Ольга Лобанова

Любовь как спасение

«Молитесь, женщины, за душу Самой Любви».

Марина Цветаева

Другая колея

Врач слушал ее, не перебивая, и она была ему за это благодарна. Рассказывать о своих снах чужому человеку, тем более мужчине, Тамара всегда считала дурным тоном. Впрочем, как дурной тон, а значит вещь абсолютно недопустимую, она расценивала всякое прилюдное проявление чувств. Сами же чувства, большую их часть, Тамара считала глупостью, недостойной современного образованного человека, к коим она себя, несомненно, причисляла. Впрочем, были и исключения. Например, любовь к комфорту, или профессиональный азарт, или честолюбие как двигатель прогресса, удовлетворение от работы — такие чувства Тамара не только не признавала слабостью, но и, напротив, поощряла в себе и приветствовала в других. Все остальные — слюняво-сентиментальные — называла блажью, мешающей достижению цели. А цель у нее была, и вполне определенная. Тамара собиралась стать профессором, а потом и академиком.

Почему бы и нет? К своим тридцати пяти годам она, провинциалка из многодетной рабочей семьи, и так много добилась. Кандидатская степень, должность доцента в одной из лучших столичных академий, квартира в центре Москвы, иномарка — не фунт изюма. Всего этого она именно добилась — не только природным умом, но и адским трудом, самодисциплиной, умением правильно выстраивать отношения. Тут не до лирики, была бы послабее, помягче — превратилась бы в клушу в фартуке и халате, квохчущую над мужем и слюнявыми детьми. Нет, это не ее стезя. Всех этих простых женских радостей она насмотрелась в родительском доме, и бежала от них, как от чумы — почти без денег, без связей. И ведь выжила, выстояла, сделала себя.

Она бы и сейчас выстояла, после смерти мужа, но тут привязался к ней этот сон. Каждую ночь один и тот же сюжет: осень, старый парк, как ковром, весь покрыт желто-красной листвой. И по этому ковру ей навстречу идет Игорь с раскладушкой в руках. «Помоги мне где-нибудь устроиться, хотя бы на одну ночь. Я так виноват, так виноват…», — не столько слышала, сколько понимала по его губам Тамара. Она хочет сказать, чтобы он бросил раскладушку и шел домой, ложился в их просторную супружескую постель, — и не может, у нее нет голоса. А Игорь идет дальше, словно и не надеясь на ее ответ. Сон такой отчетливый, словно все происходит наяву, она даже слышит, как шуршат листья под ногами Игоря. Тамара так устала от этого сна, что решила обратиться за квалифицированной помощью, хотя и не очень на нее рассчитывала. Она доверяла стоматологам, терапевтам, гинекологам, другим специалистам по конкретным органам, среди ее знакомых было немало прекрасных и вполне эффективных специалистов, но психотерапия — темное какое-то дело… Но не к гадалке же идти!

— Мне трудно судить, почему вам снится именно этот сюжет. Считаю некорректной буквальную расшифровку снов, типа — мясо к болезни, дерьмо, извините, — к деньгам. Есть несколько теорий сновидений, не буду вас обременять подробностями. Но по собственному опыту скажу, что часто такие яркие и повторяющиеся сны бывают предвестниками… — врач замялся, подыскивая формулировку поделикатнее, — некоторых неполадок, например со стороны нервной системы или психики.

— То есть вы хотите сказать, что я скоро сойду с ума и мой покойный муж хочет меня об этом предупредить? — Тамара готова была рассмеяться прямо в глаза этому шарлатану.

— Ваше право не верить. Но вы же занимаетесь наукой и понимаете, что, не имея достаточного количества информации, на достоверный результат рассчитывать нельзя. Вы не хотите рассказывать о себе — я не могу вам помочь. Но то, что муж вас о чем-то предупреждает, можете не сомневаться. Подумайте, вспомните, за что он просит прощения? Может быть, это вам поможет…

«Конечно, шарлатан, я так и знала, но в одном он прав — надо понять, в чем Игорь виноват, за что попросит прощения? И, главное, у кого? — размышляла Тамара, заводя машину. — По логике, если снится мне, то у меня, но за что? Жили же ровно, душа в душу. Какое, однако, глупое клише — душа в душу. Как будто можно свою душу соединить с чьей-то еще? Ладно, подумаю после работы». Однако вопрос не отпускал — Тамара органически не переносила вопросов, на которые не находила ответа. Даже не разгаданный кроссворд мог вывести ее из равновесия и, главное, лишить работоспособности. Всю дорогу до академии, а потом и в служебном кабинете, до начала лекций, она перебирала в памяти их с Игорем жизнь — и не находила ответа. А последние, самые последние его дни? Они же не виделись почти неделю, может тогда что-то случилось? Но она так мало знает об этих днях, и узнать уже не у кого… Ладно, все по порядку.

Свекровь позвонила ей в Вену. К этому симпозиуму Тамара не только основательно готовилась, жила им, дышала целых полгода. Доклад, который после длительных интриг и подсидок все-таки поручили сделать ей, должен был стать основой ее докторской диссертации. И на тебе!

— Приезжай немедленно! У Игоря что-то с сердцем, не исключено, инфаркт, его только что забрали в больницу, — плакала свекровь в телефонной трубке.

— Скорая наверняка ошиблась, у него никогда не болело сердце. Так же не бывает — ни с того ни с сего — и инфаркт, — утешала свекровь Тамара. — Как только смогу, сразу же прилечу.

Тамара спокойно закончила разговор и положила мобильник в сумку. Конечно, звонок огорчил ее. Однако в основе этого огорчения лежал не страх за жизнь мужа — ну в самом деле, что может случиться со здоровым сорокалетним мужчиной, к тому же без вредных привычек? Огорчило, даже скорее разозлило слишком настойчивое требование свекрови вернуться в Москву. Как такое возможно — вернуться? Доклад назначен на среду, сегодня воскресенье. Вариантов нет — немедленно она может только поменять билет с пятницы на четверг. Так что до четверга им придется обойтись своими силами: найти хороших врачей и толковую сиделку, договориться об оплате, достать лекарства. Кстати, лекарства она может купить здесь, в Вене. «Надо будет позвонить и узнать, какие именно», — Тамара машинально сделала пометку в ежедневнике «Лекарства для Игоря». Так и не позвонила, закрутилась…

У Тамары не было времени отвлекаться на пустяки. Конечно, болезнь мужа совсем не пустяк, но он же не один и не в чистом поле. Она осталась собой довольна: ее выдержка опять не подвела, мозг сработал четко и уверенно — не позволил пойти на поводу у истеричной свекрови. Столько дел! Еще предстоит внести изменения в текст доклада с учетом предыдущих выступлений, купить сувениры руководству, подумать о туалете для банкета… Банкет состоится в любом случае, но если ее доклад примут хорошо, то именно она будет королевой бала. А эта роль ко многому обязывает. В успехе своего доклада Тамара почти не сомневалась, актуальность же ее прошлогоднего вечернего платья вызывала большой вопрос. И, как назло, по воскресеньям в Вене закрыты все магазины, а завтра начало симпозиума. Какая все-таки глупость — возвращайся!

В среду все прошло по самому высшему разряду — и доклад, и банкет. И королева бала из нее получилась выше всяких похвал — от комплиментов и поздравлений кружилась голова, хотя и шампанского было выпито немало. Рейс на Москву в такую рань, даже отдохнуть не успела.

* * *

Она едва успела к самому концу отпевания. Тамара смотрела на мужа, лежащего в обрамлении цветов, и не узнавала его. То ли мерцание свечей, то ли смерть высветила мысли и чувства, которые он при жизни скрывал, но такого выражения лица она не видела у него ни разу за двенадцать лет их совместной жизни. Да, да, сейчас Тамара вспомнила это отчетливо: ее тогда поразила виноватая полуулыбка на его губах. Перед кем он хотел извиниться в последние мгновения своей жизни? В чем он может быть виноват — всегда такой спокойный, рассудительный, ни разу и никем не замеченный во лжи? Священник закончил отпевание и предложил родным и близким попрощаться с новопреставленным рабом Божьим Игорем. Тамара сразу после матери Игоря наклонилась, чтобы последний раз поцеловать мужа… «Это у меня он просит прощения», — что-то дернулось в ее сердце, укололо больно, до слез. Но Тамара не заплакала, она никогда не плакала на людях.

В первую же ее вдовью ночь приснился этот сон. Почти месяц Игорь приходил к ней со своей раскладушкой, пока она не решилась обратиться к психотерапевту. «Напрасно потраченное время и деньги, — Тамара продолжала перебирать воспоминания уже дома, лежа в постели. Она не была скупой, но впустую тратить деньги не любила, слишком хорошо помнила свое нищее детство. — Так что же делать? Попробую еще раз, с самого начала».

Они познакомились в общежитии, на чьем-то дне рождения. Она оканчивала четвертый курс, он аспирантуру. Высокая, яркая, с характером — поклонников у Тамары хватало всегда. С кем-то из них она даже иногда сокращала дистанцию, но ровно настолько, насколько позволял ее жестко распланированный жизненный график. Подруги по общежитию удивлялись, как легко она расставалась с мужчинами, а Тамара смеялась: «Любовь — не выше пояса. Другой не хочу». Игорь попался ей вовремя: через год диплом, пора в Москве осесть попрочнее. Конечно, уже тогда в ее планах числились и аспирантура, и защита, и Тамара была уверена, что добьется всего этого, но уж больно надоела общага. А Игорь москвич, с квартирой, из хорошей семьи. И вообще, он Тамаре нравился, главное, был понятлив и деликатен, и тоже мечтал об академической карьере. И еще: у него была красивая, интеллигентная фамилия Вересов, и Тамара на правах законной супруги могла сделать ее своей. Ее собственная фамилия — Петухова — всегда доставляла ей неудобства и для ее будущей блестящей карьеры не годилась. Они поженились, Тамара переехала в его однокомнатную квартиру на Соколе. После медовой недели в Прибалтике начались их супружеские будни.

Тамара была счастлива: теперь она жила дома, могла заниматься в тишине и комфорте и, главное, муж не лез в ее жизнь. Ее тоже особо не интересовало, чем занимается Игорь, у него свое дело, у нее свое. Они обсуждали и отмечали только значительные события — доклады, командировки, защиты — свои и знакомых. По большому счету паритетные отношения распространялись не только на профессиональную часть их брака. Вся их супружеская жизнь шла как бы параллельно, у каждого по своей колее, пересекаясь редко и непродолжительно. Обычно они встречались поздно вечером, ужинали, обменивались новостями и ложились спать. Если было желание и хватало сил, честно выполняли супружеский долг, даже не без удовольствия. Иногда вместе ходили в театр или кино, на выставки — это входило в обязательную программу ее становления в качестве настоящей москвички. По дороге обменивались мнениями, не всегда совпадающими, но спорить было не принято в их союзе. Утро опять разводило их в разные стороны.

Тамару такое положение семьи вполне устраивало, оно полностью соответствовало ее представлению об идеальном браке как союзе двух независимых личностей. И она была абсолютно уверена, что и Игоря такие отношения устраивают. Только раз он задал ей неожиданный вопрос:

— А не пора ли нам подумать о детях? Тебе скоро тридцать, я тоже не мальчик…

— О детях? — удивилась Тамара. — Конечно, но попозже. Представляешь: я защищаю докторскую и рожаю ребенка! Это же фурор!

— Это когда же будет?

— Ну, думаю, лет через десять, — Тамаре было скучно говорить на эту тему, но что поделаешь — муж. — Сейчас принято поздно рожать. К тому же поздние роды продлевают женщине молодость — научно доказанный факт.

Игорь понимающе кивнул головой и больше к этому вопросу не возвращался. И она еще раз оценила его понятливость и деликатность. Все-таки взаимопонимание очень укрепляет брак, и ей повезло — Игорь полностью разделял ее взгляды на жизнь. Во всяком случае, Тамара хотела так думать и другого варианта не рассматривала. Так в чем же провинился ее идеальный муж? Тамаре не удавалось ни за что зацепиться.

* * *

Она прошла по квартире, по всем четырем комнатам — гостиная, спальня, кабинеты — ее и Игоря. Заглянула на кухню — большую, с эркером по всей стене. Они переехали сюда, на Беговую, три года назад, когда заработали достаточно денег, когда вообще деньги перестали быть для них проблемой. Обустраивать квартиру поручили дизайнеру — Тамара была убеждена, что он сделает это лучше, чем они, каждый должен заниматься своим делом. И, в общем-то, Тамара была довольна результатом — все удобно, рационально, красиво. Иногда ей не хватало уюта, и она собиралась заняться этим вопросом, но потом, когда будет свободное время. Но времени не хватало катастрофически, выполнение жизненного плана требовало полной самоотдачи. Какой большой и пустой показалась ей квартира без Игоря… Ей не хватало мужа, она не привыкла жить без него.

Тамара вернулась в кабинет Игоря, раньше она заходила сюда редко. Чисто, все, как было при нем, — книги, бумаги разложены по папкам, компьютер. Женщине, которая раз в неделю убирала квартиру, было строго-настрого запрещено что-либо трогать на их рабочих столах. Почему Игорь тянул с защитой докторской? Этот вопрос Тамара не раз задавала мужу, и всякий раз слышала в ответ — позже, диссертация еще не готова и он сам еще не готов. Странно, после защиты кандидатской прошло десять лет, он много работал, сутками пропадал в лаборатории — и не готова? Тамара включила компьютер — на синем поле в правом верхнем углу окошечко… с красной розой! Вот уж чего она не ожидала от Игоря! Тамара не любила розы, считала их слишком капризными и претенциозными. Игорь знал об этом и никогда не дарил жене роз, даже по особо торжественным случаям выбирал другие цветы. И вдруг — роза на рабочем столе! Тамара открыла файл с пометкой «Записная книжка». И здесь идеальный порядок, рядом с каждой фамилией — имя и отчество, а то еще имя секретарши или жены. И обязательно — должность, ученая степень, телефоны — рабочий, домашний, мобильный. Она листала записную книжку и невольно восхищалась педантичностью мужа и обширностью его связей. С таким потенциалом и не защититься?.. И только страница на букву «Ж» была практически пустой — номер телефона и все, ни имени, ни фамилии. Сначала Тамара не обратила на это внимание, потом вернулась — странно, не похоже на Игоря…

Тамара с трудом дождалась утра и набрала номер того телефона, с незаполненной страницы записной книжки Игоря.

— Алле, — голос был хрипловатый, простуженный и явно детский. — Кто это?

— Здравствуйте, — Тамара растерялась — она совершенно не умела разговаривать с детьми. — Простите, как вас зовут?

— Антон. Антон Вересов, — мальчик закашлялся. — А кто это говорит? Мамы сейчас нет дома, она пошла в аптеку, но скоро придет.

Тамара растерялась окончательно. Что еще за новости — Антон Вересов?

— А папа? Папы тоже нет дома? — в эту минуту она еще надеялась на случайное совпадение.

— Мой папа умер, — мальчик выговорил эти слова четко и спокойно, как подобает мужчине. — Вы разве не знали? Уже два месяца почти…

— А как зовут твою маму?

— Жанна Сергеевна. А вы кто? — в голосе мальчика появилась тревога. — Что вы хотите?

— Я папина знакомая. Когда, ты говоришь, мама придет?

Жанна сразу же согласилась на встречу, пригласила к себе — ребенок болен, и она не может уехать. «Убогая двушка на первом этаже пятиэтажки, почти как мой отчий дом. Дежавю», — констатировала Тамара, нажимая кнопку звонка. Жанна была похожа на подростка, тоненькая девочка с огромными серыми глазами и коротко подстриженными светлыми волосами. Полная противоположность ей, Тамаре, — высокой и статной. А Антон… Тамара не видела ни одной детской фотографии Игоря, но была абсолютно уверена с первого взгляда на мальчика — это его сын.

— Вы давно жи… Вы давно знакомы с моим мужем?

— Давно, Антону уже восьмой год, считайте… — Жанна совсем не смущалась и ни в чем не собиралась оправдываться.

— Зачем он вам? Он же был старше вас намного, женат. Не могли найти помоложе? Вы же красивы…

— Могла, но какое это имеет значение? Мы любили друг друга, Игорь очень любил сына, — она смотрела на Тамару спокойно и даже с сочувствием.

— Что, простите, вы сказали? Он любил вас и сына? Любил? — Тамара опять растерялась. — Я никогда не слышала от него этого слова, а мы прожили двенадцать лет. Что значит — любил?

В сознании Тамары что-то сломалось. Картина случившегося искривилась, сдвинулась, потеряла определенную форму — и не хотела возвращаться в нормальное положение. Не может быть, чтобы Игорь любил кого-то еще, кроме своей мамы, работы и органной музыки. Наверное, он любил и ее, свою жену, хотя никогда и не говорил ей об этом. Но ведь жил-то он с ней, и никогда даже не намекал, что чем-то недоволен. И вдруг — чужая женщина, ребенок…

— Этого не может быть! — уже вслух твердо сказала Тамара.

Жанна усмехнулась:

— Может, еще как может. Игорь умел любить, как никто другой. В нем было столько чувства, столько страсти, нежности… А вы не знали? Откуда! Только карьера — все остальное для дураков! — Жанна подошла к окну и отодвинула занавеску — за окном облетала осень, красными и желтыми листьями, как в Тамарином сне. Жанна резко обернулась. — А знаете, он жалел вас, поэтому и не уходил ко мне. Все говорил: «Она же не умеет любить, совсем. У нее та часть мозга, которая отвечает за эмоции, атрофирована. Так ее создала природа, она не виновата. Вот защитит докторскую, тогда все и решится». Я его не торопила. Зачем? Я с ним и так была счастлива. Мы с ним наговориться не могли, все интересно, все вместе… — Жанна села напротив Тамары, что-то машинально переставляла на кухонном столе, поправляла. — Игорь страшно переживал, что вынужден жить во лжи, что эту ложь каждый день видит сын. Вот сердце и не выдержало… В последнее время он часто говорил, что потерял чувство дома, а это так страшно.

— Раскладушка… — прошептала Тамара.

— Что вы сказали? — не расслышала Жанна.

— Ничего, извините.

Тамара вышла на улицу и быстро пошла к машине, не замечая начавшийся дождь. Ее муж — да он предатель! Если бы она узнала, что у Игоря была любовница — не от слова «любить», а от словосочетания «заниматься любовью», она не стала бы делать из этого трагедию. В конце концов, Тамара и сама не упускала случая встряхнуть гормональную систему, но это не имело никакого отношения к их с Игорем отношениям, к их семье. Тамара оставляла и за Игорем такое право — лишь бы она не знала об этом. Но он изменил ей самой страшной, самой настоящей изменой, предал их общую жизнь… Общую? Разве у них была общая жизнь? Общая квартира, общая постель, общие знакомые — но разве это и есть общая жизнь? Общая жизнь у него была с Жанной, оказывается. Тамара поняла, что за эти несколько минут в квартире Жанны она потеряла мужа второй раз. В ее четко распланированную, такую удобную и правильную жизнь ворвалась какая-то непонятная сила. Эта сила стучалась, рвалась в ее сознание, в ее плоть и кровь. Хотела что-то объяснить, заставить посмотреть на мир иначе, но Тамара сопротивлялась — она не хотела смотреть на мир иначе. Гнала эту силу прочь, но та не уходила. Шла рядом, след в след, и нашептывала: а что если Игорь был прав, и только в любви смысл всего? Только она может оправдать приход человека в этот мир? Любовь подарила Игорю сына, повторила его в ребенке, а значит, увековечила. А ты? Что оставишь ты, когда придет твой час? Диссертацию, которая нужна разве что тебе? Звания, должности? Почва уходила у нее из-под ног, вся ее жизненная философия, выстроенная и выстраданная, теряла смысл. А любая система, лишенная смысла, не имеет 16 права на существование. Итог очевиден: она, Тамара Вересова, не имеет права на существование. Но ведь ей всего тридцать пять, и не все потеряно? Нет, поздно… Игорь ошибался — она такой не родилась, она такой себя сделала — сама. Ей удалось превратить себя в монолит, в интеллектуальную машину, в которой эмоции не предусмотрены. Тамара прекрасно помнила, как это случилось, помнила до мелочей, но никогда никому не рассказывала.

* * *

Первый раз Тамара влюбилась в шестнадцать лет. Начиталась романов, наслушалась подружек, которые к ее возрасту влюблялись уже не раз и не собирались останавливаться, — и влюбилась. В соседа по лестничной площадке — Романа. Он тогда только что вернулся из армии, весь такой неместный — служил под Питером, такой дерзкий, красивый. Конечно, Тамара знала, что и выпить он не дурак, но в ее окружении пили все мужики, в том числе ее отец и старшие братья, — иначе и не мужик. И девок менял чаще носовых платков — тоже понятно, молодой и холостой, почему бы и нет? Пожалуй, других очевидных достоинств, кроме черных кудрей, синих очей и той самой дерзости, скорее наглости, Тамара в нем не видела и давала себе в этом отчет. Но пришла ее пора влюбляться, а лучшего объекта во всей округе не было — хоть обыщись. Мечтала о нем ночами, плакала в подушку, когда видела его с очередной подругой, якобы случайно выходила из квартиры, когда слышала его шаги… Все как у всех в шестнадцать лет. И так разыгралось ее воображение, так безответное чувство распалило ее девичью чувственность, что поняла — нет лучше Романа никого на свете. С этой уверенностью и жила.

Как-то, зимой это было, вся ее многочисленная семья уехала в гости к родственникам, Тамара осталась одна, чему была несказанно рада — почти сутки тишины и свободы. Вечером звонок в дверь, а она уже собиралась спать. Накинула халатик: «Кого там несет? Неужели родители вернулись…» На пороге — Роман. Пьяный. Отодвинул Тамару и вошел, как к себе домой.

— Уехали твои? Вот и хорошо! — Роман икнул и потянулся к Тамариной груди. — Сейчас я тебя любить буду.

— Ты что? Отвали! — Тамара так испугалась, что забыла про свои нежные чувства к Роману.

— Брось ломаться! Думаешь не вижу, как ты на меня смотришь, похотливая ты моя сучка… — Роман был на голову выше Тамары и сильнее, даже трудно сказать, во сколько раз. Она забилась в его лапищах, запричитала. — Да ты в ночнушке! Красота, раздевать не надо, — и дыхнул на нее страшным запахом — свежей водки и шпрот. С тех пор Тамара никогда не ела шпроты и ни разу в жизни не пила водку. — Не ори, а то шею сверну, — предупредил Роман, бросил ее на разобранную кровать и стал расстегивать брюки.

Когда он навалился на нее всем своим огромным вонючим телом, Тамара перестала что-либо чувствовать. Что он с ней делал, было ей больно или нет — она не знает, сознание ушло на все эти страшные минуты. Когда Тамара очнулась, Роман лежал рядом и тяжело дышал.

— Ну что, дура, поняла, что такое любовь? — он удовлетворенно заржал, а ее — вырвало, прямо на простыню. — Ну, дура и есть! Все равно же в целках долго бы не просидела, так уж лучше я. Ты ж меня любишь? Караулишь везде, смотришь… Ладно, я пошел. А ты помалкивай, а то… Сама знаешь. — И опять икнул.

Тамара долго лежала, не шевелясь, — без мыслей, без чувств. Потом, когда озябла, встала, содрала с постели испачканную рвотой и кровью простыню и замочила ее в тазу. И долго-долго стояла под душем, терла себя мочалкой с мылом — с таким остервенением, будто хотела смыть с себя всю эту Романову любовь. И свою тоже. Следующие две недели прожила, как в угаре, а когда поняла, что пронесло — не забеременела, приняла решение, определившее всю ее последующую жизнь: раз и навсегда забыть само это слово — любовь. Первое время, когда его слышала, начинала задыхаться, ее мутило — пулей вылетала на воздух, чтобы опять не вырвало. Постепенно научилась не реагировать слишком остро и научилась выстраивать свою жизнь так, чтобы никакие пустые чувства не нарушали ее покой. И не мешали идти к цели — тогда-то она и решила уехать из этого проклятого города. И в этом строго направленном движении она только и видела спасение, спасение от самой себя.

Привыкла, выжила, сбежала сразу после школы в Москву и — преуспела. Ни разу, ни одному человеку она не рассказала о своем первом любовном опыте. И сама старалась забыть, и почти забыла, как и само это слово — любовь. И что же теперь? Зачем она узнала об этой Жанне, об Антоне? Ну, умер и умер — горько, обидно, но Тамара смогла бы жить дальше и без Игоря. Его смерть меняла, но не разрушала ее собственную жизнь. Разрушало, сводило с ума совсем другое — открытие, что любовь есть и, оказывается, она может приносить счастье. Так, стоп! Об этом ей рассказала Жанна — это ее версия, а сам Игорь? Может, и Жанна, как и она сама, принимала желаемое за действительное? Может, жил Игорь с этой Жанной, ну, ребенка родил, но не было там никакой этой проклятой любви? Как узнать, как узнать…

Измученная вконец, Тамара уснула. И опять ей приснился Игорь. В том же парке, засыпанном осенними листьями, он стоял на крошечной полянке, на которой росла… роза. Точно такая, как на экране его компьютера. Игорь — веселый, молодой — показывает ей на эту розу и говорит: «А ты не верила, что в нашем климате розы цветут. Смотри, какая красота!»

Тамара проснулась резко, точно эта роза уколола ее. Села в постели и поняла — заболела. Ее знобило, ломало кости, нестерпимо болела голова. «Наверное, грипп, от мальчишки заразилась, — решила Тамара. Однако никаких других симптомов гриппа не было. — Но пока не разболелась окончательно, я должна встретиться с тем врачом, с шарлатаном. Пусть расскажет про розы, если знает…»

Она набрала номер врача и договорилась о встрече через пару часов. Жар усиливался, сознание плыло, но Тамара не собиралась отменять встречу: «Я должна понять, иначе — как жить? Я не знаю, как жить…»

Психотерапевт не дождался свою пациентку. Автомобильная авария, виновницей которой оказалась Тамара Вересова, случилась в нескольких кварталах от поликлиники. В машине скорой помощи Тамара просила врача разыскать ее свекровь и передать ей телефон Жанны, оба номера она с трудом нашла в своем мобильнике и очень, очень просила врача не забыть…

На похороны доцента Вересовой пришла почти вся академия — здесь всех хоронили с почестями. Хотели устроить отпевание, но никто не знал, была ли она крещеной. Оказалось, что о Тамаре вообще мало что знали. Было много цветов и венков, директор сказал прочувствованную речь, больше никто слова не попросил. На поминки, устроенные за счет академии в ресторане, почти никто не поехал — отказывались под разными предлогам, кто-то уходил без объяснений. Врач скорой разыскал обеих женщин, как просила Тамара. Девять дней отметили только самые близкие — мать Игоря, Жанна и Антон, вместе им не так одиноко без Игоря.

Сынок

Последнее время Боренька все чаще вспоминал маму. Особенно вечерами, когда Тоня заканчивала греметь посудой и усаживалась смотреть очередной сериал. Он тоже садился перед телевизором рядом с женой, как когда-то с мамой, и пытался уследить, кто из героев с кем в каком родстве, из-за чего грызутся. Получалось плохо, он все время спрашивал Тоню, почему этот, с бородой, сделал так, а другой, лысый, — эдак, и что задумала толстая блондинка. И тут же забывал, что она отвечала. Спрашивал опять, Тоня сердилась, просила не мешать. На этом, собственно, их супружеское общение и заканчивалось.

Боренька уходил в спальню, гасил свет и начинал вспоминать. Конечно, маму. Худенькую, росточком ему едва до плеча, но такую сильную, такую умную. Она никогда не ошибалась, его мама, и его, Бореньку, любила беззаветно. Его больше никто и никогда так не любил. Если мама его любила, значит, он что-то из себя представляет, значит, какую-никакую личность мама в нем уважала? А иначе как, она же людей насквозь видела. Бесхребетников, хлюпиков в грош не ставила, потому и с отцом развелась, а его — любила. Вспоминал и неоконченный тогда, десять лет назад, разговор. «Ты, мама, как всегда, оказалась права, но не во всем, — рассказывал Боренька маме. — Ляля — дрянь, это факт, хотя… Может, она и не виновата. Бог ей судья, раз такой выпустил на свет. Но мальчик — мой. Мой, кровный, жаль, что папой называет не меня. — У Бореньки на душе теплело, он улыбался — тихо и нежно, представляя Тему. — Посмотрела бы ты, как он похож на меня — и походкой, и манерой говорить… И глаза такие же, голубые». Мамина любовь, наверное, его и держала все эти годы, как стержень шла через всю Боренькину жизнь. И еще его собственная любовь к сыну, наполнявшая смыслом его унылую жизнь.

…Мама в тот вечер вела себя на удивление миролюбиво. Но по едва уловимому движению бровей, вернее, той части лица над глазами, где обычно бывают брови, а у мамы чернела тоненькая карандашная линия, Боренька понял главное: Ляля маме не понравилась. Не екнуло мамино сердце от Лялиных темно-русых волос, тяжелой волной лежащих на ее упругих плечах. Не зажглись зоркие мамины глаза от пламени переменчивых — то зеленых, то карих — Лялиных очей. И лукавая улыбка, заблудившаяся на устах будущей невестки, на строгие мамины губы не перекинулась. Бореньку это не удивило: раза три-четыре он уже знакомил маму со своими невестами, но у мамы всегда хватало аргументов убедить сына, что в жены ему они не годятся. Он привык доверять маме, и потому невесты исчезали из его жизни на следующий же день после знакомства с потенциальной свекровью. Этот случай был особый, и мама это почувствовала. Что-то изменилось в ее мальчике, и это что-то говорило ей яснее любых признаний: Боренька находится в той стадии любовного умопомрачения, когда спорить с мужчиной бесполезно.

И это была чистая правда. Первый раз за свои тридцать шесть лет Боренька любил так, что даже мамино мнение не имело для него значения. Одна только мысль о том, что Лялины волосы, глаза, губы и особенно родинка на левой груди, которая словно подмигивала ему и дразнила всякий раз, когда Ляля наклонялась и ворот ее блузки слегка оттопыривался, будут принадлежать ему одному, вселяла в Бореньку такую стойкость и такую силу духа, что мама была вынуждена капитулировать. Но мама не была бы мамой, если бы покинула поле семейной брани молча, не бросив при отступлении фразу, на которую он тогда, счастливый и беспечный, не обратил внимания. Теперь мамины слова все чаще всплывали в его памяти, измученной воспоминаниями об утраченных иллюзиях. Разгоряченная неизбежным поражением, мама поджала и без того тонкие губы, привычным жестом поправила шпильку в крошечном пучечке цвета мышиной грусти и проговорила тоном наставницы малолетних преступников:

— Хороша, чертовски хороша, не спорю. Но моложе тебя на пятнадцать лет — это много, слишком много. — Мама сделала еще одну попытку остановить сына, хотя прекрасно понимала, что на этот раз ее слова пролетят мимо его ушей. — Запомни, сынок: с женщиной, у которой так горят глаза, ты будешь жить как на пороховой бочке. Ты, Боренька, никогда не узнаешь, чей ребенок назовет тебя папой. Такой женщине вообще не стоит выходить замуж, она может быть только любовницей.

Поначалу острый запах пороха, исходивший, как справедливо заметила мама, от всего Лялиного существа, будоражил Боренькину кровь и наполнял неведомым ему до того ощущением непреходящего кайфа. Он не мог оторваться от ее тела, оно было таким трепетным, таким горячим, словно только для того и созданным, чтобы обжигать мужские руки. Но Ляля была неутомима не только ночью, ее страсть распространялась на все, что творилось вокруг. И Боренька, как законный муж, должен был сопровождать ее на все увеселения, которые только попадали в поле Лялиного зрения. Театры, выставки, премьеры, вечеринки — и люди, люди, сотни жадных, восхищенных, завистливых глаз, не пропускавших Лялину красу. Она их словно и не замечала, даже головы не поворачивала в ответ. Но Боренька, стоя рядом, чувствовал, как напрягались ее плечи и бедра под откровенными мужскими взглядами. Ночью он расплачивался за все мужское вожделение…

На исходе первого года своего вулканического брака Боренька заметно притомился. Все чаще по ночам ему хотелось спать, он перестал отказываться от командировок и не возражал, когда неутомимая Ляля уходила одна, без него, на поиски впечатлений. Частенько выручал Вадим, Лялин друг детства, ставший своим человеком в их доме, всегда готовый сопроводить свою подругу в любое интересное ей место. Ляля в первый же день их супружества объявила Бореньке, что ревновать к Вадиму бессмысленно, потому что их отношения — даже больше чем дружба, он ей как брат. Поначалу Бореньку это признание озадачило, он не мог понять, как мужчина может с Лялей дружить — и только. Но поводов для ревности Вадим не подавал, Ляля так горяча и откровенна была с ним в спальне, что Боренька успокоился: друг так друг. Боренька даже радовался вечерам, когда Вадим и Ляля уходили куда-нибудь вдвоем, словно коротким передышкам на напряженной супружеской вахте. Он уезжал к маме. Она кормила его любимыми с детства блинчиками с курагой и ни о чем не спрашивала. За это он был особенно ей благодарен. Она во всем его понимала и всегда была права, его мама.

Весть о Лялиной беременности Боренька воспринял как еще один подарок судьбы, которая в последнее время и так была к нему благосклонна. Они втроем — друг дома Вадим, как всегда, оказался рядом — распили бутылку шампанского. Не столько от вина, сколько от судьбоносного известия мужчины сделались хмельными, целовались и клялись друг другу в вечной дружбе.

Точно в срок и без особых проблем на свет появился Артем. Сын! Боренькино сердце тревожили два весьма противоречивых чувства: непомерная гордость отцовством и почти животный страх перед крошечным существом, перевернувшим всю его жизнь. Переступить порог родильного дома, чтобы встретить жену и первенца, он готовился с не меньшим трепетом, чем если бы оказался перед необходимостью спуститься с космического корабля посредством обычного парашюта. И опять выручил Вадим, изъявивший готовность сопровождать друга в столь ответственный момент. Мама знакомиться с внуком не пожелала. Родители Ляли жили в маленьком городке в южнорусских краях, которые только еще и одаривают мир такими женщинами, да и то редко. Скромные труженики, они обожали свою младшую красавицу-дочь, но вздохнули с облегчением, когда та засобиралась в Москву. Горячее солнце и тучные земли напитали женскую сущность Лялечки мощью, способной смести не только родовое гнездо, но и весь их уездный городок. Они понимали, что их девочке нужен масштаб, не меньше столичного, да и им так спокойнее. Приехать посмотреть на внука они обещали попозже, может, через годик, как скопят денег на дорогу.

Ляля оказалась прекрасной матерью, но заботы о ребенке не охладили ее жадную натуру. При свете ночника в паузах между кормлением и переодеванием Темы Ляля шептала мужу, что задыхается и вянет от тупого однообразия жизни. И только секс разогревает ей кровь и возвращает ясность мыслей. Без этого она погибнет! Боренька был в отчаянии, больше всего на свете он боялся потерять Лялю, но под бременем забот, домашних и производственных, силы его таяли день ото дня.

Помощь пришла неожиданно. В их доме после довольно длительного перерыва снова появился Вадим. И не один, а со своей девушкой, юной и нежной, как утренняя заря. Они стали приходить часто, не только вечером, но и днем, если позволяла работа Вадима. Ирочка с удовольствием возилась с Темой, у друзей детства всегда находились темы для разговоров и даже споров. Ночные вахты Бореньки стали не такими частыми и не столь напряженными, он не мог нарадоваться на жену, заметно похорошевшую и всегда оживленную. Как и прежде, ее волосы тяжелой волной падали на плечи, на губах блуждала улыбка.

В тот день, когда Теме исполнился год, Боренька прилетел домой на крыльях любви к жене и сыну, как потом понял, явно не рассчитав скорость. Гостей не ждали, приглашены были только свои, то есть Вадим и Ирина. Бореньку, увешанного букетами и пакетами, дом встретил абсолютной тишиной. Кто-то незримый (не мама ли?) шепнул ему, что Лялю нужно искать в спальне. Первое, что Боренька увидел среди смятых простыней и разбросанных подушек, были Лялины глаза, горящие зеленым бесовским огнем. Потом волосы, разметавшиеся по плечам, как у последней шалавы. И, наконец, губы, скривившиеся в бесстыжей улыбке. Почему он не видел этого раньше? Он никогда не смотрел на нее со стороны, отдельно от себя.

Вадим встал, не спеша надел брюки, рубашку, завязал перед зеркалом галстук и только после этого вышел из комнаты, нарочитой неторопливостью указывая на бестактность непрошенного мужа.

— А где Тема? — только и смог выговорить Боренька.

— Он гуляет с Ириной.

— Но ведь Ирочка… — Бореньке показалось, что почва уходит у него из-под ног.

— Нет, дорогой, Ирочка — профессиональная няня. Вадим платит ей почасовые. — Ляля гибким движением поднялась с постели. Голос ее звучал деловито, словно речь шла об оплате услуг сантехника.

Она спокойно, без малейшего смущения застегнула свое самое нарядное платье, купленное специально к этому дню, поправила волосы, подкрасила губы. Боренька машинально отметил, что помада на губах была лишней — встреча друзей детства явно удалась, и губы все еще пылали ярче помады. Ляля выглядела собранной и спокойной. Боренька знал, что такой она становилась в одном единственном случае — когда ее страсть удовлетворялась полностью, до самой капельки.

— Ты сам во всем виноват, и не спорь. — Ляля еще раз взглянула в зеркало и улыбнулась: ее жизнь удалась, и это было для нее главным.

Боренька не спорил. Он вообще не умел спорить с женщинами, которых любил, — ни с мамой, ни с Лялей. В тот момент Боренька ненавидел Вадима лютой ненавистью и смертельно завидовал: уж он-то знал, каких сил и какого мастерства стоит такое расположение Лялиного духа. И Ляля, как опытный рефери, присудила победу не ему.

Следующую неделю Боренька пролежал на диване в маминой квартире, повернувшись лицом к стене. Как только он переступил порог, мама поняла, что она, как всегда, оказалась права и сын теперь будет жить у нее. Мама заплатила участковому врачу за больничный лист — теперь Боренька мог зализывать раны без риска потерять работу, которую получил недавно и с большим трудом. В неполные сорок лет мужчина без семьи — холостяк, а без работы — лузер, рассудила мама, а этого она допустить не могла. Она варила своему мальчику бульоны, пекла блинчики, в доме звучали любимые Боренькой вальсы Шопена — и мама по-прежнему ни о чем не спрашивала сына.

Когда Боренька начал подавать признаки жизни и пришел домой, Ляля сообщила ему, что уже подала на развод. Она выразила надежду, больше похожую на уверенность, что он не станет разменивать квартиру. Как только документы будут оформлены, они с Вадимом поженятся и он усыновит Тему. Она уверена, что Боренька любит своего сына и не захочет причинять ему лишние страдания. Тем более что она разрешает ему видеться с ним в любое время, но папой он назовет Вадима. А помогать ребенку материально — святой отцовский долг, который, она надеется, он будет свято выполнять.

Выбора у Бореньки не было, и он согласился на все Лялины условия, с грустью констатировав, что они с Вадимом поменялись ролями. С той лишь разницей, что наиболее приятные функции, которые, судя по всему, все это время выполнял Вадим, его новая роль не предполагала.

За семь лет, прошедших после развода, многое изменилось в жизни Бореньки. Они опять с мамой понимали другу друга с полуслова, он даже женился на женщине, которая идеально соответствовала маминым представлениям о жене ее единственного сына. Удивительно, но Тоня была похожа на свою свекровь — и внешне, и рассудительностью, разве что помягче характером, но любила Бореньку искренне, как умела. Первым делом она научилась печь блинчики с курагой по маминому рецепту. И еще благоразумная Тоня с первых же дней замужества и навсегда усвоила совет мудрой свекрови: не хочешь неприятностей, не задавай мужу лишних вопросов. В день свадьбы счастливая мама сказала, что теперь может спокойно умереть. Сказала и, как всегда, сдержала слово.

Через два года выяснилось, что Тоня не может иметь детей. Но это известие нисколько не огорчило Бореньку. У него был Тема, самый родной и любимый человек на свете. Боренька давно смирился, что сын никогда не назовет его папой и даже никогда не узнает, что он-то и есть его настоящий отец. С Темой они были настоящими друзьями, и это было главным для Бореньки.

…День выдался на редкость жарким, и только вечер принес прохладу. Боренька нехотя возвращался домой. Он так и служил в должности, которую когда-то сохранила для него мама. После развода с Лялей его карьера как-то затихла, ни взлетов, ни провалов. Поначалу топтание на месте беспокоило Бореньку — хотелось работы яркой и интересной, с перспективой, но он ровным счетом ничего не делал, чтобы такую работу заполучить. Потом как-то привык каждый день — годами — делать одно и то же. И даже нашел в этом массу положительного: все эти волнения, тревоги, напряжения, которые всегда сопровождают карьерный рост, пугали Бореньку, заставляли искать и находить убедительные причины, чтобы отказываться от новых должностей, которые время от времени ему предлагали, а потом и перестали. Платят, на жизнь, добровольные алименты и подарки Теме хватает — и ладно.

Гораздо чаще Бореньку огорчала бесцветность его личной жизни. Вот и сегодня как-то уныло было у него на душе. Перспектива еще один вечер провести в обществе Антонины и телевизора не ускоряла его шаг. «А ведь люди живут иначе: горюют при разлуках, радуются встречам. В кафе ходят — просто так, вечерком…» — он с грустью смотрел на нарядный люд, удобно расположившийся за столиками уличного кафе.

— Зайдем? Кофейку выпьем или пивка… — Недоумение, застывшее в Боренькиных глазах, ничуть не смутило высокого господина — именно господина, никак иначе, неизвестно откуда взявшегося на его пути. — Ну же, решайся! Грех в такой вечер на диване сидеть.

— Разве мы знакомы?

— Нет, Ляля нас так и не познакомила. Но я тебя давно знаю — лет десять, а то и побольше. И не просто знаю, мы с тобой в определенном смысле… — Господин замешкался, подбирая слово. — Ну, если не родственники, то уж точно соучастники. Вот увидел тебя сейчас и решил наконец-то поговорить начистоту, без церемоний.

— И в чем же мы с вами, позвольте полюбопытствовать, соучаствуем? — Только сейчас Боренька вспомнил, что несколько раз видел его на Лялиных вечеринках. Она их действительно не познакомила, но Боренька его заметил и так и назвал про себя — господин, так статен и вальяжен он был.

— Как в чем? В главном. Уверен, не только для меня, но и для тебя тоже — в Лялиной жизни. — Господин, по всей видимости, тоже домой не спешил. — Вопрос, как видишь, непростой, так, может, лучше коньячку?

У Бореньки пересохло во рту, утолить жажду такого происхождения действительно мог только коньяк.

— Я с Лялей познакомился года на два раньше, чем ты. Какая женщина, мечта! И что удивительно: чем старше становится, тем интересней. Силу набирает, как хороший коньяк. Будь здоров! — Господин одним глотком осушил рюмку и отработанным жестом наполнил ее снова. — Жениться на ней я не мог. Теща — гарант моего благополучия. Она — хозяйка фирмы, а я ее у нее исполняю директора. Умрет — все мне перейдет, но ведь живет, стерва, и здравствует.

— А сколько ей лет? — Боренька и сам не знал, зачем задал этот вопрос.

— За шестьдесят. Но здорова! Всю контору на себе тянет. — Боренька вдруг поймал себя на мысли, что человек, сидящий напротив, вовсе и не Господин… — Она откуда-то про Лялю узнала и мне сразу сказала: «Начнешь дергаться, пеняй на себя. У моих внучек должен быть отец. Запомни это хорошенько». Я запомнил. Теща — великая женщина, всегда права оказывается… — У Бореньки потеплело внутри. Так бывало всегда, когда что-то напоминало маму. — К тому же жениться на такой бестии, как Ляля, — хлопотное дело, не для меня. Но раза два-три в неделю… Действует, как женьшень.

— А вы что, и сейчас с ней…

— Конечно, а почему бы и нет? Поверишь, у меня до сих пор от нее дух захватывает. Да и связаны мы с Лялечкой на веки вечные. Тема, сын — это не шутка. Я всю жизнь о сыне мечтал.

— Как Тема? — Боренька почувствовал, что у него останавливается сердце. — Это мой ребенок, мой сын.

— Ты, дорогой, на тот момент был ее мужем, но это вовсе не означает, что и отцом ее ребенка. Посмотри на меня, видишь? У Темы мой нос, мои волосы. Он мой сын, нет вопросов. Я хороший отец, люблю его безумно. Все восемь лет деньги Ляле даю на него. Меня упрекнуть не в чем.

Оба замолчали. Пауза тянулась долго, но обоих, очевидно, не тяготила. Казалось, каждый мысленно сопоставлял свой портрет с портретом спорного ребенка. И, судя по довольной улыбке, каждый приходил к утешительному для себя выводу, что главные аргументы на его стороне.

— Вадим знает о ваших отношениях? — прервал молчание Боренька.

— Боренька, тебе пора становиться Борисом. О таких вещах мужья узнают последними, если узнают вообще. Тебе ли этого не знать…

Соучастники опять замолчали.

— Как у вас со слухом? Я имею в виду музыкальный слух. — Мысль, которая вдруг пронзила измученную Боренькину голову, даже рассмешила его.

— В этом смысле глух как тетерев. А что?

— Вот и я тоже, и Ляля. А Тема очень музыкален. Как Вадим… У него мама — оперная певица.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ничего. Вот уж кто великая женщина, так это Ляля. Да, мама была права, во всем.

— Какая мама? Не понял…? — судя по выражению лица, ответы совсем не на эти вопросы хотел немедленно получить соучастник, но Бореньке это было уже не интересно. Он встал, бросил на стол деньги за коньяк и зашагал прочь.

— Эй, Боренька, погоди? Ну, расскажи же, в чем права-то? Чья мама? — Боренька не обернулся — разве можно рассказать жизнь?

Ночью он долго не мог уснуть. Глядя в черную пустоту, он думал о том, что, конечно же, можно сделать генетическую экспертизу, но что это изменит? Он любит Тему — и только это имеет значение. Боренька бережно перебирал в памяти каждый прожитый с Лялей день. Она заморозила его сердце, пусть так, он давно ей все простил. Но в их встрече был смысл — сын. Пусть Тема носит не его фамилию и не его отчество, но это его сын, он знает это точно. Он любил и, наверное, любит до сих пор эту женщину, только с ней он чувствовал себя мужиком. Лялины волосы, ее шалый шепот в ночной тишине…

Боренька повернулся на бок и уперся взглядом в свою кристально честную жену. Жиденькая серо-желтая прядка упала на то место, где у людей обычно бывают брови. На тонкие бледные губы, полуоткрывшиеся во сне, наехал воротник ночной рубашки, толщиной ткани больше похожей на пальто. «Тоска…» — Боренька покорно вздохнул. Тоня тихонько всхрапнула и тяжело перевалилась к стене. Боренька закрыл глаза — как наваждение, ему улыбались жадные Лялины губы. Элегантный господин прав: он, Боренька, всего лишь соучастник не только в Лялиной, но и в своей собственной жизни. Сынок… По жизни — сынок. Как, впрочем, и господин. Последняя мысль явно понравилась Бореньке и даже успокоила его: он не один такой. Значит, можно жить спокойно. А Тоня… А что Тоня? Ее блинчики с курагой даже лучше маминых.

Найда, родства не знающая

Последние два года утро в моей семье начиналось ровно в шесть часов независимо от времени года, дня недели и личных планов. Ненавязчивый опрос ближайших соседей показал, что не только мы стали жертвой неистребимого трудолюбия и пунктуальности нашей новой дворничихи Зинаиды, приехавшей искать счастья в столицу из вконец обедневшего маленького городка в Сибири. Все тридцать лет своей жизни Зина точно знала, что просыпаться нужно очень рано, потому что первая заводская смена начинается в семь часов. На то, чтобы умыться, одеться, позавтракать, что-то скоренько сделать по дому, нужен час. И еще час, чтобы добраться до завода, раскинувшего свои корпуса за городской чертой. Так жили родители Зины, родители ее родителей, все родственники и соседи. Так жила и сама Зина с мужем и двумя малыми детьми. Три года назад по обычным для нашего времени причинам завод остановился, практически весь город остался без работы, и уже ни у кого не было нужды подниматься с постели ни свет ни заря. Но заведенные раз и навсегда внутренние часы не давали Зине покоя, звали ее к производительному труду, которого в родном городе не было ни для нее, ни для мужа, и, в конце концов, привели Зинину семью в первопрестольную. Здесь много лет назад, еще по лимиту, осели родственники Василия, они-то и помогли молодой паре устроиться на работу в наш ЖЭК, ему — слесарем, ей — дворником. Новая работа давала им не только кусок хлеба, но и бесплатное жилье — однокомнатную служебную квартиру.

Неутомимая Зинаида мела летом и скребла зимой по несколько раз на дню, без выходных. При этом все жильцы точно знали, что не из любви к ним так старается дворничиха, просто она все привыкла делать на совесть, независимо от того, что именно и где. А москвичей, по ее мнению, лентяев и лежебок, она явно недолюбливала, всем своим суровым и неприступным видом давая это понять. Но главными ее врагами были домашние собаки, такие же набалованные сытой жизнью, как и их хозяева. Казалось, Зина была убеждена, что выходят они на улицу специально для того, чтобы осквернить почти стерильную чистоту газонов и тротуаров, нанести непоправимый урон архитектурному совершенству созданных ею сугробов. Однако к многочисленной стае бездомных собачонок — разномастных и разнокалиберных — Зинаида относилась с нежностью, подкармливала и даже в случае нужды лечила, как умела. Чужие беды ей были близки и понятны, а стремление помочь — естественно. Что на самом деле за человек наша Зинаида, толком не знал никто, да и не очень хотел узнать. За два года она завела относительно дружеские отношения с двумя старушками, и только.

Однажды, измученная ранними побудками, в надежде избавиться от головной боли я раньше обычного вышла с собакой на улицу. И прямо у подъезда столкнулась с Зинаидой.

— Здравствуйте, — машинально, даже не рассчитывая на ответное приветствие, выпалила я.

— Ну, здравствуйте, — дворничиха, с плохо скрываемым раздражением наблюдала за тем, как моя собака, ничуть не смущаясь грозным видом дородной дворничихи, принялась делать то, собственно, ради чего ее и вывели на улицу.

Ободренная хотя бы относительной благосклонностью, я решила задать давно мучивший меня вопрос.

— Зина, а зачем вы так рано начинаете работать? Все еще спят, а вы уже метете… Сами бы поспали.

— Как это — рано? — удивилась Зинаида. — Порядок такой: люди на работу идут, надо чтобы по чистому и чтобы я им своей метлой не мешала. — Зина была явно недовольна необходимостью объяснять столь очевидные вещи. — У меня ведь еще и дети, чтоб вы знали. Уберусь и иду их в школу провожать. Они уйдут — я и сосну часок. А вы как думали? Ой, Найда, Найда! — голос Зины заметно потеплел, к ней от другого конца дома со всех ног неслась огромная красавица овчарка. Упитанные бока и лоснящаяся шерсть не оставляли сомнений, что Найда не из дворничихиных подопечных. — Ух ты, на-на скорей! Крестница моя, — с гордостью сообщила мне Зинаида, доставая из кармана старенькой куртки сухарики из черного хлеба, которые она, вероятно, сушила для дворовой братии.

Слово «крестница» по отношению к собаке показалось мне по меньшей мере странным, о чем я и не преминула сообщить Зине.

— И такое в жизни случается. Думаете, только у людей судьба есть? У собак тоже…

Овчарка, весьма довольная оказанным ей вниманием, убежала к хозяйке, одной из тех двух старушек, с которыми подружилась наша малообщительная дворничиха. А Зинаида — то ли хорошая погода расположила ее к разговору, то ли школьные каникулы не звали на очередную вахту — поведала мне удивительную историю — о трех человеческих судьбах и двух собачьих. И еще из этого рассказа я многое узнала о самой Зинаиде.

Трагедия в семье Кочетовых — той старушки, хозяйки Найды, и ее уже немолодой дочери-инвалида — случилась зимой. Вечером, взяв собаку, как обычно, мать отправилась встречать после работы дочь. С самого детства, после перенесенного полиомиелита, ноги плохо слушались Ирину, она постоянно боялась поскользнуться или оступиться. Еще больше дочери этого боялась мать. Случись беда, помочь им некому, одни на белом свете. Поэтому зимой, в гололед и непогоду, старушка со своей любимицей и верной подругой немецкой овчаркой, которая почти десять лет скрашивала невеселую жизнь двух одиноких женщин, всегда встречала Ирину на автобусной остановке. Собака садилась рядом со старой хозяйкой и терпеливо смотрела на противоположную сторону шоссе, где останавливался автобус, привозивший молодую хозяйку. Собака всегда первая видела, как та выходит из огромной дурно пахнущей машины, и тут же сообщала об этом подслеповатой хозяйке радостным ворчанием и повиливанием хвостом. Потом они шли к подземному переходу, откуда тяжело поднималась Ирина, и все трое — всей семьей — медленно брели к дому.

В тот вечер случилось то, чего так боялись обе женщины. Выходя из автобуса и уже коснувшись земли, Ирина оступилась и упала почти под колеса. Выходившие вместе с ней пассажиры заволновались, стали поднимать ее, кто-то побежал к кабине водителя: темно, мог и не заметить, тронуть машину. А когда автобус, наконец, отъехал, собака, не слушая окриков хозяйки, бросилась к толпе на другой стороне шоссе, почуяв своим верным сердцем, что там Ирина, что ей нужна помощь. Машины шли сплошным потоком, слепя друг друга и прохожих фарами. Старушка так и не увидела, какая из них не успела затормозить… Ирина через чужие головы увидела рванувшую к ней собаку, потом услышала всхлип тормозов и ее испуганный — последний — визг. Боль в ноге прошла моментально, Ирина бросилась к дороге. Бросилась…

— Эх, ты бы видела, как эта Ирка ковыляла. Слезы в три ручья, зовет ее, сердешную, по имени. — У Зинаиды самой глаза стали влажными. — Мы с мужем в том же автобусе ехали, все эти страдания видели. Васька мой, муж, на шоссе выскочил, машины рукой остановил, к собаке подбежал — помочь хотел, да поздно было. Я Ирину под руки держу, говорю ей что-то, успокаиваю, а она только: «Мама, мама не переживет…»

Кое-как они добрались до дома, Зина посадила онемевших от горя женщин на скамейку, Василий рядом положил их мертвую подругу. Когда хозяйки начали потихонечку плакать, Зинаида обрадовалась — это хорошо, значит, оживать начали. Дворничиха велела им сидеть и ждать своего возвращения, а сама отвела мужа в дворницкую каморку, где хранила инвентарь. Пока Василий расчищал снег и долбил промерзшую землю, Зина по одной, чуть не волоком, оттащила женщин домой — совсем обессилили. Накапала валерьянки, напоила чаем. Дворничиха с мужем похоронили овчарку за домом, под старой липой.

С тех пор Зинаида взяла шефство над осиротевшей семьей Кочетовых. Старушка всерьез разболелась и не выходила из квартиры до самой весны. Ирина теперь уже одна возвращалась домой с работы, готовила нехитрый ужин из продуктов, которые покупала для них Зинаида, кормила мать, утешала, как могла. Дворничиха от всей души жалела Кочетовых, но их отчаяния после гибели овчарки понять не могла. В том городе, где она родилась и жила, тоже любили животных, но никто не стал бы так убиваться из-за смерти собаки. Человек умер — да, беда. Но собака? Собаки жили на улице, в будках и служили сторожами при домах и магазинах. Никто их членами семьи не считал, да и сами они на это не замахивались, знали свое место. Там, в ее городе, люди были ближе друг к другу, роднее, даже если чужие по крови. А в этой огромной, непонятной Москве живут годами в одном доме, а с соседями незнакомы. Даже не здороваются, не то что помочь кому. Вот хоть бы Кочетовых взять: никто, кроме нее, Зинаиды, даже не заметил их беды. Я слушала и понимала, за что невзлюбила москвичей наша дворничиха.

С первым теплым солнышком появилась на скамеечке похудевшая и побледневшая старушка Кочетова. Зинаида обрадовалась: слава богу, на поправку пошло. А та к Зинаиде с просьбой:

— Ты вот, Зинуша, все собак бездомных кормишь, может, присмотришь нам с Ириной какую-нибудь? — старушка смотрела на Зину как на свою единственную надежду. — Лучше бы молоденькую овчарочку. Уж очень я овчарок люблю, умные они, преданные. — Женщина вздохнула. — Что же делать? Время прошло, успокоилась я немножко, смогу теперь новую собачку полюбить. Присмотри, милая, вдруг какая потерялась или выбросили — всякое случается, мы бы взяли с радостью. А покупать дорого, денег нет.

— Ну, мамаша, повезло вам с Ириной, — Зинаида моментально вспомнила про молоденькую овчарку, дня два как прибившуюся к ее подопечным дворняжкам. Она тогда еще подумала: откуда взялась такая красивая да холеная? — Есть у меня на примете одна собака. Как появится опять, приведу. Не сомневайся, мамаша, приведу.

И действительно, к вечеру в сопровождении важной Зинаиды в квартиру Кочетовых вошла перепуганная и исхудавшая молоденькая овчарка. Вошла и — осталась. Кочетовы вызвали ветеринара, он установил возраст: пять месяцев, собака здорова, на всякий случай сделал прививки. Порода — немецкая овчарка, чистокровная — сомнений не вызывала, видимо, потерялась. Несколько дней Ирина с матерью с замиранием сердца внимательно изучали объявления на всех столбах в округе, но никто пропавшую овчарку не искал. Вскоре успокоились и зажили опять втроем. Женщины повеселели, теперь им было о ком заботиться, кого любить и баловать. Мать с Найдой (как еще назвать найденыша?) встречали Ирину на автобусной остановке, только теперь хозяйка не спускала собаку с поводка — боялась. Найда быстро росла, день ото дня умнела и радовала хозяек. В их дом вместе с собачьим запахом вернулась жизнь. И очень Найда дружила с Зинаидой.

— Я уж было совсем о Кочетовых печалиться перестала, как появилась эта молодуха — Наталья. Ну, нет, ты подумай, чтобы вокруг собак, да такие страсти-мордасти?! — Зина в сердцах всплеснула руками. Ее выразительный жест явственно говорил о том, что самое интересное в этой истории впереди. Так и оказалось.

Как-то осенью в середине дня Зина сгребала листья, даже не допуская мысли, что ее усилия бессмысленны — через час земля снова покрывалась желто-красным шуршащим ковром. Зинаида опять бралась за грабли, засыпающая природа опять сыпала ей вдогонку листву — каждый делал свое дело. Поначалу дворничиха не обратила внимания на молодую женщину, которая как-то странно — бесцельно — бродила по Зинаидиной территории. Потом женщина села на скамейку и так же странно — бесцельно — сидела под моросящим дождем. Не отдыхала, не ждала кого-то — просто сидела, казалось, не замечая ни времени, ни происходящего вокруг. Когда Зинаида почти поравнялась со скамейкой, женщина резко встала и спросила:

— Простите, вы давно тут работаете?

— А вам зачем это знать? — бдительная Зинаида хорошо помнила инструкцию участкового милиционера о подозрительных личностях. — Вы тут ищите кого или как?

— Ищу, только знаю, что не найду. Я уж и так всех потеряла, — женщина как-то неловко уткнулась в поднятый воротник, повернулась и собралась уходить.

— Да подожди ты, не беги, — как всегда быстро перешла на «ты» Зинаида. Столько горя, столько потерянности было во всем облике этой женщины, что отпустить просто так Зинаида ее не могла. — Кого ищешь-то? Может, и помогу чем.

— Собаку ищу, овчарку. Едва ли вы ее видели, а если и видели, то, скорее всего, забыли. Давно это было, в апреле.

— Да что случилось-то, расскажи толком. Собак тут много бегает, я их кормлю, глядишь и твою вспомню. — Зинаида лукавила, она сразу поняла, какую именно овчарку ищет женщина.

Видимо, на роду было написано Зинаиде распутывать последствия дорожно-транспортных происшествий, которые, как ей казалось в тот момент, случались именно на нашем шоссе неподалеку от наших домов. Ту аварию, в апреле, Зинаида помнила прекрасно, хотя сама и не видела. О ней много говорили в ЖЭКе, но подробностей никто не знал. Подробности рассказал участковый: в легковой машине — марку Зинаида забыла, — угодившей под «КамАЗ», ехала семья — мужчина за рулем, женщина и ребенок. Водитель и парнишка погибли сразу — их труповозка увезла, которую гаишники вызвали, а женщину в тяжелом состоянии забрала скорая. Помнила Зинаида, как дома они обсудили это происшествие с Василием, даже за помин души новопреставленных выпили, как положено, по рюмке водки, хотя она это дело и не поощряла. Но появление на своей территории той собачонки, ставшей Найдой, Зинаида с аварией никак не связала. А теперь Наталья, женщина из той самой машины, в одну минуту потерявшая сына и мужа, рассказала, что с ними была еще собака — молоденькая овчарка, почти щенок, они незадолго до аварии купили ее сынишке. Так радовались, первый раз повезли ее на дачу. Наталья сама еле выжила, мужа с сыном схоронили без нее — она в это время в реанимации лежала, лучше бы тоже умерла. Но, видно, не судьба, выжила. Теперь кроме двух могилок у нее ничего нет. Одна надежда — собаку найти. Следователь несколько раз давал ей читать материалы уголовного дела, так там нигде нет упоминаний о погибшей собаке.

— А вдруг жива, бродит здесь где-нибудь, бомжует? — Наталья с надеждой посмотрела на Зинаиду.

— Вот что, Наталья, ты напиши мне свой телефон и ступай домой. Сама я твою собаку не видела, но поспрошаю у других дворников, у жильцов, может, кто и видел. А как что разузнаю, позвоню тебе. Лады?

— Конечно, спасибо вам. Но можно я через недельку приеду?

— Приезжай, коли охота есть, но лучше подожди, я позвоню.

На том расстались. Вечером, Зинаида знала это точно, поговорить с Ириной наедине ей не удастся, поэтому караулила ее утром, перед работой. Выслушав рассказ дворничихи, Ирина жалобно запричитала:

— Как же так? Не можем мы с мамой Найду отдать, никак не можем. Она наша теперь, мы без нее пропадем. Понимаешь ты — Наша.

— Понимаю, но ты о Наталье подумала? Ей-то каково? Сына и мужа схоронила…

— Ой, не могу я, Зинуша, о Наталье думать, сил у меня на нее нет. Жаль женщину, что и говорить, но собаку ей не отдам. Не докажет она, что Найда — та самая, нет у нее доказательств.

— А я? Я же свидетель? — возмутилась Зинаида.

— Зинуша, милая, ты уж нас не выдавай, ради мамы, не говори Наталье ничего. Ладно, Зинуша? Пожалей ты нас.

— Я уж и не знаю, кого жалеть, — растерялась вообще-то решительная Зинаида. — Но ты бы Наталье все-таки позвонила, поговорила бы с ней, объяснила, что и как. Глядишь, она бы и не стала у вас Найду забирать. Кто сам горя хлебнул, чужую беду понимает.

— Нет, Зина, не стану я звонить, у нас у каждого свое горе, — за время разговора Ирина как-то вся сжалась, даже вроде меньше ростом стала, хотя и так метр с шапкой. — Я ей помочь не смогу, а потому и звонить мне незачем. Ты прости нас, Зина. Пойду я, пора мне. И маме, уж пожалуйста, не рассказывай о Наталье, сделай милость.

В глубокой задумчивости вернулась Зинаида домой, где, лежа на диване, дожидался начала второй смены Василий. Все ему рассказала, погоревали. Недолгий семейный совет постановил: звонить Наталье нужно обязательно. Раз не хочет Ирина, звонить придется Зинаиде. Но вот что сказать и как, не знали ни муж, ни жена. А потому со звонком решили повременить, обмозговать все и прикинуть.

— А все-таки нечестно так, не по-людски. Должна была Ирка с Натальей поговорить, непременно должна. Эх! — род человеческий явно продолжал огорчать Зинаиду.

Звонить Наталье дворничихе так и не пришлось. Двумя днями позднее, в субботу, встретила она своих пацанов из школы и, как обычно, взяв у них портфели — пусть отдохнут, а ей не в тягость, — вела домой. По дорожке вдоль дома брела семья Кочетовых в полном составе — мать, дочь и собака. Собака все выбегала немного вперед и заглядывала хозяйкам в глаза — участвовала в разговоре. Неподалеку, прислонившись к дереву, стояла Наталья. Пришла, видно, не смогла дождаться звонка. Сунув детям портфели, Зинаида бросилась к дереву. Наталья бледная — ни жива, ни мертва, но заговорила спокойно.

— Она? Она. Я вам не поверила тогда, что вы ее не видели, извините уж. — Наталья любовалась собакой. — Как она выросла, не узнать. Это только для меня время остановилось…

— Не убивайся ты так! — Зинаида не знала, то ли обнять Наталью, то ли тряхнуть, как следует, чтобы очнулась. Руки мешали, и она засунула их в карман куртки. — Видишь, она к хорошим людям попала, они в ней души не чают. Больные обе, одинокие, только Найдой и живут. Неужто заберешь? — Зинаида сама растерялась от такой перспективы. — Ты молодая, здоровая, у тебя все еще будет — и семья, и дети. А эти? Ты посмотри на них!

Зинаида не могла понять, слушает ее Наталья или нет. Остановившимся взглядом, не моргая, она смотрела на двух женщин и собаку, которые, казалось, составляют одно целое. Тронь одну часть, и рухнут все остальные, развалится целое.

— Вы правы, Зина. Пойду я, прощайте.

Больше Наталья в нашем дворе не появлялась. Ирина ни разу не спросила о ней у Зинаиды, словно той и не было вовсе. Сама же Зинаида, любящая порядок и ясность, так и не разобралась, кто в этой истории прав, кто виноват…

После этого я несколько раз встречала во дворе Зинаиду, но она, как и раньше, холодно отвечала на мои приветствия. Однажды, в самом начале зимы, как бы между прочим, Зина сказала, что они с Василием собираются домой. Родственники звонили: похоже, их завод скоро опять начнет работать. Как запустят сборочный цех, где они с Василием трудились, так они и вернутся, дома-то лучше.

Последнее время я не слышу по утрам ни Зинаидиного скребка, ни шороха ее упругой метлы. Но все равно, по привычке, просыпаюсь ровно в шесть. Лежу и думаю: все правильно, Зинаида вернулась домой, к себе — где все просто и понятно.

Лапушка

Когда-то давно, в прошлой жизни, Нина Чеботарева была замужем. Брак оказался таким коротким и таким случайным, что если бы не дочь, родившаяся через полгода после свадьбы, Нина о том союзе и не вспомнила. И даже имени мужа не вспомнила бы ни за что, если бы в паспорте дочери не было записано — Пронина Светлана Владимировна. Так они с дочкой и жили, отдельной друг от друга жизнью, но отделила Нину от дочки не столько фамилия, сколько родная Нинина мать. Бывшая учительница начальных классов, строгая и властная, Антонина Петровна буквально сжила со света мужа, Нининого отца. Сначала прогнала его, как она считала, за никчемность жить к родителям, а вскоре он умер от прободения язвы — так тосковал по дочке, да и по жене тоже. Овдовев, Антонина Петровна решила, что станет дочери и матерью, и отцом, то есть будет воспитывать с удвоенной строгостью. Не ласкала, не поощряла, не устраивала девочке праздников — боялась набаловать и испортить, зато щедро ругала, требуя исключительного трудолюбия и аккуратности. Результат получился прямо противоположный: ни одна из этих добродетелей Нине не привилась, сколько Антонина Петровна ни билась. Не то чтобы Нина делала что-то наперекор матери или настаивала на своем, она все больше молчала и замыкалась в своем не согретом материнской лаской мирке. В конце концов ей так все опостылело дома, она так рвалась в другую жизнь, что выскочила замуж через полгода после выпускного вечера. Расписали по причине очевидной беременности. Но отделиться от матери у Нины не получилось: у мужа своей жилплощади не было, пришлось жить у Антонины Петровны.

Нежданную внучку Антонина Петровна сразу же забрала под свою опеку — Нина обязана была поступить в институт. Нина не возражала: так уж случилось, что она уродилась с явной ленцой, к тому же материнские чувства в ней ну никак не хотели просыпаться, а потому энтузиазму матери, с которым та взялась ухаживать за ребенком, была рада. В школе Нина перебивалась с тройки на тройку, несмотря на усилия матери, а потому в институт поступила только со второго раза, да и то на заочное отделение областного педагогического. Муж Нины — Вовка Пронин — окончил к тому времени Строгановское училище и считал себя свободным художником. Свободным до такой степени, что даже не считал долгом материально обеспечивать семью. Антонина Петровна не скрывала своего презрения к зятю-тунеядцу и его дуре-жене, они платили ей взаимностью — презирали за мещанство и жлобство, хотя и жили фактически за ее счет.

Как и следовало ожидать, молодая семья рухнула. Вовка, освободившись от семейных уз, пошел по жизни искать свое место в большом искусстве. Нина не сильно горевала по этому поводу, он оставил ей главное — друзей-приятелей в литературно-художественной тусовке Москвы. Эти удивительные люди, которых Антонина Петровна без сомнения посчитала бы тунеядцами и проходимцами, безумно нравились Нине. Богема — так они называли себя, и это просто-таки завораживало Нину. В их компании практически никто не работал постоянно и от звонка до звонка — для творческого человека это смерть. Никто особенно не обременял себя бытовыми заботами, хотя у многих были семьи и даже дети. Зато много и с большим пафосом говорили об искусстве, особенно по ночам, в мастерской очередного непризнанного гения, разложив нехитрую закуску на битые тарелки и разлив водку в разнокалиберные стаканы. Всей компанией ходили на выставки и показы, на поэтические читки и театральные прогоны — жизнь била ключом. Антонина Петровна махнула на дочь рукой — пусть живет, как хочет, — и все свои недюжинные силы сосредоточила на внучке.

Чтобы как-то оправдать свою причастность к творческой интеллигенции, Нина начала писать рассказы. И, что удивительно, у нее неплохо получалось, несколько творений даже напечатали в толстых журналах. Еще для утверждения своих позиций Нине пригодился ее неплохой голос, и она радовала подвыпивших товарищей пением под гитару чего-нибудь сентиментального на стихи здешних же поэтов. У наиболее чувствительных слезы капали из покрасневших глаз, и они умоляли спеть еще. Но не за это любили Нину в богемном коллективе, любили ее за незлобивость и некичливость. Только она, одна из них всех, не играла гения, зато умела внимательно слушать, искренне восхищаться и сострадать.

Антонина Петровна гнала дочь на работу, и она перманентно устраивалась — то в книжное издательство, то в редакцию малотиражной газеты, то в школу учительницей русского языка, но каждый раз ненадолго. На второй же день начинала скучать, на десятый прогуливать, а через месяц расставалась с работодателями к взаимному удовольствию. За напечатанные рассказы Нина получала гонорары, совсем небольшие, которых только и хватало, что на конфеты для дочери, тортик для мамы и скромное угощенье в компанию. Как-то так и жила — не впроголодь, но и не сытно. Без мужа, но и не без романтических встреч — чаще всего на одну ночь, без взаимных обязательств и желания продолжить отношения. О семье Нина не думала, да и не хотела этого геморроя на свою голову — стирка, готовка… Зачем ей все это?

Когда один за другим умерли родители Вовки Пронина, а сам он уже много лет не давал о себе знать, их однокомнатная квартира оказалась завещанной их единственной внучке Светлане Прониной. А это значило, что фактической владелицей, до совершеннолетия дочери, становилась Нина. Гарантированный кусок хлеба! И даже когда Света выросла, квартиру продолжали сдавать, потому как денег в семье хронически не хватало.

И тут произошло нечто удивительное: Антонине Петровне, как заслуженному учителю и ветерану труда, выделили участок в шесть соток в не очень ближнем Подмосковье. Никто в семье тяги к сельской жизни не испытывал, но от упавшего с неба куска земли решили не отказываться. Сколько положено поизображать, что обрабатывают его, а потом продать. По весне поехали посмотреть на угодье, и тут случилось второе чудо: Нина влюбилась в поле, раскинувшееся за забором садового товарищества, в зеленевший за полем лесок, в деревеньку, которая спускалась в овраг, а над ней были церковные купола — усилиями местных жителей разрушенную в тридцатые годы церковь начали восстанавливать. Влюбилась так, что стала уговаривать мать поставить на участке хотя бы времянку, чтобы можно было летом заночевать. Антонина Петровна, выросшая на асфальте и другого грунта под ногами не признающая, сначала удивилась Нинкиной блажи, а потом рассудила: когда будут продавать, времянку можно внести в цену и деньги вернуть. А летом — почему бы и не переночевать, в хорошую погоду. Достала свою заначку, которую уже несколько лет собирала на похороны — на дочь же надежды никакой, — и отдала их Нине — строй, только смотри не промотай.

Нина взялась за дело рьяно. Изучила предложения, нашла времянку посимпатичнее, хотя они мало чем друг от друга отличались, и сходную по цене. Оплатила стоимость строения и доставки и стала ждать. Но ведь кто-то же должен времянку установить, а кто? Пошла в деревню, расспросила местных женщин — все, как одна, рекомендовали Николая. И мастер, и не пьет, и цену не заломит. И, что ценно, живет в этой деревне, а значит, ездить ему на работу не придется, вот только очередь к нему — таких, как она, целое товарищество понаехало. Нина нашла дом Николая, но на двери висел замок — где-то работал, видно. Пришла на следующий день, рано утром, превозмогнув свою многолетнюю привычку просыпаться после одиннадцати. Николай оказался невысоким лысоватым мужичком лет пятидесяти, вопреки Нининым ожиданиям, совсем не деревенского вида — опрятный, подтянутый, побритый. Ломаться не стал: сказал, что придет, когда привезут времянку, и доведет до состояния вполне комфортного в ней проживания. И цену назначил божескую, для Нининого бюджета подходящую. На том и расстались.

* * *

Через неделю, как договаривались, Николай появился на Нинином участке. Походил по нему, что-то прикидывая и измеряя, и предложил ставить домушку не там, где Нина с Антониной Петровной наметили, а на другом конце участка. И аргументировал: так в доме будет солнечнее, а значит, суше и теплее. И электричества придется меньше жечь на отопление — лето в наших местах не всегда теплое, иной раз даже в июле топить приходится. Нина с матерью слушали его, открыв рот, — на их жизненном пути такой хозяйственный мужик встретился первый раз. И тут же с его предложением согласились. Привезли времянку, Николай толково распорядился разгрузкой, установкой, и как только продавцы уехали, начал что-то колотить, подгонять, прикреплять. Нина с Антониной Петровной, ошеломленные такой вопиющей деловитостью своего работника, даже не разговаривали между собой, только многозначительно переглядывались.

Ровно в шесть Николай закончил работать, сложил инструменты и подошел к Нине.

— Тут мне еще работы на день, а вам, я вижу, ночевать негде, — говорил он просто и как-то очень серьезно. — Если хотите, можете у Клавдии переночевать, у моей соседки. Ну, заплатите немного… Она этим делом подрабатывает, к пенсии. Не ехать же в Москву, а утром опять сюда.

— Это да, Москва — не ближний свет. В любом случае, спасибо. Завтра я вас жду.

— Договорились, — Николай надел куртку и накинул капюшон — начал накрапывать дождь. — Пока, лапушка, до завтра.

Сказал и пошел быстрым шагом по направлению к деревне. Ему и в голову не пришло, что своим нечаянным словом он может вызвать смятение в Нининой душе. Лапушкой он называл когда-то жену, давно это было, и вдруг вырвалось. Почему вдруг — сам не знал. Эта женщина, хозяйка участка, не пробудила у него никакой симпатии — не то чтобы молодая, не то чтобы красивая, в каких-то старых штанах с чужой задницы… И почему городские думают, что на даче можно такими чумичками рядиться? У Николая не было ответа на этот вопрос, но он его живо интересовал, потому как подобный маскарад он наблюдал в девяти домах из десяти, где ему приходилось работать, а то и во всех десяти. Смятение же его случайная ласковость вызвала — и немалое.

«Лапушка — это он кому? — Нина даже по сторонам посмотрела — нет ли еще кого рядом, кого Николай мог назвать лапушкой. Но никого не было, даже мать сидела в стороне, довольно далеко от них. — Во дела — лапушка! Меня сроду никто так не называл». — У Нины даже щеки вспыхнули, и так приятно стало, тепло.

— Мам, ты, пожалуй, домой езжай, — Нине очень хотелось остаться одной и понежиться еще, хоть немного, в захватившей ее вдруг теплоте. — Николай сказал, что мне у Клавдии можно переночевать, а завтра он придет и все доделает.

Антонина Петровна уехала, Нина, и в самом деле за небольшую плату, договорилась с Клавдией о ночевке. Но спала плохо, хотя никогда бессонницей не страдала. Засыпала в любом месте и в любом положении, даже на сдвинутых стульях в мастерских своих художественных гениев. А тут — засыпала и сразу же просыпалась. В голове все вертелось: лапушка, надо же! Утром встала пораньше, посмотрела на себя в зеркало. «Все-таки придется коронку ставить, — зуб обломился еще год назад, но Нине и в голову не приходило поставить на него коронку — подумаешь, дело какое? Жевать не мешает, и ладно. — Приеду в Москву и пойду к протезисту», — твердо решила Нина. Она умылась, потщательнее прополоскала рот — ни пасты, ни щетки у нее с собой не было. Возле умывальника, на полочке, у Клавдии стояла баночка с кремом, покрывшаяся изрядным слоем пыли. Нина тихонько открыла ее, зачерпнула пальцем не слишком свежего крема и размазала его по лицу. Кожа благодарно откликнулась: расправилась, посвежела. «Ну, прям, Маргарита! Дай швабру — полечу», — засмеялась Нина сама на себя и села с Клавдией пить чай.

Когда Нина пришла на свой участок, Николай уже стучал молотком.

— Здравствуйте, Коленька, — весело махнула она работнику.

— Здравствуйте… — на этот раз напрягся Николай: Коленькой его звала только мама. Но мама умерла, когда ему было тринадцать лет, и с тех пор никто его так не называл. В сердце у него что-то шевельнулось, что-то давно забытое. «А она ничего так из себя, эта Нина. Вчера не показалась совсем, а сегодня даже похорошела, помолодела. Вот что значит деревенский воздух», — решил про себя Николай и принялся за работу. И весело так застучал его молоток, и на душе было весело.

Нина ходила по участку, собирала в кучу ветки, оставшиеся после корчевки деревьев, всякий прочий мусор и исподтишка наблюдала за Николаем. Первый раз она видела, чтобы человек делал такую неинтересную, на ее взгляд, работу с таким удовольствием. Даже красиво делал: ловко, споро. Николай тоже наблюдал потихоньку за Ниной и, как прирожденный строитель, проектировал объект: если эти дурацкие штаны поменять на юбку, а волосы покрасить в какой-нибудь человеческий цвет и прибрать получше, то вполне даже ладная бабенка получится.

Ровно в шесть, как и вчера, Николай закончил работу.

— Все, можете заезжать в свои хоромы. Но я вот что думаю… — Николай собирал инструменты и, прежде чем положить их в сумку, вытирал тряпкой. Хозяин! — У вас же туалета нет, как же вы здесь жить собираетесь? В поле не набегаешься.

— Действительно… — Нина смутилась — и от деликатности темы, и от того, что еще одну стройку ее скудный бюджет не предусматривал, а признаться в этом Николаю ей не хотелось.

— Давайте так сделаем: у меня на дворе много всякого хлама валяется. Я вам пока из старых досок очко сколочу, а там видно будет.

— Понимаете, я вам… — запинаясь и краснея, как девочка, Нина собралась было предупредить Николая о своей финансовой несостоятельности, но он не дал.

— Да понимаю. Когда разбогатеете, расплатитесь. Куда вы теперь от меня денетесь, — сказал и испугался, что Нина его неправильно поймет. — Я имею в виду, куда вы теперь от своей недвижимости денетесь, — Николай показал на времянку. — Ну, пока, до завтра. — Чуть было опять не сказал «лапушка», но попридержал язык — что за нежности? Вчера — случайно, а сегодня… Нет, не надо.

— До завтра, Коленька. — А Нина и не собралась скрывать свою нежность. И было почему: еще никто ей вот так просто, по-доброму, не помогал. — Буду вас ждать.

Нина позвонила матери: мол, не волнуйся, сегодня не приеду, стройка не закончилась. И отправилась опять к Клавдии на ночлег. Засыпала Нина с улыбкой: теперь у нее есть домик, хотя и маленький, но свой. Завтра еще и туалет будет, и такой удивительный Николай в ее жизни появился, Коленька…

* * *

Половину следующего дня Николай перевозил на своих стареньких «жигулях» доски на ее участок, потом начал колотить строение с островерхой крышей из остатков зеленого рубероида — так Николай назвал куски кровли, а Нина раньше даже такого слова не слышала. К вечеру объект был готов, осталось только сидушку внутри соорудить. Но Николай, видно, устал и засобирался домой.

— Может, ко мне зайдем, поужинаем? — Николай укладывал в машину инструменты. — Клавдия — женщина неплохая, но жадная, я-то знаю. Жил у нее несколько дней, когда в деревню на ПМЖ приехал. Она вас, поди, ни разу и не покормила?

Нина согласно вздохнула и представила себе сковороду с жареной картошкой, даже запах почувствовала — так оголодала за три дня.

— Поехали! Разносолов не обещаю, но картошку пожарю, огурчики есть соленые, грибы… Вы не волнуйтесь, я один живу.

Долго уговаривать Нину не пришлось. Но особенно Нину обрадовало это последнее — «один живу». Они ехали, весело обсуждая планы на завтра. Планов было немного — всего одна сидушка, но и дорога до деревни недлинная — чуть больше километра, как раз все успели оговорить.

В доме у Николая было чисто и скромно. «Как в казарме», — подумала Нина, хотя в казарме никогда не была. Только рыжая кошка Нюшка, сытая и вальяжная, придавала помещению некое подобие уюта. И — надо же такое! — Нина как в воду смотрела. Николай, пока чистил картошку — так же споро, как колотил доски, рассказал, что три года назад демобилизовался из армии в звании майора, по ранению. Жена от него еще до этого ушла: надоело ей офицерское безденежье и мотание по гарнизонам. Когда его ранили на Кавказе, ей сообщили, но она в госпиталь не приехала и сына не пустила. Обидно…

— Ну, это дело прошлое, чего ее судить. Из армии ушел, а квартиры нет, жить негде. Приехал вот сюда, в деревню. В этом доме мои родители жили, но они умерли давно, дом почти развалился. Но руки-то у меня, слава богу, из правильного места растут. — Николай уже накрыл на стол, поставил рюмки и початую бутылку водки. — Выпьем за новый дом? И за знакомство?

— Выпьем!

Слово за слово… В общем, эту ночь Нина провела у Николая, как-то все само собой получилось. Нине всегда казалось, что она любит мужчин возвышенных — как в смысле роста и размера конечностей, так и в смысле творческих устремлений, не таких, как Николай. Но тут вдруг выяснилось, что именно с таким мужчиной, с Николаем, ей особенно ладно и удобно, по всем статьям. Как будто они когда-то были одной плотью, а потом эту плоть разрезали произвольным манером на две части и бросили в разные стороны — живите, как хотите. А теперь половинки соединились, опять в одно целое.

— Чудно все это, — сказал в темноте Николай, покрепче обнимая Нину.

— И правда — чудно! — согласилась Нина, засыпая на его руке.

Проснулись рано, позавтракали тем, что с вечера осталось. И поняли, что расставаться им не хочется. Как быть? Поехали доделывать сидушку, доделали, сели на крылечко времянки — опять расставаться не хочется. Нина вдруг как заплачет, навзрыд, со всхлипами. Сто лет не плакала, даже забыла, как это бывает, а тут слезы ручьем.

— Вот что, лапушка, я тебе скажу. — Как услышала «лапушка, так еще горше заревела. — Ну, успокойся, ладно тебе, — Николай гладил ее по плечу, и она все тыкалась в его руку, как щенок. — Поезжай домой, собери вещи и приезжай ко мне. На ПМЖ.

— Да я же не умею в деревне жить, — заливалась Нина слезами. — Я же ничего не умею, даже щи варить.

— А ты пробовала? — Нина покачала головой. — А говоришь — не умею. Ты попробуй, не получится — поможем, не поймешь — подскажем. У нас в армии так, — засмеялся Николай, и Нина — в ответ — посветлела лицом.

* * *

Пока Николай был рядом, Нина ничуть не сомневалась — жить им надо вместе. А как осталась в электричке одна, сомнения налетели на нее пчелиным роем. И каждое норовило побольнее ужалить. На что жить, если нет ни работы, ни каких других доходов? Как без Москвы, особенно когда зима придет, — с тоски же умереть можно? «Да и зачем я ему, старая дура безрукая? За него, поди, все местные бабы детородного возраста сватаются, а тут городская, на тебе…» — последнее сомнение особенно тревожило Нину. Пока до дома добиралась, уверенности не прибавилось. Мать встретила, как всегда, упреками — где шлялась столько дней, деньги, поди, промотала…

— Я, мам, в деревню жить уезжаю. Насовсем, — сказала и испугалась — сожгла мосты, обратного хода нет. И вообще, это же был ее первый открытый бунт против матери за все сорок пять лет жизни — удивительное дело!

— И кто же тебя там ждет, раскрасавицу такую? — Антонина Петровна и не думала всерьез воспринимать слова дочери. — Неужели Николай? Я о нем лучше думала.

— Николай, — сказала Нина и прямо-таки почувствовала его твердую руку — не дрейфь, лапушка! — Мы с ним решили вместе жить. Ну, попробовать вместе…

— Мать, что я слышу! — в дверях стояла Света с вытаращенными глазами. — Ты — в деревню? Анекдот! А как же твои рассказы?

— Да ладно тебе, — Нина даже смутилась от дочерних слов. Неужели она всерьез воспринимает ее писательство? — Будем считать, что отечественная литература понесла невосполнимую утрату. Шутка. Вот что я вам скажу, — пора было переходить к организационным вопросам. — Вы без меня прекрасно обойдетесь, вам даже лучше будет, просторнее — у каждой своя комната. Ты, Светка, работаешь, значит, сама себя кормишь. У бабушки пенсия — маловато, но все деньги за квартиру я тебе, мам, оставить не могу. Мне же тоже надо будет на что-то жить, так что пополам. Один месяц твои деньги, второй — мои, я за ними приезжать буду.

Даже сама удивилась, как все дельно разложила, как будто всю жизнь решала хозяйственные вопросы. Мать с дочерью смотрели на Нину во все глаза — что это с ней? Уж не подменили ли ее в деревне?

— И когда уезжаешь? — спросила Антонина Петровна, осознав, наконец, всю серьезность Нининых намерений.

— Завтра. Чего тянуть? — И вправду, тянуть не хотелось, она уже скучала по своему Коленьке, и по запаху его дома, и по рыжей Нюшке. Когда только привязаться к ним успела?

— Дела! — заключила Света и ушла в свою комнату, прикрыв поплотнее дверь, — видно, собираясь сообщить новость подружкам, а может, и дружкам. Да какая ей, Нине, разница!

Нина достала с антресоли чемодан и дорожную сумку. Потом подумала, прикинула и чемодан опять отправила на антресоль — решила зимние вещи пока не брать. Как у них все сложится, кто знает? Надо будет — заберет. Весенне-летний гардероб легко уместился в сумку, на дно Нина сунула кулинарную книжку — на нее была вся надежда.

Антонина Петровна наблюдала за сборами дочери с очевидной грустью. Что ей теперь делать целыми днями в пустой квартире? Кого воспитывать, кого ругать? Светка не очень-то к себе подпускает, строптивая выросла.

— Не грусти, мамуля, — попыталась успокоить старушку Нина. — Скоро лето. Николай подключит электричество — можешь на дачу переезжать, к нам поближе.

— А может, я у вас поживу, в деревне? — неуверенно, даже как-то заискивающе, что совсем ей было несвойственно, спросила Антонина Петровна, совсем уж испугавшись перспективы одной жить во времянке, на голом не обихоженном участке, хотя и с туалетом.

— Ну, уж нет! Дай мне хоть последние бабьи годочки одной с настоящим мужиком пожить, — такая решительность тоже была несвойственна Нине, а потому отказ прозвучал особенно убедительно.

На том мать с дочерью и расстались. Утром проводить Нину не встали ни Антонина Петровна, ни Светлана. «И к лучшему», — сказала себе Нина и шагнула в новую жизнь.

* * *

Новая жизнь встретила ее ярким солнцем, синим небом — такого она никогда и не видела в городе — и радостной улыбкой Николая:

— Лапушка! А я уже соскучился, — Николай понял, что их с Ниной совместная жизнь должна будет пройти испытательный срок — одна небольшая сумка с вещами об этом красноречиво свидетельствовала. Но никак этот факт не прокомментировал.

— И я тоже, Коленька, соскучилась. Как ты тут?

— У меня та-акое! Нюшка ночью родила, двух котят — представляешь! Я первый раз видел, как кошки рожают, — Николай буквально захлебывался от восторга. — Они такие маленькие, слепенькие…

— Поэтому она такая справная была — беременная?

— Ну, наверное… Я же и сам не знал — толстая и толстая, кушает хорошо, думал.

— Покажи! — Нина тоже никогда не видела новорожденных котят и даже немного волновалась.

Нюшка оказалась трепетной матерью: котят чисто вылизала, по тому, как они сладко посапывали, понятно было, что накормила досыта. Этим двум любопытным, хозяину и чужой тетке, не обрадовалась — прикрыла котят своим телом и недовольно заурчала. И такая тут Нину нежность прошибла! Вот оно — материнство, а она его и не испытала вовсе, как-то мимо прошло.

— Нюш, ты не бойся, мы вас не обидим. Сейчас я тебе водички свежей принесу и поесть чего-нибудь. Коленька, есть чем мамашку нашу покормить? — Нине так захотелось помочь Нюшке в ее нелегком материнском деле, поддержать. И это чувство было для Нины внове — всерьез заботиться о ком-то ей еще не доводилось.

Нюшка поела с удовольствием, попила, а потом, прежде чем вернуться к котятам, подошла к Нине и, ласково мурлыкая, потерлась о ее ноги — спасибо, мол, хозяйка. Нина опять, как вчера на крылечке, заревела навзрыд:

— Коленька, милый, я, наверное, тут не смогу, — плакала Нина, не в силах справиться с переполнявшими ее чувствами. — Это, знаешь, как деревенский воздух после Москвы — слишком много кислорода, организм не справляется. Вот и у меня сейчас так — слишком много… — Она даже не знала, как это сказать, боялась, что прозвучит фальшиво или слишком пафосно.

— Чего много-то? Скажи толком, не понимаю, — успокаивал ее Николай, начиная побаиваться, что его скоропалительный выбор пал на слишком уж нервическую особу — плачет без конца, а чего плачет — сама не знает.

— Ой, Коленька! Любви как-то слишком много на меня свалилось — и к тебе, и к Нюшке, и к котятам… У меня такого еще не было никогда.

— Так это же хорошо, что любви много! — Николай успокоился — просто оттаивает человек, весна. Надо подождать. А она добрая, его лапушка, он не ошибся.

* * *

По большому счету в ее новой деревенской жизни Нине нравилось все. И дни, полные непривычных забот и удивительных открытий, и ночи, которые с приближением лета становились все короче, и надо было успеть не только утомиться от жарких чувств, но и отдохнуть к началу трудового дня. Иногда, ближе к вечеру, когда ждала Николая после работы к ужину, Нина садилась на крыльцо и пыталась представить, что бы она делала сейчас в Москве. Это как раз то время, когда ее приятели начинали сбиваться в стаю, чтобы провести вместе вечер, а то и ночь. Она уже и тогда, в Москве, стала замечать, как постарели и поблекли ее гении, как изменились их разговоры — начинали, как положено, об искусстве, но быстро переходили на ощущение пустоты и серости, которое так и не покинуло их творческие души, несмотря на перестройки и переборки в отечестве. Никто из них так ничего путно и не сотворил, вся их гениальность ушла на разговоры… Сейчас, на удалении — временном и географическом, эти люди, которыми она столько лет восхищалась, казались ей смешными, как бы и не настоящими, уходящими в старость, так и не повзрослев. Она не скучала по ним. Удивительно, но она не скучала и по матери с дочерью. Звонила, узнавала, что здоровы, и этого Нине было достаточно.

У нее было много серьезных забот: помимо котят, которые прямо на ее глазах превращались в отчаянных сорванцов-подростков со всеми вытекающими из этого безобразиями, Николай озаботил ее посадкой на огороде всякой полезной зелени: лука, моркови, свеклы, петрушки-укропа. Поначалу отличить культурные всходы от сорняков Нина не могла, как ни старалась. Потом глаз попривык и стал выделять, что подлежало нещадному уничтожению, а что — уходу и заботе. И уж совсем другая жизнь началась, когда однажды Николай привез из города цыплят — петуха и четырех курочек.

— Коленька, ты моей погибели хочешь? Я же цыплят только замороженными видела и на столе, с рисом.

— Ты глянь, какие красавицы! Пеструшки, говорят, очень яйценоские. Сегодня же курятник им сколочу. Пока летний, а потом утеплю, к зиме.

Нина понимала, что Николай прав: в их деревне не было магазина, до ближайшего в войсковой части — три километра, зимой не находишься. А то, что ближайшую зиму она проведет здесь, в деревне, как и все последующие, если ничего не случится, она уже не сомневалась. Он ее иначе как лапушкой и не называл, а она его только Коленькой.

— Чисто Гоголь, старосветские помещики — Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна! А мы с тобой — Нина Ивановна и Николай Иванович, разве что фамилии разные, — смеялась Нина.

— Это временно, — радовался ее веселости Николай. — Вот еще козу купим, и станем… Ну, не помещиками, конечно, а уж кулаками зажиточными точно.

— Ты еще корову купи! — испугалась Нина. — Козу пасти надо, доить, сено заготавливать. Нет, я на козу не согласна.

— Поживем — увидим, — не сдавался Николай.

В конце лета Нина обнаружила неполадки в жизнедеятельности своего организма. Сначала не придала этому значения, но через месяц была вынуждена признать — пришел и ее черед встречать бабью осень. «Сорок шесть скоро, рановато, хотя… — размышляла она, рассыпая курам корм по двору. — От этого все равно не спрячешься, даже в деревне. Старость приходит неожиданно, но неизбежно. Зато прокладки не надо покупать — экономия», — легко утешилась Нина.

Однако только ненужностью прокладок дело не ограничилось. Организм бунтовал и сопротивлялся, не желая сдавать позиций: часто кружилась голова, постоянная слабость тормозила хозяйственно-огородную жизнь, Нина похудела и побледнела. До этого она чувствовала себя больной всего несколько раз, после особенно горячих споров в художественных мастерских, — наутро маялась похмельной слабостью. И теперь, как всякий практически здоровый человек, своему недомоганию испугалась не на шутку. Легла на диван, накрылась драненьким пледом, которым грелась еще Коленькина бабушка, и стала ждать худшего. Глядя на нее, встревожился и Николай:

— Езжай в Москву, к врачу, — настаивал он. — Можно, конечно, и в нашу городскую поликлинику сходить, но уж лучше в Москве.

Нина дождалась, когда пришло время ее жильцам платить за квартиру — это был ее месяц получать деньги, и поехала в Москву. Дома никого не было — она не предупредила, что приедет. Прошлась по комнатам, зашла на кухню — нет, это уже не ее дом. А была ли когда-нибудь эта квартира ее домом? «Господи, что же это такое? Только жить начала — на тебе! Сроду же не болела, даже карточки в поликлинике нет», — Нина действительно волновалась, уж так некстати ей казалась ее болезнь. Да и что это за болезнь, неизвестно. Она знала, какими неприятностями чреват для женщин этот их нежный — переходный — возраст.

Терапевт посмотрел язык, послушал легкие, пощупал живот — все вроде нормально. Выписал направление на анализы и кардиограмму. Велел прийти на повторный прием через три дня, после консультации гинеколога — это обязательно. Гинеколог тоже был внимателен и любезен, после осмотра предложил сесть.

— Ну, что, Нина Ивановна — восемь-девять недель, — сообщила врач, с сочувствием глядя на Нину.

— Каких недель? — не поняла та.

— Восемь-девять недель беременности. Писать направление? В вашем возрасте рожать рискованно — и для вас, и особенно для ребенка. Не советую.

— Подождите, — Нина не могла взять в толк, о чем говорит врач. — Я что — беременна?

— Да, беременны. И срок уже большой, еще неделя, и никто не возьмется делать вам аборт.

— Аборт? Зачем аборт? — Нина испугалась — слово-то какое страшное! — Я должна подумать, посоветоваться…

— Думайте. Но только быстро — времени у вас мало.

Прямо из поликлиники, не заходя домой, так и не повидав мать и Светлану, не получив деньги, Нина отправилась на вокзал. Николай был на работе. Нина машинально прибрала со стола, накормила котят, которые радостно приветствовали ее возвращение. Спрыгнула с любимого кресла Нюшка и потерлась о ее ноги, изгибая спину и нагловато мяукая. Молодой петух Петруша, красавец с красно-синими перьями в хвосте, важно прохаживался возле крыльца в ожидании поживы. Нина бросила ему под ноги несколько гостей дробленой пшеницы, и он сразу оживился. Засуетился, закудахтал, засучил лапами — куры услышали и поспешили, перегоняя друг друга, к своему кормильцу. На сердце стало теплее, но тревога не отступала. «Аборт? Нет, это невозможно, но если Коленька… Я же теперь без него не смогу». Без кого она не сможет — без малыша, посланного ей на излете ее женских возможностей, или без Коленьки, с которым она готова была расстаться, если он не захочет ребенка, хотя и горько ей это будет сделать, — Нина сама не знала. Она погладила свой живот, тяжело вздохнула и стала ждать Николая.

— Лапушка моя вернулась! — он радостно обнял Нину. — А что так быстро? Была у врача?

— Была. Он говорит, что рожать опасно.

— Кого рожать? — Николай вытаращил на нее глаза. — Ты что — беременная?

— Да, представляешь?

— Ух, ты! Слушай, ты молодец! И я молодец! — он явно был доволен и ей, и собой. — А что — опасно-то?

— Ребенок может родиться не совсем здоровым… Мне лет-то сколько?

— Только в этом дело? В возрасте? Или еще в чем?

— Только в возрасте, все остальное вроде в порядке…

— Вот что я тебе скажу: этот вопрос решенный. Врачи здесь третьим номером — после Бога и женской природы. А вот, я думаю, когда нам козу лучше покупать — сейчас или весной? — Николай говорил серьезно и деловито. — Я тут прочитал, что козье молоко — почти как материнское. Нашему пацанчику… — он на секунду задумался, — или пацаночке именно такое и нужно. По всему, сейчас лучше купить — ты пока с ней освоишься, доить научишься… Как думаешь?

— Ты серьезно?

— Какие шутки? Этим не шутят. И фамилию тебе нужно менять, на мою. Пора.

Любовь как спасение

Незадолго до знаменательного для каждой женщины события — сорокового дня своего рождения — Александра поняла, что ее браку пришел конец. Смириться с этой мыслью было трудно, даже труднее, чем она думала, но другого выхода она не находила. Александра была вынуждена признать, что роль жены удачливого бизнесмена ей оказалась не по силам.

Чуть ли не за четверть века знакомства их с Толиком отношения прошли практически все этапы. Бабушка и дед, забравшие крошечную Сашеньку к себе, когда ее родители после развода взялись устраивать новые семьи, много лет снимали дачу — полдома с большим участком — у родителей Толика. В те годы Жуковка была обычным дачным поселком по Белорусскому направлению, хотя и с огромным преимуществом — располагалась на берегу тогда еще чистой Москвы-реки. Так дети-одногодки Сашенька и Толик познакомились и подружились — купались, в лес ходили, на велосипедах гоняли, а наступала осень — расставались до нового дачного сезона. Пришла юность, и стало ясно, что не только детская дружба притягивает их друг к другу. Как полагается, гуляли под луной, целовались, потом стали любовниками и, наконец, примерными супругами.

Толик переехал в Москву, но жить в Сашиной семье отказался. Саша уважала независимый характер мужа. Молодые сняли квартиру в Марьино, тогда богом забытом районе, зато дешево. До институтов обоим было ездить далеко, но ничего, терпели, зато жили одни — без опеки и надзора. Сразу после госэкзаменов и получения диплома театроведа Сашенька родила Аленку. Толик был счастлив, что девочка. Его, высоченного, широкоплечего, с огромными руками и ногами, до слез умиляла миниатюрность дочки, к счастью, уродившейся в мать. Пришлось снять квартиру поближе к Сашиной бабушке, обещавшей помогать с правнучкой, когда Александра пойдет на работу. Учиться Саше было интересно чрезвычайно, но когда пришло время трудоустраиваться, начались проблемы — театроведы, если где и были нужны, то с именем в театральном мире. А больше полученные ей в вузе знания нигде и не требовались. Попробовала силы в газетной редакции, куда ее пристроил по старым связям дед, но журналистика, как выяснилось, — это прежде всего характер. Нет, Александра была и любознательной, и упорной, и бойкой, даже писать у нее получалось, но всех этих качеств у нее было в меру, а значит, для журналистики недостаточно. Помыкалась в отделе писем, потом в корректуре, но после первого же серьезного сокращения оказалась на бирже труда. Поначалу Сашу это не сильно огорчало — Аленка пошла в школу, что требовало немалого внимания, да и Толик, положив диплом инженера в ящик с документами, взялся за бизнес. Взялся серьезно, как, впрочем, и всегда, за что бы он ни брался. Денег в семье стало больше, но не так, чтобы намного. Толик обещал, что это временно и вот-вот начнется настоящее благоденствие. Время шло, но для Александры эти сладкие времена все не наступали.

Толик при этом менялся разительно. Сначала появились дорогие костюмы и обувь, которые он покупал всегда сам, без жены. Потом новенькие иномарки, с каждым разом все краше и больше, прокатиться на которых жене и дочери выпадало нечасто. И, наконец, принципиально иным стал весь уклад его жизни. Теперь Толик был постоянно занят: краткосрочные командировки сменялись более длительными, встречи с деловыми партнерами проходили в любое время дня и ночи и заканчивались непременно банкетами и банями. Толик нежданно полюбил охоту и рыбалку, на которые ездил всегда на своей машине, при этом Александра так ни разу и не увидела ни рыбешки, ни даже драной утки, подстреленной мужем. Нередко именно после очередной добычи Толику приходилось менять машину — возвращаясь в изрядном подпитии, он сбивал на своем пути столбы, деревья, рекламные щиты, к счастью, не людей. Тяжесть травм, которые он сам при этом получал, никогда не превышали среднюю степень. Машины ремонтировать он считал ниже своего достоинства, покупал новые. От гаишников откупался. Судя по всему, деньги у Толика текли рекой, но все как-то мимо семьи. Толик говорил, что все вложено в строительство коттеджа, которое он года три назад затеял на родительском участке — белорусское направление стало самым престижным в Подмосковье, и в дело. Просить, тем более требовать у мужа денег Александра считала унизительным, и все это вместе взятое никак не укрепляло их некогда теплый семейный очаг. Александра и Аленка уже стали забывать, кода видели Толика трезвым и обращенным сердцем на них. В чем именно заключался бизнес мужа, Александра понимала плохо, а ее попытки узнать и понять успехом не завершились. Из отрывков телефонных разговоров, которые ей приходилось слышать, она заключила — купи-продай, посреднические услуги, как и у большинства нынешних предпринимателей. Конечно, не бог весть какой интеллектуальности труд, но как даже его можно совмещать с постоянными возлияниями? Но Толик совмещал, и весьма успешно.

По природе своей человек здравомыслящий и не склонный к излишней рефлексии, Александра умела радоваться каждому наступающему дню и не придавать значения мелким неудачам. Однако назвать то, что творилось в ее семье, мелочью уже не получалось. Ее отношения с мужем все больше походили на отношения с человеком, которому она сдала комнату в собственной квартире и живет на деньги от аренды: теперь и интимные отношения — то немногое, что напоминало о браке, — по инициативе Толика свелись к нулю. Объяснял это чисто мужским нездоровьем, от которого он активно лечится у дорогого частного врача, дело-то деликатное, лучше чтобы поменьше глаз и ушей.

Странные ощущения при этом испытывала Александра. Иногда она чувствовала себя вдовой при живом муже, а то просто вещью, о которой хозяин вспоминает, только возвращаясь домой, и которой не всегда рад, потому что мешает. Она мучительно искала выход из тупика, в который загнала ее жизнь, и не находила. Собственно, выход был один — развод, но как на него решиться? Как все разрушить, ведь столько лет вместе, дочка взрослая? К тому же нездоровье Толика… Для нее, несмотря на все обиды и сомнения, безотказно действовала усвоенная с детства истина — нельзя оставлять человека в беде. Она ждала и верила, что жизнь сама подскажет выход, иначе не может быть. И она не ошиблась.

В тот вечер Толик вернулся после очередной встречи с партнерами в загородном доме в таком виде, что Александра, глотая слезы и бормоча известные женщинам всего мира слова «Я так больше не могу», вынуждена была взяться за чистку его костюма. Бумажки, шуршащие во внутреннем кармане пиджака, не то чтобы ей очень мешали, но и оставить равнодушной не могли. Не родилась еще женщина, которая в такой ситуации не поинтересовалась бы их содержанием! Один из рассекреченных документов представлял собой договор об аренде однокомнатной квартиры, причем заключен он был около года назад — как раз когда Толика сразил мужской недуг. Два других — чеки на покупку золотых украшений, цепочки и колечка. Не из самых дорогих, но разве дело в цене?

Выстроить последовательность событий не составило бы труда и для менее подготовленного человека, а уж для Александры, прочитавшей не один десяток детективных романов, и вовсе было делом пустячным. Неожиданно для себя она отнеслась к своим разоблачениям почти как к удаче, конечно, если забыть об оскорбленном самолюбии, которое всегда сопровождает такого рода открытия. Именно оскорбленном самолюбии, ни ревности, ни желания побороться за мужа не было вовсе — и это ее порадовало особенно. Она наконец-то получила прекрасную, почти сказочную возможность начать новую жизнь, не испытывая при этом угрызений совести от мысли, что оставила больного мужа. Он был здоров, врал и мучил ее уже несколько лет, и за это ему предстояло ответить. Александра никому не хотела зла, тем более отцу своей дочери, но и перспектива остаться у разбитого корыта — без работы, по сути, без профессии, с дочерью первокурсницей, да еще после всех перенесенных унижений — совсем ее не привлекала. Обидчик должен быть наказан по справедливости — чувство вины, усугубленное вещественными доказательствами, обеспечит ей и дочери безбедную жизнь хотя бы на ближайшее время. А там видно будет, кривая выведет. Принятое решение, как известно, — лучшее средство от бытовых неврозов. Александра выложила улики на самое видное место и, успокоенная, легла спать.

Пробуждение и первая реакция Толика на вещдоки вызвали у Александры смех сквозь слезы: похмельный синдром еще никого не делал сообразительнее. Тупо уставившись на разложенные на столе документы, Толик жалобно запричитал:

— Сашуль, пойми, это минимальные расходы, самые минимальные. Она дура непроходимая, белая такая, крашеная, из мухосранска какого-то. Но сиськи большие, губастенькая, ноги длинные. Восемнадцать лет всего…

— Хорошо, что совершеннолетняя, — за растление малолетних не посадят, — Александра была холодна, как лед.

— Нет, Сашуль, ты поверь, у нас иначе нельзя. Не поймут меня иначе партнеры, понимаешь?

— Значит, на нас двоих силенок не хватило, от меня болезнью отговорился?

— Сашуль, мне уже сорок, и такие нагрузки… Если эта коза скажет кому, что я слабак, мне же конец, засмеют. И расходы на нее минимальные, я же для семьи стараюсь, ты пойми…

Понимать, собственно, было нечего. Она смотрела и не узнавала своего еще недавно красивого, умного и щедрого мужа. А еще говорят: ничто так не украшает мужчину, как деньги. Врет народная молва, как обычно.

Окончательный разговор было решено перенести на вечер, когда Толик за время напряженного трудового дня начнет лучше соображать. Однако решению этому не суждено было осуществиться. Александра ждала его до полуночи, а потом, злая и готовая обобрать мужа до нитки, легла спать. И тут же зазвонил телефон. Звонили из больницы, дежурный врач сообщил, что ее муж находится в реанимационном отделении. Два часа назад он въехал в столб на обочине шоссе, получил сотрясение мозга, сломана переносица и рука. Скорее всего, он легко отделался, потому что машина всмятку.

— Он был пьян? — спросила Александра, хотя в положительном ответе практически не сомневалась.

— Да, степень алкогольного опьянения очень высока. Следователь придет к нему завтра, а в смысле здоровья он выкарабкается, не волнуйтесь, — успокоил врач.

— А я и не волнуюсь. Бог бережет дураков и пьяных, вот только зачем — не понимаю. Извините меня, спасибо, — изо всех сил стараясь сохранить спокойствие, сказала Александра и повесила трубку.

Ночь ей показалась бесконечно долгой. Ни вспоминать, ни перебирать прошлые счастливые годы, чтобы хоть как-то примириться с происходящим, ей не хотелось. Не хотелось думать, строить планы, искать решения — не хотелось ничего, а сна не было. И тут Александру охватил страх, почти животный, леденящий душу, парализующий мысль. Она поняла, что одна, совсем одна, ей не на кого опереться, некому поддержать и помочь. Бабушка и дед несколько лет назад умерли, один за другим. Недавно умер и отчим, сильный, надежный, лучше родного отца — ее опора во многих жизненных катаклизмах. Мама не в счет, ее саму бы кто поддержал после смерти мужа. Дочка молода еще для таких дел. Подруги? У них своя жизнь, свои проблемы, да и не в Сашиных правилах подругам жаловаться… Она одна — и, о Господи, как страшно! — падает в пропасть. Александра вдруг вспомнила, что давным-давно, в самом раннем детстве, она испытала нечто похожее — то же ощущение пропасти под ногами. И никого рядом.

…Тогда они жили в районе Чистых прудов, в большой коммунальной квартире. Сашеньке было лет пять, когда она поняла, что любит Гришу Кучера — щупленького, вечно голодного и вечно сопливого мальчика из многодетной еврейской семьи, жившей на первом этаже в их подъезде. Сашенькина бабушка очень жалела маленьких кучерят и всегда подкармливала их то котлетами, то пряниками. Вместе с бабушкой жалела соседских ребятишек и Саша, особенно почему-то Гришу. Жалела так сильно, что даже любила. Однажды во дворе она увидела, как большой мальчишка из соседнего подъезда (как его звали, Александра, сколько ни силилась, вспомнить не могла) крепко побил хлипкого Гришу. Деятельная натура Сашеньки не позволила ей остаться в стороне: она нашла ржавую железяку, вскарабкалась на дерево — до первой толстой ветки, чтобы достать до обидчика, и когда тот оказался рядом с ее засадой, со всей силы ударила его по голове. Спасло парню жизнь только то, что сил у юной мстительницы оказалось маловато. Удар пришелся на лоб, парень потерял сознание, а потом полтора месяца провел в больнице. Сашенька испугалась ужасно, хотя втайне и гордилась собой — отомстила за слабого Гришу. Сама о случившемся никому не рассказывала, но все ждала, что придут родители того парня, расскажут обо всем бабушке, и уж та всыплет ей как следует. Но никто к бабушке не приходил, жизнь во дворе текла как обычно, и вскоре Сашенька обо всем забыла. Но ей напомнили дворовые мальчишки, регулярно навещавшие друга. Однажды они принесли из больницы страшную для Сашеньки весть: парень обещал, когда поправится, убить ее. Поначалу Саша даже не испугалась — как это, убить? Разве убивают маленьких девочек? Ей было пять лет, и поверить в смерть она не могла.

Но день расплаты настал. В их дворе очередной раз вырыли широкую и довольно глубокую траншею то ли для ремонта, то ли для прокладки каких-то коммуникаций. А чтобы жители дома могли перебираться на противоположную сторону, перебросили через ров не слишком широкую и не очень толстую доску. Бабушка строго-настрого запретила Сашеньке даже наступать на столь неустойчивый мостик, но Саша, без памяти любившая бабушку, слушалась старушку не всегда. Она долго смотрела, как взрослые, балансируя руками, мелкими шажками преодолевают препятствие, ругая ремонтников на чем свет стоит. А потом решила испытать свою храбрость. Выбрала момент, когда поблизости никого не было, и решительно шагнула на доску. Доска прогнулась, но не сильно, и слегка закачалась. Поддерживая равновесие раскинутыми руками и не глядя вниз, как учил ее дед, она дошла до середины. Остановилась, перевела дыхание и сделала еще несколько шагов. До конца доски оставалось всего ничего, когда Саша опять остановилась и посмотрела вперед: на другой стороне стоял тот самый большой мальчишка, наголо обритый и с пластырем на лбу.

— Тебе передали, что я собираюсь с тобой сделать?

— Передали… — пролепетала Сашенька, поняв, что парень не шутит.

— Ну тогда я сейчас и начну тебя убивать. Деваться тебе все равно некуда, — парень решительно направился к доске, и тут Сашенька поняла, что не в силах сделать ни шагу — ни вперед, ни назад. От страха она опустила голову — и увидела под собой бездонную пропасть. Это был конец, она это почувствовала всем своим крошечным существом, и спасти ее некому. Голова закружилась, Саша вскинула руки, пошатнулась, страшный мальчишка стал уплывать, уплывать… Парень, видно, сообразил, что еще секунда, и эта девчонка грохнется в яму, — и успел подхватить ее на руки. Через несколько секунд Сашенька очнулась, увидела перед собой лицо парня и крепко-крепко зажмурила глаза — теперь она в смерть уже верила.

— Так и быть, живи! — Парень поставил Сашу на землю, смачно сплюнул и быстро скрылся в своем подъезде.

Она никогда и никому не рассказывала, как близка была в тот момент к гибели, и больше ни разу не видела того парня. Вскоре деду дали отдельную квартиру в Сокольниках, и они навсегда уехали с Чистых прудов.

Теперь, спустя тридцать пять лет, она опять падала в пропасть, и ей опять неоткуда было ждать спасения. Александра думала только о том, как бы найти силы съездить завтра в больницу и еще раз — в который за последние годы! — пережить это унижение. Признаться персоналу, что это она — жена того алкаша, которого привезли ночью, было для нее страшным унижением. В душе не было ни тревоги, ни сочувствия мужу, зато была абсолютная уверенность, что он и на этот раз выпутается без особого труда. И если она не уйдет от него, все начнется сначала: бесконечный кошмар из пьянок, лжи и разговоров о призрачном богатстве, который разрушал ее душу, ее тело, лишал уверенности в себе. Отнимал саму надежду на то, что можно жить иначе.

Утром Александра нашла Толика уже в общей палате: как она и предполагала, травмы оказались средней тяжести и уже не требовали реанимационного вмешательства. Синюшного цвета, заросший щетиной, с заклеенным носом и загипсованной рукой алкаш предстал перед ее взором, и это был ее муж.

— Сашуль, ты уж извини меня, так получилось, — невнятно забормотал Толик. — Мы чего-то с тобой обсудить хотели — я не помню, что… Но давай все потом, когда выпишусь.

— Да, потом, — что она еще могла сказать?

Заглянувший в палату врач сказал, что, в общем-то, ничего страшного — покой и диета. А через пару недель отпустит домой.

Она спустилась в вестибюль больницы с вполне осознанной мыслью, что если сейчас же не сделает что-то из ряда вон выходящее, то сойдет с ума или умрет от разрыва сердца. Александра начала судорожно искать в сумке театральный билет, на котором записала телефон того брюнета с легкой проседью — как его, Константина. Он подвозил ее до театра, куда неделю назад она отправилась одна. Ее верная спутница Аленка была занята в университете, и чтобы не завыть от тоски в пустой квартире, Александра решила пойти в театр в гордом одиночестве. Опаздывала, на улице подняла руку, чтобы остановить частника. Побаивалась немного — частники все больше бомбили на старых полуживых машинах, но остановилась более чем приличная иномарка. И более чем приличный водитель спросил, куда ей ехать. По дороге познакомились, разговорились и как-то сразу пришлись друг другу. Денег водитель не взял, сказал, что извозом не занимается, а остановился просто так — было ему скучно и одиноко в тот момент, а тут симпатичная женщина с протянутой рукой.

— Если еще когда нужно будет вас подвезти, звоните. Всегда к вашим услугам.

Александра записала телефон больше из вежливости, чтобы не обидеть человека — помог все-таки. После спектакля хотела выбросить использованный билет, но не выбросила — почему, и сама не знала. Несмотря на все тяготы и разочарования последних лет Саша не могла решиться даже на легкий флирт. Не потому что свято блюла верность мужу, но ей казалось пошлым и недостойным кокетничать и уж тем более ложиться в постель с чужим мужчиной только потому, что ей изменяет муж. Но сейчас углубляться в столь тонкие переживания у нее не было сил.

Через час она ходила по чужой квартире и рассматривала чужие картины, книги, большую фотографию, на которой улыбающийся Константин обнимал красивую шатенку с большими умными глазами. В квартире было уютно и чисто, но присутствия женщины не чувствовалось.

— А где твоя жена?

— Умерла в прошлом году, сердце. Теперь вот живу один, — Константин развел руками, показывая, что так много места ему одному, в общем-то, и не нужно. — Сын — летчик, служит на Дальнем Востоке.

Александре нравился этот дом — простой и теплый, нравился его хозяин, чем дальше, тем больше нравился. Она чувствовала, как медленно, шаг за шагом, вырывается из плена собственной жизни. Они пили вино, смеялись, танцевали и опять пили вино. Константин ни о чем не расспрашивал, и Александра ничего ему о себе не рассказывала. Но и без этого тем для разговоров у них находилось предостаточно — словно знали друг друга давным-давно. Впервые за последние годы она чувствовала себя молодой, красивой и абсолютно свободной. То ли вино кружило голову, то ли какие иные процессы активизировались в ее организме, но заросшее щетиной лицо мужа уплывало в ее сознании все дальше и дальше, пока не превратилось в крошечную точку синюшного цвета и не исчезло совсем.

— Что у тебя с глазом? Травма? — наученная горьким мужним опытом, она еще в день знакомства заметила, что левый глаз Константина всегда немного прикрыт. Это совсем его не портило, но придавало 88 лицу какое-то смешливое выражение, казалось, что он все время подмигивает собеседнику.

— Да… Очень давнишняя и полученная при весьма неординарных обстоятельствах. Не поверишь, но мне ее нанесла совсем маленькая девочка, кстати, тоже Саша. А я к тому времени был уже здоровенный лоб — лет двенадцать-тринадцать. Мы жили тогда на Чистых прудах, и я побил одного ужасно противного мальчишку, он все время ябедничал, всех закладывал. Надо же, забыл, как его звали.

— Гриша Кучер! — выпалила Александра. — И вовсе он был не противный, просто всегда голодный, а я его очень любила и решила тебе отомстить…

Константин смотрел на нее глазами очарованного жирафа.

— Так, значит, я из-за тебя стал второгодником? Из-за тебя меня не приняли в летное училище?

— А почему твои родители не пришли тогда к моей бабушке? Не поскандалили? — этот вопрос ее действительно мучил.

— Я им сказал, что упал неудачно на ту железяку во дворе, — Константин, видно, никак не мог справиться с шоком — такая встреча через целую жизнь! — Отец у меня кадровый офицер, ну разве я мог ему сказать, что меня такая пигалица оприходовала? Позор же, на всю жизнь.

— Может, и хорошо, что тебя не приняли в летное училище? Улетел бы куда-нибудь на край света. И не спас бы меня второй раз…

— Может, и хорошо…

Как и предполагал врач, Толика выписали через две недели. Домой он вернулся с все еще загипсованной рукой и заклеенным носом. В прихожей его ждали две сумки с вещами и спокойная и очень красивая Александра. У нее не было времени на объяснения. Этот вечер, ее сороковой день рождения, они с Костей решили отпраздновать на Чистых прудах, в уютном ресторанчике, который недавно открыли в доме, где прошло их детство. В той самой квартире на первом этаже, где жил Гриша Кучер. Но Толику это знать было совсем необязательно.

Рыжая стерва

Каждый раз, подходя к окну, Олег видел свою машину спокойно стоящей у обочины. «Жигули» как «Жигули», внешне ничем не отличаются от тысяч других, снующих по городу. Модель, конечно, устарела, иномарок стало больше, но и такие — десятки — все еще честно служат своим хозяева. Про машину Олега этого нельзя было сказать: явно неухоженный вид выдавал тот факт, что машиной не только никто не занимается, но и не пользуется вовсе. Шины спущены, огромные пятна ржавчины слились с когда-то ярко-терракотовой краской автомобиля. «Рыжая стерва, все нервы мне вымотала», — с ненавистью думал Олег.

О большой настоящей любви и собственном автомобиле Олег мечтал, сколько себя помнил, чуть не с самого детства. Поэтому пару лет назад, когда ему предложили подержанную, но в прекрасном состоянии «десятку» за почти символическую цену, согласился, не раздумывая. Посмеялся над байкой, которую рассказали подвыпившие продавцы о мистических историях, происходивших с предыдущими владельцами машины, и купил. Одна мечта сбылась, для полного счастья оставалось встретить любовь.

Он встретил ее в первый же день, как сел за свои «Жигули», недалеко от дома. Она стояла на тротуаре, промокшая и несчастная, робко протягивая руку в сторону проходящих мимо машин. Олег остановился из жалости, а получилось, чтобы не проехать мимо судьбы. В машине женщина сняла мокрый капюшон, встряхнула волосы и повернулась к нему лицом: «Меня Лена зовут». И Олег понял — Она, именно такой он себе Ее и представлял. Когда женщина отогрелась и немного успокоилась, они разговорились. Учится в медицинском, замужем уже три года, дочку зовут Иришка. Муж врач, старше ее, ревнив и подозрителен, ссоры сменяют скандалы, вот и сегодня… Она давно собирается вернуться к родителям, но все никак не решится.

— Как, оказывается, легко рассказывать о себе чужому человеку, — улыбнулась Лена. — Тем более если никогда больше с ним не увидишься.

— Ну почему же — никогда? Пути Господни неисповедимы…

Олег почувствовал, что ему трудно дышать, и приоткрыл окно. Первый раз с ним, везунчиком по жизни, судьба так зло шутила. Наконец-то встретил женщину, о которой мечтал столько лет, а у нее муж и ребенок. Наличие мужа огорчало Олега не так уж и сильно, по опыту знал, что муж — величина не постоянная. При желании и подвинуть можно, тем более что трещины по всему периметру. Но ребенок?.. Времени для размышлений было мало, они уже подъехали к дому Лениных родителей. Олег на полную катушку включил свое обаяние и красноречие, пел соловьем на разные голоса, и, видимо, удачно. Условились встретиться завтра же, в воскресенье, когда Лена выйдет с дочкой на прогулку.

На следующий день Олегу стоило большого труда не выдать своего смятения: с первого же взгляда на прелестную белокурую Иришку он понял, что эта трехлетняя девочка отнимает у него счастье. Чем яснее Олег понимал, что теперь обойтись без этой женщины ему будет трудно, да он и не хочет без нее обходиться, тем сложнее и темнее становились чувства, которые он испытывал к ее ребенку.

Когда Олег возвращался домой, уже темнело. На том самом месте, где вчера он встретил Лену, Олегу показалось, что какая-то фигура — кажется, детская — метнулась под колеса. И тут же машина подпрыгнула, словно переезжая сбитого человека, ему даже показалось, что ребенок тоненько вскрикнул. Омерзительно взвизгнули тормоза, Олег выскочил на шоссе и понял, что не в силах посмотреть, что же случилось. Бросился к первой попавшейся машине: «Помогите, я сбил человека! Ребенка!» Водитель заглянул под «Жигули» Олега, осмотрел дорогу — и зло процедил: «Что, парень, крыша поехала?» Ни под машиной, ни на шоссе никого не было. На машине не было никаких следов наезда.

Весь вечер Олег не мог найти себе места, его знобило, мутило, кружилась голова. Не помогали ни холодный душ, ни коньяк, ни силовая гимнастика. Только под утро, вконец обессилев, он уснул, так и не поняв, что это было за наваждение.

С Леной они стали встречаться чуть не каждый день, к счастью, без ребенка. Олег чувствовал, что и она потянулась к нему. Но каждый раз, когда она наконец-то должна была стать его женщиной, по-настоящему его, в последний момент ее глаза наполнялись страхом и она шептала: «Не надо, не сейчас, мне надо идти». То что речь идет не о муже, он понял довольно быстро. Значит, ребенок. «Зачем, причем он тут? — зло бормотал про себя Олег, после очередного неудавшегося свидания садясь в машину. — Мне нужна только Лена, только она и наши с ней дети. Пропади эта девчонка пропадом!»

Он гнал машину, надеясь заглушить злость. И вдруг автомобиль простуженно «чихнул» и заглох. На всякий случай дернув ручной тормоз, он вылез из машины, открыл капот — все в норме. «Наверное, аккумулятор сел, — размышлял Олег, обходя машину сзади в надежде остановить какого-нибудь сердобольного водилу и попросить дотащить его до дома. И только тут он понял, что стоит на том же месте, где они познакомились с Леной. «Заколдованное оно, что ли?» — мелькнуло в голове у Олега. И вдруг — резкий удар в спину и страшная боль в ноге… Он лежал на асфальте и, едва не теряя сознание, слушал причитания собравшихся вокруг него прохожих: мол, нельзя быть таким легкомысленным, выходя из машины, нужно ставить ее на ручной тормоз. «Но я же поставил, точно помню», — говорил им Олег, но сердобольные граждане ему не верили: наверное, хотел поставить, да забыл.

В больнице с переломом ноги Олег пролежал почти месяц, потом столько же просидел дома — у него было время обдумать все, что с ним случилось. Странная мысль закралась Олегу в голову: это машина строит ему козни. Больше некому: ни в первый — мистический — раз, ни во второй — трагический — никого рядом не было, только он и машина. Невероятно, но другого объяснения он не находил — машина явно невзлюбила своего нового хозяина. Олегу доводилось слышать о похожих случаях, как правило, в хорошо гуляющих компаниях, но он никогда в них не верил. Оказывается, бывает и в самом деле. Выход один — расставаться, ничего хорошего из такой «дружбы» не выйдет. Друзья помогли найти покупателя, и Олег облегченно вздохнул.

Лена часто навещала Олега, приносила продукты, готовила еду, помогала по хозяйству и торопливо убегала домой. На его вопросы отвечала, что у нее все в порядке. Была нежна, уже не сторонилась его настойчивых рук, но не больше… Когда Олег первый раз вышел на улицу, она сказала, что сможет погулять с ним совсем немного, к сожалению. Родители собираются куда-то уйти, и она должна быть дома. Лена чувствовала, что ему неприятно упоминание о дочери, и никогда не упоминала о ней.

— Причем тут родители? — удивился Олег.

— Мы живем теперь у них, уже второй месяц. Я ушла от мужа, решилась наконец-то, а он и не возражал… Не будем об этом.

Вечером Олег услышал в телефонной трубке разъяренный голос нового владельца его «Жигулей».

— Забирай свою колымагу к такой-то матери! Ты знаешь, что она у тебя с привидениями? Мне даже деньги не нужны, только забери! — немного успокоившись, парень рассказал, что его сыновья, совсем малыши, решили исследовать папину покупку. Забрались в машину — и вдруг страшный крик: «Папа, там сидит какой-то военный дедушка!» Естественно, никого отец в машине не обнаружил, но не могло же померещиться сразу двум мальчишкам? Смех смехом, а детей пришлось психиатру показывать, они теперь всех машин боятся.

«Я не ошибся — машина с секретом», — подумал Олег. Сказал, что деньги вернет, ему чужого не нужно, и уже следующим утром «Жигули» стояли на своем прежнем месте, под окнами Олеговой квартиры. Но избавиться от проклятой машины нужно было все равно — любыми способами.

Следующий покупатель рассказал не менее страшную историю. Сев за руль первый раз и отъехав от стоянки, он почувствовал, что некто, притаившийся сзади, положил ему руки на плечи и стал вдавливать в сиденье. Перепуганный насмерть водитель обернулся, но никого на заднем сидении не было. Через минуту, переведя дух, он опять тронулся в путь — руки еще сильнее впились ему в плечи. И опять — никого! В ужасе водитель выскочил из машины и поехал дальше на автобусе. Кошмарные «Жигули» опять стояли на обочине возле дома Олега. Были и еще попытки продать машину. И каждый раз, после леденящей душу истории, она оказывалась на своем месте. Олег недоумевал, почему постоянным хозяином она выбрала именно его? И почему он безропотно соглашается принять ее обратно, словно несет ответственность за все ее фокусы?

Последний покупатель, пригнавший машину к дому через день после покупки, был абсолютно уверен, что машина хочет убить его и потому сама по себе выезжает на встречную полосу в самый неподходящий момент. Терпение Олега лопнуло. Полистав записную книжку, он нашел телефон тех перекупщиков, которые сосватали ему злосчастные «Жигули». «А ведь они предупреждали, что машина с историями, а я, дурак, не поверил. Думал, по пьяни болтают. Но чего она ко мне-то привязалась?» У перекупщиков он без труда узнал телефон женщины, от которой машина перекочевала сначала к ним, а потом к Олегу. Та на удивление легко согласилась на встречу, нисколько не удивившись сбивчивому рассказу Олега о злокозненном характере ее бывшего автомобиля.

— А я думала, звонков давно нет — значит, она успокоилась. Вы же не первый хотите от нее избавиться. Почему так — понятия не имею. Что-то эта машина нам сказать хочет, но вот что — поди пойми? Приезжайте, расскажу, что знаю.

Сидя в квартире миловидной женщины средних лет и слушая ее рассказ, Олег вспоминал, что читал об этой трагедии в какой-то газете. Еще тогда подумал: ну прямо Шекспир, в наше-то время такие страсти…

— Машина не моя, по наследству от отца досталась. Я ее даже ни разу и не открывала. Страшно было… Так уж случилось, — женщина села поудобнее, намекая, что рассказывать будет долго. — Папа переехал в Москву после смерти мамы. Одному оставаться в Екатеринбурге, где они последние годы жили, ему не хотелось. Я к нему переехать не могла: у мужа здесь хорошая работа, да и у меня тоже. Обменяли папину трехкомнатную квартиру на двухкомнатную в Москве, конечно, с большой доплатой. Папу, как отставного генерала, прикрепили к хорошему госпиталю, там он ее и встретил. Молоденькая врачиха, терапевт. Веселая, симпатичная. До нее отец ни за что не хотел жениться, хотя женщины им интересовались — импозантный, обеспеченный. Говорил обычно: после мамы — все пустое. А тут эта врачиха подвернулась. Она ему рецепты, направления — он ей цветы? и конфеты. Как-то признался, что Ирина ему маму в молодости напоминает. Как у них все сложилось, не знаю, не считала себя вправе вмешиваться. Через год они поженились, папа машину купил — она хорошо водила. Да-да, ту самую, с которой вы теперь маетесь… Вскоре после этого словно кошка между ними пробежала. В общем-то, естественное дело: она отцу во внучки годилась, меня на десять лет была моложе. Добрые люди стали мне звонить, что Ира завела себе любовника. Я молчала, не хотела отца огорчать. Но вскоре и он узнал. Начались упреки, скандалы — обычная в таких случаях грязь. Отец был в отчаянии, на мои утешения твердил: убью обоих. Я испугалась — нрав у него горячий, может и убить, зря что ли столько лет в армии прослужил? Не напрасно боялась. Отец их выследил возле госпиталя, где работала Ирина, и застрелил из именного пистолета обоих, прямо в машине — в вашей… А самого его даже арестовать не успели, умер там же от сердечного приступа, у меня на руках. Все твердил: «Будь она проклята». Я у него спрашиваю: «Кого ты, папа, клянешь?» А он: «Машину, с нее все началось…»

Но самое страшное в этой истории то, — продолжала женщина, — что Ирина ждала ребенка. Тот день был последним перед ее декретным отпуском, а стал для нее вообще последним…

— А чей же был ребенок? — Олег слушал как завороженный — в газете таких подробностей, естественно, не было.

— Не знаю. Думаю, что и отец сомневался, потому так и отчаялся. Знала ли сама Ирина? Тоже вопрос без ответа, для таких задачек экспертиза нужна, но ее же никто не делал. А теперь… Теперь нет никого. Я папу очень любила, и уважала, но оправдать не могу: он ведь еще и младенца, невинную душу погубил.

— У вас есть фотографии отца? Покажите, если можно, — попросил Олег, уж очень ему хотелось увидеть генерала с такой трагической судьбой.

— Конечно, пожалуйста, — женщина с готовность достала из книжного шкафа альбом. — Вот он с мамой, вот с Ириной после их свадьбы. А здесь отец в форме, на встрече с фронтовиками — он же последние годы войны застал. Каждый год приезжал в Москву девятого мая, у нас останавливался.

На последней фотографии Олег сразу узнал старика, он часто вспоминал об их случайной встрече. Гордился в душе словами, которые услышал от него на прощание, — только что демобилизованный десантник от боевого офицера, генерала.

…Из армии Олег возвращался на поезде, с пересадкой в Екатеринбурге. Он помнил как сейчас: весна, все расцветает, счастье — просто от молодости, от избытка сил — через край хлещет. Деньги были, и Олег решил шикануть — купил билет в вагон СВ. А в купе попутчиком — генерал, в мундире, вся грудь в орденах. Олег запомнил, что тот в Москву на встречу с боевыми друзьями ехал. Старик еще горевал, что мало их осталось и с каждым годом все меньше — уходит военное поколение. Олег сначала по привычке смутился, но после бутылки водки, которую выставил генерал, об уставных отношениях забыли оба, всю ночь проговорили «за жизнь». Генерал хотя и старым Олегу показался, но держался ничего, молодцом, и пили на равных. Когда прощались, старик сказал:

— Всегда о сыне мечтал, о таком вот, как ты. Хороший ты парень, Олег, надежный. Такие и раньше не часто встречались, а уж теперь и вовсе поизвелись. Я бы с тобой в разведку пошел и, приведись, самое дорогое доверил бы — без сомнений.

Эти слова генерала — «надежный», «доверил бы самое дорогое» — и сейчас грели самолюбие Олега. А что же у него было, у генерала, самое дорогое… Олег машинально листал альбом, рассматривал фотографии, поражаясь, как дочь похожа на отца. Даже посмотрел на нее, сравнивая.

— Нет, я на маму похожа, — поняла его женщина. — Разве что в манерах что-то есть общее, в улыбке.

— Да нет, вы похожи — вот брови такие же, волосы… — Но ведь у кого-то еще он недавно видел и эти брови вразлет, не густые, собранные в четкую линию? И этот непослушный вихор надо лбом?

— А у Ирины остались родственники? — поинтересовался Олег. — Кто ее хоронил — не вы же? Ребеночка с ней похоронили?

— Не знаю, наверное, с ней. Мне, признаться, не до нее было. Когда все случилось, из госпиталя люди выскочили — врачи, медсестры — и Ирину с тем человеком забрали. Что было дальше, не интересовалась даже, слишком много она нам горя принесла. Слышала, что похоронили ее на том кладбище, что и папу. А родственники у нее были — родители, но я их никогда не видела. И еще младшая сестра, Лена, она тогда еще недавно замуж вышла, кстати, за хирурга из того же госпиталя. Они, наверное, и хоронили, кто же еще?

Жена — Ирина, сестра — Лена, неродившийся ребенок, Иришка, которой сейчас три года — сколько совпадений, надо же… Мысли клоками вертелись в голове Олега, не желая складываться во что-нибудь цельное, путное. Путное, путь, дорога, шоссе… Теперь он точно знал, куда ему нужно идти.

Олег много раз провожал Лену до родительского дома, много раз подолгу с тоской смотрел на их окна, пытаясь представить, как выглядит Лена дома — без макияжа, в халатике или легких брючках и майке, с завязанными в хвост волосами. Он никогда ее такой не видел, но такая она заранее ему нравилась — домашняя, уютная. Он так тосковал о доме, об их с Леной общем доме и их общих детях. «Не надо волноваться, — приказывал себе Олег, поднимаясь пешком на пятый этаж. — Это всего лишь звонок, а это всего лишь дверь, а за ней — она…»

— Олег! — Лена не удивилась, не испугалась, она словно давно ждала его прихода. Именно такая, как он представлял, — в домашней майке, с волосами, заколотыми на затылке, родная… — Проходи, раздевайся. Сейчас будем чай пить.

Из комнаты выбежала Иришка — точно, те же брови и тот же вихор, что и у генерала.

— Не надо чай, давай поговорим. Нам надо поговорить.

Слушая Олега, Лена все больше мрачнела и сжималась. Казалось, она судорожно ищет способ запрятать свою тайну еще глубже и никогда — никогда! — не открывать ее Олегу. Один раз выстрелы того генерала уже ударили по ее жизни, по ее любви. И опять этот ужас! Она не хочет воспоминаний, не хочет перемен, пусть все остается как есть. Зачем он копается в этой истории, это так больно и так не нужно… А Олег все говорил и говорил, рассказывая то, о чем ему знать и не следовало. Откуда он знает все эти подробности, даже она, Лена, ничего про них не слышала. Олег признал, что был у генеральской дочери. Потом заговорила Лена:

— Ира была еще жива, когда ее привезли в операционную. В тот день дежурил — надо же, какое совпадение! — мой муж, — Лена щелкнула заколкой и тряхнула головой, темные волосы упали на лицо — она не хотела, чтобы он видел ее слезы. — Ира умерла через несколько минут после начала операции, он ничего не мог сделать. А ребенка удалось спасти. Девочка была слабенькая — семимесячная, никто и не надеялся, что выживет. Ее сразу же отвезли в роддом, там специальная аппаратура. Два месяца Иришку держали в инкубаторе. Поправлялась она плохо, словно знала, что сиротка, что никому не нужна, — так детские врачи говорили. А я возмущалась: «Как это — никому? Мне нужна, она моя родная племянница, теперь дочерью будет». Родители после похорон сами едва живы были, не могли мне помочь. Я очень любила сестру, и никогда бы не оставила ее ребенка. Муж моего порыва не разделял, но, можно сказать, под нажимом общественности — об этой истории все в госпитале знали — согласился на удочерение. Удочерить-то удочерил, а отцом не стал, не смог полюбить. После этого и начались скандалы, упреки, сцены ревности. Я его не осуждаю, чужого ребенка трудно принять, не всякий может. Я и от алиментов отказалась, зачем его наказывать? Пока учусь, нам бабушка с дедушкой помогают, но скоро работать пойду. Проживем. А ты в эту историю напрасно так углубляешься…

Последние слова Олег не слышал, он думал о старом генерале. Он доверил-таки ему, Олегу, самое дорогое — свою девочку, свою самую последнюю любовь. На собственной машине привез его к ней, а Олег — не понял. И наказывал всякий раз, как тот смел плохо подумать о его девочке, мстил по-солдатски, жестко. И гнал из машины случайных попутчиков, может, слишком жестоко гнал, но, видно, другого способа не нашел генерал.

— Скажи, а почему ты пошел к генеральской дочери? Вообще, почему стал распутывать всю эту историю? — Лена с любопытством смотрела на Олега.

— Машина заставила, рыжая стерва.

— Какая машина? Та, на которой ты меня первый раз подвозил? Но не поняла — как это, заставила?

— Рассказать — не поверишь! Я бы и сам не поверил, если бы с кем другим такие чудеса крутились…

Лена слушала, не перебивая. Когда Олег закончил рассказ, они оба увидели, что возле двери на полу сидит Иришка и, раскрыв рот, слушает сказку про рыжую машину.

— Дядя, а что теперь с этой машинкой будет? Она же такая умная, так все хорошо придумала…

— Даже и не знаю, что с ней будет. Сказка же еще не кончилась.

— Как это не кончилась? Она что же, настоящая — эта сказка? — Ирочка от удивления вытаращила на него глаза.

— Самая что ни на есть настоящая.

— А когда узнаешь, расскажешь? — заговорщицки прищурившись, спросила девочка.

— Конечно, мне самому интересно, что еще машина придумает. Мы же теперь с тобой часто видеться будем?

— Не знаю… — Ирочка обдумывала, стоит ли им часто встречаться? — А давай с тобой дружить? — Ирочка доверчиво протянула Олегу руку розовой ладошкой вверх.

— А давай! — Олег тихонечко хлопнул по детской ладошке и поразился, какая огромная у него ладонь — как у Гулливера.

Поздно вечером, уже собираясь ложиться спать, Олег услышал вой пожарной сирены. Подошел к окну — горели его «Жигули». Кто поджег, кому они помешали? Он спустился во двор и подошел к пожарным.

— Я хозяин этой машины, вот документы. Что случилось?

— Пока не знаем. Экспертиза покажет, сейчас криминалисты подъедут. У вас у самого версии есть, кто мог поджечь?

— Да нет… Кому этот металлолом нужен?

Но версия у него была, единственно возможная: объект выполнил задачу и самоликвидировался. При выполнении особо секретных операций к такому приему прибегают часто, он знал это точно — десантники бывшими не бывают.

Мата Хари сопливая

Им с Маратом казалось, что они все продумали до мелочей. День рождения Марата, куда Бэла обязательно придет с Сергеем, подходил для их целей как нельзя лучше. И Надеждина подруга, бывшая одноклассница, будет выглядеть там вполне естественно. Она-то, подруга, и должна была стать ключевой фигурой в их затее.

Наденька не могла остаться в стороне от неприятностей, которые свалились на семью ее ненаглядного, самого умного и чуткого, самого благородного и самого красивого Марата.

— У меня проблемы. Вернее, у Бэлки. Поможешь? — спросил Марат.

— Да! — не задумываясь, ответила Наденька и только потом спросила, в чем, собственно, проблема и что нужно делать. Она внимательно выслушала Марата и даже на минутку не усомнилась в справедливости и разумности всего, что он задумал. А дело было в том, по словам Марата, что Сергей оказался бабником, альфонсом и мотом, недостойным его красавицы сестры. Бэла и вправду была красива: черные глаза в пол-лица, тонкая, гибкая. Характер пылкий, нежный, и при этом гордая и преданная. Ну прям, лермонтовская горянка. Надежда все удивлялась: надо же, дали только имя, а словно портрет списали с героини. На чем основывались обвинения, были ли у Марата доказательства вероломства Сергея, Наденька не спрашивала — она верила любимому безоглядно, как и положено в восемнадцать лет.

Сергея она ни разу не видела, но заранее считала врагом. Раз семья Марата говорит, что он по всем статьям плох, значит, так оно и есть. Это сейчас, повзрослев и поумнев, она понимала, что, только заикнись Марат о своем намерении жениться на Наденьке, его семья, весь большой и могучий клан Мамедовых пришел бы в движение и сказал бы свое решительное «нет», точно так же, как сказал Сергею. Неважно, что уже больше четверти века родители Марата жили в Москве, что здесь родились и учились их дети, что в доме постоянно бывали люди самых разных национальностей. Профессор Мамедов работал заместителем директора крупного научного института, при советах даже возглавлял парторганизацию и всегда ратовал за дружбу между народами. И его детям, Бэле и Марату, позволялось дружить и влюбляться в кого угодно, но только не вступать в брак. Внуков-полукровок Рашид Мамедович Мамедов не принял бы никогда. К славной Надюше в семье Марата относились с симпатией, но не более того. Пусть пока будет Надя, или Даша, или Катя — неважно, не жениться же.

План Марата был прост, во всяком случае, так тогда казалось Наде, его коварство она оценит много позже. Школьная подруга, веселая и чертовски хорошенькая, с изюминкой, постарается, так сказать, заинтересовать Сергея на глазах у Бэлы, девушки горячей и бескомпромиссной. Если удастся заинтересованность перевести в откровенный флирт, можно будет праздновать победу. Гордая Бэла наконец-то увидит, чего стоит ее Сергей. На этом та часть сценария, которую без ущерба делу мог рассказать Надежде Марат, заканчивалась, но у сценария было продолжение — для посвященных. И для него тоже были подготовлены исполнители. Оскорбленная Бэла наконец-то должна будет понять, что родители хотят ей только добра, и сама порвать с Сергеем. И тут на сцене появится настоящий жених — чернобровый и чернокудрый, настоящий джигит. Профессор Мамедов долго и тщательно подбирал кандидатуру будущего зятя, пока не нашел подходящую по всем статьям — в своем родном городе. Парень из хорошей зажиточной семьи, приехал в Москву учиться после армии. Породниться с Мамедовыми для него большая честь, он так и сказал Рашиду Мамедовичу, да и Бэла красотка — какой дурак откажется? Вот только упрямится девчонка, все Сережа да Сережа, замуж за него собралась. Профессор торопился, а то наломает дров, дуреха…

Надежда подробно проинструктировала подругу, а та, по юношескому же недомыслию, согласилась почему не помочь в таком пустяке? Они обговорили детали и срок выполнения задания: не больше двух встреч. Даже выбрали платье, самое подходящее для такого случая — поярче и покороче. И тут все рухнуло! У подруги что-то стряслось дома, и она наотрез отказалась прийти на день рождения Марата. План по спасению бедной Бэлы оказался под угрозой. Марат рвал и метал, упрекал Надежду в том, что ей плевать на его проблемы. И если бы она действительно его любила, то не допустила бы такого облома. От несправедливых упреков Наденька вся как-то сжалась, похолодела. Ей казалось, если она сейчас же не придумает, как все исправить, Марат от нее — глупой неумехи — откажется навсегда. И тогда все, жизнь кончится — разве она сможет жить без Марата? И Надя придумала.

— А что если я сама… — она не знала, как это выговорить. — Ну… Сама попробую с Сергеем пококетничать? Всего разочек… Этого же хватит? Ты не обидишься?

— Даже и не знаю… — по его вспыхнувшим глазам Надя поняла, что он согласен. Более того, он рад, что выход нашелся, и только результат его интересует. А как он его получит, этот результат, дело десятое. — Но ты смотри не заигрывайся. Я буду ревновать. — Надюша ему не поверила, первый раз за весь год знакомства.

Сергей оказался высоким шатеном лет тридцати. Умные серые глаза и спокойные манеры никак не выдавали его пороков, о которых так много слышала Надежда. В их студенческой компании он казался почти старым и до чрезвычайности загадочным. Всю первую половину вечера Надежда внимательно изучала свою жертву и с удивлением понимала, что Сергей не вызывает у нее той ненависти, которой пылало ее справедливое сердце после инструктажа Марата и которая, она боялась, помешает ей успешно выполнить задание. Пожалуй, только раздражение мешало ее взгляду, обращенному к Сергею, наполниться необходимой томностью. Это из-за него она не может быть рядом с любимым, из-за него вынуждена притворяться. И все оттягивала, оттягивала начало наступления…

После танца, когда затихли вздохи его любимых битлов, Марат холодно бросил: пора! Словно ударил. Надежда почти физически почувствовала боль, но не могла, не было времени понять, откуда она пришла. Он не оставил ей времени, чтобы разложить эту боль на составляющие. Действуй немедленно, как договорились! Стыд перед Бэлой, обида, унижение, осознание того, что ее предали, употребили для своих целей, придет к ней позже. До последней минуты она ждала, что Марат ее остановит, скажет: нет, только не ты. Не сказал. В одну секунду влюбленная девчушка превратилась в настоящую гетеру. Словно ненароком пересела в кресло рядом с Сергеем. Юбка — чуть выше нормального, как будто случайно. Голос — чуть ниже обычного, с чувственной хрипотцой, сладко царапающей мужские уши. И глаза, полные восхищения, чтобы он ни сказал. Заинтересованный взгляд в ответ — вполне достаточно для первого шага. А дальше:

— Где ты работаешь? На «Мосфильме»? Оператор? Как интересно, расскажи… Ничего, что на «ты»?

Сначала Бэла не придала значения их оживленному разговору. По долгу хозяйки дома она то и дело порхала между кухней и комнатой. А потом так и застыла в дверях: Надежда и Сергей танцевали в самом дальнем углу, в полумраке. Они были вместе.

Марат с удовлетворением наблюдал за сестрой. Однако реакция Бэлы, которая последовала за первым шоком, его разочаровала. Она мгновенно справилась с растерянностью и весь оставшийся вечер вела себя так, словно ничего не случилось. Правда, на кухню больше не бегала, танцевала с Сергеем и другими гостями, смеялась и шутила, как всегда.

После первой успешной атаки Надежда попыталась поймать взгляд Марата и — не смогла. Попыталась еще раз, потом еще — неудачно. Чем старательнее он отводил глаза, тем очевиднее для Надежды становилось, что происходит что-то неладное. Но она уже не могла остановиться. В тот вечер ее дебют в роли коварной соблазнительницы прошел блестяще.

Утро, как известно, время, когда приходится собирать камни, разбросанные вечером. Первым позвонил Сергей и попросил о встрече. Надежда не знала, что ответить, и попросила перезвонить. Марат снисходительно похвалил ее за вчерашний успех и начал горячо убеждать, что нельзя бросать дело на полпути, Бэла ведет себя как-то странно тихо и спокойно, а значит, придется еще чуть-чуть постараться. Бэла же не конченная дура, она совсем скоро убедится в том, какое барахло этот ее Сереженька, и поступит так, как надо. Вся надежда на нее, на Надежду.

— Тьфу, совсем запутался, в общем, иди на встречу с Сергеем. Только будь умницей, не переигрывай и не забывай, чья ты девушка.

Пролетел месяц. Май подкрался тихо и незаметно. Юные головы кружились от запаха черемухи, а сердца изнемогали от желания любить и быть любимыми. Надежда не была исключением. После того дня рождения она ни разу не видела Марата: он отказывался от встреч из соображений конспирации. Сводки из его дома, которые Надежда каждый день получала по телефону, по-прежнему были спокойными, что никак не вписывалось в сценарий. Сергей перестал звонить Бэле, она не звонила сама и не требовала объяснить, что случилось. Не плакала, не теряла аппетит и сон — она ждала, пресекая любую попытку родственников шепнуть ей о том, какой Сергей негодяй. Такой реакции не ожидал никто: ни Марат, ни родители, как потом узнала Надежда, главные разработчики всей операции. Сама Надежда давно перестала понимать, что же происходит на самом деле и чем это кончится. Любит ли она по-прежнему Марата и только ли по его просьбе встречается с Сергеем?

А встречались они каждый день. Сергей несколько раз приглашал Надежду на «Мосфильм», и она, замирая от восторга, бродила по павильонам фабрики грез. Они часами просиживали в кафе, бродили по вечерней Москве. Он дарил ей цветы и писал стихи. Одна строчка навсегда запала в памяти: «Ты Надежда моя, ты мечта и надежда…» Однажды они заблудились в Измайловском лесу, уже начало темнеть, и Надежда призналась, что ей страшно.

— Не бойся, сейчас начнется метель, а потом мы сразу же найдем дорогу.

Сергей подошел к какому-то дереву, в сумерках Надя не поняла, к какому именно, — и метель действительно началась. Сказочная — черемуховая — метель, такой больше никогда не будет в ее жизни. И дорога действительно нашлась…

Сергей познакомился, более того, подружился с ее мамой. А она все равно не понимала, что происходит. Однажды Надежда спросила у Сергея, как у него дела с Бэлой.

— К нам с тобой это не имеет отношения. Все в прошлом, у меня есть только ты. Разве ты этого еще не поняла?

Надя не знала, что ответить, отвела глаза, что, по всей видимости, Сергей принял за стыдливое девичье согласие. Эта его определенность пугала ее больше всего. Она все еще жила верой в то, что этот кошмар, это ее бесконечно растянувшееся во времени задание когда-нибудь кончится. Что совсем скоро, может быть, завтра, она снова увидит Марата, и у них все будет, как раньше. Но шли дни, утром она слышала «потерпи еще чуть-чуть», и на месте точки все чаще стал вырисовываться жирный вопросительный знак: будет ли все, как раньше?

Как ни странно, первым сдался Марат. В середине мая, накануне Надеждиного дня рождения, он предложил ей новый план. Она приглашает Сергея к себе, Марат тайком фотографирует их вместе, потом он показывает фотографии Бэле. Если уж это ее не убедит, тогда все: он, Марат, умывает руки. Пусть родители сами, как хотят, с ней разбираются. В конце концов он может потерять любимую девушку. Надежда слушала его и не верила своим ушам: Марат собирается фотографировать ее с Сергеем, да так, чтобы окончательно скомпрометировать его в глазах Бэлы? Как же она, Надежда, должна вести себя в кадре, чтобы компромат получился убедительным? Скорее всего, Марат уже потерял любимую девушку, только не хочет себе в этом признаться. Или отказался от нее? И причем тут родители? В тот день Марат проговорился, впервые сказав об их участии в заговоре, и Надя это услышала. Вот тогда ей стало страшно по-настоящему: значит, это и не шутка вовсе, вполне взрослая игра?

Как бы там ни было, история требовала развязки, и Надежда согласилась. И опять все продумали до мелочей. Надежда встречает Сергея у подъезда, Марат сидит в кустах и снимает начало главного сюжета. Потом он будет фотографировать в квартире всякий раз, когда удастся сделать это незаметно. Надежде отводилась роль не только героини-любовницы, но и режиссера: выстраивать мизансцены так, чтобы Сергей не увидел Марата.

Сергей вышел из такси в элегантном темном костюме с роскошным букетом ее любимых роз — странного цвета, словно в розовый добавили пепла. Надежда стояла возле подъезда, не в силах сделать ни шагу, и, не отрываясь, смотрела на Марата, затаившегося в кустах. Он махал ей руками — мол, отвернись, не смотри сюда, не получалось — словно оцепенела. Как она ни готовилась к этому дню, как ни уговаривала себя, что это последнее ее выступление в этой грязной затее, ничто не помогло. Ей казалось, стоит пошевелиться, и ее вытошнит от омерзения, от лжи, в которой она жила последнее время, от ненависти к ним обоим… Сергей невольно проследил ее взгляд. Объектив был направлен прямо на него. Он все понял. Схватил ее за руку, силой втолкнул в такси, которое не успело отъехать, и с остервенением захлопнул дверцу. Бывалый, видимо, шофер, безропотно включил зажигание. В окне маячила растерянная фигура Марата с фотоаппаратом в руках. Машина уже тронулась, когда Сергей открыл дверцу и швырнул розы в огромную грязную лужу. Надежде показалось, что все лучшее, что было в ее жизни — в их с Сергеем жизни, — полетело в грязь.

Надежда не слышала адрес, который Сергей назвал таксисту, не узнавала улиц, по которым тот на огромной скорости гнал машину, не знала и даже не пыталась узнать, куда и зачем ее везет Сергей. Ей хотелось только одного: уснуть крепко-крепко. И чтобы потом, когда проснется, все было в прошлом. И они — Сергей и Марат — больше никогда бы не появлялись в ее жизни. Сколько времени прошло в полудреме? Взвизгнули тормоза, и она опять почувствовала на запястьях сильные пальцы Сергея. Он зря старался, она и не пыталась сопротивляться. На каком-то этаже он открыл ключом какую-то дверь и втолкнул ее внутрь. В квартире было темно и душно, плотно задернутые шторы надежно отгородили ее от остального мира. Только свет, вспыхнувший под потолком, привел ее в чувство. Сергей, бледный, с горящими темным свинцом глазами, срывал с себя одежду. На полу уже валялись пиджак, рубашка…

— Ах ты, дрянь, Мата Хари сопливая! Меня, тридцатилетнего мужика, провести решила. Я с ней, как с принцессой, к маме ехал руки просить… — «Молния» на брюках никак не хотела расстегиваться, он рвал ее изо всех сил, но она не поддавалась. — Раздевайся! Я тебе покажу принцессу! — голос Сергея то гремел, то срывался на фальцет.

Но, странное дело, Надежде не было страшно. В ней опять, как пару месяцев назад, проснулась умная и коварная женщина. Она точно знала, что ее спасет в такой ситуации — спокойствие и расчет.

— Не волнуйся, я сейчас разденусь, сейчас-сейчас… — Она спокойно расстегнула и сняла блузку, взялась было за юбку. На какое-то мгновение Сергей отвернулся от нее, чтобы лучше рассмотреть, что же случилось с «молнией». Этого было достаточно: она опрометью бросилась к двери, которую Сергей, на ее счастье, забыл запереть. Она неслась вниз как сумасшедшая. Ступеньки, перила — один пролет, ступеньки, перила — второй, третий. Входная дверь, сзади голос Сергея: «Стой! Кому говорю — стой!» А потом дерево, огромное, раскидистое. Она спряталась за стволом, в тени, и боялась дышать. Сергей, застегивая на ходу рубашку, метался рядом. А потом, словно что-то решив для себя, резко повернулся и ушел в подъезд.

Домой Надежду привез владелец новеньких белых «Жигулей». Он не спрашивал, почему молодая девушка бродит по Москве в одном бюстгальтере, не спрашивал, нужна ли помощь. Он дал ей выплакаться, проводил до квартиры и даже нажал на звонок. Мама, добрая, умная мама, тоже не стала задавать вопросы. Накапала валерьянки, отправила в душ, а потом в постель. И долго-долго, пока не затихли всхлипы и Надежда не уснула, сидела рядом.

И опять наступило утро — время платить по счетам. На этот раз она сама позвонила Сергею и попросила привезти ее сумочку и блузку к Марату. Потом позвонила Марату и велела сидеть дома: она приедет для серьезного разговора. Все были в сборе — Сергей, Марат и Бэла Надежда дала волю своим чувствам. Каждый получил по заслугам. Марат — предатель и сутенер, пытался подложить ее под другого. Лишь бы помочь своей дуре-сестре, которая позволяет манипулировать собой своим родственникам. И Сергей — мерзавец, бросил чудную чистую девушку ради первой же попавшейся юбки. А когда понял, что проиграл, опустился до насилия. Она не щадила никого, в том числе и себя — глупую игрушку в чужих руках Она не видела их лиц и не слышала их ответов. Только глаза Бэлы — огромные, абсолютно спокойные. Даже больше чем спокойные — мертвые. Они смотрели ей в самое сердце и ни в чем не упрекали. Больше Надежда никогда не была в этом доме.

…Она опаздывала. Обещала приехать к шести, но задержали на работе. А тут еще длинный алкаш никак не хотел отходить от таксофона. Надежда второпях забыла мобильник на работе и теперь не могла позвонить домой. Маша уже большая — десятый год, но все равно будет волноваться, если не предупредить. За столом, поди, уже шампанское налили, за новоселов тост сказали, а она все тут, в метро, торчит — пьяные бредни слушает. Конечно, можно позвонить от друзей — мобильники есть у всех, но это еще как минимум полчаса, а Маша дома одна. Мама обещала приехать, но только если будет себя хорошо чувствовать. Как она? Тоже неизвестно. И не позвонишь…

Наконец алкаш повесил трубку. Если бы не умные серые глаза, она ни за что не узнала бы Сергея. Годы, которые они прожили в бесконечной дали друг от друга, стерли с его лица все, что ей так нравилось пятнадцать лет назад. Неправда — все, что она так любила все прошедшие пятнадцать лет. Жизнь научила ее не лукавить с собой. Она любила Сергея все эти годы. Надежда поняла это не сразу. Поначалу сердце рвала обида, оскорбленное самолюбие. А потом началось: всех юношей, а потом мужчин, которые появлялись на ее пути, она сравнивала с Сергеем. И никто не выдерживал сравнения — никто. Она даже поддалась маминым уговорам, что надо же наконец-то строить семью, и вышла замуж, родила Машеньку, но вскоре развелась. Решила, что уж лучше одной, чем с бледной тенью. Саша, муж, действительно чем-то напоминал Сергея — спокойные манеры, серые глаза, но и только. Он работал не на «Мосфильме», а в скучной конторе, каким-то инженером по эксплуатации самолетов, не умел сочинять стихи и устраивать метель из черемухи, называл ее просто Надюшей и очень любил Машу. Любил так нежно, так щедро отдавал себя этому маленькому беспомощному существу, что на какое-то время Надя смирилась — наверное, это не худший вариант для мужа. Но не худший вариант — еще не любовь. Будь ее сердце свободно, она бы, скорее всего, увидела и оценила, какое сокровище подарила ей жизнь. И что в его безоглядной любви к дочери так много неизрасходованной, безответной любви к ней самой. Но увы, холодное сердце редко обостряет зрение. Так и жила, терпела, притворялась, ненавидела даже — просто за то, что не любила… Потом устала, да так, что даже взаимная привязанность Маши и отца не остановила.

Саша знал, что развода не миновать, что ему не удалось занять в Надином сердце место какого-то парня, в которого она была влюблена в юности, но почему-то рассталась. Что там случилось и почему, он не спрашивал — уважал ее чувства. Да и зачем? Любовь ходит собственными тропами, ей никто не указ. И как ни старайся, семья без любви — мука и унижение, для обоих унижение. Они расстались, но виделись часто — Маша очень скучала по отцу, ждала его, и он приходил, часто, как только мог. А когда не приходил, вечерами, тайком от матери, Маша его рисовала — красивым, добрым, сильным. И прятала рисунки в большую зеленую папку. Надежда наткнулась на нее случайно, открыла и — ахнула! Носится со своей любовью, а где он, что с ним, с этим треклятым Сергеем, знать не знает. И даже узнать не пытается, холит свою болячку, обидой старой упивается, а девочка ее страдает. И ведь каким героем у дочки Саша выглядит, почему же она этого не видела? Может, и права мама: прошла она мимо своего счастья? Но сердце ныло, тот другой, из прошлой жизни, не хотел уступать своего места…

…В первый момент Сергей шарахнулся в сторону, словно увидел призрак, стащил с головы шапку и хотел было бежать. А потом прошептал тихо, как пароль: «Ты Надежда моя…»

В тот день она не попала на новоселье к друзьям. Они зашли в ближайшее кафе и просидели до самого закрытия. Она услышала то, что даже и не предполагала услышать… Бэла ждала от Сергея ребенка, родители узнали об этом, когда скрывать было невозможно. Рашид Мамедович сказал, что у него никогда не будет внука чужой крови. Бэлу заставили согласиться на криминальные роды. У нее на глазах ребеночка — крошечного, тоненько пискнувшего — бросили в ведро с кровавыми отходами гинекологических операций. После этого Бэла несколько раз лежала в психиатрических больницах, но ничего не помогало. Сергей узнал об этом случайно, много лет спустя. Он иногда навещает Бэлу, но она его не узнает. Они с Маратом живут все в той же квартире. Рашид Мамедович умер вслед за женой, не дождавшись внуков. Никаких. Марат раз пять женился. Сначала на невестах, которых ему сватал отец, потом по своему выбору. Но так и остался один, без жены и детей. Только сумасшедшая сестра и он, постаревший и никому не нужный.

— Помнишь: «Ты Надежда моя, ты любовь и надежда…»? — Спокойные глаза Сергея через набрякшие веки и синеватые подглазья с интересом смотрели на Надежду. А ей казалось, что он не просто рассматривает ее, он сверяет свои воспоминания о той девушке, которой писал стихи, с живой — взрослой — женщиной. Совпадали два эти образа или нет, она не знала, да и он тоже, похоже, не знал. Но что сейчас, такая как есть, она ему нравится, он даже не пытался скрыть.

— Помню. Как ты жил все эти годы? — Надежда поймала себя на том, что задала этот вопрос потому, что в такой ситуации его задать правильно и уместно, но вовсе не потому, что ей был интересен ответ. Ей вовсе не хотелось знать, как жил сидящий напротив нее человек. Чужой, странный, не имеющий к ней никакого отношения. Это было настоящим открытием, и оно поразило Надю.

— Женился, разводился, но тоже, как Марат, один. И тоже никому не нужен. — Сергей закурил — сигареты были дешевые, пахли скверно, Надежду даже слегка замутило. — Ты не куришь? Молодец, ты вообще молодец. Выглядишь так, ну просто леди.

— Ты тоже хорошо выглядишь. — Сергей горько усмехнулся — явно не поверил. — Мата Хари, но уже не сопливая.

— Мне пора, дочка ждет, — засобиралась Надежда. — Как хорошо, что мы встретились. Теперь я хоть знаю, за что у Бога прощения просить. Как все это было глупо тогда…

— Глупо… Три судьбы сломаны, а говоришь — глупо.

— Четыре, — Надежда всем существом почувствовала, как соскучилась по Маше.

— Да ладно — четыре, ты-то в порядке. Оставь телефон, пожалуйста. Я тебе позвоню, встретимся…

— Конечно, обязательно, только вспомню — я так плохо телефоны запоминаю, даже свой… — Надежда знала, что больше никогда не захочет его видеть. На стене напротив нее, за спиной Сергея, висел рекламный плакат городского банка. — Вспомнила, записывай, — и она продиктовала номер, по которому любому позвонившему обещали максимальные проценты при размещении вклада.

— Я позвоню.

— Конечно, буду ждать. Пока! — заторопилась Надежда. — Марата увидишь — передавай привет. Хотя… Не надо, не передавай.

Она шла по улице, с удовольствием вдыхая морозный воздух. Снег весело скрипел под ногами, и в так шагам в голове стучало: «Свобода! Свобода! Я свободна! Его больше нет».

Дома было тепло и пахло домашним печеньем, значит, мама все-таки приехала. Маша спала, на столе лежал очередной Сашин портрет — видно, дочка забыла его убрать в заветную зеленую папку. Мама тоже, не дождавшись ее, задремала в кресле. Надя тихонечко вышла на кухню, взяла телефон и набрала номер.

— Алло, это я. Извини, что поздно. Нет, ничего не случилось. Маша здорова, и мама тоже. Приезжай. Да, прямо сейчас. Я соскучилась по тебе.

Вендетта в спальном районе

Как-то так все сошлось, что понятное и привычное течение ее жизни разрушилось. И это страшно огорчало Марину. Сначала закрылся институт, где она успешно работала последние пять лет и собиралась защищать диссертацию. Весь коллектив распустили в бессрочный неоплачиваемый отпуск в надежде, что найдутся спонсоры или институт получит грант и продолжит свои научные изыскания. Те, кто нашел работу, уволились. Марина тоже бросилась на поиски нового места приложения своих сил и знаний, но взбунтовался Максим, ее муж. Аргументы его были убедительны, она с ними соглашалась, но абсолютно не представляла себя в роли домохозяйки.

— Сейчас август, — убеждал ее Макс, — в сентябре Денис пойдет в первый класс, и что тогда? Отдавать парня на продленку — угробить с самого начала? Бабушки годятся только на подхват — старые уже, живут далеко… Нанимать няню? Я против, чтобы нашим единственным сыном занималась чужая тетка. — Марина понимала, что Макс прав, но абсолютно не знала, не могла даже представить себе, как будет жить без работы. Максим добил ее еще одним аргументом: — А Рик? Раз уж взяли эрдельтерьера, надо им заниматься, особенно сейчас, пока молодой. Иначе он станет хозяином, а мы у него домашними любимцами — если повезет. Ты же настояла на большой серьезной собаке, а всякая инициатива, как известно, наказуема.

Марине пришлось покориться обстоятельствам, но покорность не была ее добродетелью и мира в душе не прибавила. Чем правильнее слова говорил Максим, тем больше ее раздражал. А чем больше она раздражалась, тем труднее ей было вписаться в новую конфигурацию ее собственной жизни. Как-то вдруг разладились ее отношения с мужем, хотя чего уж такого особенного он от нее требовал? Обычного выполнения женских обязанностей. А работа, а коллектив, а диссертация?

Первые две недели сентября пролетели незаметно: хлопот вокруг первоклассника оказалось даже больше, чем она предполагала. Постепенно неразбериха начального периода затихла, дневное расписание выстроилось, и Марина записала Рика в школу собачьей дрессуры. Два раза в неделю, пока Денис был в школе, они ходили на занятия. Марина осваивала кинологические приемы с не меньшим энтузиазмом, чем Рик навыки охранно-сторожевой службы. Потом они вместе с Риком встречали Дениса из школы, делали уроки, читали, смотрели мультики… В ноябре, когда сын немного адаптируется к школе, она будет водить его в спортивную секцию. Вроде бы и ничего, всегда при деле, но разве ради этого она оканчивала университет и аспирантуру? Чувство глубокого неудовлетворения не покидало Марину.

А тут еще машина. Как раз в тот день, когда ей нужно было съездить в институт оформить какие-то документы, ее любимый синий «Ситроен» не завелся. Что делать? Позвонила маме и попросила забрать из школы Дениса. Потом позвонила в институт — предупредила, что опоздает, и отправилась на автобусную остановку. Как все автомобилисты со стажем, годами не заглядывающие в муниципальный транспорт, Марина с интересом наблюдала за происходящим на остановке. Переминались с ноги на ногу старушки-пенсионерки, спешащие по каким-то своим неотложным делам, — такие деловитые, напряженные. Парочка старшеклассников — мальчик и девочка, явно прогуливающие уроки, покуривали в сторонке, прыщавый студент в очках с тубусом… Автобусы приезжали и уезжали, забирая пассажиров, на смену им приходили другие, а нужного Марине все не было.

Со скуки она решила почитать объявления, пестревшие на столбах по обе стороны остановки. Разного формата, написанные от руки, отпечатанные компьютерным и типографским способом, они приглашали на высокооплачиваемую работу, обещали недорого и в кратчайший срок обучить любому европейскому языку, отремонтировать «без выходных» бытовую технику, купить-продать-снять квартиру и оказать еще множество разнообразных услуг — жизнь в их микрорайоне била ключом. В самом низу, под остальными, был приклеен листок, явно вырванный из школьной тетради. Корявым почерком человека, не привыкшего часто пользоваться авторучкой, на клеточках было написано: «Если вам грустно и одиноко, а вы молоды и полны сил, позвоните мне. Я знаю, как наполнить радостью и удовольствием жизнь любого мужчины. Для меня нет ничего невозможного и запретного. Только наберите номер, спросите Марину, и все плохое останется в прошлом. Звоните в любое время. Всегда ваша, Марина». «Какая, однако, продвинутая у меня тезка», — невольно восхитилась Марина, давно переставшая удивляться нынешней свободе нравов. Ее автобус плавно подкатил к остановке, отрыл двери, из которых пахнуло теплом и людьми, но Марина его приглашением войти не воспользовалась. Она во все глаза смотрела на последнюю строчку объявления — на ней красным фломастером несколько раз был выведен номер ее домашнего телефона.

Сначала Марина решила, что ей померещилось. Она крепко зажмурилась и представила семь знакомых цифр. Открыла глаза — нет, не померещилось, но этого не может быть! Зажмурилась еще раз — красные цифры не исчезли. «Бред какой-то! — Марина растерялась. — Но ведь надо же что-то делать!» Сделала первое, что пришло в голову: воровато озираясь, она с трудом отодрала на совесть приклеенную к бетону бумагу и спрятала ее в карман. И тут же бросилась ко второму столбу, надеясь не увидеть там объявления. Но объявление было — на том же самом месте, ниже всех остальных. И номер, четко выведенный красным фломастером, на нем был тот же самый — Маринин. Она сорвала и его.

Уже в автобусе, слегка успокоившись, но продолжая судорожно сжимать в кармане смятые клочки бумаги, Марина перебирала в памяти всех своих знакомых и малознакомых, кому она так насолила, что он решился на столь экстравагантную месть. И ни на ком не могла остановиться. Только в одном Марина была уверена абсолютно — писал мужчина. Еще в университете, на первом курсе биофака, она целый год ходила на курсы графологии. Сподвигло на это Марину несчастье, случившееся с ней в девятом классе. Для нее это было именно несчастье, хотя подруги ей не верили — мол, кокетничает, ломается. Несчастье состояло в том, что в нее влюбилась добрая половина мальчиков ее класса и несколько человек из параллельных. Это было похоже на эпидемию, тогда она не знала об этой особенности подросткового возраста — делать все за компанию: учиться курить или выпивать, болеть за одну команду и, уж конечно, выбрать кумиров. Кто не был на ее месте, Марининых мучений не поймет, даже примет их за лукавство, но для нее это был год настоящих мучений. Ей писали записки с признаниями в вечной любви и приглашениями на свидания, ее поджидали у дома и провожали из школы — вовсе не те, чьей компании она бы обрадовалась. Ее внимания добивался сын учителя истории. Она любила историю и учителя, умного и тонкого, и совсем не симпатизировала его сыну — белобрысому нахалу, умевшему втихую пользоваться своим особым положением. Будущий золотой медалист, самый умный и серьезный во всей школе, добился встречи с ней на школьном дворе, где сообщил: она его идеал и он хочет на ней жениться. Мальчишки попроще, чтобы обратить на себя внимание, прятали ее портфель, засовывали в него мокрую губку с доски или крали авторучки. А потом весело гоготали у нее на глазах — мол, здорово мы придумали, смешно же, чего злишься? Некоторые даже норовили оскорбить, начитавшись какой-то чуши о том, что оскорбленная женщина становится сговорчивей. Она просила оставить ее в покое, обратить внимание на других девочек, пряталась и грубила — не помогало ничего. А потом ей некоторые из воздыхателей начали мстить — кто открыто, кто строя тихие козни. Все эти проблемы она скрывала от мамы — для ее нежной доброй мамы такая низость мальчиков, которых она по одной ей ведомой причине всех считала джентльменами, могла стать ударом. И все-таки стала. После последнего экзамена Марина отправилась с подругами в парк, забыв предупредить об этом маму. Та разволновалась, пошла в школу и на третьем этаже, где располагалась учительская, куда мама решила зайти, увидела на стене записку страшного для нее содержания — «Кто скачет, кто мчится под хладною мглой? Седова Марина с пустой головой!»

Вернувшаяся из парка Марина — веселая и счастливая — застала маму в слезах. Мама показала дочери листок со стихами:

— Похвально, что в вашей школе знают Гете, его нет в программе, но Мариночка… — мама плакала и не хотела слушать дочь. — Может, ты и не виновата, но если написали именно о тебе, да еще повесили на этаже, значит, ты дала повод так тебя не уважать. И не спорь — таких случайностей не бывает.

Марина не спорила — она знала, что это не случайность. Но кто, кто этот знаток немецкой поэзии? Этого ей так и не удалось узнать. Заплаканная и расстроенная мама тогда же разорвала записку, чтобы она случайно не попалась на глаза отцу.

— Есть вещи, о которых мужчинам лучше не знать, — говорила мама, отправляя клочки бумаги в мусорное ведро. — Особенно тем мужчинам, с которыми собираешься долго жить. Они же совсем другие, чем мы, марсиане. Попадется такая гадость папе или, допустим, твоему будущему мужу. И он даже поверит, что ты не виновата, но какой-то червячок сомнения все равно засядет в памяти. И когда-нибудь, может, через много лет об этом вспомнит, если появится повод или подходящая ситуация. А от таких сюрпризов никто не застрахован, потом поймешь, что я права.

Марина не сомневалась в маминой правоте, но теперь при всем желании она не смогла бы найти автора. Мама предложила ей перейти в другую школу, Марина отказалась: с какой это стати? Она не будет менять школу из-за одного подонка! Начало следующего года показало, что эпидемия закончилась: мальчишки, вернувшиеся с каникул, относились к ней ровно и дружелюбно. А если кто и оказывал знаки внимания, то в рамках здравого смысла.

Постепенно та история стала забываться, но в Марининой голове прочно засела идея освоить хотя бы азы графологии — на всякий случай. На первом же курсе биофака она записалась на графологические курсы, которые открылись там же, в университете. С интересом их посещала и успешно окончила — Марина любое дело доводила до конца. К счастью, все тринадцать лет, прошедшие с тех пор, полученные на курсах знания она использовала, может быть, пару раз — чтобы произвести впечатление на молодых людей в компании. Многое, увы, забылось, но кое-что она помнила.

Марина попыталась представить, как выглядели каракули, потом достала обрывки из кармана и еще раз, более внимательно и спокойно, рассмотрела каждую букву, каждую закорючку. Сомнений не было: составлял текст не тот, кто его писал. Текст стандартный, написан грамотно. Скорее всего, его взяли из какой-нибудь «желтой» газетенки. А писал троечник, с плохой мелкой моторикой, но недюжинной физической силы. Явно старался переписать все слова аккуратно, без ошибок. Ну не было у нее знакомых качков-троечников, сколько ни старалась вспомнить — не было.

Заспанный Денис встретил Марину словами, услышать которые она боялась больше всего на свете.

— Мам, тебе какой-то дядя звонил. Я его спросил, что передать, а он так противно засмеялся. Так у нас никто не смеется. Мам, кто это? Я его знаю?

— Это тебе, наверное, со сна показалось. Может быть, кто-то ошибся, не думай об этом. А где бабушка? — Марина старалась не смотреть сыну в глаза.

— Она меня встретила, накормила и поехала в поликлинику. Бабуля сказала, что давно записалась к врачу и не хотела бы отказываться. Я ее отпустил, все равно же спать лег…

— Молодец ты у меня, все правильно сделал. — Господи, ведь трубку могла снять мама! Марина только сейчас об этом подумала. — И молодец, что поспал днем. Сейчас будем делать уроки, потом погуляем. У Рика же завтра экзамен — потренируем его. А давай сегодня я сама буду подходить к телефону?

Марина щебетала как весенняя пташка, стараясь заглушить сомнения сына и собственный страх: сколько еще объявлений расклеил ее продюсер, а точнее, сутенер? Денис равнодушно пожал плечами, однако его настороженный взгляд не оставлял сомнений: звонок дяди с противным смехом его испугал. И то, что мама отводит глаза, испуга не уменьшило. Не успел Денис дойти до своего письменного стола, как зазвонил телефон. Марина схватила трубку с такой скоростью, словно от этого звонка зависела вся ее жизнь. В общем-то, почти так оно и было. Стоя в дверях, Денис увидел, как мама сначала покрылась красными пятнами, потом побледнела и железным голосом отчеканила практически по слогам:

— В объявлении неправильно указали номер. Ну и что? Значит, ошибка была допущена во всех объявлениях. Никогда больше сюда не звоните. До свидания.

До того часа, когда Денису нужно было ложиться спать, он слышал эти слова еще раз десять. А может, восемь. Или одиннадцать. Сначала он их считал, чтобы вечером рассказать папе. Потом сбился со счета и почему-то решил, что папе рассказывать не стоит. Что-то уж очень нервничает мама и так бледнеет… Такой взволнованной, даже испуганной, он еще ее не видел.

Рик уже давно вилял хвостом и поглядывал на дверь, но, видимо, потеряв надежду на скорую прогулку, улегся в прихожей, смиренно положив голову на лапы. А мама словно забыла обо всем на свете, кроме телефона. Все говорила и говорила, как автомат, про какую-то ошибку в объявлении. Что за объявление? Кто в нем ошибся? Наверное, завтра мама сама ему все расскажет и перестанет таскать за собой телефон по всей квартире. Первый раз Денис засыпал один, Марина даже не пожелала ему спокойной ночи.

Страх, что сейчас придет муж и снимет телефонную трубку, буквально парализовал ее. Муж задерживался, и она была этому рада. Хотя, если разобраться, в чем она виновата и почему так боится, что он узнает об объявлении? Тогда, в девятом классе, она тоже не была ни в чем виновата, но мама не хотела ее слушать — раз это случилась с тобой, значит, виновата. И как она плакала тогда, ее бедная мамочка. Она, Марина, была виновата уже в том, что причинила ей столько боли. А если и Макс, как мама, не захочет слушать ее объяснений? Да и что, собственно, она может объяснить — сама ничего не понимает? Боже, как страшно! И те мамины слова о том, что не все нужно рассказывать мужьям. Права мама, права, отношения и так на волоске, а тут еще эти звонки…

Рику стало невмоготу, и он жалобно завыл, уткнувшись мордой в дверь. Марина выдернула телефонный шнур из розетки, засунула его подальше за тумбочку, рядом с розеткой поставила свою сумку — так, может, и не заметит никто, что телефон отключен. Рик выл все сильнее, Марина надела на собаку строгий ошейник и отправилась на улицу. Завтра Рик должен быть в хорошей форме, а она его мучает. В общем-то, в собачьих силах Марина не сомневалась, а вот в своих, после наверняка бессонной ночи…

Все утро, пока сын и муж были дома, она молила Бога, чтобы им не понадобился телефон. Не понадобился, и они отправились каждый по своим делам. Оставшись, наконец, одна, Марина первым делом включила телефон. И тут же услышала:

— Мариночка, такие девочки, как ты, на ночь телефон не отключают. Эдак, детка, растеряешь всю клиентуру. Ну, когда ты меня ждешь? Прямо сейчас?

«Неймется тебе, кобелина, с утра пораньше, — Марина чуть не поперхнулась от смеха. — Кажется, вхожу в образ — реагирую как профессионалка. Однако хорошо, что смеюсь, — значит, выпутаюсь».

Холодный и резкий ответ Марины чрезвычайно огорчил любителя утреннего секса. Он умолял о немедленной встрече, обещал любые деньги и любые блага, только бы немного женского тела и прямо сейчас. Она спросила, где он увидел объявление.

— Да ими все столбы в нашем микрорайоне оклеены! И ты — молодец, потому что даришь надежду мужчинам.

Он уговаривал ее не отказываться от своей замечательной и такой гуманной работы, потому что страшнее одиночества и ночных поллюций для взрослого мужика нет ничего. У Марины было доброе сердце, она искренне сочувствовала всем сексуально обездоленным мужчинам их микрорайона, но вытирать их слезы не собиралась.

— Иди к черту! — сказала она страдальцу, повесила трубку и отправилась с Риком на экзамен по охранно-сторожевой службе.

Пес порадовал не только хозяйку, но и своего инструктора. Беспрекословно выполнял все команды: бегал, прыгал, лежал, сидел, брал след и с остервенением рвал огромную грязную рукавицу, в которую экзаменатор до самого плеча засунул левую руку. Два месяца занятий не прошли даром. Поздравляя Марину, инструктор сказал:

— Парень у тебя классный! Теперь тебе бояться нечего. Скажешь «Фас!», и смотри только сама руки не подставляй. И помни: когда команду дашь, на поводке его не держи — сразу отпускай. Не позавидую я тому, кто тебя обидит.

Как только они отошли от собачьей площадки, законную гордость в сердце Марины сменила тревога: через час у Дениса заканчивались уроки — они с Риком могли опоздать. Они быстро шли по бульвару, Марина машинально отвечала на приветствия друзей-собачников, пока не услышала гнусавый голос:

— Здравствуйте, Марина? Как дела? Куда спешите?

«Опять этот парень! Урод бритоголовый, накачал мускулов полтонны и думает, что весь мир его».

Марина даже не знала, как его зовут. Он стал появляться в их собачьей компании всего полгода назад и очень злил Марину. Точнее, сначала злил его здоровенный пес неопределенной породы. Кто участвовал в его производстве, сказать было трудно. Угадывался ротвейлер, может быть, бульмастиф или кто-то еще. Бывает, что метисные щенки получаются очаровательными — это был не тот случай. Он все время норовил обидеть тогда еще совсем молодого Рика, демонстрировал свое превосходство и учил жизни. Рик злился, но по жестким законам собачьей субординации терпел. Потом стало ясно, что пес как две воды похож на своего хозяина — не только внешне, но и характером. Тот тоже все и всех знал, везде побывал, все у него схвачено. И что самое неприятное для Марины, о своих доблестях он рассказывал главным образом для нее — это было очевидно всем собачникам. Марина его интерес к себе не поощряла, и это только добавляло ему азарта. В один прекрасный день парень решил идти напролом:

— Вы Мариночка, в натуре, слишком красивы, чтобы ходить по улице без охраны. Возьмите меня в телохранители — уж ваше тело я сохраню, нет базара. Я свое дело знаю, будете довольны. — И заржал, точно жеребец, довольный своей двусмысленностью.

Марина, стиснув зубы, промолчала. Атака повторилась. После третьего или четвертого предложения Марина не выдержала:

— Вы, молодой человек, для охраны найдите себе объект попроще. Такие объекты, как я, охраняют офицеры, к тому же старшие. А вам, хотя и мускулов вы накачали сверх всякой меры, еще до сержанта расти и расти.

Парень зло прищурился:

— Смотри, красотка, не пожалей…

И исчез. Неделю, не меньше, не появлялся на бульваре в обычное собачье время.

Теперь парень стоял перед ней, засунув руки в «косуху», и нагло улыбался. Пес его залаял на Рика, как всегда отстаивая свое главенство. Разгоряченный недавним триумфом, Рик угрожающе зарычал и напрягся.

— Что вы, Мариночка, молчите? Может, устали? Неприятности какие, с мужем, например? — парень явно над ней смеялся. Или на что-то намекал? — Как спали ночью, никто не беспокоил?

— Ах ты, гад! — сомнений не было: это он развесил объявления по всему району! — Фас его! Фас! — Марина крикнула первое, что пришло в голову, и, как учил инструктор, бросила поводок.

Рик понял команду по-своему. Марина еще не успела сообразить, что произошло, а Рик уже вцепился в шею своему старому обидчику. Схватка продолжалась всего несколько секунд, после чего Рик, как ни в чем не бывало, подошел к хозяйке и вопросительно посмотрел ей в глаза: «Я молодец?» — «Ты молодец!» — Марина погладила эрделя по голове. Залитый кровью пес лежал на грязной осенней траве и тяжело дышал. Парень матерился на чем свет стоит, обещая одновременно отравить, убить и лишить бедного Рика даже надежды на продолжение его славного рода, но подойти боялся.

— В следующий раз спущу на тебя, урод, — спокойно сказала Марина. Парень кричал ей вдогонку, обещая сделать что-то страшное и с ней, но она его уже не слушала. Поле брани Марина и доблестный Рик покидали победителями — пес сиял от удовольствия.

Они почти бежали по бульвару. Но, поравнявшись с очередной автобусной остановкой, Марина замедлила шаг и внимательно осмотрела столбы. Объявлений не было — ни одного. «Хвала дворникам! Они не зря получают зарплату!» — ликовала Марина. До дома оставалось пройти еще две автобусные остановки, но и на них столбы порадовали Марину первозданной чистотой.

Конечно, она опоздала, и Денис сидел на скамейке возле школы под присмотром воспитательницы группы продленного дня.

— Мама, наконец-то! Как Рик, сдал экзамен? — бросился к ним Денис.

— Рик у нас молодец — и экзамен сдал на отлично, и вообще — герой!

Марина ждала от сына вопросов о вчерашних телефонных звонках, но их не было. Видимо, его сегодняшние школьные впечатления начисто вытеснили вчерашние. Телефон молчал. Она покормила Дениса и героического Рика, себе сварила кофе. Поудобней усевшись на свой любимый кухонный диван и затянувшись сигаретой, Марина стала размышлять о том, как все-таки темна душа человека — будь то знаток немецкой поэзии или недоумок-качок. Ей ли, биологу, этого не знать? Вот и ее собственная душа тоже, оказывается, полна закоулков и тупичков. Темненькие такие местечки, где засели старые страхи с обидами, затаились и ждут момента, чтобы выползти наружу и превратить твою жизнь в сущий ад. И защитить тебя от них некому, потому что они только твои враги, для остальных невидимые и непонятные. Разве что верный пес все расставит по местам, у собак особый нюх и своя логика — тут друг, тут враг, и третьего не дано. Не зря она так хотела эрделя — большого и умного, не зря… Марина ласково потрепала Рика, развалившегося возле ее дивана. Тот открыл глаза и посмотрел на хозяйку: «Все хорошо?» — «Все хорошо!» — Марина лениво потянулась и решила вздремнуть. Ведь если разобраться, не так уж и плоха ее нынешняя размеренная жизнь. Она обязательно скажет об этом Максу, сегодня же вечером.

Третий роман Екатерины

В этом бутике Катерине ничего не нравилось. Как будто специально собрали со всей Москвы тряпки в расчете на провинциальных шлюх! Все блестит, переливается, перья, рюшки — б-р-р! Она не была капризна или избалована, но отличить стоящую вещь от подделки могла безошибочно, во всяком случае, ей так казалось. Катерина и сама не понимала, почему не уходит. Медленно двигалась от вешалок к витринам, возвращалась опять к вешалкам, опять к витринам — и кроме раздражения не испытывала ничего. Раздражаться начали и продавщицы, наблюдавшие за ней с почтительного расстояния — она сразу же попросила ей не мешать.

— Мадам, уже падают листья… — услышала она вкрадчивый мужской баритон у самого своего уха. Катерина отстранилась, посмотрела на нахала и ответила в тон:

— И осень в смертельном бреду!

— Уже виноградные кисти… — нахал оживился.

— Желтеют в забытом саду! Сдаюсь, дальше не знаю, — призналась Катерина.

— Этого вполне достаточно для пароля. — Нахал выглядел вполне интеллигентно — просто и со вкусом одет, подстрижен коротко. И, главное, выбрит — ей не нравилась нынешняя мода на трехдневную щетину. Молодых она делает неряхами, тех, кто постарше, — неопрятными стариками. Но, удивительное дело, как падки оказались мужчины на этот атрибут брутальности! Как будто модой можно обмануть сущность — все-таки неисправимые фантазеры эти мужчины.

— У нас с вами тут назначена конспиративная встреча? И вы проверяете, знаю ли я пароль? — Как ни странно, нахалу удалось заинтриговать Катерину, что удавалось далеко не каждому, кто рассчитывал на ее внимание.

— Есть множество небанальных способов познакомиться с женщиной, я их знаю, но никогда не использую — слишком просто. А вот как с первой же минуты распознать, на каком языке говорит душа незнакомки? — Нахал определенно начинал нравиться Катерине. Лишь бы не сбился на пошлость! — Я увидел, что вы скучаете в этой барахолке, ничего не покупаете и подумал: «А у этой дамы хороший вкус! Если она еще и Вертинского знает, то значит…» — он замялся — то ли не успел придумать, что это может значить, то ли не хотел раскрывать карты.

— И что же это значит? — Они вышли из бутика — под злые взгляды продавщиц — и повернули направо, к кафе под огромным искусственным деревом. Кофе и махито обещали принести быстро.

— Что значит? Значит, что нам не будет скучно вместе — это как минимум. Извините, не представился — Георгий, — он привстал и галантно наклонил голову.

— Гога, Гоша, Жора…

— Ради бога, не огорчайте меня. Не всегда «Оскаров» дают за шедевры.

— Пожалуй! А меня зовут просто — Екатерина, для близких — Катерина.

— Можно я сейчас же примкну к вашим близким? Мне нравится — Катерина, сильно, очень по-русски…

— Да вы нахал!

— Это едва ли, не моя сильная черта, — вздохнул Георгий. — Хотя жаль! Быть нахалом удобно, сокращается путь к желаемому.

— Не всегда, иногда, наоборот, удлиняется. Боюсь, наш с вами случай — именно такой.

— А вы знаете, чего я хочу? — Георгий с удовольствием отхлебнул кофе.

— Догадываюсь! — Катерине кофе тоже понравился, и корицы много — как она любит.

— Ну откуда вы можете это знать, если я и сам не знаю, чего хочу? — раздосадовано выпалил Георгий. — Только не говорите, что все мужчины одинаковые и хотят одного, умоляю вас. Такие желания удовлетворяют совсем другие женщины, и чтобы с ними познакомиться, не нужны никакие пароли. — Он смотрел на нее изучающее, и по тому, как радовались его глаза, было понятно: Катерина ему нравится, очень. — От встречи с женщиной, которая знает Вертинского, ждешь тонкости, волшебства, миража… Это так редко встречается, все проза. Чем вы занимаетесь, Катерина? — Георгий положил свою ладонь на ее, но она отдернула руку и убрала со стола: «Все-таки нахал!»

— Учу детей музыке. Немного в музыкальной школе, немного у себя дома — даю частные уроки.

— Фортепиано? Скрипка?

— Фортепиано.

— А ваш сын? Он уже играет?

— Откуда вы знаете про сына? — удивилась Катерина.

— Угадал! А муж — тоже музыкант?

— Я разведена, уже три года. Он занимается бизнесом.

— У слова business много значений — и дело, и профессия, и предприятие…

— Он торгует станками. А по профессии музыкант, пианист. Мы вместе учились в Гнесинке.

— Причуды нашего времени — пианист торгует станками. Удачно торгует?

— Кажется, да…

— Почему же расстались, если удачно? Вас не интересуют деньги? — не унимался Георгий.

— Просто он стал другим человеком. Этого достаточно? — Катерине не хотелось говорить об этом, и Георгий понял.

— Пойдемте в кино? Здесь же кинотеатр на втором этаже.

— А что смотреть?

— Какая разница!

Разницы, и в самом деле, особой не было. Катерина переживала не лучший период своей жизни, и ей было все равно, где коротать время. После окончания Гнесинки, где они учились вместе с Ильей, встал вопрос — что делать дальше? Катерина мечтала о консерватории, а Илья сразу объявил: с музыкой он заканчивает. В большие музыканты ему не выбиться — не хватит таланта, а связей нет. А тут друзья замутили бизнес, перспективный, и он решил идти с ними. Не получится — не пропадет, руки, ноги, голова — все на месте. Ему надо семью кормить, не до музыки. Катерина ждала ребенка и тоже была вынуждена отложить свою мечту о консерватории. А когда родился Марат — и вовсе о ней забыть. Малыш часто болел — после неудачной прививки развилась астма. Приходилось по несколько месяцев жить то в Крыму, то на Кавказе. Возвращалась в Москву и не узнавала мужа. Она полюбила тонкого деликатного юношу-музыканта, теперь это был мужчина — жесткий и предприимчивый, той самой пресловутой брутальности в нем было даже с избытком. Он все больше и больше становился чужим. Как-то вдруг разошлись их дороги, те внутренние тропки, по которым бродят человеческие души… Коммерсантом Илья оказался удачливым, и чем больше денег он зарабатывал, тем очевидней становилось, что их любовь уходит вместе с нуждой.

Когда Катерина предложила развестись, Илья спорить не стал — действительно, так будет лучше. Снял квартиру, объявил Катерине сумму, которую каждый месяц она будет получать, пока не сможет пойти работать, и улетел белым голубем в свою новую предпринимательскую жизнь.

Ей казалось, что без Ильи она вздохнет легко и свободно, на деле все оказалось сложнее: свобода при наличии маленького ребенка была условной, а легкости не оказалось вовсе. К четырем годам Марат стал меньше болеть, и Катерина смогла отдать его в садик. Нашлась и работа — в музыкальной школе по соседству с домом. Зарплата мизерная, но и занятость необременительная, как ей было нужно, — Катерина старалась забирать Марата пораньше, боялась рецидивов. Как только Илья узнал, что Катерина вышла на работу, размер ежемесячного пособия сократил вдвое — только на» содержание Марата. Но и за эту сумму ей приходилось отчитываться, строго и по пунктам. «Наверное, потому у Ильи хорошо идет бизнес, что он умеет считать деньги», — думала Катерина, пытаясь найти хоть какое-то оправдание столь разительных перемен в объекте своей первой любви. Сводить концы с концами помогали частные уроки — она развесила возле школы объявления, и несколько человек откликнулись.

За три года своей незамужней жизни Катерина пережила два скоротечных романа. И оба, как над печально, с мужчинами, похожими на нынешнего Илью, — тоже бизнесменами. Они были неплохими любовниками, делали ей подарки, приглашали в рестораны, с одним из них она даже съездила в Тайланд на пару недель — и вроде бы грех было жаловаться. Но эту внутреннюю разнонаправленность, как было с Ильей, она начинала чувствовать едва ли не сразу. Поначалу не верила себе. Все пыталась уговорить, смирить, образумить свое недовольство — ну, что тебе, собственно, нужно от них? Получалось плохо — ни тепла, ни радости… Была еще одна причина скоротечности обоих романов — ее новые мужчины Марата в лучшем случае терпели, но всегда давали понять, что хорошо бы отправить мальчишку к бабушке. Сына Катерина предать не могла, и даже если бы влюбилась без памяти и оказалась перед выбором, выбрала бы сына. А уж если без особой любви, а так, от тоски, то и говорить не о чем.

Это лето началось с неожиданности: Илья, в кои-то веки, взял Марата на две недели и уехал с ним в Казань, к своим родителям. Катерина была рада — мальчик скучал по отцу, часто спрашивал о нем, но Илья своим вниманием сына не баловал. Марат уехал, и она осталась совсем одна, и как жить ей в этой пустоте, не знала. В последнее время Катерина часто ловила себя на мысли, что совсем не знает, как ей жить дальше. Чего ждать, на что надеяться? Тридцать лет, и такая пустота…

* * *

— И все-таки, почему вы подошли ко мне в магазине? — Они вышли из кинотеатра, обсуждать фильм не хотелось, да и нечего было обсуждать. Два часа ушли на то, чтобы хоть немного привыкнуть друг к другу, почувствовать плечо — нужно ли оно тебе? Георгий не купил попкорн и пиво, и уже за это Катерина была ему благодарна. И его близость в темном полупустом зале не была ей неприятна.

— Хотите услышать комплимент? Пожалуйста: вы красивы, но я подошел не поэтому. Не обижайтесь — красивых женщин много, даже слишком. Но в вас… Вы ходили по той барахолке, и мне сначала показалось: вот еще одна скучающая дамочка, не знает, куда деть деньги. И тут — вы проходили мимо зеркала, взглянули в него и поправили волосы под заколкой, — он показал, как Катерина это сделала — плавно, снизу вверх. — В этом жесте было столько женственности. И тоски. Нет, неправильно — столько печали. Вертинский вспомнился сам собой…

— Разве есть разница между тоской и печалью?

— Конечно! Тоска — от лени, от скуки, от несбывшихся желаний. Печаль сложнее — она от понимания несовершенства мира и невозможности его исправить.

Что-то случилось с Катериной в этот момент. Этот Георгий, этот нахал — он коснулся той струны в душе Катерины, которой давным-давно не касалась она сама и не позволяла никому другому. А может, и не было рядом с ней никогда человека, кто знал об этой струне и мог бы бережно ее тронуть, не раня? И эта струна зазвучала…

— Сколько вам лет, Георгий? — Катерина не хотела, чтобы он услышал тот звук, — зачем? Но уже было поздно.

— Вы хотите сказать, что старше меня? Не надо, это не имеет значения.

— А что имеет значение?

— Вы познакомите меня со своим сыном? Как его зовут?

— Марат.

— Его отец француз? Или татарин?

— Татарин, Ильяс, он родом из Казани. А почему француз?

— Это просто: в тридцатые годы татары часто называли мальчиков Маратами — в честь Жана-Поля Марата. Такой вот революционный романтизм, а теперь это имя звучит как исконно тюркское, правда?

— А я не знала. Вы историк?

— Да, преподаю в одном учебном заведении.

— Высшем?

— Выше не бывает. Вот и метро, — Георгий остановился возле буквы «М». — Увидимся завтра?

— Увидимся. У вас, наверное, каникулы? И у меня каникулы, — Катерине не хотелось, чтобы он уходил, но и искать повод задержать не хотелось. — Запишите мой телефон. Завтра позвоните, и мы договоримся. Пока, историк!

Так начался этот роман — третий роман Екатерины, самый странный в ее жизни, словно сон.

Как-то само собой получилось, что они с Георгием стали вместе ждать возвращения Марата. Им было хорошо вдвоем с самого начала — просто и уютно, как будто были знакомы тысячу лет. Но и Марат, появись он в любую минуту, ничего бы не нарушил и не испортил. Напротив, им его не хватало. Георгий уже знал, что Марат мечтает стать путешественником. И не просто путешественником — он мечтает летать на другие планеты. Он уверен, что там живут красивые сильные люди, которые любят детей. И он их обязательно найдет — этих красивых и сильных людей — и станет им лучшим другом.

— Что-то неладно в вашей консерватории…

— Что ты имеешь в виду?

— Если человек семи лет отроду мечтает улететь на другую планету, чтобы найти там друзей, — это что может значить?

— В этом возрасте все дети фантазируют.

— Это правда, но не все мечтают улететь подальше от дома. А может, он не знает, как ему жить между русской мамой и папой татарином, к тому же разведенными? Может, он не понимает, кто же он сам, а потому и ищет третий вариант? Который бы не зависел ни от тебя, ни от Ильяса…

— А ты откуда все это знаешь — про третий вариант? — удивилась Катерина.

— Из личного опыта. У меня мама русская, а отец немец. Родовитый — фон дер Данфельд.

— У тебя так и в паспорте написано — Георг фон дер Данфельд? — вытаращила на него глаза Катерина.

— В паспорте все просто — Георгий Петрович Данилов, русский.

— Жаль, — разочарованно вздохнула Катерина, — Данфельд… Красиво! Можно я буду тебя так называть — фон дер Данфельд?

— Можно, только Данфельд, а то слишком длинно, — усмехнулся Георгий. — В августе собираюсь съездить в Австрию, если получится. Там в Альпах у моего отца фамильный замок.

— А мама? Она тоже в Австрии?

— Нет, они давно расстались, еще до моего рождения. Но отец знает обо мне и ждет, что я приеду.

— Вот это да! Ты барон, наверное?

— Барон, представь себе, — по Георгию было трудно понять, шутит он или нет, но Катерине очень хотелось верить, что и баронство, и замок — правда. — А ты знаешь, что означает имя Георгий? Земледелец, крестьянин…

— Поэтому у тебя такие большие и сильные руки?

— Поэтому у меня такой большой живот, который все время хочет есть. Зайдем? — Они стояли на Тверской возле немецкого ресторанчика. — Что может быть лучше свиной рульки с тушеной капустой и пива? А потом пойдем в книжный — я знаю, что подарить Марату для знакомства. Он же завтра возвращается?

Почему ей так было хорошо с ним? С этим странным человеком, случайным знакомым — то ли крестьянином, то ли бароном, то ли учителем? Она мало что знала о Данфельде, а казалось, что знает все. Катерина никогда не спрашивала, где он живет и работает, — какая разница? Они встречались практически каждый день — и это было главным. По всему было видно, что денег свободных у него нет, — откуда у преподавателя деньги? Но он не скупился на мелочи, и эта его щедрость радовала ее. Чем могут закончиться их отношения, Катерина не думала — боялась, боялась вспугнуть то, что вдруг наполнило ее жизнь. И что вдруг их дороги, те тайные тропочки — разбегутся в разные стороны.

* * *

Марат вернулся как будто даже подросшим — за две-то недели! Во всяком случае, щеки на бабушкиных беляшах налились и зарумянились. Рассказывал, чем они занимались с папой, куда ходили с дедушкой и бабушкой, неохотно.

— Скучно. Они все время едят и говорят о деньгах, а я ничего не понимаю.

— Это же естественно: папа занимается бизнесом, дедушка работает в банке — о чем же они должны говорить?

— Да… — понимающе вздохнул Марат. — Пойдем завтра в зоопарк?

— Пойдем, — согласилась Катерина. — А ты не будешь возражать, если с нами пойдет один мой друг?

— Кто это? — насторожился Марат. — Твой жених?

— Ну почему сразу жених? Просто мой хороший друг. Он очень хочет с тобой познакомиться.

— Зачем? — еще больше насторожился Марат.

— Да не зачем! Просто хочет с тобой подружиться, он тоже любит путешествовать.

— А как его зовут?

— Георгий. Можно — Данфельд.

— Данфельд лучше. Красивее. Мне его можно так называть?

— Можно.

— А когда он придет?

— Утром.

Он пришел, когда они завтракали. Протянул Марату руку и представился:

— Данфельд, можно на ты. — И подумав секунду, уточнил: — Даже обязательно на ты.

— Согласен, — Марат вдруг улыбнулся во весь рот — так доверчиво. — Мы с мамой идем в зоопарк — пойдешь с нами?

— Еще бы! Там же пополнение у леопардов — привезли двух новых котят. На них надо срочно посмотреть, а то вырастут, и будут как все. Завтракаем быстро!

Тарелка Марата уже через минуту была чистой, и он опрометью бросился в комнату одеваться.

— Положи куда-нибудь, чтобы Марат пока не видел, — Данфельд протянул Катерине огромную книгу, похожую на альбом. — Это Атлас звездного неба. Я подарю ему вечером.

Если бы Катерине сказали еще совсем недавно, что можно быть такой счастливой, она бы не поверила. У нее была семья, настоящая, — она, Данфельд и Марат. Они обошли весь зоопарк, конечно, дольше всего простояли у вольера с леопардами — два пятнистых котенка, грациозных и серьезных, лазали по деревьям, прыгали и резвились, ни на кого не обращая внимания. Их дела — их подготовка к взрослой жизни — были важнее праздного любопытства людей. Марат смотрел на них как завороженный — следил за каждым движением, за каждым прыжком, молча, ни о чем не спрашивая. Потом, также молча, отошел от вольера, словно что-то решив для себя, и сказал:

— Давайте поедим чего-нибудь.

Они уселись за столик в открытом кафе, заказали нехитрую еду.

— Данфельд, а ты долго будешь с нами? — неожиданно спросил Марат.

— Не знаю… Почему ты спрашиваешь?

— Ты сказал, что котята вырастут и станут как все. Вот я и хочу понять — ты как все? Как все взрослые?

— А твоя мама — она как все?

— Мама не считается, потому что она мама. Я про тебя хочу понять, — Марат смотрел на Данфельда исподлобья.

— Если честно, я бы сам хотел это понять. Но, видишь ли, пока не получается, — Данфельд протянул Марату руку. — Давай просто жить, и все станет ясно.

— Давай, — Марат по-мужски, крепко пожал руку Данфельда.

Домой добрались к вечеру. Марат еле держался на ногах от усталости, выпил молоко и собрался ложиться спать. Данфельд остановил его:

— Я хочу подарить тебе Атлас звездного неба. Ты слышал, что готовится полет на Марс?

Марат забыл и о сне, и обо всем на свете. Он взял Атлас, прижал его к себе, как самое дорогое его сердцу сокровище.

— Спасибо! Расскажи про Марс, пожалуйста.

— Обязательно расскажу, только завтра. Понимаешь, это длинный разговор, а мне домой пора ехать…

— Зачем тебе ехать? Оставайся у нас.

— И ты не будешь возражать, если я останусь?

— Не буду. Я не маленький, все понимаю, — Марат, не выпуская Атлас из рук, повернулся и решительно направился в свою комнату. — Спокойной ночи.

— Он все понимает, — Данфельд обнял Катерину.

— Ему лучше. А я не понимаю ничего, — она смотрела на него, действительно не понимая, как так могло случиться, что ее вдруг перестал мучить вопрос — как жить дальше? И не было больше пустоты… — А может быть, ты эльф — дух альпийских лесов?

— Может быть, может быть…

Подготовка к полету на Марс началась с самого утра. Данфельд подробно рассказал Марату, что работы в этом направлении ведутся давно — уже лет сорок. Было несколько попыток запустить специальные аппараты, без людей. Но пилотируемый полет все откладывают, потому что не могут найти подходящего пилота. А что если таким пилотом станет он, Марат? Глаза у Марата горели восторгом и готовностью немедленно сесть в кабину марсолета. Но Данфельд сказал — рано! И они начали серьезную проработку вопроса. Первым делом нашли Марс в Атласе, на звездном небе, потом прочитали в Интернете все, что было выложено на сайтах по этой теме.

— Ты даже не представляешь, Марат, как тебе повезло! — вдохновенно рассказывал Данфельд. — В этом году открылся планетарий. Его ремонтировали целых семнадцать лет, ты только представь — семнадцать лет! Поэтому я ни разу не был в планетарии, только мечтал об этом.

— Мы пойдем с тобой в планетарий? — Марат смотрел на Данфельда с таким восторгом, что у Катерины даже екнуло нехорошее — ревнивое — чувство, но только на секунду.

— Конечно, пойдем. И маму с собой возьмем. Как же без мамы? Ты пойдешь с нами? — повернулся к Катерине Данфельд. В этот момент все трое были уверены, что нет важнее места на земле, чем планетарий.

— Конечно, пойду. Я тоже там не была никогда.

— Вот! Завтра же все и пойдем. А если понравится, можно будет записать Марата в астрономический кружок.

Катерина видела, что еще секунда такого восторга — и сердце выпрыгнет из груди ее сына.

— Все, давайте обедать. Для подготовки к полету нужны силы.

* * *

На следующий день в планетарий они не пошли — у Марата поднялась температура. Катерина знала, что следом может развиться приступ. Особых причин для болезни не было — не простужался, не контактировал с больными детьми. Разве что нервное напряжение, у астматиков такое бывает. Врач предупреждал Катерину, что сильные эмоции — не только отрицательные, но и положительные — могут вызвать стресс, мальчик впечатлительный. Она понимала, что нужно подождать и прежде всего успокоиться самой, тогда успокоится и ребенок. Данфельд волновался не меньше Катерины.

— Это я виноват, идиот. Что же ты меня не предупредила?

— У него давно не было приступов — утратила бдительность. Успокойся, тогда и он успокоится. Он же от тебя сейчас зависит, как ни от кого другого. Марат, — позвала она сына. — Иди к нам. Посидим в тишине, поболтаем, помечтаем…

Второго приглашения не потребовалось. Они забрались с ногами на диван, укрыли Марата пледом и поплотнее прижались друг к другу.

— Вот скажи, что бы делал, если бы у тебя было много денег? — спросила Катерина у Данфельда.

— Я? — Данфельд посмотрел на потолок, как будто там был написан ответ. — Я бы, конечно, путешествовал. Ну, в полеты на другие планеты меня бы уже не взяли — староват. Я бы путешествовал по земле, переезжал из одной страны в другую. Нет, не по курортам — курорты однообразны и банальны. На них даже море выглядит гламурным водоемом. Я бы выбирал места поинтересней — маленькие городки или деревни, старался бы подружиться с местными жителями, с семьями…

— У тебя бы это получилось, — с уверенностью сказал Марат.

— Ты думаешь? — спросил Георгий тоном человека, уважающего мнение собеседника. — Это хорошо, это бы очень упростило мою задачу. Так вот, я жил бы среди этих людей как можно дольше, чтобы успеть их узнать и полюбить.

— А если бы полюбить не получилось? Если бы они оказались злыми и жадными? — не унимался Марат.

— Так не бывает. Николай Гумилев, лет сто назад, написал удивительные строки: «Все чисто для чистого взора». Какими глазами ты смотришь, то и видишь…

— Ты бы остался с ними навсегда? — ужаснулся своей догадке Марат.

— Я жил бы с ними ровно до того момента, когда бы они стали считать меня своим. Тогда бы я и уезжал, в другую страну, например. Или в другой город. Я могу быть только гостем в чужом мире.

Катерина уже открыла рот, чтобы спросить: «Почему? Почему только гостем», но Марат опередил ее:

— Я путешествовал бы вместе с тобой, если бы у меня были деньги. Ты бы взял меня с собой?

— Конечно, что за вопрос! Хорошая у нас была бы компания! Катерина, а ты?

— Я бы купила себе саксофон. Хороший дорогой саксофон. И научилась бы играть джаз. Я могла бы брать уроки в своей школе, недорого. У саксофона такой голос… Голос настоящей нежности.

— Ну, на саксофон нужны не очень большие деньги, — задумчиво сказал Георгий.

— Но у меня их нет.

— Хоть чья-то мечта должна исполниться!? — судя по тону, Данфельд был готов к решительным действиям.

После этого разговора он не появлялся пару дней. Марат пошел на поправку и без конца спрашивал, о Данфельде, но у Катерины даже не было его телефона — он всегда звонил сам. Потом пришел, рано утром, и выложил на стол три тысячи долларов.

— Ты кого-то ограбил? — первое, что пришло Катерине в голову.

— Собирайтесь — едем покупать саксофон. Надо еще зайти в обменник, — деловито командовал Данфельд.

— Я никуда не поеду, пока ты не скажешь, где взял деньги, — Катерина играла непреклонность, хотя в душе ликовала.

— Они добыты честным путем, не сомневайся. Я похож на грабителя?

— Не похож, но… — Данфельд действительно не был похож на грабителя.

— Мне дала их одна добрая женщина, моя знакомая. Она вдова знаменитого архитектора, очень богата и очень любит помогать людям. Вот я и позволил ей сделать доброе дело.

— И что ты ей сказал?

— Правду. Только правду. Сказал, что у меня больное сердце и для лечения нужны деньги. Она сама дала мне три тысячи, я не просил. И дала их с радостью, поверь.

— А что у тебя с сердцем? — Катерина уже забыла про саксофон, и Марат слушал их разговор, замерев от страха. — Лучше поедем к врачу, а не за саксофоном…

— Даже не знаю, как тебе это объяснить. Мне было лет двенадцать-тринадцать, когда я узнал очень страшную для себя вещь…

— Какую? — выдохнул Марат.

— Что я — потомок древнего рыцарского рода, но никогда не смогу увидеть свой родовой замок…

— Почему? — Марат готов был расплакаться от жалости к Данфельду сию же минуту.

— Потому что у меня нет на это денег, даже на билет. И у отца моего тоже нет денег, только замок и остался. И тот разрушается, я могу не успеть…

Теперь уже была готова расплакаться и Катерина.

— А сердце?

— Вот тогда что-то и случилось с моим сердцем. Врачи не понимают, что именно, но оно все время ноет, болит. И как мне помочь, они не знают. Зато знаю я.

— Как? — Марат и Катерина спросили одновременно.

— Тебе хватит полутора тысяч на приличный саксофон? Думаю, хватит, а на остальные я поеду в Австрию. Там, в горах, все пройдет — я уверен. Ну что, вперед за инструментом?

— Вперед! — Марат был счастлив, что все так просто разрешилось.

— А что это за женщина, вдова архитектора? — первый раз за все время знакомства с Данфельдом в сердце Катерины закралось сомнение.

— Женщина с добрым сердцем. У нее никого нет, — Данфельд рассказывал с явной неохотой. — Я познакомился с ней прошлым летом. Мы подружились.

— Молода, умна, хороша собой? — Катерина понимала, что спрашивает лишнее, но не могла остановиться.

— Молода — не очень, за сорок. Но умна и красива.

— И ты часто берешь у нее деньги?

— Первый раз. Но тебя это не касается, — Данфельд не собирался давать ей отчет. — Марат, ты готов?

Это была первая кошка, пробежавшая между ними. К счастью, небольшая, совсем котенок, и она не оставила следов.

* * *

В первых числах августа Данфельд улетел в Австрию. Конечно, обещал звонить и обязательно вернуться к началу учебного года. У них с Маратом были большие планы — и планетарий, и кружок… Уже начался октябрь, но Данфельд не появлялся. Сначала Катерина просто ждала его, спокойно считала дни, потом стала волноваться, искать информацию об авариях в Москве и Австрии, об авиационных катастрофах — ничего. К концу сентября вдруг решила: он обычный гастролер, альпийский дух, прилетел — улетел… И ждать его нечего. И незачем. Но она не могла его не ждать. Марат ни о чем не спрашивал, хотя было видно, что он скучает по Данфельду.

Неожиданно часто стал приходить Илья — и по всему было видно, что навещает он не только Марата, но и ее, Катерину. Даже больше ее, чем сына. Приходил с цветами, с ее любимыми пирожными, делал комплименты и даже хвалил Катеринину стряпню, чего не делал даже в их прошлой супружеской жизни. Его мама — вот кулинарка, а жена — так себе, чтобы с голоду не умереть, и вдруг все изменилось. Катерина не знала, радоваться этим переменам или пусть лучше оставит в покое, не бередит ее одиночество. Как-то даже попросил разрешения остаться на ночь, но она отказала — ее постель еще помнила Данфельда.

Она возвращалась из школы, когда позвонил Илья.

— Привет! Как дела? — его голос звенел серебряным колокольчиком, что особенно раздражало Катерину — чему радуется?

— Нормально, — буркнула она в ответ.

— Не возражаешь, если я заеду вечером, деньги привезу на Марата? Приготовь чего-нибудь вкусненького, из баранинки — я такой голодный…

— Приезжай, — старалась говорить спокойно, но в душе все клокотало: «Ну почему я должна ему готовить ужин, почему? На Марата он деньги привезет, а за ужин — за баранинку — кто будет платить? Ненавижу себя за это, тряпка, чистоплюйка… И что ему от меня надо? Девки длинноногие надоели, что ли?»

Но выхода не было — в кошельке скучала последняя купюра, разве что на баранину. Катерина свернула на рынок. Шла между овощными рядами, продолжая ругать себя за бесхарактерность почем зря. До прилавков с мясом оставалось всего несколько шагов, и вдруг — как тогда, в бутике:

— Мадам! — В ее душе ухнуло: «… уже падают листья…» — Мадам! Купите картошку! Своя, с собственного огорода. Сорт «Синеглазка» — подойдет и для супа, и на второе.

Катерина узнала его сразу, она узнала бы его из тысячи таких же обветренных и простецки одетых продавцов картошки — это был Данфельд. Он смотрел на нее и улыбался, совсем не смущаясь своего вида, не удивляясь встрече. Такой чудной — в вязаной шапке, старенькой куртке, небритый, с грязными руками — и все равно фон дер Данфельд! Катерина не знала, что говорить, — просто смотрела на него, не веря своим глазам.

— Жорик, миленький, разбей пятисотку, — крикнула ему справная деваха, торговавшая рядом, и протянула деньги.

«Жорик…» — сжалось Катеринино сердце.

— Конечно, Любушка, давай свои неразменные. Ты пригляди тут за моим товаром, а я отлучусь ненадолго, — Данфельд уже выбирался из-за прилавка.

— Лады, Жорик, не волнуйся. Картошка! Домашняя! Кто забыл купить картошку?! — затараторила Любушка.

Они шли между прилавками к выходу, шли молча.

— Ты нам все наврал? И про Данфельда, и про замок, и про сердце? — наконец спросила Катерина.

— А ты хотела бы знать правду? Ты в этом уверена?

— Уверена, — ответила Катерина, хотя на самом деле совсем даже не была ни в чем уверена.

— Ну хорошо, слушай. Я живу в деревне за сто с лишним верст от Москвы, со стариками-родителями, в избе с удобствами во дворе. Работаю в школе, где всего сорок учеников, — учу их истории, а заодно труду и физкультуре, потому что больше некому. И еще продаю картошку, которую сам сажаю и сам же копаю, — чтобы хоть как-то свести концы с концами. Тебе это интересно? — Данфельд с насмешкой смотрел на Катерину.

— А как же барон? — она цеплялась за последнее и понимала, как это глупо, по-детски…

— Мой отец действительно немец и настоящий барон фон дер Данфельд. Во время войны, совсем мальчишкой, он попал в плен, отсидел в лагерях, потом на поселении — в деревне Грязь, где мы и сейчас живем. Я родился, когда ему под семьдесят было, — Данфельд достал сигареты и закурил, дешевые сигареты без фильтра. — Он о своем баронстве даже маме не говорил — боялся. А когда рассказал, мне как раз было лет двенадцать-тринадцать… Подросток, представил, что мы могли бы жить не в Грязи, а в замке — в австрийский Альпах. Ведь я даже тогда и не понимал толком, что это такое — замок в Альпах, но что-то прекрасное, и люди там прекрасные… С тех пор у меня сердце и болит — это правда, но я никогда не был у врача. Представляешь, мне замок в Альпах снится, до сих пор…

— Третий вариант — как у Марата?

— Да, третий вариант… — Данфельд курил жадно, словно хотел горьким дымом перебить боль.

— Зачем мы тебе понадобились?

— Для меня полтора месяца в Москве — все равно что в Барселоне.

— Попользовался? А потом сбежал — побоялся, что станешь своим?

— Я вас полюбил. Но я ничего не могу изменить, они без меня умрут.

— А та женщина, что дала деньги, — она тоже Барселона?

— Не надо, не унижай меня. Дальше некуда… На ее деньги отремонтировал крышу и купил отцу коляску, он не может ходить.

— Мы скучали по тебе, Марат особенно.

— А вы приезжайте ко мне в Грязь — заживем! Вот то-то и оно… — Данфельд бросил окурок в урну, резко повернулся и зашагал к своему прилавку.

«А что если он опять все наврал? — подумалось Катерине. — Господи! Да он же тогда обо всем меня предупредил, а я не поняла…»

* * *

Марат сидел на диване и с увлечением рассматривал Атлас звездного неба — подарок Данфельда.

— Кто-нибудь звонил? — спросила Катерина.

— Папа звонил, — равнодушно ответил Марат. — Сказал, что сегодня не сможет прийти — какое-то у него срочное дело.

Катерина облегченно вздохнула — она совсем забыла про баранину. И как хорошо, что не истратила последние деньги!

— И еще папа сказал, что в воскресенье заедет за нами, и мы поедем покупать мне теплую куртку и ботинки. — Марат перевернул страницу и посмотрел на Катерину. — Я его спросил, что мы купим маме, он сказал — что она захочет, то и купим. Ты рада?

— А ты? Ты рад?

— Мне все равно… — вздохнул Марат. — Я папу звал в планетарий, а он сказал, что сходим — когда-нибудь, когда у него будет время. Мам, а когда Данфельд приедет? — Марат смотрел на Катерину, замерев всем своим существом, словно от ее ответа зависела вся его жизнь.

«Может быть, Маратик все-таки сын Данфельда?» — такое предположение даже не показалось Катерине невозможным.

— Боюсь, мой хороший, что не скоро, — Катерина присела на краешек дивана. — Он решил пожить подольше в своем замке в Альпах. Так нужно для его сердца. — Глаза Марата стали влажными, нос сморщился и покраснел. — Но ты не горюй, в субботу мы с тобой обязательно пойдем в планетарий. Будем долго-долго смотреть на звезды и обязательно найдем Марс. Тебе же надо готовиться к полету?

— Правда? Обещаешь? — оживился Марат. — Тогда я еще посмотрю Атлас, чтобы нам побыстрее найти Марс. А позвонить Данфельду можно? — спросил он с надеждой.

— Там, высоко в горах, нет связи, — Катерина очень старалась, чтобы ее слова прозвучали правдиво.

Она вынула из сумки диск, который купила по дороге домой, и вставила его в плеер. «И осень в смертельном бреду…» — мягко грассировал тенор. Катерина смотрела в окно — по стеклу текли холодные крупные капли, осенний дождь с первым снегом. Марату действительно нужны куртка и теплые ботинки — из прошлогодних он вырос. И ее дубленка износилась до неприличия, и сапоги, а учеников нет, и денег взять негде. Разве что продать саксофон? «Я Вас слишком долго желала. Я к Вам… никогда не приду» — прощался с мечтой Вертинский. И опять было пусто на душе. И она опять не знала, как ей жить дальше.

Имя прилагательное

К такому решению Елена Николаевна Трубникова шла долго. Даже дольше, чем сама осознавала дистанцию от появления мыслей на этот счет до реализации плана. Латентный, как сказали бы специалисты, период и в самом деле проходил скрытно, не только для окружающих, но по большому счету даже для нее самой. Появилось раздражение, недовольство не чем-то конкретным — про конкретные раздражители она все знала, а всем устройством ее жизни. Первые такие атаки пришлись на возраст около пятидесяти. По этой самой причине она не придала им серьезного значения — списала на последнюю в жизни женщины гормональную революцию. Елена Николаевна была женщиной достаточно просвещенной и потому знала, что, к счастью, в наше время есть множество способов укротить взбунтовавшийся организм. Обратилась к знакомому доктору, матери своего бывшего ученика, получила не только грамотные назначения, но и добрые советы, и вопрос вроде бы закрылся. Ан, нет! Недовольство своим жизнеустройством росло, и чем меньше ее настроение зависело от самочувствия, тем недовольство становилось очевидней. Этот период она уже осознавала четко, он начался сразу после ее пятидесятилетнего юбилея и всех угорелых торжеств — и в школе, и дома, которые ему сопутствовали. Или не после торжеств, а во время? Да, конечно, во время. Директор школы выделил деньги на банкет в ее честь, где все говорили и говорили о высоком профессионализме Елены Николаевны, о ее любви к ученикам, о доброте, чуткости и высоких моральных качествах — славили до изнеможения. А когда стали наперебой желать прожить еще столько же, то есть еще пятьдесят, и радовать по-прежнему родной коллектив — что-то в ней взорвалось. Вот уж чего Елена Николаевна не хотела, так это все свои последующие годы — пятьдесят, конечно, едва ли, но даже те, что отпустит Бог, — прожить также и с теми же!

Дома собрались родственники, дети, подруги, и поначалу торжество развивалось вполне сносно, по-домашнему. Но потом слово взял муж — и началось! Праздник плавно перерос в скандал, как это и бывало в последние годы. Сын с дочерью хлопнули дверями с обещанием никогда больше не появляться у родителей, родственники тихонько исчезли без лишних слов и комментариев, подруги утешали: мол, не обращай внимания, выпил человек, с кем ни бывает. Елена Николаевна слушала их вполуха, из вежливости, хотя чувствовала определенно — воронка от того первого взрыва на школьном банкете стала еще шире и глубже. Тогда-то эта мысль и поселилась в ее голове: надо что-то менять, иначе пожелания коллег могут сбыться. Расплывчатое «что-то» вскоре сменилось на «многое», и, наконец, Елена Николаевна окончательно утвердилась в решении — менять ей нужно всю свою жизнь.

Елена Николаевна прекрасно знала, что нашими поступками руководят мысли, а потому испугалась, как бы эта радикальная мысль не привела к излишне радикальным и, главное, преждевременным поступкам. Она уже не была революционеркой, как в молодые годы, и не играла с судьбой в азартные игры — разумный эволюционный путь был ей милее. Она стала думать дальше. Прежде всего, необходимо определиться со сроками — когда приступать к переменам? Но еще до этого, до начала боевых действий, следовало просчитать последствия. Если менять она решила все, то, значит, ничто, которое неизбежно образуется на месте ее нынешней жизни, нужно будет чем-то заполнить. Чем? Эта тема требовала особенно тщательной проработки — как всякий долгосрочный план.

В один из вечеров этого исторического периода, когда муж наконец-то угомонился и выключил телевизор, Елена Николаевна уселась поудобней в кресло, закрыла глаза и попыталась вызвать в памяти наиболее значимые события своей жизни. Сначала со значимыми не получалось. В голову лезла всякая мелочевка магазинно-кухонного свойства, перед глазами что-то кричал пьяный муж в несвежей майке-алкоголичке, плясали физиономии учеников, особенно досадивших ей в этот день, кривили рот коллеги-училки, нечто чрезвычайно смелое предлагал директор, вернувшийся с высокого совещания…

Собственно, все эти картинки, всплывшие в памяти даже не по первому требованию, а сами по себе — стоило только закрыть глаза и расслабиться, — и составляли ее жизнь. Ту самую, с которой она решила покончить. Но Елена Николаевна уселась в кресло не для этого: она хотела воскресить в памяти эпизоды этапные, те самые ступени, по которым она так лихо проскакала по жизни до полной потери смысла и устойчивого желания сокрушить ее до основания. Постепенно сиюминутные впечатления отступили, память заработала продуктивней, воспоминания стали выстраиваться по порядку, появились даже предпосылки для понимания причинно-следственных связей. Но только предпосылки. Понять сейчас, через тридцать-двадцать лет, почему тогда она поступила именно так, как поступила, выбрала то, что выбрала, отказалась от того, от чего отказалась, Елена Николаевна могла с трудом. Вроде бы и не с ней это все происходило, не с ней нынешней — это уж точно, но расплачиваться-то за прошлое приходится сейчас, когда ничего из этого своего прошлого изменить нельзя, — вот где капкан!

Знала прекрасно Елена Николаевна, что стенать по поводу когда-то совершенных ошибок — пустое занятие. И потому стала размышлять конструктивно. А что если и не ошибки это вовсе, и были в ее тогдашних поступках и смысл, и правда, и логика? Просто сейчас, через годы, мотивы и аргументы затерялись, стерлись из памяти? Или все-таки ее собственный, ее личный эволюционный путь оказался тупиковым? Так же случается, не только с ней, но далеко не всем достает духа в этом признаться даже себе самой.

Вот, например, почему она стала учительницей? Потому что в юности больше всего на свете любила литературу. Перед началом выпускного экзамена учитель словесности назвал ее «лучшим литератором школы», и она из этой похвалы сделала самый очевидный вывод. И никто не подсказал ей тогда, что любить литературу и преподавать литературу в школе — совсем даже ни одно и то же. Откуда тогдашняя Лена могла знать, что пройдут годы, и Елена Николаевна возненавидит — сначала школу с ее рутиной и склоками, потом своих учеников, которым русская классика нужна как Пелевину гусиное перо, а потом и саму литературу — в которой все ложь, все мистификация? В первые годы замужества Кирилл будет часто просить ее: «Пожалуйста, перестань читать! Это невыносимо — ты живешь в каком-то вымышленном мире. Я не Андрей Болконский и не Макар Нагульнов, у меня нет идеалов, я просто хочу красиво и сытно жить. Но! Это между нами». Она ужасалась: как же без идеалов? Хотя и признавала, что в одном Кирилл прав — она пыталась наладить свою жизнь по литературным образцам, искренне верила, что так оно и должно быть, как придумывали ее кумиры. И своим ученикам это пыталась вложить в головы, пока не поумнела и не развела литературу с жизнью — по разные стороны своего сознания. В бытовом отношении стало легче, на уроках тяжелее. Но самое страшное, даже после этого она не уйдет из школы, будет честно выполнять свой долг — строго по методическим указаниям. При этом совсем перестанет понимать, что разумного и вечного она может посеять в душах своих учеников, даже языка которых она не понимает — с их айфонами, айпедами и блютузами? А она им: ах, Есенин! ах, Бунин! За то количество часов, которое отвела школа на литературу, только это «ах!» и можно успеть. Кого обманываем? Так что, значит, выбор профессии — ее ошибка? Или ошибка в том, что не стала искать другого себе применения, разочаровавшись в юношеских идеалах?

Или, вот, муж. Почему она вышла за Кирилла? Да, тогда ей нравилось рисковать, или это был не риск вовсе, а судьба ей дала шанс — буквально преподнесла Кирилла на блюдечке с голубой каемочкой, и она просто этот шанс использовала? Но когда поняла, что ошиблась, почему не ушла от него?

* * *

Они познакомились в ее институте, когда она училась на пятом курсе, весной. У них часто устраивали танцы, — кажется, так тогда назывались такие мероприятия. Или уже дискотеками? Ладно, неважно теперь. В общем, полный институт девчонок на выданье, их собирали в холле первого этажа и включали музыку, помодней и погромче. А в качестве кавалеров и, возможно, будущих спутников жизни, приглашали курсантов военной академии, которая располагалась на той же улице, что и институт, через дорогу. Парни были красивые, рослые, подтянутые, но ее никогда не прельщала судьба офицерской жены. И кавалерам в мундирах в продолжении знакомства она отказывала. Кирилл появился на одном из таких вечеров, пригласил ее на танец, на второй, третий… Он не был в форме, она приняла его за студента своего же института, но с другого курса, и не ждала подвоха. На следующий день встретились в кафе. Поболтали, выпили сухого вина и вдруг:

— Выходи за меня замуж. — Кирилл и сам смутился от своей прямоты, но отступать ему было некуда. — Видишь ли, какое дело… Меня распредели в ГДР — повезло, конечно, но туда я могу поехать только с женой. Я Академию внешторга окончил… А жены у меня нет.

— Ты с ума сошел? — Лена даже обиделась.

— Да нет, не сошел. Ты мне действительно нравишься, но у меня нет времени ухаживать и петь серенады, мне позарез нужен штамп в паспорте, понимаешь? — Кирилл нервничал, и она его понимала. В те времена командировка за границу, пусть даже в ГДР, — счастливый билет, который упускать было нельзя. И все же, только-только познакомились…

— У меня госэкзамены скоро, — лепетала Лена, хотя уже знала, что согласится. — И парень у меня есть, мы с ним в одном классе учились, так и встречаемся с тех пор.

— А чего не женитесь?

— Ну, не знаю… А зачем? Нам и так хорошо.

— Если «зачем», значит, правильно, что не женитесь. Вы просто привыкли друг к другу, а любви нет.

— Можно подумать, у нас с тобой любовь до гроба!

— Пока — нет, но у нас нет и привычки. А это для начала серьезных отношений куда более выгодная позиция, — Кирилл говорил, словно просчитывал коммерческую сделку. Хотя по сути сказанного Лена не стала бы с ним спорить.

— Я так понимаю, ты торговым представителем собираешься в ГДР работать?

— Торговым-торговым, собираюсь немцам наш лен продавать. И еще я собираюсь сделать карьеру, внешнеторговую. И для этого мне нужна жена — красивая и умная. Как ты, — Кирилл льстил ей напропалую, Лена понимала это, но ей все равно было приятно. А почему, собственно, его слова были только лестью?

— Тебе никто не говорил, что брак — это лотерея? — продолжал свою пламенную речь Кирилл. — Что можно много лет встречаться, присматриваться-принюхиваться, пожениться и — в разные стороны через год-два. А можно с первого взгляда и на всю жизнь. Ну, так что — пойдешь за меня замуж? Посмотри: я парень ничего, бойкий.

— Бойкий — это точно. Можно я завтра тебе отвечу? — попросила отсрочки Лена, но в душе уже махнула рукой — была не была! Что ни говори, а стать женой внешторговца — не то же самое, что женой школьного учителя или инженера. Европу увидит, тряпочки красивые… При тотальном советском дефиците — так заманчиво.

Они расписались через неделю, и госэкзамены она сдавала уже под новой фамилией — Трубникова. Через день после получения диплома отбыла Елена Николаевна Трубникова в город Берлин, на целых пять лет. Там с разницей в год родились их с Кириллом дети. Родители за Лену радовались, хотя мама и всплакнула — как же так, совсем не знает человека, и сразу так далеко от дома… Подруги завидовали, а тот одноклассник вскоре после ее отъезда тоже женился — говорили, по большой любви.

В общем-то и сама Лена не жалела о своем скоропалительном браке, особенно первое время. Столько было нового для нее в этой загранице, так все разумно устроено, красиво, вежливо. На первых порах и Кирилл старался ей нравиться, и она даже в него влюбилась. Видела, что хорош собой, умен, энергичен, в интимных делах, в отличие от нее самой, опытен и изобретателен — все-таки на шесть старше, видно еще до армии прошел школу молодого бойца. Словом, грех в такого не влюбиться. А что честолюбив и амбициозен, так и это ставила в плюс — как без амбиций карьеру сделаешь?

Потом все вдруг потускнело. Все чужое, язык этот железобетонный, грубый, который с таким трудом ей давался. И рациональность немецкая, и жизнь, как в резервации. Общение не с теми, с кем хочется, а кто нужен для мужниной карьеры. А влюбленность еще не любовь, и экономия, экономия… Так домой захотелось, к маме, к подружкам, к простой и бесшабашной московской жизни! Стало казаться, что сейчас они и не живут вовсе, а только готовятся к настоящей жизни: деньги копят, трамплины возводят для карьерного скачка, делают запасы — сервизы, белье, технику прикупают, которые даже не распаковывают — до Москвы. Стала говорить об этом Кириллу — что жалко лучшие годы, они мимо летят… Он ее не понял: что значит мимо? В Европе живешь, а не в Ужопинске сопливых детей грамоте учишь, и еще капризничаешь! Вот погоди, говорил, приедем в Москву — будешь меня благодарить и за экономию, и за коробки нераспакованные. Она подумала-подумала и решила, что прав Кирилл, капризничает она, наверное…

Все сомнения развеяли дети. Сначала родилась Кира, через полтора года Стас — было уже не до капризов, только успевай разворачиваться. От Кирилла помощи мало — все дела, все занят. Но быт в Берлине был несравнимо легче московского, и даже при жесткой экономии Лена справлялась сама. Даже на официальных мероприятиях, на которых Кирилл должен был присутствовать с женой, выглядела не хуже других посольских и торгпредовских жен, а то и лучше. Те, кому положено было оценивать и такие обстоятельства, оценивали по достоинству. Когда вернулись в Москву, Кирилл получил в своем объединении должность, на которую даже боялся замахиваться. И стал он с тех пор продвигаться по служебной лестнице уверенно и методично.

* * *

Они купили трехкомнатный кооператив на Соколе, обставили его по тем временам вполне прилично, обустроили, «Жигули» белые последней модели купили — словом, основа для настоящего материального благополучия, к которому гнал на всех парусах Кирилл, была сделана неплохая. Правда, все деньги, скопленные в командировке, закончились. Ну и ладно, Кирилл был уверен, что два-три года в Москве — и поедут они в другую страну, побогаче, чем социалистическая Германия. Так бы оно все и случилось, если бы не перестройка. А ведь они ей радовались поначалу, всем свободам и гласности. Такие перспективы видел Кирилл в этих переменах, такие горизонты рисовал жене — с молочными реками и кисельными берегами.

В начале августа 91-го поехал в командировку в Швецию, подписывать богатый долгосрочный контракт, а вернулся — и нет такой страны СССР, которую он представлял на мировом рынке. Тогда, вместе с империей, рухнула жизнь многих таких, как Кирилл, ну и его, конечно. Объединение распустили, сунулся к одним друзьям-приятелям, к другим, к третьим… Кто сам без работы сидел, кому такой, как он, был не ко двору или не ко времени. Попытался сам какой-то бизнес наладить — не получилось, с трудом долги вернули. Помыкался-помыкался и понял, что не получается у него вписаться в новую капиталистическую жизнь. Это со стороны, в командировках, когда был со всех сторон прикрыт красным флагом, она казалась ему сладкой и желанной. А когда увидел ее поближе, нюхнул ее ледяного духа — растерялся. И начал свою растерянность заливать алкоголем, как водится в нашем отечестве. Тогда-то у Елены Николаевны, женщины с воображением, и родилось это сравнение. Стало ей казаться, что Кирилл похож на трамвай: пока ехал по рельсам — звенел, сверкал стеклами, в любую горку поднимался без труда, пользу приносил. А как соскочил с рельсов, абсолютно бесполезным оказался предметом. И даже вредным, потому как жить с пьющим человеком — врагу не пожелаешь.

Поначалу Кирилл пил от текущих неудач, потом навалилась горькая тоска по утраченным возможностям и, наконец, стал пить каждый день, потому что не пить уже не мог. Или все-таки не хотел останавливаться? Елена Николаевна жалела его, потом злилась неистово, ненавидела, но делала все, что могла, чтобы вытащить Кирилла — и себя, конечно! — из этого кошмара. Уговаривала закодироваться, водила, хотя и с огромным трудом, по наркологам — результата не было. Последний врач сказал, что все бесполезно — он сам не хочет отказываться от алкоголя, ему под градусом комфортнее. Почему она тогда не ушла от него, ведь надежды врач не оставил никакой? Была причина, была…

Года через полтора-два после того, как они вернулись в Москву, обустроились, определили детей в хорошую языковую школу, к счастью, недалеко от дома, Елена Николаевна серьезно задумалась о работе. Во-первых, она ни дня не работала после того, как получила диплом, и надо было его как-то подтвердить. Во-вторых, Елена Николаевна пришла к неутешительному для себя выводу, что ей, по всей вероятности, так и не удалось полюбить мужа. Нет, они жили вполне благополучно не только в материальном отношении, практически не ссорились, в бытовых вопросах понимали и поддерживали друг друга, детей Кирилл любил и много с ними занимался. Были, конечно, и проблемы, как же без них? Он стал частенько задерживаться на работе и возвращался домой навеселе, объяснял это служебной необходимостью — то прием, то подписание контракта, то еще какое-нибудь не менее важное в масштабах государства дело. И ни одно из них не обходилось без фуршета, что было чистой правдой — она знала это по командировке. Какой жене это понравится? Но Елена Николаевна чувствовала, что муж не обманывает ее, и никогда не мучилась ревностью — Кирилл ни разу не дал ей повод усомниться в своей верности. Да и потом, разве женскую интуицию обманешь? Если бы у него на стороне кто-то появился, она бы сразу почувствовала. А вот настоящей душевной теплоты между ними так и не сложилось, каких-то общих интересов — тоже, точки отсчета относительного того, что такое хорошо и что такое плохо за пределами дома, чаще разнились до диаметрально противоположных, чем совпадали. И ничего поделать с этим Елена Николаевна не могла, видно, не дана ей была благодать жены-душеньки. При этом вся ее женская сущность желала любви, страсти, чтобы земля из-под ног — ведь ничего подобного она еще не испытала, но жизнь не предлагала ей вариантов. Оставались дети, но и тут — в своей безмерной привязанности к ним — Елена усмотрела опасность. Если она не найдет себе какое-то еще применение, помимо семьи, то задушит детей своей любовью — просто от избытка чувств и сил, не даст им ни шагнуть, ни вздохнуть без своего участия. Взвесив все эти три обстоятельства, Елена Николаевна начала искать работу.

* * *

Помогла мама, всю жизнь прослужившая корректором в книжном издательстве. Привела в свою корректорскую, обучила ремеслу, и стала Елена Николаевна исправлять орфографические ошибки столичных мастеров слова. Вскоре стало понятно, что корректор из нее получается не весть какой, а вот редактор весьма даже грамотный — стилистические ляпы и логические нестыковки ловила сходу, и всегда знала, как их поправить. Благодаря маминым стараниям Елену перевели на редакторскую должность — и началась новая страница ее биографии. Интересная работа, интересные люди вокруг, особенно мужчины, закружили ее, завихрили, да так, что неудовольствие мужем перестало иметь значение, а дети уже не изнывали от душной материнской опеки. У Елены Николаевны появилась собственная, отдельная от семьи жизнь, и она ей очень нравилась.

Тогда-то она первый раз изменила мужу. Молодой по тем временам и модный в московской тусовке писатель Чернов вошел в комнату, в которой работали редакторы, остановился посередине, напротив окна, и что-то спросил у Елены Николаевны о своей рукописи. Елена много о нем слышала — и плохого, и хорошего, но видела первый раз. Была зима, низкое тусклое солнце освещало его лицо — умное и порочное. Что именно спросил, Елена Николаевна сейчас уже не помнила, но что внутри у нее все оборвалось, руки и ноги похолодели, а щеки при этом вспыхнули, она помнила прекрасно. Елена Николаевна ответила, Чернов ушел, а она — заболела. Заболела, по сути дела, своей первой взрослой любовью. Или все-таки это была не любовь, а страсть? Когда она встречала его в издательских коридорах или столовой, чувствовала, что теряет сознание, и старалась побыстрее уйти. Если он заходил в их комнату, она выбегала, хотя думала о нем каждую минуту и мечтала увидеть беспрестанно. Это действительно больше походило на болезнь, чем на светлое и окрыляющее чувство, о котором она читала в романах. Так Елена Николаевна промучилась почти полгода, пока, наконец, не позвонила сама и не назначила Чернову свидание на боковой — тихой и неприметной — издательской лестнице между четвертым и пятым этажами. Он пришел встревоженный:

— Что-то случилось, Елена Николаевна? Я могу помочь?

— Случилось… — она была в отчаянии и не могла этого скрыть. — Я устала от вас. Вы так меня измучили….

— Я? — Чернов вытаращил на нее глаза.

— Да, вы. Я знаю, что вы недавно женились в третий раз. Что ваша жена очень красива и вы ее наверняка любите — но я ничего не могу с собой поделать. Скажите мне, вот прямо сейчас, что я вам не нужна. Только скажите прямо и жестко, чтобы у меня не было никаких иллюзий. Хотя их и так нет…

Конечно, сцена походила на многие подобные, описанные в классической литературе, они оба это прекрасно понимали, но какой писатель пройдет мимо такого движения женской души, тем более обращенного в его сторону?

— Ну что вы, Леночка! — тревога в его голосе сменилась любопытством, и таким греховным огнем вспыхнули глаза в полумраке лестничного пролета! — Давайте встретимся где-нибудь и обсудим все спокойно. Здесь как-то неудобно, люди могут увидеть…

Они встретились в его холостяцкой квартире, где он жил до последней женитьбы и иногда работал. Разговоры и объяснения показались лишними. Страсть, которая копилась в ее душе все это время, вдруг вырвалась смерчем страшной разрушительной силы, лишила ее возможности не только думать — даже осознавать, что происходит. Чернов изо всех сил старался соответствовать, но сам — она поняла это позже — на такие сильные эмоции уже способен не был. Да и не нужны они ему были — писателю, наблюдателю жизни, ловцу человеческих страстей. Через год Елене Николаевне поручат редактировать рукопись его нового романа, и она увидит их то — первое — свидание его глазами. И так ей станет стыдно за себя… Но пока она была почти счастлива, хотя растерянности и тревоги тоже было с избытком — как-никак первая измена законному супругу, веха в судьбе любой женщины.

Их отношения с Черновым нельзя было назвать любовью, скорее связью — слово довольно гаденькое, но зато полностью соответствующее такого рода житейским эпизодам. Елена читала на его лице следы пороков, которыми его наградила природа и которыми он, наверняка, уже успел не раз воспользоваться за свои сорок с лишним лет. Понимала, что уважать его не за что, разве что за очевидный писательский дар, но тянулась к нему всем своим существом. А потом болезнь прошла, сама собой, как раз в тот момент, когда и в Чернове стали просыпаться по отношению к ней некие теплые чувства, а не только писательское любопытство и удовлетворенное мужское самолюбие. Проснуться по-настоящему эти чувства не успели, на радость всем, — она прекратила отношения так же резко, как и начала. Чернов, судя по некоторым эпизодам его романа, был такой развязке только рад.

В тот день, после короткого объяснения с Черновым, Елена Николаевна вернулась домой веселой и спокойной. Оказывается, это такое блаженство — чувствовать себя свободной от греховного морока. Во время ужина и потом, до самой ночи, внимательно наблюдала за Кириллом, утром вспоминала проведенную с мужем ночь, прислушивалась к себе и поняла еще одну важную для себя вещь: увлечения увлечениями, но жить — в бытовом понимании слова — она может только с Кириллом, несмотря на все ее претензии к нему. В последующие три года у нее случится еще парочка романов, теперь уже инициированных не ей, но каждый раз, возвращаясь душой к мужу, она будет убеждаться в этой мысли: все-таки тогда она правильно поступила, что согласилась выйти замуж за Кирилла, — судьба это была, не иначе. Более того, Елена Николаевна станет внимательно присматриваться к окружающим ее мужчинам — мужьям родственниц и подруг, коллегам и просто знакомым — с единственной целью: понять, за кого из них она хотела бы выйти замуж. И вынуждена была признать — не встретился на ее пути мужчина, ради которого она согласилась бы бросить Кирилла. Вот и ответ на теперешнее недоумение: почему не ушла от мужа? Потому и не ушла, что найти любовника куда проще, чем человека, с которым можешь сосуществовать изо дня в день, годами, десятилетиями. Ей, чтобы понять эту суть супружеской жизни, нужно было обогатиться опытом на стороне, сравнением типажей и сопоставлением фактов. И вся эта сложная аналитическая работа закончилась признанием существенных преимуществ Кирилла. Тогда он еще не пил.

* * *

Редактором Елена Николаевна проработала четыре года, а потом издательство закрыли, как и многие другие учреждения культурно-просветительского профиля. В первые перестроечные годы духовные ценности вдруг утратили свою ценность, государство перестало финансировать книгоиздание, а обучиться вести дела по-новому, приватизировав или акционировав издательство, прежнее руководство не сумело. Тут-то и вспомнила Елена Николаевна о своем педагогическом образовании. Отучилась на курсах переподготовки учителей и пришла в школу преподавать литературу, на двадцать с лишним лет. Сбылась мечта ее юности! Поначалу ученики, родившиеся в СССР, были ей понятны и близки. И учебная программа, по которой она и сама когда-то училась, радовала и вдохновляла. Потом в школу пришли дети перестройки — злые и изломанные, мечтавшие с первого класса купить ларек возле метро или на рынке. Их литература не интересовала вообще, а русский язык они хотели знать ровно настолько, сколько требовалось для оформления нехитрых мелкоторговых документов. Попадались, конечно, и другие, ориентированные на высшее образование, но их одноклассники дразнили ботаниками и унижали ужасно. Дикое время, страшно вспомнить. Тогда же в школе появились наркотики и пьяные старшеклассники на уроках. Последующие поколения учеников были еще сложнее для ее понимания — дети конца века. Возможно, если бы Кира и Стас по-прежнему жили с ней, Елене Николаевне были бы ближе и понятней те перемены, которые так лихо ворвались в повседневную жизнь. Но они к тому времени выросли, получили образование, нашли работу и потребовали размена жилплощади. Жить с сильно пьющим отцом не захотели, и правильно сделали, Елена Николаевна их не осуждала. Взяли кредиты, продали квартиру на Соколе — денег как раз хватило на маленькую двухкомнатную родителям и по однокомнатной детям. Так что спросить про айфоны и айпеды ей было не у кого, она даже компьютер толком не освоила, в отличие от своих учеников. Елена Николаевна чувствовала, что выпадает из современного контекста, отстает от времени необратимо.

Внутри педагогического коллектива тоже произошли разительные перемены. Ушли старые грамотные учителя, которые когда-то учили профессии молодых, передавали традиции. Школу возглавил бывший сотрудник городского департамента образования, не столько педагог, сколько прирожденный функционер, тонко чувствующий политическую конъюнктуру, любую — какую только ветер принесет. А ветры в конце века, да и в начале нового, дули на образовательный процесс сильные, порывистые, порой взаимоисключающие. Но директор умудрялся подстроиться под любое направление, и учителей ценил гибких, которые особо не заморачивались относительно правомерности и целесообразности тех или иных указов и постановлений, изменивших школу до неузнаваемости, а делали так, как велят. Вскоре и учителя потянулись к нему соответствующие: все больше из провинции, не всегда профессионально подготовленные, с диким для Москвы выговором, но все как один покладистые, к руководству уважительные. А к коллегам своим, особенно к москвичам, злые. По-человечески Елена Николаевна их понимала: платят мало, а за съемную квартиру просят много, но ей-то от этого не легче. На работу приходишь — как в серпентарий, шипение весь день не замолкает. А у нее своих проблем выше крыши.

Как все-таки хорошо, что у них с Кириллом двухкомнатная квартира! Сейчас, в преддверии скорых перемен в своей жизни, Елена Николаевна еще раз убедилась в мудрости тогдашнего решения — не соглашаться на большую однокомнатную. Только при этом условии — при наличии двух изолированных комнат — она могла претворить свое решение в жизнь. А время его претворять как раз пришло: в тот апрельский день, когда она, сидя в кресле, итожила прожитую жизнь, Елене Николаевне исполнилось пятьдесят пять. Пенсия. Это слово не пугало ее, наоборот, вдохновляло — лучше времени для радикальных перемен и не придумаешь.

Наученная предыдущим опытом, она не стала устраивать торжеств. В школе любителей юбилейных мероприятий уговорила не беспокоиться по такому нерадостному для женщины поводу — мол, вернемся к вопросу позднее, после окончания учебного года. Кирилл даже не вспомнил о ее юбилее, может, и к лучшему. Сходила с детьми в ресторан, получила подарки, выслушала поздравления — на этом торжества и закончились. Пора было приступать к действиям.

Примерно за год до этого Елена Николаевна провела разведку боем: во время очередного пьяного дебоша пригрозила Кириллу, что, если он не перестанет пить и хулиганить, она с ним разведется. Раньше она эту угрозу не использовала, хранила про запас — как последний аргумент. Оказалось, зря. В ответ она услышала, собственно, то, что и предполагала услышать: «Да куда ты, старая дура, денешься. Кому ты нужна, школьная крыса». Ну и так далее, относительно ее возраста, природной глупости и нищенской зарплаты. Нечто подобное она слышала довольно часто и давно перестала реагировать на оскорбления и даже обижаться — себе дороже. Но на этот раз пассаж относительно нищенской зарплаты навел Елену Николаевну на мысль, что надо бы позаботиться о некотором финансовом резерве, который позволит ей в первое лето свободы осуществить еще один пункт долгосрочной программы. Зарплата ее и в самом деле оставляла желать лучшего, особенно в сравнении с тем количеством сил и нервов, которые она каждый день расходовала в школе, но нищенской она бы ее не назвала. Сказано — сделано, заветный конверт стал ежемесячно прирастать означенной суммой. Еще одна попытка оговорить с Кириллом условия развода закончилась примерно так же, с той лишь разницей, что в конце тирады она услышала: «Развод не дам. И не думай, и не надейся». «Дело твое», — решила для себя Елена Николаевна и, не говоря больше мужу ни слова, подала заявление на расторжение брака. Повестку в суд, которая вскоре пришла по почте на имя Кирилла, она молча положила на кухонный стол. Эффект был громкий и матерный. «Дело твое», — опять сказала про себя Елена Николаевна и стала ждать истечения трех определенных законом месяцев, после которых брак расторгается без согласия второго супруга.

Вторым пунктом ее плана числилось увольнение с работы. На следующий же день после своего дня рождения Елена Николаевна пришла в кабинет директора с заявлением об увольнении, сразу после окончания учебного года. Директор всполошился:

— Зачем же увольняться? Мы вас так ценим, да как же школа без вас, дорогая Елена Николаевна? Подумайте, взвесьте — может, поработаете еще, мы только рады будем. Вы в прекрасной форме, дети вас любят…

— Спасибо, но я для себя все решила, — заявила Елена Николаевна тоном, не оставляющим надежды.

Директор проводил ее до двери, сердечно поблагодарил за то, что предупредила заранее, — он к сентябрю успеет подыскать ей замену. Но все-таки просил не торопиться, и если к осени она передумает, возьмет ее обратно с радостью. Елена Николаевна закрыла за собой дверь и вздохнула с облегчением: еще три месяца и — свобода!

Лето в том году наступило сразу. В начале июня, когда шли выпускные экзамены, жара стояла страшная. Она сидела на экзамене по литературе, изнемогая от духоты, и думала о том, что тестовые задания по этому предмету — за пределами ее понимания. И какое счастье, что сегодняшняя пытка школьной литературой — последняя в ее жизни. Закончились экзамены, ученики уже знали, что она уходит из школы. Кто-то попрощался с ней тепло и искренне, большинство вежливо и равнодушно — их уже не интересовали школьные дела, душой и мыслями они были в своей новой взрослой жизни. Сережа Ефимов подошел к ней последним.

— Жалко, что вы уходите, Елена Николаевна, — мальчик — да нет, юноша с усиками и мягким баритоном, — смотрел на нее грустно — то ли прощаясь, то ли действительно сожалея.

— Почему? — искренне удивилась Елена Николаевна.

— В нашей школе вы одна, из всех учителей, знаете и любите литературу. Я у вас многому научился.

— Сережа, ты это серьезно? Разве литература нужна кому-то из вашего класса, ну, может быть, кроме тебя?

— Не знаю, — честно признался Ефимов. — Наверное, вы правы. Но литература в этом не виновата — что ее в клоунаду превратили. Она выше и чище тех, кто принимает такие решения, но она им все равно не по зубам, — парень говорил так убежденно, так напористо, что у Елены Николаевны даже сердце екнуло — надо же, оказывается, какие были у нее ученики, а она и не заметила….

— Ты собираешься куда-то поступать?

— Да, на филфак МГУ. Я об этом с восьмого класса мечтаю.

— Я не знала…

— Я и не хотел, чтобы кто-то знал. Зачем? Это мое личное дело и никого не касается.

— Надо же… Я, конечно, видела, что ты литературой больше других интересуешься, но не думала, что так серьезно. — Елена Николаевна даже растерялась: радоваться ей такому его решению или пожалеть парня. — А после университета? Где ты будешь работать — с филологическим образованием, ты подумал об этом? В школе, как я?

— Как вы — не самое страшное. По крайней мере, не стыдно. Но я в школу не пойду, а где буду работать — жизнь покажет. Времена меняются, а литература, если она настоящая, остается. — Елена Николаевна даже позавидовала его мудрости и убежденности. — Прощайте, Елена Николаевна.

— Удачи тебе, Сергей Ефимов.

Сразу из школы Елена Николаевна отправилась в суд — за свидетельством о расторжении брака. Основную часть плана по своему бегству из прошлой — опостылевшей — жизни она выполнила. Наступала пора наслаждаться свободой, радоваться ни с чем не сравнимому чувству независимости — теперь она принадлежала только себе самой. Так радостно, так легко было у нее на душе, что хотелось сию минуту мчаться в аэропорт, чтобы уже через пару часов вдохнуть морской воздух всероссийской здравницы. А потом броситься в ласковые черноморские волны, затихнуть душой и телом на полупустом июньском пляже. Елена Николаевна заранее созвонилась со своей подругой еще по издательству, которая несколько лет назад купила дом в Пицундском ущелье и звала ее приехать каждое лето, но как она могла уехать от Кирилла? И к чему бы вернулась, если бы все-таки устроила себе настоящий отпуск? Сейчас Елене Николаевне было все равно, что будет с бывшим мужем в ее отсутствие, она больше не хотела жить в его пьяном угаре — разошлись их дорожки. Вернее она сама — своей волей — их развела, и не жалела об этом, во всяком случае сейчас. Но в билете до Адлера значилось только следующее число, и Елена Николаевна, вернувшись домой и услышав привычные раскаты пьяного храпа, прилепила скотчем свидетельство о своей свободе к двери Кирилловой комнаты и стала собирать чемодан. Прожить в Пицунде она собиралась до осени, а может и дольше, по обстоятельствам. Об этом знали только дети, которым она строго-настрого наказала ничего не говорить отцу.

* * *

Елена Николаевна уехала в аэропорт раньше, чем Кирилл проснулся, что избавило ее от ненужных объяснений и еще одной безобразной сцены. Это был хороший знак. Но какие странные ощущения испытывала она, первый раз за свои пятьдесят пять лет отправившись в путешествие одна! Конечно, в прежние времена она ездила и на южные курорты, и в другие города, и за границу, но всегда с кем-то — в юности с родителями или подругами, потом с Кириллом и детьми. На этот раз она была абсолютно одна. Поначалу ей было даже не очень комфортно, чего-то не хватало, ощущение себя в пространстве пугало и делало неуклюжей. Но прошло и это, она была счастлива, что наконец-то может следовать только своей воле и своим желаниям.

Первые два месяца в Пицунде показались ей раем: подруга была любимой и доброй, в душу не лезла, жизни не учила — им было хорошо вместе. Погода, море, фрукты, поездки на Рицу и в Новоафонский монастырь, новые люди, которые приезжали в большой и гостеприимный дом в ущелье, друзья подруги, которые сразу же становились и ее друзьями, — Елену Николаевну радовало все, наполняло ее уставшую душу теплом и покоем, утверждало в мысли, что она поступила правильно. А потом, как это всегда бывало с ней, она вдруг погрустнела. Заскучала по детям, хотя перезванивалась с ними чуть не каждый день, по Москве, по своей квартире. И, что самое удивительное, по Кириллу. Она спрашивала у Киры, как отец, та отвечала: нормально, как всегда. Как всегда — значит, пьет, не просыхая, раз уж последний тормоз сбежал из дома. Значит, голодный, необстиранный. Ей хотелось спросить у дочери, как отец отнесся к разводу, но не спрашивала — о разводе она пока не говорила детям, не хотела по телефону, откладывала разговор до встречи. Старалась изо всех сил заглушить в себе эту тревогу, отвлечься и забыть о Москве. На какое-то время удавалось, потом тревога возвращалась.

Елена Николаевна вернулась домой в последних числах августа, к началу учебного года — как будто собиралась на работу. Привычка оказалась сильнее доводов здравого смысла и увещеваний подруги, ее тянуло в Москву, и она не могла сопротивляться этой силе.

В квартире было подозрительно тихо, но еще более подозрительным ей показалось абсолютное отсутствие следов пребывания в ней Кирилла — чисто убрано, все на местах, пустой холодильник. Только теперь Кира призналась, что отец еще в июне, вскоре после нее, уехал в какую-то экспедицию со старым другом. В какую именно, не сказал и не сказал, когда вернется.

— Мам, ты прости, я не хотела тебе говорить — портить отдых, — извинялась Кира. — Скажи, у вас с отцом что-то случилось? Так странно, ты уехала, потом он…

— Мы развелись. И ты меня извини, что не сказала, — отступать Елене Николаевне было некуда. — Я не выдержала. Ты меня осуждаешь?

— Нет, что ты?! Как ты еще столько лет терпела, удивляюсь, — дочка явно старалась утешить, и Елене Николаевне это было приятно. — Вот только не пойму, какой такой приятель согласился взять отца в экспедицию? Может, не знал, что он пьет?

— Не знаю… Ладно, чего гадать, приедет — увидим. Вы бы заехали ко мне, со Стасом, — я соскучилась.

— И мы соскучились, как только сможем, приедем…

На том и распрощались. Они смогут не скоро, недели через две, но не в ее правилах было докучать детям.

Кончился отпуск, начались будни — но ее будни теперь не были заполнены делом и ничем не отличались от выходных, она не знала, чем насытить эту прорву свободного времени. Конечно, Елена Николаевна сходила несколько раз в театры — посмотрела спектакли, которые проходили в ее долгосрочной программе по списку обязательных культурных мероприятий. Посещала выставки, к счастью, по осени они открывались одна за другой. Много читала, навещала родственников и друзей. Но все это было приятным времяпрепровождением, не настоящей для нее жизнью. Родили бы ей дети внуков, все бы встало на свои места. И дело бы появилось, и смысл, и радость. Елена Николаевна давно поняла, что внуки ей нужны ничуть не меньше, чем дети, — только они и могли бы оправдать ее пребывание в этом мире, особенно сейчас, когда так много свободного времени и так много неизрасходованной любви, желания отдавать себя. Вот, оказывается, в чем ее проблема — за жизнь она не наработала достаточного количества эгоизма, который бы спас ее сейчас от одиночества, сделал бы сильной и самодостаточной. Не в том смысле, что ей скучно с собой, а в том, что ей мало только себя. Выходит, она — имя прилагательное, прилагательное к тем, кого любит. А любить-то ей по большому счету и некого… У детей своя жизнь, лучшее, что она может для них сделать, — не мешать. Жалела ли Елена Николаевна, что так резко — практически в одночасье — разрушила свою прошлую жизнь? Нет, не жалела — в ней не было радости, она измучила ее, иссушила душу. Пугало другое: ничто, которое пришло на смену тому, что было, и которое она так надеялась заполнить разумным и счастливым содержанием, заполнить ей ничем не удалось. Ничем достойным, в ее понимании. И Кирилл пропал, и где его искать — неизвестно. Жив ли?

В один из вечеров, каких в последние месяцы было много в ее жизни — пустых и скучных, раздался телефонный звонок.

— Здравствуйте, Елена Николаевна! — Голос был знакомый, но чей именно, она вспомнить не могла. — Это Сергей Ефимов, помните меня?

— Сережа! Конечно, помню. Рада тебя слышать, — она и в самом деле была рада. Елена Николаевна часто вспоминала тот их последний разговор с грустью, но и — что греха таить! — с гордостью. Хоть одному человеку, но она помогла — и литературу полюбить, и выбор сделать. А это немало — один человек! — Как твои дела? Ты поступил на филфак?

— Поступил! Представляете, на дневной, а конкурс был — ого-го! Спасибо вам, Елена Николаевна.

— Ну, что ты, Сережа, — она почувствовала, что сейчас заплачет, и вдохнула поглубже, чтобы успокоиться. — Тебе нравится? Скоро, наверное, сессия?..

— Очень нравится, а до сессии еще месяц. Я к вам, Елена Николаевна, с просьбой. Вы помните мою младшую сестру, Таню, она сейчас в десятом классе, в нашей же школе?

— Да, помню. Она на тебя похожа… А что с ней?

— С ней все хорошо. Такое дело… — чувствовалось, что Сергей не знает, как сказать о своей просьбе.

— Да ты не волнуйся, говори прямо — что нужно, — в эту минуту Елена Николаевна сделала бы все, о чем бы этот мальчик ее ни попросил — он даже представить себе не мог, как он был нужен своей бывшей учительнице.

— Сейчас в нашей школе нет ни одного серьезного учителя литературы — ну, после того, как вы ушли. А Таня тоже собирается на филфак. Вы не могли бы с ней позаниматься, частным образом? Если у вас, конечно, есть время.

— Частным образом? Сережа… Честно говоря, я не думала об этом, — Елена Николаевна растерялась от неожиданности. — А почему бы и нет? Да! Смогу, Сережа, с удовольствием. Пусть Таня приходит, завтра же. Часов в семь, устроит? Записывай адрес… И продиктуй мне свой телефон, на всякий случай.

Случай представился раньше, чем Елена Николаевна даже могла предположить. Она повесила трубку и все никак не могла успокоиться — о ней вспомнили, она нужна этой девочке, которая любит литературу. Невероятно! Значит их уже двое, кому она помогла — Сережа и Таня Ефимовы. Значит, она не ошиблась в выборе профессии?.. Елена Николаевна ходила из угла в угол, от волнения попробовала закурить, чего не делала никогда раньше, — закашлялась, задохнулась. Да так сильно, что решила побыстрее выйти на улицу, на воздух. Наспех оделась, выбежала из подъезда на скользкий асфальт — после дневного дождя к ночи подморозило. Дальше все происходило как в кино с замедленной съемкой — ноги разъехались в разные стороны, она упала как-то неловко, набок, навалившись всем телом на левую ногу. Услышала треск сломанной кости и — боль, да такая, что потемнело в глазах. К счастью, сосед возвращался с работы, вызвал скорую.

* * *

…Как повезло, что больничная палата, в которую ее привезли после операции, была двухместной, а вторая кровать свободной, — видимо, выписали кого-то утром. Врач сказал, что после наркоза ей необходим покой. Лучше всего — побольше спать, и Елена Николаевна действительно чувствовала себя уставшей и слабой. Честно старалась уснуть, но не получалось — все мысли, мысли крутились в голове. Странные какие-то мысли, ласковые… Она позвонила детям, они обещали приехать вечером. Всполошились, заволновались — ее милые дети. И Сереже Ефимову она позвонила, извинилась, сказала, что начнет заниматься с Таней, как только выйдет из больницы. Сережа просил не беспокоиться — времени еще много, обещал навестить ее. Милый мальчик… Незаметно для себя Елена Николаевна стала думать о том, как было бы хорошо сделать в их с Кириллом квартире ремонт. С чего это вдруг такие мысли? Хорошо бы потолок покрасить, обои поклеить новые — яркие, чтобы было в комнатах весело. К ней будут приходить ее дети, Таня, может, и Сережа — а у нее уютно и весело… Мысли начали путаться, и она уснула.

Когда Елена Николаевна проснулась, на стуле рядом с ее кроватью сидел Кирилл. Она даже не удивилась — наверное, он снился ей во сне. Она никогда не видела его таким — в свитере крупной вязки, с бородой. И абсолютно трезвым, таким Елена Николаевна тоже давно не видела мужа.

— Здравствуй, — сказала она тихо.

— Лена! Проснулась, слава богу, — разволновался Кирилл. — Как ты?

— Нормально. А ты?

— Вот вернулся… — Кирилл смутился и опустил глаза. — Прости меня, пожалуйста.

— А где ты был?

— На Лене, на реке Лене — в Якутии. Помнишь, я тебе рассказывал, что мой друг — мы с ним служили вместе — стал гидрологом. Вот я его разыскал, напросился к нему в экспедицию. Мне же надо было как-то жить, после твоего свидетельства на двери…

— И как — помогла тебе Лена? Смешно, она тоже Лена…

— Ты не поверишь — помогла, я все это время не пил. Они в экспедиции практически не пьют.

— Не врешь? — Елене Николаевне очень хотелось верить Кириллу.

— Не вру. — Елене Николаевне показалось, что он сейчас очень похож на того Кирилла, который много лет назад уговаривал ее поехать с ним в Берлин. — Знаешь, что? Нам с тобой нужно сделать ремонт — я денег заработал, думаю, на ремонт хватит. Как тебе такая идея? Если не против, завтра же и начну.

— Только обои купи яркие, чтобы было весело в комнатах и уютно…

Content

Ольга Лобанова
Любовь как спасение

Другая колея

Сынок

Найда, родства не знающая

Лапушка

Любовь как спасение

Рыжая стерва

Мата Хари сопливая

Вендетта в спальном районе

Третий роман Екатерины

Имя прилагательное