... Ну, другой коленкор». Все глаз чей-то: не то что сын сам по себе...

Когда появился на дороге Виталька, почти все рыбаки уже смотали свои удочки, уложили распотрошенные с вечера котомки, теперь поджидали самых медлительных, встревоженные канонадой и заревом, что вместе с рассветом поднялось над лысыми песчаными сопками, над лесом. Обрадованные, бросились навстречу Витальке.

А он, увидев их, не выдержал, разревелся.

- Мама послала... Дома сгорели... Убивают всех... С самолетов стреляют... - только и мог сказать.

Мальчишки окружили его и больше не задавали вопросов, притихшие, озабоченные, ожидая, когда он успокоится.

Димка взял брата за руку:

- Пойдем. Я умою тебя...

Виталька, всхлипывая, поднялся с травы и послушно двинулся к речке.

Федька Нос молча удержал остальных, когда те направились было следом.

- Пусть они...

Большеглазый и большеротый Витька, признанный в деревне шалопут, и теперь не удержался от ухмылки:

- В таких делах надо брать ноги в руки, а уши за плечи - и стрелой...

Федька не ответил, глядя куда-то мимо него, задумчиво и сосредоточенно.

Руки у Федьки были тяжелые, как у взрослого, и, может, оттого, что он все время сутулился, казалось, доставали до колен.

- Идемте домой! - испуганно заканючил семилетний Митроша, взглядывая на Федьку.

Федька вытянул перед собой свои длинные руки, требуя внимания:

- Есть он у нас теперь дом, нет ли... - пробормотал Федька, - а идти, конечно, надо... Куда нам еще, как не домой, Митроша? Ведь надо ж узнать, что там, как.. Своих сыскать! Лишь бы нас фрицы не сцапали! Труби, Алешка, поход!

Черноглазый и смуглый Алешка был назван горнистом за то, что внешне очень походил на горниста из Первой Конной, каким тот был нарисован в книжке про гражданскую войну.

Алешка приложил ко рту кулаки - один к другому - и затрубил. Получилось очень похоже на звук горна. Но сегодня это не произвело впечатления.

Взяли на плечи котомки, удочки.

- Виталька не дойдет, умаялся, - виновато сказал Димка, Виталькин брат, такой же белокурый, с такими же вьющимися, как у Витальки, волосами. - Вы идите, а мы чуток посидим тут. Подождете нас... А лучше мы догоним...

Федька подумал.

- Нет. Так не годится. Разъединяться нам сейчас нельзя... Не знаю, что там... А нам вообще теперь нужно быть вместе! Всегда! - Он оглядел своих подопечных. - Поняли?

Поняли его, может, не очень... Но раз сказал, значит, так надо. Главное сейчас - идти. И рыбаки нетерпеливо зашмыгали носами.

- Держи-ка!.. - Федька передал свою рыбацкую снасть Димке. - Что мы, фашисты какие-нибудь? Иди сюда, Виталька! - Присел на корточки. - Забирайся на шею!

- Так лучше я... - запротестовал Димка.

- Тебе тоже достанется, - ответил Федька Нос. - Тебе тоже! - добавил он специально для Витьки, когда тот по привычке хотел сказать что-нибудь шутейное.

Цепочкой, впервые без лишних разговоров, Федька Нос впереди, Алешка-горнист замыкающим, двинулись через лес.

Половину пути Виталька ехал на плечах взрослых мальчишек, а когда отдохнул - пошел рядом с братом.

Возле скошенного хлебного поля остановились. Дорога, шедшая здесь на подъем, вела прямиком в деревню. Но появиться на ее улицах, не зная, что там произошло, было боязно.

Вокруг лежала непривычно безлюдная, тихая, будто выгоревшая под солнцем земля, и все вокруг казалось чужим, не таким, как вчера, когда они уходили на рыбалку...

- В овраг, говоришь, все прятались?.. - спросил Федька Нос у Витальки. Тот кивнул.

- Все! А другие падали!..

- Ну, тогда идемте сначала в овраг...

И, поломав цепочку, двинулись тесной группой через поле.

Непривычная тишина давила. Будто и кузнечики вымерли, и перепелки, и жаворонки - пусто... Лишь временами оттуда, где была деревня, доносился запах гари. В ельнике, не доходя с полкилометра до оврага, Федька Нос велел остановиться.

- Все будете здесь. Ты, Димка, гляди, за главного. А мы с Витькой пойдем разведаем сначала. Так надо, чтобы нам всем не влипнуть, - объяснил он для мелкоты. - На войне так положено: сначала разведка.

На спуске, в зарослях белоголовника, через который бежал утром Виталька, остановились, прислушались.

- Ты будь здесь, - велел Федька Нос. - А я дальше. Если что-нибудь - смотри сам: либо беги ко мне на помощь, либо - к ребятам.

Витька широко улыбнулся какой-то своей, как всегда, шутейной мысли, кивнул в ответ, видимо, не совсем принимая совет своего товарища. Однако остался и - по грудь в белоголовнике - наблюдал, как Федька Нос почему-то слишком уж медленно и осторожно спускался на дно оврага, потом несколько раз поднимался по склону и спускался опять, останавливался там, где ничего вроде бы не было... Что-то разглядывал, сидя на корточках.

А Федька Нос задерживался возле воронок, у смятых лопухов и в нескольких местах видел на земле ржавые почерневшие под горячими солнечными лучами пятна крови.

В дальнем конце оврага, что близко подходил к деревне, когда уже не видно стало Витьку за поворотом, Федька Нос осторожно выбрался на склон и долго вглядывался в то, что вчера еще называлось деревней.

Хоть бы одна изба... Только голубые дымы над пепелищами то там, то здесь... Черные остовы печей... И - ни души. Ни звука.

Он пересек гречишное поле и от околицы прошел через всю деревню, до самого кладбища...

Витька едва дождался возвращения Носа. Стоять, топтаться на одном месте и ждать, не зная, сколько еще, - наверное, самое трудное занятие.

- Ну?

- Что - ну? - отозвался Федька. - Деревню спалили. Матери, значит, ушли. А может, перевели куда их... В деревню идти нельзя: немцы увидят - крышка. А там как на ладони - ни одного дома, ни одного забора - все видно: хоть сверху, хоть со стороны...

- Что будем делать?.. - войдя к ребятам в ельник, спросил Федька Нос, слово в слово повторив для остальных то, что говорил Витьке.

- Я есть хочу, - неожиданно заявил Виталька.

- Да?.. - рассеянно переспросил Федька Нос.

- Мы ж поели, а он - ничего с утра... - оправдал брата Димка.

- Да я не про то... - Федька, обхватив руками колени, поглядел в землю. - Что дальше будем делать?

Мальчишки молча, выжидающе глядели на старших, зная, что решать в конце концов будут они.

- Давайте в деревню сходим. Может, кто-нибудь все-таки есть... - предложил третьеклассник Алешка.

- В деревню не пойдем. В деревню никто не пойдет, - категорически возразил Федька Нос. - Я говорю: ушли все. А нам нельзя немцам попадаться... Может, деревню под наблюдением фрицы держат. - И он вздохнул. - Ладно... Давайте сначала Витальку покормим. Это ж он ради нас бежал...

- У меня еще кусочек курочки есть... - с готовностью предложил круглолицый, тихий и застенчивый, как девочка, Митроша.

- Вот и хорошо! У меня хлеб есть, огурцы, соль... - перечислял, выкладывая свое богатство, Федька Нос.

А Митроша, передав Витальке недоеденную куриную ножку, робко спросил:

- А где теперь маму искать?..

И в глазах у каждого застыл тот же вопрос.

- Я сказал: мамы ушли. Потом их найдем! - решительно заявил Федька Нос. - На край света они ж не уйдут?! А если выслали их или в плен взяли - найдем и отобьем! Понятно?!

- Партизанами будем?! - оживился Митроша.

- Вот именно! - сказал Федька Нос. - Будем партизанить! Но только сначала нам надо хоть ненадолго устроиться где-то. Хоть на сегодня, на ночь... Обдумать все наперед. Потом двинем к лесу!

- Федя... - негромко вмешался Димка. - Айда на пасеку?

Его предложение прозвучало так буднично, так привычно, что все невольно заулыбались в ответ, как будто не было у них тревожного рассвета позади, не было канонады, не было зарева над лесом и этого терпкого запаха гари, что доносился к ним от деревни.

Ведь так и бывало раньше: когда оказывалось, что ни на речку, ни в лес, ни на луг уже не хочется, кто-нибудь вспоминал: «Айдате на пасеку!» - и всей толпой двигали к старому-старому деду Филиппу.

- Значит, на пасеку! - обрадовался вместе со всем Федька Нос.

Когда вместе с Виталькой перекусили, чем пришлось, и остальные, тронулись в путь.

- Деревню будем обходить стороной, возле опушки! - распорядился Федька Нос. - Чтобы нас не было видно, а нам - все, и как можно дальше. Так всегда делают разведчики.

Возражений против этого не было.

Опять вошли в лес и далеко стороной от деревни, в обход поля, двинулись по направлению к пасеке.

Заметно оживились все. А колготной Витька прямо-таки не мог идти спокойно и то забирался в бурьян, то обследовал случайный боярышник, все время забегая вперед. Его крик и остановил всех:

- Рожь, ребята! Смотрите, рожь!

За деревьями, в двухстах метрах от опушки, виднелся давно-предавно знакомый всем ток. В уборочную здесь побывал и поработал почти каждый.

Удивило то, что посреди тока возвышался огромный, невывезенный и неприбранный бурт ржи.

- Ты смотри-ка... Совсем нетронута... - пробормотал Димка, когда ребята переступили утрамбованную кромку колхозного тока, и показал Федьке Носу в правый конец бурта: - Вон там я ссыпал!

- А я там лопатил... - невесело отозвался Федька Нос.

- И я тогда был тут! - вмешался горнист Алешка. - Когда дождь ливанул, помнишь, бурт брезентом накрывали?!

- Еще бы не помнить! - соврал Федька Нос.

А малыши, во главе с Митрошей и Виталькой, уже пересыпали в горстях литое, звонкое даже на вид зерно.

- Как это немцы не заметили? - удивился Димка. - Тут дважды два сжечь! Может, для себя приберегли?

- Нет, вряд ли... - возразил Федька Нос. - Просто не заметили... - Раздумывая, он уловил какую-то важную для него мысль и обрадовался: - Насчет зерна - это мы еще решим! Э-эй! Оставить пока зерно! Двигаем дальше. Надо сначала определиться.

На подходе к пасеке все, как по уговору, умолкли и шли, стараясь не ломать ветвей, не шелестеть без толку. Потом надолго затаились в кустах. Присматривались, прислушивались.

Никого. Лишь еле улавливаемое гудение пчел свидетельствовало, что они у цели.

Подошли к тыльной стороне куреня. Это было их самое заветное местечко... Опять с минуту вслушивались. А когда выглянули из кустов - обомлели.

По всей территории пасеки зияли воронки. Два-три десятка опрокинутых и разбитых ульев. Черные пятна обожженной земли...

Пчелы, взбудораженные погромом и резкими, непривычными запахами, гудели возле куреня надсадно, будто ропща или негодуя, жалуясь...

Но самое страшное ждало мальчишек впереди. Предчувствуя недоброе, они заглянули в курень. Деда Филиппа не было, хотя все лежало и висело на своих местах, как они привыкли видеть: посуда, одежда, инструменту Громко, несколько раз окликнули старика.

Тихо.

Вдруг со стороны дальних ульев послышался испуганный возглас Митроши. И тут же, белый как полотно, выскочил на поляну перед куренем он сам.

- Там... - показал дрожащей рукой на край пасеки, - дедушка...

- А ну, чтобы больше никому не отходить! - неожиданно зло прикрикнул Федька Нос. Никогда он так грубо не кричал на пацанов. Совсем не кричал. - Еще кто отойдет без спроса - уматывай, двигай как хочешь без нас!

- Показал на курень. - Ждать всем здесь. Димка, Витек, со мной!

Тело деда Филиппа, приваленное двумя колодами, лежало под липами, на краю пасечной поляны.

Никого не было у деда, кроме пчел. И погиб он, когда хотел спасти их.

- Давайте... - показал головой Федька Нос, - освободим...

Старшие втроем отвалили колоды и перенесли тело чуть в сторону от ульев, под единственный в окрестностях дуб, посаженный и выхоженный дедом Филиппом.

- Тут и похороним... - сказал Федька Нос. А когда возвратились в курень, распорядился:

- Димка, ты со своей гвардией... - Спохватился: - Надо хоть посчитать нас! - И ткнул пальцем поочередно в. каждую голову. - Пятнадцать у тебя! Оденьте сетки. Покусают - злые пчелы. И сколько там осталось неразбитых ульев - перенесите на полянку. - Показал: - Вон там, знаете, маленькая поляна, где рябина. Их не так заметно будет. А мы с Витькой... Надо хоть одеяло какое... Возьмем лопаты и займемся там, у дуба...

Димка - понял его, кивнул.

А Виталька неожиданно опять всхлипнул.

- И что им, - он поглядел в небо, - пчелы помешали? Дедушка Филя помешал?

- Не пчелы! - возразил Алешка-горнист. - Это он подумал сверху, что домики! Деревня, думал!

Спорить с Алешкой не стали. Приняли его предположение, чтобы хоть как-то объяснить бессмысленный - по всем человеческим законам бессмысленный - разбой гитлеровцев.

- Воронки, где можно, присыпьте, - продолжал командовать Федька Нос. - Тут мы и обоснуемся пока. Курень исправный, крыша крепкая, кровать одна есть, стол, табуретки, даже берданка. Чем не оружие?

- Мух пугать? - не удержался Витька. Все давно и хорошо знали, что у деда Филиппа нет ни одного патрона к берданке.

- Все! - заключил Федька Нос. - Давайте за дело.

Димкина гвардия кинулась разбирать сетки, у деда их было пять штук, а Федька Нос и Витька подыскали в закутке куреня лопаты, кирку, старенькое одеяло и, опустив головы, пошли к иссеченному осколками дубу. Удержал Митроша.

- А вы дедушку Филиппа закапывать?.. - дрожащим голосом спросил он. И добавил: - Его надо на кладбище...

Федька Нос вернулся и строго объяснил для всех:

- На кладбище нельзя. Увидят немцы - могила новая. Значит, кто-то в деревне есть. Искать будут. А надо, чтобы думали - никого. Понятно? Еще и могилу разроют. Кто да как? А дед Филипп всю жизнь - здесь. Ему тут хорошо будет, возле пчел...

* * *

Димка и четырнадцать теперь подчиненных ему ребят перетащили на новое место и замаскировали под укрытием деревьев оставшиеся целыми ульи, натаскали в курень соломы для сна, принялись прикапывать воронки, забрасывали их ветками и травой, чтоб не зияла так страшно своей чернотой вывороченная земля. Появились наконец Витька и Федька Нос.

- Идемте, попрощаться надо...

Близ дуба, где в полдень ложилась от него короткая; тень и где в это время любил посиживать пасечник дед Филипп, была вырыта неглубокая могила. А рядом, завернутое в одеяло и обвязанное веревками, лежало тела деда Филиппа. Седая, с желтизной борода его и полузакрытые глаза были обращены в небо, словно он смотрел на него.

Выйдя вперед, Федька Нос остановился над ним, сказал:

- Прощай, дед Филипп!.. Мы тут ульи, которые целы, перенесли... Вот... - Он хотел сказать еще что-то, но либо позабыл, либо решил, что достаточно, - велел остальным: - Прощайтесь!

И семнадцать человек нетвердыми голосами, держа в опущенных руках кто сетки, кто лопаты, кто просто палки или ветки, повторили вразнобой:

- Прощай, дед Филипп...

Потом тело опустили в могилу, со всех сторон которой, изгибаясь, торчали корни. И прикрыли землей, чтобы уж назавтра обложить весь холмик дерном.

Возвратились в курень подавленные, притихшие.

В курене пасечника отыскалось почти полное ведро картошки, лук, соль, бутылка подсолнечного масла, пшено и даже готовая печеная тыква. Но есть никто не стал. Сказалась бессонная ночь у реки и все последующие переживания.

Похороны деда Филиппа как бы воскресили все пронесшиеся над ребятами беды, ненадолго потускневшие в памяти за колготой дня. И в глазах у малолеток застыла тревога.

- Ну, вот что, - распорядился Федька Нос, пока мальчишки еще не совсем раскисли, - если ужинать никто не хочет - всем спать! И чтобы никаких разговоров! Потому что ночью будем работать. Возьмем тележку деда Филиппа и будем возить зерно с тока. Надо его хоть сколько-нибудь в омшаник припрятать. Вернее, вы будете возить, командовать назначаю Димку, а мы с Витькой разведаем кое-что!

Глядя исподлобья, говорил он решительно, коротко, тоном приказа, чтобы не было возражений. Но семилетний Митроша все-таки упрекнул его.

- Зерно-о!.. - едва сдерживая слезы, разочарованно протянул он. - А говорил: пойдем наших искать! Говорил: партизанить будем!

- А ты думаешь: партизаны ничего не едят? Голодными воюют?.. Где мы потом будем хлеб доставать?! Или пусть немцы едят нашу рожь, а мы палец кусать будем. Да?! Вот так мы и начнем действовать; сначала приберем хлеб. Это наша первая операция! Понятно?

Митроша, сглотнув комок в горле, кивнул. И остальные мальчишки сразу подобрались, посерьезнели.

- Нам бы еще пару тележек!.. - вздохнул Димка.

- Да и лошадь с таратайкой или полуторку, - съязвил в ответ ему Витька.

- Все! - прервал их Федька Нос. - Чтобы спать обязательно! И будем дежурить. Без охраны нельзя. Первым дежурю я, потом ты, Витька, потом Димка. Как только солнце к земле - подъем! Давайте наводить дисциплину. Командиром меня признаете?

Малышня закивала в ответ. А Димка сказал:

- Ну, чего там...

Улеглись и успокоились быстро.

И хоть ворочались, что-то бормотали во сне, когда закатное солнце ткнулось в горизонт, поднялись дружно, заметно посвежевшие, собранные. К тому же Димка и Федька Нос к этому времени уже сварили картошку - крепкий домашний запах ее возбудил голод. А мысль о том, что предстоящая работа имеет самое прямое отношение к их партизанскому будущему, придала мальчишкам энергии.

Налили в миски подсолнечного масла, круто посолили, нарезали луку и ели с аппетитом, не задумываясь над тем, что это по новому распорядку: ужин или завтрак? Вместе с зарей в небе начали проглядывать первые звезды. Ночь обещала быть доброй.

- Одного все время будешь оставлять здесь, - давал Димке последние указания Федька Нос. - Один чтобы все время дежурил на току, и одного - где-нибудь на дороге, кто постарше. И чтобы смотрели во все глаза! Случай чего... Это для всех! - предупредил он. - Встречаемся у шалаша, на горелой поляне. Все!

Нос и Витька с заходом солнца двинулись через лес по направлению к селу Карповка, что было километрах в десяти - двенадцати от их деревни.

Но шли вместе только до проселка. Здесь Федька Нос остановился.

- Все. Ты теперь давай до Карповки. Смотри, только в село не входи. Совсем не входи. И понаблюдай из леска,- что там: есть кто, нет... Решать будем потом. А я двинусь на Подклетную. Может, там еще наши... - приврал он для большей убедительности, потому что догадывался: немцы, стерев с лица земли их село, наверняка побывали и в других населенных пунктах, хотя фронт уже недели две как ушел на восток...

* * *

С рассветом Димка велел остановить работу, замести всякие следы ее и отвел своих тружеников на пасеку.

К этому моменту вернулся Витька. Сообщил: в Карповке - немцы. С машинами, с мотоциклами. Витька видел даже два танка. Уж что-что, а пробраться, где надо, Витька умел.

Долго ждали Федьку Носа. Даже начали беспокоиться.

Он появился, когда уже солнце поднялось над горизонтом. Появился, толкая перед собой вместительную двуколку, в которой все сразу узнали тележку Тырчановых, Витькиных соседей. Тележка была удобная, с высокими бортами, так что со стороны даже не видно было лежащего в ней убитого осколком теленка.

- Вот... - сказал Федька Нос. - Разделаем - и мясо у нас на первый случай...

И без того сутулый, вернулся он будто окончательно сгорбленный. Опустился на солому рядом с Виталькой и рассеянно выслушал Витькино сообщение. Кивнул.

- В Подклетной тоже немцы... - Заметил кипящее в ведре пшено. - Это вы правильно! Подзаправимся и спать. Ночью будем опять работать. Тебе, - он показал головой на Витьку, - разделывать телка: у отца небось перенял, как это делать, - он по этому делу понимал. Сваришь, закоптишь и присолишь, чтобы подольше... Я ночью в Лепное, а может, еще и в Боровское наведаюсь... А вам, Димка, я присмотрел тут погреб на хуторе, еще вполне годный. Застлать чем-нибудь, хоть соломой, - и будете туда возить. Потом замаскируем. А в омшанике рожь у нас быстро попортится...

На хуторе, примерно в полукилометре от деревни, жила когда-то одинокая бабка Лиза: кто говорил - колдунья, кто - монашка. Но с тех пор как она лет пять назад умерла, не нашлось желающих воспользоваться ее жильем - избу снесли, а вместительный погреб на бывшем дворе, или выход, как называли его мальчишки, обложенный внутри кирпичом и заросший поверху лебедой, крапивой, остался. Димка и сам ночью подумывал о нем - расстояние от тока примерно такое же, как до пасеки.

- Чего это, руки у тебя? - удивился Виталька, заметив лопнувшие на ладонях Федьки Носа мозоли.

- А-а... Да вот, таратайку тащил. - Он повернул руки ладонями вниз. - Неходко шла вначале...

- Поржавела, наверно?

- Наверно, - согласился Федька Нос. - Как там у вас каша? Молодцом работали? - спросил у Димки.

- Все до одного! - подтвердил тот.

- Ну, значит, и партизанами могут быть. Рожь припрячем, разведаемся как следует, будем думать, что дальше!

* * *

Ещё две ночи до зари мальчишки возили рожь. Витька за это время перекоптил и просолил мясо. У деда пасечника нашлись запасы соли. А Федька Нос уходил с закатом в разведку и всякий раз возвращался позже других с одинаковыми вестями, осунувшийся, похудевший, так что теперь уже малышня начала потихоньку заботиться о нем и старалась подсунуть в завтрак или ужин кусочек повкуснее. Но Федька почти не ел.

- Собак перед охотой не кормят, - говорил Федька Нос. - А мне надо бегать, как собаке!

Наконец погреб бабки Лизы был заполнен. Долго не могли решить, как поступить с пчелами.

- Может, в омшаник их тоже? - предложил Алешка. - Ведь на зиму их туда прячут.

- То на зиму, а то сейчас, - возразил Димка. - Подохнут.

- Давайте выпустим, пускай летят! - обрадовался Митроша.

- Тоже погибнут, - сказал Федька Нос. - Они с человеком привыкли. Оставим так! Ведь не навсегда красноармейцы ушли? Вернутся - и мед нужен будет!

На том и порешили. Заново как следует замаскировали ульи, собрали котомки: уложили мясо, остаток пшена, сколько вместилось - ржи, на всякий случай, остаток соли, подсолнечного масла, взяли оставшиеся от деда Филиппа котелки, миски...

А вот по поводу того, куда идти, возникли сомнения.

- А что, нам здесь плохо?.. - неожиданно удивился Митроша. - Будем здесь жить и партизанить!

- Здесь нельзя! - отрезал Федька Нос. - Раз они бомбили пасеку - найдут! И перестреляют нас! На это они мастаки - когда против них без оружия... Надо уходить!

- Куда?

- На восток, где наши, - твердо сказал Федька Нос.

Но мальчишки неожиданно забунтовали.

- А маманя как?! - почти зло спросил Виталька.

Митроша будто ждал этого:

- Обещал наших искать! Говорил: если в плену - отвоевывать будем!

Даже Димка угрюмо наклонил голову.

И Федька разозлился:

- Вот что! Слушаться, так слушаться меня! Нет, так нет! Разве я отказался от своего слова?! Но как мы будем воевать без оружия?! С одной этой берданкой без патронов?! Нам нужно найти партизан! А где они могут быть? Только в лесу! Где лес? Вот он тянется на восток! Разве я говорил вам, что мы убегаем? Мы просто действуем, как надо! Первая операция с зерном закончена, выполняем вторую! Всем ясно?!

Мальчишки притихли, сразу успокоенные.

- Алеша! - скомандовал Федька Нос. - Труби поход!

Алешка приложил руки к губам и облегченно, радостно протрубил «к походу».

- Строимся! - продолжал взволнованный Федька Нос. - Димка, ты - впереди, Витька - последним, оглядывайся! Я буду везде!

Пока неумело разбирались по двое, пристраивали котелки, котомки, Федька все приговаривал:

- Тоже мне! Забастовщики... Как до дела дойдет, вы все - кричать... Командира слушаться надо... Трогаем!

И надо было Витьке сострить в этот момент:

- Вперед, маменькины сынки!

Федька Нос шлепнул его по затылку. Малолетки все как один изумленно уставились на него: никогда ещё Федька не дрался, никогда ни на кого не поднимал руки...

А Федька просто не сдержался. Три ночи от зари до зари он в одиночку закапывал на кладбище расстрелянных у Лисьей балки односельчан: сверстников, сверстниц, женщин. Три ночи давило горло комком. В отряде у него не было маменькиных сынков. В отряде все как один были сироты.

- Вперед, партизаны! - скомандовал Федька Нос. - Шагом марш! Вперед!

Всюду бой

Сначала - страшный слух о том, что немцы перерезали дорогу, затем - бомбардировщики в облачном небе, ухающие взрывы за спиной и почти одновременно в голове колонны. Они смели с большака толпу беженцев, разметав ее по роще, как опавшую листву в ураган.

Петька давно уже пристроил мать с младшей сестренкой на попутную трехтонку и шел в компании знакомых ребят. Но когда впереди, за медленными повозками, рванула первая бомба и все бросились напропалую по редколесью, роняя узлы, чемоданы, спотыкаясь и падая, потерял и их.

Где-то истошно кричала женщина, кто-то звал: «Анюта!.. Анюта!..» И все звуки покрывал пронзительный вой пикирующих бомбардировщиков, потом разрывы и пулеметный треск, как будто над самой головой, со всех сторон сразу.

Немцы оставили пустой большак и, преследуя беженцев, весь свой огонь перенесли на рощу.

Люди, как обезумевшие, метались во всех направлениях, не находя надежного укрытия. И оставалось одно - бежать, бежать напрямую от большака, бежать, не останавливаясь, как можно дальше.

И Петька бежал, уже не соображая, откуда - справа, слева или сзади - настигают его горячие волны взрывов. Потом что-то в одно мгновение обожгло, оглушило его, приподняв от земли, куда-то швырнуло, и все для Петьки исчезло. Он не мог бы сказать, через сколько минут или часов вернулось к нему сознание. И - удивительное дело - прежде всего Петька почувствовал свои ноги, и потому, наверное, что они соприкасались с чем-то теплым, живым, мягким. Хотел вскочить, дернулся... и увидел синее небо над верхушками осин, какой-то стебелек у самого носа...

Вокруг стояла непривычная, недобрая тишина. А его, оказывается, почти до пояса привалило землей. Он нетерпеливо рванулся еще и еще раз, но земля крепко держала его. Петька понял, что так не выбраться, и стал откапываться руками. Мало-помалу высвободил правую ногу, потом, уже быстрее, левую. К счастью, обе оказались целыми и невредимыми, даже не затекли. В ответ на долетевший до его слуха отдаленный рокот сделал инстинктивное движение, чтобы нырнуть в бурьян. Спохватился, что рокот далеко, что рощу уже не бомбят, и удивился: куда подевались люди? Наверное, пролежал он все-таки долго.

Встал, стряхнул с себя землю. Огляделся. Воронка от взрыва, которым шибануло его, была всего в сорока-пятидесяти метрах. Солнечные пятна лежали на вывороченной земле, на ромашках, и безмятежно порхала какая-то бабочка. Казалось, какой-то иной, неправдоподобный мир окружал его - не тот, в котором он был недавно.

Он заметил что-то синеющее шагах в двадцати, за кустами широколистого папоротника. Подбежал.

На земле, уткнувшись лицом в траву и обхватив голову руками, лежал мальчишка примерно одного с ним возраста. Синяя косоворотка была разодрана на боку, я сквозь нее проглядывало загорелое тело.

Петька легонько толкнул мальчишку.

- Живой?!

Тот развернулся на бок. Худое, скуластое лицо его на секунду перекосилось, и он даже прикрыл глаза.

- Живой!.. А ты?

- Да вот, - сказал Петька, - привалило меня, насилу откопался.

- А меня оглушило здорово! Гудит в голове! - Мальчишка снова сморщил лицо. - Может, там лопнуло что-нибудь, - показал он на голову, - а?.. - С трудом сел. - Вроде даже слышу: что-то шевелится...

- Э-э!.. - спохватился Петька. - Пойдем быстрей. Может, там человек, в земле?! Ногами чувствовал, вроде живое что!..

- Все может быть, - рассудительно заметил мальчишка и встряхнул головой.

- Так быстрее же надо! - поторопил его Петька.

- Айда...

Парень с трудом поднялся и, слегка пошатываясь, двинулся вслед за ним. Был он самую чуточку выше Петьки, но заметно крепче в плечах и на год-полтора, наверное, старше.

- Меня зовут Петька. А тебя?

- Меня Василием.

- Откуда ты? - спросил Петька.

- Из Вереек.

- А я из Зареченска.

- Выходит, земляки, - невесело заключил Василий.

- Нас компания была, - сказал Петька. - Когда начали бомбить, потерялись.

- У меня тоже свои были... - отозвался Василий, опять встряхивая головой. - Кажется, проходит!

Петька остановился над завалом.

- Вот здесь!

И они начали в четыре руки разбрасывать глинистую породу.

Скоро показалась рука. Попробовали тянуть за нее, ничего не вышло. Стали торопливо расширять яму. И когда уложили на траву перемазанное глиной тело, Петька присел от неожиданности:

- Это ж Генка! Генка Скворцов! Наш, зареченский! Ген! - позвал он. - Гена!

- Без толку... - проговорил Василий. - Умер...

С минуту Петька не двигался, подавленный. Он впервые видел смерть хорошо знакомого человека. Генка Скворцов умирал рядом с ним...

Наконец он заставил себя распрямиться и тяжело вздохнул:

- Давай похороним...

Василий растерянно огляделся по сторонам - ни лопаты, ни кирки у них нет. Да и времени...

Как могли, похоронили Генку в неглубокой воронке: сначала обложили камнями, потом присыпали землей. Уходя, Петька несколько раз оглянулся, чтобы запомнить место, где осталась могила.

Искать дорогу они не стали. Сориентировались по солнцу и двинулись прямиком на восток.

Осиновая роща скоро сменилась густым разнолесьем, и зачавкала подо мхом вода. Место оказалось болотистым. Это обеспокоило друзей по несчастью. Но примерно через полтора-два часа ходьбы лес как бы пораздвинулся, посветлел. Идти стало легче. А звуки боя, все отчетливее слышимые впереди, лишь прибавляли обоим сил и энергии.

Петьку удивляло, что из всех беженцев они в лесу оказались вдвоем, и он собирался было сказать об этом Василию, но тут впереди, за деревьями, мелькнули палатки.

Мальчишки приостановились и медленно, с опаской начали приближаться. У прогала, выводящего на большую солнечную поляну, обнаружили под кустами свалку: бинты, окровавленные тампоны и даже... ногу! Петька невольно отшатнулся.

- Гипсовая... - успокоил его Василий. - Госпиталь здесь, наверно. Чувствуешь, как лекарством несет?

- Не заметили, значит... - Петька показал головой в небо.

- А это им раз плюнуть. На самолете - не пешком: минута - туда, минута - обратно...

Шесть больших серых палаток с наброшенными на них маскировочными елками вытянулись в одну линию вдоль заброшенного проселка. Из крайней явственно доносились стоны. Госпитальная прислуга суетилась между палатками. А на проселке кое-как пристраивались друг к другу, образуя нечеткий строй, раненые: у кого перевязана голова, у кого в бинтах грудь, у кого рука на подвеске... Наконец один, видимо старший из них, подскакал на костылях к поджидавшему его начальнику госпиталя в забрызганном кровью халате.

- Товарищ военврач второго ранга! Отряд раненых, имеющих возможность двигаться, к эвакуации готов!

Военврач ответил как-то буднично, совсем не по-военному:

- Катя Нефедова будет сопровождать вас, не теряйте ни минуты. Сейчас каждая минута - жизнь.

Двое раненных в ноги, судя по всему командиры, сидели неподалеку, привалясь к березам, и с тоской глядели на уходящих.

- Связи нет, глушь... - проговорил один из них. - Хоть бы какая-нибудь часть оказалась поблизости, надо бы послать на дороги сестер, фельдшеров...

- Начхоз выходил... - со вздохом отозвался второй. - Вернулся ни с чем. Если идут, то боевые машины, у тех своего груза по горло...

Василий потянул Петьку за рукав:

- Идем... Увидят. Нам тут не положено...

Никем не замеченные, они стороной обошли госпиталь и опять двинулись прямиком на восток. Шли молча, будто чувствуя себя в чем-то провинившимися перед ранеными.

Когда начал накрапывать дождь, побежали, выискивая наиболее развесистое и ветвистое дерево. Но вскоре, как по команде, остановились.

Дорогу им преградила речка. А вдоль нее, лязгая на колдобинах всеми своими болтами, ползла старенькая полуторка.

Мальчишки, не сговариваясь, бросились к машине.

- Дяденька красноармеец!

Тот остановился, выглянул из кабины и спросил почти обрадованно, как будто не он их, а они его могли выручить в чем-то:

- Откуда вы, сорванцы?!

- Дяденька! Вон там госпиталь в лесу! Раненые! Много раненых!

- Так я же не врач...

- Их вывезти надо! Машин нет. А ходить они не могут! И связи нет! - вспомнил Петька.

- На этой машине, ребята, ничего не вывезешь! - Красноармеец вздохнул. - Она сама себя еле тянет. Хотел вот речку переехать, да боюсь: заглохнет посреди реки, и баста. А мостки тут, наверное, уже порушили. Вот какие дела!

Василий поглядел вдоль реки.

- Тут за поворотом, кажется, есть мосток...

- Ты здешний, что ли?

- Бывать приходилось...

В это время вдоль реки, полыхнув красными звездами, пронеслось почти вплотную к деревьям звено штурмовиков. Все трое обменялись радостными взглядами.

- Прыгайте в кузов! - скомандовал красноармеец. И тут же дал газ.

От поворота, на который указывал Василий, послышались пулеметные очереди, потом один за другим несколько взрывов. А самолеты, набрав высоту, опять заходили на какую-то цель.

Василий наклонился к кабине:

- Переправу бомбят!

В противоположную от них сторону несколько фашистских грузовиков с солдатами мчались от излучины вдоль по берегу. Три пустые машины, одна из которых дымилась, торчали посреди открытого луга, не дойдя метров двухсот-двухсотпятидесяти до моста.

Один из краснозвездных штурмовиков заходил на удирающую колонну, хотя та уже влетела под укрытие леса.

Красноармеец тормознул.

- А ну, ребята, к тем машинам!

У ближайшей из них еще работал мотор. Красноармеец распахнул дверцу, одним движением выбросил на траву убитого немецкого шофера, вскочил в кабину. Машина взревела на холостых оборотах.

- Вот на этой, мальчишки, можно везти раненых!

Петька впрыгнул на подножку следом за ним и смахнул с капота осколки ветрового стекла.

Василий заглянул в кабину с противоположной стороны:

- Дяденька!

- Какой я тебе дяденька?! Я года на три-четыре старше тебя! Да форма на мне... Вот вся разница.

- Все равно! - прокричал Василий. - Что, если к этой еще одну подцепить?! Может, среди раненых шоферы есть!

- А у тебя варит башка! - отозвался красноармеец и, убавив газ, выскочил из кабины.

Вместе подбежали ко второй машине. Мотор ее дымил, и два правых баллона были спущены. Красноармеец махнул рукой: безнадежно!

У третьей была пробита пулями крыша кабины, в самой кабине никого не было. Красноармеец прыгнул за руль. Что-то повернул, за что-то дернул, будто на собственной полуторке, и в ответ ровно, как будто с ленцой, заработал мотор.

- Вот эта годится! - прокричал красноармеец и, жестом отогнав мальчишек, развернул машину, чтобы поставить за первой, исправной. - Я и свою старушку ни за что не брошу!

Он побежал к полуторке, подогнал ее третьей в колонну.

Когда спрыгнул на землю, со стороны леса, в котором скрылись немецкие машины, опять показался краснозвездный самолет и одну за другой сбросил над речкой три бомбы. Одна из них взорвалась на том берегу, две - на стремнине около моста.

- Чего это он?! - удивился Петька.

- Мост, значит, надо уничтожить! - объяснил красноармеец. - А с воздуха - не с земли, враз не попадешь! Противотанковой бы сейчас мост подорвать.

- А у вас есть, а?! - с надеждой поинтересовался Петька.

- Ишь ты! - Красноармеец бросился к полуторке, извлек из-под сиденья гранаты. - Шарьте тросы, ребята! Я сейчас! А с этой штукой обращаться надо умело! - Он присел на корточки, жгутом из тонкой проволоки связал три гранаты - одну ручкой к себе, две от себя - и, пригнувшись, побежал к реке. Мальчишки видели, как в это время самолет делал круг для повторного захода.

Приблизившись к реке, красноармеец размахнулся и швырнул гранаты на мост, упал, прижимаясь к земле.

Рвануло белое пламя, вздрогнула водная поверхность, и один из пролетов моста обрушился в речку.

Летчик снизился, прошел над мостом, потом над машинами, немного накренив самолет, и, как показалось ребятам, заметил их, махавших изо всех сил ему кепками.

- Вот так вот! - похвалился красноармеец, закрепляя первый буксир. - Вы, ребята, хоть руль-то крутить умеете?

- Попробуем, - отозвался Василий.

Когда автопоезд был готов, Петька сел за руль полуторки, Василий - в кабину средней машины. Красноармеец захлопнул за собой дверцу передней и включил скорость.

Дорога была извилистой, и сначала мальчишки едва управлялись, чтобы их не вынесло на обочину, потом стали править уверенней. Петька даже освоил тормоз. Хотел включить мотор, но не решился.

Они еще не подъехали близко к палаткам, когда увидели бегущего навстречу начальника госпиталя.

- Откуда машины?! Кто прислал?!

- Сами приехали, товарищ военврач! Ребята вот о вас побеспокоились! - доложил красноармеец.

- Родные мои! - опять совсем не по-военному воскликнул военврач. - Нечем только отблагодарить вас! - И он впрыгнул на подножку ведущей машины.

Красноармеец разглядел его нашивки.

- Благодарить не надо, товарищ военврач второго ранга! Найдите шоферов на те две машины!

Военврач спрыгнул и побежал к палаткам.

- Начальник АХО! Ищите шоферов! Грузите тяжелораненых!

Но их уже выносили из палаток: кого на носилках, кого на плечах, на руках.

Петька и Василий бросились помогать.

Среди раненых нашелся бывший комбайнер. Теперь он сидел в немецкой машине и с помощью красноармейца осваивал незнакомую технику.

В кабину полуторки сел раненный в голову танкист. Его поддерживал командир, у которого нога была в металлических шинах, - тот, что сидел с другим возле берез.

Когда все было готово, мальчишки влезли на подножку, рядом с шофером-красноармейцем.

Подбежал начальник госпиталя.

- Если удастся сделать еще один рейс - всех вывезем! Очень прошу вас! И вас, ребята! Кстати, как ваши фамилии?

Ребята назвали. Он торопливо записал их к себе в блокнот.

- Вам награда положена за спасение раненых! Ну, удачи вам!

Колонна тихо двинулась с места. Раненые в кузове крепились, но при малейшей тряске слышались сдержанные стоны, и потому набирать скорость было нельзя.

Василий и Петька оглядывались по сторонам и назад, сообщая красноармейцу, как обстоят дела, и тревожно присматривались к небу за деревьями. Все пока шло благополучно.

Но на переправе случилось то, чего так опасался водитель-красноармеец: заглохла посреди реки полуторка. Вдобавок сидевший за рулем раненый танкист потерял сознание. Пришлось Петьке и Ваське лезть в воду, закреплять трос. Взяли полуторку на буксир.

В двух-трех километрах от речки, под прикрытием небольшой высотки, с восточной ее стороны, раскинулась узкая низина, поросшая высокой ольхой и густым подлеском.

Начальник АХО и шофер посчитали это место подходящим для госпиталя. Некоторые раненые, помогая друг другу, выбирались сами из кузовов машин на землю, обосновывались под деревьями. Других, как и при погрузке, укладывали на носилки. Ребята оказались здесь незаменимы. Они легко впрыгивали в кузов, так же быстро оказывались на земле, везде поспевали: то подхватить носилки, то подставить плечо раненому.

А за речкой глухо ухало... Хотя рассмотреть, что там происходит, было нельзя - застила высотка.

Вытащив из машин последних раненых и оставив полуторку, опять помчались - теперь уже знакомой дорогой - к госпиталю.

Не разговаривали, будто предчувствуя недоброе. На подъезде к палаткам красноармеец невольно убавил ход: госпиталя больше не существовало.

Еще дымились остатки брезента, который недавно служил укрытием от непогоды, а на истерзанной воронками земле то там, то здесь виднелись остатки нехитрого госпитального оборудования.

Военврач лежал прямо на дороге - очевидно, высматривал на проселке не успевшие обернуться машины.

Об этом подумалось всем.

Бывший комбайнер, несмотря на перебитую левую ступню, взялся съездить и в этот рейс. Он высунулся из кабины, глухо проговорив:

- Не дождался...

Тело врача приподняли с земли и осторожно положили в кузов. Внимательно осмотрели кусты и обнаружили среди них слабо дышавшего красноармейца с забинтованными глазами. А под ветвями срубленной взрывом березы нашли контуженную, без сознания медсестру. Когда стали поднимать ее на плащ-палатке в кузов, сестра на мгновение приоткрыла глаза и, прежде чем снова потерять сознание, успела махнуть рукой в глубину леса:

- Там...

Бросились вместе с шофером в указанном ею направлении и обнаружили около двадцати замаскированных кустами, ветками раневых. Некоторые - с головы до ног в бинтах - походили на окровавленные мумии.

Пот застил и разъедал глаза, пока бегом переносили и укладывали раненых в машины.

Потом для верности еще рыскнули в разные стороны по лесу. И шофер, убедившись, что никого живых больше не осталось, махнул рукой:

- Едем!

Дорога назад показалась короче.

По реке, где-то вправо и влево от мелководья, опять разрасталась канонада. Опять начинался бой.

Один килограмм муки

- Он спит, - сказала мать. - Давно заснул...

И Женька действительно только что спал. Его разбудил мужской голос. В доме уже больше года не звучало мужских голосов - с того самого времени, как ушли на восток последние красноармейцы, а Женькин отец, директор средней школы, погиб где-то вблизи своего родного села Аляшино, в отряде самообороны, блокировавшем фашистский десант, оседлавший магистральное шоссе. А через два дня городок заняли немцы. Домик при школе, в котором жила директорская семья, немцы заняли под комендатуру, и Женька с матерью, учительницей математики, переселились, от греха подальше, в эту вот брошенную кем-то халупу, которая даже неизвестно куда относилась: к соседней с Аляшино деревне Масловке или к пригороду.

- Я вот по какому делу к вам, Таисия Григорьевна... - снова глухо пророкотал за перегородкой мужской голос.

И Женька сквозь полудрему невольно прислушался.

- По какому?.. - негромко и почему-то настороженно спросила мать.

- Вы Макара-полицая знаете?

- До войны знала понаслышке... - ответила мать после паузы. - Раз или два мельком видела на родительских собраниях, потому что, как только речь заходила о его сыне, он вставал и демонстративно уходил мол, вы учителя - вы и воспитывайте. А теперь вот... - Мать замолчала.

- Я вас слушаю...

- Я не знаю, откуда он разнюхал, где мы устроились, но уже несколько раз перехватывал меня по дороге. То запугивает: мол, немцы не знают, кто ты... А то - даже очень сильно - набивается в друзья: у него жена перед самой войной умерла... Так вот. «Я знаю, говорит, как ты перебиваешься...» На «ты» ко мне обращается, - подчеркнула мать для неведомого слушателя. - «Айда, говорит, ко мне жить - как сыр в масле будешь...»

Последний раз сказал: дает три дня на размышления - «на раскумекивания», как он выразился; сказал, в субботу - значит, послезавтра - вечером придет за ответом. Куда мне бежать?! - И мать вздохнула, как всхлипнула.

Смутно, сквозь сон слышал все это Женька и все же каким-то образом уловил, что этот мосластый полицай Макар - в прошлом завхоз на кожевенной фабрике - пристает к его матери, лучше которой, умнее и красивее которой не было в городе!

Собеседник матери, помолчав, сказал:

- Теперь послушайте внимательно меня, Таисия Григорьевна... Я не буду уточнять, от имени кого я действую... Скажу только, что это в основном люди, которые в недалеком прошлом были - да и остаются! - друзьями вашими, вашего мужа... Сейчас над многими из них нависла опасность... Кого конкретно немцы взяли на подозрение, мы не знаем, более или менее в курсе этого полицай Макар, или Макар Степанович, как звали его когда-то... И никто, кроме вас, не может нам помочь.

- А что для этого надо? - тихо спросила мать.

- Нам надо узнать имена людей, которые у немцев в «черном списке». Хоть одно имя! Чтобы нам сориентироваться. И ничего больше.

- Как я могу узнать это?.. - спросила мать.

- Под хмельком этот негодяй, будто случайно, похвалялся своим дружкам, что скоро бывшая учителка - извините меня, Таисия Григорьевна, - ну, сказал: будет ему борщи варить! Вот почему я оказался у вас. И вот какой единственно возможный план. Вы сказали, в субботу он будет у вас. По будням он еще сдерживается, а в выходные дни напивается основательно, иногда просто до одурения, и тогда бывает до такой же степени болтлив. Не говорите ему в эту встречу «да», но и не говорите «нет»: просто дайте ему надежду. Пусть он напьется как следует, и постарайтесь что-нибудь выведать у него.

Мать неожиданно засмеялась:

- Чего же он у меня напьется: воды?!

- Нет. Прежде всего, вот... - Очевидно, мужчина что-то показал. - Сколько могли, мы мукой разжились, настряпаете что-нибудь, будто вы его в гости ждали, - он разомлеет. Выпивку он с собой, я думаю, принесет. Но для верности вам надо будет наведаться в Аляшино - там ведь родня у вас, и с её помощью выменяйте у кого-нибудь самогона. Мы вот тут нашли кой-какие вещички, сгодятся для обмена.

- Да я сама еще подберу что-нибудь...

- Все это очень срочно, Таисия Григорьевна, - подчеркнул мужчина. - А вас с сыном мы тут же переправим куда-нибудь подальше отсюда, где побезопасней...

* * *

Проснулся Женька от необъяснимой тишины в избе. Какое-то смутное воспоминание шевельнулось в мозгу и тут же погасло. Чтобы не разогнать дрему, Женька еще некоторое время лежал на топчане и глядел прямо перед собой, в одну точку на потолке - где кончались раньше полати и начиналась печка. Полати за зиму сожгли - от них остался лишь квадратный брус у самого потолка с привинченным к нему кольцом, на которое бывшие хозяева дома подвешивали детскую люльку.

Женька зябко поежился и привычно зашарил руками поверх байкового одеяла, чтобы натянуть на себя сползший отцовский полушубок. Не нашел его и только теперь, поведя глазами из стороны в сторону, заметил, что изба еще больше опустела по сравнению со вчерашним, как пустела она, впрочем, изо дня в день с того момента, как они сюда переселились, то есть с оккупации.

Еще чуть помедлив, Женька вздохнул и, решительно отбросив одеяло, стал босыми ногами на холодный земляной пол. По всему телу от ног пробежали мурашки.

Через подслеповатое окошко в избу пробивалось неяркое солнце. И Женька обрадовался, увидев желтый квадрат на полу, у стены. Перебежал и стал на прогретую солнцем землю, будто опустил ноги в тазик с теплой водой, даже сделал руками несколько гимнастических упражнений, чтобы прогнать сонливость и разогреться.

Увидел записку на столе, но подходить и читать ее не стал. Бумага теперь тоже была предметом роскоши, и всякий раз, уходя из дому, когда Женька спал, мать оставляла одну и ту же записку: «Буду поздно вечером. Мама». Потом убирала ее до следующего раза.

Сунув ноги в матерчатые тапки на жесткой резиновой подошве, которые почему-то назывались спортсменками, зашнуровал их и только после этого натянул штаны.

Черная вельветовая куртка комом лежала на лавке. Один рукав ее свесился, и у самого пола виднелась отдающая перламутром пуговица на манжете. Женька хотел было натянуть куртку, но вспомнил, что не умывался, и, зажав ладони под мышками, направился в угол, где под фанерными полочками, выкрашенными в грязно-белый цвет и служившими вместо шкафа, стояло помойное ведро. Такая же - чуть выше Женьки - фанерная перегородка возле печки условно делила избу на кухню и горницу.

Помойное ведро было почти полным, и Женька подумал, что сразу вынесет его, как только умоется, чтобы к возвращению матери сделать за нее хоть эту работу... Вынимать из-под мышек обогретые теплом собственного тела руки не хотелось, и, глядя то на кружку, то на ведро, в котором воды было на донышке, Женька подумал, что воды он тоже принесет... Лишь после этого, отодвинув занавеску на полочках, он потянулся к обмылку в железной мыльнице. И когда брал его, под руку ему попалась тонкая, непонятно упругая нить, вроде лески из чистого конского волоса.

«Ты смотри-ка! - удивился Женька. - Настоящая леска! Ей же теперь цены нет! И лежит себе, а я не знал...»

Он потянул сильнее, чтобы извлечь ее из шкафчика всю.

Леска напряглась, потом как бы спружинила, и что-то тяжелое плюхнулось в помойное ведро.

Несмотря на солнечный квадратик у стены, в избе с утра до вечера было сумрачно. И пытаясь разглядеть, что такое шлепнулось у него в воду, Женька склонился нам помойным ведром. Заметив уголок темной тряпки, потянул за него, чтобы вытащить на поверхность загадочный сверток, обмотанный леской.

При первом же усилии тряпка легко развернулась, я повисла в его руке, а темная вода в ведре покрылась плотным белым налетом...

«Мука!..» - в ужасе подумал Женька. И только теперь, ошеломленный, вспомнил до последнего слова ночной разговор. Его залихорадило вдруг. Бессмысленно глядя в белое пятно перед собой и не двигаясь, он как бы заново еще и еще раз осознавал, что от этого килограмма муки зависели чьи-то жизни. А теперь, наверно и жизнь его матери, и не только жизнь - честь, достоинство ее. Ведь люди, которые обратились к ней за помощью, так на нее надеялись!..

Положение, в котором Женька оказался, рисовалось ему отчаянным.

Как-то даже чересчур спокойно пришло решение, что ему самое вернее теперь - умереть. Сначала Женька удивился, а потом испугался этой мысли: его не станет, а люди проклянут его. И может быть, справедливо назовут трусом... А вместе с ним проклянут его мать.

Женька метнулся по избе: от стены к стене. Нет, надо во что бы то ни стало достать муки - это главное! А не то - будет он сам жить или нет.

На выселках еще можно на что-нибудь выменять муки - туда не часто добираются оккупанты. Но мать взяла с собой в Аляшино все, что можно, для обмена на самогон, чтобы споить полицая, доверенного новых властей... На эту муку, на этот самогон все надежды незнакомых Женьке друзей погибшего отца, непокорных и ненавидящих оккупантов...

Женька выбежал в сени и посмотрел на чердак, где год назад он сам прятал самую ценную в доме вещь. Мысль об этом крайнем варианте возникла у него сразу, когда он подумал, что - живой или мертвый - обязан достать муки.

На чердаке хранилась книга.

Как объяснил Женьке отец, это была одна из первых книг, отпечатанных в стране в давние-давние времена, если не самая первая. Отец передал ее Женьке перед уходом в бой с фашистскими десантниками.

- Береги ее, как самую большую драгоценность. Она случайно у нас и незаконно - только потому, что война и не успели эвакуировать некоторые музейные ценности. Я подобрал ее в развалинах разрушенного бомбой музея. Когда война кончится, мы передадим ее государству.

Эта книга была одной из немногих вещей, которые захватил с собой Женька, убегая вместе с матерью сюда, на окраину.

Вспомнив сейчас наказ отца, Женька оправдывал свое решение тем, что жизнь людей дороже всех книг на земле, дороже всего, что сделано самим человеком, и главное - успокаивал он себя, - после войны книгу можно будет выкупить для музея, заплатив новому ее хозяину гораздо больше, чем он сейчас за нее даст...

Торопливо раздумывая над всем этим, Женька действовал. Вытащил из угла и приставил над дверью лесенку. Оттолкнулся руками и легко впрыгнул, будто окунулся с разбегу, в малоподвижный, пахнущий мышами прелью чердачный полумрак. Из-под осколков бито кирпича у основания трубы извлек продолговатый деревянный ящик, соскользнул вместе с ним в сени. Поставил на место лесенку, вынул из ящика туго обмотанный клеенкой сверток и спрятал ящик за рассохшейся, набитой самым ненужным хламом бочкой, чтобы не попал на глаза матери и та не догадалась бы, что он тут натворил как самый последний недотепа.

Забежал в избу и еще раз огляделся - не упустил ли чего. На загнетке лежало несколько сваренных в кожу картофелин и стояла соль в плошке. Он даже забыл, что хотел есть, когда проснулся. Хотя... с началом оккупации есть хотелось непрерывно.

Чтобы не тратить на еду время, сунул картофелину за пазуху, под вельветку, отсыпал в пустой спичечный коробок щепотку соли и положил его в карман.

Миновал огороды и, сокращая путь к центру города, зашагал вдоль опушки леса.

Солнце поднялось уже довольно высоко, и базар в городе был в самом разгаре.

Кулек муки скорее можно было бы раздобыть в деревне, которая жила чуточку сытнее города. Но кому нужна в деревне его книга? Хоть она и сделана, возможно, в мастерской самого Ивана Федорова, первопечатника... К тому же Женьке казалось: в городе он скорее найдет человека, знающего толк в книгах.

«Ее надо продать понимающему покупателю, у которого она ни при каких обстоятельствах не пропала бы», думал Женька. Дорога отняла у него все-таки больше времени, чем он предполагал, и на базар Женька попал, когда тот уже начинал мало-помалу затихать.

Поначалу Женька думал, что стоит ему только показать в городе свой товар, как люди облепят его со всех сторон и отбоя от покупателей не будет. Ведь базара не могли минуть теперь ни бывшие книголюбы, целыми днями торчавшие прежде у букиниста, ни бывшие ученые... Важно было только не продешевить, а твердо стоять на своем: кулек муки цена этой книги...

Но когда он развернул старинную книгу и бережно понес на руках перед собой, чтобы не зацепиться за что-нибудь и не уронить, - на него попросту не обратили внимания.

Что кричать, как это делали, расхваливая свой товар, другие, Женька не знал. И лишь время от времени робко сообщал в пространство:

- Старинная книга... Очень дорогая книга... Книга первопечатника Ивана Федорова...

И не столько оттого, что никто на нее не обращает внимания, сколько оттого, что продает книгу, которую пуще зеницы ока велел беречь отец, большущие серые глаза Женьки заволакивали слезы стыда.

Иногда, привлеченные его странной рекламой или его робким видом, к нему подходили быстрые, одинаково сомнительной внешности люди, небрежно переворачивали книгу одной стороной, другой, небрежно листали, чуть не вырывая страницы, и, презрительно хмыкнув, исчезали в толпе.

Никто не собирался покупать книгу, отпечатанную в мастерской Ивана Федорова. И Женька понял вдруг, что, если бы даже он сейчас бросил свою ценность, никто не наклонился бы поднять ее... Мысли людей вертелись вокруг того же куска хлеба: для себя, для детей, чтобы выжить...

Базар на глазах редел, и Женьке хотелось плакать от обиды. Хотя - на кого?.. Он и сам не знал.

Лихорадочно раздумывая, где и как теперь достать этот проклятый килограмм муки, Женька едва не наступил на мешковину, на которой кучечками были разложены гвозди, скобы, ржавые дверные петли, гайки.

- Осторожно, мальчик! - испуганно воскликнул хозяин этого добра - маленький, седой и сморщенный старик в очках. И тут же, близоруко щурясь, разглядел Женькину книгу. - Что это за фолиант у тебя?..

- Очень ценная книга! Очень дорогая! Первопечатника Ивана Федорова! - торопливо выпалил Женька.

Старик перенял у него вместе с клеенкой его ценность и, поправив очки, близоруко всмотрелся в ровные строчки старой кириллицы.

Женькину грудь захолонуло в надежде. Он видел, с какой жадностью вцепился в его товар старик, как сквозь густую сетку морщин на его щеках пробился румянец: и ждал, боясь лишним словом или неосторожным движением спугнуть покупателя. Старик как завороженный рассматривал книгу, потом будто очнулся вдруг и поглядел на Женьку не то укоризненно, не то осуждающе.

- Продаешь?..

- Так надо, дедушка... Вы купите!

Старик горестно усмехнулся:

- Всего, что я заработал за свою жизнь, мне бы не хватило оплатить эту вещь...

- А мне не надо всего! - с дрожью в голосе торопливо заверил Женька. - Мне один килограмм муки нужен!

- Ты отдаешь сокровище за бесценок... - опять укоризненно покачал головой старик.

- Но мне этот килограмм... - Женька запнулся. - Очень-очень нужен! - И он повторил еще раз: - Очень!

- Если бы у меня была мука, я дал бы тебе... - грустно сказал старик. - Я дал бы тебе, сколько ты захочешь... Но у меня нет ни грамма - я уже много-много дней не видел ее...

Женька медленно завернул свою - кому вовсе ненужную, а кому недоступную - ценность в клеенку.

- Смотри, не отнял бы кто ее у тебя, - жалостливо проговорил на прощание старик. - Такие всегда найдутся...

Женька лишь виновато улыбнулся в ответ. Что было теперь делать? Женька сразу сник и как-то обессилел. Он подумал о картошке за пазухой, и голова закружилась от голода. Он представил, как выйдет на опушку леса и пожует картофель с солью. Но, вспомнив предостережение доброго старика и воровскую подвижность тех сомнительных личностей, что вертелись вокруг него, лесом идти побоялся.

Он решил, что подкрепится, когда свернет в глухой переулок, через который можно выбраться на главную - и недавнем прошлом Комсомольскую - улицу.

Может, там сыщется покупатель.

Но главную улицу он нашел пустынной из края в край и тогда понял, что его надежды на счастливую случайность несбыточны. Кому теперь здесь нужен первопечатник Иван Федоров с его трудами?..

Женька опять сник, и мрачные думы охватили его.

Муки нет и не будет. Он не знал, что грозит людям, о которых говорил вчера неизвестный. Но знал, видел уже, как умеют расправляться с неугодными такие, как Макарка-полицай.

Ему то представлялась виселица на площади, то щелястые вагоны, в которые немцы загоняют прикладами его, мать, других людей... загоняют, как скот, забивая вагон до отказа, пока уже нельзя станет шевельнуться...

Поглощенный мрачными раздумьями, он услышал стук копыт и грохот колес за спиной уже в тот момент, когда ощутил на своем лице дыхание рысаков, запряженных в пролетку. Женька едва успел отскочить в сторону. За спиной кучера восседал, глядя прямо перед собой, будто окаменев, так что даже и не мог заметить какого-то мальчишку со свертком, сухой, важный и от важности невозмутимый мужик.

Женьке захотелось крикнуть вдогонку: «Кыш, кыш, кыш - задрал нос выше крыш!» Это была распространенная дразнилка на их улице.

В пролетке сидел бывший завхоз кожевенного завода Макар Степанович, а теперь Макарка-полицай.

Этого паразита и должна была накормить, напоить Женькина мать, чтобы попытаться спасти людей.

Женька сразу не разглядел даже, что в пролетке есть еще кто-то, а когда из глубины пролетки выглянула и уставилась на него физиономия однокашника Симки, по прозвищу Сиракуз, - Макаркиного сына, Женьку почему-то вновь осенила слабая надежда.

Откуда у Симки такое прозвище, Женька не знал. Раздумывать сейчас времени не было, так как Сиракуз, покосясь на отца и ухмыльнувшись, показал ему рукой: мол, хочешь прокатиться - цепляйся.

Женька не заставил себя уговаривать. На ходу засунул под вельветку свою ношу и, придерживая ее одной рукой, другой, догнав пролетку, уцепился за деревянный борт и вспрыгнул на удобную железную скобу, вроде запяток, будто специально приспособленную для этой цели.

Высокий верх пролетки, поднимаемый в непогоду, а теперь собранный в гармошку за спиной полицая, надежно скрывал Женьку от Макара, который ведать не ведал, что творится у него за спиной.

Не выглядывая из пролетки, Сиракуз протянул руку и пошарил - здесь ли Женька. Тот слегка передвинулся, чтобы Сиракуз мог убедиться: здесь...

За два дома до Симкиных владений Женька соскочил с пролетки и затаился у плетня. Он был убежден, что Сиракуз обязательно подойдет к нему, так как то оглянулся, когда пролетка въезжала во двор, и видел, где Женька спрятался.

Дружить они никогда не дружили, напротив, жадноватый и зловредный Сиракуз вызывал у Женьки определенную неприязнь. И за несколько дней перед оккупацией Женька даже отлупил его прямо возле школы. За какую-то подковырку... Сейчас Женька уже не помнил за какую. Их у Сиракуза было всегда много в запасе.

Кстати, силы у него гораздо больше, чем у Женьки. Только пользоваться он ею не умел - из-за лени...

* * *

...Время шло, Женька ждал, а Сиракуза все не было. Так что Женьку опять мало-помалу начало охватывать отчаяние. Как вдруг за спиной у него затрещал плетень. Женька вздрогнул, испуганно оборачиваясь, и увидел над собой насмешливую физиономию Сиракуза. Из-за этой постоянной ухмылки у него даже рот как бы навсегда сдвинулся вправо, будто Симка от рождения был хитрее и взрослее других. Сиракуз прыгнул через плетень и остановился против Женьки.

- Чего ты подкрадываешься?.. - спросил Женька.

- А ты чего стоишь здесь?.. Ждешь кого-нибудь?..

- Не кого-нибудь, а тебя, - ответил Женька, убежденный, что Сиракуз и сам это прекрасно понимает.

- Чего меня ждать?..

- Не ждал бы, нужда заставляет, - всеми силами сдерживая себя, ответил Женька.

- Сейчас у всех нужда... - нехотя обронил Сиракуз.

- И у тебя тоже? - Женька постарался придать голосу участливость.

- А ты думаешь, я завороженный, что ли?

- Ну, отцом прикрытый... - заметил Женька.

Сиракуз хохотнул:

- А раньше ты был прикрытый. Без нужды жил?.. - И, деланно вздохнув, объяснил: - Нужда разная бывает...

Разговор уходил куда-то в сторону, и Женька не знал, как перевести его на главное.

- Голодать-то ты ведь не голодаешь?

Сиракуз опять насмешливо вздохнул:

- Желудком - нет. А так - скука!

- Врешь ты все, Сиракуз... - И Женька не выдержал: - Хитрый ты! И всем назло всегда...

- Потому ты драться полез?.. - неожиданно спросил Симка.

- Не потому... Ты сам задирал... - оправдывался Женька.

- Я даже не с тобой говорил. А ты полез в бутылку!

- Ну, может, и полез... - согласился Женька, чувствуя, что еще одно-два неверных слова - и рухнет его последняя надежда.

- Не может, а точно полез, - возразил Симка.

- Ну, пусть точно.

- Что это у тебя за штука? - спросил Сиракуз, ткнув пальцем в клеенку.

- А... продавать носил. Чепуха одна. Никто не берет. А мне прям до смерти немного муки нужно... - Женька помедлил. - Послушай, Сиракуз... Ну, что хочешь с меня! Сколько хочешь! Продай мне муки немного?.. А?

- Муки?! - удивился Симка. - Почему муки? Может, хлеба?..

- Да нет, - перебил его Женька, - только муки!

Симка задумался, разглядывая его.

- Что хочешь с меня возьмешь! - повторил Женька.

Тот усмехнулся:

- А что с тебя взять?

- Ну... - Женька растерялся.

- А если я тебе затрещину сейчас влеплю? - деловито спросил Симка.

- Лепи, - согласился Женька.

- А ты дух не испустишь? Ведь как скелет теперь.

- Будешь скелетом, когда жрать нечего...

Симка помедлил.

- Сколько тебе муки надо?

- Килограмм.

- А это сколько?

- Ну... вот столько! - Женька соединил ладони в пригоршню, потом чуть-чуть раздвинул их.

Симка хохотнул.

- Ты говори точнее! Столько или столько?! - Он повторил Женькины движения.

- Больше можно, а меньше нет, - сказал Женька.

- Ладно. Муку я тебе дам... - медленно, с расстановкой, проговорил. Симка.

- И чем я тебе заплатить должен? - догадался спросить Женька.

- Платить мне не надо. А вот затрещину, что ты мне дал тогда, верни.

- Как - вернуть?..

- А я тебе в зубы дам.

- Ладно... - Женька вытащил из-за куртки творение первопечатника и, прислонив его к плетню, поставил на землю. - Бей... - Он стиснул зубы.

Симка плюнул в ладони, медленно потер их одна о другую... И когда размахнулся, усмешка его была такой злобной, какой Женька еще никогда у него не видел: будто всю жизнь Сиракуз ждал этой минуты.

И наверное, потому Женька невольно пригнулся во время удара - кулак лишь скользнул по его волосам, а Сиракуз чуть не упал.

- Не выдержал, - признался Женька и, боясь, что Сиракуз раздумает и тогда не видать ему заветной муки, немножко польстил: - Уж сильно ты размахнулся... Давай еще. Сейчас выдержу. Только лучше бы ты принес сначала, чтобы все честно... А тогда - бей!

Сиракуз подозрительно оглядел его.

- Ладно. Честно, так честно, подожди...

Он зашагал к дому. От калитки оглянулся, показал рукой: мол, спрячься...

И опять его долго не было. Уже стемнело, когда Женька уловил осторожные шаги.

- На... - Симка сунул ему кулек. И остановил Женьку, когда тот, бережно пристроив кулек рядом с клеенчатым свертком, поднялся, готовый принять удар. - Сейчас не буду бить: охота пропала... Да и батька может выскочить... Давай ты будешь у меня в долгу: где встречу, когда захочу - тогда и врежу? - И добавил: - А мука первый сорт.

Женька опять стиснул зубы.

- Ладно. Где хочешь - там и врежешь...

Дорогой он успокоился, даже повеселел. Черт с ним, с Сиракузом, - пусть бьет: один раз ведь...

Дома аккуратно простирал и высушил тряпку, в которой была мука вчерашнего гостя, пересыпал в нее свою. Та не вместилась. Перевязав тряпку злосчастной леской, положил узелок на полочку, где он лежал раньше.

Из оставшейся муки сварил себе болтушку, наелся.

Потом вынес помойное ведро, принес ведро чистой воды, повалился на топчан и, закусив губы, горько заплакал.

* * *

- Сегодня из дому никуда не отлучайся, - предупредила мать в субботу. - Так надо, Женя. И не спрашивай меня ни о чем. Ладно?

А Женька и не думал спрашивать ни о чем, потому что все знал. Но не мог признаться в этом матери.

Понимая, что мать сказала ему не все, он выжидающе смотрел на нее. Боялся только, чтобы его не выдали - такие же серые, как у матери, и, по ее утверждению, «предательски выразительные» - глаза.

На этот раз она ничего не заметила в них.

- Сейчас я буду печь оладьи, немного пирожков... Достала капусты, масла чуток. А муку нам принесли... Тоже не спрашивай зачем. Перекусишь - и ложись, будто устал. Сделай вид, что спишь, но не спи! - предупредила мать. - Так надо. Будет один неприятный гость, но мне придется делать вид, что я почти рада ему. А пока иди погуляй немножко...

Женька зря времени не тратил, прогуливаясь. Разыскал на пустыре, где когда-то была свалка, большой гаечный ключ, отдраил его кирпичом от ржавчины, протер до блеска и - сначала в правой руке, потом в левой - прикинул: оружие было весомым...

Мать наблюдала за ним, пока он ел, немножко удивленная: мука, что им принесли, оказалась самого высшего сорта, какая уже давно и не снилась, пироги удались на славу, а Женька ел без аппетита.

Потом, заметив, что она встревоженно прислушивается к шагам на улице, он подошел к своему топчану и забрался под одеяло, не раздеваясь, прихватив с собой гаечный ключ.

Мать смотрела, смотрела на него и тихо заплакала.

- Чего ты, мам? - спросил Женька.

- Ничего! Все хорошо! - Она утерла глаза и посмотрелась в круглое зеркальце: нельзя было встречать «гостя» заплаканной...

Полицай Макар появился, когда уже начинало темнеть и мать зажгла семилинейку с остатками бережно хранимого керосина.

Женька лежал спиной к двери и не видел гостя, но по его шагам, по его голосу легко угадывал, что происходит.

Присутствие Женьки явно не обрадовало полицая.

- Притомился сегодня, - объяснила мать, видно перехватив его недовольный взгляд. - Пусть спит. Он у меня спит крепко...

Взгляд полицая, должно быть, задержался на покрытом белой скатертью столике за фанерной перегородкой.

- Ну, что ж, Таисья... - Он уже называл ее по-свойски, без отчества. - Разговор у нас серьезный... Вскрой-ка вот это! - Макар принес с собой угощение.

- Да что же вы! Проходите!.. Зачем так много, Макар Степанович?!

Женька слышал звук выставляемой на стол бутылки, потом жестяной скрежет вскрываемых консервных банок. Разговор при этом велся о том, о сем. Но было ясно, что Макар не сомневается в успехе уже потому, что Таисия Григорьевна ждала его, потому, что она взволнованна...

А когда мать выставила перед ним пирожки, оладьи, не сдержал удивленного возгласа:

- О! Я думал, только у меня такая мука теперь. Оказывается, и у тебя бывает, Таисья! Хвалю. Всегда знал, что ты женщина с головой. Так и надо жить. А вдвоем у нас и грызуны сыты будут, и мы кой-что еще кроме мучицы заимеем... А где ж твоя посудина - для крепкой?..

- Да ведь я не употребляю этого...

- Употреблять женщине не гоже, а пригубить надо!

- Разве что пригубить только...

Женька слышал, как булькал разливаемый по стаканам самогон, потом, задохнувшись от него, мать страдальчески мычала сквозь сомкнутые губы. А, Макар старался чем-то угостить ее.

- Ты закусывай, закусывай, Таисья! Так, ясно, спьянеть можно. Небось не каждый день пироги у тебя...

Наконец мать закусила и отдышалась.

- Только, пожалуйста, не уговаривайте меня больше. У меня и так, кажется, ноги отнялись...

Полицай благодушно засмеялся в ответ:

- Сегодня это ничего, сегодня можно, Таисья!..

В таком духе болтовня продолжалась долго. Макар пил. И, чавкая пирожками, оладьями, прихваливал каждый раз:

- Все вроде есть у меня, а вот этого - без женских рук - давно уже не пробовал. Молодец, Таисья. Умная женщина - это хорошо. А по дому хозяйственная - еще лучше.

Трудно было угадать, сколько времени прошло в таких разговорах - час или больше, но Макаркин восторг превысил всякие пределы, когда мать достала и - уже от себя - водрузила на стол приготовленный для него первач.

- Давно хранила... Думала, может, как лекарство... - робко объяснила она.

- Лекарство и есть! Ух, хороша! - опрокинув стакан, одобрил Макар. - Настоящее лекарство! - И в который уже раз повторил: - Молодец, молодец, Таисья!

Главное, ради чего мать участвовала в этой пирушке, удалось ей неожиданно быстро. И можно бы сказать, легко, если бы Женька не знал своей матери, если бы не представлял, каких усилий стоят ей внешняя непринужденность, наигранная робость перед фашистским холуем, которого она презирала, как последнего пса на улице.

Полицай изрядно захмелел, когда, вдруг отодвинув от себя тарелки, косноязычно, как все пьяные, объявил, что пора подводить разговор к финалу.

- Ну, Таисья, помолвиться - мы вроде помолвленные теперь. Я - уже не мальчик, и ты - не девочка. Завтра переезжаешь ко мне! Точка!

Мать неожиданно всхлипнула, потом заплакала.

- Ты чего?! - взвинтился Макар, - Чего это ты, Таисья?! А?

- Боюсь я! - сквозь слезы сказала мать. - Боюсь!

- Кого?!

- А знакомых... Они уж и так здороваться со мной перестали - узнали откуда-то... или видели, как мы разговаривали...

Табурет заскрипел под Макаром.

- Кто видел?! Где?! Откуда узнали?!

- Понятия не имею... Вроде вы говорили кому-то... А они на меня за глаза - по-всякому...

- Кто?! - Макар приподнялся, и звякнули стаканы на столе.

- Да все! - сказала мать, не переставая плакать. - Знакомые бывшие. Друзьями назывались!

- Да ты говори - кто?! - Макаром овладело пьяное бешенство. - Не Старостин?! Или Ефремова?! Может, Колчин, а?!

Женька знал этих людей - до оккупации они часто бывали в гостях у отца с матерью - и, боясь, что она забудет их фамилии, стал, как домашнее задание, повторять их про себя. Старостин Сергей Андреевич заведовал до войны краеведческим музеем. Ефремова Надежда Васильевна - актриса, играла в местном театре смешные роли. Колчин Иван Николаевич был соседом по улице, электромеханик.

- Если эти, так их не сегодня-завтра, решено, всех к ногтю! Пикнуть не успеют! И другие там, кто еще с ними. Поняла, Таисья?! Это я тебе говорю! А я врать не умею! Эти у меня вот тут вот! - Он, должно быть, показал матери сжатый кулак. - Им скоро такая баня будет, что и другим станет тошно!..

Потом, тяжело дыша, Макар опять выпивал и долго еще ругался.

Уже Таисии Григорьевне приходилось успокаивать его.

Женька стиснул в руке гаечный ключ, когда услышал испуганное восклицание матери.

- Что вы, Макар Степанович?! Нельзя. Сын дома. Что он подумает?! - урезонивала мать полезшего к ней с пьяными объятиями Макарку. - Все должно быть по-людски у нас!.. И я своего обязана подготовить, и вы своего... Ведь не на один день мы? На всю жизнь!

- На всю! - согласился Макар и стукнул кулаком по столу. - За это тоже хвалю! Что ты соображаешь! На другую бы - тьфу! - и не оглянулся. А готовить этих... Чего их готовить? Завтра... Ну, ладно, послезавтра, с утречка, посылаю за тобой... Точка! Давай выпьем на посошок, раз боишься... А то у меня голова кругом, на тебя глядючи...

* * *

Ночь была прохладная, звездная, когда они шли через лес в неведомом направлении - двенадцать человек городских и двое неизвестных с оружием, - проводники. Холода Женька не чувствовал: ему было радостно. Мать прижимала Женьку к себе и шла тоже радостная, почти счастливая. Женька так или иначе знал всех из двенадцати, что покидали город, кого по имени-отчеству, кого только в лицо. Но были здесь и Сергей Андреевич Старостин, и Колчин Иван Николаевич, и Надежда Васильевна Ефремова, которая играла в театре смешные роли.

А про муку Женька так и не сказал матери - тяжело ему досталась эта мука.

Проверка

Железнодорожный узел Переверткино - небольшой, однако он имел огромное значение для группы немецких войск, которая, прорвав нашу оборону, мощным тараном врезалась в линию фронта и теперь вела непрерывные, ожесточенные бои за расширение и укрепление выгодного плацдарма. На десятки и сотни километров вокруг - леса, бездорожье. И стальная колея железной дороги была той единственной артерией, по которой немецкие войска получали технику, продовольствие, боеприпасы, людские резервы, - одним словом, все, без чего немыслимо существование армии.

Это хорошо понимали партизаны, придвинувшись почти вплотную к Переверткино. Но понимали это и фашисты, усиленно охраняя железнодорожную коммуникацию...

Партизанский отряд Захара Демьянова, готовый к решительным действиям, уже третий день отсиживался за непроходимым болотом с восточной стороны железной дороги - ждал разведданных.

Разработанный в лесных землянках план вывода из строя железной дороги находился под угрозой срыва, так как здесь, на месте, все оказалось гораздо сложнее, чем представлялось со стороны. Два разведчика, один за другим посланные в Переверткино, не вернулись, исчезнув бесследно и, можно сказать, бесшумно, чем еще более озадачили партизанского командира. Стало ясно, что проникнуть на железнодорожный узел пока практически невозможно.

Вся надежда была на жителей Переверткино, которые испокон веков обслуживали станцию.

Партизанские дозоры теперь глаз не спускали с околиц Переверткино. Но встретиться с кем-нибудь из железнодорожников, чтобы получить мало-мальски точные сведения, возможности не представлялось. Немцы как будто знали, на что надеются партизаны, и никого из жителей не выпускали за пределы села.

Судьба затеваемой операции вдобавок зависела теперь еще и от судьбы исчезнувших разведчиков...

В шалаше Захара Демьянова собрались на очередной совет его замполит Василий Мишаков и командиры групп.

- Что-то здесь не так... - высказал предположение Захар Демьянов, обыкновенно живой, веселый, а на этот раз мрачный, как никогда. В лесу из-за отсутствия бытовых удобств тридцатилетний командир отпустил черную бороду и сделался похожим на цыгана. - Не улавливаю никакой логики. Если бы наши ребята попали в лапы гестапо - немцы всполошились бы, и нас давно б уже начали искать... У кого какие мнения относительно дальнейших действий?

Замполит Мишаков, еще не оправившийся от полученной в недавнем партизанском рейде контузии, лишь болезненно поморщился. Из-за этой дурацкой контузии он заикался и старался говорить меньше, чтобы не выдать своего состояния.

- Разрешите мне? - попросил молодой и потому горячий командир группы минеров Семен Кувшинов. Он всего два месяца назад был заброшен в отряд из тыла на смену прежнему командиру группы, погибшему в одной из операций. Глядя в чистое, без единой морщины, лицо Кувшинова, командир отряда подумал о нем: «Герой-парень. Проявить свои способности за короткий срок сумел неоднократно» - и ответил:

- Разумеется.

- Что бы мы ни предприняли, считаю, в первую очередь нам надо передислоцироваться, - сказал Семен.

- Мысль-то верная, - согласился Захар Демьянов. - Но уж больно жаль терять такую выгодную для нас позицию, да пока и нет достаточных оснований ее менять.

- Когда появятся основания - менять будет поздно... - возразил Семен.

Демьянов щипнул свою цыганскую бороду.

- У нас надежные пути отхода на запасные позиции...

- Но лучше отойти заблаговременно, не рискуя.

Демьянов глянул на командира группы разведчиков Антона Колчина и спросил:

- А твое мнение?..

Всегда спокойный и обстоятельный в решениях, твердый при их исполнении, Антон сейчас очень переживал за своих ребят.

- Надо бы еще немного подождать... - заметно окая, ответил Антон. Белокурый волжанин еще не отвык от этого в этих далеких от его родных мест лесах. - Не могли же оба как в воду кануть? Что зависит от нас - сделаем... Мы готовы выполнить любой приказ.

Командир отряда тяжело вздохнул:

- У нас было очень мало сведений об объекте... Теперь ничего не знаем еще и о своих разведчиках...

Мишаков тронул забинтованную голову - голова трещала после контузии, и тугая повязка немного ослабляла боль.

- Что-нибудь скажете, Василий Данилыч? - спросил Демьянов.

Замполит кивнул, оглядывая собравшихся.

- Я тоже считаю, что надо передислоцироваться нельзя рисковать всем отрядом... Это первое. А второе - надо во что бы то ни стало узнать, что с разведчиками... От этого будет зависеть третье... То есть успех диверсии на железной дороге.

- Здесь фашисты нас могут достать только с воздуха. Другого такого выгодного расположения нам не найти... - задумчиво проговорил Демьянов, в сотый раз склоняясь над давно изученной картой окрестностей Переверткино.

- Но когда известна цель - ее легко разрушить авиацией или артиллерией... - снова осторожно вступил молодой Семен Кувшинов, ободренный поддержкой замполита.

- Тогда решаю так, - подытожил это коротенькое совещание Захар Демьянов. - Передислоцироваться будем... Уйдем километров на пятьдесят-шестьдесят в сторону лесничества. Немцы, если даже узнали о нашем существовании, вряд ли догадаются, что мы переместились прямо под нос к ним. Мы каждую минуту обязаны помнить: пока через Переверткино идут на восток эшелоны - на фронте каждый день гибнет больше людей, чем всех нас в отряде. Мы любой ценой должны выполнить свою задачу. Как, Василий Данилыч? - снова обратился Захар к своему заместителю.

- Я - за. Но надо попытаться послать еще разведчиков... - Он качнул головой и не договорил.

- Придется послать одного из артековских, - после задумчивого молчания сказал Демьянов. - Где трудно пробраться взрослому - легко может пройти подросток. Ребята они взрослые, понимающие... И под огнем бывали... Василий Данилыч их больше чем кто-нибудь знает. - Он уставился чернющими цыганскими глазами на своего заместителя. - Кого бы из них можно, Василь Данилыч? Они все из здешних мест... Но чтобы знал хоть немного именно Переверткино...

Мишаков опять тронул повязку, опять поморщился.

- Есть такой парнишечка... Сева Долгополов... Пожалуй, не подведет...

Севка вместе с тремя своими сверстниками из школ соседнего района отдыхал в Артеке. С началом войны их спешно отправили домой. Но по иронии судьбы случилось так, что ехали они в то же время и навстречу войне. Эшелон их двигался медленно, то и дело попадая в железнодорожные пробки. А однажды, когда ребята уже считали, что вот-вот их затянувшееся возвращение домой благополучно завершится, фашистская авиация, отбомбив небольшую станцию, где и находился их состав, выбросила десант. Спасаясь от фашистов, артековцы ушли в лес. Так они оказались сначала на оккупированной территории, а затем - в партизанском отряде Захара Демьянова.

Теперь Севка стоял перед командиром отряда и, слегка опустив голову, будто прислушиваясь, выжидающе смотрел на Демьянова.

- Что не весел, партизан?.. - Захар своими цыгановатыми глазами словно прощупывал подростка. - Задания не испугался?

Севка мельком оглядел присутствующих. Бледнолицый и молчаливый, он выглядел немножко болезненным. Но ни на переходах, ни под огнем жалоб от него, как и от других артековцев, живущих в партизанском отряде, не слышали.

- Я никакого задания еще не получал...

- Получишь. И опасное, - перебил его командир. - Не побоишься?

- Постараюсь выполнить. А буду бояться или нет - ведь это не важно?

Демьянову ответ понравился.

- Откуда ты знаешь Переверткино?

- Дед у меня здесь живет. Бывал несколько раз...

- Кто он - дед-то?

- Просто дед. Долгополов Алексей Ефремович...

- Ладно... - кивнул Захар. - Тогда слушай, что от тебя потребуется...

Отправлять его решили не в ночь, как уходили разведчики до него, а ранним утром, снабдив кое-какими рыболовными принадлежностями, - будто идет с ночевки у озера... Для этого Севке предстояло сделать крюк в несколько километров по лесу, в обход поселка, чтобы заявиться в нем со стороны озера Длинного. Не было свежей рыбешки для лучшей маскировки, но и клева в эту пору почти не было...

- Возвращаться тебе предстоит в лесничество. Знаешь, где оно?.. - Севка кивнул. - Там тебя будут ждать. Выйдешь из поселка опять к озеру, а там - бог дай ноги!..

Три партизана проводили Севку до Длинного, переночевали там вместе с ним. Севка умудрился даже поймать двух линьков и с первыми лучами солнца направился в поселок.

Партизаны видели, как мальчонка поднимался по росной траве к огородам, что располагались в полукилометре от поселка... Видели, как он перекинул через жердяной забор удочки... Нагнулся и сам пролез между слегами изгороди на огород... Затем подобрал удочки и, не оглядываясь, зашагал в сторону садов...

После того как он скрылся из виду, партизаны еще несколько часов выжидали на всякий случай. А когда солнце поднялось в зенит, один из них направился к новому месту расположения отряда, а двое других - в район лесничества, ждать Севку...

Но ждали напрасно. Севка также бесследно пропал, как двое разведчиков до него.

* * *

Миновали сутки... Потом еще одни. Будто колдовство тяготело над Переверткино. И хотя в штабе отряда в колдовство не верили - тревога наросла до предела.

На третьи сутки в большую командирскую землянку буквально ворвался возбужденный Павел Микрюков, временно заменивший Мишакова, контузия которого с каждым часом давала себя знать все больше: усилились головные боли, повысилась температура.

Микрюков умел проводить политбеседы, редактировать листовки, воззвания, был всегда исполнительным, оставаясь скромным, незаметным. И на этом основании Василий Данилович, чувствуя, что ему в таком состоянии трудно справляться с делами, временно передал Микрюкову свои обязанности. И кажется, впервые ошибся...

- Разрешите, командир?

Захар Демьянов поднялся со своего хвойного ложа и, предчувствуя неприятный разговор, пожалел, что Мишаков, с которым они жили в одной землянке, куда-то отлучился.

- Политическая незрелость порой превращается в предательство, - взволнованно и категорично проговорил Павел Микрюков. Чувствовалось, фраза явно заготовлена и, пожалуй, выстрадана.

- Не понял, - коротко ответил Демьянов, поправив ремень и застегивая воротник полинявшей гимнастерки.

- Это близорукость! Ведь исчезновение наших двух разведчиков тоже может быть не случайным. Я при первой же возможности вынужден доложить об этом Центру...

- А вы не можете говорить прямее, конкретнее?! - вдруг резко прервал Захар. - В чем дело, временно исполняющий обязанности замполита?

- А в том, что этот шпингалет Долгополов обвел вокруг пальца весь наш штаб! - высказался Микрюков, пропуская мимо ушей явно подчеркнутое «временно исполняющий обязанности».

- Но не вас?.. - уточнил Захар Демьянов, и взгляд его черных глаз сделался тяжелым, будто окаменевшим. - И в чем же он нас обвел?..

- В том, что он внук преступника! - как бомбу бросил Микрюков. - Дед его в свое время был председателем здешнего колхоза, потом натворил каких-то делишек, был судим и выселялся на три года!

«Каждый человек хорош на своем месте... - подумал Демьянов, глядя на своего разгоряченного посетителя. - Этому в общем-то неплохому партизану сейчас, кажется, доверили не его дело... Замполиту нужны крепкие нервы, основательная рассудительность, мудрость...» Командир шумно вздохнул и, подойдя к выходу, крикнул часовому наверху, чтобы разыскали Мишакова.

В ожидании Василия Даниловича он мрачно прохаживался: два шага в одном направлении, два в другом - и не глядел при этом на Микркжова, который, сомкнув губы, не сводил с него пристального взгляда.

- Что случилось, командир? - глянув сначала на Микрюкова, потом на Захара, спросил появившийся на пороге землянки Мишаков и удержал руку, которая невольно тянулась к повязке. - Вызывали?

- Вызывал. Вызывал сообщить... - Демьянов сделал паузу в поисках нужного слова. - Есть мнение - и вас, и меня, и начштаба надо в трибунал отдавать! Потому что либо мы совершили ошибку, либо сознательно отправили в Переверткино Долгополова, внука государственного преступника!

Василий Данилович молча уставился на Микрюкова.

- Да, я считаю это огромной ошибкой, на грани предательства, - подтвердил тот.

- Это вы хватили, как говорят, слишком. «Государственный преступник!..» - заметил Мишаков. - То, что случилось с дедом Долгополова, - дело почти десятилетней давности... В колхозе, скорее, по недосмотру кладовщика подмокла и сопрела часть семенного зерна, с виновником многое не ясно, потому суд и не нашел нужным применить какие-нибудь суровые меры. Председателя, по существу, сняли - только и всего. Это участник гражданской. А в четырнадцатом он воевал на фронте, рядовым, имел «Георгия», прошел через плен...

- Тем более! - воскликнул Микрюков.

- Ты знал обо всем этом? - спросил командир Мишакова.

- Знал, - просто ответил тот. Было видно, какого труда ему стоит и эта простота, и каждое сказанное слово: рука его непрерывно тянулась к повязке, а бледное лицо время от времени искажал тик.

- Откуда у вас эти сведения? - Командир обернулся к Микрюкову.

- С ребятами толковал.

- С артековцами, что ли?

- Да.

- Я тоже толковал с ними. Не раз, не два... - вмешался Мишаков, будто старательно прикалывая слово к слову. - Когда дело касалось чего-нибудь серьезного, ребята все как один глядели на Севку, доверяя ему больше, чем себе... Кстати, никто из них не говорил о прошлом его деда, хотя они знали это... Рассказал мне сам Севка перед уходом на задание. - Мишаков не выдержал наконец и тронул рукой голову.

- В любом случае. Доверяться несовершеннолетнему - это уже ошибка... - упрямо проговорил Микрюков. - А без внимательного изучения анкетных данных поручить кому-то дело, от которого зависит судьба отряда, - преступление, - заключил он, как прокурор, хотя в тоне его уже не было прежней задиристости.

- Парнишка в Артеке был, - напомнил Мишаков. - А туда тоже посылают лучших ребят...

- Мы путаем божий дар с яичницей... - буркнул Микрюков.

- Давайте прекратим болтовню! - неожиданно резко вмешался Захар Демьянов. - Легко рассуждать о деле, посиживая в стороне от него.

- Что вы хотите сказать?.. - насторожился Микрюков.

- То, что Севка сейчас, может быть, стоит под дулом автомата!

- А может, чай попивает с дедом, - язвительно заметил Микрюков. - А сюда идут каратели...

В землянку стремительно влетел Антон Колчин. Обычно неторопливый, сдержанный, сейчас радостно сообщил от порога:

- Крестник наш прибыл!

Севка вошел усталый и бледный, но, чувствовалось, довольный собой.

- Товарищ командир...

Захар Демьянов мягко тронул Севку за локоть:

- Давай сразу о деле, сынок... - Хотя по возрасту отцом Севки он никак не мог бы оказаться - он мог быть ему лишь старшим братом. - О деле и - по порядку! - Он придвинул к одной из постелей заменяющий стол ящик из-под снарядов. Указал на кучу хвои. - Садись!

Севка устало опустился на мягкую хвою и даже не заметил разницы во взглядах, которыми смотрели на него командир, заместитель и временно исполняющий его обязанности.

- Разведчик дядя Андрей погиб, - грустно начал свой доклад Севка. - Он шел со стороны речки на станцию, его убили из автомата... Они обыскали его, оружия не обнаружили... - Севка уточнил: - У него ведь не было оружия с собой? - Захар движением головы подтвердил: не было. - Немцы не поняли, кто он, что... Но все равно охрану усилили. А дядя Петр прошел в село, хотя его тоже обстреляли в темноте. Он ранен в ногу. Сейчас лежит у дедушки, в подвале. А дедушку моего немцы назначили старостой...

- Что?! - напрягся Микрюков.

- Я говорю: старостой дедушку назначили. Он ночью наткнулся на дядю Петра и спрятал у себя - у него же обыскивать не будут.

- Так... - проговорил, играя желваками на скулах, Захар Демьянов. - Дальше... Почему он не нашел возможности доложить?

- Самому идти ему трудно, а потом, у него не было нужных сведений. И появляться в поселке опасно. Полицаи там - звери, все присланные откуда-то. Все, что надо, дедушка узнал. И я потому задержался. Дедушка и дядя Петр решили, чтобы сначала сделать все, как надо...

- Да! - спохватился Севка и достал из-за пазухи и положил на ящик тетрадный листок с неумело нанесенной на него схемой. - А вот записка от дяди Петра! Если не верите... Я забыл... - неожиданно дрогнувшим голосом добавил он, протягивая скомканную записку почему-то Микрюкову, а не командиру.

«Малышу этому верьте, командир, он скажет все, что надо», - гласила записка. И была подпись: «Петр Савостин».

Демьянов и Мишаков узнали почерк своего разведчика.

- А вдруг попал бы к немцам? - спросил Мишаков, держа на ладони, расправленный листок.

- А я проглотил бы. Я даже дорогой тренировался глотать...

- Ну что же, молодец! Стоящий партизан! - Командир улыбнулся Севке. - Давай, что там у тебя еще. Сейчас я только... - Он достал из планшета карту и примерный план железнодорожного узла Переверткино вместе с поселком.

- Вот здесь вот, - показал Севка на своей схеме, - они пометили крестиками, где ночные посты вокруг поселка и станции.

Демьянов быстро перенес точки на свой план.

- Пройти между ними большой группой никак нельзя. Но вот здесь вот сдвоенный пост у впадины - самое удобное. - Севка показал. - Только нападать не из лощины, чтобы тихо, а надо со стороны поселка. Потому дядя Петр и не пошел со мной. Они с дедушкой в начале первого - потому что ровно в двенадцать меняются посты - тихо снимут часовых... Этих двух у лощины, - пояснил Севка. - Группа, человек двадцать - они посчитали, - может войти в поселок. Дальше дядя Петр одну группу ведет вот этой дорогой, - Севка показал пальцем,- сразу к железнодорожным путям, а дедушка другую группу - к водокачке. И вот здесь - это важно, - подчеркнул Севка, - в тупике, возле бензохранилища, четыре полных цистерны с горючим. Сегодня ночью они еще будут стоять. Их отцепили, потому что неисправные. В хранилище горючего мало. Но неизвестно, будут их сливать в чаны или перекачают в другие цистерны, если те прибудут. Вот, - заметил Севка, - это, что взрывать... И мосток на речке потом можно взорвать, через который железная дорога! А если атаковать станцию - лучше сразу после взрывов; через поселок и отсюда - где шел дядя Андрей... Немцев - около сотни, казарму они устроили прямо на станции: заняли бывшую столовую, вокзальчик, и эти домики, - показывал Севка, - откуда всех выселили. В поселке двенадцать полицаев, они по домам. Вот, - показал Севка на карте, - улицы и номера домов, где они расположились.

- Так!.. - подытожил Захар. - Ну, ты иди, сынок, отдохни, а мы теперь будем думать... Скажи, чтоб начштаба разыскали!

Севка подошел к двери и остановился.

- Не договорил чего-нибудь?! - спросил Антон Колчин.

- Нет. То есть да... - Севка переступил с ноги на ногу. - Дедушка просил, если можно, потом взять его с собой. Он ведь воевал, умеет воевать...

- Возьмем! Обязательно возьмем, не сомневайся! - заверил командир. И цыгановатые глаза его сверкали весело, по-мальчишески.

* * *

В четвертом часу ночи, оглушенные стрельбой и взрывами, пахнущие дымом, партизаны, оставив за спиной развороченный, пылающий железнодорожный узел, остановились по дороге на запад от Переверткино, чтобы перевязать раненых и немного отдохнуть. В группе разведчиков присели рядышком под сосной дед Алексей Долгополов с немецким автоматом на груди и внук Севка Долгополов, вооруженный новеньким вальтером, только что подаренным ему Захаром Демьяновым.

А замполит и временно исполняющий его обязанности ненадолго углубились в лес.

- Виноват я перед командиром, перед вами, - сказал Павел Микрюков.

Василий Данилыч усмехнулся.

- Дело житейское. Но выводы из этого тебе сделать надо. Помни, люди проверяются не только и не столько анкетными данными... Гораздо чаще приходится выдерживать проверку на вот это... - Слегка отогнув полу телогрейки, Мишаков показал Павлу тяжелый трофейный парабеллум у себя на поясе. - Товарищ ты надежный. Как боец - умелый и храбрый. Но случай этот не забывай.

И он коротко обнял Микрюкова.

Малиновый чай

Нельзя сказать, чтобы до войны Галка была такой уж, страшной лакомкой. Но сладкий чай любила попить. И не какой-нибудь магазинный, приготовить который заслуга не велика, а особый, малиновый, заварить который умела, пожалуй, единственный человек на земле - Галкина бабушка. Она же сама каждый год заготавливала в известную ей пору листья и цвет лесной малины, сушила их по неукоснительному правилу: не на солнышке, а в теньке...

Теперь бабушки давно уже не было, но, переняв у нее секреты, мастерицей по приготовлению этого ароматного, полезного напитка стала сама Галка.

С войной и оккупацией исчез сахар, без которого малиновый чай - уже только половина удовольствия. Да и заготавливать малину стало недосуг. А что было припасено раньше, Галка берегла, как особую ценность. Но нет-нет да и ударит в голову пьянящий запах бабушкиного чая, напомнит время, когда еще все в жизни было легко, радостно: с утра до вечера беззлобно ворчала на Галку бабушка, и рядом были отец с матерью, которых неожиданно отрезала от нее война, когда они гостили где-то в далекой Белоруссии. Тогда кинется пятнадцатилетняя Галка ворошить заветные узелки, достанет щепотку сухих зеленых листьев, перемешает с белым цветом... И едва забьет ключом кипяток - наполнится изба таким благоуханием, что аж голова туманится...

Она плеснула себе в широкую, с золотым ободком чашку немного отвара, поднесла ко рту, подула... Пахнет - не оторвешься, но чуток горьковат без сахара.

- О-о! - появился в дверях, будто только и ждал этого, Галкин квартирант Штольц, неторопливый, коренастый, с добродушным бюргерским лицом и маленькими хитрыми глазками солдат из охранной команды. Глянул из одного угла комнаты в другой.

- Что это! Снова цветок здесь? Где цветок? Умирать можно - такой карошо запах!

Это всегдашнее вступление Штольца к чаепитию.

Галка поколебалась, как всегда, но, зная, что квартирант не отвяжется, налила ему кружку, поставила на стол, небрежно придвинула:

- Пей!

Штольц по обыкновению сначала обхватил кружку ладонями, чтобы согреть руки...

- Карошо!.. - Удовлетворенно заметил он, когда рукам стало горячо. И, причмокнув языком, добавил еще одно русское слово: - Огонь!

Над зеленоватой поверхностью чая, лениво склоняясь то в одну, то в другую сторону, поднимается пар.

- Карошо... - в третий раз подтвердил Штольц и, только сделав глоток, как всегда, с опозданием спохватился, что для полного блаженства не хватает сахара.

Сбегал в свою комнату и вернулся с кульком сахарного песка.

Галке не удается спрятать свой злой и одновременно унылый взгляд.

На дворе затянувшаяся осень. Сыро, холодно. А зазимка еще не было. Грязь непролазная...

Галка подлила себе чая до самого золотого ободка. Взяла в руки черный сухарь. Скудно, совсем скудно стало жить. И этому солдату, наверное, ведь тоже не мед: паек не ахти какой... И теперь война, должно быть, стала так же не нужна Штольцу, как и ей, Галке Прокопенко... А кто его, дурака, звал сюда?

Она опять, как уже тысячи раз, вспомнила доброе довоенное время, когда можно было досыта есть и даже не заботиться об этом... Смешно подумать: ее заставляли есть! Не верится даже... А ведь уже начинала Галка бегать на танцы, уже подходили взрослые парни знакомиться с ней... Она думала об институте... Убегала мечтами вперед на целое десятилетие... Теперь рухнули эти мечты. Война похоронила. И все из-за того, что пришли на ее, Галкину, землю такие, как Штольц. Не было бы их - все оставалось как раньше: радостно, понятно и просто, по-человечески.

Галка исподволь неприязненно посмотрела на постояльца.

Тот уже допил свой чай, блаженно, как дома, потянулся на табурете, тщательно вытер полотенцем пот с лица и шеи. Встал. Но, прежде чем уйти, еще раз прищелкнув языком, повторил, указывая на кружку:

- Карошо!

Когда он, прихватив автомат, захлопнул за собой дверь, Галка тоже поднялась, подошла к окну и остановилась, прижавшись носом к стеклу.

Две недлинные косы упали с ее плеч на грудь, и как бы еще отчетливее сделалась ровная белая полоска пробора в ее желтоватых волосах.

Тополь во дворе стоял уже почти голый. Прихваченная ранними заморозками листва в этом году упала на землю без всегдашних ярких красок и прела в непогоду, усиливая ощущения затхлости, беспросветности, горя...

Из-за сарая, увидев ее в окне, Галке подавал знаки сосед и одноклассник Никита Богослов - высокий, круглолицый, стриженный «под ежик» парень, с большущими, граблястыми руками, которые он всегда в ее присутствии старательно прятал за спину.

До войны Галка и Никита ссорились между собой, а теперь сдружились.

Галка надела старенькую плюшевую куртку и, предварительно убедившись, что никого близ ее дома нет, закрыв сенную дверь на задвижку, вышла во двор.

Никита, озираясь, поджидал ее. Длинные, костлявые руки его торчали из рукавов телогрейки, и ему никак не удавалась засунуть их в карманы.

- Дома твой?..

- Во-первых, не мой. А во-вторых, ушел. Ты что - не видел?

- Понимаешь! - возбужденно сказал Никита. - Отремонтировал я приемник! Сейчас слушал! - И, заметив недоверие в глазах Галки, заспешил: - Если к уху подставить, слышимость - прямо как раньше по репродуктору! Ты не представляешь, это для захваченных немцами областей передавали! Сейчас я главное тебе - в Глиницком районе - это же рукой подать от нас! - партизаны, то есть не красноармейцы, а такие же, как мы, гражданские, эшелон немецкий подорвали! Весь - под откос!

Упоминание о партизанах живо воскресило в Галкиной памяти случай, о котором ни единому живому существу она не собиралась рассказывать.

С неделю назад она отважилась пойти в знакомый с детства лес, возвышающийся темной громадой за оврагом.

Там она хорошо знала грибные и ягодные места, цветоносные поляны.

Галка не была трусихой, но тут обмерла, когда, обернувшись на шорох, увидела мужчину, прикрывавшего свое лицо рукой.

- Ты, девочка, пришла из-за оврага? - запросто спросил он.

- Да, из села, - начала приходить в себя Галка.

- В селе немцы? Сколько их? Хотя бы приблизительно.

Галка поняла, что это свой, советский человек. И без опасения поведала ему все, что знала о немцах...

- Здорово... - отозвалась Галка на сообщение Никиты и, глядя в горящие восторгом его глаза, уже серьезно спросила: - А чего ты так тормошишься?

- Как чего?! Надо и нам действовать, Галка! Что мы - мешком пуганные?!

Галка помолчала. Она сама частенько думала об этом. И немножко волновалась, когда думала. И немножко пугалась. Теперь почему-то испугалась еще больше, глядя на сияющего Никиту.

- И что ты решил?..

- А для начала давай я твоего оккупанта, как он будет возвращаться, укокошу. Одним солдатом у них меньше будет. Ведь если каждый из нас шлепнет по солдату - немцы сами побегут назад!

Галка посмотрела на него снизу вверх.

- Ты не рехнулся? Он тебя самого укокошит. Да и за одного этого Штольца половину поселка перевешают: Уж если рисковать, так знать, за что... А ты рассуждаешь, все равно как малый ребенок.

Никита сразу заметно сник.

- А чего ж нам - сидеть?.. Наши придут, спросят: что делали?

- Так если бы нам эшелон! - сказала Галка.

- А где мы его возьмем - эшелон? - справедливо возразил Никита. - На нашем тупике с начала войны разве что одна облезлая дрезина в месяц появляется! - И спросил Галку: - Тогда что делать?.. Передавали как приказ, я даже наизусть запомнил: чтобы каждый советский человек в тылу врага не давал покоя ему - врагу, значит... И там много говорили, специально для нас!

- Я не знаю, что делать, - сказала Галка. - Ты должен придумать. Ты же парень!

Это озадачило Никиту, потому что в других случаях жизни командовала чаще Галка, при этом редко вспоминая, что он парень.

- Я думал... - нерешительно сказал Никита. - У нас здесь самое главное для них - склады, это где раньше спиртзавод был, а потом автоколонна стояла, за оврагом! И, говорят, динамит, взрывчатка там... Но как подберешься? Колючка кругом! И охрана из спецкоманды - снаружи и внутри. Твой ведь тоже там ходит?

- Там... - ответила Галка, торопливо обдумывая подброшенную Никитой идею. «Умный он все же парень - Никита, хоть и прикидывается простоватым».

- Послушай!.. - Она ухватила его за руку, которую он прятал то в карман, то за спину. - Когда там был спиртзавод, мой дедушка работал на этом... как он называется? Ну, где грязная вода стекает? Сток, да?.. Не знаю. Чистую воду они брали из озерца, пока оно не начало высыхать, и спиртзавод, наверно, потому закрылся. А отходы - грязную воду - они иногда сбрасывали в овраг. По трубам. Дедушку еще - потому что он этот сток делал - Одеколоном прозвали! Если завод сбрасывал отходы, а ветерок со стороны оврага - весь поселок бардой пропахивал! Жаловались еще... Ну, в общем, тут одно к одному, что завод закрыли. А ведь сток этот... трубы - они остались где-то?..

Утром землю, траву, деревья, грязь под ногами впервые прихватила сильная изморозь.

К оврагу Никита и Галка пробирались, чтобы не попадаться лишний раз на глаза, вокруг огородов, пустых, будто осиротевших, садов, потом через луг в искристой изморозной росписи. На траве оставались следы. Но через двадцать - тридцать минут солнце уничтожало их вместе с изморозью.

В овраге было тихо, даже уютно, потому что здесь их уже никто не мог увидеть. Присели на бугорке под обрывом, отдышались.

- А ты точно знаешь, где этот сток был? - осторожно поинтересовался Никита.

- Примерно... - отозвалась Галка и возмутилась: - А я что, старше тебя, что ли?!

Им было лет по семь или восемь, когда прекратил свое существование маленький, со всех точек зрения экономически невыгодный завод. Но все же они сумели сориентироваться.

Отходы производства сбрасывались в овраг в том месте, где далекий, названный почему-то Воробьиным, курган в степи оказывался в створе кирпичной заводской трубы. Трубу со временем разобрали, но остов ее сохранился. И, выискивая в овраге след стока, Никита с Галкой, немного удивленные, немного разочарованные, обнаружили, что здесь, наверное, нынешним летом, во время дождей, произошел оползень. Если почти по всей длине, оврага склоны его поросли травой и кустарником, то здесь на добрых сорок или пятьдесят метров тянулся обнаженный глинистый срез.

Сокрушаться и досадовать, впрочем, было некогда.

Если бы выход канализационной трубы находился вверху - его стало бы видно после оползня. Искать следовало под завалом.

Зря только они загодя радовались, подходя к этому месту, хотя от оврага до колючей проволоки было всего около стапятидесяти метров и всего около двухсот - до складов... Задуманное ими дело осложнялось уже в самом начале.

Подобрав острые палки, чтобы пользоваться ими как щупами, Галка с Никитой стали лазать по склону, вонзая их в глину то там, то здесь. И уже стали убеждаться в бесполезности своего занятия, когда разом заметили мужчину внизу.

Как он сумел незаметно подойти и как они позабыли об осторожности - гадать было поздно.

Они замерли от неожиданности, узнав этого человека в темном плаще, черных штиблетах и шляпе. Это был Дементий Михайлович Злобин - переводчик из немецкой комендатуры, русский, в прошлом учитель их школы.

- Что вы тут ищете?..

- Так... - неопределенно ответил Никита, потому что Галка молчала, хотя Злобин смотрел на нее.

- Так что же вы ищете, Прокопенко?.. - Злобин выплюнул сигарету из уголка рта, вдавил ее каблуком в землю, опять пристально поглядел из-под широкополой шляпы на Галку, отошел на несколько метров - к месту, откуда был виден остов заводской трубы.

Никита напрягся, готовый броситься вниз, на гитлеровского холуя, который до войны - ни много ни мало - преподавал немецкий язык ему и Галке. Но сдержался - у Злобина могло быть при себе оружие.

- Ничего, - наконец еле слышно выдавила Галка, потому что Злобин опять выжидающе смотрел на нее. И не забыл ведь, что ее фамилия Прокопенко.

- Играем...

- Близ военного объекта?

- Какого объекта?! - дерзко переспросила Галка, вдруг прикидываясь глуповатой.

- Вот этого! - Злобин показал через ее голову туда, где были склады.

- А откуда мы знаем, что он военный?! - сделав большущие глаза, удивилась Галка. - Что, там самолеты строят?!

Злобин помолчал, долго, внимательно оглядывал обоих.

- А ну идите отсюда... И чтобы я здесь вас больше не видел...

Они уходили нарочито медленно. Оба трусили немножко, но и торжествовали в душе, потому что почувствовали себя находчивее и хитрей, чем этот бывший педагог, а теперь для них навсегда змей ползучий.

* * *

Двое суток ребята жили в напряжении. По уговору днем не встречались. Только вечерами, ровно в половине девятого, Галка, будто невзначай, подходила к плетню, что разделял их дворы, и Никита быстро сообщал ей московские известия.

На третий вечер Никита привычно перемахнул через плетень, и они присели на поваленную колоду, чтобы немножко помолчать рядом, потому что оба не знали, как им дальше быть и что делать.

А землю наконец-то по-настоящему схватило морозом, и было тихо, безветренно.

- Чего молчишь?.. - спросила Галка.

- А ты? - вопросом на вопрос ответил Никита.

- Я слушаю.

На этом их разговор оборвался, потому что с улицы во двор неслышно скользнула какая-то темная фигура и сразу в темноте понадвинулась на них, так что Никита и Галка даже не успели встать.

Это был мужчина - в телогрейке и шапке. В валенках с калошами. Лицо разглядеть было трудно.

- Галя?.. - хрипловатым голосом спросил он.

- Я... - чуточку запнувшись, ответила Галка.

- Немца нет, я знаю, зайдем в избу.

- А кто вы?

- Там объяснимся...

- Одна я с вами не пойду! - решительно сказала Галка.

И Никита поднялся, чтобы загородить ее.

- А кто это? - спросил мужчина.

- Мой друг! - не без вызова ответила Галка.

Вместе с настороженностью ребята испытывали непонятное любопытство, будто предчувствуя, что между этим визитом и встречей со Злобиным в овраге есть какая-то связь.

- Ну, идемте вместе, - согласился мужчина. - Только чтобы с улицы не было видно.

Галка впереди, Никита за нежданным посетителем прошли в кухню, где окно было завешено плотной дерюжкой.

Галка зажгла керосиновую лампу.

Посетитель оказался не старым, лет около тридцати, но с жесткими складками в уголках губ и будто сросшимися от постоянного напряжения бровями, между которыми поперек лба залегла морщина. Раньше его Галка как будто нигде не видела.

Он тоже изучающе оглядел сначала Галку, потом - с головы до ног - Никиту.

- Это вы вместе там лазали три дня назад?

Галка и Никита еще больше насторожились.

- Где мы лазали? - спросил Никита.

- В овраге, - коротко ответил незнакомец.

- Оврагов много, - ответила Галка. - Только мы в них не лазаем.

Незнакомец опять внимательно оглядел обоих, кашлянул, понимая, что разговор заходит в тупик.

- Не надо бояться меня.

- Чего бояться? - удивилась Галка. - Если вы грабить пришли, так у меня уже нечего грабить...

Мужчина сел. Ребята продолжали стоять.

Если бы гость оказался в этот момент более внимательным, он обязательно заметил бы, как напряженно смотрит Галка на оголившуюся кисть его левой руки.

- Ладно... Если вы боитесь, точнее, осторожничаете, я сам скажу: два дня назад вы искали в овраге канализационный выход. Мы знаем, где он, это мы прикрыли его!..

- Какой выход? И зачем он нам? - невозмутимо переспросила Галка.

Теперь мужчина, как показалось Гале и Никите, по-настоящему растерялся, но морщина между его бровей стала почему-то заметна меньше, а складки в уголках губ почти исчезли. Взгляд его потеплел. И он хотел что-то сказать, но воздержался, вместо этого кашлянул - видимо, посчитал, что слова, которые собирался высказать, преждевременны. Побарабанил пальцами по своему колену.

- Ты - Галя Прокопенко! А твоего друга, теперь я знаю, зовут Никита. Две недели назад, во время оползня, открылась эта труба, которую вы искали. Тот, кто не враг вам, прикрыл ее, потому... потому что об этой трубе все забыли, но оказалось, и воспользоваться ею не так просто! Нужна ваша помощь!.. Вот такое дело...

Галка помедлила, глянув на Никиту, который впервые не прятал своих грабастых рук, и они были сжаты в кулаки.

А Галка думала о руке пришельца: «Где я его видела?.. Именно эту руку, с коротким шрамом поперек кисти?»

- Вас, наверное, послал один человек, который тоже решил, будто мы что-то ищем, когда мы играли в овраге...

Гость обессиленно вздохнул и сначала долго, задумчиво глядел в пол, потом неожиданно сурово взглянул на Никиту и Галку.

- Не были вы ни в каком овраге. Не были. Значит, никакого человека видеть не могли, - твердо подчеркнул он. - Ясно? - И, встав, решительно шагнул к двери. - До свидания.

- Подождите! - невольно остановила мужчину Галка, переглянувшись с Никитой. - А что вы хотите от нас?..

Мужчина обернулся и посмотрел на Галку:

- Во-первых, ходить засветло по свежей изморози, по грязи, оставляя за собой следы, видимые даже малозрячему, когда отправляешься на такое дело, на какое шли вы, не следует... Во-вторых, и это главное, твой, Галя, покойный дедушка исполнял обязанности на заводе как раз по части канализации. Говорят, он хотя и был малограмотный, но любил и умел чертить. Работал и на строительстве... В частности, прокладывал эти трубы. У него остались какие-нибудь бумаги? Нужно точно знать выходы на поверхность внутри бывшего завода. Ведь там каждую ночь обязательно есть охранник. А что в-третьих, я скажу потом.

- Да... - сказала Галка, заметив, что Никита расслабил руки и спрятал в карманы телогрейки свои кулаки. - Только я не знаю... Я никогда не смотрела. Я сейчас принесу. Они у бабушки в сундучке лежали, где она всякие травы, корни и листья малины хранила...

Мужчина опять сел, улыбнулся. И Галка с Никитой тоже доверчиво улыбнулись ему.

- Немец твой скоро вернется? - спросил пришелец Галку.

- Нет! Когда он уходит, то до утра. Потом ночует дома, потом опять - на сутки...

- Значит, послезавтра его не будет... Ну, посмотри!

Галка много раз держала в руках эту перевязанную шпагатом пачку бумаг, потому что и сама хранила в бабушкином сундуке малиновые листья, малиновый цвет. Принесла, положила на стол.

Мужчина развязал пачку. Втроем они склонились над ней.

Здесь были письма от Галкиной матери, когда та уезжала к отцу, на место его службы в армии, были фотографии, на одной даже она - полуторагодовалая Галка - нагишом в тазике, были вырезки из газет... И, наконец, несколько схем. Мужчина впился в одну из них глазами.

- Кажется, это именно то, что надо... Я возьму это? - Он опять поднял голову. - Да! Зовите меня Василием Антоновичем...

Галка и Никита посмотрели друг на друга.

- А я вас знаю, - заявила Галка. - Случайно видела. Вы были ранены, прятались в лесу. Спрашивали про немцев... У вас шрам на левой руке.

Мужчина одернул рукав, прикрывая шрам, опустил голову, задумался...

- А вы... нас с собой возьмете? - спросила Галка. - Ведь мы должны что-то делать!

- Вот это уже как раз третье! - сказал Василий Антонович и предупредил: - Помните: о нашем разговоре никому ни слова. Чем это грозит - вы знаете. Я зайду послезавтра, примерно в это же время. Если схема не та... я все равно зайду. Однако послезавтра будьте готовы к самому серьезному.

- Василь Антоныч... - остановила его Галка, когда он был уже в дверях. - А тот человек, которого мы видели в овраге... Он?..

- Об этом человеке и вовсе ни слова, - прервал ее гость. - Нигде. Никогда. Вы его не видели.

Василий Антонович ушел.

А Галка с Никитой с радостным облегчением улыбнулись друг другу, потому что вспомнили, как с первого урока полюбился всему классу учитель немецкого Дементий Михайлович Злобин.

Штольц уже собирался на дежурство, когда Галка закончила свои приготовления.

Об этом она забыла поговорить с Василием Антоновичем, но решила, что ее самодеятельность делу не повредит.

Взяла щедрую жменю малиновых листьев вперемешку с белым цветом... А за двое суток у нее в стеклянной баночке круто настоялся корень, названия которого Галка не знала. Бабушка говорила, что Галке об этом корне еще рано знать, и потчевала настоем из него тех в округе, кого мучила бессонница, от болей или сильных переживаний, - люди успокаивались и крепко засыпали.

Галка круто заварила малиновый чай, налила себе полную чашку, а в эмалированную кружку Штольца загодя подлила бабушкиного средства от бессонницы.

Штольц, как всегда, появился в дверях комнаты уже в шинели, перетянутой ремнем, и произнес обычное «О!».

Галка тут же наполнила его кружку чаем.

Потягивая душистый отвар, немец несколько раз - где жестами, где с помощью десятка знакомых ему слов - подчеркивал, что сегодня чай ароматен, как никогда.

Галка при этом напряженно посматривала на него и, показывая в окно, ежилась:

- Холодно!

- Колод, колод! - благодушно кивая, подтвердил Штольц.

Едва немец ушел, в окошко стукнул Никита.

Галка выбежала во двор.

Как и прошлый раз, они с Никитой присели рядышком на колоде. Волновались оба не столько перед неизвестностью и опасностью предстоящей работы, сколько от неуверенности: вдруг Василий Антонович передумает и не придет? Или схема, найденная в бабушкином сундучке, окажется неверной, неточной...

Но Василий Антонович появился в назначенное время. Поздоровался. Глянул на окна, как бы для того, чтобы еще раз убедиться, что немца в доме нет, и коротко приказал:

- Идемте...

Потом, когда вышли на задворки, пропустил их вперед:

- Вы тут лучше меня дорогу знаете... Давайте огородами, чтобы не идти через лог и попасть в овраг не напрямую от ваших изб...

Повел Никита. Галка шла рядом с Василием Антоновичем и молчала, понимая, что в таких делах лишние разговоры неуместны.

Земля на огородах уже вовсю промерзла, точно окаменела. В воздухе ни ветерка. А под низкими плотными облаками рано сгустилась ночь.

У канализационного выхода их ждали двое: один высокий, ростом с Никиту, широкоплечий, другой - немногим выше Галки, но коренастый и, судя по голосу, немолодой.

Коренастый, когда Никита, Галка и Василий Антонович подошли, негромко сообщил вместо приветствия:

- Бесполезно, Антоныч... Не по мне...

- Я знал... - так же тихо отозвался Василий Антонович. И спросил: - Наверху спокойно?

- Спокойней некуда... - приглушенным басом ответил высокий.

- Галя... - позвал Василий Антонович, хотя Галка стояла рядом с ним. - Ты тоже подойди, Никита... Дело вот в чем: труба - именно та, что нам нужна. - Никита и Галка наклонились, потрогали руками срез неширокой чугунной трубы. - Но беда в том, что ни один из нас туда не пролезет... Даже вот Сергей, - Василий Антонович кивнул в сторону низкорослого, - и то не смог... Никита тоже не пролезет.

Маленькая Галка, поняв куда он клонит, перебила:

- Говорите, что делать, я полезу.

Василий Антонович положил ей на плечо руку.

- Спасибо, Галя... Такой нам тебя и отрекомендовал один человек. А привлекать кого-нибудь, кого бы мы не знали, нельзя... Только ты понимаешь, что это очень опасно?.. В трубе могут скопиться какие-нибудь газы, там наверху, на объекте, может налететь охрана... и, наконец, можно просто застрять! Ведь никто этот путь не исследовал!

Галку немного лихорадило от волнения, но страха она почему-то не испытывала. Может быть, потому, что вокруг стояли свои, хоть и незнакомые ей люди; потому, что какой-то, видимо, авторитетный человек рекомендовал ее, а значит, в нее верил... И, наконец, потому, что здесь же был Никита.

- Я решилась - полезу, только скажите, что... Что делать там?..

- В первую очередь переоденься... Где одежда, Серега? - спросил Василий Антонович.

Серега подал котомку. Василий Антонович протянул ее Галке.

- Мы отвернемся, а ты снимай все, что можно снять, и одевай это, мужское.

- Зачем? - удивилась Галка.

- Затем, чтобы сбросить потом и вернуться домой в чистом. Чтобы не побить руки, колени, чтобы тебе удобней было: здесь шапка, телогрейка, ватные брюки, валенки - все надевай! Свое сбрось. Ничего, согреешься, там тебе, Галя, жарко будет. - И приказал остальным: - Отворачиваемся.

Платье Галя, конечно, не стала снимать. Сбросила резиновые полусапожки, сняла и уложила на котомку плюшевую жакетку, платок.

И телогрейка, и брюки оказались великоваты ей, но валенки пришлись впору, а это было главное, как заметил, оглядев ее, дяденька Сергей.

Василий Антонович крепко обвязал Галку вокруг пояса веревкой. Объяснил:

- Будешь ползти все время прямо. В трубе есть два ответвления: оба налево. Смотри не ошибись, только прямо и прямо! Вот возьми. - Он подал ей электрический фонарик. - Нажимаешь кнопку - он включается. И без надобности не жги его. А вот это тебе второе! - Он подал ей тяжелую, круглую, похожую на тарелку штуковину. - Это мина с часовым механизмом. Она взорвется ровно через час, после того как отогнешь и выдернешь вот эту чеку. Веревочка, которой я тебя обвязал, у нас размечена. Ты там не сможешь определить, где находишься, а мы будем знать. Три раза сильно дернем, значит, ты где-то рядом с выходом. Ищи колодец, пробуй открыть люк. Их три там, на территории, - один за другим. Через люк попытайся выбраться, если нет возможности - дерни в ответ три раза и ползи дальше, опять жди нашего сигнала. Ну а если уж ничего не получится... дерни несколько раз, постарайся развернуться в одном из колодцев и возвращайся. Сама ничего не предпринимай. Мину забери с собой - у нас они на вес золота. А удастся выйти на территорию - помни: там есть охранник. Ищи снарядные ящики или ящики с минами - там сплошная взрывчатка. Подкладывай эту штуку, выдергивай чеку и ползи к нам. Мы будем ждать. Не прощаемся... Повтори только все, что я сказал.

Галка повторила почти слово в слово. После чего мельком взглянула на Никиту, на остальных и поползла.

Воздуху сразу стало не хватать. Но первые метры, а может быть, первые два-три десятка метров Галка ползла довольно споро. Эти неизвестные ей мужчины были правы и все продумали, как надо. Здесь, в этой затхлой трубе, она сразу потеряла ощущение времени и расстояния. Только когда устала, решила, что теперь свет в ее тесном подземном коридоре не будет виден снаружи, щелкнула фонариком... И тут же выключила его. Потому что невидимые в темноте отложения какой-то слизи, ржавчины, неведомого происхождения комьев мгновенно вызвали у нее нестерпимую тошноту.

Задержала дыхание, но спазмы в желудке стали от этого еще сильней... И Галку вырвало.

Тогда она поползла дальше, обливаясь уже не только потом, но и слезами. Через некоторое время, когда попалось под руку что-то липкое, подвижное, ее вырвало опять... Потом, через несколько метров, если только это были метры, а не сантиметры, еще раз... И, обессиленная, она долго лежала, будто в тумане, не в силах поднять голову, пытаясь заставить себя очнуться.

С трудом повернулась на живот, поскольку лежала, привалившись к боковой стенке трубы, и опять поползла, когда за веревку сильно дернули снаружи. На миг стало легче, когда подумала, что она здесь, в этой вонючей могиле, не одна, что есть люди, которые ждут ее и беспокоятся за нее...

Галка ползла медленно. Потому что сначала на расстоянии вытянутой руки перемещала перед собой мину, рядом пристраивала фонарик, потом подтягивалась с ним на локтях, и опять: сначала переставляла мину, фонарик...

Вся сжалась от ужаса и чуть не заорала, когда показалось, что-то живое шарахнулось впереди: здесь могли быть крысы!

Но страх, который прибавился ко всем ее тяготам, в то же время словно бы приуменьшил их, стал давящим.

Задыхаясь и всхлипывая, Галка поползла быстрее. Миновала одно, потом другое левое ответвления...

Три сильных рывка почувствовала неожиданно. Даже не вдруг сообразила, что это. И хотя с первых секунд, с первых метров пути не чаяла дождаться условного сигнала, на мгновение замерла от внезапности.

Пришлось, однако, проползти еще несколько метров, пока фонарик высветил колодец впереди...

Дышалось здесь не легче, чем в трубе. Распирающее зловоние кружило голову, оглушало, казалось, выворачивало внутренности. «Вот тебе и одеколон...» - почему-то подумалось ей, когда по железным скобам она взобралась наверх...

Люк был точно приварен в гнезде. Несмотря на все ее усилия, чугунная крышка не шелохнулась, не сдвинулась и на долю миллиметра.

Галка спустилась вниз, трижды изо всей силы дернула за бечевку и поползла дальше.

Теперь ей нельзя было не двигаться. Она боялась, что, если остановится, позволит себе хотя бы мгновенную передышку, это конец, ей уже не очнуться...

Новые три рывка ощутила, когда уже высвечивала другой колодец над собой. Он был запечатан сверху уже не чугунной крышкой, а деревом: досками или брусьями...

Первая мысль, что это могут быть ящики со снарядами, тут же отпала. Заметив колодец, фашисты не оставили бы его без внимания.

«Шпалы!» - сообразила Галка, когда взобралась наверх.

Попробовала шевельнуть одну, другую... Упираясь ногами и спиной в стенки колодца, собрав последние силенки, навалилась на третью... И та подалась, сдвинулась! В образовавшуюся щелку посыпалась земля, гравий...

Галка даже не испугалась при этом, потому что плохо соображала. Отдохнула чуток - и навалилась опять...

Если бы шорох осыпающейся земли услышал часовой, уже, наверное, поднялась бы тревога...

После третьей попытки в колодец ворвался свежий воздух.

Галка едва успела уцепиться за скобы и повиснуть на них, потому что все поплыло у нее перед глазами, и ей вдруг стало блаженно хорошо в эту минуту.

Подумалось: они там, в овраге, наверняка тоже почувствовали воздушный поток, хлынувший в трубу. Теперь не сломиться бы, еще несколько усилий - и все... Выбралась на поверхность и села на землю, еще не веря, что ей удалось проделать этот страшный путь. Мина и фонарик лежали рядом.

Галка оказалась как бы в четырехугольном помещении без крыши: слева и прямо перед ней возвышались кирпичные строения бывшего завода, справа и за спиной - под временными навесами, крытые брезентом и маскировочной сеткой - штабеля продолговатых ящиков. Ей бы теперь не ошибиться только, сделать все как следует...

Прижимаясь к стене, шаг за шагом приблизилась к узкому проходу между кирпичными зданиями. Разыскала дверь. Внутри наверняка были боеприпасы. Но дверь оказалась на запоре.

Галка хотела подобраться к следующему зданию. И, выглянув за угол, обомлела...

В двух шагах от нее, присев на груду кирпича и уткнув свой автомат прикладом в землю, крепко спал, уронив голову на зажатый в руках ствол автомата, ее квартирант Штольц...

Галка шарахнулась назад. Теперь она по крайней мере знала, где часовой. Приподняла брезент на одном из штабелей, залезла под него и на мгновение включила фонарик...

В щелях ящиков блеснула медь. «Снарядные гильзы!»

Все. Галка отогнула, как ей показывали, чеку, выдернула ее и засунула мину между двумя пирамидами ящиков...

Теперь - назад!

Неслышно подбежала к черному зеву колодца, нырнула по скобам вниз и, когда почувствовала, что связывающая ее с оврагом бечева напряглась, несколько раз изо всей силы дернула...

Бечевка быстро - виток за витком - заскользила прочь от нее. Ее вытянули в овраге, может быть, Василий Антонович, может, Никита...

Галка поползла, уже не обремененная миной, засунув фонарик в карман, не обращая внимания на то, что попадалось ей под руки, обдирая ватные брюки на коленях, обдирая ладони, - скорей, скорей к желанной и спасительной цели.

Ее за руки выволокли из трубы: за одну - Никита, за другую - низкорослый мужчина, которого Василий Антонович называл Сергеем.

Галка упала на землю, но Василий Антонович тут же поднял ее, встряхнул и поставил на ноги.

- Быстро сбрасывай все с себя! Переодевайся! Быстро!

Двое мужчин уже опять закладывали трубу огромными комьями земли. Никита помогал им.

- Быстро! - повторил Василий Антонович. - Мы не смотрим!

В горле у Галки хрипело, губы обжигало дыханием, пока она сбрасывала телогрейку, ватные брюки или то, что от них осталось, валенки. Торопливо надернула свою одежду.

- Теперь уходите! - скомандовал Василий Антонович. - Мы тут доделаем все, как надо, а вы уходите! Идите, как шли сюда, огородами! У вас еще почти полчаса! - И, обернувшись, участливо опросил: - Все в порядке, Галчонок?!

- В порядке! - выдохнула плачущая Галка.

- Молодец! Так и должно быть!

Они с Никитой всю дорогу почти бежали, держась за руки. А возле дома она более или менее пришла в себя. Остановилась возле сарая.

- Все... - сказала Галка, отнимая у Никиты руку.

- Чего ты? - спросил Никита, заметив, как ее трясет.

- Страшно немножко... в дом идти...

- Давай я с тобой побуду.

- Нет, тебе лучше не заходить!.. Тут встретимся.

Дома Галка на ощупь, чтобы не зажигать свет, подбросила несколько полешек в печь, быстро вымылась, чтобы избавиться от преследующей ее вони, и когда заварила себе малиновый чай - окошки вдруг вспыхнули ярким светом и всю избу встряхнуло от мощных, один за другим нарастающих взрывов со стороны спиртзавода...

Галка налила себе полную чашку...

Белела в темноте на углу стола эмалированная кружка, из которой пил Штольц...

В последний раз пил. Ну, что ж, ведь Галка не звала его в гости... И в свой дом не звала... Чтобы он разлучил ее с отцом, с матерью... Чтобы такие, как он, а может, и он сам жгли деревни, убивали и вешали людей, как повесили в первый день оккупации председателя сельсовета дядю Василия.

Галка неожиданно опять заплакала и добавила себе в чай ложку бабушкиного настоя, чтобы успокоиться и уснуть.

Приговор приведён в исполнение

Щуплый, с большущими серыми глазами на маленьком лице, узенькими плечиками, Евсейка Торопыгин всего и всех остерегался... Да и было отчего.

Заступиться за Евсейку с братом Павликом некому. Отец их, раненный на войне с белофиннами, промучившись несколько месяцев после войны, умер от ран. Вернее, от одного осколка, который не сумели вынуть врачи и который круглые сутки жег в отцовской груди. Хворая мать не перенесла горя, и вскоре ее захоронили рядом с отцом.

Евсейка и Павлик слышали, как, собравшись после похорон, подруги матери, тоже все одинокие, так как проводили недавно мужей на новую войну - с гитлеровцами, обсуждали судьбу сирот. Кто-то из женщин обронил: «Так или иначе надо поставить в известность милицию».

- Слыхал, собираются заявить о нас, - испуганно сказал Евсейке Павлик. - Придут, заарестуют, что тогда?

- Надо бежать! - решил старший брат. - Хата наша завалюха, чего ее стеречь? Подадимся на лесопилку.

И братья убежали в дальний конец большого села Каменки, устроили себе жилье в заброшенном, зато рубленном из смолистых сосновых бревен сарае при лесопилке.

Для своего возраста хлипкий на вид Евсейка не был слабым. С любым из сверстников мог потягаться, беря не столько силой, сколько выносливостью.

Кто мог бы, как он, укрыв Павлика захваченным из дому барахлишком, ночевать зимой в сарае почти раздетым? А напиться воды из проруби при тридцатиградусном морозе и не схватить даже насморка?.. Евсейка мог.

Одень в нехитрую Евсейкину одежду хотя бы вот толстощекого Тюльнева, которого Евсейка называл Морданом, - тот через полчаса затемпературит. А Евсейка всю зиму проходил одетый кое-как: не ждали они зимы с Павликом, не готовились к ней. И не за себя, а за брата беспокоился он. Рожденный годом позже Евсейки, Павлик был, наверное, в хворую мать. А Евсейка в отца пошел, в красноармейца.

Выходить брата - главная забота Евсейки, потому что ему самому всего на земле хватит. Самое главное, наверное, это родиться. А уж тогда... Хорошо все-таки жить на земле! Солнце есть, зелень есть, рыба в речке... Что еще человеку надо?.. Да и милиции они, как убедился Евсейка, в общем-то зря так боялись.

Обо всем этом и думал он, возвращаясь с ночной рыбалки. За спиной у него болталась увесистая снизка окуней, плотвы и красноперок с поблекшими плавниками.

Сейчас они наварят с Павликом ухи в тени заброшенного сарая, близ давно уже не работающей лесопилки, наедятся досыта, и он доспит: проведенная возле реки ночь была почти бессонной.

Война - та, прежняя - вошла в жизнь Евсейки жгучим осколком в груди отца. А новая, хоть и напугала поначалу, потом, пока шла где-то далеко, в чем-то даже помогла Евсейке и Павлику. И главным образом, потому, что люди стали заметно добрее.

Не далее как пару недель назад Евсейку зазвал к себе старик Михеич и, наделив продуктами, приказал своей невестке:

- Отбери что-нибудь у детишек своих из одежды для сирот.

Невестка помедлила. Михеич прикрикнул на нее:

- Не жадничай! Война идет. Сиротам все помогать должны...

И теперь Евсейка с Павликом были одеты, как все другие мальчишки.

Люди делились с ними хлебом, даже мясом. А Михеич велел, когда голодные, заходить, не стесняясь. Приглашали и другие. Но только Евсейка знал, что нельзя злоупотреблять человеческой добротой, и пользовался приглашениями лишь в крайних случаях.

Ему оставалось пройти мимо высоких, с резными наличниками и камышовыми крышами домов еще две улицы и свернуть к лесу, когда он невольно задержался возле единственного дома под железом, на просторном крыльце которого ухмылялся Мордан, с хрустом, аппетитно уминая сочное желто-розовое яблоко. Жадно глядевшему на Мордана Евсейке почудилось кисло-сладкое у себя во рту.

- Сколь натягал? - поинтересовался Мордан, перегибаясь через перила и стараясь заглянуть за спину Евсейки.

Евсейка приподнял удилишко, показал.

- Ничего... - заключил Мордан, вытаскивая из кармана новое яблоко и принимаясь за него.

- Белый налив?.. - зачем-то спросил Евсейка, отлично зная, что это именно и есть белый налив.

Мордан утвердительно промычал в ответ.

- Свои?..

- У нас другой сорт. Это папаня пять ящиков достал.

- Пять... - невольно повторил Евсейка.

Что такое «достать» он представлял очень смутно. Если это похоже на то, как достает пропитание он, кто же пять ящиков отдаст за здорово живешь?

Мордан почувствовал, какое впечатление на Евсейку произвело его сообщение, похвалился:

- У нас и зимой яблок - во! - Он провел ребром ладони себе по горлу.

Евсейка постарался сделать равнодушное лицо и двинулся дальше своей дорогой. Не привыкший таить зло на людей, Евсейка думал о Мордане не с обидой, а даже с некоторым сожалением: «Как это плохо, когда не можешь понять другого; и может, не от жадности Мордан не угостил яблоком, а потому, что - как говорили взрослые - сытый голодного не разумеет... Пять ящиков!.. Им бы с Павликом хоть два яблока... Но ничего! Спать после обеда не будет, пойдет в лес, наберет дичка-скороспелки».

Он хорошо знал, как и где найти в лесу малину, душистую смородину, дикие фрукты. Лес ему был знаком больше, чем Мордану собственное крыльцо!..

И они с Павликом в этот день действительно не бедствовали. Ночной улов был вполне приличным, они похлебали ухи. А потом до отвала наелись диких яблок и груш.

Чтобы сделать этот день до конца праздничным, Евсейка решил пойти к деду Михеичу, попросить немножко хлеба.

Павлик уснул, а он отправился на станцию, рядом с которой жил Михеич.

Не знал Евсейка, что тут его ждало неожиданное приключение.

Он шел по платформе, когда его вдруг ухватил за руку станционный дежурный. Никогда раньше он не трогал Евсейку.

- Оп-па! Ты-то мне и нужен! Идем. - И он так быстро потащил Евсейку в комнату начальника станции, что Евсейка даже сообразить ничего не успел.

Начальник, сидя за столом, просматривал документы хорошо, по-городскому одетого мужчины, который спокойно стоял напротив, заложив правую руку за борт пиджака.

- Вот! - сообщил начальник, обращаясь к мужчине и возвращая документы. - Это, кажется, прямо по вашей профессии? Работа облоно?

Мужчина на секунду-другую как будто растерялся.

- Беспризорник?

- Да, и не один! Братишка еще у него имеется! - подтвердил дежурный.

- Как они ведут себя? - спросил тот, пряча документы и внимательно разглядывая Евсейку. - Знаете их?

- Да они уже несколько месяцев на глазах у нас, - ответил дежурный. - Зимой приходится иногда пускать в дежурку. Хоть это и против инструкции. Но бывает, что зал не отапливается, а мороз сильный. Не замерзать же мальчонкам? А ребята, скажу я вам, стоящие. Обретаются здесь, чтобы пропитаться. Не нахулиганят, не набалуются, хотя возраст такой - только бы пошалить. Иголки чужой не возьмут...

- Отменная характеристика для беспризорника! - восхитился мужчина. Голубые льдистые глаза его смотрели по-прежнему пристально, тонкие губы были упрямо сжаты.

- Я не в похвальбу, - заметил дежурный. - Какими знаю - такими и характеризую.

- За это спасибо. - Мужчина достал карманные часы, глянул на них. - Скоро поезд. Мальчика этого я определю, а за братом его приеду попозже.

- Ну, что ж... Дай-то бог! - вздохнул дежурный. А мужчина взял Евсейку за плечо.

- Гулять шел? Или по делу на станцию?

- Я не на станцию, - возразил Евсейка. - Я к деду Михеичу, за хлебом...

- За хлебом! - воскликнул мужчина. - Мы поедем с тобой в крупный город. Я определю тебя в чудесный дом, где хлеба - сколько твоей душе угодно! Дом специально для таких, как ты и твой брат, построенный. В нем живут дети, у которых нет родителей.

Евсейка с недоверием посмотрел на мужчину и легонько отстранился: кто это для него с Павликом специальный дом строил?!

- Заночуем в гостинице, и завтра ты - уже на месте.

- Поезд подходит, - предупредил дежурный.

- Идем! - Мужчина взял Евсейку за руку.

Что-то до того чарующее было в слове «гостиница», что Евсейка растерялся и безропотно двинулся вместе с мужчиной к составу.

Слово «гостиница» почему-то вызвало в памяти у Евсейки один случай, когда он оказался в городе.

На площади играл военный оркестр по случаю проводов на фронт воинской части, сформированный из местных добровольцев. И барабанщик был такого же, как Евсейка, возраста, но с иголочки одетый, в форме. Евсейка подумал тогда: вот бы им с Павликом туда, к музыкантам...

Но сколько он ни искал потом этого военного мальчишку - найти не мог... Кто-то сказал Евсейке, что оркестр временно разместился в какой-то гостинице...

Он вспомнил об этом случае уже в вагоне, когда поезд вышел со станции, и вдруг всполошился: «Павлик!»

Испуганно глянул на мужчину. Но тот отвел от него глаза и стал смотреть в окно.

Евсейка через его плечо заметил, что они еще не проехали Каменку, шмыгнул в тамбур и, до поры крепко держась за поручни, спустился на нижнюю ступеньку, потом спрыгнул вниз.

- Держите его, убежал! - закричал, высунувшись в окно, мужчина. Сам при этом не двинулся, однако, с места, чтобы догнать Евсейку.

Наперерез Евсейке бросились сразу трое каменских: Мордан, Женька Багор и Валька по прозвищу Судья, шедших куда-то по своим делам и оказавшихся возле железной дороги.

Узнав Евсейку, Женька и Валька, его приятели, остановились. Один Мордан подскочил и ухватил его за рубашку.

- Чего стащил?! - Обернулся в сторону уходящего поезда: - Вот он, поймал я его!

Женька и Валька расхохотались.

- Врежь ему, Евсейка! - посоветовал Багор.

А Валька подошел и, перехватив руку Мордана, спросил:

- Осилил, да? Ведь ты же небось в два раза сильнее Евсейки. И жрешь в тысячу раз сытнее!

Женька повторил:

- Влепи, влепи ему, Евсейка, а то у него глаза жиром заплыли - не видит!

- Да ну его! - отмахнулся Евсейка. - Меня Павлик на лесопилке ждет... А меня тут какой-то мужик хотел увезти. Брехал: в дом, для меня специально построенный.

- Может, в детдом? - переспросил Валька.

- Может... - задумался Евсейка. - Только он так не говорил.

- Если в детдом, то ты зря сбежал. Там хоть кормят, одевают...

Евсейка упрямо повторил:

- Меня Павлик на лесопилке ждет...

* * *

Все это случилось, кажется, уже давным-давно, в тот ушедший в небытие день, когда Евсейка впервые ненадолго забыл про Павлика. А потом он и странного мужика, назвавшегося инспектором облоно, перестал вспоминать.

После бегства Евсейки мужчина этот, проехав еще один перегон, сошел с поезда на полустанке, а через полчаса, пересев в товарный эшелон, отбыл в противоположном направлении.

Война сделалась уже не далеким, отвлеченным понятием, а понадвинулась к Каменке вплотную, как тот жгучий осколок в груди отца, принесенный с финской... Несколько дней казавшаяся далекой, даже однообразно-монотонной, канонада однажды под утро грянула где-то совсем рядом, и скоро все звуки слились в один сплошной гул.

Огненные всполохи выхватывали из поредевшей к рассвету темноты деревья, строения, отчего казалось, будто они мечутся в этой безумной катавасии огня и звуков.

Потом застрочили длинные пулеметные очереди, разнеслись по лесу автоматные трели, и через полчаса все стихло.

Наступивший день словно бы не внес ничего нового в жизнь Каменки. Где-то стороной от села отступили красноармейцы. И лишь несколько то там, то здесь догорающих изб, запаленных фашистскими зажигалками, свидетельствовали, что уже вот-вот все переменится.

Каменка растянулась почти на десять километров вдоль большака, немцы задержались в дальнем ее конце, близ которого, на хуторе, когда-то жили Евсейка и Павлик.

Весь день в селе витали слухи один тревожнее другого, так что в некоторые даже не верилось.

Слухи приносились по большей части беженцами - двигавшимися по большаку испуганными людьми, успевшими повидать фашистские виселицы и расстрелы. В их рассказах то и дело повторялось жуткое прозвище Людоед - так называли фашистского карателя, настоящая фамилия которого была Штампф.

То, что рассказывали о нем, было хуже людоедства. Этот зверь в офицерском мундире убивал хладнокровно, жестоко, словно не ведая утоления своей жажды уничтожать...

Рассказывали, что прозвище ему дала восьмидесятилетняя, едва двигающаяся бабка, когда Штампф, найдя на чердаке одного из домов двух раненых красноармейцев, застрелил сначала их, потом - хозяина... Старуха, опираясь на клюку, подошла и прошамкала ему в лицо: «Людоед...» Штампф на глазах у потрясенных свидетелей застрелил и ее...

К вечеру, когда Евсейка, не решаясь идти в лес или на рыбалку, вернулся от деда Михеича с вареными картохами, на лесопилку прибежали его приятели: Женька Багор и Валька Судья.

Энергичного, веселого в прежние времена, вечно улыбающегося Женьку прозвали Багром на том простом основании, что он не выговаривал буквы «г», у него получалось «х» вместо «г»: бахор, храч, хриб... А с прозвищем серьезного и - не в пример другу - постоянно задумчивого Вальки была связана целая история.

Однажды кто-то положил в колею на проезжей части улицы утыканную гвоздями доску, на которую в тот же день напоролась передним колесом трехтонка...

Видевшая все это женщина могла сказать только одно: что мальчишка, подложивший доску, был в красной рубашке. А в красной рубашке поблизости оказался тогда един Валька. И он ничего не мог привести в свое оправдание, хотя никакого отношения к доске не имел. Да у него и не спрашивали оправданий.

Ему сильно досталось от шофера, потом его наказали в школе, потом дома, потом вызвали в сельсовет...

Это было так жестоко по отношению к застенчивому, тихому Вальке, что он на всю жизнь затаил ненависть к злой человеческой несправедливости и решил, что станет судьей. И будет судить только по совести. Чтобы ни один человек не был обижен зря.

Старший брат привез ему из города две мудреные книги, которые Валька терпеливо читал, шаг за шагом проникая в хитрую юридическую науку. Одна книга называлась «Уголовный кодекс», другая - еще непонятней: «Процессуальный кодекс». И на прозвище Судья Валька не обижался, считая его почетным...

Женька заглянул в сарай и, зыркнув туда-сюда, мотнул головой, показывая Евсейке на выход.

- Дело есть!

Евсейка оставил Павлика доедать картошку и вместе с приятелями вышел за сарай, на ту сторону, что выходила к лесу.

Присели.

- Наверное, завтра в село немцы придут, - сказал Женька. - Надо организовать отряд. Если мы будем по одному - нас, как слепых котят, перетопят. Надо держаться вместе.

И Евсейка почувствовал радость в груди, и показалось уже не таким страшным предстоящее, когда их стало трое.

Слабый Павлик был не в счет.

- Какие будут предложения? - спросил Женька, подражая голосом председателю сельсовета. И лицо его впервые было совершенно серьезным.

- Надо избрать командира, - предложил Валька.

- А что избирать? - заметил Евсейка. - Багор пусть и будет командиром.

- Кто - за? - спросил Женька.

Евсейка и Валька подняли руки.

- Единогласно, - подвел черту Женька.

Потом Вальку избрали судьей отряда, Евсейку - разведчиком. Договорились встречаться здесь, близ разрушенной лесопилки.

А когда вышли из-за угла - лицом к лицу столкнулись с Тюльневым.

- Ты что?! - сразу напрягся командир Женька-Багор. - Подслушивал?!

- Н-нет... - запнулся Тюльнев и, помедлив, сказал: - Я тут случайно... В лес шел.

- Смотри!.. - показывая кулак, предупредил Женька. - Будешь вынюхивать - убью! А ну, дуй отсюда!

Тюльнев хотел еще что-то сказать, но поглядел на сплотившуюся перед ним тройку и, весь как-то сразу съежившись, заспешил в сторону села...

Евсейке стало жалко Мордана.

- Может, зря мы так. Из одной школы ведь...

- Не зря! - твердо возразил Женька. - Не верю я ему: направлялся-то видите куда? А говорил, что шел в лес, у сарая оказался случайно.

- Может, от обиды перепутал направление. Такое бывает, - заступился за Тюльнева и Валька.

* * *

Утром по большаку и по обочинам, вдоль опушки леса, промчались сероватые мотоциклы с такими же угрюмо-серыми седоками, готовыми ответить пулеметной очередью на любой шорох в кустах.

И разнеслось от избы к избе наводящее ужас: «Людоед!»

Его представляли похожим на гориллу, а он оказался молодым, и даже... красивым, стройным.

Багаж его пронесли в избу Тюльневых, куда прошел и он сам - понаблюдать за распаковкой. Впрочем, Евсейка сначала услышал о прибытии Штампфа, а увидел его чуть позже, когда наполнилась гомоном солдатни и бывшая лесопилка.

Немцы обшарили каждую яму, каждый завалившийся амбар и вытащили на белый свет Евсейку с Павликом, которые не догадались как следует спрятаться. Да, по совести, и не знали пока, где можно укрыться от этих бандюг.

Чернявый солдат, вытолкнув их из сарая, осклабился, показывая желтые зубы.

- Партизаны?! - И, сделав зверское лицо, повел автоматом. - Цук! Цук!

Вот тут-то и подошел Штампф.

Евсейка обомлел, на секунду позабыв даже об опасности, и не сразу поверил себе, узнав в подошедшем офицере того самого работника облоно, что однажды хотел увезти его в город... Или не хотел?

- О-о!.. - воскликнул Штампф, тоже узнав Евсейку. Что-то сказал по-немецки солдатам.

Те подобострастно захохотали.

- Беспризорник!.. Я тоже был как беспризорный! Потому что имел несчастье родиться в России, а Россия имела несчастье стать большевистской. Мы освободим Россию от большевиков. Я оказался здесь раньше моей армии, чтобы выяснить, как это можно сделать быстрее, чтоб установить здесь новый порядок. Ты меня выручил на этой станции с моими фальшивыми документами, когда я выяснял диспозицию русских на этом участке: как защищены дороги и военные объекты... А долг - говорят твои соотечественники - платежом красен! Так? - И, опять не дождавшись ответа, что-то приказал чернявому солдату. Потом снова обернулся к братьям, язвительно добавил: - Будет у вас шоколад! У всей России будет! - И он коротко взмахнул рукой, давая понять солдату, чтобы тот действовал.

Солдат легонько, но твердо подтолкнул Евсейку и Павлика автоматом:

- Ком, киндер! Ком!

Когда их привели к загону, где раньше был конный двор, солнце уже перевалило за полдень. Невысокий, в три жерди, загон охраняли со всех сторон солдаты, а внутри уже толпились люди - в основном молодежь, дети. Знакомые, незнакомые...

Павлик едва сдерживался, чтобы не заплакать. А Евсейка был настолько ошарашен всем происходящим, что не вдруг сориентировался в обстановке. И первое, что отчетливо осознал он, - это жуткое, передаваемое из уст в уста: «Погонят в неметчину...»

Когда солнце уже начало клониться к горизонту, их, как стадо, погнали по большаку в далекую, неведомую и ненавистную Германию.

Дорогой в нестройную толпу вливались, подгоняемые со всех сторон, люди.

Когда осталась позади Каменка, уже завечерело. Ни еды, ни питья целый день не давали.

Особенно тяжело было Павлику - он быстро выдохся. А Евсейке и в мирное время приходилось иногда весь день проводить на ногах, так что это бесконечное движение на запад его не так сильно изнурило.

Их остановили на привал, а может быть, на ночлег, когда солнце уже нырнуло за горизонт.

Криками «Зитцен зи зих!»[3], а больше жестами немцы: приказали всем сесть, где стоят. И люди, не решаясь перечить, опускались кто на обочину, а кто прямо в пыльную колею.

Справа и слева от дороги на легком ветру шелестела лебеда, а за ней - неубранные овсы. Чуть впереди виднелся овраг.

Евсейка накинул на плечи Павлика подаренный ему невесткой Михеича пиджак. И тут Евсейка с изумлением обнаружил в толпе Мордана. Вернее, Тюльнев, наверное, заметил его первым. Потому что громко выкрикнул что-то и вскочил на ноги, делая движение в сторону Евсейки и Павлика.

Охранник толчком приклада в спину опрокинул Мордана на землю и что-то длинно, зло выговорил: должно быть, ругнулся.

Не успели Евсейка с Павликом толком сообразить, что к чему, - из-за спины, со стороны оставшейся далеко позади Каменки, послышался цокот копыт.

И опять уставший изумляться Евсейка с трудом признал во всаднике отца Мордана.

Потому что он был в невиданной еще Евсейкой форме: серой, с выпушками. А за спиной у него, как палка, торчало дуло винтовки.

- В полицаи пошел, гад... - прошелестело из конца в конец сидящей на земле толпы. - Давно небось часа своего ждал...

Мордан съежился, как затравленный заяц, под гнетом этой всеобщей ненависти к своему отцу. Он порывался что-то сказать, но, готовый расплакаться, не мог вымолвить ни слова. Лицо его скорчилось в страдальческой гримасе.

Отец Мордана соскочил на землю, когда навстречу ему вышел, должно быть, начальник конвоя: в немецких званиях Евсейка не разбирался, но этот был не офицер и не рядовой. Что-то коротко и вопросительно бросил отцу Мордана.

Тот, скорее всего, не понял его. Но суетливо вытащил из-за пазухи какую-то бумагу, протянул немцу.

Старший конвоир внимательно прочитал ее: раз, другой... Потом, сунув эту бумагу в нагрудный карман, что-то сказал Тюльневу-старшему, кивнув на этапников.

Мордан, искоса поглядывая на отца, не трогался с места.

Отец грубо дернул сына за руку и подсадил на круп коня. Затем сам вскочил в седло (предварительно что-то объясняя немцу и низко кланяясь) и развернул коня.

Проезжая мимо Евсейки и Павлика, Мордан смущенно что-то пробормотал. Евсейка при этом заметил, как отец ткнул кулаком в спину Мордана.

И тут случилось неожиданное. Тюльнев, сидевший впереди отца на крупе лошади, схватил узду - лошадь круто повернула, едва не врезавшись в сидящих пленников. Те повскакали. Охрана тоже. Произошло замешательство. Со стороны оврага раздался пронзительный крик, от которого даже Евсейка и Павлик вздрогнули. А немцы-охранники, вскинув по-боевому автоматы, как один развернулись в сторону оврага.

В то же мгновение из-за лебеды, из гущи овсов, раздался взволнованный, приглушенный, но все-таки достаточно громкий шепот:

- Евсейка, сюда! Беги!

Евсейка одним движением подхватил Павлика и бросился напрямую на зов.

Наверное, этим коротким замешательством немцев воспользовались многие. Потому что дальше все смешалось: крики конвоя, автоматные очереди, свист пуль над головой.

Валька Судья перехватил у Евсейки Павлика.

- За мной! Там Багор! - И, низко пригибаясь, первым побежал в сторону оврага.

Стрельбу и крики они слышали еще долго, уже после того как присоединился к ним Женька, и они вчетвером побежали оврагом прочь от дороги, ближе к лесу...

Оказалось, что Валька и Женька, благополучно избежав облавы, от самой Каменки (чаще всего ползком) крались за колонной этапников, подстерегая удобную минуту, чтобы вызволить Евсейку с Павликом...

Заночевали братья у деда Михеича.

Заснули они и проснулись на заре под воркотню деда об «иродах поганых», которые даже «малым детям» жизни не дают... Михеич обещал фашистам все кары небесные. И, как было условлено, предупредил мальчишек, что скоро восход.

На столе их поджидали дымящийся чугунок с картошкой, два ломтя хлеба, соль и немножко душистого подсолнечного масла в блюдце...

А перед самым восходом появились Женька и Валька, чтобы проводить Евсейку с Павликом в развалины все той же лесопилки, где было заранее облюбовано место, удобное для ночлега и с неприметным выходом в сторону леса, если появятся немцы...

Но второй облавы теперь можно было почти не бояться. Немцев еще с вечера в этом конце села осталось всего около десятка, во главе с Людоедом, остальные прошли дальше.

Правда, появились неожиданные добровольцы-полицаи... Но эти не очень-то рискнут отходить хоть на шаг от села: уже распространились слухи, что начали действовать партизаны в лесу. А они таких шкур, как полицаи и старосты, не щадят...

Разведчику Евсейке ребята поручили найти след партизан в окрестностях села.

* * *

Прошло больше недели.

Евсейка за полдень возвратился из лесу с объемистой вязанкой сухих, почти одинаковой толщины сучьев, которых он всякий раз старался набрать как можно больше, чтобы были дрова про запас, чтобы видно было в случае неприятной встречи с полицаями, зачем таскается по лесу.

Он очень устал и, приближаясь к своему убежищу, хотел только одного: как следует отдохнуть.

Много раз наблюдая, как делают в таких случаях взрослые, Евсейка не сбросил со спины вязанку, а как бы выскользнул из-под нее. Отряхнул рубаху, неторопливо огляделся и присел на пенек, служивший для них с Павликом одновременно и стулом, и - когда надо - обеденным столом.

Павлика, прихворнувшего после этапа, к большому облегчению и радости Евсейки, взяла к себе Женькина мать, и за Павлика он был теперь спокоен.

- А Михеич правда был связан с партизанами?

Багор задумался.

- Если они приходили к нему - Михеич последнее отдаст... Сам знаешь, как он ненавидел людоедов этих... Михеич и сам бы партизанить ушел, если бы не такой старый... Шкуру бы с этого Людоеда проклятого с живого содрать, как со зверя! Да нет, он хуже зверя! Чего уверен обижать? Их приручить можно! А посмотрел бы, как он лыбится! Убивает, а сам лыбится. Да ты видел... - спохватился Багор.

- Видел... - нехотя подтвердил Евсейка.

- Кончать надо с ним - вот что я скажу! - неожиданно зло подытожил Багор.

- А Судья что говорит?

- Судья сейчас прибежит... Но тут вроде бы и не до законов!

Евсейка тяжело, горько вздохнул - совсем как вздыхала когда-то мать. Михеич за недолгое время сделался для него родным, теперь и Михеича не стало...

Прибежал Валька. С тем же вопросом:

- Что будем делать?!

- Убить его надо - вот и все дела - отрезал Женька.

- Надо, но... по закону. - И Валька сразу замкнулся.

- А они по закону все делают?! - зло выкрикнул Багор.

- То - они, а то - мы... - заупрямился Валька,- Мы не должны быть как они. Мы должны - все как положено, по справедливости.

- Ну, вот ты и давай эту справедливость, раз ты законник! - решил Женька.

- Суд надо, не я один решаю...

Выяснилось, что кроме судьи нужно еще прокурора, адвоката и двух народных заседателей.

- Может, ты еще и Людоеда потребуешь пригласить?! - возмутился Женька.

- Его - не обязательно, - невозмутимо отпарировал Валька. - Я читал: можно судить заочно.

Хотели в качестве заседателя пригласить Павлика, но втягивать его в такое опасное дело не следовало... Решили в конце концов обойтись без заседателей.

Расселись вокруг пенька, и Валька уже хотел объявить о начале заседания, но вспомнил, что предварительно необходимо составить акт об убийстве Штампфом мирных, ни в чем не повинных жителей. Достал из кармана старенький блокнот без обложек, огрызок карандаша и, не обращая внимания на протест Женьки, по всем правилам составил обвинительный акт.

Подписали его все трое без обсуждения. Перед открытием заседания Валька предупредил, что в данном конкретном случае обвиняемого можно судить «с особым пристрастием».

Роль прокурора, как если бы это само собой разумелось, взял на себя Женька.

Речь его была яростной, справедливой, с частными добавлениями по адресу Штампфа: «хад... хадюка... хадина...» Не забыл Женька-прокурор и о раненых красноармейцах, собственноручно расстрелянных Людоедом, и о старой бабке... и, уж конечно, о добром Михеиче, который до последних лет работал кузнецом, и не было избы в селе, для которой бы он что-нибудь не сделал... Можно сказать, Михеич своими руками все село строил...

В заключение Женька-прокурор потребовал для Людоеда-Штампфа смертной казни «через повешение»...

А когда он сел, Евсейка в наступившем молчании неожиданно тихо спросил:

- А кто... выполнять будет... казнь?..

Все трое на какое-то мгновение замерли. И только тут осознали всю справедливость высказывания Вальки: «то - они, а то - мы...».

- Судим втроем - и выполнять будем втроем! - наконец решил командир Женька.

Это был какой-никакой, но выход.

- Теперь защищай, - сказал Евсейке Судья.

- Я?! - Евсейка даже привстал. - Я его ни за что защищать не буду.

Твердость, с какой он высказал свое решение, не оставляла сомнений, что пытаться переубедить его бесполезно.

Это была новая загвоздка в деле.

Наконец и трудную роль адвоката после некоторого колебания взял на себя Женька.

Выступление его на этот раз было коротким. Ничего человеческого в Штампфе Женька не нашел. Но в качестве адвоката попросил судью заменить казнь через повешение расстрелом...

Не зря все-таки Женьку Багра выбрали командиром: голова у него была что надо.

Так и записали в окончательном приговоре: «расстрел».

Только где взять оружие? А после этого где подстеречь Штампфа? Один он по селу никогда не ходил. А у дома Мордана (которого, кстати, давно не было видно), где со дня появления в селе обитал Штампф, круглые сутки дежурили немецкие автоматчики.

Распределили обязанности. Евсейке как разведчику поручалось, отставив до поры поиск партизан, не сводить глаз с дома Тюльневых - следить за Штампфом: когда приходит, когда уходит, где бывает, под какой охраной... То есть изучить каждый шаг Штампфа, чтобы определить, когда его можно захватить врасплох, одного.

Женька и Валька должны были тем временем решить, где и как они смогут в нужный момент, без лишнего риска, взять оружие...

И тут Евсейка услышал, или только почудилось ему, шорох за кирпичной кладкой... Он сразу весь насторожился, предостерегающе поднял руку.

Женька и Валька тоже, как по команде, замерли, глядя на приятеля.

Переждав минуту-другую, Евсейка ужом скользнул к остаткам бывшей кирпичной кладки. Приподнялся от земли и осторожно выглянул через неровный, в проломах барьер. Никого не было. Но Евсейке опять почудилось, будто тень мелькнула в прилежащих к стене кустах...

Долго, до боли в глазах всматривался в зеленую чащу. Потом вернулся к друзьям.

- Что?.. - тревожно спросил Женька.

- Показалось... - ответил Евсейка.

Но самого почему-то еще долго потом не оставляла затаенная тревога.

Женька и Валька никак не могли решить, у кого из полицаев, и главное - чтобы вовремя, не поднимая тревоги раньше времени, можно украсть винтовку.

В том, что оружие легче взять у полицаев, чем у немцев, они не сомневались. Хотя легкость эта была, конечно, очень относительной:

Не лучше обстояло дело и с разведданными.

Евсейка видел: ровно в семь часов утра Штампф выходил на крыльцо в черном, наглухо застегнутом кителе, в ярко начищенных сапогах, в фуражке с высокой тульей, с черными перчатками в левой руке и пистолетом на ремне, кобура которого была всегда слегка сдвинута на живот.

Подтянутый, стройный, он небрежно, не глядя на часового, вскидывал руку к фуражке, отвечая на его приветствие, а затем минуту-две, чему-то едва заметно улыбаясь тонкими, сомкнутыми губами и слегка покачиваясь с пятки на носок, вглядывался в окружающий горизонт: то ли любовался природой, то ли думал, кого бы еще убить...

Затем Штампф неторопливо натягивал перчатки, спускался с крыльца на землю и следовал в комендатуру, которая разместилась в помещении бывшего сельсовета и находилась всего в каких-нибудь стапятидесяти метрах от дома Тюльневых.

Молчаливый часовой, оглядываясь по сторонам, следовал за ним как тень...

Потом весь день до обеда в комендатуру и из нее сновали немцы, полицаи, староста, которого никто в селе не знал, но отец которого, говорили, еще до революции владел здесь мельницей, скотобойней (от которой теперь и следа не осталось), землями и даже лесом...

Все они являлись к Людоеду, очевидно, с докладами или получить новое задание.

Время от времени к комендатуре подкатывали мотоциклисты, иногда - легковые автомобили. В таких случаях Штампф встречать приехавших выбегал аж на улицу... Дело ясное: начальство...

Потом Штампф прежним порядком, в сопровождении автоматчика, следовал на обед к Тюльневым. Через час - опять в комендатуру...

За все это время он лишь дважды неторопливо, как хозяин, проходил по селу. И, кажется, был очень доволен, что село при этом будто вымирало: жители от мала до велика прятались по домам.

Из всех наблюдений Евсейки за это время наиболее существенным была замеченная привычка Штампфа с утра прогуливаться к реке, - видно, решил Евсейка, когда нет срочной работы в комендатуре.

Здесь, на берегу, расположилась - метров семьдесят в длину и метров сорок-пятьдесят в поперечнике - рощица. В основном: осина, тальник, можжевельник...

Солдат-охранник при этом задерживался на некотором расстоянии от леска - так, что ему видны были все подходы к нему. Наверное, таковым было требование Штампфа.

А сам Людоед проходил через рощицу дальше, по обрывистому в этой части реки берегу. Один. И оставался там десять, пятнадцать минут. А иногда и дольше.

Чем он там занимался - подсмотреть из-за часового не было никакой возможности.

За те дни, что Евсейка вел наблюдения, поход Штампфа к реке повторился трижды. Причем без какой-нибудь системы: в первом случае Штампф делал прогулку к реке сразу два утра подряд... А до следующего раза прошло целых четверо суток.

Наконец Евсейка принял решение.

Друзья, выслушав его, одобрили новый план и, снабдив Евоейку, какими смогли, продуктами (хлебом, кусочком сала, картошкой), стали ждать результатов его затеи.

А Евсейка пробрался в рощицу ночью, кружным путем, чтобы не попасть в поле зрения часового.

Людоед входил в лесок каждый раз одним и тем же маршрутом - по прямой, и Евсейка без труда определил место, где тот выходит к реке.

Здесь, у крутого берега, лесок, будто не решаясь приблизиться вплотную к обрыву, уступал место небольшой уютной поляне, поросшей жиденьким пыреем, лопухами, одуванчиками, овсюгом.

Внизу, под отвесным пяти-шестиметровым обрывом, из воды торчали верхушки валунов. Но слева за изгибом берега была тропинка, по которой можно было спуститься к самой воде.

Этой тропинкой и воспользовался Евсейка, чтобы запастись питьем, для чего предусмотрительно захватил с собой Валькин котелок.

Затаился в кустах можжевельника, почти рядом с поляной, чтобы хорошо видеть не только ее, но и подходы к ней.

Ночью, несмотря на тянувшую от реки прохладу, немножко вздремнул...

Днем отогрелся. И так как утро прошло безрезультатно, остался на своей позиции, почти не двигаясь, чтобы случайно не выдать себя.

Так же безрезультатно прошло и второе утро, второй день... Еще одна ночь...

А на третье утро, будто предчувствуя, что именно сегодня должно что-то случиться, Евсейка проснулся очень рано, наспех перекусил и вылил остатки воды из котелка, уверенный почему-то, что она ему больше не понадобится.

Из-за темного горизонта на том берегу на чистом небе ярко сверкнули лучи солнца. Зажглась редкими искорками река... И Евсейка услышал шаги.

Затаил дыхание, прижался к земле... Он, Людоед.

Штампф вышел на поляну, будто по заказу именно в том месте, где и предполагал Евсейка. Прошагал к самому берегу реки и остановился над обрывом.

Кажется, это чудовище действительно считало себя любителем природы. Льдистые глаза его, когда он смотрел на восходящее солнце, были сладостно прищурены, а на тонких губах играла блаженная улыбка.

Тысячи бесшумных колесиков завертелись в голове Евсейки, и тысячи планов, один фантастичнее другого, промелькнули в сознании.

«Наброситься, схватить за горло!.. Или найти бревно - да бревном!.. Или сначала сыпануть песком в глаза... Эх, если бы ребята были с ним рядом!..»

А Штампф расстегнул ворот кителя. Потом снял ремень с парабеллумом... Держа его в опущенной руке, помедлил у самой-самой кромки обрыва, слегка покачиваясь на расставленных ногах: с пятки на носок...

«Будет купаться!» - хлестнула мысль. И тут же следующая: «Пистолет - вот оружие!»

Если Штампф будет купаться, то оставит здесь одежду, пистолет, а сам спустится по тропинке к воде... Тогда схватить парабеллум!..

О том, какой дорогой он будет убегать, Евсейка не успел подумать, потому что в следующее мгновение случилось то, чего он никак не мог предполагать.

Из-за кустов можжевельника, что были почти за спиной Штампфа, метнулась невысокая, темная фигура и с разгону, всей силой, как таран, ударила в спину фашиста. Штампф полетел вниз.

Евсейка успел заметить, как, ударившись о камни и медленно перевернувшись, тело Штампфа соскользнуло в воду. А фуражка поплыла по течению.

Охранник, видно, отвлекся и пока не обнаружил исчезновения Штампфа.

- Пистолет жалко... - растерянно пробормотал Евсейка. Только после этого, будто опомнившись, оглянулся.

Перед ним, исхудавший, испуганный, стоял Толька Тюльнев.

«В лесу скрывался, - машинально отметил Евсейка. - Изголодал без привычки...»

- Не надо меня считать врагом... - сказал Толька. - Я никогда не буду полицаем... Я хочу с вами...

Евсейка нашарил в кармане последнюю картофелину, протянул:

- Возьми, съешь...

Потом опомнился, схватил его за руку:

- Бежим!..

Евсейка спохватился вовремя. Сзади уже слышался суматошный крик часового, который, не увидев на обычном месте Штампфа, сначала бросился к обрыву, а затем - по более пологому склону - к реке. Второпях он неловко подвернул ногу. И теперь, привалившись к валуну, одной рукой держался за ногу, как бы усмиряя боль, а другой - палил из автомата вверх, призывая на помощь.

Ребята скатились кубарем вниз и, скрываясь за валунами, берегом, вдоль кромки воды, успели добежать до леса.

На мокрой гальке следы не остаются.

Односельчане

Немцы в селе Долгом не обосновались. Но побывали: подгребли сусеки, отобрали, какая нашлась, скотину и установили «новый порядок». Вместо привычных колхозных властей здесь появились староста, полицай и сотский, как его почему-то прозвали в селе, а точнее, он был прихвостень: когда надо - кучер, когда надо - конюх, когда надо - лакей. Нововведения эти, вообще говоря, с первых дней оккупации все предвидели. Гораздо удивительнее было то, что на чужеродных, непривычных должностях оказались люди, в недалеком прошлом - свои, то есть односельчане. В Долгом полсела носило фамилию Шуйских, полсела - Дементьевых. И эти трое были тоже Шуйскими, Дементьевыми... Однако не за страх, а на совесть служили рейху.

Ну, пусть староста был давным-давно за что-то судим и вообще не любил никого в жизни. А полицай Ванька, его племянник, - молодой еще, вместе со всеми учился, потом работал, плясал под гармошку?.. Или сотский, неизвестно каким образом быстро вернувшийся с фронта «на побывку», как он говорил, с ранением в ногу красноармеец?.. Теперь все трое глядели на сельчан сверху вниз, очень довольные собой, и, можно сказать, шагу пешком не делали: полицай разъезжал обязательно верхом, а староста - барином: в легком рессорном тарантасе, который неведомо где и как раздобыл. На передке при этом, пошевеливая вожжами, восседал сотский, в недалеком прошлом просто Митрошка.

Вскоре, после того как установилась эта «новая власть», в глубоком лесу, над яром, коротко прострочили немецкие автоматы, и село лишилось двадцати своих жителей. Могло быть, что никто из них и не знал, где скрываются два русских летчика с советского самолета, который был подбит, когда наша авиация совершила налет на скопление живой силы и техники немцев в районе двух узловых станций, расположенных в стороне от села. Еще несколько десятков сельчан уже на следующую ночь после расстрела у яра бежали кто куда, чтобы не дождаться той же участи. Остались по домам главным образом только старики, женщины, дети...

Полицай Ванька Шуйской, упреждая побеги, любил повторять: «Мы не догоним - так пуля догонит!» И случалось, она догоняла...

* * *

В первый раз Лида - уже не понаслышке, а своими глазами - увидела и прочувствовала, что такое оккупация и террор, когда в доме у них появилась случайная гостья - худая, изможденная женщина из какого-то отдаленного рабочего поселка.

Полина Осиповна, мать Лиды, отшатнулась, когда на робкий стук с улицы открыла дверь и увидела гостью - до того уж она была жалкой и беспомощной.

- Приюти, хозяюшка, на денек. Сил больше нету двигаться... - Женщина беззвучно заплакала. - Барахлишко бы кой-какое поменять... С голоду пухнем, дети мрут...

- Нешто приютить только... - не то вздохнула, не то простонала Полина Осиповна. - Самой-то дать тебе нечего... Ни так, ни за барахлишко...

- Может, соседям шукнешь... Выжить-то надо!

- Полицай у нас - гад, а не человек, шла бы ты в другое село, где, может, власть помягче...

- Где она мягкая сейчас? - возразила женщина.

- И то правда!.. - Полина Осиповна опять вздохнула.

- Спасибо, спасибочки тебе, хозяюшка!.. - утирая слезы, несколько раз повторила женщина, когда Лида провела ее через комнату и усадила на лавку. - Не ведаю, застану ли кого в живых дома... Это уже распоследний скарб! - Она кивнула на свою котомку.

- Ну, ты посиди или приляг, - посоветовала ей Полина Осиповна. - А я пойду потолкую. Может, бог даст, и выменяешь что-нибудь...

Отдавать за барахло последнюю горсть муки или десяток картофелин соседи не торопились. Но Полина Осиповна обошла почти все село, и кое-кто все же заглянул к ним в дом. Больше из сострадания, а не из жадности к барахлу. Тем более что женщина никаких цен не устанавливала:

- Что дадите - то и ладно... Чай, на каждом крест есть...

Именно в эту минуту, с треском распахнув дверь, в дом ворвался хмельной, как всегда, красномордый Ванька-полицай.

- Что здесь за народ?! И сходка по какому случаю?!

Он сгреб в котомку женщины разложенную на столе одежду: кое-что из мужского, женского, детского, сунул туда же принесенные сельчанами муку, пшено.

- С голоду ведь - не с радости пошла она! - простонала Полина Осиповна.

- Это мы еще посмотрим с чего! А ты будешь привечать кого зря - покаешься! Знаешь ведь, что запрещено посторонних впускать. - Полицай толкнул женщину, изо всех сил вцепившуюся в свою котомку. Женщина упала, не выпуская котомки из рук, так что Ванька до порога волок ее по полу.

Сельчане, онемевшие от наглой выходки полицая, с болью и нескрываемой ненавистью наблюдали за грабежом.

- Вань-ка-а! - прокричала, сжимая над головой кулаки, Полина Осиповна.

Тот замахнулся на нее плетью и, скользнув яростным взглядом по остальным, выскочил за дверь.

- Неуж не отольются ему наши слезы?! - простонала Полина Осиповна, стоя на коленях перед обеспамятовавшей женщиной.

Лида, как могла, пыталась успокоить мать и гостью, поднять их с пола. Потом весь день она ходила по избе какая-то сумрачная, так что Полина Осиповна даже не решалась заговорить с ней. А вечером Лида уселась на табурет перед сундучком, где хранились вещи Володьки, ее шестнадцатилетнего брата, который перед самой оккупацией убежал на фронт, и с тех пор о нем не было никаких вестей.

Открыла сундучок. И все так же молча стала перебирать Володькины куртки, рубашки...

- Ты чего это?.. - насторожилась Полина Осиповна.

Лида не ответила ей.

* * *

Второй раз Лида уже сама столкнулась с «новой властью». И случилось это буквально через день после прихода в их дом беженки. Всех, кто мог двигаться, начали гонять в поле: подступило время жатвы. Редко удавалось разогнуться от зари до зари - всегда где-то поблизости находились либо староста, либо Ванька-полицай, либо их прихвостень - сотский.

«Надсмотрщики!» - с ненавистью думала о них Лида.

Стоило обнаружить, что фашистские прихвостни отлучились, женщины торопливо бросали серпы на землю, рвали колосья и, кое-как отмяв их в шершавых ладонях, озираясь по сторонам, жевали ржаные зерна.

И Лида, утоляя голод, озиралась вместе со всеми. Каждый раз при этом она встряхивала по привычке головой, как бы для того, чтобы перебросить за плечо рыжеватую косу, хотя косы уже давно не было. Все девчонки, будто по уговору, начисто обкорнали себя с началом оккупации, чтобы косами на беду себе не привлечь внимания какого-нибудь зверюги. К тому же был слух: немцы за косы привязывают девчонок, чтобы поиздеваться...

Ну, а как вернутся наши - волосы нетрудно отрастить снова.

У Шуйской Марии - грудной ребенок, девочка. Надо бы покормить ее. На поле взять нельзя - болеет, прохватило сквозняком. Кричит небось, а сбежать боязно... И Мария аж вертится - изнервничалась.

- Идите, теть Маш! - не выдержала Лида. - Пока этих охламонов нет! А случай чего - мы после всем скопом отработаем этот ваш час! Помрет ведь малая, не евши...

- Давай, верно! - поддержали женщины. - Сама только, гляди, на Ваньку шутоломного не нарвись!..

Мария не заставила себя уговаривать. Боязливо озираясь, исчезла.

Женщины тоже присели на жнивье, отвязали узелки от поясов с картошкой, солью... На обратном пути Ванька-полицай обязательно проверит: не рожь ли в этих узелках...

И только успела Лида подумать об этом, кто-то испуганно вскрикнул:

- Шутоломный!..

Занеся плеть в руке, Ванька летел на них от соседнего участка.

И молодые девчата вдруг, не сговариваясь, выскочили вперед, прикрывая пожилых, подняли серпы над головами.

- Тронь попробуй! - сверкая глазами, не выдержала Лидина подруга Танюшка.

Ванька на мгновение растерялся.

- Вы что?.. Сопротивляться законной власти?! Комсомолия! - И он бросил коня прямо на Танюшку.

Лида, отшвырнув серп, прыгнула вперед, наперерез ему, и повисла на морде коня, обеими руками ухватив его под уздцы... А в следующую секунду почувствовала, как обожгло ее спину плетью.

- Марья где?! - устрашающе рявкнул Ванька, оглядываясь на подступивших со всех сторон женщин. Но понял, что сейчас ему затевать драку не следует, и дал коню отступить.

- Это тебе даром не пройдет! Попомни! - чуть не плача от бессилия и ярости, прокричала ему Танюшка, глядя на проступивший кровавой полоской след от удара на спине и через плечо подруги. - Нашим все известно! Они ведь недалеко здесь!

- А откуда ты знаешь?.. Где эти ваши? - поймал ее на слове Ванька, когда понял, что серпы женщин ему уже не страшны. - Молчишь?! Может, у немцев заговоришь лучше?!

Сообразив, что наболтала лишнего, Танюшка уткнулась лицом в ладони и расплакалась.

- Хватит тебе мордовать нас! - вступились женщины. - Аль мы тебе не односельчане?! Две жизни собираешься жить, что ли?!

- Ха-ха! - оскалил зубы полицай и, развернув коня, поскакал опять на другой участок.

Буквально на следующее утро сотский и Ванька Шутоломиый снова отличились.

Лида проснулась от криков, доносящихся с огорода. Отбросив одеяло, она метнулась к окну.

Возле разворошенной копешки сена рядом о огородом били человека. Он пытался прикрыть руками голову, отползти или встать... Но сотский, уткнув дуло винтовки в спину человека, держал его, а Ванька-полицай остервенело хлестал плетью.

- Учитель, Давид Валерьянович... - дрожащим голосом объяснила за спиной мать.

- Учитель! Откуда он?! Ведь его не нашли, когда расстреливали евреев. Зачем вернулся Давид Валерьянович?!

И, позабыв, что она в одной рубашке, Лида бросилась к двери.

Полина Осиповна повисла на ней:

- Ради бога! Ради всех святых! Себя погубишь! Меня погубишь!.. Его не спасешь!

Лида обмякла, опускаясь на голый пол, и вдруг вся затряслась от рыданий. Гнев и бессилие давили ее. Ведь они теперь бесправные... Они не люди теперь!

* * *

Всего час назад видел сотский возле опушки свою мирно пасущуюся кобылу Ясну, а когда вышел, чтобы свести ее домой, кобылы не оказалось. Сотский выругался.

- Куда задевалась, проклятая! Или мало травы тут?

Вспомнил: на лужках в лесу она в эту пору сочнее... И тут же испугался: «В болото б не угодила!»

Опять выругался, проверил на всякий случай двустволку, может, придется пальнуть в диких голубей или случайного вальдшнепа, и, глянув на запад, в сторону только что зашедшего солнца, захромал в лес.

- Ясна! Ясна! Вот дура! - звал он время от времени, блуждая меж осин от поляны к поляне. И уже думал махнуть рукой на кобылу, чтобы выйти на опушку до полной темноты, когда услышал в ответ далекое ржание.

- И занесло ж тебя, дуру... - пробормотал сотский. Кобыла стояла, привязанная к дереву.

- Смотри ты! - удивился сотский, машинально берясь за недоуздок. - Хозяин какой-то нашелся!

Все дальнейшее произошло неожиданно, непонятно и быстро.

От удара по голове он потерял сознание, быть может, всего на одну секунду. Но когда очнулся, лежал, уткнувшись носом в землю. И какой-то парень сидел у него на спине, сдавливая голову коленями. Другой туго, до жжения в запястьях, скручивал веревкой его руки. Кто-то навалился на ноги, не давая ими пошевелить.

Все это делалось быстро, молча. И когда тугая повязка, наглухо закрыв сотскому рот и глаза, обручем стянула ему голову, его так же быстро вскинули на ноги, приткнув лицом к осине, где была привязана лошадь, и толстой веревкой, работая в несколько рук, стали приматывать к дереву.

- Вы что делаете?! Что делаете?! - пытался закричать он. Но вместо крика получилось еле слышимое мычание - в рот поплотнее заткнули кляп. Вдобавок чья-то быстрая рука тут же надернула ему на голову провонявший мышами мешок.

Он не мог ни пересчитать парней, ни увидеть ни одного лица.

У них все было продумано: одни еще накладывали последние веревочные витки вокруг спаянного с деревом сотского, а другие уже расстегнули ему штаны, сдернули их на землю и, приспустив подштанники, задрали на спине рубаху...

И в прежнем устрашающем молчании засвистели лозины... Потом вдобавок палки...

Штаны так и остались под осиной, так как взять их, а тем более надеть он не мог. От дерева его отвязали и напоследок стянули с головы мешок, ослабили повязку. Но руки оставили скрученными за спиной, а к ним еще привязали Ясну.

От страха и боли по всей спине он теперь и не пытался никого увидеть, только слышал быстрый шорох в кустах по сторонам. Потом, убедившись, что рядом никого нет, зацепив повязку за шероховатый ствол, содрал ее с лица и, с трудом закидывая ногу, поковылял в село.

Теперь темнота единственно и утешала его, когда он, бесштанный, двигался мимо чужих дворов к дому старосты.

Поколотил ногой в калитку.

- Я им покажу, гадам, - вернулась к сотскому смелость. - Шкуры поспущаю, глаза повыколю, руки повыворачиваю! - распалялся он.

Староста сначала испугался, потом, думая, что сотский пьян, хотел отколотить его. Но, сообразив, что случилось, отвязал Ясну и, оставив ее во дворе, затолкнул своего помощника в избу.

Освободил ему руки, потом разыскал в кладовке среди тряпья старые штаны, сунул их сотскому:

- Надень! И докладай...

Выслушав сбивчивый доклад стенающего время от времени сотского, брезгливо взял за уголок и хотел выбросить в помойное ведро тряпку, что служила повязкой и теперь висела у Митрофана на шее.

Та развернулась, и к ногам его упал сложенный осьмушкой листок бумаги.

- «По решению подпольного народного суда наказан розгами. Так поступим со всеми, кто не перестанет мучить людей», - вслух прочитал староста.

Бумажка была написана печатными буквами.

- Говоришь, ватажка ребят?.. - переспросил староста.

- Да! И... много! Они ж мне, голодранцы, вонючий мешок на голову!

- Откуда ж их черт принес?.. - После паузы как бы у самого себя спросил староста и почесал бороду, которую он стал отращивать сразу со вступлением в новую должность: для авторитета. - Наших, почитай, полгода как нету. Смотались...

- Нешто с району?.. - робко предположил сотский.

- С району не вырвешься! Там охрана - будь-будь. Кругом солдаты, комендатура, жандармерия. А нас оставили одних, как... - Староста спохватился, что говорит о своих хозяевах без должного уважения, и замолчал. Немного погодя добавил: - Ладно, двигай до дому... Как-нибудь разберемся.

Сотский уже шагнул к двери, но вдруг замешкался.

- Ты бы мне парабеллум свой...

- У тебя ружье было! - отрезал староста.

Сотский вышел от него немножко раздосадованный.

«За себя дрожит!» - подумал со злостью.

А едва свернул на параллельную улицу - услышал, как сзади что-то погромыхивает.

Проскандыбав за угол ближайшего дома, на время позабыл даже о боли в спине.

Притаился, до последней клеточки своего существа взбудораженный мыслью, что сейчас он увидит, у кого прячутся эти парни, кто их подкармливает...

Но по дороге, толкая перед собой двухколесную тележку, двигалась женщина.

Это обозлило его еще больше.

- Стой! - Он приблизился к женщине. - Куда идешь?!

- На хутор, Митрофан Степанович... Ай не узнал?

- Чего так поздно?

- Днем-то некогда, сам знаешь: в поле опять...

- А что тебе делать на хуторе?

- Да зернышко сменять, может, на маслице да молочко. Вроде уж и договорилась с одними. Каши молочной захотела Акимовна... Чай, помнишь, а? Она ить при смерти.

- Не велено! - отрезал сотский. - И помнить никого не хочу! - Он потянулся к мешочку в тележке.

Женщина инстинктивно толкнула таратайку вперед, сотский, ухватив за оглоблю, рванул ее назад, так что женщина от неожиданности чуть не упала. А он подхватил тугой, килограммов на шесть-семь мешочек, повернулся и зашагал своей прежней дорогой.

- Отдай! - завопила на всю улицу женщина и, догнав Митрошку, вцепилась обеими руками в свой мешочек. От злости и страха потерять последнее, чем она еще могла подкормить свою мать, рванула мешочек на себя и при этом нечаянно задела поясницу сотского.

Митрошка выпустил из рук мешочек с зерном, замахнулся, чтобы ударить женщину.

Фигуры трех парней появились за ее спиной, будто вырисовались из темноты.

- Не тронь, сволочь... - негромко процедил сквозь зубы один из них.

Сотский попятился, потом побежал, подпрыгивая на раненой ноге и чуть слышно подвывая от боли, в обход соседних домов, опять к старосте.

А женщина, подхватив одной рукой свое зерно, а другой - таратайку, заспешила в сторону хутора.

Утром староста отправился в район на доклад к своему начальству.

Наступали холода. На землю уже обильно выпадал по утрам иней. Полицай Ванька Шутоломный ходил по дворам с новым для села человеком с автоматом, который был, видно, прислан в подмогу полицаю, и собирал теплые вещи для немецкой армии.

- И без того в зиму надеть нечего! - стонали хозяйки. - Магазинов-то нет, не купишь. Зачем последнее отнимаете?!

- Дома можно и без теплых вещей, - издевательски склабился чужак. - А на фронте - нельзя! Печек там нет, одни окопы.

Ванька знай себе пихал в мешок подряд все, что попадалось на глаза, и только довольно хмыкал при этом.

- Да куда ж ты бабье-то берешь?! Нешто на фронте бабы воюют?!

- А это уж не твоего ума дело! - отвечал Ванька, выходя на улицу.

В двух избах он даже спиртное отыскал, берегли, видно, на самую крайнюю необходимость. Шутоломный умел искать.

Весь день они трудились вместе с напарником, что называется, от души. Только в одной избе задержались, чтобы перекусить тем, что нашли у хозяев, и распить самогону. Засиделись. Уже поздно вечером оказались в последней избе, где и взять-то было нечего. А повозка во дворе стояла основательно наполненной, и Ванька решил смилостивиться: велел хозяйке найти закуску и выпивку взамен несуществующих у нее теплых вещей и даже размечтался, обогретый спиртным: вот повысят его за этот удачный сбор в старосты (лучше даже какого-нибудь другого села, не своего), и жизнь начнется куда привольней. Чужими руками жар загребать намного спокойнее.

Из дому они вышли, придерживаясь за стены, постояли, осваиваясь с темнотой.

Вывели коня на улицу. Забрались в повозку и свесили ноги с задка.

Шутоломный всего разок шевельнул вожжой, чмокнул и больше даже не оглядывался - конь сам знал дорогу к дому. Но в упряжке, всегда медлительный, коняга вдруг резко прибавил ход, потом сразу круто свернул в переулок, как будто нечистая сила поволокла его за уздцы.

- Эй-эй! Дьявол тебя!.. - заорал Ванька, лихорадочно шаря на мешках с барахлом вожжи. - Стой, тебе говорят! Осатанел, никак?! Да где ж они...

А конь вдруг так же резко, как побежал недавно, остановился, и не успели два полицая сообразить что-нибудь, а уж тем более сколько-нибудь протрезветь, как налетевшие из темноты парни ловко стащили их с повозки на землю. Конь снова помчался, но не домой, а к лесу, винтовка и автомат оказались в чужих руках, и два удара прикладами по голове, хоть и через шапку, утихомирили полицаев...

Последнее, что при этом запомнилось Шутоломному: как он хлебнул воздуху, чтобы заорать, но в последний миг испугался, что прибегут на помощь не к нему, а к этим...

Очнулся Шутоломный обочь дороги возле какого-то плетня. Сколько прошло времени - понятия не имел. Но уже заметно светало, и он промерз до костей, так что его сразу же затрясло всего. Связанный, с трудом сел.

И только увидев перед собой сидящего так же, как он, и ожесточенно встряхивающего головой человека, вспомнил о напарнике, о том, что с ними произошло.

С грехом пополам, зацепив тряпкой за сук в плетне, освободился от сдавливающей рот повязки. Потом зубами развязал напарника.

Тот - уже гораздо быстрей - помог ему освободиться от веревок, попытался заговорить о случившемся.

Шутоломный зло остановил его:

- Погодь! Сдохнем так! Бежим до меня, опохмелимся малость... - И после паузы грязно выругался.

А дома испуганная жена полицая первым делом вручила ему записку, которую еще с вечера обнаружила под дверью.

«Если ты, немецкий холуй, вздумаешь мстить сельчанам, мы повесим тебя на той самой осине, где пороли, а потом пустили без штанов такую же, как ты, гадину-сотского. Теплые вещи, которые ты собрал, пригодятся для нашей Красной Армии, которая уже вовсю лупит твоих хозяев и не сегодня-завтра будет в нашем селе!»

Буквы были печатные.

Разбуженные староста и сотский на этот раз испугались по-настоящему.

- Надо звать немцев! - решил Ванька. - Пущай укорот дадут. Обнаглели. Почуяли, фронт попятился...

Но сотский неожиданно пробормотал:

- А ведь за утрату боевого оружия...

Ванька взъярился, глядя на старосту:

- Чего же ты сразу не заявил, когда они Митрошку выпороли?!

- А то! - Староста скребанул бороду. - Без ума, что ли?! - Он почти выкрикнул эти слова. И повторил их: - Без ума! Нам поручили здесь порядок блюсти! А я - к немцам: один дурак хромой лошадь прозевал, в лес потащился! Теперь сразу два дурака напились до зеленых чертей и вещи, что для армии, и автомат с ружьем, - как он назвал винтовку, - пропили! Защитите нас!.. От кого?.. Не знаем!.. И защитят. Нас же первых за горло!

Ванька и его напарник заметно сникли.

- Чего ж теперь?..

- Чего?! - Староста зло оглядел обоих. - Берите мою Ясну, запрягайте... Прям счас, не дожидаясь! И - по соседним селам! Мож, у кого в заначке есть: у кого автомат, у кого ружье... Валялись после боев-то штуковины эти. У Семки в Гнилушах, он нам родня с тобой,- кивнул на Ваньку, - должно быть... Заодно, мож, чуток вещичек подбросит, свои закутки дома потрясите, потом еще здесь опять пройдем, чтобы не с пустыми руками мне... Действовайте!

* * *

А записка не лгала... События развивались, почти как сообщалось в ней.

Через два-три дня до села стала доноситься канонада. И звуки ее день ото дня приближались.

Немцам стало некогда заботиться о местной администрации. Они спешно эвакуировали собственные грузы и думали уже только о себе. По всему фронту наступали наши.

Когда не только орудийные выстрелы, но и пулеметные очереди стали слышны в селе Долгом, однажды ночью, незадолго до рассвета, потому что самые темные часы были потрачены на бесшумную беготню со скарбом, от дома старосты отошел тяжело груженный тарантас и тихо, чтобы не потревожить спящих жителей, двинулся через все село на запад.

Впереди, на облучке, сидели, трясясь от страха и холода, две женщины: жена старосты и жена Шутоломного Ваньки. Сами они вместе с сотским, держа в руках оружие, двигались сзади тарантаса.

Уже начинал пробиваться рассвет, когда наконец пересекли околицу и облегченно вздохнули.

Но метрах в двадцати от колхозного амбара, который располагался чуть в стороне от села и в котором прежде хранили семенную пшеницу, неожиданно и стремительно, точно от ветра, шурхнули кусты по сторонам дороги, тарантас окружили десять-пятнадцать парней в нахлобученных до глаз картузах, кепках, и в то же мгновение, так что трое фашистских прихвостней не успели обернуться, им в спины уткнулись оружейные стволы.

Звонкий голос при этом скомандовал:

- Ру-ки!

Кто-то держал лошадь; голосили, спускаясь на землю, бабы, когда разоруженной тройке с поднятыми над головой руками было позволено оглянуться.

Теперь на них смотрели дула двух винтовок, двух автоматов и двустволки, принадлежащей когда-то сотскому Митрофану.

- Что, гады, драпать вздумали?.. От кого драпать, а?! - яростно спрашивал все тот же звонкий голос, что принадлежал пареньку с автоматом, в центре.

И староста вдруг на мгновение даже позабыл о страхе.

- Никак, Лицка Дементьева!..

- Она самая! Все мы здесь: и Танюшка, и Варя, и Соня Шуйские - все!

Теперь и старосте, и Ваньке Шутоломному, и сотскому Митрошке сделалось почему-то еще страшней.

Их баб уже повели куда-то прочь от тарантаса.

Староста метнул глазами с одного лица на другое, потом на черные стволы, что уткнулись в их спины.

- Отпустили бы вы нас, девчата... - Голос его сорвался. - Ну, обмишурились мы... Так если не мы - другие были бы, ведь люди мы подневольные... Особо плохого вам не делали... И все-таки односельчане...

- А ну, поворачивайтесь - и марш в амбар! - скомандовала Лида. - Сегодня придут наши - они разберутся, кто здесь односельчане!

Разведчица Мурка

Если бы кто-нибудь попробовал изучить, как в течение войны изо дня в день менялись понятия относительно каждого населенного пункта, речушки, высоты: передовая это, плацдарм, прифронтовая полоса или тыл, фронт, - наверняка запутался бы.

Скажем, этот молдавский городок, где сейчас расположился тыловой госпиталь, - это наше исконное местечко. И тот, кто приказал оборудовать здесь госпиталь, наверняка учел и благодатный климат, и обилие фруктов, и красоту зеленых молдавских гор, ласкающих глаз по всему видимому горизонту. Сейчас - и уже навсегда - здесь, по терминологии военного времени, наш глубокий тыл. Передовая - на территории Чехословакии, Польши, Германии...

Но был этот городок с двумя заводишками (винодельческим и консервным) в течение всей войны попеременно и прифронтовым, и точечкой в линии обороны, и глубоким вражеским тылом, и снова прифронтовым, и снова одним из пунктов передового фронта - когда наконец двинулись наши войска лавиной в контрнаступление - на запад...

В четвертой госпитальной палате, в углу - поближе к постели, на которой лежал раненный в бедро и голень, а потому пока неспособный к самостоятельному передвижению солдат, уже по традиции собрались перед сном, чтобы поболтать, не только раненые со всей четвертой палаты, но и гости из других.

Традиции или привычки - они рождаются быстро, как только складывается коллектив.

И некоторое время поболтали как раз об этом: как только не именовался в штабных документах этот городок или поселок, если проследить от самого начала войны: от 22 июня сорок первого...

Потом, и тоже, как это бывало традиционно, чем ближе к отбою, тем оживленнее и бестолковей разговор, принимающий характер быстро сменяющихся одно другим веселых воспоминаний из фронтовой жизни.

А в госпитале каждый первый и каждый второй, пятый и десятый - фронтовики...

Рассевшись вплотную на грядушках коек, на табуретах вокруг загипсованного, говорили, не перебивая друг друга, однако и не оставляя минуты для пауз. В таком темпе вроде бы за один вечер можно все и всем высказать самое интересное.

Рассказов из вечера в вечер не убавлялось и, если бы медперсонал не разгонял всех по койкам, по палатам, фронтовым воспоминаниям не было бы конца.

Чего только не случается на фронте! А потому истории выслушивались и принимались, как правило, на веру. Кроме заведомых анекдотов, конечно, которыми заполнялись неизбежные переходы от рассказа к рассказу, как писатели перемежают в своих книгах действие лирическими отступлениями.

Хотя, конечно, солдатские анекдоты бывали не всегда лирическими, зато их у каждого были неисчерпаемые запасы...

И эти «смехзарядки» перед сном действовали на раненых благотворнее успокаивающих микстур и таблеток.

Лишь один, лет двадцати пяти - двадцати шести, сержант с перебинтованной, на перевязи рукой отмалчивался из вечера в вечер. Но высказываться никто не принуждал. И это было его личным делом, коль скоро он предпочитал слушать.

Однако он просто ждал своего момента, как выяснилось на этот раз, потому что, улучив минуту, заговорил. И так как заговорил впервые - все честно замолчали, прислушались.

- Мне вы, может, и не поверите в один случай... Но он был - и я ему свидетель, - коротко, вместо предисловия, начал он. - Вы вот судачили о животных на войне... - Все к этому времени, признаться, позабыли, кто и в связи с чем говорил о животных, но смолчали, чтобы не перебивать сержанта. И он продолжал: - Без лошади на фронте - хоть и появились теперь в достатке тягачи, тракторы, танки - не обойтись... Собака на войне - в деле: это тоже само собой. Голуби - почтальоны, знаем. Все, наверное, в голубятниках до сорок первого были... А вот кошка-разведчица! Кто-нибудь такое слышал?

Все опять промолчали, старательно гася улыбки перед заведомой небылицей.

А сержант как ни в чем не бывало продолжал почти на полном серьезе:

- Заняли мы как-то еще в самом начале общего наступления одну деревню. Точнее, территорию или место, где была когда-то деревня. Трубы на косогоре торчат, кое-где фундаменты сохранились... Ветер пепел крутит, золу в сугробы сгребает - вот и все, что осталось от деревни...

Было это на юго-западном фронте. Косогор, как я уже сказал, у речки... И засели мы там в длительной обороне.

Стали мы деловито обстраиваться - по-фронтовому: землянки рыть, строить блиндажи...

А у нас в отделении самый молодой солдат был Сашка Лисогоров: несовершеннолетний, еще семнадцати тогда не исполнилось, можно сказать, сын полка. Родители погибли у парня, осиротел, ну, и прибился к нам: хочу, говорит, разведчиком быть. Известное дело: пацаны всегда метят уж если в пехоту, так в разведчики только - не иначе. А мы - отделение стрелкового взвода. Разъяснили ему. Однако уперся - все равно возьмите... А куда ему деваться было? Взяли.

Так вот, пока мы занимаемся общей работой, Сашка - мальчишки же народ шустрый, в любой ситуации успевают и тут, и там - выгадал момент и отыскал для нашего отделения уже готовое жилье!

Зовет нас.

Глядим: утепленный погреб с добротным дубовым накатом - не погреб, а дворец!

В свое время, видно, в нем хозяева сгоревшей избы ютились, потом перекочевали куда-то, когда от деревни уже ничего не осталось... Если выжили, конечно...

В этом погребе - лучше, чем в землянке, - и расположилось наше отделение.

С нами же, по причине комфорта, поселился и наш помкомвзвода старший сержант Сечкин.

Натаскали мы в погреб камыша, соломы, насобирали по пепелищам: где - обгоревшую дерюжку, где - мешковины, рогожи кусок, прикрыли ими солому, устроились, прямо-таки как в первоклассной гостинице, - всем на зависть. И ночь спали, наверное, поэтому еще как убитые...

Однако под утро я проснулся раньше всех - от какого-то звука.

Шебуршанье там или кашель, храп - это все привычно, этим нашего брата не разбудишь. А тут прислушался я и сам себе не поверил: «Мур-мур... Мур-мур...» Кошка!.. Откуда она взялась?! Открываю глаза. В первоклассном погребе нашем, за отсутствием окон, коптила сделанная из гильзы горелка.

И она - кошка то есть, а не горелка - примостилась на дерюжке между мной и Сашкой Лисогоровым. Свернулась так это, хвост, лапки поджала, мурлычет в собственное удовольствие да глаза щурит. Сама белая вся, а на спине - два черных пятнышка по бокам. Кисонька, да и только - каких детям на картинках рисуют.

Сашка вскинулся почти следом за мной и только глянул круглыми глазами - цап эту кошечку себе, уселся, начал улюлюкать:

«Муреночек! Ты-то как попала сюда?! - Поглаживает ее. - Мурка-Мурка, теперь и тебе, наверное, стало жить негде?.. Сгорел ведь хозяйский дом-то...»

Эта Мурка всех разбудила.

И Сечкин, помкомвзвода наш, как услышал последние Сашкины слова, тут же вмешался, подтвердил:

«Это ты верно - насчет дома!.. - А Сечкин был у нас самым грамотным, с десятилеткой, так что не верить ему нельзя было. Разъяснил: - Кошка отличается от других животных. Собака, например, к человеку привыкает - хоть на край света за ним: куда хозяин - туда она. А кошка привыкает к дому в сто раз больше, чем к хозяевам. Дом сгорел - и она, значит, в погреб! Тем более что тепло здесь почуяла...»

«А кошка гладкая, сытая!.. - заметил Сашка. - Чем же она питается без хозяев? Поди, уже больше месяца, как деревня выгорела и люди куда-то подевались...»

Этот вопрос всех заинтересовал. Но раньше ефрейтора Тольки Гамова никто высказаться не успел. Гамов у нас вообще терпеть не мог, чтобы первое слово да вдруг оказалось бы не за ним.

«А мыши на что?» - знающе отрубил Сашке. «Верно, - согласился помкомвзвода. - По осени мышей всегда много, а теперь они по подвалам небось шуруют...»

«А может, она мышей не ест, - возразил кто-то в пику Гамову. - Может, она только рыбой питается?» Но тот спорить не стал, быстро согласился: «Вполне возможно!.. И ничего удивительного. Я даже один случай знаю: кошка щук ловила и своих хозяев ухой подкармливала!»

«Чем ловила? - спрашивают его. - Удочкой ила подолом?»

«А это смотря какая щука и как удобней...» В общем, пошел у нас разговор в таком духе. Кто бывальщину гнет, кто небывальщину, как мы сейчас.

А кошка знай себе мурлычет на Сашкиных руках и аж поджимается вся, когда он гладит ее...

Но тут объявили уже общий подъем, завтрак, и начался очередной день войны.

Про кошку мы за день и не вспомнили. Только вечером хватились. Вернее, хватился первым, конечно, Сашка Лисогоров - только заскочил в подвал, только чиркнул спичкой, чтобы зажечь нашу боевую коптилку: «Где Мурка моя?..»

А у самого глаза вдруг жалобные - ну, совсем пацан, ребенок еще. А ведь пороху с нами понюхал уже немало.

Мы - туда, сюда: кошки нет.

Загоревал Сашка, даже скрыть не может - разволновался.

Ефрейтор Гамов, чтобы утешить, аж поклялся ему и крест на себя наложил - в доказательство, что видел ее в сумерках:

«Пошла позиции наши проверять!»

Но Сашка теперь все же наверняка плохо спал бы ночью - от такой утраты... И мне, как легли, спать не давал, допытывался, чем не угодили мы ей? В погребе тепло и не очень сыро. Накурено, правда, хоть топор вешай. Но ведь люди-то терпят, дышат... А она что закапризничала? Война ведь...

Наверное, где-то уж к рассвету близко только и надумал Сашка смежить свои глаза, когда я уже раз в четвертый или пятый засыпать начал.

Но в этот четвертый или пятый раз уснуть мне не удалось, потому как слышу опять не то что-то:

«Мяу...» - И будто коготками по лестнице поскребывает.

Схватились мы оба, глядим в творило, а оттуда на нас два зеленых огонька зыркают.

Мяучит кошка, а прыгнуть в наше стратегическое или тактическое задымление боится.

Сашка ближе к творилу, и та ему скок на плечо.

От радости вояка наш забыл про всех - давай смеяться и улюлюкать снова.

Я прицыкнул:

«Спать ребятам не даешь! Самый что ни на есть сон - под утро!»

Но все уже опять, как по команде, проснулись, и никто, кроме меня, на Сашку не цыкнул: все-таки необычность у нас - кошка на передовой!

То далеко, то близко резкие, до звона в перепонках, взрывы мин, автоматное стрекотанье, хлопки зенитных разрывов под облаками - все это уже обычно. А кошка - событие.

Сашка, довольный, будто его пряником угостили, поглаживает ее по спинке, за ушами почесывает, вдруг:

«Стойте!.. - и сам затих: пальцами вокруг ее шеи перебирает. - Что это у нее?.. Клещ, что ли, впился? - у нас спрашивает. И сам же отвечает: - Нет! Здесь что-то подвязано. Нитка и вроде шарик... Или палочка...» Сразу Сечкин вмешался - командир все-таки: «А ну, давай сюда!.. - Осмотрел. - Так и есть: нитка... Штуковина какая-то...»

Тут он осторожно перервал нитку, и на ладони его сверкнул махонький бронзовый пистончик.

«Братцы! - обрадовался Гамов. - Это ж Сашкина Мурка губы красит! Значит, на свидание бегала!.. Давайте гнать ее отсюда!»

Кто-то возразил, что губной помады в таких маленьких пистончиках не бывает.

Но Гамова поддержал его друг, Алим Хардиев, - заявил, что собственными глазами видел, как она, Мурка то есть, через нейтральную полосу втихаря сиганула. Опять начали острить - кто во что горазд. Одному Сашке эти насмешки не по душе, прикрыл свою Мурку полой шинели. А Сечкин скомандовал:

«Ти-хо! И прекратить хахоньки. Дело-то, может, серьезное... Посмотрим сначала, что тут у нее вместо помады запихано...»

Достал он иголку, поковырял ею в пистончике и вытащил из него малюсенькую, свернутую в трубочку бумаженцию.

Смех сам собой прекратился. Ребята затихли в ожидании: похоже, что Мурка не для форсу этот пистончик на шее таскала...

Сечкин развернул бумажку и, уткнувшись глазами, сначала молча, медленно разобрал, что там написано, а потом уж зачитал вслух:

«Товарищи красноармейцы! Мы здесь, под немцами. Если вам что-нибудь надо узнать - сообщите. Мы все вам напишем на бумажке и опять пришлем с Муркой...»

Тут мы невольно все переглянулись: выходит, Сашка наш не ошибся, когда Муркой ее назвал, только увидев...

А Сечкин продолжал:

«Мы знаем, что она живет с вами в погребе, ночует там. А днем она прибегает к нам сюда. Если найдете у нее это письмо - ответьте».

И - никакой подписи. Нам сказать нечего.

Помкомвзвода почесал в затылке, ему отмалчиваться нельзя, ему надо принимать решение.

«М-да... - протянул. - Кто же это писал? Буковки мелкие, но почерк вроде бы детский... И если так - попадут ребята в неприятности...»

«А может, это ловушка для нас, товарищ старший сержант? - на этот раз уже серьезно высказал свое предположение ефрейтор Гамов, хотя серьезно он говорил очень редко. - Вдруг провокация какая-нибудь?»

Но его же лучший друг Алим Хардиев и одернул его:

«Какая тут может быть ловушка для нас? Немцы преотлично знают, что деревня занята нами. Собственными глазами видели - когда драпали отсюда. Не знают они только то, сколько нас и как расположены подразделения... Так мы ж об этом ничего писать не будем! Наше дело - пораспрашивать, что и где у немца... Обманут? Не велика беда - кому положено, проверят. А вот тех, кто нам написал и свою записку с Муркой отправил, могут прихватить, если это наши ребята. Тогда пиши - хана им...»

Это вернуло Гамову его всегдашнюю безалаберность.

«Как это прихватят?! Как прихватят?.. Мурка у нас не такая дура! Сашок, чего ты спрятал ее? А ну, покажи! - И когда Сашка приоткрыл борт шинели, Гамов заключил: - Она ж специально себе шерсть подкрасила, беленькой стала! Как в маскхалате теперь!»

Опять посыпались шуточки-прибауточки со всех сторон, опять галдеж у нас.

Один помкомвзвода молчал. Шутки - шутками, советы - советами, а решение принимать ему и отвечать потом за это решение - тоже.

Что опасную «игру» в почту затеяли мальчишки - ни у кого не вызывало сомнения. И Сечкин решил:

«Пацанов надо предупредить, чтоб были поосторожнее, а обо всей этой истории доложить в штаб полка». И тут же поручил Сашке сочинить записку, сказав: «Ты еще не состарился вместе с нами - тебя они лучше поймут...» И когда записка была готова, сам тут же отправился в штаб.

Во второй половине дня нам пришлось потесниться в своем «люксе» - выделили место для лейтенанта из разведотдела.

Лейтенант, как ветеринар, детально ощупал кошку и приказал Сашке:

«К тебе она привязалась - будешь теперь отвечать за нее. Береги пуще глаза!»

Что Сашка просиял в душе - для этого слов не надо.

Мурка сделалась у нас главной фигурой в погребе - чуть не главнее лейтенанта.

И покормили мы ее по-генеральски: лучшим, что нашлось у нас в сидорах.

А когда мы ушли опять вгрызаться в землю, ворошить ее, то есть совершенствовать линию обороны, Сашка остался в погребе караулить Мурку, ждать выхода ее «на задание»...

Но тем же самым - уже к ночи - занялись и мы все: ей давно бы пора уйти «с важным поручением», а она спокойненько подремывает на дерюжке, мурлычет в собственное удовольствие да глаза по привычке щурит...

Только во время ужина, когда мясным супом запахло в погребе, оживилась опять.

«Ясно, - решили, - Мурка - с какой стороны ни подойди - солдат: в дело надо отправляться, подкрепившись как следует...»

И точно - поужинав, она подошла к творилу, задрала голову вверх, потом оглянулась, мяукнула раз, другой, словно попрощалась с нами, вскарабкалась по лестнице - и наружу.

«Ни пуха ни пера, киса!» - крикнул ей вдогонку Гамов.

«К черту!» - сердито отозвался за нее Сашка. А сам волнуется, будто лучшего друга проводил на боевое задание.

При свете коптилки, которая с точки зрения своего названия, то есть относительно копоти, оправдывала себя на все сто, а насчет света - не очень, мы стали укладываться спать.

Только лейтенант, развернув на коленях планшет, продолжал сидеть. Глянул на часы и что-то записал в блокнотике. Наверное, засек время отбытия нашего «разведчика» на вражескую территорию.

Ну, понятное дело, и Сашка тоже не собирался укладываться спать. Однако вскоре наш погреб на какие-то минуты все же затих, а потом, как и положено, стал наполняться вольготным солдатским храпом.

Но вскоре лейтенант, видимо, встрепенулся и, можно сказать, приглушенно вскрикнул от неожиданности.

Храп оборвался, все зашевелились и повысовывали головы из-под шинелей.

Лейтенант неподвижно глядел на спускающуюся в погреб кошку.

Не издав ни звука, только глянув на нас, вроде бы: «Здрасьте, я ваша тетя...» - Мурка присела за творилом, старательно очистила зубами коготки, потом облизала свои лапки, перелезла через мои ноги и мирно улеглась на дерюжке, рядом с ошарашенным, даже тоскливо до слез глядевшим на нее Сашкой.

Но не один он, а все мы были не только озадачены, а просто возмущены ее поведением. Это походило на предательство.

Ведь не прошло и получаса, как она отправилась «в разведку»... За это время ей не удалось бы даже нейтралку перебежать, а не то что дважды обернуться туда-обратно, да еще наведаться в ту деревню, откуда принесла она первую записку, и всполошила стольких людей... Ведь и в штабе сейчас наверняка тоже возлагали хоть мало-мальские, а все надежды на этого небывалого лазутчика...

«Может, ее кто встретил по пути: снабдил нужными сведениями и отправил назад?..» - неуверенно предположил ефрейтор Гамов, глядя, как и другие, на бессовестно отдыхающую Мурку.

«Не городи чепухи! - разозлился помкомвзвода. - Кто это будет сидеть и ждать ее на нейтральной полосе?.. - Потом рассудительно добавил: - Это не собака, которой можно приказать: Гуляй! Ко мне! Сидеть!.. Кошки не признают команд...»

Лейтенант осмотрел пистончик. Но там, как и следовало ожидать, была только Сашкина записка. Вложив ее на место, разведчик оставил кошку в покое.

А Сашка Лисогоров, уверенный в необыкновенных способностях Мурки, переживал теперь, что в этих ее способностях разуверятся другие. Вскочил со своей нехитрой постели и, кутаясь в шинель, подбежал к творилу. Полез наверх.

Высунувшись из погреба, так что стали видны лишь одни его ноги, радостно объявил:

«Дождь!.. - И поправился: - Мокрый снег! Хлопьями...»

«Все ясно! - удовлетворенно заключил лейтенант, судя по всему, тоже обрадованный этим. - Погода для Мурки нелетная. И она с утра чувствовала ее... Ложитесь все спать!»

...Однако и на следующий день кошка в разведку не пошла: весь день провела в погребе и заночевала тут...

Вечерком только выбралась опять минут на пятнадцать - двадцать, прогулялась вокруг да около - и на боковую.

То же самое повторилось и на третий день, хотя погода была спокойная, бесснежная и безветренная...

Все стали ломать головы, пытаясь разобраться, в чем загвоздка. И опять мелькнуло у многих на этот раз уже недоброе подозрение: ее шутка ли все это?.. Какой-нибудь охламон решил нас разыграть так по-идиотски... Но где?! На передовой... Это уже не глупо, а подло - так шутить...

До истины докопался, не высказывая до поры до времени никаких предположений, но все это время лихорадочно думая, Сашка Лисогоров.

«Товарищ старший сержант! Вы сказали: кошка привыкает не к человеку, а к дому... Но ведь к еде она тоже привыкает! К блюдцу своему... К еде даже мухи липнут! А она - гладкая... Говорили - на мышей охотится. А мы здесь ни одной мышки не видели! Может, повымерзали все или, когда деревня сгорела, вместе с людьми ушли... Может, ночевать она, правильно, сюда ходила, а чтобы поесть - туда, где ее хозяева бывшие, пацаны!»

Гамов не удержался, почти перебил его восторженным шепотом:

«Са-ша!.. Ты гений... Про тебя соловьи поют...»

Сечкин погрозил ему кулаком, но объявил с не меньшим восторгом:

«Ты будешь генералом, Саша! А нас всех мало пороли в детстве! Конечно, она бегала туда пожрать! А чем там кормили ее пацаны, когда сами наверняка голодные?..

Откуда жратва у них?.. Дура она, чтобы теперь жизнью рисковать из-за корки хлеба? Ведь мы ее здесь чем только не потчуем: и мясо, и консервы, и рыба, и колбаса, и суп...»

Лейтенант, не дожидаясь, когда он закончит, встал и, пристукивая себя планшеткой по ноге, объявил:

«Завтра тому, кто даст ей хоть кусочек, оторву голову! - И приказал Сашке: - Следить!»

«А если она уйдет к тем, кто кормит, и не вернется?» - предположил Алим.

«А мы ее тогда, как перебежчика, - в распыл», - коротко рассудил Гамов.

А лейтенант заверил:

«Не перебежит. Все правильно! Здесь ее привычное жилище. Даже если она вовсе будет голодать - так скоро от своего прежнего жилья не отвыкнет».

Мы, не забывая о своих непосредственных обязанностях в блиндажах, траншеях, при каждом удобном случае забегали посмотреть: как проходит наш эксперимент...

А лейтенант и Сашка вовсе не покидали погреба.

Почти до обеда кошка вела себя, можно сказать, дисциплинированно: ни Сашке, ни лейтенанту особо не докучала.

Ближе к обеду начала беспокоиться, нервничать, даже злиться вроде за что-то на своих шефов...

А в обед прямо-таки невоспитанной сделалась: мяукать начала, лезть под ноги каждому, а потом, решив, что ее не понимают, стала впрыгивать на колени и норовила при этом сунуть свою мордочку прямо в котелок с борщом...

Было, понятно, жалко ее. Но лейтенант и Сашка бдительно следили за всеми, переводя взгляд с одного на другого - в каком направлении двигалась Мурка, хотя больше всех, наверное, Сашка и переживал за нее.

Но ни он сам и никто другой не посмели нарушить вызванный самой что ни на есть боевой обстановкой приказ лейтенанта...

После обеда кошка некоторое время еще сновала по погребу, канюча у Сашки то ли «Мя-а...», то ли «Да-ай...». А потом все-таки ушла. Голод, как говорят, не тетка...

И часам к одиннадцати вечера мы уже получили ответ:

«Вас поняли. Будем осторожны. Пишите, что вас интересует. А пока сообщаем следующие данные...»

С этого дня и понеслось: ранним утром, еще затемно, наша Мурочка - через нейтралку, в немецкий тыл, вечером, со сведениями, - назад, к нам в погреб...

А примерно через месяц наше отделение выселили из погреба, так как всю роту перебросили на другой участок: на косогоре вместо нас начали размещаться ударные группы, специально подготовленные к прорыву немецкой обороны.

В «люксе», то есть в погребе, остались только лейтенант, Сашка да Мурка.

Лейтенант сказал:

«Сашку я у вас временно забираю. До завершения операции, то есть до прорыва и наступления, нашу дружную разведгруппу нельзя разъединять».

К этому времени Мурка натаскала уже столько записок, что лейтенант всю свою карту исчеркал условными знаками и, наверное, всю фашистскую оборону на этом участке выложил перед командованием как на ладони.

Таким вот манером кошка помогла нашему наступлению.

А Сашу Лисогорова, как ее главного воспитателя, наградили медалью «За боевые заслуги».

- Может, не поверите... А случай этот был. Я - свидетель, - завершил сержант свой рассказ почти теми же словами, какими начал.

Но возражать ему никто не собирался.

А наш загипсованный высказал фактически общую мысль:

- На войне всякое бывает!..

- Всякое... - согласился сержант. - Тот косогор и погреб далеко отсюда... После того Сашку еще к медали «За отвагу» представили - после Днепра, как форсировали мы его... А вот получил он свои награды или нет - не знаю... В полк они пришли, когда мы Сашку только-только отправили с тяжелым ранением, без сознания, в тыл... Отправили потом и награды следом... Когда его Мурка через линию фронта ходила, здесь, где мы сейчас с вами, был глубокий немецкий тыл... Сейчас - наш тыл. А когда Сашку ранило в голову - здесь был фронт, здесь была передовая. И рота наша ворвалась в этот городок одной из первых... Потому я и рассказал вам о Сашке с Муркой. Здесь шибануло его... Такое, к сожалению, на войне тоже бывает. - Сержант помолчал. Потом спросил у всех: - Может, все-таки получил он свои награды?

Расхват

(повесть)

1

Война тяжело, ржаво, скрипуче, в огне и крови двигалась, двигалась по стране на восток, догоняя беженцев терпким запахом оставленных пепелищ и конвертами похоронок; дошла почти до Москвы, дошла до Волги, а потом будто приостановилась, чтобы оттолкнуться от московской, от сталинградской земли и повернула обратно, в противоположную сторону, и в новом - теперь уже ярком, даже издалека, из тыла - огне двинулась на запад, откуда пришла.

И повернули назад эвакуированные, твердо зная, что еще одного поворота уже не будет, - потянулись к родным пепелищам, изрытым воронками лугам, растерзанным и все-таки живым зеленым перелескам.

Деревня, куда вместе с другими вернулись и Петька с Сережкой, по счастью, выгорела только наполовину. Да и вернулись в нее уже не все. Тем более что война лишь приостановилась для нового рывка: теперь уже только и только на запад. И ночами с той стороны виднелись тусклые всполохи разрывов, а может быть, это лишь казалось мальчишкам, но если очень прислушаться - улавливались отзвуки канонады.

И Петька, и Сережка, залатав камышовые крыши и оконные проемы без рам, без стекол, вселились в собственные, опять запахшие печным дымом и жизнью избы.

А возвратившиеся женщины, зажав невыплаканные слезы, взялись продолжать прерванное эвакуацией на целые годы бытие.

Из мужиков пришли пока в Подлесную, как называлась деревня, только двое - оба нездешние: четыре месяца назад появился дядька Елизар, ставший Сережкиным отчимом - Сережкин отец погиб еще в самом начале войны, как и Петькин отец, - да еще одинокий, хромой от ран, бородатый дядька Савелий. Ни Савелий, ни Елизар в Подлесной раньше даже не бывали. Но Елизар пришел в деревню за Сережкиной матерью. А Савелий - временно: переждать, пока война опять приостановилась, потому что родная его деревня где-то на Украине, чуть ли не у самой границы, находилась еще под немцем: туда фронт пока не дошел.

Савелий занял одну из бесхозных изб. Мальчишки день-деньской торчали у порога временной избы Савелия, потому что помимо Савелия здесь жил собачонок: мосластый и валкий еще, но уже по-настоящему неугомонный, глупый и черноглазый.

Собачонок скулил и тыкался влажной мордой в землю подворья, ища, видно, то ли материнской добычи какой, то ли тепла ее...

Собственно, подворья, как такового, не существовало. Сгорели курятник, сараюшка, завалился и порос бурьяном погреб.

Но Савелий по четырехугольнику бывшей когда-то изгороди поделал новую - в одну слегу: вроде бы только для виду, а все-таки получился какой-никакой двор, и стало похоже на мирное довоенное время. Даже устоявшийся запах гари здесь чувствовался как будто меньше.

Савелий, опираясь на суковатый дрючок, стоял на пороге, а мальчишки топтались в нескольких шагах от него.

Были они одногодками: перед войной, сидя рядышком, за одной партой, по три класса закончили, в эвакуации - еще по два, так что можно было и рябоватого от веснушек Петьку, и совершенно белобрысого Сережку - до того белобрысого, что волосы, ресницы и брови его были гораздо белее кожи, а потому лицо его казалось даже темноватым, - обоих можно было считать уже шестиклассниками.

- Ну, что, берете? - в который уже раз повторил Савелий. - А то ведь некогда мне с вами да и со щенком забавляться. Жить как-то надо, работать... А там, глядишь, и в свои края потопаю... - И Савелий оглянулся через плечо, словно бы мог видеть сквозь избу где-то там, на западе, приостановившуюся линию фронта.

- Да ведь очень много - такая цена... - безнадежно заканючил Петька, не в силах оторвать глаз от собачонка, который был давно не щенком, но и не взрослой собакой, добавил, нервно ерзая голой пяткой то вбок от себя, то вперед: - Двадцать яиц!.. Двадцать штук!.. - изумился он уже как настоящий покупатель. - Сейчас и пять найти - гиблое дело! Откуда они сейчас - яйца? Разве одно у кого-нибудь - и то чудом! - И была б собака... - нарочито небрежно поддержал друга Сережка и распахнул глаза для большей убедительности, взметнув белые как снег ресницы, брови. - Сами сказали: щенок ведь! Ему еще расти да расти! Ему и мяса, и молока надо!.. А после фашистов - ни коров, ни кур не осталось, сами знаете.

- Ну, как хотите... - пряча улыбку, вздохнул Савелий. - Щенком я его назвал, потому что молод еще. А его у меня - нарасхват все время! Пока ведь шкандыбал сюда - боялся: с руками оторвут. Расхват и есть! - неожиданно сказал он, определив тем самым раз и навсегда кличку будущего кобеля, потому что и сам Савелий и мальчишки вдруг поглядели на ребрастого собачонка уже не как на малыша или собачьего подростка, а как на сильного, крепкого пса с необычной, даже на слух прочной и потому вроде бы только ему данной от природы кличкой: Расхват.

А дядька Савелий после паузы продолжал, расчесав пятерней небольшую, но косматую, с проседью бороду:

- Кур нету, коров нету - верно говорите. Но ведь и собак - тоже нету?! - не то сказал, не то спросил. - Всех немцы поизвели, перебили. А собака - это, умные люди говорят, друг человека! Друг, понятно? И собаки сейчас - на вес золота! - Опираясь на дрючок, Савелий ступил с порожка на землю и одним движением левой руки ловко поймал собачонка за передние, толстенькие, не худевшие даже от голода лапы и приподнял его на задних ногах. - Глядите: пес из этого кобелька выйдет огромадный - бык, а не пес! На лоб глядите, на грудь, на лапы! Мне который человек отдавал его, потому как нельзя было с собой взять - в госпиталь, чуть не плакал: знающий в собаках человек!.. - внушительно, с уважением добавил Савелий, опустив Расхвата на землю, и помолчал, глядя, как тот опять зарыскал вокруг в поисках невесть чего.

Петька едва сдержался, чтобы горестно не вздохнуть при этом. Но только поглядел на Сережку, а тот - на него. Жизнь впереди теперь уже оба не представляли без Расхвата. А потому что двадцать яиц тотчас достать они явно не могли - жизни впереди у обоих не было.

- Старшина тот, который собачонка оставил мне, он и бумагу дал, где все прописано, как растить его! Это ж особая псина, а не какая-нибудь! - продолжал дядька Савелий. - А я у вас пришлый тут, временный... И по всем правилам, должен бы сейчас в своей деревне быть... Может, из родных дожил кто... - Савелий тяжело вздохнул. - Но теперь и самому бы надо выжить, чтоб свидеться... - Он опять глянул через плечо, сквозь избу. - А почему у вас тут задержался, чтобы подождать? - спросил у самого себя. - Я ить два раза проходил через эти места: как отступали - раз, как наступать начали - два... Тут меня и контузило в последний раз... А в санбате, где мне собачонок этот достался, у меня ко всему в грудях, - Савелий ткнул себя дрючком в грудь, - болесть нашли... Лучше всех лекарств, чтобы ужить, наказали: яйца мне нужны, масло, мед... А где это возьму я сейчас? Вот и товару всего, что кобелек этот... А то ж разве я б с ним расстался? Хоть за тыщу яиц - нет, хоть за целую пасеку!

Мальчишки, чтобы получше рассмотреть кобелька, присели на корточки. А тот сразу метнулся к ним, словно бы тоже уговаривая купить его или взять себе (что он мог понимать в торговле?!), сначала ткнулся носом в босую Петькину ногу, потом лизнул Сережкину ладонь, которую тот протянул к нему.

- Ишь ты!.. Есть просит... - сочувственно сказал Петька, взглянув почему-то на хозяина.

- Просит, - согласился тот. - И его откармливать еще надо. А потому конец свиданию, ребятки. Надо мне, как ни крути, что-то придумывать насчет пропитания... Так-то вот! Такие дела...

- Дядь Савелий... - осторожно начал смекалистый Петька Самопряхин и приумолк, выжидая, когда Савелий, продолжавший глядеть на собачонка, обратит внимание и на них с Сережкой.

Самопряхиным Петьку прозвали по бабке. Мать его погибла, ненамного пережив отца, под бомбежкой во время эвакуации, потому жил он с бабушкой, которая, чтобы прокормить себя и внука, сутками напролет просиживала над прялкой, не отвергая ни одного заказа... Но ведь и платили люди скромно: несколько картофелин, ложка-другая подсолнечного масла, кусок хлеба...

Савелий наконец опять поерошил бороду и взглянул на мальчишек.

- Дядь Савелий, - начал заново Петька, - мы потом тебе - ну, когда-нибудь - как только сумеем... А мы это постараемся! - подчеркнул он. - Мы даже больше яиц принесем! И еще чего-нибудь, чего захочешь, - все принесем! Только ты не отдавай Расхвата нарасхват! А? Скажи всем, что он уже продан. Подожди, пока мы плату тебе принесем! Мы найдем эти двадцать яиц, раз нужны! А, дядь Савелий?!

Тот подумал, почесал затылок, потом опять бороду, снова шумно вздохнул и решил, придвигая к своим ногам собачонка:

- Что ж... Пусть будет по-вашему! Только слово должно быть крепким. Чтоб не обнадеживать напрасно. А кобель - что надо, потому и не хочется, чтоб в плохие руки попал кому... Его ведь и обучать надо по писаному. А то пропадет зазря вся его породистость. Лаять, как простая дворняга, - это ему продешевить всю свою жизнь собачью. А он работать сможет и, если надо, лучше другого человека воевать станет... Особо - если кто малообстрелянный - тогда и вовсе... - Дядя Савелий помедлил, щекоча Расхвата между ушей. - Я ведь эти бумаги, в которых написано все про его школу собачью, - ну, которые мне старшина дал, - прочитал, мало-помалу разобрался. Говорится там, к примеру, что собака должна служить человеку за совесть. И люди говорят, к примеру опять, что она - собака, значит, друг человека. Это верно. Только одному она - друг, а другому, как понадобится, - враг. Слов наших человеческих она не понимает, но ее приучать надо к разным командам. Она их но звукам, значит, запоминает. Скажешь тогда: «Лежать!» - будет ложиться, «Рядом!» - пойдет рядом... Или: «Ко мне!», «Гуляй!» - разные команды есть. Иногда учишь, надо сначала мяском ее или хлебушком, лаской приваживать, пока она все это в собачьей голове своей намертво задолбит, вроде бы как вы умножение заучиваете: дважды два - и не надо думать, а знаете - четыре... Правил тут много, как воспитать ее. Или - выучить. И значит, еще... - Савелий опять по привычке тронул свою бороду. - Один ее должен учить, чтобы хозяина знала! Щас я... - Уводя с собой кобелька, Савелий прошел в избу, потом вернулся и подал Петьке тетрадку. - Вот они, правила эти. Написано тут понятно. А раз вы всерьез сказали, что берете кобелька, - верю и даю вам тетрадку загодя.

Петька сунул тетрадь за пазуху.

Некоторое время Сережка и Петька шли молча. Шли и думали, пока не осталась далеко за спиной изба дядьки Савелия, думали каждый сам по себе, но, не сговариваясь, оба размышляли об одном и том же.

В самом главном хозяин Расхвата был прав: не только у них в деревне, но, по слухам, и в других селах - далеко окрест - собака после оккупации была редкостью...

А может, и не это было самым главным.

- Хороший кобелек... - знающим тоном неожиданно подытожил свои раздумья Петька, когда избы дядьки Савелия стало уже не видно. Тронул тетрадку за пазухой. - Собака из него будет что надо...

- Худой, а гладкий, - дополнил его соображения Сережка. - Шерстинка к шерстинке... И цвет какой: сам темный, а на ногах будто носки белые... И на лбу - как нарисовано белым - треугольник...

Мальчишки говорили и думали о собачонке, как о своей будущей собственности, хотя пока не представляли, как они его будут содержать, где устроят его, чем станут кормить... Но об одном, самом важном пока, не забывали и потому даже не считали нужным говорить: собаку предстояло еще выкупить.

- Красивый, а голодный, - завершил свою оценку Расхвата Сережка. - Скулит... Наверное, молока просит... Мать-то его, должно быть, к немцам попала?..

- Может, попала, - согласился Петька. - А может, просто за едой пошла - они ее и пристрелили. Им человека убить - как раз плюнуть. А собаку там...

- Вот если бы кошка с котятами где была... - размечтался Сережка, позабыв, что Расхват - давным-давно уже не крохотный щеночек. - Я слышал, что кошки вместе со своими детятами собачьих тоже кормят.

- Послушай! А если коза? - встрепенулся Петька. - Козье молоко и люди едят! Значит, собаки тоже.

- А козу где ты найдешь? - уставился на товарища Серега. - Если кошки не могли попрятаться от фашистов...

- Есть коза! - возбужденно перебил его Петька. - У наших родственников есть, в Староверовке! Они раньше вернулись, и - козу с собой! Бабушка говорила мне: у нее вот-вот козлята будут.

- А что же ты молчишь?.. - обидчиво упрекнул Сергей, останавливаясь посреди широкой и когда-то по-настоящему жилой улицы: огород к огороду - по обе стороны, с глазастыми окнами изб и проторенной дорогой посредине.

- Как молчу?! - возмутился, тоже останавливаясь напротив друга, Петька. - Я же наоборот говорю!

- Так надо было раньше! Мы бы выпросили у дядьки Савелия Расхвата - не насовсем пока, а только покормить. И отвели бы его к этой козе.

- Так она и подпустила его!.. - немножко издевательски, но снисходительно, как маленькому, принялся растолковывать Петька. - Если тигра подпустить к корове вместо теленка - она обрадуется? Накормит?

- Так ведь можно и принести молока? - сманеврировал Сережка.

- Принести - это другое дело, - согласился Петька.

- А дадут нам?.. - справедливо засомневался Сережка.

Тут Петька спорить не стал.

- Может, и не дадут... Но попыток - не убыток, - вспомнил он одно из бабушкиных присловий. И тут же вспомнил другое: - Не дадут - уйдем назад: от чужих ворот не велик и поворот. Айда! До Староверовки всего лишь день и идти-то! А если бегом - туда и назад: к ночи обернемся!

- Мать да Елизар не заругали бы... - вспомнил Серега, уже делая первый быстрый шаг рядом с Петькой.

- Потерпишь, если и отругают, - спокойно разрешил этот вопрос Петька. - А Расхват околеть может с голоду!

Этого довода было куда как достаточно, чтобы оправдать и более серьезные прегрешения, а потому друзья тут же трусцой выбежали за околицу и полевой дорогой помчались в сторону деревни Староверовка.

Когда они постучали наконец в окошко Савелия, хозяин уже спал.

- Кто там?.. - не сразу отозвался он хрипловатым спросонок голосом.

- Мы это, дядь Савелий! - бодро отозвался Петька.

- Кто это мы, и чего это вас принесло ни свет ни заря?

- Мы, Петька с Сережкой, которые Расхвата у вас торговали! - теперь уже обстоятельно разъяснил Петька. - Молока принесли для него!

- Ох, ты ж, боже мой... - запричитал дядька Савелий уже снисходительно. - И охота вам на ночь глядя беспокоиться?.. Чудаки-юдаки... - неопределенно заключил он. После чего заскрипела избяная дверь, потом загремел засов в сенях, и на пороге, в темном проеме двери, по-всегдашнему опираясь на дрючок, наконец появился, как призрак, дядька Савелий. Напряженно вгляделся в ребят, потом в небо над головой, где лишь редко-редко, то там, то здесь, мерцали одинокие звезды.

- Чтой-то не пойму, ночь сейчас али утро? Заспал, должно быть. Зари-то нет?

- Вечер сейчас, дядь Савелий! - объяснил Петька. - Только поздний уже. А мы с Серегой из Староверовки прибежали: поесть Расхвату принесли. Вот! - И Петька протянул дяде Савелию белую бутылку, заткнутую бумажной пробкой. - Тетка Шура сказала, что если в подполе держать - два дня не скиснет! Людям это молоко есть еще нельзя - молозиво оно называется! А Расхвату как раз будет!

- Корова, стало быть, отелилась? - уточнил дядька

Савелий, принимая бутылку.

- Не. Откуда корова? Коза.

К ногам дядьки Савелия подкатился и приглушенно взвизгнул Расхват.

- Ага, почуял, что для него! - разъяснил дядька Савелий. - Счас мы тебя попотчуем. Половину отольем, а остаток - в подпол... Запас будет. Ну, спасибо вам, ребятки. Не ошибся я, значит, кому хозяйствовать кобельком! Бегите домой теперь, вас уж давно хватились, поди, ищут:

Сережка пропустил это замечание мимо ушей и на всякий случай напомнил:

- А яйца мы, дя Савелий, найдем - ты не сомневайся!

- Это мы что-нибудь придумаем! - подтвердил Петька.

После чего они отступили в темноту и без лишних слов припустились бегом по улице - каждый в свою сторону.

Сережка побаивался домашней встречи. А энергичный Петька, - может, потому, что у него не было ни отчима, ни матери, - наоборот, был совершенно убежден, что до смерти переполошит свою бабушку, заявившись домой посреди ночи, и загодя был очень доволен этим, несмотря на неизбежную трепку в связи с переполохом...

Но, вопреки его ожиданиям, бабушка не только не дала ему взбучки, но даже не удосужилась поинтересоваться, где это он, суматошный, проболтался до такого часу. И это немножко обидело Петьку. Надо же, целый день и полночи носился человек по делам, чуть ли не через весь район за молоком бегал, а тут к нему ни малейшего интереса, так что даже завести важный разговор причины не оказалось...

Бабушка, сонно крестя рот, поставила перед внуком чугунок с несколькими картошинами, завернутый в тряпицу, чтобы не остыл, и как молча поднялась - так молча и улеглась опять на деревянную самодельную кровать. Только потом, уже накрывшись дерюгой, напомнила:

- Поешь, погаси каганец да ложись...

Петькина постель была на кутнике. И пока он за обе щеки уплетал аппетитную картошку - досада его пропала. Даже подумал, укладываясь посреди тряпья (что - под себя, что - на себя, что - под голову): какой разговор среди ночи?.. Одним, двумя словечками перекинешься - и все: ничего главного не расскажешь. Потому гораздо лучше завтра, когда в низенькое, скособоченное окошко заглянет первый луч солнца, а бабушка уже будет хлопотать возле печки, чтобы сесть потом за свою прялку, - Петька поднимется и так это небрежно, спокойно, будто даже невзначай, скажет: «А я вчера в Староверовке был...»

«Это за каким же лешим тебя туда занесло?!» - изумится бабушка, всплеснув руками.

И уж тогда Петька расскажет ей все: и про белолобого, в белых носках собачонка - давно не щенка, но и не кобеля еще, но из которого вырастет, если его учить, настоящая, умная и сильная собака, потом расскажет про яйца, которые нужно достать, потому что собак немцы извели, а такие, как Расхват, и в другое время на вес золота... Потом уж расскажет и про молоко, про то, как они в Староверовку бегали с Сережкой...

С этими согревающими Петькину душу мыслями он и уснул.

Однако утром тоже все получилось опять не так, как планировал очень довольный собой Петька.

Во-первых, когда он проснулся - было уже не утро, и лучи солнца не могли пробиваться в окошко, потому что погода на улице стояла пасмурная.

Во-вторых, не слышалось привычного поскрипывания прялки.

«Значит, бабушка ушла куда-то еду промышлять...» - решил Петька.

«Надо же кормить и себя, и внука», - вспомнил он ее всегдашний ответ людям. И, повернувшись лицом к стенке и натянув на голову то, что называлось когда-то лоскутным одеялом, однако продолжало честно служить ему, он снова будто уплыл в приятную легкость сна... Окунулся в него так прочно и глубоко, что проснулся во второй раз уже где-то к середине дня, когда пришла домой бабушка и стала греметь возле печки то кочергой, то рогачом.

И поэтому заговорить первым, как Петька планировал, чтобы удивить бабушку, тоже не удалось.

- Ты где это, Аника-воин, мотался вчера до петухов, считай? - строго, но спокойно осведомилась бабушка, даже не глядя на него. И коротко предупредила: - Только говори правду, не ври. Я так и так все знаю.

А Петька и не собирался врать. Немножко разочаровался только, что важный разговор начался не по его почину и удивить свою бабушку Самопряху ему не удалось и не удастся теперь...

Но все равно, уж раз так вышло, Петька честно, без утайки рассказал все, как было: без прикрас и без хвастовства - какой он догадливый и шустрый... На одном только делал Петька упор: какой хороший и умный собачонок у дядьки Савелия, какая нужная, сильная собака из него выйдет, если обучить как надо...

При этом Петька спохватился и испуганно принялся шарить в изголовье, ища спрятанную перед сном под голову тетрадку. Тетрадка, к счастью, была на месте. И он завершил свой доклад простым, любому человеку понятным сообщением, что без Расхвата жить больше не сможет, и дело всего за пустяком: надо раздобыть где-то два десятка яиц, которые, оказывается, не только вкусные - хоть сырыми, хоть вкрутую, - но еще и полезные, как лекарство, - вот что интересно...

Бабушка слушала его, не перебивая, вроде бы понимающе, сочувственно, лишь изредка уточняя рассказ внука немногословным вопросом. Но когда все, о чем нужно было поведать ей, Петька толково и доказательно изложил - она, опершись на рогач, по-всегдашнему спокойно, коротко и просто заключила:

- Затея эта безнадежная. Хвокус твой.

Петька от неожиданности даже не нашелся что возразить - будто все свои слова растратил, пока толково, по-деловому объяснил бабушке всю важность вчерашних событий и для него, и для нее. Теперь даже рот приоткрыл и заморгал, изумленный бабушкиными словами.

Бабушка не обратила внимания на его потрясенный вид и тем же спокойным, ровным голосом растолковала Петьке свое заключение:

- Где их взять - эти двадцать яиц? А?.. Да и потом-самим в избенке тесно: тут и пол, тут и стол... Негде нам твоего собачонка держать. И кормить нечем. Да и что нам караулить?.. Зачем нам сторож? Ничегошеньки у нас нет. Одна прялка. Остальному - цена гривенник в базарный день. Пущай Сережка берет, они все-таки семьей живут, и дом у них боле, и сенцы есть, и барахлишко какое-никакое... Елизар - он мужик не промах. А у нас... - Бабушка горестно обмахнула повлажневшие глаза. - Хорошо, хоть выпросила в районе - пообещали нам пару ярочек да валушка выделить. - И пояснила: - Из тыла везут подмогу для нас - как разграбленных фашистами. И валушок, и ярочки тоже ведь с нами тут будут жить. - Она ткнула рогачом в земляной пол посредине их маленькой избенки, где возвышалась их кормилица-прялка. - А собаку нам совсем некуда...

- Бабушка! - прервал ее обрадованный Петька. - Дак она с этими овечками как раз и будет жить вместе!

- Говорю тебе: пусть Сережка берет, - упрямо возразила бабушка. - Ну, а ты ему помогать будешь - возиться с этим кобельком...

- Сережка-то с радостью взял бы... Хоть сейчас... - обиделся Петька. И тут же вспомнил: - Да ведь не отец у него - отчим: сама знаешь!..

- Это верно... - согласилась бабушка. - Елизар - крутой мужик, строгий, зряшным делом заниматься не позволит... - И спохватилась: - Да и чего это мы шкуру зайца неубитого делим?! Собаки-то нет еще! И яиц у нас нет...

- Но ты придумай, бабушка, где их взять - эти яйца! - взмолился Петька. - Двадцать штук всего!

- Думай не думай - от этого они не появятся... - глядя в пол возле прялки, рассудительно заметила бабушка. И продолжала в том же духе: - Но если с другого краю подумать... Кур небось еще скорее завезут в наши края из тылу... Слышала я, что колхозы уж опять налаживать начинают. Даже поговаривают: Елизар у нас не то председатель, не то бригадир будет... Ишь ты! Кругом ему фартит вроде - куда ни кинь... Да ведь, считай, один мужик в деревне!.. Савелий-то совсем хворый. - Бабушка вздохнула и примолкла, но тут же вернулась к прерванному разговору: - А райпотребсоюз уже организовался и задания разные получил: чего, сколько заготовить за лето. Ну, из лесу, с поля, от речек... - И вдруг, отставив рогач, она внимательно посмотрела на внука. - Да ведь райпотребсоюз - это такая штука, что там все должно быть, когда он силу возьмет! Если, к примеру, вы с Серегой вместе наберете много грибов, или ягод, или трав, какие скажут, так ведь вам за труд-то два десятка яиц дать могут?! - то ли спросила у Петьки, то ли заверила его бабушка. И обрадованно пообещала: - Это я сегодня же все разузнаю!

Бабушкина подсказка не просто обнадежила Петьку, а прямо-таки окрылила, как если бы дело было уже сделано и двадцать яиц лежали у него в подоле вылинявшей рубахи. Поэтому целый день Петька даже на улицу не выходил: не мог оторваться от тетради, что оставил дядьке Савелию неведомый старшина: надо было прочно - не ради оценки, как в школе, а ради дела изучить все эти записи...

И ведь слышал от дядьки Савелия, но теперь, когда прочитал то же самое на бумаге, очень удивился, что собака действительно не понимает человеческого языка, - она запоминает, если выучить ее, интонацию голоса и звуки. Тогда «фу!» означает для нее «нельзя!», а «фас!», наоборот, - «возьми!»: это что-то вроде их деревенского «Ату его!».

Петька разобрался даже в непонятных «рефлексах», которые вырабатываются у собаки сначала каким-нибудь лакомством, потом больше - лаской, повторением слова «хорошо, хорошо...», если она делает все правильно, как от нее требуется...

Раньше Петьке думалось, что с собакой даже посоветоваться можно или просто поговорить по душам, как с бабушкой, например, или с другом, с Сережкой. Но оказалось, что даже короткие, даже однословные команды, вроде: «сидеть», «лежать», «рядом», «ко мне», «место» или «аппорт» (принеси), «дай», «охраняй», «вперед»,- усвоит Расхват не вдруг, не с одного раза...

Однако потом, после учебы, он, и голодный даже, откажется от куска мяса, если его даст не хозяин, то есть не он, Петька...

Расхват научится охранять какую-нибудь вещь или кого-нибудь, если прикажешь: «Охраняй!»

Петька решил, что этому он обучит Расхвата в первую очередь. И тогда при всех положит на землю, скажем, свою школьную сумку, прикажет: «Охраняй!» - а сам пойдет себе: попробуй кто притронуться к его тетрадям!

«Пойдут мимо другие мальчишки,- размечтался Петька, - глядь: чья-то сумка с тетрадями валяется... „Давайте возьмем“, - решат. А у Расхвата сразу - шерсть дыбом, холка дугой...

„Кинь ему кусок хлеба! - посоветует кто-нибудь. - Пока он ест - мы сумку утянем!“

А Расхват аж зарычит от злости и не то что на хлеб - на колбасу не глянет!»

Хотя лучше сделать из Расхвата сыщика, как в милиции, чтобы всяких врагов да грабителей хватать! Но в записях отыскалось даже специальное указание. Что «дрессировать собаку для розыскной службы можно только тогда, когда она хорошо усвоит навыки общей дрессировки...»

Дрессировка оказалась целой наукой! И не легче школьных: физики там, географии... Хотя - гораздо интереснее! А главное - гораздо важней для Петьки, и оценки при этом он должен будет ставить себе сам!

Что ж... трудностей Петька не боялся. И потому, взяв одну из трех с трудом запасенных бабушкой для будущего учебного года тетрадей, он подсел к окну и для надежности стал терпеливо переписывать в нее все самое главное, самое необходимое для учебы Расхвата. Решил, что в школе он обойдется двумя тетрадями, а одна будет вроде учебника для Расхвата...

2

Дяденька Савелий не потирал руки и не приплясывал от восторга, глядя на два десятка яиц, которые он получил за своего кобеля...

Яйца лежали в решете, расположенные геометрически правильно, будто ячейки в пчелиных сотах.

Два десятка - это хорошо... Но это совсем немного даже для одного человека - на несколько не слишком богатых завтраков в нормальное, нетеперешнее время...

И Савелий думал: не продешевил ли он?

Хотя где их возьмешь сейчас - даже эти вот несчастные пару десятков? К тому же, пока ищешь покупателя, и собаку тоже кормить надо, чтобы не околела... Тогда за нее и пустой скорлупы не получишь...

Глядя на яйца, Савелий будто бы видел рядом и мед, прямо из ульев - в рамках, с деловито переползающими от сота к соту трудягами пчелами... И масло, и бараньи ребрышки, и пышные, круглые, источающие густой аромат буханки хлеба, накрытые полотенцем, потому что горячие - только-только что с пода...

«Черт-те что в башку свою допускаю! - встряхнул головой Савелий. - Блажь - да и только... Синица в руках все-таки надежнее, чем журавль в небе!»

И мысли Савелия перекинулись на другое. Ничего!..

Подспорье само идет. Организовался и заработал райпотребсоюз. А пострадавшим спешно выписывалась из тыла подмога, и где-то грузили на платформы скот: овец, кур, телушек... А значит, не сегодня завтра появятся в округе и молоко, и масло, и яйца - в гораздо большем количестве, и картошка, и свежая баранина... и зерно для посевов... С яровыми - из-за минных полей - ничего не вышло... Значит, должно быть с лихвой зерна под озимые...

От этих утешающих мыслей ближайшее будущее сразу представилось надежней, крепче, так что Савелий даже протянул было руку, чтобы взять и тут же надколоть одно яйцо - глотнуть его тепленьким...

Но невольно отдернул руку, как вспомнил, что яйца ему принесли полуголодные ребятишки. Прихватив дрючок, мрачно нахмурившийся Савелий вышел во двор - подальше от соблазна.

Петька обо всем этом пока не знал. Точнее, не знал о главном - о двадцати яйцах в дырявом решете, что лежали симметрично, как в сотах...

Об остальном Петька знал и радовался не меньше, чем Савелий: что фронт, временно приостановившийся на западе и напоминающий о себе то ли действительными, то ли кажущимися зарницами, назад, сюда, уже никогда не вернется.

Хотя сводки Совинформбюро сообщали о непрерывных, тяжелых боях, о новых и новых попытках немцев изменить положение - прорваться то там, то здесь, а деревня полнилась не выдуманными - правдоподобными слухами о немецких десантниках и бандах из предателей - бывших полицейских, старост, карателей, - действующих здесь, в местности, недалекой от линии фронта: то убили в Староверовке уполномоченного из райкома, то и Песковатке вырезали семью фронтовика - троих детей и их мать, то появлялись в деревнях листовки с фашистскими угрозами... и рассказывали еще разное о лютой банде бывшего немецкого прихвостня, одного из главных полицаев области - Аверкия... но в то, что фронт повернет снова, уже никто не верил - верили в число убитых, взятых в плен фашистов, в искореженные их танки, орудия, машины, в сбитые нашими летчиками самолеты, в ночные бомбежки главного фашистского города Берлина, и настраивались люди жить прочно, теперь уже навсегда, как до этой страшной войны...

Колхоз опять восстановили, и где лопату, где вилы, грабли, молоток или плужный лемех собирали в избу, определенную до лучших времен под правление и одновременно пока служившую складом, потому что инвентаря было небогато: кроме той мелочи, о которой уже сказано, только одна с поломанными зубьями борона да невесть где сохранившаяся, наверное, еще от царских времен соха...

Но тыл обещал помочь. И помогал. Колхозным бригадиром, как и предсказывала бабушка, заделался-таки Елизар, Сережкин отчим. Он властвовал, как хотел, - трудно ли командовать изморенными голодом и эвакуацией женщинами да детьми.

И насчет райпотребсоюза бабушка сказала верно - чего только ни принимали там: знай собирай, не ленись... Цветы и травы разные, ягоды, а как только пошли первые - то и грибы: в неограниченном количестве.

И Петька день за днем, от зари до зари, несмотря на зверствующую банду Аверкия, несмотря на фашистские листовки с угрозами и бабушкины увещевания, рыскал по лесу, промышляя душицу, мяту, смородиновые листья, срезая ножичком гриб за грибом, которые бабушка сушила потом, готовя их Петьке для сдачи в райпотребсоюз, - туда надо было сдавать сушеными...

Вот и сегодня его корзинка быстро наполнялась сморчками, сыроежками, подосиновиками и - когда попадались - боровичками. За все дни он, пожалуй, впервые напал на такое грибное место. Наверное, потому, что забрел дальше прежнего. А близ деревни и сады, и лес были вообще выжжены, изничтожены за два года. Корзинка наполнилась уже доверху, а грибов вокруг, казалось, еще целая уйма. Оставлять их, чтобы потом не найти, было бы не только жалко, но и глупо.

Можно, конечно, хорошенько приметить дорогу и прийти сюда завтра... Но если бы Петька просто собирал грибы - для себя: на две кастрюли супа да еще на сковородку уже хватило бы... Но этого могло далеко не хватить на двадцать яиц, чтобы выкупить Расхвата, и Петька, не долго думая, снял с себя рубашку, оставшись в одной облинялой, штопаной-перештопанной и все-таки дырявой майке.

Завязал рубашку с помощью рукавов так, что получился мешок, и, пристроив свою корзину у приметной ольхи, Петька начал заполнять новую емкость.

Когда стали полными и рубаха, и корзина, Петька присел немного отдохнуть перед обратной дорогой. Потом нашел гибкую лозину, перевязал ею рубаху с корзиной и, перекинув их через плечо, двинулся по направлению к деревне.

Тащить было не очень тяжело да и удобно, если перекладывать ношу с одного плеча на другое, и все-таки Петьке сделалось вдруг как-то нехорошо: вначале незаметно исчезло радостное настроение, а потом все ощутимее стала кружиться голова.

Наверное, это все потому, что он забрел слишком уж далеко, и потому, что с рассвета ничего не ел...

Уже близко от дома его так замутило, что хоть бросай грибы и вались на землю - она его прямо-таки притягивала к себе... Но Петька все же пересилил желание упасть, добрел до избы. Не помня как, перешагнул через порог, тут же сбросил на земляной пол свою ношу и только успел подшагнуть к лохани, как его начало рвать. Ноги вдруг затряслись, и он, упав на колени, ухватился обеими руками за край лохани.

- Господи, боже ж ты мой! - воскликнула испуганная бабушка, бросаясь к внуку и подхватывая его. - Да что ж это такое?! Напился чего? Али съел чего-нибудь непотребное?! - торопливо допытывалась она, одной рукой поддерживая его, другой зачерпывая ковшом воды из чистой бадейки. - На вот, испей водички!

Петька послушался и большими, долгими глотками вытянул целый ковшик воды. И когда ему вроде бы действительно полегчало - вдруг опять подхлынула тошнота.

- Уморился, - коротко подытожила бабушка. - Пойдем на кутник. Придерживайся за меня... Теперь уж твой живот весь ополоснулся водичкой, утихомирился... И ты полежи, поспи малость...

Петька послушался опять и сначала лег навзничь, на спину, однако потолок стал валиться на него... Это кружилась голова. И, закрыв глаза, он повернулся на бок.

- Это ты вниз головой долго был, и прилив крови вышел... - не переставала рассуждать знающая все на свете бабушка. - А притом голову твою напекло солнцем. Вот как он тебе дорого этот кобелек достанется... И правда, что охота - пуще неволи! Если б я понуждала тебя - так не ходил бы ты каждый день за грибами... А тут уж, почитай, месяц - без отдыху... И столько всякого понатаскал, что и девать некуда, и сушить - не найду где... Солить разве?.. А насчет яиц я покамес не выведала... Но за такую уймищу грибов выдадут! - Повторила: - Выдадут - никуда не денутся... Только, мож, и кобелька того уже нету? Все мотаешься да мотаешься по лесу. Сходил бы проведал, что ли?

- Я ему и молока еще много раз приносил от наших из Староверовки... Молозиво пока было... - чуть слышным голосом признался Петька.

- А Сережка, стало быть, охолонул от этой затеи? Чегой-то не видно его, перестал к нам ходить...

- Нету его... - подтвердил Петька. И напомнил: - Отчим, должно быть, куда взял его с собой или не выпускает...

Серега жил в противоположном конце единственной, зато широкой и длинной-предлинной деревенской улицы, так что от Петькиной избы, как говорил склонный к сильным преувеличениям Петька, до Сереги было почти все равно как от Северного полюса до Южного...

Он хотел напомнить и об этом. Но бабушка упредила его:

- Ты молчи, ты лучше поспи. Поспи чуток - передохнуть надо!

И она вышла на улицу. А Петька снова закрыл глаза и через некоторое время действительно забылся в коротком, но оздоравливающем сне.

К утру Петька почти совсем оправился. Но решил все-таки передохнуть и впервые за последние дни не пошел в лес на промысел.

Однако дома тоже не сиделось... А может, потому он и остался, чтобы наведаться к Сережке: мало ли что... Лес - ведь лес и есть. А фронт не утихал боями. И про банду Аверкия деревни все полнились устрашающими слухами. Даже военные наведывались в село уж сколько раз и про него, будто между делом, расспрашивали...

Но выскользнуть из дому Петька не успел. А мечталось ведь и на Расхвата взглянуть заодно - по пути было... В избу вошла бабушка.

- Легок на помин твой дружок! Идет, вижу. Да только чтой-то не по-всегдашнему: видать, не с радостью... Радость - она голову вверх поднимает. А он - как в воду опущенный...

Однако Петька, уже не слушая ее, выскочил навстречу другу. Поздоровались за руки, по-мужски.

- Ты чего это - пропал совсем? - без укора спросил Петька.

Сережка поглядел виновато.

- Я думал, знаешь... думал, вдруг кто-нибудь зацапает нашего Расхвата?.. Ну... и решил, чтоб не сплоховать... - И, быстро взглядывая на Петьку, Серега заключил: - В общем, забрал я его у дядьки Савелия!

Петька оторопел от неожиданности. Даже рот приоткрыл, вдруг пересохший сразу.

- Как... забрал?

- Как уговаривались. За двадцать яиц...

Последнее уточнение как-то проскочило мимо Петькиного сознания. Им завладело сразу гораздо более важное:

- Значит, он сейчас у тебя, Расхват наш?!

- У меня и не у меня... - пробормотал Сережка, виновато отводя в сторону свои глаза от восторженного, возбужденного лица товарища. - В колхозе ведь теперь уже есть куры... Отчим как-то раздобыл яиц - он, что хочешь, раздобудет... - без удовольствия разъяснил Сережка. - Куры хорошо нестись стали - как знают, что для своих, а не для немцев... Так вот я гляжу, в чулане, на ватнике, их куча целая... Думаю, чего им лежать без толку?.. И отсчитал дядьке Савелию двадцать штук. Себе - ни одного! - зачем-то быстро заверил своего друга Сережка. - Думаю, куры так разнеслись, что яиц этих уже через день, через два - не куча, а гора станет, и Елизар ничего заметить не успеет. - Своего отчима Сережка за глаза чаще всего называл по имени. И уж не месяц, не два, не три они жили вместе, но мать свою он втайне никак не мог простить или одобрить за ее измену погибшему отцу-солдату. - Да заметил он... - И Сережка опять сник. - Не то заметил, что двадцать яиц я взял, а что новый жилец у нас в избе появился... Я его в сенях, в самом углу, устроил, позагородил, как мог... А ему понравилось, глупому, что я с ним. Пока Елизар где-то в отъезде опять таскался - на шаг отойти не дает, даже чтобы к тебе сбегать... А Елизар вдруг заявляется... Я прикрыть-то успел Расхвата: специально тряпок для такого случая наготовил. Но ему не понравилось одному, в темноте, под этими тряпками, и он давай скулить - это звать меня, значит... Ну, Елизар и открыл его местонахождение под дерюгами... Ну, а кто туда привести его мог - думать много не требовалось... - Сережка помолчал некоторое время, глядя через Петькино плечо вдоль улицы, потом в небо, по сторонам: туда-сюда... - Елизар сразу - к матери!.. Ещё, мол, не хватало поганить дом псиной! Да еще эту псину кормить! Она, мол, больше человека жрать требует и нужды никакой не понимает. Не время - долдычит матери - забавами заниматься... А потом ведь догадался-таки яйца пересчитать. Уж тут и дым коромыслом... Вытурил он меня вместе с кобелем из дому! - неожиданно сообщил Сережка, взглядывая на Петьку. Потом уточнил: - Меня-то, конечно, не насовсем... А Расхвата велел на глаза ему не показывать. Я его в овраге устроил, постель туда перетащил. Там, помнишь, выемку - где глину брали?.. Перегородил я ее. Так все равно это не дело. Скулит он, лает, как ухожу... А я что? - спросил сам у себя Сережка. - Елизар настрого приказал кобеля отдать, а яйца ему все как одно вернуть - они, дескать, колхозные... А где их возьмешь теперь - яйца эти? Дядька Савелий небось давно поел все... Да и не по правилам тогда выходит: сначала отдавать, потом забирать... Уговаривались ведь, сами его просили - не силком он их у меня взял... Все по-честному было... Вот какие дела. - И Сережка горестно замолчал, глядя на друга. Добавить ему что-нибудь к тому, что он уже сказал, было, как ни крути мозгами, нечего. И Сережка опять посмотрел в небо, на улицу за Петькиной спиной, потом туда-сюда - по сторонам.

- Что же ты наделал? - упрекнул Петька. - Чудак-человек... Ведь мы ж с тобой и с бабушкой договорились насчет кобелька! И грибов, и ягод уже столько набралось, а бабушка насушила, что выменяли б мы эти двадцать яиц несчастных! А ты...

Сережка невесело опустил голову: оправдываться теперь, отрицать свою вину было бы глупо.

Петьке стало даже чуточку жаль друга: ведь не зла тот хотел, а как лучше...

- Послушай, - сказал Петька. - У нас теперь сушеных грибов столько... А я вчера еще свежих целый мешок набрал! Ты предложи своему отчиму все их - за яйца! На еду вам в десять раз больше хватит всем троим, с Елизаром вместе, чем яиц этих...

- Предложи... - уныло повторил Сережка. - Так он и послушает меня, Елизар, когда упрется...

- Это правда... - согласился Петька. - Тут надо дядьку Савелия привлекать... А лучше - бабушку!

- Ее! - сразу веселея, подхватил Сережка. - Она уломает! Она у тебя все может! И значит... - неожиданно засуетился Сережка. - Я тогда побегу! За Расхватом! К тебе его приведу!

- Это ты подожди, - остудил его Петька. - Еще и с бабушкой, и с отчимом твоим договариваться надо. А то он и спохватиться может: яйца, скажет, мои - значит, и кобель тоже мой!

- Так ведь прогнал он собаку! - воскликнул Серега. - Сказал: чтоб с глаз долой! Как теперь слово свое назад крутить будет? А Расхвата жалко.

И Петька, подумав, наверное, всего секунду, отчаянно махнул рукой.

- Давай! Волоки его! - И со знанием дела наказал Сережке: - А так, шибко не жалей, не балуй пса. Настоящую собаку нельзя очень баловать. А Расхват наш будет настоящей!

Через несколько минут, после того как Сережка и Петька уже разошлись, бабушка Самопряха степенно отправилась через всю деревню к Елизару.

И пробыла она там долго.

Доподлинно их разговора Петька знать не мог, да и выведать не пытался. Но из короткого бабушкиного сообщения понял, что сначала Елизар долго упирался, твердил, что яйца те общественные... Сказал, что райпотребсоюз их сам выменивает, за яйца даже ситец предлагают... И кур дали колхозам: только чтобы кормить да ухаживать. А яйца: под несушек самую малость - под тех, какие заквохчут, остальные - в казну, государству то есть... Но когда выяснил наконец, что за столько грибов, трав лекарственных и ягод, сколько насушила Петькина бабушка, можно все-таки не два, а четыре десятка яиц, даже пять с гаком выменять, взял корзину, мешок и самолично отправился с бабушкой за ее товаром.

3

Жизнь у Расхвата резко изменилась в лучшую сторону. Свобода - она хоть для человека, хоть для маленькой букашки - свобода: ее ничем не заменишь.

За месяц он подрос и стал уже большой собакой. А если думал расти так быстро и в дальнейшем, то мог на самом деле с быком сравняться.

Широкий в кости, со зримо взбугрившимися мускулами, Расхват не мог подолгу оставаться в покое. Да Петька и не собирался держать его в покое, как ляльку. С первого дня занялся регулярными тренировками пса, не жалея собственных ног и делая для этого вместе с Расхватом, чтобы уединиться, не торчать на глазах у людей, походы, пробежки, вылазки на дальние расстояния...

Проснувшись под кутником у порога, Расхват потягивался, напрягая все тело, потом устраивался на животе и затихал, положив свою лобастую морду на широкие лапы, будто задумывался, припоминая, что предстоит ему и Петьке сделать за сегодняшний день... Потом, как бы все обдумав, поднимался и, подойдя к кутнику и став на него передними лапами, схватывал зубами край лоскутного одеяла (вернее, того, что осталось от него) и начинал стаскивать его с Петьки.

Тот спал крепче Расхвата и, чувствуя во сне, что с него тащат нагретое за ночь тряпье, хватался руками за другой край одеяла... Тогда Расхват негромко подавал голос и нетерпеливо скулил.

Петька от этого сразу просыпался.

- Ах, это ты, Расхват! - каждое утро теперь как будто заново радовался Петька и, сбросив одеяло, туг же, бодрый, садился на кутнике, ища глазами ботинки...

А затем они вместе выбегали на огород.

Петька для этого защелкивал отысканный Сережкой где-то у отчима Елизара «карабин» на ошейнике Расхвата и, отпустив поводок, распахивал дверь...

Расхват стремительно рвался вперед, и потому сдерживать его было не так-то просто...

Оказавшись во дворе, Петька требовал:

- Рядом, Расхват! Рядом!.. - И решительно подбирал поводок.

Но молодому Расхвату не терпелось помчаться во всю прыть через раздолье огородов за околицу, и при любой возможности он вырывался вперед.

Петька при этом резко дергал за ошейник, как советовала ему инструкция неведомого старшины, и, почти как взаправду, замахивался концом поводка...

А когда Расхват, подчиняясь команде, сдерживал шаг, Петька поглаживал его по густой шерсти на загривке и ласково повторял:

- Хорошо, Расхват... Хорошо...

Затем уже сам пускался бегом и освобождал на всю длину поводок.

Но, пробежав так метров двести - триста, он вновь дергал за ошейник и требовал:

- Расхват, рядом!.. Рядом! - При этом опускал свою левую руку к ноге.

Если Расхват приостанавливался неохотно - Петька все же, как полагается, легонько стегал его кончиком поводка.

Кобель поджимал хвост и оказывался у левой Петькиной ноги. Тогда опять ласково, даже радостно немножко, со светлым выражением на лице Петька повторял:

- Хорошо, Расхват... Хорошо...

Так и на этот раз, проделав большой круг и убедившись, что собака идет рядом, слушаясь команды, Петька наконец отстегнул поводок от ошейника и, сделав рукой движение, как будто отбросил что-то, разрешил:

- Гуляй!

Эту команду Расхват выполнял всегда чисто и, можно сказать, почти с первого дня - без принуждения.

Оглянувшись на Петьку, он пустился через поле вниз, к ручью, легко, без напряжения перемахнул через него и помчался по лугу, делая круг за кругом...

Петька не только тренировал собаку, но и тренировался сам...

Родилась у него и день ото дня укреплялась в голове мысль, которую он пока не решался поведать даже своему лучшему другу Сережке...

Фронт не совсем остановился: где-то справа и слева от Петькиной деревни Подлесовки с тяжелыми боями наши войска все-таки отвоевывали у фашистов населенный пункт за населенным пунктом... Однако то, что стремительное наступление временно затормозилось, подстегивало Петьку. Скрывая свои тайные думы ото всех, он решил, обучив как следует Расхвата, бежать с ним на фронт - в разведку. Тогда, думал Петька, начнется последнее, безостановочное - до самого Берлина - наступление! Фронтовики, безусловно, примут их в свои ряды, только взглянув на Расхвата и проверив самого Петьку.

Потому-то Петька и себе на тренировках не давал спуску: прыжки, бег, выжимание тяжестей (камней, коряг), ползание по-пластунски, метание «гранат» - всего, что годилось на это и попадалось под руку... А верный Расхват, играя мускулами, носился при этом вокруг него как очумелый...

Только закончив собственные тренировки, Петька опять властно подзывал:

- Расхват, ко мне! - И стоял, оглядывая луг.

Разыгравшийся Расхват первое время не очень-то реагировал на его приказ и даже старался делать вид, будто ничего не слышит.

И тогда уж с нотками угрозы в голосе Петька повторял еще раз:

- Ко мне, Расхват! - И резко опускал руку с высоты своего плеча к ноге.

Будто ударившись о невидимую преграду, Расхват сначала затормаживал бег, затем, поколебавшись мгновение, круто поворачивал и бежал к Петьке...

Собачьи раздумья и колебания от тренировки к тренировке становились все короче, а смена своего неукротимого бега в самых неожиданных направлениях на единственное, требуемое - все четче и стремительней.

Но, подбежав к Петьке, Расхват еще не один день со всего маху кидался ему на грудь, едва не сбивая с ног, и надо было терпеливо повторять ему:

- Сидеть, Расхват! Сидеть...

Только уж после того как Расхват усаживался на задние лапы рядом с левой Петькиной ногой, юный дрессировщик разжимал правую ладонь и подносил к его пасти далеко не свежий, крохотный, заветренный, но все-таки сбереженный для такого дела кусочек мяса...

Это была еще одна, непредусмотренная в тетради, трудность: расстараться достать где-то хоть крошку мяса. Розысками этого лакомства для собаки добровольно занимался Сережка.

- Хорошо, Расхват... Хорошо... - повторял Петька в то время, как Расхват, не жуя, проглатывал свою скромную премию. - А теперь пойдем домой, утренняя гимнастика окончена...

«До военной дисциплины, конечно, еще далеко, - раздумывал на обратной дороге Петька, - но все идет к этому...» - И ласково шевелил густую шерсть на загривке собаки.

Расхват в ответ норовил благодарно лизнуть ему руку. Это ему по молодости прощалось.

А дома бабушка кормила обоих завтраком: и тому, и другому - картошка. Только Петьке иногда чищеная, а Расхвату - в мундире: в его собственной посуде, у порога.

А на дальнейшие тренировки не только Сережка, но и бабушка тоже не забывала расстараться добыть где-нибудь малость мясных отходов или косточек, собственноручно проваренных ею как надо...

Война продолжалась, но жизнь на отвоеванной земле, хоть и с трудом, потихоньку налаживалась: в колхозе как-никак, а засеяли силами женщин, стариков, старух, почти без тягла, озимые - семенами, что подослал тыл. Хоть с немноголюдными, будто выкошенными классами, а все ж, как полагается, первого сентября начали работать школы.

И Петька понимал - хочешь не хочешь, а, пока ты еще не солдат, надо идти в школу.

Заматеревшего, ростом почти с новорожденного телка Расхвата уже не требовалось запирать в избе, чтобы как маленький, не увязался за Петькой.

Пометавшись по избе, когда Петька уходил, Расхват, уже зная, где школа, от нечего делать пристраивался мешать бабушке на огороде или во дворе, в поле...

Часам к двенадцати Расхват сбегал со двора и присаживался у пня метрах в ста от школы, где определял ему постоянное на такой случай место хозяин - Петька.

Сев на задние лапы, Расхват терпеливо дожидался, когда донесутся до его чуткого уха голоса ребятни, по которым он безошибочно мог определить окончание занятий, вскакивал от нетерпения, чтобы пробежаться туда-сюда, успокаивал таким образом свои нервы и опять усаживался возле пенька, уже высматривая в стайке ребят своего хозяина... А Петька тоже еще от школьного порога видел своего Расхвата, окликал Сережку, и частенько они уже втроем поворачивали в осенний лес, чтобы разойтись по домам к вечеру. Хотя за это Петька отделывался лишь почти неслышной воркотней бабушки, а Сережке, судя по всему, хоть он и не жаловался никогда, доставалось крепко...

Деревенская жизнь упрямо входила в свое завсегдашнее русло, однако вхождение это было трудным и медленным - рабочих рук в колхозе остро недоставало. Бригадир Елизар прямо-таки свирепствовал, выгоняя всех, кроме ребятни, на работу. Даже Петькина бабушка, которой по всем законам греться бы сутками на печи, иногда от зари до зари ковырялась в поле: где заравнивали, где закапывали воронки, траншеи, готовя землю под весенний сев... А когда пахали под озимые, она и лемех тянула вместе с другими, впрягшись, как кобыла или как бурлак на известной картинке, в веревочную лямку...

Мрачные слухи будоражили округу: нет-нет да и находил кто-нибудь фашистские бумажки, отпечатанные на русском языке, в которых немцы не столько угрожали, сколько издевались над колхозницами: мол, пашите, пашите, русское быдло, сейте как следует - хлеб немецкой армии нужен, нужны озимые, нужна пшеница, нужен овес, картошка...

Но угрозы - угрозами, слухи - слухами, а в один из дней всю округу облетела жуткая весть.

Опять в далекой Староверовке побывала ночью банда Аверкия: женщину - председательницу староверовского колхоза и шестнадцатилетнюю учительницу тамошней школы бандиты, растерзав, повесили. Двоим малым детишкам председательши вдребезги разбили головы о камень, подожгли правление, колхозный амбар и дома, в которых жили родственники фронтовиков...

А через неделю - почти такая же новость из другой отдаленной деревни, что относилась уже к соседнему району...

Аверкий совершал свое черное дело и уходил - как растворялся в ночи: где-то среди болот, не иначе...

Неразговорчивые, хмурые военные, что метались по районам в линялых гимнастерках, потому и были хмурыми, наверное, что банда уходила от них...

Эти слухи только подстегивали Петьку еще активнее и напряженнее проводить свои тренировки с Расхватом... Раз он даже самого Сережкиного отчима дядьку Елизара удивил. Он занимался с Расхватом на небольшой поляне, уже прихваченной изморозью, довольно далеко от дома, но близ дороги, которая вела в райцентр.

На сегодня у Петьки намечено было, как всегда, закрепить прежние навыки и отработать еще мало освоенные Расхватом команды, действия.

Пока не совсем удавались Расхвату высота и преодоление сложных барьеров. Хотя прыгал тот и взбирался на кручи, если ему хотелось, как пантера. Но это была его самодеятельность, а надо, чтобы он умел все, как требовала того тетрадь, с которой Петька не расставался ни на минуту даже ночью, кладя ее под голову, как не расставался и со своими собственными записями о ходе и планах тренировки.

На опушке поляны лежало упавшее дерево, наклонно возвышающееся почти на два метра от земли, благодаря высохшим, без листвы, но еще прочным ветвям, которые уткнулись в землю и не давали дереву завалиться вовсе.

Этот осиновый «бум» сама природа подготовила для Расхвата.

Ни мяса, ни какого другого лакомства на этот раз у Петьки не было, чтобы начать отработку навыков Расхвата проверенным и надежным методом, поэтому Петька решил для первого раза провести Расхвата по осиновому стволу за поводок.

Взобрался на комель первым и потянул кобеля за собой...

Но, видимо, тот уже прочно усвоил самый первый и самый приятный для него навык: манящие съестные запахи в начале тренировки... Таковых не чувствовал, а ствол был корявый, суковатый, и Расхват явно не торопился взобраться на него вслед за Петькой.

Поводок натянулся.

- Что? Не слушается?! - неожиданно, если не злорадно, то насмешливо, прозвучало со стороны дороги.

И прежде чем Петька успел сообразить, кто это издевается над ним, Расхват со вздыбившейся на холке шерстью рванул к дороге, чуть не сдернув Петьку на землю.

Ветер дул через поляну как раз в сторону дороги, потому кобель и не учуял приближения чужака.

- Фу, Расхват! Фу! - успел остановить собаку Петька, соскакивая на землю. - Сидеть! - приказал он и уже машинальным, привычным движением руки указал место возле своей левой ноги.

Расхват, чуть слышно пощелкивая зубами и не отводя злых глаз от дороги, послушно уселся рядом.

На дороге, возле телеги, в которую была впряжена единственная на весь колхоз кобыла, стоял Сережкин отчим. Ухмылялся.

Хромую по причине ранения кобылу оставили в деревне наши наступающие войска. К тому же она была подслеповата на левый глаз.

- Слушается, - не без вызова, спокойно ответил Петька на издевательскую подковырку Елизара. - Если б не слушался - он бы сейчас уже рвал вас на кусочки, а ваша кобылка убегала бы, куда ее один глаз глядит, с телегой без колес...

- Да ну?! - стараясь не изменять насмешливого тона, переспросил Елизар. И, выходя из-за кустов на поляну, добавил, видно, чтобы позлить или просто унизить Петьку: - Собака - для того и собака, чтобы нападать, - это любая может! Нападать - любая дворняга кидается по дороге! - в прежнем тоне продолжал Елизар, останавливаясь уже на открытом месте перед Расхватом и Петькой. - А вот что-нибудь умственное она у тебя может?

Петька сразу простил Елизару его издевательский тон, радуясь возможности показать, на что способен Расхват, которого Сережкин отчим выгнал когда-то.

Заранее торжествуя, Петька ответил:

- Может, дядя Елизар. А как же? И умственное может! Расхват - не дворняга. Например, если кто украдет вашу рукавицу или что-нибудь еще - по моему приказу он эту вещь найдет вам!.. - И, коротко подумав, Петька предложил: - Кидайте вашу рукавицу или кубанку, куда хотите! Я даже отвернусь, если надо...

- Неуж найдет?.. - засомневался, уже без насмешки, Елизар.

- Я же сказал.

- Мою?.. - зачем-то переспросил бригадир.

- Именно вашу, дядя Елизар, а не чужую чью-нибудь.

Петька внутренне сжался, как перед экзаменом или перед схваткой - пусть не взаправдашней, но все же...

Сережкин отчим поискал глазами вокруг себя, потом выковырнул носком сапога из травы у ног невесть откуда оказавшийся на поляне довольно увесистый булыжник.

Петька, сообразив, что к чему, немножко упредил его: отломил от комля осины достаточно тяжелый кусок слегка подледеневшей коры и, засунув его в свою дырявую варежку, зашвырнул ее далеко в кусты.

Елизар молча пронаблюдал за ним, сунул булыжник в свою рукавицу и с размаху пульнул ее в лес, в противоположную от Петькиной варежки сторону, далеко за поляну.

- Теперь давайте мне другую вашу рукавицу! - потребовал Петька.

Елизар, не приближаясь, швырнул ему правую рукавицу, так как левую он забросил вместе с булыжником.

Расхват при этом сразу рванулся, взъерошив шерсть, но Петька удержал его, успокоил:

- Фу, Расхват, фу...

- Что ты ему говоришь? - спросил Елизар.

- Я говорю, что не надо сердиться на дядю, который подружил нас, когда выгнал его из дома, - съязвил Петька, чувствуя себя хозяином положения.

Елизар промолчал.

Петька закрепил конец поводка на вывороченном корне осины, подошел и подобрал с травы брошенную в его сторону Елизарову рукавицу и вернулся к Расхвату.

- Нюхай! - протянул Расхвату рукавицу, потом отстегнул карабин от ошейника. - Аппорт!

Расхват пружиной метнулся с места в направлении кустов, ткнулся мордой туда, где упала Петькина варежка, и, коротко взвизгнув, бросился через поляну в противоположную сторону...

А через десяток секунд он уже появился из лесу с Елизаровой рукавицей в зубах.

- Ко мне, - скомандовал Петька, сам уже опять автоматически делая рукой движение сверху вниз.

Расхват, подняв морду, подбежал, подал ему рукавицу бригадира и сел, где было указано.

- Чудеса... - негромко сказал Елизар. - А твою он принесет?

- Если попрошу - принесет, конечно.

- А ну...

Петька дал понюхать Расхвату свою варежку и опять повторил:

- Аппорт!

Расхват, косясь на Елизара, метнулся мимо него в кусты и тут же вернулся, подал Петьке его варежку.

- Ты смотри-ка... - вновь удивился Елизар. - И вправду стоящая собака... А если вот ее около воза или еще где сторожить поставить - будет?

- Будет сторожить хоть где, если ей поручат, - стараясь говорить спокойно, без хвастовства, ответил Петька и спросил:

- А у вас кусочка мяса нет с собой? Хотя бы маленького...

- Мяса нет, а сала есть немного. Зачем оно тебе?

- Ствол мазать. Чтоб запах был. Так надо, когда учишь, - пояснил Петька.

- Взаймы дам... - подумав, ответил Елизар. - Только чтоб ты при мне делал. Погляжу малость...

В Петькины планы это не входило, но, когда надо, он умел думать так же быстро, как Расхват бегать. И скомандовал кобелю:

- Сидеть! - После чего вместе с бригадиром подошел телеге, взял у него шматок сала, а уж потом разъяснил: - При вас, дядя Елизар, он сильно нервничает. И может сорваться. Давайте потом как-нибудь, в другой раз? А сейчас вы поезжайте лучше... видите, как он смотрит на вас? А я ведь разрешу ему бегать - так надо... Может кинуться еще, разорвать...

- Да, кобелина здоровый, - согласился Елизар. - Шею запросто перервет! Ну, ладно... - Бригадир махнул рукой и, чмокнув губами, дернул вожжи. - Н-но!..

Когда телега скрылась за поворотом, Петька вернулся на поляну, сам прошел по стволу поваленной ветром осины и, придерживаясь одной рукой за ветви, через каждые несколько шагов мазнул по ее коре салом. Затем вернулся назад, к наполовину вывороченному корню дерева, и позвал к себе Расхвата.

Тот засиделся и от нетерпения прыгнул почти с места, так что едва удержался, на мгновение потеряв равновесие. Петька легонько поддержал его и соскочил вниз, на траву.

- Хорошо, Расхват, хорошо... - повторил он и, показывая на ладони шматок сала, несколько раз прошелся вдоль осины - туда и обратно: сначала медленно, потом быстрей, быстрей...

Лавируя между ветвями и принюхиваясь к стволу, Расхват стал проделывать этот свой путь на высоте, уже далеко опережая Петьку...

Так что и этот новый урок можно было считать успешным.

Возвратившись домой, Петька с удовлетворением обвел кружочками длинный список «Навыков общей дрессировки собак», как называлось это в заветной, основательно потертой на сгибах тетради.

Петька, можно сказать, уже дал Расхвату «полное начальное образование», все «предметы» в котором были у него аккуратно пронумерованы по порядку их освоения Расхватом. Что он уже сделал?

1. Приучил Расхвата к его кличке.

2. Приучил к ошейнику, поводку и наморднику. (Намордник Петька связал пока из веревочных кусков, потому что ремешок достать было трудно.)

3. Научил собаку ходить рядом с собой на поводке и без поводка.

4. Заставил Расхвата, когда тот получал свободу, не забывать о хозяине, то есть о нем, о Петьке.

5. Приучил Расхвата мгновенно подбегать к нему, отзываясь не только на команду, но и на один жест - без слов.

6. Выработал у него нужную реакцию на интонации своего голоса: поощряющие или угрожающие...

7. Заставил без колебаний выполнять запрещающую команду: «Фу!»

8. Оттренировал кобеля садиться и ложиться по его команде или одному только жесту.

9. Приучил Расхвата к длительной выдержке.

10. Научил подносить необходимые предметы, ползать, преодолевать препятствия... (Этот номер Петька сначала обвел, а затем подумал - и маленькими штришками ликвидировал кружок: здесь работа была проделана еще не до конца).

11. Выработал у Расхвата недоверие к незнакомым, случайным людям. Приучил собаку не трогать случайную пищу, скажем, найденную где-то или протянутую незнакомым человеком...

12. Развил у него злость, всякий раз поощряя ее, когда это надо.

Пройденных и усвоенных уроков было много... Но пока еще очень мало даже для «неполного среднего образования» Расхвату.

Предстояли: и «работа по следу», и «обыск местности», и «обнаружение убежищ, захоронок или каких-нибудь других сооружений в земле», и «охрана местности в движении», и «защита хозяина, дрессировщика», и «охрана стоящего человека, чтобы тот не двигался», и еще многое, многое другое...

Однако начало было хорошее, и Петька верил, что ему хватит сил и терпения быстро обучить Расхвата всему необходимому, чтобы тогда уж смело двигаться с ним на фронт...

4

Осень подступала сначала медленно, как полагается, а потом стало быстро холодать с каждым днем.

Иногда случалось даже, что дорога в школу была теплее, чем после окончания уроков... И серебристый налет изморози на траве, на крышах домов, на деревьях теперь уже почти не стаивал.

Судьба Расхвата, а значит, и Петькина судьба изменилась вмиг - ошарашивающе непредвиденно.

В один из дней Расхвата впервые не оказалось вдруг около пня, где он должен был поджидать до окончания занятий в школе своего хозяина.

Мальчишки, Сергей и Петька, недоумевающе остановились, а потом даже походили вокруг - туда-сюда, словно бы Расхват, как иголка, мог затеряться или спрятаться от них где-то здесь, в искорках изморози...

Расхвата не было.

Петька несколько раз окликнул его. Но окликнул негромко, зная, что это бессмысленно, глупо... Но хоть что-то надо было предпринимать.

- Расхват!.. Расхват... - звал Петька.

- Может, он за кустами спрятался или убежал от нас в лощину... - тоже заведомо бестолково, лишь от растерянности предположил Серега.

И все-таки они обошли все кусты по обеим сторонам дороги, опять внимательно заглядывая под каждую ветку, хотя безлистый кустарник не мог бы скрыть от них даже обыкновенной сумки с учебниками и тетрадями - на такой белизне...

Добежали рядышком аж до железной дороги и посмотрели с откоса вниз, на рельсы...

И не расстались на этот раз, а вместе двинулись по направлению к Петькиному дому, машинально заглядывая за каждый угол, в каждую калитку...

Скоро они пожалеют об этих напрасно утраченных мгновениях...

Ведь все подсказывало им, что произошла какая-то беда, и потому надо было со всех ног бежать домой сразу - как наконец-то побежали они, когда за спиной осталось уже полдороги от школы.

Сердца их екнули, едва завиднелась впереди будто приникшая к земле Петькина избенка. Еще издали они увидели напротив нее повозку, Расхвата, бабушку и показавшегося незнакомым мужчину, который будто ждал, чтобы его заметили наконец: дернул за вожжи, лошадь тронулась, и в том же едином движении дернулся Расхват, потому что был привязан к повозке за ошейник предусмотрительно недлинной и, уж конечно, прочной веревкой.

Когда они добежали до избы, против которой стояла теперь одна бабушка Самопряха, повозка была уже далеко, хотя и Петька, и Сережка, не переставая, кричали на бегу:

- Стой!.. Расхват!.. Стойте!..

- Бабушка!.. - задыхаясь и обессилев от бега, хотел прокричать, но вместо того забормотал Петька. - Расхвата же уволакивают...

Но бабушка ответила, словно бы мальчишки действительно кричали, хотя Серега - тот и вовсе молчал:

- Не орите... Я не глухая... Расхвата увозят с моего согласия.

- Да как же ты... Как же ты могла! Ведь это наш Расхват! - наконец-то вправду заорал Петька. - На-аш!.. - И завопил: - Рас-хва-ат!

Собака чутким ухом уловила горестный зов хозяина.

Расхват рванулся на веревке в одну сторону, в другую...

Но повозка неумолимо тащила его за собой.

Тогда Расхват вцепился зубами в толстый пеньковый жгут и уперся лапами в землю...

Но как ни был он крепок - пересилить лошадь не мог и поволокся за ней, оставляя черные борозды от лап на белой изморозной земле.

- Расхват! - еще раз, уже безнадежно, позвал Петька, хотя не мог понять, откуда явилась к нему эта безнадежность, на каком таком основании собака вдруг стала принадлежать теперь кому-то.

Расхват резко повернул голову, и телега, рванув за ошейник, повалила его.

И - непривычно беспомощного, такого большого, красивого - Расхвата уволокла за поворот хромая, одноглазая лошадь...

Петька этого почти не видел уже, потому что все мутилось перед его глазами, а горло сдавил, как обручем, душный, горестный спазм, так что кричать или даже говорить он в эти мгновения просто не мог...

Бабушка тронула его за плечо.

- Пойдем в избу... - сказала строго. - А ты, - обернулась к ничего не понимающему Сереге, который узнал на повозке своего отчима, - беги домой. Небось мать заждалась. Неча ей-то нервишки дергать...

И Сережка послушно, молча повернул назад по дороге, которой они только что бежали с Петькой...

А Петька, ничего не понимая, сознавая только свое бессилие и беспомощность, - и чутьем догадываясь, что все как есть бесполезно и безнадежно, - приволакивая ногами, поволокся, как привязанный на веревке, наподобие Расхвата, за бабушкой...

Она вошла в избу и, прикрыв за ним дверь, остановилась у самого порога.

- Вот, гляди... - ткнула пальцем в два мешка у стены, перевязанных мочалом и наполненных почти доверху мукой, так что бабушка могла бы и не уточнять этого: - Вишь, сколько мучицы дали нам за твоего Расхвата?.. Я и с долгами расплатилась кой с кем, расплачусь вовсе, и мы, почитай, всю зиму теперь - с хлебом... А что кобелю голодать вместе с нами? Ему там, при новом-та месте, не хуже, а лучше, чем у нас, будет, так что убиваться незачем... Расхват нашу отару стеречь будет...

Она сказала «нашу» сразу в двух смыслах: то есть: колхозную, общую, но и собственные их, самопряховские две овечки да валуха.

Отару эту образовали сразу, как только прибыла помощь из тыла: сначала роздали по спискам часть овечьего стада, а потом - для пастьбы - опять собрали их вместе, и наблюдать за отарой взялся дядька Савелий... А кроме него, поставить было и некого. Если бы Петька внимательно прислушался к словам бабушки, он легко понял бы, что в ее рассуждениях проскальзывают не только слова, но и целые фразы, явно услышанные от Елизара.

Но не стало Расхвата, пропал впустую весь Петькин труд от зорьки до зорьки, а вместе с Расхватом - и все его планы на будущее...

Поэтому слова бабушки долетали до него, как сквозь вату, а он, уставившись на рогожные мешки, мысленно повторял одно слово: «Продала...»

Потом выкрикнул сквозь слезы:

- Продала! - Хотя прежде никогда еще не кричал на бабушку.

А та, вроде бы и не заметив этого, продолжала свое:

- Расхват - собака и должен делать свое дело, чтобы людям оно было на пользу. Собака ведь - не для игры, не для забавы, наподобие кукленка... Но кукленок, ить, хлеба не просит и лежит себе, где приткнешь. А пес - он должен зарабатывать свою кормежку... При деле должен быть, а не мотаться иждивенцем... Савелий вот уж и отвоевал свое, и отработал за жизнь, сколь другие - хоть две им жизни дай - не отработают, а взял свой дрючок - и, как положено мужику, за работу. Пока живой, должон каждый работать...

Именно в этом месте, когда бабушка упомянула имя дядьки Савелия, Петька сообразил, как удалось бригадиру сговорить бабушку, - ведь раньше Елизар никакого толку в собаках не понимал, у Петьки была возможность удостовериться в этом, когда они столкнулись на поляне...

- В доме у нас - уж сколько тебе говорено! - стеречь нечего, - продолжала бабушка, пользуясь унылым, глухим молчанием Петьки. - А Расхват - собака теперь ученая. Она и стеречь может, и поднести что надо... Зачем же пропадать у нее этой учености?.. За то нам и мука дана, слава богу, не как побирушкам каким. А ить - прям в избу доставили... Это - за работу твою...

Петька молчал. И потому бабушка продолжала:

- Ты вот школу окончишь для чего? - И ответила вместо него: - Чтобы работать умеючи! Вот и Расхвату к работе приступать надо!

Потом, решив, должно быть, что убедила Петьку по всем правилам, как надо, бабушка приказала:

- Садись поешь вот, что на столе. А мне в правление надо... - И даже сделала движение к выходу.

Но Петька вдруг сел прямо на земляной пол, не отводя глаз от мешков с мукой, будто они были главной бедой и причиной всему, и сам не заметил, как из глаз его - одна за другой - скатились по щекам слезы. Повторил:

- Продала... За муку продала!.. - И ударил кулаком в тугую, ни в чем не виноватую рогожу.

- Не продала, - твердо возразила бабка. - Отдала. А мука - это за твою учебу. Елизар ведь взял его тому же Савелию на помощь, у которого ты Расхвата брал. Так что вроде бы от хозяина опять к хозяину Расхват переходит... Савелий просил, чтоб и ты к стаду пошел, да я не согласилась. Семья у нас ведь - не семеро по лавкам... Проживем пока без лишнего заработка. А твой уже вот он - заработок. - Она вновь погладила сухонькой рукой мешки. - Самому учиться надо. А Савелию трудно одному управляться: от всех соседних колхозов к нему овец посогнали, вот он и будет их стеречь.

- Не стеречь, а пасти... - машинально, не своим голосом поправил Петька.

- Стеречь, - опять возразила бабушка. - Про Аверкия-то слыхал? А их тут ишо не один Аверкий. Разные страсти творят, а кажин раз про то не забывают - что пропитание нужно. Без пропитания в болоте долго не просидишь. Да еще в зиму глядя. Вот они уж, бывает, и ничего не подеют людям, а живность какую, хлебушек подчистую заметут всегда... Потому и не поскупились колхозники - ото всех колхозов эта мука, чьи овцы у Савелия в стаде, - стеречь их надо, а не только пасти... Два мешка, - повторяла бабка. - А ты за двадцать яиц всего Расхвата взял. Это за науку твою. Собак, какие нашлись, давно посгоняли к Савелию... Да рази они с Расхватом сравняются?!

Петька продолжал отупело глядеть на мешки перед собой, и чувство необратимости происшедшего мало-помалу охватывало, наполняло его - до безразличия, похожего на успокоение. Так что он, наверное, уже почти не страдал, когда бабушка взялась опять за дверную ручку и сказала:

- Поешь... Побудь тут пока... А я - в правление, да еще кой-куда... - И она вышла.

А Петька долго еще сидел, мало-помалу приходя в себя и сам удивляясь этому неожиданному спокойствию своему. Подумал даже, что все правильно: был Расхват - и нет Расхвата, были у него, у Петьки, свои планы - теперь надо жить, как выходило, по-прежнему - без глупостей, без выдумок: раз так порешила судьба - ничего не поделаешь...

Но едва уловив какое-то движение за дверью - мигом вскочил на ноги.

«Расхват!» - Петька в одном броске распахнул дверь настежь...

Но у порога, прислонившись к стене, стоял Сережка и, боязливо оглядываясь, заговорщицки спросил:

- Бабушки нет?!

Петька разом обессилел снова. «Чудес на свете не бывает... Зачем обманывать себя?» И подтвердил:

- Нету... Один я. Заходи...

- Ты не волнуйся! - быстро и радостно заговорил Сережка, едва переступив порог. - Мы Расхвата в два счета вернем назад! - загорелся он своей идеей. - Я знаю, для чего Елизар взял его, - на кошару, овец стеречь. В гуртах всегда собак держут. А нам только позвать - и Расхват опять прибежит к нам. Спрячем его теперь уж как следует от Елизара. А?! - воодушевленно заключил Сережка.

- Его и маленького было не спрятать... В карман ведь не сунешь? А ты уже раз прятал его от отчима, когда Расхват еще подростком был... - ответил Петька печально и рассудительно. - Теперь его вовсе не скроешь. Да и нельзя нам брать его теперь... Вон сколько муки за него со всех колхозов насбирали. А бабка... - Он впервые вслух назвал свою добрую, справедливую бабушку таким грубым, чужим словом: «бабка». - Она уже столько за долги отдала из нее, где мы с тобой муку найдем, чтобы вернуть хозяевам?.. - И, вздохнув, чтобы проглотить горечь, Петька заключил, едва не повторяя слова бабушки Самопряхи: - Расхват теперь будет зарабатывать себе на пропитание... Нести службу, как полагается собаке...

Хорошо хоть Петька в свое время не посвятил друга, для какой службы, для каких целей обучал Расхвата...

Пусть уж хоть это навсегда останется его, Петькиной тайной.

- Собака ведь не для потехи нужна, - сказал он, - а для пользы людям... Аверкий-то со своей шайкой вон что делает!.. - И Петька снова незаметно проглотил комок, что в который уж раз подступил к горлу.

Сережка не знал, какого труда стоило Петьке его «предельное» спокойствие, поэтому, немножко удивленный вначале, обрадовался в конце концов за друга:

- Правильно! Пусть он овец сторожит, несет свою службу. А он все равно и там, на кошаре, наш будет! Станем бегать к нему! И получится вроде как не расставались!.. Верно?!

Петька кивнул в ответ.

И Сережка, сразу успокоенный, потому что переживал за Петьку больше, чем за себя, торопливо распрощался:

- Побегу! А то и так мне всыпят дома: весь день пропадаю!..

Мысль о том, что можно часто навещать Расхвата, действительно приободрила и Петьку. Но, как он уже убедился, легко планируется, а выходит частенько все наоборот...

Кошару перевели поближе к дальним лугам и выпасу, пока еще снег не накрыл траву, землю, до которых пешком не вдруг дойдешь, даже на лошади трудно обернуться в однодневье: только машиной можно...

А на все колхозы окрест была единственная старая полуторка, мотор которой назывался газогенераторным, то есть работал на деревянных чурках, которые жгли в специальном котле при машине. И полуторка эта больше ремонтировалась, чем ходила, а нужда в ней была у каждого колхоза, так что рассчитывать на машину не приходилось.

Однако судьба, оказывается, не всегда бывает коварной. И она готовила Петьке сюрприз...

5

Уже почти месяц спустя, перед самыми, казалось бы зимними снегопадами когда у Сереги даже волосы потемнели чуток, а у Петьки заметно поубавилось веснушек на лице, зима вроде бы вовсе передумала наступать Изморози как не бывало. Даже по утрам. А днями начало пригревать такое солнышко - хоть сбрасывай телогрейку, рубаху, штаны - и купайся.

В такую вот не по времени яркую субботу бабушка с просветленным, как небо над головой, лицом, пряча в глазах затаенную радость, неожиданно спросила Петьку:

- Знаешь, куда мы завтра поедем с тобой?..

А Петька никуда ехать не хотел и не собирался, потому что они с Серегой уже договорились пробовать заготовленные вентеря да и попытать счастья на удочку, раз уж после осени собралось опять вернуться лето, и ни речка, ни старица не думали замерзать.

Об этом Петька и сообщил в ответ своей бабушке.

- Дурачок ты, - коротко заключила та, выслушав его доводы. - Отложи свою рыбалку. Другой раз сходите, если вправду лето наступит... А поедешь со мной за валушком. Надо бы ему еще поддобреть... Но уж раз так вышло... Завтра машина туда идет, и нас прихватят с тобой: туда, обратно...

Выделенный им валух, как известили бабушку еще неделю назад, поломал себе правую переднюю ногу и стал едва поспевать за гуртом, и не то что кормиться, жиреть, а терять стал в весе, худеть, потому его надо было вовремя забрать, чтобы если и подкормить еще, так уж дома: сенцом, ополосками - чем найдется...

А главное, отчего светилось бабушкино лицо - не за себя радовалась, за внука, - что предоставлялась ему возможность повидаться с Расхватом.

Петьке незачем было уточнять причину бабушкиной радости. Труднее - не выказать своих чувств. Поэтому, стараясь скрыть обуревавшие его радость и тревожное волнение, Петька невнятно пробурчал в сторону:

- Расхват уж и позабыл небось меня...

- Позабыл не позабыл, - ответила бабушка, - а повидать его все ж тебе надо... Да и поможешь мне, если нужда будет...

Это она уж для порядка добавила. Что - не нашлось бы кому ей помочь? Хоть тот же шофер с полуторки... Да раз уж машина туда шла, значит, не ради них только: людей достаточно будет...

Об этом Петька говорить бабушке не стал. А едва только выслушав ее предупреждение: «Ложись пораньше, до зорьки встанем...» - схватился и побежал через всю деревню к Сережке: ни с кем другим эту новость как следует не обговоришь. Да и не поймет его никто, кроме Сережки.

О наказе ложиться пораньше он тут же почти забыл. А когда Сережкина мать совершенно неожиданно разрешила и тому съездить вместе с Петькой, даже заночевать у него ради такого случая, они и вовсе позабыли о сне.

Всю дорогу болтали о разной разности, хохотали без особых причин, и вообще настроение у обоих было таким, какое случается только перед праздниками да накануне школьных каникул, так что до Петькиной избы они добрались уже затемно.

Бабушка, однако, не стала читать им нотации, молча пропустила в дом, захлопнула на крюк дверь, и вроде бы только они умостились вдвоем на кутнике - разбудила:

- Пора! Все сны проспите.

Машина уже стояла на улице, неподалеку от дома, но ни полюбоваться ею, ни посмотреть, как заводят мотор, Петька с Сережкой не удосужились.

Оба сонно забрались в кузов, пристроились между бабушкой и запасом чурок в углу, и как только машина тронулась - опять уснули.

Бабушка прикрыла их фуфайкой, подставив вместо подушки для их голов свои колени.

Зато уже на месте, когда полуторка остановилась, они оба вскочили бодрыми, отдохнувшими.

Стадо расположилось в лощине. Большинство овец полеживало. Редко перемекивались, жевали жвачку. Видно, у них это было вроде большой перемены или часа отдыха от пастьбы. Все они казались одинаковыми.

Люди, приехавшие вместе с бабушкой, Серегой и Петькой запастись бараниной к Ноябрьским праздникам да и к Новому году, который был тоже не за горами, - как-то легко, сразу находили в отаре собственных животных и, вцепившись руками в густую шерсть, валили их наземь, чтобы связать ноги.

Но Сережка и Петька, озираясь вокруг, искали глазами другое...

А бабушка хлопотала о своем:

- Мне без Савелия нашего валуха враз не найти, - беспокоилась бабушка. - Лежачие не хромают...

Но и дяденьки Савелия не было видно. Подошел его четырнадцатилетний помощник в картузе, с кнутом через плечо, которого звали Егором - это Петька знал, хотя Егор был из другой деревни.

- Три метинки на наших вдоль уха... - объяснила Егору бабушка.

Егор ушел куда-то в глубь отары. Встревоженные овцы начали подниматься, заблеяли, забеспокоились...

Сережка молча поглядел на друга и тоже исчез вслед за Егором.

Среди овец редко-редко то там, то здесь вдруг мелькали собаки. Но все это были самые обычные дворняжки: пятнистые, с хвостами - то в кольцо, то свалявшимися от грязи и шерсти, малорослые...

Егор вскоре вернулся, по-мужски легко неся на плечах основательно раздобревшего на затянувшейся пастьбе валуха, положил его, придерживая, на траву, и бабушка торопливо перевязала тряпицами ноги слабо сопротивляющегося животного. Потом распрямилась, удовлетворенная, глянула через плечо на овец в лощине, на Петьку.

- Покарауль тут... - немножко виновато сказала она. - Посиди, походи. А я на овечек гляну. И Петька остался один.

Куда-то ушло, как испарилось, вчерашнее веселье, стало даже непонятно, чему так радовались с Сережкой... И утренняя бодрость тоже поубавилась.

Валух время от времени пытался вскочить на ноги. И хотя они были связаны у него, Петька все-таки на всякий случай вынужден был придерживать его за шерсть, легонько прижимая к земле.

Люди, приехавшие по разным причинам с полуторкой, разбрелись по всей лощине.

А Сережки не было - как сквозь землю провалился... Может, рыскал где в другом конце отары.

Вдалеке появилась уже возвращавшаяся бабушка. Петька, сидя на корточках, смотрел в ее сторону, когда что-то тяжелое с маху навалилось на его плечи и шумное, горячее дыхание опалило Петькин затылок, а когтистые лапы легли сквозь ватник будто прямо на его голые плечи.

- Расхват! - заорал Петька и, легко пересилив не оказывающего сопротивления пса, откинулся на спину.

Расхватик...

Пес будто вымахал еще на несколько сантиметров за время разлуки, и могло показаться даже, что это не Петька его растил-выхаживал, а он - Петьку!

Опершись мощными, растопыренными лапами по бокам Петькиной груди, Расхват торопливо, жадно облизывал его лоб, щеки и норовил обязательно лизнуть в губы.

- Хватит, Расхват! Хватит! - кричал, сопротивляясь и радостно хохоча, Петька. И обхватил Расхвата за шею, чтобы подняться. - Ты меня уже всего обслюнявил!

Люди, прервав свои дела, невольно все обратили внимание на огромную собаку и мальчишку, будто ошалевших от радости встречи.

Бабушка подошла и, почему-то грустно улыбаясь, тоже остановилась над ними.

- Ваш, что ли?.. - спросила ее одна из женщин, кивнув на Расхвата.

- Был наш... - ответила бабушка. Потом добавила с гордостью: - А может, наш и есть!

А Петька и Расхват кувыркались, вскакивали, вновь падали и боролись: то одолевал и сверху оказывался Петька, то одолевал Расхват... Когда он вставал на задние лапы, то оказывался гораздо выше Петьки.

- Ишь какой ты вымахал! - нарочно возмущался Петька. - А все маленьким прикидывался!.. Вкусненького просил!.. - И, вытащив из кармана взятый на завтрак хорошо промасленный блин, Петька сунул его в пасть Расхвату.

Расхват, одним махом заглотнув его, сладко облизнулся.

- Ишь жадина! - попрекнул его Петька. - И блин съел один, в фуфайку мне чуть не изорвал... Это тебе-то я в бутылочке молока носил? Тебе небось теперь целую бочку сразу надо! Вило-здоровило... - обозвал его Петька никогда не слыханной присказкой. - У тебя уж не носки теперь, а валенки белые на лапах...

Катаясь в шутливой борьбе, они переместились на край поляны, вплотную к давно безлистым кустам. Здесь Петька, изрядно уморившийся в борьбе, присел. И начал вспоминать всю Расхватову жизнь: и как он не слушался иногда, и как учиться частенько не хотел, будто не понимал хитрый пес, что ученье - свет, а неученье - тьма...

Расхват сначала тоже сел, внимательно слушая своего наставника. А потом, когда понял, что Петька будет говорить долго, лег на живот, вытянув перед собой огромные лапищи и время от времени кивая, словно бы в знак согласия, потому что вокруг носа его крутилась невесть откуда взявшаяся в эту пору муха или какое-то другое навязчивое насекомое.

- Не соврал дяденька Савелий, - наконец заключил Петька, - здоровенный вышел из тебя пес - что бугай... Безрогий только.

Расхват словно бы понял, что воспоминания кончились, придвинулся на животе ближе к Петьке и умастил свою лобастую, клыкастую морду с белым треугольником на Петькины колени.

Положив руки на лоб и мощную шею Расхвата, Петька нежно гладил его.

А тот, как всегда, норовил в знак благодарности лизнуть, когда ему удавалось, ладонь или Петькин локоть, мягко захватывая зубами его руку под телогрейкой...

Потом Расхват вдруг забеспокоился, встрепенулся. Он первым услышал, что бабушка зовет их к себе.

Она оставалась по-прежнему на том же месте, где подошла к ним в начале их шутейной борьбы. А чуть в стороне от нее нетерпеливо поджидал их Сережка...

Все-таки он - самый добрый и лучший на свете друг, каких ни у кого нет, кроме Петьки... Сережка все всегда понимал, все, как надо.

И Петьке стало немножко стыдно за то, что он скрывал от Сережки тайные свои планы, когда учил Расхвата. Но говорить об этих неосуществимых теперь планах, решил, все же не станет... Потому что сразу становилось вдвойне обидно и даже совестно Петьке. Совестно перед самим собой, перед Сережкой... А почему - он этого не знал.

Уже сидел за рулем полуторки шофер, помощник дядьки Савелия прилаживал спереди заводную ручку, а люди втаскивали наверх связанных овец и сами забирались в кузов.

Надо было и Петьке с бабушкой и Сережкой тоже садиться. А Петька все медлил.

Тогда бабушка, поманив за собой Сережку, ловко, будто и не старая, ухватившись руками за борт и ступив правой ногой на шину, перемахнула через борт кузова и поспешила занять уголок впереди, где трясло и подбрасывало меньше.

Шаг за шагом приблизились к машине и Петька со своим четвероногим другом. Расхват, нервничая перед расставанием и словно бы чувствуя, что он уже никогда не увидит своего главного хозяина и учителя, повизгивал, как маленький, не отпуская Петьку, и все тыкался носом, языком то в одну, то в другую бессильно опущенные Петькины руки.

- Ну, братишки, хватит вам! - не выдержал шофер. - Расстаетесь, расстаетесь... как родственники! А то уеду без тебя, - последние слова адресовались уже одному Петьке, - вот и будешь тут вместе с отарой да кобелем своим куковать всю зиму!

Петька рывком обнял Расхвата, всего на мгновение прижался щекой к его лбу, и Расхват успел-таки лизнуть его в губы, после чего, сразу отстранившись, Петька одним движением перемахнул через борт кузова, потому что и сам боялся, что, если задержится еще, может махнуть на все рукой и остаться: зимовать, так зимовать...

Машина тронулась, быстро набирая скорость. Но Расхват долго еще - километров пять не отставал от полуторки, задыхаясь и не спуская глаз с Петьки...

Потом остановился, присел у обочины дороги и сидел так, пока машина не скрылась за дальним поворотом...

А Петька глядел на убегающую дорогу, лес и не слышал, о чем говорили ему бабушка, Серега... Успокаивал себя: ничего, пусть Расхват служит здесь. Пускай сторожит кошару... Ведь это тоже для фронта, для победы: и овечьи шкуры нужны солдатам на полушубки, и мясо надо... А из каракуля, говорят, аж генералы да маршалы папахи носят!..

Недели через две Сережка с Петькой, едва придя в класс, заметили проехавшую по улице мимо школы незнакомую полуторку.

Правда, теперь машины стали чаще мелькать на деревенской улице, хотя дороги на фронт, по которым двигались туда войска и техника, проходили где-то стороной, мимо их деревни. Да и своя полуторка наконец-то вроде совсем отремонтировалась и сновала по району туда-сюда почти круглые сутки.

Друзья обратили внимание на эту - проехавшую по направлению к Петькиному дому - машину только потому, что она была не газогенераторная, без котла для сжигания чурок, а значит, работала, как полагается, - не на деревяшках, а на бензине...

Проводив ее взглядом через окно, Сережка и Петька, может быть, тут же и позабыли бы о ней. Но через несколько минут тетка Марья - школьный сторож, уборщица, истопник и одновременно хозяйка звонков, потому что единственные ходики висели в боковушке, где она жила, и потому ей был доверен похожий на коровье ботало медный звонок, заглянув в класс и кивнув на Петьку и Сережку, сказала:

- Обоих вас требуют!.. Бабушка твоя кликнула, Самопряха, - уточнила она для Петьки.

Немножко удивленные, друзья не заставили уговаривать себя долго и помчались на улицу.

Машина, которую они видели, стояла, оказывается, у Петькиной избы.

Однако, вместо радости от такого чрезвычайного события, что-то беспокойное шевельнулось в груди у Петьки - и он невольно замедлил шаг, предчувствуя недоброе.

И Сережка почему-то с бега перешел на шаг одновременно с Петькой.

У радиатора бензиновой полуторки нетерпеливо переминалась и вышагивала взад-вперед какая-то незнакомая женщина с чемоданчиком, на котором был нарисован красный крест.

А бабушка стояла у изгороди, напротив машины, и, только увидев мальчишек, взмахнула обеими руками снизу вверх, как вспугивают кур.

- Быстрее! Забирайтесь в кузов. На кошару, к Савелию поедете!

Что-нибудь уточнять или расспрашивать - времени не было, потому что шофер сразу же влез в кабину - он даже не выключал мотора в ожидании, - а рядом с ним тут же устроилась, взобравшись через другую дверцу кабины, женщина с чемоданчиком.

Сережка и Петька, ничего не понимая, разом, однако, взлетели через заднюю стенку в кузов.

- У борта не стоять! Садитесь и сидите смирно! - предупредил их, выглянув из кабины, шофер.

В кузове лежал скомканный брезент. Мальчишки сразу подтащили его ближе к кабине и устроились на колени, чтобы видно было дорогу впереди, через верх кабины.

В другое время ехать лесом, лугами, особенно летом, весной, осенью, было бы одно удовольствие. А на этот раз и Сережка, и Петька оглядывались вокруг, будто видя перед собой чужие, совсем незнакомые места: однообразные, голые... И не заметили, как прибыли к цели своего неожиданного путешествия...

Кто его знает: может, предчувствия - не совсем выдумка, и хоть немножко, хоть что-то человек угадывает наперед.

Бандитов и фашистских приспешников, прятавшихся от возмездия по лесам и болотам, вылавливали специальные воинские формирования. Бандитов разоблачали и судили по всей строгости военного времени.

Так что случаев грабежа, насилия в районе становилось все меньше день ото дня, а вместе с тем и умирали частенько в сто крат преувеличенные слухи...

Только банда неуловимого Аверкия, вдруг появлявшаяся откуда-то из болот, из чащобы, продолжала бесчинствовать, и слухи о ней, к сожалению, подтверждались...

Головорезы Аверкия не только грабили, но и жгли общественные учреждения и убивали - в первую очередь тех, кто руководил восстановлением жизни в районе, их семьи, семьи фронтовиков, особенно фронтовиков-офицеров, не щадя ни стариков, ни малых детишек... А можно ли было найти такую избу в районе, из которой сын, отец или муж не ушел бы на фронт?.. Поэтому угроза нападения банды Аверкия висела над каждой избой, над каждым подворьем...

И всякий раз, думая о важности службы Расхвата по охране кошары, Петька представлял его оберегающим овец, кошару от самого Аверкия.

Но беда неожиданно подступила совсем с другой стороны...

Казалось, дважды всей своей мощью прошедшая по округе война полностью изничтожила всю, как есть, живность. Ведь даже голубей поубивали фашисты. Даже воробьев, когда вернулись из эвакуации Петька с бабушкой, трудно было увидеть. А уж о свиньях, курах, утках - говорить нечего...

Однако хищная живность, от которой человеку в трудные, голодные годы - только беда, а пользы никакой, почему-то не изводилась при этом, а будто бы, ко всем тяготам, еще размножалась...

Отары на истоптанной, как утрамбованной, овечьими ногами площадке не было... И потому еще зримее, ещё отчетливее резанули глаза несколько овечьих туш, лежавших вразброс то там, то здесь с безжизненно откинутыми головами, едва полуторка остановилась, а Сережка и Петька выпрыгнули из кузова на землю.

- Волк!.. - шепотом, чуть слышно воскликнул Сережка, указывая обеими руками на тушу метрах в пятидесяти от них, похожую с первого взгляда на тело большой, сероватого цвета собаки, с вызывающе алым высунутым языком и обнаженными в последнем оскале клыками.

Петька, уже понявший, что здесь произошло, смотрел на тот же волчий труп, потому что он оказался ближе других от машины.

Шофер, ничего не сказав мальчишкам, захлопнул за собой дверцу кабины и повел женщину с чемоданчиком к сараю, откуда навстречу им выглянули незнакомый, в городском пальто мужчина и помощник дяденьки Савелия Егор с неизменным кнутом под мышкой.

И на городского мужчину в пальто, и на Егора мальчишки взглянули мельком, потому что сразу невольно двинулись от машины к волку, чтобы рассмотреть его поближе, и только тут сообразили, что кроме волчьего языка не менее ярко выделялась на изморозной площади кровавая лужа под волком и что замерзших, а потому словно бы почерневших кровавых следов на земле было вообще немало...

И Петьку на полпути к волку будто приковал к земле другой труп, лежавший в отдалении.

Теперь уже ледяной холод страха на какие-то доли мгновения вдруг сковал Петьку, чего он в жизни своей, кажется, еще не испытывал...

А в следующий миг и он, и Сережка уже бросились, позабыв обо всем остальном, к лежащему к ним спиной Расхвату.

Почему-то не решаясь приблизиться вплотную, мальчишки обошли Расхвата, выдерживая дистанцию между ним и собой, словно бы нельзя, нечестно было прикасаться к нему, когда он сам не мог встать и прыгнуть навстречу... А может, где-то еще теплилась в душе неправдоподобная горькая надежда, что все это обман, что все это не наяву, а приснилось... Надо только напрячься и сбросить или оттолкнуть от себя этот кошмарный сон...

- Расхват... - тихонечко позвал Петька, когда они с Сережкой остановились перед собакой, и, облизнув пересохшие губы, спросил: - Кто это тебя?.. - нелепо, глупо спросил, будто Расхват мог ответить ему.

Челюсти Расхвата были крепко сжаты, сквозь щелочки едва приоткрытых век нельзя было рассмотреть глаз, а из распоротой груди и шеи как будто еще сочилась кровь...

- Волки его... - услышали они за спиной дрожащий голос Егора и оглянулись.

Рядом с Егором, возвышаясь над ними, стоял тот незнакомый, в пальто мужчина, который встречал женщину с чемоданчиком.

А сама она вместе с шофером и какими-то женщинами была в другом конце площадки и, наклонившись к одной из туш, затем присев на корточки, стала что-то быстро объяснять остальным.

- Как же это?.. - тоже нелепо и тоже невпопад спросил Сережка.

Но Егор виновато поглядел на мужчину, и тот успокаивающе положил ему руку на плечо.

Волки напали на кошару ночью, когда Егор уже крепко спал...

Разбудил его, одернув с лежанки, дяденька Савелий:

«Беги в деревню! За подмогой!.. Вол-ки!»

И Егор пустился, не видя дороги, в ночь.

А вокруг кошары: где волки, где овцы, где собаки - уже не разобрать...

И дяденька Савелий, в отчаянной суматохе прихватив лишь свой дрючок, бросился в эту круговерть.

Овцы заметались и в панике начали давить друг друга, чего всегда в таких случаях и добиваются волки. Перерезали бы всю отару, потому что, судя по результатам ночи - по следам и трупам, стая была немалочисленной.

Если бы не собаки. Правда, в бой с волками, защищая сотни овец, вступили только Расхват да еще одна полудворняжка-полуовчарка по кличке Ласка. Она тоже погибла в этой схватке.

Остальные собаки только шумно лаяли, но боялись попасть на волчьи клыки. Да и не по силам для них такая неравная борьба, как объяснил мужчина, оказавшийся работником райисполкома, случайно заночевавшим в здешнем колхозе.

Волки отступили, все-таки утащив с собой три овцы...

Часть овец оказалась израненными, одних покалечили волки, другие - сами себя в этой ночной катавасии.

Женщина с чемоданчиком, оказавшаяся ветеринарным врачом, смазывала лекарствами, зашивала или перебинтовывала раны пострадавшим животным. Потом принялась составлять документ - актом называется - о том, что произошло здесь ночью...

- А где ж дядя Савелий?.. - тревожно спросил Сережка.

- Его на лошади увезли в больницу, - объяснил ему мужчина из райисполкома. - Кстати, - заметил мужчина, - ведь это он нам подсказал, чтобы заехали по пути за вами - привезли проститься с вашим другом. А от себя и от всех колхозников, от всех, кому дорого народное добро, - заключил он, - говорю вам огромное спасибо за то, что воспитали и выучили эту великолепную собаку: умную, смелую, сильную... Ведь это благодаря вам она стала такой...

Мальчишки переглянулись. Радости от похвалы ни тот, ни другой впервые не испытали.

Мужчина понял их и вздохнул.

- Машина сейчас пойдет назад... Так что вас подвезут обратно. А Расхвата вашего... - Он помедлил, огляделся. - Расхвата мы похороним вот под этой ивой. - Он показал. - Вместе с Лаской. Они дружили, вместе охраняли народное добро, вместе бросились защищать отару... За хозяина останется на кошаре пока вот Егор... Итак, пойдемте, ребята...

Шофер уже возился около полуторки, рядом с женщиной появились еще люди, и мальчишки, подчиняясь районному начальству, в каком-то оцепенении машинально двинулись было к заурчавшей, зафыркавшей полуторке...

Но, сделав лишь несколько шагов и будто вспомнив о чем-то, Петька вдруг круто повернул назад и бросился к Расхвату.

Упав перед ним на колени, он уже протянул было руки, чтобы в последний раз обнять своего друга, как тут же испуганно отдернул их назад, потому что думал - ему померещилось это: будто бы полоска шерсти на спине Расхвата, как от ветра, шевельнулась... Потом очнулся: нет! Это не померещилось ему! НЕ ПОМЕРЕЩИЛОСЬ! И заорал:

- Он жи-во-ой! - Петька заорал, не обращая внимания на брызнувшие из глаз слезы, не стесняясь их, потому что это были слезы радости, слезы счастья: - Жи-вой! Живо-ой о-он!

- Не может быть! - заторопился к Расхвату райисполкомовец.

Женщина с красным крестом на чемоданчике уже каким-то образом опередила его и тоже упала на колени рядом с Петькой:

- Да ведь он даже не замерз! Как мы не заметили этого! - горестно воскликнула она, упрекая словно бы самое себя, а не кого-нибудь, хотя сама была ни в чем не виновата. И она принялась торопливо осматривать Расхвата, перебирая своими быстрыми, тонкими пальцами по его окровавленной шерсти. - Две рваные раны - продольная и поперечная... Одна очень глубокая Клыком... - бормотала она. И, оглянувшись через плечо сообщила районному представителю: - раны опасные! И собака в очень тяжелом состоянии. Но больше - от потери крови. Она жива! А организм у нее сильный! Иван Ильич! - обратилась ветврач к подошедшему шоферу. - Собаку надо срочно в ветлечебницу! Готовьте носилки! - потребовала она. И тут же уточнила: - Хоть дерюжку какую-нибудь! А я пока ему инъекцию сделаю... - Она распахнула прямо на земле свой чемоданчик и, быстро выхватывая из него какие-то коробочки, потом ампулки, шприц, все повторяла: - Удивительно! Прямо-таки удивительно!

Когда она делала укол, Петька и Сережка невольно отвернулись.

...До ветлечебницы Расхвата довезли живого - шофер не жалел бензина и гнал полуторку на полной скорости.

- А тут ему издохнуть не дадут! Будьте спокойны,- радостно заверил он мальчишек, усадив их рядом с собой в кабине, чтобы отвезти в деревню.

6

Зима ударила по-настоящему только к середине декабря. Она будто копила, копила, собирала воедино все свои зимние причуды и силы, чтобы обрушить их на землю сразу - так, что уж никому не приходило бы в голову искать в небе или даже припоминать незлобивые, ласковые приметы других времен года: шибанула морозами, хлестанула метелями, придавила землю непроглядной мешаниной серости - то ли облаком одним, то ли тучей такой - из края в край, от горизонта до горизонта и разразилась непрерывными снегопадами, так что уже через несколько дней за сугробами стало почти не видно изб, и только по дорогам да в поле свистела, завывала, и укрывая, и оголяя их одновременно, секучая, лютая поземка...

День вовсе сжался: встают люди - темно, на работу выходят в темь, идут с работы - снова темно, и спать укладываются при свете коптилок...

Долго ли справить свои дела в правлении вернувшемуся из больницы Савелию? А вышел уже за полдень. Оно бы и ничего для человека, не приступившего после болезни к своим трудовым обязанностям, да впереди у бывшего солдата еще целых пятнадцать верст через лес и степь до райцентра.

Можно бы отправить туда и кого-нибудь другого, но по делам в райпотребсоюзе бригадир Елизар Никанорович, как правило, ездил сам... А тут исчез куда-то, как это часто и раньше случалось. Дело, однако, важное - ни много ни мало корову для общественного хозяйства выделили. Председательша сказала - такого ни пропустить, ни прозевать колхозу никак нельзя...

Случилась попутно и еще одна непредвиденная нагрузка: предупредили из района, что заодно представитель колхоза должен побывать в ветеринарной лечебнице и забрать с собой выздоровевшего от волчьих ран Расхвата.

У самого Савелия рука еще побаливала, хотя он рану считал пустяковой - заживала плохо. Таскаться лишние две версты на хромой лошади, да еще с коровой, Савелию было никак несподручно. Но приказ есть приказ.

Хотел было Петьку взять с собой, но передумал - бережливый и по-солдатски расчетливый, Савелий решил, что лишний груз для хромой лошади тоже ни к чему. Тем более что была надежда что-нибудь придумать по дороге, чтоб не брать пока кобеля из лечебницы... Пусть подоле отдохнет на казенных харчах и силу к лету нагуляет. Савелий возлагал надежду на ветеринаров - могли сказать: неплохо, мол, собаке еще «побюллетенить»...

С такими утешительными надеждами, получив корову, затем надежно привязав ее к задку розвальней, и отправился Савелий на край районного центра, как на край света, - в ветлечебницу.

- Поздновато вы... - упрекнул Савелия вместо «здравствуйте» фельдшер. - Мы вас в течение всего дня ждали. А собаку можно было взять еще больше недели назад. Она у нас и так за старослужащего - вроде как на сверхсрочной... И нам-то она полюбилась, да военные стали интересоваться... И парни из милиции тоже... Так что поспешить - было в ваших, а не в наших интересах.

- Вон как! - удивился Савелий.

- Собака лично ваша? - спросил ветеринар.

- Вообще-то не совсем... Но из нашего села... - неопределенно ответил Савелий.

- Так что же сам хозяин за ней не приехал?

- А у нее... вроде как два хозяина! Главный - мальчонка совсем еще - Петька Самопряхин и еще один... Петьку не хотелось тревожить ночью, а днем - от школы отрывать. Да вы не беспокойтесь, довезу собаку до колхоза в целости и сохранности.

Фельдшера, кажется, удовлетворили эти объяснения. Но не совсем:

- От мальчонки или от пастуха вы что-нибудь привезли? - спросил он.

- Нет, ничего... - удивился Савелий. - А что надо было привезти?

- Хоть что-нибудь! - коротко ответил фельдшер. - Лучше всего что-либо из одежды. - И пояснил: - Чтобы запах мальчонки или пастуха был! Тогда собака вам больше стала бы доверять. А то ведь вы для нее сейчас совсем чужой.

«Вот те раз! Какой же я ей чужой!» - хотел было возразить Савелий, но почему-то решил на эту тему не распространяться.

- Как же вы ее повезете? - вслух размышлял фельдшер. - Надо, чтобы вы ее хоть покормили, что ли...! Да ведь она от вас и еду не возьмет! Не собака, а гордость для любого хозяина... Ну, хоть поприсутствуйте при кормлении. Для начала... Потом посмотрим. Идемте!

Из приемной они прошли вовнутрь лечебницы. За небольшой деревянной перегородкой в глубине довольно холодного, освещенного керосиновым фонарем помещения находился Расхват. Он сразу вскочил и стал напряженно глядеть сквозь проемы в дощатой перегородке на вошедших.

Когда фельдшер и Савелий начали приближаться, Расхват вздыбил шерсть и нервно метнулся вдоль загородки туда-сюда.

«Не узнает, стало быть», - тоскливо подумал Савелий.

- Фу, Расхват, фу... - сказал фельдшер и, сделав знак Савелию, чтобы не двигался, подождал его, свернул, в дверь, на которой было написано: «Кухня».

«Как у людей... - усмехнулся про себя Савелий. - Еще спальню сделать, гостиную с фисгармонью, чтобы совсем по-городскому...»

Но мысли свои он оставил при себе и, прислонившись к опорному столбу посреди помещения, старался выдержать безразличную позу.

Фельдшер возвратился из «кухни» с небольшой, глубокой миской в одной руке и с кастрюлей - в другой.

- Это я ему дам сразу, - кивнул на миску, - тут немного... А вы подольете ему потом остальное из кастрюли. И лучше не в один прием, а в два-три... Это хорошо, что мы, поджидая вас, едва покормили его в ужин. Как догадывались, что понадобится на такой случай...

В дверце, у края загородки, было квадратное отверстие - как без труда понял Савелий - специально для кормления собаки, потому что Расхват, увидев фельдшера и почуяв запах еды, сразу оказался близ окошка и начал хватать из миски в то время, как фельдшер еще не успел опустить ее до полу.

Только что Савелий посмеивался про себя, что скотину к людям почти приравняли, а тут, глядя на Расхвата, подумал:

«Видать, все же не ахти как их кормят в этой лечебнице... - И обобщил: - Да ведь что... Больница - везде больница: хоть для людей, хоть для зверей - с голоду не умрешь, но и жиру не накопишь...»

Фельдшер отступил от загородки на три-четыре шага и, выждав минуту, поманил к себе Савелия, подал ему кастрюлю.

- А ну, подлейте в миску... Смелее!

Савелий испытывал любопытство, хотя и старался скрыть это, с трудом преодолевая желание войти в вольер - так назывался загон, где находился Расхват, - перенял у фельдшера кастрюлю.

Расхват явно забеспокоился, торопливо хватая из миски последние шматки.

Но фельдшер стал говорить ему что-то ласковое, успокаивающее. Савелий решительно и без боязни просунул кастрюлю через квадратное оконце и отлил половину ее содержимого в миску.

Расхват, исподлобья, но, как показалось, очень внимательно взглядывая на Савелия, начал медленно втягивать в себя воздух - дважды фыркнул, вроде бы нехотя стал отстраняться, как бы изготавливаясь к прыжку.

Но фельдшер, протянув свою руку в то же окошко, легонько прикоснулся к миске:

- Ешь, Расхват, ешь...

Расхват отшагнул вправо, потом влево, глядя то на Савелия, то на фельдшера, потом опять приблизился к миске... Но ел теперь, как показалось Савелию, осторожно, будто пробуя на вкус каждый глоток...

А фельдшер через некоторое время вновь подал знак Савелию. И тот опять, теперь здоровой левой рукой, не забинтованной и не смазанной вонючей мазью, просунула кастрюлю через квадратное окошко в дверце, вылил из нее в миску все остальное, решив, что собака не узнает его. И, обиженный, даже кастрюлю оставил рядом с миской.

Расхват на этот раз уже не отстранился, посмотрел на фельдшера и, уловив его одобрительный взгляд, принялся есть. Однако, к удивлению фельдшера, по-щенячьи поскуливал и повиливал хвостом.

После кормления, когда Расхват вылизал и кастрюлю, и миску, фельдшер застегнул поводок на его ошейнике.

Попрощавшись со сторожем, они втроем вышли во двор, где под навесом, огороженном с трех сторон от ветра, их поджидали одноглазая колхозная лошадь в оглоблях розвальней и корова.

А Расхват сразу же заметался на поводке, требуя давно не испытанной свободы. Но Савелий неожиданно скомандовал:

- Рядом! Рядом, Расхват! - И, к удивлению фельдшера, Расхват послушно вспрыгнул за ним в розвальни:

Лошадь при этом дернулась, кося единственным глазом на собаку.

- Стоять, Буланка! - приказал Савелий, подойдя вплотную к лошади, чтобы проверить упряжь и взять вожжи.

- Поедем... - сказал фельдшер. - Довезешь меня до дому. - И привязал петлей поводок Расхвата к переду саней.

Но Савелий проверил еще, как закреплена веревка на коровьих рогах, потом уж вывел со двора весь свой необычный экипаж и некоторое время шел рядом с розвальнями.

- Садись, - потребовал фельдшер, видя, что Расхват проявляет явное беспокойство, повизгивая, норовит соскочить с саней. Савелий подсел сбоку, оставив ноги в валенках опущенными через разводье, так что время от времени, когда розвальни кренились, он бороздил валенками снег.

Расхват ткнулся мордой в спину Савелия, когда тот усаживался, и негромко радостно залаял, как бы говоря: «Неужели не понимаешь, я узнал тебя!» И, взъерошив солому, устилавшую дно розвальней, вскинул передние лапы на плечи Савелия, пытаясь лизнуть его в щеку.

- Ну, вот видите, - заключил фельдшер, в голосе его звучало недовольство собакой, - пес немного уже и обвыкся с вами, с обстановкой. Вы его не трогайте. Ну, попросту не обращайте на него внимания - так оно будет лучше для него... Да и для вас - тоже спокойней. А там либо мальчонку позовете распорядиться им, либо своего пастуха... Собака сильная, породистая и с чувством достоинства, так что отношение к ней требуется особое... - Фельдшер помолчал немного, потом, уже на подъезде к своему дому, заметил: - А возвращение ваше в деревню поздноватым, однако, получится...

- Да, малость запозднился я... - согласился Савелий.

- Послушайте, а вы не тот ли самый пастух, которого покусали волки? - спросил фельдшер.

- Он самый, - нехотя подтвердил Савелий.

- Теперь понятно... - протянул фельдшер, хлопнул на прощание Савелия по плечу и соскользнул с розвальней.

Почти не прихрамывая, застоявшаяся кобыла без понукания хорошо шла трусцой по накатанной и очищенной ветрами от заносов дороге, корова, видимо надеясь на теплое стойло где-то впереди, легко и послушно поспевала за ней.

Савелий наконец дал волю своим чувствам. Обнял Расхвата, позволил ему лизнуть себя несколько раз в лицо и, гладя собаку, повторял: «Расхватик, выжил, дорогой? Небось и не понимаешь, что я жизнью тебе обязан: разорвал бы меня тот волчина, что руку прокусил, если б не ты... Ну, успокойся, успокойся». - Савелий надавил легонько на спину пса, что означало: «Лежи» - и взялся за вожжи.

Темнота уже скрыла позади спящие окраины райцентра...

И безмолвие, и мороз, и поземка - все это однообразие навевало успокоение.

Однако проехали еще, может быть, двадцать минут, а может, и час, даже больше... И в монотонное спокойствие мало-помалу вторгалось всевозрастающее тревожное уныние.

Савелий вовсе не торопил конягу, понимая, что самочувствие коровы и кобылы, которую неведомо кто назвал, как жеребца, - Буланкой, Буланым, теперь для него было всего важнее, и надо экономить их силы.

Но чем дальше и дальше оставался позади райцентр, тем вроде бы пустыннее и темнее делалось вокруг, словно кобыла вместе с коровой, собакой и Савелием углублялись в какую-то необжитую, страшноватую пустоту. И временами делалось чуточку жутко от окружавшей тишины, потому что монотонного завывания поземки и легкого поскрипывания снега под копытами коровы и лошади Савелий уже не слышал теперь, с головой уйдя в лохматый воротник тулупа.

Мельком проскользнула мысль: «В такой глухомани еще хорошо, Расхват рядом...»

Взбадривая самого себя, Савелий глубоко вздохнул в воротник и шевельнул кнутом.

- Шагай ходчее, Буланка...

А Расхват сразу навострил уши и даже приподнял морду, готовый тут же вскочить.

«Вот чудило! - улыбнулся Савелий. - Одурел, видно, от радости, что домой едешь!»

И Савелий на некоторое время притих опять, будто его вовсе нет в розвальнях. Но, чуть отогнув угол воротника, стал внимательно наблюдать за собакой в надежде, что Расхват снова уткнет свою лобастую морду в солому и задремлет или уснет...

Однако пес, будто наперекор ему, даже приподнялся на передние лапы и, вглядываясь в темноту, тихонько, словно предупреждающе, взвизгнул.

А лошадь стала вдруг забирать вправо, как будто кто-то незримый, кого почуял Расхват, ухватил ее под уздцы и сворачивал с дороги на целину.

Савелий раздраженно дернул вожжами и пробасил:

- А ну, ходчее! Не балуй, Буланка!

Лошадь скорости не прибавила, но затрусила, будто взаправду бежит.

И мороз, и встречный ветер не утихали, не усиливались, все вокруг Савелия оставалось таким, как было: и одноглазая лошадь скоро опять заковыляла своим обычным шагом, и Расхват лег - вроде бы снова задремал, но голову положил теперь не на солому, а на вытянутые перед собой лапищи: снежно-белые на фоне черной соломы...

Савелий подумал, что ему бы тоже стоило чуток вздремнуть, но тут что-то огромное и темное стало издалека надвигаться на них.

«Лес...» - отметил про себя Савелий.

Теперь уже легче было прикинуть и расстояние, которое они одолели от райцентра: третья часть пути с гаком была позади... Ко всему прочему, ехать в лесу было приятнее: теплее, тише, и никуда не свернешь, даже если бы лошади вздумалось, - и справа, и слева, почти вплотную к дороге, теснились деревья.

И только Савелий начал вновь обретать спокойствие, как Расхват вдруг опять вскочил в розвальнях - теперь уже на все четыре лапы и, взгорбив шею, негромко, тревожно взвизгнул.

А лошадь пошла ходчее без понукания, даже перешла на рысь.

«Что такое?..» - всполошился Савелий и, отбросив на плечи, на спину воротник, стал, напрягая зрение, оглядываться по сторонам, через плечо, вперед... И вдруг показалась ему, что где-то там, впереди, между деревьями, коротко блеснули - как промерцали на одно мгновение - огоньки.

«Опять волки!..» - похолодело в груди у Савелия. О них он почему-то даже не подумал, отправляясь в райцентр, может, потому, что ехал в людные места из глубинки, а не наоборот, как теперь, - ехал за удачей... А тут сразу вспомнил следы погрома на кошаре: черные трупы овец, оскаленные волчьи пасти, их желтые клыки и темные лужи крови окрест...

Он принялся лихорадочно осматривать и ощупывать розвальни в поисках увесистого или острого, что могло бы пригодиться для обороны в, казалось, теперь уже неминуемой для него схватке...

Но ни топора, ни вил, ни даже подходящей палки или дрючка у него с собой не было - только легкое кнутовище да коротенький ременной кнут...

Савелий обругал себя за неосмотрительность: ведь знал наверняка, что возвращаться будет ночью...

В сумятице не сразу обратил внимание, что лошадь и корова между тем все ускоряли бег. Значит, еще большая опасность была сзади... И, уже будто спиной чувствуя какое-то движение вослед, окончательно решил: «Волки!» - и торопливо, ловко отстегнул поводок от ошейника Расхвата и сжал в руках кнут, выправляя вожжи.

Теперь появилась дополнительная опасность, что лошадь от испуга метнется с дороги и врежется в деревья - тогда гибель станет неизбежной...

Повернуть было некуда, а смутные тени впереди, казалось, приближаются к розвальням гораздо быстрее, чем шла его одноглазая кобыла.

И от безысходности казалось, что все ярче и ярче поблескивают то там, то здесь волчьи глаза, пощелкивают клыкастые волчьи пасти - уже не только впереди, сзади, но даже из лесу - со всех сторон... Сколько же их?!

Где-то внутренне Савелий сознавал, что страх преувеличивает все это в его воображении, однако мысленно оп уже готовился к смерти. И оставалась лишь крохотная, как искорка, надежда на Расхвата...

А тот уже весь напрягся, и вздыбившаяся холка сделала его горбатым, но еще огромнее и страшнее, когда он весь подался вперед, готовый броситься на противника.

- Подожди... - попридержал его за ошейник Савелий.

Ему вдруг показалось, что впереди не волки, а люди (потому-то не пугались ни корова, ни лошадь!). И на мгновение полыхнувшую радость сменил цепенящий ужас...

Он понял, что впереди не четвероногие волки, а вооруженные двуногие, когда уже, разорвав тишину и темь, хлестанула автоматная очередь.

Дальнейшее произошло одновременно. Вздыбилась, чтобы тут же рухнуть замертво, лошадь. Рванула розвальни, освобождаясь от привязи, корова.

- Фас! - проорал Савелий, по-солдатски выбрасываясь обочь розвальней в снег.

И метнулось вперед, в темноту, как спущенная пружина, гибкое тело Расхвата...

Потом, ненадолго, - только все заглушившие звуки: стрельба, крики ужаса, боли и сквозь них - заставивший Савелия вздрогнуть - поразительно знакомый голос и яростный, жуткий, почему-то клокочущий рык...

Пастуха отары подлесинского колхоза поутру случайно увидели женщины.

Метели и снегопада к тому времени как и вовсе никогда не случалось: было бело и светло окрест.

С коровой на поводу через плечо, полузамерзший Савелий, утопая в снегу и ничего не видя перед собой, брел по полю, мимо деревни и тащил на себе окоченевшее тело Расхвата...

7

В задранном Расхватом на лесной дороге бандите Петькины односельчане без труда узнали Сережкиного отчима. А приехавшие издалека на специальной машине люди опознали в нем бывшего полицая, потом бургомистра Аверкия...

Женщина-ветеринар, специально прибывшая, чтобы попрощаться с Расхватом, сокрушенно призналась:

- Какая же я недогадливая! Ведь такую глубокую рану, что была у него на груди, практически невозможно было нанести волчьим клыком! Это было сделано вилами...

Отсюда нетрудно было догадаться, что и трех овец от кошары утащили не волки, а, пользуясь моментом, бандиты - дружки Аверкия-Елизара, которые всегда находились где-то поблизости от него... Вот чей предсмертный вопль узнал Савелий.

Отлично выдрессированный Петькой Расхват страшил Аверкия. Он опасался, что однажды собаку пустят по следам его банды. Потому-то Аверкий-Елизар так настойчиво и добивался от председателя, чтобы Расхвата забрали сторожить отару. И уже сам Петька Самопряхин теперь догадался, почему еще маленького Расхвата невзлюбил Сережкин отчим. Впрочем, и Расхват отвечал ему тем же - улавливал своим собачьим чутьем звериную натуру бывшего фашистского прихвостня. И в схватке на лесной дороге почуял того, кто пырнул его вилами.

Еще двух израненных Расхватом бандитов бойцы из особого отряда поймали на следующий день, остальных - неделей позже.

Верные друзья, Петька с Сережкой, хоть и знали теперь, что настоящая собака не должна быть игрушкой, что ее главное назначение - преданно служить человеку, все-таки никак не могли смириться с тем, что Расхвата уже нет и никогда с ними не будет.

Мальчишки стояли под ивой близ кошары и украдкой вытирали слезы, глядя на свежий, еще не припорошенный снегом, холмик земли.

Примечания

1

Большое спасибо, дети...

2

Руки вверх! - (нем.)

3

Садитесь! - (нем.)

Content

Касаткин Михаил Иванович Первозимок

Михаил Касаткин Первозимок Рассказы и повесть

Первозимок

Партизаны

Всюду бой

Один килограмм муки

Проверка

Малиновый чай

Приговор приведён в исполнение

Односельчане

Разведчица Мурка

Расхват (повесть)

Примечания