Воронцова Татьяна

Тени утренней росы

В оформлении использована картина Кеса ван Донгена «Дама в черной шляпе»

Так же как актер всегда остается человеком, надевает ли он костюм своего персонажа или откладывает его в сторону, так и полностью познавший Нетленное всегда остается Нетленным и ничем более.

Шанкарашаръя. «Вивекашадамани»

1

Полдень. Вещи и люди почти не отбрасывают тени. И вновь, как вчера и позавчера, я удивляюсь, обнаружив себя здесь, на узкой извилистой дороге, ведущей к монастырю Превели, неподалеку от того места, где горная река Мегапотамус, вырвавшись из впечатляющего своей суровой первозданной красотой ущелья Курталиотико, впадает в Ливийское море.

Жизнь дала трещину, и это было вполне предсказуемо, если не сказать — закономерно. Беда в том, что я никогда всерьез не задумывалась о будущем. И не задумываюсь до сих пор.

Припарковавшись на плоской, как ладонь, площадке по соседству с экскурсионным автобусом, я вхожу в монастырский двор (привратник окидывает меня придирчивым взглядом, но я в джинсах и хлопчатобумажной блузке с коротким рукавом, что соответствует требованиям этикета), привычно бреду вдоль стены, которую украшает мемориальная доска с текстом о подвигах солдат Британского Содружества в годы Второй мировой войны, приближаюсь к собору с двумя полукруглыми нефами и двумя алтарями, разобранному при турках и восстановленному при веротерпимых египтянах. Сворачиваю за угол и там, на каменных ступенях, ведущих к монашеским кельям, снова вижу этого парня с папкой на коленях и кусочком рисовального угля в руке.

Похоже, он приезжает сюда ежедневно. Как, впрочем, и я. Но если его еще можно понять (он здесь по делу, вдохновенно переводит бумагу, к тому же, по-видимому, не очень далеко живет), то меня, меня-то что гонит сюда за пятьдесят километров? Монастырский музей (иконы, священные сосуды, терновый венец, облачение и оружие иноков, участников освободительного движения) я уже осмотрела. На скамье перед Святыми вратами посидела. Полюбовалась превосходной панорамой южного побережья области Рефимно. Пора осваивать новые маршруты! Однако я снова здесь.

Черноволосый парень в застиранных джинсах и клетчатой рубахе навыпуск рисует левой рукой. Раньше я этого не замечала. Да я его и не разглядывала. Сидит на солнцепеке без головного убора...

Ну, хватит. Я рассердилась на себя. В конце концов, мне-то что за дело?

Он тоже увидел меня. Узнал, с мимолетной улыбкой кивнул. Черт, этого только не хватало! Я не собираюсь знакомиться с ним. Я не собираюсь знакомиться ни с кем. Мне спокойнее под моей шапкой-невидимкой.

Торопливо вступаю под своды собора, останавливаюсь у алтаря Благовещения Девы Марии.

Здесь полумрак и прохлада. Тихонько потрескивают свечи. Чей-то силуэт загораживает дверной проем. Оборачиваюсь и со стыдом ловлю себя на мысли... ну да, почему-то я уверена, что это мой художник. Так-так. А с какой стати я называю его своим?

Как бы там ни было, это не он. Просто какой-то одинокий турист.

Выхожу на улицу, на яркий солнечный свет, и бреду через двор, мимо колодца, вниз по лестнице — к фонтану. Здесь никого нет. Со вздохом облегчения присаживаюсь на каменный бордюр и, постепенно впадая в транс, смотрю сквозь стекла солнцезащитных очков на сапфировую гладь Ливийского моря, блистающую у подножия гор.

Спустя два часа он все еще рисует — увлеченно, неутомимо. По правде говоря, меня уже разбирает любопытство, но заглядывать ему через плечо я считаю недопустимым. Все равно что читать без спросу письма или подслушивать телефонные разговоры. Сама я давно уже не рисую, несмотря на имеющиеся навыки и специальное образование. Раньше — да. Время от времени. Когда была помоложе и не так ленива... Да нет, дело не в том. Просто в какой-то момент я поняла, что проектирование зданий не для меня. И перестала этим заниматься. А вскоре перестала и рисовать.

Встречать тусклый рассвет на громадных серых валунах под стенами Соловецкого монастыря, ежиться от ветра в короткой джинсовой курточке и рисовать, рисовать. Вот уж романтика!

Обветренные губы, на лице ни грамма косметики — восемнадцатилетний гений, студентка Московского архитектурного института. Обязательная для всех практика после первого курса. Славное времечко: житье-бытье на втором этаже пустующей в период летних каникул деревенской школы. Раскладушки в ряд у стены (мальчики — 8-й «А» класс, девочки — 8-й «Б»), по вечерам плавающий под потолком сигаретный дымок (югославские сигареты «Ядран» с фильтром, пропитанным вьетнамским бальзамом «Золотая звезда», что делало их восхитительно ментоловыми, — о, студенческая смекалка!), днем архитектурные обмеры бревенчатых домов, объявленных памятниками старины, и — чертежи... нескончаемые чертежи. Кипы, тонны чертежей. Подобная работоспособность свойственна только студентам. Полуголодные (на дворе начало восьмидесятых, в продовольственных магазинах только водка и консервы), счастливые, обалдевшие от избытка впечатлений, после каторжной работы над планами и фасадами мы спешим к берегу Белого моря или на широкое монастырское подворье — рисовать. Белое море, белые ночи... Вот где никто не заглядывал через плечо. Хмурые коренастые поморы только косились в нашу сторону с плохо скрытой неприязнью и ни разу не пытались поговорить. Мы были для них чужаками — слишком шумными, слишком заметными, слишком молодыми.

Да, есть что вспомнить. Перед сном в школьном классе, декорированном под общую спальню, — шепот, хихиканье, маленькие девичьи секреты. Днем — ползанье на карачках с рулеткой и блокнотом по нежилым теперь уже горницам, светелкам и погребам добротных бревенчатых срубов. Абсолютное, беспредельное счастье, полное отсутствие мыслей о будущем. Катание на лодках по лабиринтам каналов, прорытых сто лет назад трудолюбивыми монахами. Каналов с красной от повышенного содержания железа ледяной водой, где под днищем лодки висят серебристые щуки, похожие на металлических монстров. Корабельные сосны, взмывающие до самого неба. Незабвенная подруга Надежда, позже предавшая меня и до сих пор не прощенная мною. Суета.

Поднимаясь по лестнице, я нарочно стараюсь не смотреть в его сторону, хотя и не знаю наверняка, там ли он еще. Мог ведь уехать. Ох... С папкой под мышкой и рюкзаком за спиной он направляется туда же, куда и я, — к выходу. Высокий, очень худой, с прямыми, развернутыми плечами и танцующей походкой манекенщика. Но манекенщики не просиживают часами на ступенях древней обители, пытаясь выразить на бумаге подавляющее великолепие здешних мест.

Его хищная грация пленяет меня, и некоторое время я просто любуюсь издали каждым его шагом. Но тут он оборачивается и замирает на месте, будто перед ним не крашеная блондинка неопределенного возраста в шляпке и темных очках, а какой-нибудь Минотавр.

Кажется, у меня проблема. Он стоит, поджидая меня, прямо посреди площади, и нет никакой возможности избежать нежелательного знакомства. Боже, ну почему я такая дикая? Почему не могу просто подойти и поздороваться с человеком?

Глаза его скрыты стеклами солнцезащитных очков. Черные волосы, отросшие почти до плеч, перетянуты на лбу кожаным ремешком, как у индейца.

— Говорите по-английски? — спрашивает он. Тоже, разумеется, по-английски.

— Да, — отвечаю я после мучительных колебаний. — Немного.

— Немного? — Его одобрительная усмешка почему-то вызывает у меня негодование. — Хорошее начало. Обычно люди говорят слишком много и этим все портят.

Тембр его голоса завораживает. Баритон с легкой болезненной хрипотцой. Перекупался, что ли?

— Вы ходили к фонтану? — интересуется он, разглядывая меня сквозь темные стекла очков. Это страшно бесит, ослабляя мою решимость сохранить инкогнито. — Вам понравилось? Там сверху выбит знаменитый византийский палиндром[1], вы заметили? Знаете, что он означает?

— Что?

— Смой все грехи, не только грязь с лица.

Образованный, да? Что ж, примем к сведению. Уже у самых ворот он замедляет шаг и неожиданно спрашивает:

— Вы православная?

— А какое это имеет значение?

— Для православных вход в монастырь бесплатный. Конечно, это не так важно, но вы приходите каждый день...

Одарив меня странной улыбкой, лукавой и застенчивой одновременно, он поворачивается к привратнику и, к моему безграничному изумлению, говорит с ним по-гречески. Бегло, без запинки, как на родном языке. Тот смотрит на меня, кивает, задает какой-то вопрос. Вопрос, ответ — обычное дело, вот только я не понимаю ни слова.

— Можете приходить в любое время, — объявляет мой спутник, завершив переговоры. — Вас пропустят без билета.

— Вас тоже пропускают без билета?

— Да, но по другой причине.

Пытается заинтриговать? Вряд ли. Несмотря на первоначальную неловкость и даже панику, вызванную его бесцеремонным вторжением в мой микрокосм, я все же признаю, что давно не встречала человека, которому удавалось бы держаться так раскованно, абсолютно естественно, без всякой фальши.

— А вы, наверное, католик?

Опять эта улыбка, похожая на молчаливые извинения. Снимет он, наконец, свои очки или нет?

— Католик? Не знаю. Боюсь, со временем я перестал чувствовать разницу.

Сильно сказано — «со временем»... Будто ему лет девяносто, в то время как ему от силы двадцать пять.

Тема эта слишком обширна и многогранна, чтобы обсуждать ее при сорокаградусной жаре на открытой автомобильной стоянке, откуда начинается не самый комфортабельный в мире спуск в долину Превели, поэтому я начинаю прощаться.

— Приходите завтра, — говорит он без улыбки. — В одиннадцать часов. Придете?

Ах, мерзавец!.. Я чувствую себя в западне. Сказать «да» — значит связать себя обязательством. Сказать «может быть» — это уже кокетство.

— Вы видели Нижний Превели? Название он произносит по-гречески: Като-Превелис.

— Нет? Я покажу вам. Это недалеко. Сейчас он закрыт для посещения, но мы перелезем через ограду.

Я пытаюсь представить себя перелезающей через ограду в компании этого молодого хиппи, и мне становится нехорошо.

— Вы сошли с ума.

— Да. — Он очень серьезен. — И надо сказать, это было делом не одного дня.

— Завтра? — Я сосредоточенно перебираю в уме список несуществующих дел. — Не обещаю, но постараюсь.

Мой уклончивый ответ обескураживает его, и он не считает нужным это скрывать.

— Вы всегда так чертовски благоразумны?

А как же! Благоразумие — оно-то в конечном итоге и привело к этому состоянию коллапса, в котором ты обнаружил меня, прекрасный принц. А ты? Тебе что же, удалось стряхнуть с себя всю эту шелуху, именуемую приличиями, чувством ответственности, здравым смыслом?

— Ладно, — произносит он наконец, убедившись в том, что я безнадежна. — Если надумаете, вы знаете, где меня найти.

Все-таки люблю я разговаривать с англичанами. Как мило прозвучало это well, по-русски так ни за что не скажешь. Если бы при этом он еще следил за произношением, а то ведь бормочет, будто у него каша во рту. Но на слух красиво, особенно если не вдумываться в смысл. Просто слушать как музыку. Как речь аборигенов какого-нибудь меланезийского архипелага.

Я иду к машине, он — к мотоциклу. Оказывается, эта черная «Ямаха», которую я приметила еще вчера, принадлежит ему.

— Последний вопрос, — окликает он меня, когда я уже распахиваю дверцу своей малышки. — Вы приезжаете сюда каждый день. Почему?

Why? Он хочет знать why. Собираюсь с силами для правдивого ответа.

— Мм... Думаю, из-за дороги.

Брови его недоуменно приподнимаются, и я делаю попытку объяснить:

— Видите ли, здешние дороги, особенно последние шесть километров до Превели... Когда я ехала сюда первый раз, то на полпути вообще думала повернуть обратно. Мало того, что они не очень широкие, так еще и петляют то вправо, то влево, то в гору, то с горы. — Свою речь я сопровождаю жестикуляцией, что в общем-то мне несвойственно. — С одной стороны склон, с другой — обрыв. И никаких ограждений! — Перевожу дыхание и всматриваюсь в лицо собеседника, бесстрастное, как у индейца. Должно быть, он считает меня идиоткой. — Второй раз тоже было не очень приятно, но уже легче. А сегодня я и не заметила, как добралась.

Он хмыкнул:

— Пожалуй, это причина, — и добавил после короткой паузы: — На западном побережье Крита есть такие места, по сравнению с которыми дорога на Превели — просто Бродвей.

Отвязный чувак на большом черном мотоцикле. Наверняка из хорошей семьи. Рисует, говорит по-гречески, лазает через заборы. Авантюрист доморощенный.

Выруливая со стоянки, провожаю взглядом его «Ямаху», уже набравшую приличную скорость. Минуту назад я имела удовольствие наблюдать, как красиво он стартует, а теперь шепчу себе под нос не то молитву, не то заклинание, от всего сердца надеясь, что он не свернет себе шею на этих убийственных виражах.

Когда я огибаю склон горы и по крутой дуге начинаю спуск к ущелью Курталиотико, мотоциклист на короткое время вновь оказывается в поле моего зрения. Он уже далеко, на подступах к следующему повороту. Ладони мои становятся влажными. Тормози же, дурак, тормози. И тут же мне становится стыдно за свою слабость. Почему с ним обязательно должно что-то случиться? И вообще, с какой стати я так разнервничалась, ведь это же совершенно чужой человек!

На той же скорости он уверенно проходит поворот и скрывается с глаз.

Прости, художник, чьего лица я так толком и не разглядела, но на руины Като-Превелис ты полезешь без меня. Курортный роман с иностранцем — это не то, в чем я нуждаюсь в настоящий момент. Мне будет легко забыть тебя.

2

Я иду по мосту, ни с того ни с сего оказавшемуся на месте знакомой, исхоженной вдоль и поперек улицы моего родного города. На мне длинный плащ и солнцезащитные очки. Мост не то через реку, не то через пропасть, а по ту сторону — какой-то сказочный пейзаж. Хорошо видны беломраморные лестницы, анфилады и пропилеи, стройные и соразмерные колонны античных храмов, фонтаны посреди цветущего сада, прогуливающиеся по аллеям празднично разодетые люди. Полная радостных предчувствий, я устремляюсь вперед, но чья-то невидимая рука срывает с меня очки, которые падают на асфальт и разбиваются вдребезги.

От неожиданности, я останавливаюсь, разглядываю осколки, сверкающие у моих ног. Потом поднимаю голову и что же вижу?.. Мост, до середины которого остается каких-нибудь десять шагов, уже не выглядит таким надежным, как поначалу. Напротив, перейти по нему на ту сторону нет ни малейшей возможности! Посередине зияет глубокая трещина, а из нее вырываются струи горячего пара, брызги кипящей смолы, красные языки пламени и прочие хрестоматийные ужасы, которые традиционно символизируют преисподнюю. На самом краю трещины, преграждая путь смельчакам, в огненном зареве пляшут и кривляются жуткие твари, одна другой страшнее. Вместо волос ядовитые змеи, с острых клыков капает кровь. Это не призраки — это существа из плоти и крови, настоящие исчадия ада, и они мало-помалу приближаются ко мне.

В панике я оборачиваюсь, чтобы узнать хотя бы, кто и зачем сорвал с меня очки. В очках я бы смогла безопасно добраться до чудесного города! Откуда такая уверенность, я, правда, не знаю. Возможно, это заблуждение. Итак, я оборачиваюсь и вижу злоумышленника. Он совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. И хотя в его облике нет ничего пугающего, выглядит он престранно. Человек, но с таким обилием патологий, что назвать его мужчиной или женщиной можно только с натяжкой. Черты лица расплываются, тают, обозначаются на какой-то миг и тут же вновь ускользают от восприятия. Выражение глаз беспрестанно меняется, играя гневом, любовью, сочувствием и лукавством, кожа становится то белой, то шоколадно-коричневой, то желтой, то зеленой. Созерцание этого калейдоскопа лиц способно свести с ума. Тело его находится в постоянном движении: руки сгибаются и разгибаются, ноги выписывают немыслимые кренделя, суставы, кажется, гнутся во всех направлениях. В целом он производит впечатление чего-то вязко-текучего, полиморфного, неуловимого, как Протей[2]. К тому же смеется.

— Извини, это просто шутка. Иди дальше. Очки тебе больше не нужны.

Он не произносит это вслух, его голос звучит прямо у меня в голове, как и смех.

— Я не могу, — возражаю я. Тоже, кажется, мысленно.

— Не можешь? Почему?

Тем временем чудища подбираются все ближе.

— Они убьют меня, — говорю я в отчаянии. — Разорвут на части. Я умру!

— Конечно, умрешь, — соглашается он. — А ты хотела попасть в страну бессмертных, не вкусив смерти? Опомнись, Инанна. К чему тащить за собой весь этот хлам?

Пританцовывая на месте с грацией феи или русалки, он касается моей правой руки, и кожа начинает сползать с нее, подобно змеиной, обнажая кости. С криком ужаса я отдергиваю руку, его прикосновение причиняет дикую боль.

— Это я и пытаюсь объяснить тебе, дитя, — звучит негромкий, подобный музыке голос. — Ты слишком уязвима в этом теле. Тебе надо измениться, если ты хочешь продолжить свой путь.

— Не могу, — отвечаю я, вся дрожа. И начинаю пятиться назад. — Пожалуйста, отпусти меня.

— А кто тебя держит?

Со смехом он протягивает мне очки, целые, без единой царапины. Надев их, я уже не вижу ни этого странного существа, ни монстров из трещины, ни самой трещины. Самый обыкновенный мост, и я — единственный пешеход. Позади — город, откуда я пришла, впереди — город, куда я направлялась. Передохнув, решаю идти не назад, а вперед, на этот раз в очках. Однако вторая моя попытка тоже заканчивается неудачей. Та же невидимая рука сдергивает с меня очки и разбивает об асфальт.

— Пойми, в очках ты можешь двигаться только назад. Чтобы идти вперед, тебе необходимо обрести зрение.

— Да кто ты такой? — кричу я и в ярости топаю ногами.

Осколки брызжут из-под моих каблуков. Я слышу смех. Тот же ужасный смех. И больше ничего.

— Ладно. — Из глаз моих льются слезы, но я, вопреки собственному нежеланию, делаю шаг за шагом до тех пор, пока не оказываюсь возле самого края обрыва. — Что дальше?

— Вперед, — звучит за моей спиной спокойный голос.

— Вперед — куда?.. Ответа нет.

Во сне мне вспоминается фильм — это уже форменное безумие — голливудский фильм про археолога Индиану Джонса. Он стоит, так же как я сейчас, у края пропасти и лихорадочно соображает, что же делать дальше. Что все это значит? В чем подвох? Я помню, что он в итоге сделал, и делаю то же самое. Шаг вперед. Шаг в пустоту, чем бы это ни грозило. И чувствую под ногой твердую почву. Огненные твари жалят меня со всех сторон, но я иду через плюющуюся огнем трещину, содрогаясь от ужаса и сознания невозможности повернуть назад. Точка пути, в которой это было еще возможно, пройдена. Конец. Спасения нет.

— Не бойся.

Та же рука, что разбила мои очки, вешает мне на шею амулет — гладкий равносторонний крест на золотой цепочке. Амулет тоже непрерывно меняет форму. Через минуту он становится свастикой, еще через минуту — змеей, кусающей свой хвост, и так далее, до бесконечности. Целый ряд символов, значение которых мне неизвестно.

Я иду вперед, а мост рушится за моей спиной с оглушительным грохотом. Помня о печальной участи жены Лота[3], я не оборачиваюсь, но дрожу всем телом. Мои волосы встают дыбом. Наконец я кричу. И просыпаюсь в холодном поту, с тяжело бьющимся сердцем.

Это только сон. Только сон.

Я лежу в своей постели в одноэтажном белом домике на северном побережье Крита, неподалеку от селения Аделе, куда приехала, чтобы обрести душевный покой и уверенность в себе. Через щель между занавесками в комнату проникает яркий солнечный свет, за стеной слышится возня и осторожные шаги Урании, которая убирается в гостиной.

Услуги Урании, как и многое другое, в том числе сам дом со всей системой жизнеобеспечения, оплачивает некий преуспевающий бизнесмен из Гамбурга, потому что я, так уж получилось, младшая сестра его жены. Она-то и предложила мне пожить здесь до начала июля, а если понравится, то и до осени. Мол, поскучай немного, а там и я с детьми подъеду. До их приезда оставалось восемь с половиной недель.

Дом просто великолепен. Четыре комнаты (три спальни и гостиная), кухня-столовая, небольшая кладовка, санузел с ванной плюс увитая цветущей бугенвиллеей терраса, не говоря уж про выложенный голубой кафельной плиткой бассейн.

Но в бассейне я не купаюсь. Вместо этого я складываю в пакет купальный костюм, полотенце и крем от загара, сажусь в серебристую «киа-пиканто» и еду на один из пустынных пляжей Аделиано-Кампо. В разгар сезона здесь яблоку негде упасть, а сейчас, в середине апреля, туристов не так уж много, да и те, что есть, все больше отсиживаются на берегу.

Я уже успела побродить по узким улочкам Старого города, посидеть в тени у фонтана Римонди, выпить восхитительный черный кофе в таверне на набережной с видом на Микро-Кастро и в одном из ювелирных магазинов на улице Аркади купить себе греческий православный крест.

Венецианская гавань Рефимно переполнена рыбацкими лодками и прогулочными катерами. Кипучая деятельность, отрывистая незнакомая речь, темные глаза, смуглые лица, головокружительный запах морской воды... Это Крит, твержу я про себя, повторяю как заклинание. Крит, родина великого бога древних. Земля, исполненная благодати. Она, и только она дарует исцеление тому, кто безнадежно увяз в лабиринте ничтожных, абсурдных, сиюминутных житейских проблем.

«Размазней ты была, размазней и осталась, — сказала мне Ритка при встрече (муж называл ее Марго, но для меня она была по-прежнему Ритка), — младшая дочь, с тобой вечно носились. Можно подумать, ты единственная женщина, пережившая развод. Не бедствуешь — это главное. А нечего было выходить за дурака! Помирись с папой, и у тебя все будет».

С папой я помирилась, кровь не водица. Ну а дальше-то что? Где источник живой и мертвой воды? Кто я есть — там, внутри, под этой жалкой, издерганной, рефлексирующей, поношенной оболочкой?.. Все это здорово портило мне настроение. Позади остались зима, потом весна, а я все ходила кругами по выжженным землям своего Царства несбывшихся надежд и не находила там ни золотого ключика, ни волшебной дверцы за нарисованным очагом, которую можно было бы этим ключиком отворить. Словом, я переживала то, что Кэмпбелл в своем фундаментальном труде «Маски бога» называет «темной ночью души».

На свидание к художнику с походкой танцора я, разумеется, не поехала. Мальчик на десять лет моложе. Ну, допустим, не на десять. Допустим, на восемь. Но уж на шесть-то наверняка! Нет, дорогие мои, я еще не выжила из ума.

А тут еще этот сон, точнее, кошмар. Давненько мне не снилось ничего подобного. Смеющийся демон: опомнись, Инанна. Инанна — богиня древних шумеров, одной из первых совершившая descensus ad inferos[4] и благополучно вернувшаяся обратно. Почему он назвал меня так? Кто он такой? Танцующие движения. Космический танец Шивы. Мать честная, что за каша у меня в голове?

...и ответил бог: «Мой дорогой Арджуна, сын Притхи, созерцай же теперь мое великолепие, сотни тысяч разнообразных божественных и многоцветных форм. О, лучший из Бхарат, узри различные проявления Адитий, Васу, Рудр, Асвини-кумар и всех остальных полубогов. Смотри же на все эти чудеса, которых до тебя никто не видел и о которых никто никогда не слышал. О, Арджуна, что бы ты ни захотел увидеть, все это есть в Моем теле. Эта вселенская форма может показать тебе все, что ты пожелаешь увидеть сейчас и что ты захочешь увидеть в будущем. Все — движущееся и неподвижное — находится здесь, в одном месте. Но ты не можешь видеть меня своими нынешними глазами, поэтому Я наделяю тебя божественным зрением. Узри мое мистическое могущество»[5].

Странно, должно быть, чувствовал себя этот парень, Арджуна, услышав подобное от своего друга-колесничего перед началом кровавой битвы. Но странно — это не страшно. Мне же во сне было страшно. А на предплечье левой руки, которой коснулся демон, наутро выступило красное пятно. Впрочем, к обеду прошло.

Сказав это, Высший повелитель всех мистических сил, Божественная личность, явил Арджуне Свою вселенскую форму. Арджуна увидел в той вселенской форме бесчисленные рты, бесчисленные глаза, бесчисленные удивительные видения. Господь в этой форме был украшен неземными драгоценностями и потрясал божественным оружием. Он был облачен в божественные одеяния и украшен гирляндами. Он благоухал многочисленными ароматическими маслами, покрывающими Его тело. Все это было дивно, сияюще, безгранично, всепокрывающе[6].

Ничего похожего на то, что привиделось мне.

— Мадам, ужин готов, — доносится из кухни голос Урании. — Подать вам на террасу?

Приветливая, расторопная Урания одно время работала горничной в отеле, поэтому худо-бедно говорит по-английски.

Я отпускаю ее домой, заверив, что уж с посудой как-нибудь справлюсь сама, и с легким ужасом обозреваю гору съестного, предназначенную для утоления голода одинокой женщины тридцати пяти лет. Эти греки неисправимы. Наверное, с моего стола можно запросто накормить какую-нибудь бедную африканскую семью из семи-восьми человек, да еще пару котов в придачу.

Коты и кошки, кстати, обитают здесь в большом количестве, что не может не радовать. Поджарые, короткошерстные, на высоких тонких лапах, с длиннющими хвостами и большими ушами, с треугольными мордами и раскосыми зелеными глазами, кошки эти еще в гомеровскую эпоху попали на Крит из Египта, и с тех пор сотни маленьких Бает[7] бродят по окрестностям, оглашая воздух пронзительными воплями и мяуканьем.

Управившись с посудой, я вновь выхожу на террасу с книгой и бутылкой «Метаксы», чтобы послушать звуки критской ночи, полюбоваться далекими огнями на склонах гор, а заодно поразмыслить, кем же может быть тот невероятный персонаж, что предстал мне во сне. Проводник душ вроде Гермеса-Тота и Мананнана Мак Лира?[8] Или страж порога?.. Присутствие границы было очень явным. Я шла по мосту. И мост раскололся надвое. Не бойся.

По дороге проносится автомобиль, и опять никого. Только попискивают в темноте какие-то птицы, шелестят ветвями оливковые деревья, и где-то внизу, в туристической зоне, соединяющей поселки Миссирия и Платанья, играет музыка, которая здесь почти не слышна.

Я читаю при свете настольной лампы: «Путь мифологического приключения героя обычно является расширением формулы всякого обряда перехода: уединение — инициация — возвращение,которую можно назвать центральным блоком мономифа. Определение героя приводится выше: герой — это мужчина или женщина, которым удалось подняться над своими собственными и локальными историческими ограничениями к общезначимым, нормальным человеческим формам»[9].

Вот бы еще понять, по какой причине я упорно продолжаю думать о нем. Мальчишка просто скучает. Не удивлюсь, если он подбивает клинья под каждую вторую туристку в возрасте от двадцати до сорока, не обремененную нравственными принципами, комплексом неполноценности и спутником жизни.

Черт! Я начинаю рассуждать как среднестатистическая циничная разведенка.

— Тебе нужно пересмотреть свое отношение к жизни, — порекомендовала моя добрая сестрица, — и как можно скорее снова выйти замуж.

— Почему? — тупо спросила я, в глубине души убежденная, что как раз этого делать не стоит. Жить одной легче, чем жить в семье. Такое существование может понравиться, и ты уже не захочешь впрягаться в эти оглобли. Помню, о чем я тогда подумала: это говорит образцовая домохозяйка, примерная жена, мать двоих детей.

...мифологический герой — не защитник сущего, а борец за грядущее; дракон, которого он должен убить, — именно чудовище статус-кво: цепкий хранитель прошлого. Герой является из безвестности...

Моя ближайшая подруга высказалась приблизительно в том же духе:

— Если хочешь уверенности в завтрашнем дне, тебе, безусловно, следует выйти замуж.

Я посмотрела на нее, незамужнюю, с большим интересом:

— Почему?

— Ну-у, муж — это деньги, социальная защищенность, престиж...

— Сдается мне, для престижа заводят борзую, а не мужа.

— Да, но борзая не решит твоих проблем, — резонно возразила она, — по крайней мере ВСЕХ проблем.

...из тьмы, что является источником образов дня, и приносит с собой знание тайны гибели тирана. Жестом, простым, как нажатие кнопки, он разрушает заворожившие всех формы. Свершение героя — это всегда сокрушение кристаллической структуры момента.

Такие слова для меня все равно что нож по сердцу. Сейчас я чувствую себя как замороженный полуфабрикат — покрытый ледяной коркой, отвердевший и совершенно не готовый к употреблению. Воды Эгейского моря ежедневно омывают меня, придавая суставам гибкость, коже — эластичность, ногтям — твердость и блеск. Все это прекрасно, за одну неделю я помолодела на несколько лет. Но внешний лоск, подобно грамотно спроектированному и отстроенному фасаду, создает лишь видимость благополучия, которого в действительности может и не быть. Фасад императорского дворца поражает воображение, даже когда империя на грани катастрофы. Кровопролитные войны, эпидемии, засуха, неурожай — все это незаметно для путешественника, с восторгом созерцающего золотые купола, фигурные порталы, арочные оконные проемы и цветные витражи.

Как существует понятие поворотной точки года — Небесной петли богини Кардеи, вокруг которой, согласно Варрону, вращается мельничный жернов Вселенной, — так и в моей, отдельно взятой человеческой жизни, судя по всему, намечается какой-то катаклизм.

Бессознательное посылает в наш мозг разного рода фантазии, химеры, ужасы, иллюзии — будь то во сне, средь бела дня или в состоянии безумия; ибо под фундаментом сравнительно упорядоченного строения, которое мы называем нашим сознанием, мир человека простирается глубоко вниз, в неизведанные пещеры Аладдина. Там нас, кроме драгоценных камней, поджидает и джинн — предосудительные или сдерживаемые психические силы, которым мы не захотели или не осмелились дать волю...

Легко сказать: дать волю психическим силам! Многие ли из нас это делают? Не захотели, а может, не осмелились. А зачастую даже и не задумались над этим. Ведь до определенного момента просто живешь так, как тебя приучили считать правильным, и вроде все у тебя как у людей, а потом — бабах! — просыпаешься, а вокруг руины. Руины того замка, который ты, оказывается, построила на песке.

...и они могут оставаться там до тех пор, пока какое-то случайное слово, запах, вкус чашки чая или взгляд не коснется магической пружины, и тогда наш мозг начинают посещать опасные посланники. Они опасны потому, что угрожают самому остову нашей уверенности в будущем, на который мы сами опираемся и на котором строим свое благополучие. Но они также дьявольски пленительны, ибо сулят ключи от целого царства...

Все, хватит! Знать ничего не желаю!

Захлопываю книгу, залпом допиваю бренди и иду спать. Проваливаюсь в пьяную дрему, но среди ночи просыпаюсь вне себя от ужаса. Кто-то громадный и разъяренный, как Змей Горыныч, склонился над моей постелью и плюнул огнем мне в лицо.

Бреду на негнущихся ногах к холодильнику, пью холодную воду, умываюсь, закуриваю, варю себе кофе в полтретьего ночи. Потом сижу над чашкой за круглым, накрытым белой льняной скатертью столом в маленьком домике на одном из островов Средиземного моря и долго пытаюсь вспомнить, кто я.

3

Ровно в одиннадцать я уже на стоянке. Торопливо оглядываюсь по сторонам. Нет, черной «Ямахи» нигде не видать. Да и машин-то всего четыре, не считая моей. Может, он приехал на одной из них? Трудно представить, но чего в жизни не бывает.

За полчаса я облазила весь монастырский двор, сбегала к фонтану, заглянула в кафоликон[10] — этой сволочи нигде не было.

А кто тебе сказал, дуреха, что он здесь? Да что ему здесь делать, если он уже запечатлел на бумаге каждый камень, каждую трещину на ступенях этой святой обители? Рванул небось в Агиа-Триада или еще куда-нибудь, достопримечательностей на острове хоть отбавляй. Да и вообще, порядочные люди так не поступают. Если ты хотела его видеть, надо было приезжать в назначенный день и час. Ведь вы договаривались, и он, возможно, ждал, а ты в это время валялась на пляже, или дула «Метаксу», или таскалась по торговым кварталам Рефимно, разглядывая всякие никчемные безделушки.

Что ж, может, это и к лучшему. Посижу немного в тени, отдохну и поеду в Аркади. Осмотрю тамошний знаменитый монастырь, сделаю несколько фотографий. Зачем мне этот мальчишка? Испытать на нем силу своих неотразимых чар? Пфф. Бред какой-то.

Солнце припекает. Справившись с эмоциями или убедив себя в том, что справилась, я двигаю в обратный путь. Привратник молча кивает на прощание, и я киваю в ответ. Денег за вход он с меня не взял. Узнал и жестом велел проходить, отчего, конечно же, сердце кольнуло. А если попробовать спросить его об этом парне? Ведь они знакомы, в чем я лично убедилась в прошлый раз. Но я ни о чем не спрашиваю — не потому, что стесняюсь заговорить с монахом, а потому, что боюсь услышать в ответ, что мой художник свалил на родину (в Англию, Шотландию, Бельгию, Данию, Голландию) и в ближайшее время вряд ли появится в Превели. Что он не появится больше никогда.

В час дня я все еще дежурила на стоянке, изредка наведываясь в ближайший кафетерий, чтобы выпить минеральной воды или просто посидеть под навесом. Все боги Олимпа, должно быть, потешались надо мной. Ну и что с того? Мне некуда спешить и нечего терять. Свободная женщина с массой свободного времени.

Рев мотора заставил меня подскочить, а мое сердце — удвоить частоту сокращений. С горящей сигаретой в одной руке и бутылкой минеральной воды в другой я стремительно обернулась. Не может быть...

Тяжелый черный мотоцикл летел прямо на меня. Черные волосы наездника развевались от ветра. Плотно прилегающие к голове мотоциклетные очки с дымчатыми стеклами не позволяли разглядеть лицо. Да и могу ли я сказать, что видела его хоть однажды.

Выключив двигатель, он позволил мотоциклу подкатиться ко мне (я стояла у парапета, за моей спиной была пропасть), улыбнулся, не снимая очков, да так и остался сидеть, упираясь ногами в землю, скрестив руки на руле. Мужчина и его железный конь. Очень эффектно.

Прижимая к груди бутылку с водой, я с ужасом ждала его первых слов.

— Итак, вы это сделали. — Улыбка стала шире, блеснули белые зубы. — Непросто было принять такое решение, правда?

Я нервно сглотнула.

— Почему же?..

— Потому что сегодня вы приехали не в Превели. Вы приехали ко мне.

Можно было разыграть возмущение и наговорить кучу разных слов, но я знала, что это бесполезно. Он выслушает, улыбнется понимающе и сменит тему, а меня еще долгое время будет преследовать чувство неловкости, как бывает, когда допустишь какой-нибудь непростительный промах.

— Ты прав, — произнесла я намеренно резко. — Но ведь ты этого хотел, разве нет?

Сраженный ответом, он дрогнул, совсем чуть-чуть, и вцепился пальцами в руль мотоцикла. Что-то задело его за живое. Знать бы, что именно.

— Да, — ответил он после паузы. — Правда, я думал, что это произойдет намного раньше.

Рубаха у него на груди часто приподнимается от дыхания. На верхней губе поблескивают капельки пота. Его поза — расслабленная, непринужденная — выглядит непреодолимо сексуальной.

— Раньше? — Я пожала плечами. — Ну, вчера я была занята.

Слушая эту ложь, он лишь сокрушенно качает головой.

— Вас не было четыре дня.

— Четыре дня? — переспросила я в притворном изумлении. — Неужели?

Всякий раз, когда меня вынуждают лгать или же я добровольно принимаю решение ограничиться полуправдой, мне сводит челюсть. Для окружающих это почти незаметно, и тем не менее.

— Вы рискуете обжечь пальцы.

С этими словами он забрал у меня окурок, демонстративно затянулся от него и щелчком перебросил через парапет.

— Четыре дня. Я знаю точно. Выпрямившись, он засучил рукав и показал мне четыре ножевых пореза на предплечье правой руки. Темные от запекшейся крови, они выглядели так, будто кто-то (а точнее, он сам) четыре раза подряд рубанул ножом поперек предплечья, подражая героям вестерна, которые при помощи зарубок на стволах ружей ведут счет убитым краснокожим. Один из порезов был совсем свежим, слегка воспаленным. Наверное, появился только вчера.

Он спокойно держал передо мной вытянутую руку (великолепную, мускулистую, тонкую в запястье руку), давая мне хорошенько рассмотреть.

— Я ждал вас, но вы не пришли. — Голос звучал буднично, словно он говорил о погоде. — На следующий день я ждал опять, но вы опять не пришли. Я был не в силах вырваться из этого заколдованного круга и наказывал себя за это. Не спрашивайте, что бы я стал делать, если бы вы не пришли совсем. Я не знаю.

Я остолбенело уставилась на него, лишившись дара речи.

Так искромсать себе руку только из-за того, что... Из-за чего? Я почти увидела, как это происходило. Резкий взмах, сверкнувшее лезвие, закушенные губы...

— Ты сумасшедший, — вырвалось у меня. — Ты просто псих!

— Да, и надо сказать, это было делом не одного дня.

Медленно он выбирается из седла, подходит ко мне вплотную (высокий парень, выше меня на полголовы, хоть я и не маленькая), снимает с меня соломенную шляпку, потом очки. Складывает все это на капоте моей машины, поворачивается и, протянув руку, прижимает ладонь к моему затылку, словно для поцелуя.

Ну, знаете ли!.. Я смотрю на него, щурясь от солнца. Тоже мне Клинт Иствуд!

Моя фантазия несколько приукрасила его. При ближайшем рассмотрении он оказался... более обыкновенным, что ли. Интересно, собирается он в конце концов снять свои очки?

Потеряв терпение, я сдергиваю их сама. И застываю, почти бездыханная.

Как я могла подумать, что ему двадцать пять лет? Этот взгляд с прищуром — неожиданно цепкий, пронизывающий, жесткий — взгляд нацистского преступника. Тонкая сетка морщин в углах глаз...

— Вот почему ты не снимаешь очки при первом знакомстве.

Он кивнул:

— Мои глаза пугают людей.

Я тоже чувствую себя озадаченной. Мой новый знакомый выглядит форменным маньяком, но не в этом дело. Есть одно обстоятельство, которое беспокоит меня гораздо больше, чем его внешний вид. Он изранил себе ножом то же самое место на той же самой руке, откуда во сне у меня сходила кожа от прикосновения многоликого демона.

Меня преследует и тяготит сознание неотвратимости происходящего со мной в последнее время. Это незнакомое, пугающее чувство. Похоже, я попала в сферу действия каких-то инфернальных сил — по глупости или по неосторожности.

Первая стадия мифологического пути героя — «зов к странствиям» — означает, что судьба позвала его и перенесла центр его духовного тяготения за пределы человеческого общества, в область неизвестного. Эта судьбоносная сфера, таящая как опасности, так и сокровища, может быть представлена по-разному: как далекая страна, лес, подземное, подводное или небесное царство, таинственный остров, высокая горная вершина или как состояние глубокого погружения в сон; но в любом случае это место удивительно меняющихся и полиморфных созданий, невообразимых мучений, сверхчеловеческих свершений и невыразимого восторга.

Стоящий передо мной мужчина даже не пытается помочь мне. Его светлые, почти прозрачные глаза — глаза цвета морской воды, какой она бывает в утренние часы на мелководье, — скользят по моему лицу, по груди в распахнутом вороте блузы, заставляя меня поджимать губы с нарочито неприступным видом. Светлые глаза, слегка выступающие скулы, волнующие очертания губ...

— Может, выпьем по чашечке кофе? — Он все же решил прервать затянувшееся молчание. Снял руку с моего затылка, сделал шаг назад и снова стал далеким и чужим, как раньше. — Или поедем купаться? Или еще куда-нибудь?

— Кажется, вы собирались показать мне Нижний Превели, — напомнила я, безоговорочно принимая правила игры.

Чужие так чужие.

— Да, конечно. Я рад, что вы помните.

И вот наша колонна, состоящая из мотоцикла и малолитражки, начинает движение к заброшенной пустыни, расположенной в трех километрах от приморского монастыря. Заявленная скорость — сорок километров в час. Зная о моем отношении к горным дорогам, ведущий милосердно придерживается ее, хотя в глубине души наверняка считает это капризом.

Изъеденные временем живописные звонницы и башенки Нижнего Превели видны прямо с дороги, поскольку сами постройки теснятся ниже по склону. Ни дверей, ни оконных переплетов. Только каменные стены. Глядя на них сквозь высокую сетчатую ограду, я задаю себе вопрос, каким образом туда может проникнуть живое существо крупнее крысы. Однако мой спутник исполнен оптимизма, и вскоре мы уже стоим перед полуразрушенным зданием, которое не имеет ни кровли, ни балок перекрытия, только желтовато-серые облупленные стены с остатками штукатурки, и обсуждаем вопрос, стоит ли забираться внутрь или лучше ограничиться созерцанием этой остро нуждающейся в реставрации святыни с безопасного расстояния.

— Предлагаю подняться вон туда. Может, нам повезет, и мы отыщем святая святых и чудом сохранившийся древний алтарь. Ну что, вы согласны? В худшем случае все это рухнет нам на голову, и мы окажемся погребенными под руинами храма Господня вместе со святыми отцами. Существует ли лучший способ уйти из этого мира? Смотрите под ноги, ступени совсем обвалились. Стойте-ка, я проверю, нет ли там призрачного стража с огненным мечом в одной руке и распятием в другой. Ага. Ну, идите сюда. Дайте руку. Это место силы. Чувствуете?..

И все в том же духе.

Осмотр печальных, но по-своему величественных развалин доставил мне настоящее удовольствие. Мой самозваный гид вел себя безупречно. Приподнимал, поддерживал, отряхивал, без конца задавал вопросы типа «все в порядке?», «вы еще не устали?», «как по-вашему, здесь не слишком грязно?». А главное, так и сыпал всевозможными историями о временах венецианского и турецкого владычества, о критских повстанцах, укрывающихся в горах, о неравных битвах, когда монахи вставали плечом к плечу с мирянами, об открытии древнейшей в Европе минойской цивилизации.

— Вы любите этот остров, — заметила я, когда мы окончательно выбились из сил и присели на запыленные ступени одной из построек.

— Что, заметно? Можете не отвечать. А вам здесь нравится?

— Ну, в общем...

— Вы давно на острове?

— Уже неделю.

— Вот как? — переспросил он с иронией. — Целую неделю? — Его зеленоватые глаза на мгновение задержались на моем лице. — Откуда вы?

— Из Москвы.

— Из Москвы в России?

— Да.

— Туристка? Живете в отеле?

Странно слышать все эти вопросы после того, как мы... Мы — что? Провели вместе полдня и даже не познакомились? Вот именно. Даже не познакомились.

— Нет, не в отеле. В доме моей сестры. Недалеко от Аделе. Знаете? На северном побережье Крита.

Он кивнул:

— Ваша сестра — владелец недвижимости. Богатая женщина, да? Случайно, не актриса? На Крите полно актеров из Европы и Голливуда. Хорошее место для жизни.

Последняя фраза прозвучала особенно красиво, и я постаралась запомнить ее. Хорошее место для жизни. Нет, даже не так. Не совсем так.

Nowhere on the Earth there is a better place for living. Нигде на Земле нет лучшего места для жизни.

— На северо-западе острова, в бухте Ставрос, не так давно даже снимали фильм, — продолжал он невозмутимо. — «Грек Зорба». Вы не смотрели?

— Нет.

— Я тоже. Но это не важно. Исполнитель главной роли, не помню его имени, получил «Оскара» за этот фильм, высшую награду Американской киноакадемии; так этот «Оскар», эта статуэтка, теперь стоит в местной таверне на радость туристам, а сам актер просто взял да и переехал сюда жить. Сюда, на Крит. Молодец парень, правда?

Я кивнула, с трудом удерживаясь от смеха. Что за дурацкий разговор!

— Моя сестра не актриса. Дом принадлежит ее мужу, хозяину крупной строительной компании. Мосты, тоннели и все такое прочее. У нас это называется «удачно выйти замуж».

— О! — проронил он, отворачиваясь, чтобы я не заметила его улыбки.

Прикусил зубами сигарету, щелкнул зажигалкой. С привычной небрежностью заядлого курильщика, которая делала его похожим на дворового хулигана или нет, скорее на столичного аристократа, погрязшего в пороке.

— Вы младшая из сестер? — прозвучал неожиданный вопрос.

— Да.

— Так я и думал.

— Почему? Он издал отрывистый смешок:

— У вас несчастный вид. Я оторопела.

Ну и ну! А где же такт? Где пресловутая английская вежливость?.. Мне пришло в голову, что он, возможно, американец.

— А вы откуда?

Прежде чем ответить, он в очередной раз приложился к сигарете, выпустил дым колечками и проводил их мечтательным взглядом.

— Из Голлуэя, Ирландия. Но живу главным образом в Лондоне. — Проследил за тем, как колечки табачного дыма растаяли в воздухе, и добавил: — Когда не живу на Крите, разумеется.

Узкие запястья, на одном — золотой браслет. Худое, гибкое тело. Рубашка полощется на ветру.

Минуточку, дорогуша, что это у тебя на уме? Ты хочешь его к себе в постель?

Ответ очевиден. Да, я хочу его к себе в постель. Кошмар!

Догадываясь, что все эти мысли написаны у меня на лице, я сделала глоток воды из бутылки, пару раз непринужденно обмахнулась носовым платком и одарила собеседника ослепительной улыбкой в духе Джулии Робертс.

— Вы часто приезжаете сюда?

— Сюда, на Крит? Или сюда, в Превели?

Порядок. Я спасла положение. У него по-прежнему не было ни малейшей причины заподозрить меня в каких-либо притязаниях на его особу.

Он приезжает на Крит ежегодно, в конце апреля или в начале мая, и остается до конца ноября. Снимает комнаты у одной греческой семьи в Хора-Сфакион. Всегда у одной и той же семьи.

Я собираюсь подробнее расспросить его об этой семье, а заодно и его собственной семье, выяснить, кто он вообще и чем занимается, но в эту минуту в сумке у меня начинает звонить телефон. С невнятным возгласом досады я извлекаю его из-под кучи всякого барахла, каким обычно бывает набита дамская сумочка, смотрю на дисплей и обреченно вздыхаю. Делать нечего, придется отвечать.

— Да, мама. Все в порядке. Я здорова. Да, купаюсь, отдыхаю. И я тоже. Уже соскучилась. Привет папе. Целую вас обоих.

Отключаю аппарат от сети и понимаю, что подходящий момент для детального ознакомления с его биографией, увы, упущен. Мой приятель уже встал, отряхнул штаны и приготовился сопровождать меня к машине.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я с неожиданным ожесточением, твердо решив, что не сдвинусь с места, пока не получу ответа хотя бы на один вопрос.

— Нейл Бреннан, — отвечает он с безмятежной улыбкой. — А тебя?

Мы купаемся в чудесной бухте Дамнони — песчаный пляж, чистейшая вода, — потом обедаем в таверне на берегу, потом снова купаемся.

В этой таверне он явно не в первый раз, его здесь знают и, поскольку он свободно говорит по-гречески, встречают действительно как своего.

— Хэретэ, Нейл! — слышится со всех сторон. — Хэретэ, кирие!

Греческие приветствия очень симпатичны. При встрече греки говорят друг другу «радуйся». Это кажется мне мудрым и правильным. Во всяком случае, это не простая формальность.

— Я сас! — отвечает он с улыбкой, что значит «привет». И тут же переходит на английский, чтобы я не чувствовала себя лишней. — Моя подруга Элена. Она из России. Кто-нибудь из вас, парни, говорит по-русски?

Бармен и официанты улыбаются до ушей.

Нейл тоже доволен. Мне нравится, как он произносит мое имя — Элена. Его низкий, хрипловатый голос делает проникновенным каждое слово.

Пока мы отдавали должное салату по-гречески, шашлыку и местному пиву «Мифос», к пляжу подъехали два здоровенных джипа, битком набитые жизнерадостными итальянцами. Посовещавшись, мы сходимся во мнении, что эти милые люди, обвешанные фотоаппаратами, радиоприемниками, надувными матрасами, волейбольными мячами и маленькими детьми, могут достать кого угодно, и перебираемся поближе к скалам.

— Далеко не заплывай,— говорит мне Нейл, стоя на ветру с развевающимися волосами. Очень стройный, очень загорелый. — Боюсь, как бы шашлык не потянул тебя на дно.

Безо всякого стеснения он переодевается в моем присутствии, и я следую его примеру. Взявшись за руки, мы направляемся к воде.

— Хоть это просто, — роняет он с легким вздохом.

Но мне-то так не кажется.

Назавтра мы договорились посетить плоскогорье Аркади с одноименным монастырем, что в пятнадцати километрах от Аделе, а если останется время, то доехать до археологического заповедника на горе Элефтерна и побродить по руинам античного города, знаменитого своими мозаиками. При условии, что я не передумаю. Будет просто здорово, если я позвоню.

Очередное испытание — мне придется позвонить самой, чтобы подтвердить свою готовность.

От Хора-Сфакион до Аделе он доберется за полтора часа, а еще через полчаса мы можем быть в Аркади. Отличный план, не правда ли?

Я чувствовала себя лодкой в водовороте. Точнее, я чувствовала себя в лодке, которую уносит... Куда? К каким берегам? Переправа, граница... Все тот же неотвратимый подтекст.

Герой может сам, по своей собственной воле, пуститься в странствия, как Тесей, услышавший по прибытии в Афины ужасную историю о Минотавре. Или же он может быть послан или унесен в свое приключение какой-нибудь благожелательной или злонамеренной силой, как в случае с Одиссеем, которого носили по Средиземноморью ветры разгневанного бога Посейдона. Приключение может начаться с простой ошибки; или герой может всего лишь случайно прогуливаться и его блуждающий взор остановится на чем-то, что увлечет его с проторенных дорог человечества.

4

Ни кофе, ни булочка, ни йогурт не лезут в глотку. За утро я уже раз пять брала в руки телефон и после мучительных колебаний возвращала его обратно на журнальный столик. Ну что, что сложного — взять и набрать номер? Да, но сделать это — значит дать ему понять, что я в принципе не против, что я заинтересована в нем. Вечное мое проклятие — боязнь ответственности сказать слово или совершить поступок. А что, если позже придется об этом пожалеть?

Захватив с собой телефон (так, на всякий случай, вдруг позвонит Ритка или мама), я вышла на террасу и притворилась, будто любуюсь окрестностями. В саду надрывались цикады. Теплый ветерок раскачивал ветви олив, шевелил высокую траву, У подножия гор лежало бескрайнее синее море, прекраснейшее из всех морей, колыбель жизни.

Одиннадцать тридцать. Дальше тянуть невозможно. Или звонить, или не звонить. Я рухнула в плетеное кресло и раскрыла книгу.

Часто в реальной жизни и нередко в мифах мы встречаемся с печальным случаем зова, оставшегося без ответа, ибо всегда можно попросту обратить свое внимание на что-то другое. Отказ призыву превращает приключение в его противоположность. Погруженный в рутину, в тяжкие труды, человек теряет способность к значимому решительному действию и превращается в жертву, требующую спасения. Его цветущий мир становится пустыней, а жизнь кажется бессмысленной, несмотря на то что, подобно царю Миносу, он может преуспеть в создании прославленной империи. Какой бы дом он ни построил, это будет дом смерти — лабиринт с исполинскими стенами, предназначенный для того, чтобы скрыть от человека его собственного Минотавра.

Поистине, все против меня!.. Ну что мне в этом парне, в его рисунках или рассказах? И ведь мой номер телефона он даже не спросил. Нарочно не спросил! Чтобы вынудить меня сделать следующий шаг без всякой поддержки.

Что ж, ладно. Я набрала номер, услышала в трубке его хрипловатый голос и бодро затараторила:

— Привет, это Елена. Надеюсь, я тебя не разбудила? Хм... я рада. Как насчет прогулки по горам?

Несколько минут легкомысленной болтовни, обсуждение времени и места встречи — и вот уже у меня поднялось настроение и, как следствие, прорезался зверский аппетит. Надо же! Все оказалось проще, чем я предполагала. Теперь еще одно: нужен мне макияж или нет?..

Я жду его на обочине дороги между Пиджи и Лутрой. Заблудиться здесь невозможно. Незадолго до назначенного срока он появляется, вылетая из-за поворота с ужасно солидным ревом, на бешеной, как мне представляется, скорости. Тормозит, тормозит еще и, наконец, останавливается в двух шагах от моей машины. Снимает очки и делает взмах рукой. Вот и я!

На нем рубаха защитного цвета, как у военнослужащих, которая ему очень к лицу, и те же вылинявшие до небесной голубизны джинсы. Вытянутые коленки. Обтрепанные края штанин. И тут же сверкающий на солнце золотой крест в распахнутом вороте рубахи. На шее крест, на запястье браслет, в левом ухе серьга. Умри все живое.

Тем же порядком, что и накануне, мы следуем к монастырю Аркади. Путь наш тернист и полон неожиданностей. Крутой поворот. Подъем. То и другое одновременно. Ладони у меня взмокли от нервного напряжения. Но что делать, не поворачивать же обратно.

Наконец мы на месте. Выхожу из машины, оглядываюсь по сторонам и сразу понимаю — оно того стоило. Плоскогорье Аркади — единственное на Крите, где произрастают знаменитые итальянские сосны, пинии. Они здесь повсюду. Сосновый запах просто сбивает с ног.

— Элена! Посмотри сюда!

Я иду на зов и замираю, восхищенная. У моих ног крутой обрыв, справа и слева могучие сосны с раскидистыми ветвями и пушистыми веерами мягких зеленых игл, а внизу, много ниже, — серая лента дороги, по которой мы взобрались сюда. Лента, свернувшаяся в петлю.

Нейл наблюдает за мной, стоя под аркадой мемориального комплекса, сооруженного уже в наше время в память о событиях 1866 года, когда осажденные турками монахи вместе с укрывшимися в монастыре повстанцами по благословению игумена Гавриила взорвали пороховые склады, что привело к гибели как турецких солдат, так и защитников монастыря.

— Они предпочли смерть позорному плену, — сказал, пожимая плечами, Нейл. — Греки, для них такое нормально.

Это неожиданно и странно: переступив порог, вы сразу невольно останавливаетесь, чтобы не наступить на высеченный прямо на полу равносторонний крест, помещенный в круг, а в следующую минуту, еще не успев опомниться, видите перед собой музейную витрину, где на полках за стеклом выставлены на всеобщее обозрение человеческие черепа. Прославленные черепа, героические черепа. От одного взгляда на них мороз по коже.

— Вот ужас-то, — прошептала я еле слышно. Нащупала руку Нейла и крепко сжала. — Давай уйдем отсюда.

— Что в этом ужасного? — возразил он. — Все в порядке вещей. И возвратится прах в землю, чем он и был; а дух возвратится к Богу, Который дал его.

Эти слова заставили меня обернуться. С моим парнем творилось что-то неладное. Только что он стоял со мной рядом веселый и оживленный, а теперь выглядел так, будто внезапно заболел. Отсутствующий взгляд, по-прежнему устремленный на полки с черепами, поблескивающие на висках и на верхней губе мельчайшие капельки пота...

— Нейл, посмотри на меня.

Он не шелохнулся. Глядя в его бледно-зеленые глаза, остекленевшие, точно в кислотном трансе, я не придумала ничего лучшего, чем потрясти его за плечо.

— Эй, ты меня слышишь?

Он глубоко вздохнул, провел пальцами по лбу.

— Прости, я задумался.

Хороша задумчивость! Надо, что ли, на всякий случай поинтересоваться, как на этом острове вызывают врача.

В четырех километрах от Аркади нам встретилась развилка с дорожным указателем «Аркади — прямо, Амнатос — налево», и Нейл включил поворотник, а затем коротким взмахом руки предупредил меня, что уходит налево. В самом деле, что нам лишних пятнадцать минут. Я и сама была не против выйти ненадолго из машины, сделать глоток воды (приближалось самое жаркое время дня) и постоять перед воротами Амнатоса, на фризе которых высечена надпись: «Начало мудрости — страх Господень».

— Долгое время я не понимал смысла этих слов, — признался Нейл, — мне казалось, что страх перед Богом подобен страху перед зубным врачом, и значит, в этом есть что-то унизительное. Но страх Господень — это не страх перед наказанием, которому Бог должен непременно подвергнуть нас за какой-то грех или просто неблаговидный поступок. Это боязнь впасть в этот грех независимо от того, последует ли за ним наказание. Боязнь не столько БЫТЬ наказанным, сколько ЗАСЛУЖИТЬ наказание. Понимаешь? Боязнь оказаться недостойным.

— Недостойным чего? Милости Божьей?

— Можно и так сказать. Если считать за милость обладание силой, необходимой для преодоления препятствий, характерных для пограничной зоны, с последующим расширением из сферы смертного в сферу бессмертного.

— Трансформация в божественное? Слияние, растворение, тебя это не пугает?

— Трансформация — не растворение. При этом человек не утрачивает индивидуальности, а прорастает в вечность, подобно зерну.

Зерно Элевсинских мистерий. Жизненный цикл зерна, воплощенный в бессмертных образах Диониса и Осириса. Через какие страхи и терзания приходилось пройти неофиту, прежде чем перед ним открывалась высшая истина посвящения: для души, сходящей с неба, рождение есть смерть.

Итак, он верующий. Кто бы мог подумать. Но при первой нашей встрече там, в Превели, когда…

— Ты ответил, — продолжила я вслух свою мысль, — что со временем перестал чувствовать разницу.

— Ты задала не тот вопрос. Ты спросила: вы, наверное, католик? Нет, я не католик, не православный, не протестант, не копт, не христианин, не мусульманин, не буддист. Я дитя Бога, сын Царя Царей[11].

Он в самом деле это сказал? Я не ослышалась? На своем веку я повидала немало образованных людей, но далеко не каждый цитировал Рама-кришну.

Зеленые глаза его искрились, губы подрагивали от сдерживаемого смеха. Он видел, что его признание ошеломило меня, и остался ужасно доволен.

— Я не одинок в своих убеждениях, Элена. Доктор Карл Меннингер отмечает, что хотя еврейских раввинов, протестантских и католических священников в теоретических расхождениях по общим вопросам иногда еще можно примирить, то когда они начинают говорить о правилах и принципах достижения вечной жизни, их взгляды безнадежно расходятся. «До этого момента программа безукоризненна, — пишет доктор Меннингер, — но если никто определенно не знает, каковы правила и принципы, все превращается в абсурд». Ответом на это, безусловно, является сказанное Рама-кришной: «Бог создал различные религии для того, чтобы удовлетворить требования различных людей, стремящихся к Богу. Все учения — это лишь множество путей; но путь ни в коей мере не есть Сам Бог. Воистину, человек может прийти к Богу, если будет следовать по любому пути с искренней приверженностью. Пирожное с сахарной глазурью можно есть, начиная как спереди, так и сбоку. В любом случае вкус его будет сладок».

Нейл рисует, пристроившись, по своему обыкновению, на каких-то стесанных ступенях, я же, набросив на плечи длинный шелковый шарф, вступаю под своды монастырского кафоликона. Здесь традиционно два алтаря: слева — Преображения Господня, справа — Святых Константина и Елены. Ставлю свечки, шепчу бессвязные и совершенно неподобающие случаю слова и отступаю к выходу. Православная христианка из меня как из дерьма пуля. Чего-то мне для этого не хватает, чего-то весьма важного...

Братские корпуса, несмотря на частичную реставрацию, предпринятую в XVIII веке, считаются самой древней частью обители. В левом углу двора — руины винного погреба, служившего пороховым складом и взорванного 9 ноября 1866 года. Благодаря этому событию, как доложил мне Нейл, монастырь Аркади стал символом борьбы критского народа за независимость, и его изображение даже поместили на банкноты достоинством в сто драхм.

Двое туристов фотографируются возле корявого обугленного ствола дерева, безмолвного свидетеля тех трагических событий. Если бы защитники монастыря могли предположить... впрочем, это уже праздные размышления, не заслуживающие упоминания.

Я медленно иду по длинной крытой галерее: с одной стороны расположены двери в кельи монахов, с другой — многочисленные арочные проемы, в каждом красуется керамический горшок с цветущей геранью. Греки просто обожают герань, и она, в свою очередь, чувствует себя здесь весьма неплохо. Мне попадались кусты в человеческий рост.

Любопытная деталь: при определенном ракурсе оштукатуренные, местами облупленные стены цвета песчаника кажутся розовыми. Причуды ли освещения тому виной, или специальные добавки к штукатурке, в любом случае выглядит это потрясающе.

Слегка ссутулившись, то и дело отбрасывая со лба длинную челку, Нейл рисует фасад кафоликона, а я наблюдаю за ним с лестницы, ведущей в помещение музея.

Фасад со сдвоенными колоннами, классическими порталами, двойным фронтоном с резными рельефами и доминирующей над всем этим двухъярусной звонницей в три звона очень хорош. В отличие от других построек монастырского ансамбля кафоликон не пострадал в результате взрыва, поэтому за всю историю своего существования ни разу не подвергался серьезной реставрации. Фактически он сохранился в первозданном виде — с конца XVI века до наших дней.

Что же касается тех, кто не отверг зов, — первый, с кем им предстоит встретиться на их героическом пути, представляет собой фигуру защитника, призванного снабдить их неким волшебным средством против несокрушимой силы драконов, адских псов и прочих стражей порога...

Повсюду, где мне встречается знак креста, это именно равносторонний крест — такой, как в усыпальнице. Я уже обратила внимание на то, что и Нейл носит на шее точно такой же крест, но все никак не могла выбрать подходящий момент, чтобы выяснить почему.

«Ты слишком много думаешь, дорогая, — любит повторять моя матушка, — дай голове отдохнуть». Но, поверьте, моей бедной голове не до отдыха, когда со мной этот парень. Как мы здесь оказались?.. Почему мы вместе?..

В сказке это может быть маленький лесной человечек, некий чародей, отшельник, пастух или кузнец, явившийся для того, чтобы дать амулет или совет, которые требуются герою. Более высокоразвитые мифологии предоставляют эту роль возвышенному образу наставника, учителя, паромщика, проводника душ в потусторонний мир.

—Можно взглянуть? — спрашиваю я, останавливаясь в двух шагах, чтобы у него была возможность ответить и «да», и «нет».

Видно, что он устал, отсидел себе все места и в принципе не прочь размяться. Он протягивает мне папку:

— Пожалуйста.

Присев на ступеньку, я начинаю перебирать их — рисунки, выполненные простым карандашом на плотной бумаге, — и чувствую, как волосы встают дыбом. Его рисунки... О нет, это не пижонство и не развлечение. Это работа настоящего профессионала, это кровь и пот (линия, оживающая под карандашом, фантазмы, прорастающие из обыденной реальности), это слезы гения.

— Боже! — только и сумела выдохнуть я. Покусывая травинку, он наблюдает за сменой выражений моего лица.

— Тебе правда нравится?

— Не то слово. Ты мастер. А маслом ты пишешь?

— Иногда.

— Твои работы продаются?

— Некоторые да, некоторые нет.

Он переносит на бумагу наш повседневный мир и населяет его мифологическими персонажами, питающими созидательную энергию человечества.

— Я бы посмотрела другие твои работы, если ты не против.

— Конечно. Никаких проблем. Сегодня, помнишь, мы собирались в Элефтерну, а завтра или в любой другой день...

Он готов показать мне свои работы. Привести меня в свой дом в Хора-Сфакион. Это несколько преждевременно и не совсем прилично, но с другой стороны... Почему бы и нет, Элена? Почему бы и нет?

Обороняющий и опасный, материнский и отцовский одновременно, этот сверхъестественный источник покровительства объединяет в себе все неопределенности бессознательного и таким образом оказывает поддержку нашей сознательной личности — поддержку другой, большей системы — но вместе с тем выражает и непостижимость проводника, за которым мы следуем с риском для всех наших рациональных представлений.

— О, я думал, ты знаешь, — роняет он в ответ на мой вопрос о кресте. — Квадратный крест, обычный, свастика или с крестами на концах, с незапамятных времен символизировал полноту власти. Этот крест, сам по себе или заключенный в круг, был главнейшим символом на минойском Крите и предназначался для Великой Богини и ее сына-Царя.

— Ты имеешь в виду богиню плодородия?

— Богиню-Мать: Рею-Кибелу, Тиамат, Исиду, Инанну, Иштар, Деметру. Ты не будешь записывать, нет? — Глаза его вспыхивают, как драгоценные камни. — Цереру, Кали, Керридвен...

— Достаточно, — произношу я тоном школьной учительницы. — Считай, тебе удалось произвести на меня впечатление. Серьга в левом ухе тоже символизирует полноту власти? Или сознание собственного величия? А браслет на руке?

— Тебе не нравятся мужчины, которые грешат пристрастием к ювелирным изделиям. — Он смеется, играя браслетом. — А я вот, представь, не могу себе отказать. Думаю, унаследовал это от своих ирландских предков.

Англичанин ирландского происхождения. Боже, ну и дела! И в то же время я отдаю себе отчет в том, что передо мной необычайно элегантный человек. Элегантный во всем — в мимике, движениях, манерах. Это качество у него врожденное, как форма черепа.

Обычно герой, которому является такой помощник, — один из тех, кто откликнулся на зов. Фактически зов — это первая весть о приближении этого инициирующего жреца. Но даже перед теми, кто явно ожесточил свои сердца, может предстать сверхъестественный заступник.

Дорога на Элефтерну ничуть не лучше остальных — тех, что ежедневно заставляют меня впадать в полуобморочное состояние. Ограждения? Как бы не так! Наоборот, в некоторых местах, на особенно крутых подъемах или поворотах, зачастую можно увидеть характерные сползания грунта на обочине со следами отчаянной пробуксовки. И вот уже ваше воображение живо рисует вам душераздирающие картины аварий со смертельным исходом.

На Нейла все это, похоже, не действует. Его «Ямаха» идет впереди со скоростью шестьдесят километров в час и, только я начинаю притормаживать, нарочно съезжает к самому краю, чтобы у меня появился повод пуститься в погоню, выражая свое возмущение при помощи звуковых сигналов.

Современная Элефтерна — обычная греческая деревушка с кривыми улочками, белыми домиками, деревянными дверцами и ставнями, выкрашенными в синий и коричневый цвета, открытыми дребезжащими фургончиками, с которыми то и дело приходится разъезжаться в самом узком месте улицы, ленивыми остромордыми собаками, смуглыми коренастыми мужчинами, занятыми какими-то своими делами, и такими же смуглыми морщинистыми старухами, с ног до головы одетыми в черное.

На обочинах в пыли копошатся куры, дремлют на солнышке тощие греческие кошки. По переулку между домами одновременно может пройти только один человек. Искривленные каменные лесенки, увитые цветущей бугенвиллеей балкончики и цветы. Повсюду цветы в больших и маленьких гончарных горшках. Цветы на лестницах, цветы на подоконниках распахнутых окон, цветы прямо на улице перед домом. Красота!

Перед нами возвышается одна из самых неприступных критских гор. На ее крутом склоне, поросшем кустарником и дикими оливами, уже можно разглядеть руины античной Элефтерны. Цель близка. Осталось только добраться до перевала, обогнуть еще одну бездонную пропасть, взобраться на последний отвесный склон. Словом, все как всегда.

— Времена расцвета этого города относятся к геометрической эпохе, семь-восемь тысяч лет до нашей эры, — говорит Нейл, слезая с мотоцикла на площадке для парковки, откуда начинается пешеходный маршрут. — Ты можешь представить себе подобную древность?

— Мм... Это не так просто, однако благодаря стараниям сэра Артура Эванса человечеству уже более века известно о том, что первая европейская цивилизация зародилась на критской земле.

Взявшись за руки, мы идем по взломанной щербатой дороге, если только это можно назвать дорогой, к полуобвалившейся башне, которая простояла здесь под натиском дождя и ветра немногим меньше десяти тысяч лет. Это вершина горы, выше уже некуда. Более-менее отесанные плиты из серого камня, между которыми проросла жухлая трава, чередуются с бесформенными нагромождениями из осколков разного размера и каменной крошки, так что, выбирая, куда наступить, я в который раз мысленно превозношу производителей обуви «ЭССО».

— И это еще не все, — продолжает Нейл, неутомимо перепрыгивая с камня на камень. — Крит называют родиной Зевса. Именно здесь, согласно древнейшей версии известного мифа, был рожден, а затем растерзан юный охотник Загрей[12], первое воплощение Диониса. Отсюда же в Аттику явилась богиня Деметра в поисках своей похищенной дочери Персефоны, или, правильнее сказать, Коры.

— Загрей? — Я спотыкаюсь, но Нейл вовремя подхватывает меня под локоть. — Мне всегда казалось, что это несчастье произошло с ним неподалеку от Олимпа.

— Это более поздняя версия. Я же говорю о древнейшей. Фирмик Матерн в сочинении «О заблуждениях языческих верований» рассказывает о том, как критский Дионис-Загрей был разорван на части, сварен в котле и съеден титанами. По его словам, критяне ежегодно устраивают поминальный пир, на котором разыгрывают драму страданий этого мальчика. Правда, съедают они при этом не человека, а быка.

— Но Дионис не умер.

— Конечно, нет. Согласно Эпимениду, царь Минос сочинил ему следующий панегирик: «Не умираешь ты, но предстаешь для жизни вечной».

— Но в Афинах тоже существовали подобные праздники.

— Ты, как всегда, права. — Легким поцелуем (впервые!) он касается моей щеки, и я краснею, как девчонка. — Они назывались ленеями, что в переводе означает «праздник неистовых женщин», и приходились на день зимнего солнцестояния. Во время этих праздников также разыгрывались смерть и воскресение бога урожая Диониса. В изначальном мифе не титаны, а неистовые женщины из свиты ревнивой богини Геры разрывали юношу на части и поедали его.

Самое древнее свидетельство о ленеях палеолита — это, по словам Роберта Грейвса, ориньякский пещерный рисунок в Когуле на северо-востоке Испании. Юный Дионис, одинокий, безоружный, измученный, стоит среди расположившихся полумесяцем девяти танцующих женщин. Возраст этих женщин, отличающихся друг от друга фигурой и деталями одежды, возрастает вдоль полумесяца по часовой стрелке. В начале ряда справа — три молодые девушки, первые две в длинных юбках; в конце слева — две тощие пожилые женщины и высохшая старуха, Лицо у старухи как у ущербной луны, и движется она против часовой стрелки. В середине — три полные сил длинноволосые женщины, одна из которых — в коротком нарядном платье. Они, несомненно, представляют собой триады молодой, ущербной и полной луны. Старуха — это Антропос, самая старшая из триады ущербной луны. На переднем плане, за спинами триады полной луны, изображен безрогий фавн. На шее фавна — не то чертенок, не то эльф; очевидно, это отлетающая душа обреченного Диониса. Подступающие к нему неистовые женщины вот-вот разорвут его на части. На рисунке ничто не указывает на время года, но наверняка это зимний солнцеворот. Роберт Грейвс вообще-то большой фантазер, но здесь он строго придерживается фактов.

— Он тоже согласен с тем, что критские вакхические ритуалы древнее афинских?

— Разумеется. — Нейл оборачивается на ходу, его длинные волосы взлетают от ветра, лезут в глаза. — Разумеется. Об этом много писала Джейн Харрисон.

Память у него потрясающая. Может, он историк или этнограф? Что, кстати, мешает мне спросить?

Друг за другом — Нейл впереди, я сзади — мы тащимся по раздолбанной дороге (ширина ее в некоторых местах не превышает трех метров), а справа и слева шелестят листвой верхушки растущих ниже по склону деревьев. Мы шагаем вровень с верхушками деревьев! Если вдуматься, это впечатляет.

Чтобы попасть на тропу, убегающую вниз по склону к руинам Элефтерны, нужно обогнуть сторожевую башню, причем уже не по дороге, а по каменистому выступу метровой приблизительно ширины, и тут я прихожу к выводу, что этот аттракцион мне не под силу. Пройти здесь? Справа стена, слева обрыв. Господи, да мне и на карачках здесь не проползти. Эти древние греки просто маньяки. Взбираться на такую высоченную гору, а взобравшись, еще играть в акробатов под куполом цирка.

— Давай руку. — Нейл смотрит на меня с безмятежной улыбкой сумасшедшего. — Пошли.

Если вы думаете, что мы, держась друг за друга, по-быстрому миновали опасное место и начали спуск к развалинам, вы заблуждаетесь. Мы действительно со всеми необходимыми предосторожностями прошли ровно половину пути, после чего застыли, как истуканы, на самом краю обрыва, чтобы полюбоваться панорамой долины, а заодно дать ветру хорошенько растрепать наши волосы и надуть рубашки, как паруса.

— Нейл, — взмолилась я, чувствуя, как повлажнели ладони, — идем же.

— Смотри, — прошептал он в ответ.

— На что?

— Эти горы, это небо, этот ветер, долины внизу, между холмами. — Стоя совершенно неподвижно, глядя в пространство, по-прежнему крепко сжимая мою руку, он продолжал говорить быстрым хриплым шепотом, несмотря на то что я уже была близка к истерике. — Это мир — такой, каким его создал Бог. Он пребудет таким еще сотни, тысячи лет. Нас с тобой не будет на свете, ни детей, ни внуков наших не будет, да и вообще, быть может, не будет уже никого, а эти горы будут стоять, как стоят по сей день египетские пирамиды. Это вечность, Элена. Та малая доля вечности, какую способен вместить человек.

В голову мне пришла ужасная мысль: а что, если у него на полном серьезе проблемы с головой, и он сейчас попросту сиганет с этой кручи, увлекая меня за собой, жертвуя вышеупомянутой вечности наши жалкие, никчемные жизни. Ну и что? В космических масштабах это мелочь. Пыль, зола.

Поджилки у меня затряслись, кроме шуток. Мы стояли рука об руку, не говоря ни слова, он — потому, что думал о чем-то возвышенном, я — потому, что боялась неосторожным словом спровоцировать неадекватный поступок с его стороны.

Вид был действительно сказочный. Просто ошеломляющий вид.

Даже и не припомню, как мы в конце концов оказались на твердой земле. На полусогнутых я с трудом добралась до ближайшего валуна, села и достала из кармана носовой платок. Смахнула пот со лба. Меня знобило, как при высокой температуре.

— Ты боишься высоты? — спросил Нейл, присаживаясь на землю.

— Да, и тебе это известно, — ответила я с раздражением, которое не считала нужным скрывать. — Я говорила не один раз.

— Уверен, что с этой скалы еще никто не сорвался, иначе она не считалась бы туристическим маршрутом. Мы же в Европе, Элена. Будь здесь хоть малейшая опасность, этот участок пути давно бы огородили, а то и вовсе закрыли для посещения. Като-Превелис, к примеру, закрыт, и все же ты там побывала.

— Здесь высоко, — пробормотала я, все еще дрожа.

— Я ведь рядом. Я не дам тебе упасть. К тому же выступ довольно широкий.

— А ты, значит, не боишься? Ты, случайно, не альпинист?

Он улыбнулся, не спуская с меня глаз. Своих странно-светлых, полупрозрачных глаз цвета морской воды.

— Ладно, не сердись. На обратном пути я пущу тебя вперед, а сам пойду следом.

Тут только я осознала, что ведь придется еще идти обратно.

— А как же иначе? — смеется несносный мальчишка. — Ведь самолет за нами не прилетит. И Гваихар, Повелитель Ветров[13], не перенесет нас на своих крыльях из Элефтерны в Адели.

— Болтун, — шепчу я мстительно.

И с неожиданным для себя удовольствием бью его кулаком по плечу. По костлявому твердокаменному плечу. Бью, между прочим, изо всей силы.

— Тебе не больно? — участливо спрашивает он, потому что костяшки пальцев я себе действительно ушибла. — Ты бьешь неправильно, как все женщины. Дай руку, я покажу, как надо.

Сложив мои пальцы в кулак, он сперва целует их, отчего я вздрагиваю, а потом с дерзкой улыбкой, становясь похожим на фавна, наносит себе несильный удар в подбородок.

— Ну-ка, повтори.

И чем прикажете ответить подобному существу? Я предлагаю спуститься в древний город.

Нейл делает зарисовки с потускневших от времени мозаик и рассказывает об исследованиях мисс Харрисон.

— Для нее авторитетами в этой области являются Конан, Страбон и Павсаний. Она полагает, что великий пророк и учитель Орфей «взял древний предрассудок, глубоко укорененный в варварском ритуале Диониса, и придал ему новое духовное значение». Конец цитаты. Она согласна с утверждением, что Орфей пришел в Аттику с юга, так как исповедуемый им культ, правда в самой неприглядной форме, к тому времени был уже хорошо известен на Крите. На Крите, и, по всей видимости, только там, существовал этот странный сплав египетского и примитивного пеласгийского, нашедший свое выражение в орфических обрядах.

Тонкая загорелая рука, на которой позвякивает золотой браслет, уверенно покрывает лист причудливым цветочно-геометрическим орнаментом.

— В «Критянах» Еврипида глава мистиков, излагая суть своего учения, среди прочего говорит, что исполнял «красные и кровавые обряды бога». Это, несомненно, намек на принесение в жертву быка, что связано с критской легендой о Минотавре и является наследием еще более древнего обряда поклонения быку доисторических ориньякцев Южной Франции. Важнейшей частью этого ритуала было разрывание жертвы на куски и поедание сырого мяса. Однако, как справедливо замечает мисс Харрисон, не следует делать вывод, что какая-либо из этих практик существовала в цивилизованных Афинах только потому, что во Фракии вакханки разрывали на куски козла, а на Крите в незапамятные времена ели сырое бычье мясо.

Обратный путь по краю пропасти, как ни странно, не вызвал у меня отрицательных эмоций, и только на крошечном деревенском кладбище рядом с базиликой Святой Анны этот сукин сын опять напугал меня до полусмерти.

Я просто обожаю маленькие белые греческие церквушки с треугольными звонницами, но еще больше мне нравятся византийские базилики — кубической формы, с полукруглой апсидой, ржаво-коричневой черепичной кровлей и изысканными восьмилепестковыми розетками окон. Эта была как раз из их числа. Сложенная из грубых камней разного размера, массивная, но пропорциональная, она словно вырастала из земли, на редкость органично вписываясь в пейзаж.

Я кружила по площадке с фотоаппаратом в поисках подходящего ракурса, а Нейл стоял с отсутствующим видом, не то углубившись в изучение надписей на надгробиях, не то задумавшись о чем-то своем.

Когда я взглянула на него в очередной раз, он уже курил, облокотившись на перила ограждения, за которым начинался обрыв. Узкая долина отделяла выступающую вперед площадку с кладбищем и базиликой от крутого склона соседней горы, где мы только что побывали.

Я поймала его в объектив и уже собиралась окликнуть, как вдруг он покачнулся. Вцепился руками в чугунное ограждение. В одно мгновение я оказалась рядом.

— Нейл, в чем дело?

Молчание.

Опять я видела перед собой лицо космического пришельца, мучительно припоминающего, как же он оказался на этой планете. Ужасная минута. Может, наркоман? Или диабетик? Но следы уколов на его теле отсутствуют. Нюхает?.. Глотает?.. Или, боже упаси, сердечник? Люди добрые, и что же мне с ним теперь делать?

Собравшись с мыслями, я попыталась воззвать к нему еще раз:

— Нейл, что с тобой? Тебе нужна помощь? Необязательно что-то объяснять. Просто скажи, что делать.

Он медленно покачал головой, по-прежнему не говоря ни слова.

— Ничего? Ты уверен?

Один беззвучный кивок. Ладно, хоть этот момент мы прояснили.

Я сделала шаг назад и крепко обхватила его руками за пояс, чтобы не дать ему упасть. Но стоял он нормально, только сердце колотилось как шальное. И тут меня осенило: перегрелся на солнце! Ну еще бы, самое жаркое время дня, а он, как всегда, без головного убора.

— Ну-ка, пошли в тень. — Я отвела его в сторонку и усадила возле стены. — Вот так, потихонечку. Я тебе говорила, нельзя ходить без шляпы в такую жару. Нет-нет, сиди спокойно. Голова не кружится? Не тошнит?

На оба вопроса ответ был отрицательным.

— Ладно, посидим чуть-чуть. Торопиться некуда. Вскоре он задышал ровнее. Взгляд вновь приобрел осмысленное выражение, губы порозовели.

Своими ледяными, как у утопленника, пальцами он нащупал мои пальцы и ласково пожал.

— Спасибо, что не испугалась.

— Я испугалась, Нейл. Еще как испугалась! Он слабо улыбнулся:

— Уже все прошло.

Я всмотрелась в него повнимательнее. Действительно, прошло. Само прошло, безо всякого вмешательства извне.

— А руки-то почему такие холодные?

В целом все выглядело так, как если бы у него внезапно подскочило, а затем снизилось давление. Похоже, но верится с трудом. Гипертония у такого молодого, здорового с виду парня? Парня, который гоняет по всему острову на мотоцикле, плавает как рыба и часами просиживает на солнцепеке с папкой и карандашом?

Я вспомнила, как мы пробирались по каменистой тропе к руинам античного города, и мне стало дурно. Если бы его прихватило там, на самой верхотуре у сторожевой башни, не сидеть бы нам сейчас под этой стеной.

Через четверть часа он встал, свежий и отдохнувший, и как ни в чем не бывало двинулся к стоянке. Надеясь, что это все же тепловой удар и ничего более, я велела ему умыться холодной водой из бутылки (вода была куплена в таверне у ближайшего перекрестка) и поинтересовалась, сможет ли он самостоятельно перемещаться на двухколесном транспорте, или мне следует погрузить его в автомобиль и доставить в медпункт, а с мотоциклом что-нибудь придумать.

Все в порядке. Все в полном порядке. Ему не нужна медицинская помощь, а чтобы он потерял способность управлять мотоциклом, требуется пуля в сердце, а не солнечный удар.

И правда, до Аделиано-Кампо мы добрались без приключений. А там, после купания и легкого флирта на пляже, все наши недомогания как рукой сняло.

Поздно вечером, сидя в кресле перед телевизором и ничуть не интересуясь происходящим на экране, я пробую проанализировать сложившуюся ситуацию. Мы познакомились — что тут такого? Мы вместе проводим время — с кем не бывает? И пусть он моложе меня, но лет тридцать-то ему есть наверняка, к тому же, независимо от возраста, наши отношения пока еще не вышли за рамки приличий.

Правда, я думаю о нем. А он, хочется верить, думает обо мне. Но это ничего не значит, вы же понимаете. Я думаю о нем — только и всего. И хотя исходящий от этого парня магнетический флюид по-прежнему представляет угрозу для моего спокойствия, совместными усилиями нам все же удается держать ситуацию под контролем.

5

Прошло чуть больше недели. Мы виделись ежедневно. По утрам, едва продрав глаза, первым делом хватались за трубку телефона, будто соревнуясь, кто кому раньше позвонит. Когда я слышала его голос — низкий, глуховатый, — меня пробирало от макушки до хвоста. И за все это время ни слова о сексе. Словно ни ему, ни мне даже в голову не приходило превратить нашу дружбу в любовную связь.

Беглые ласки, скользящие прикосновения, долгие пристальные взгляды, полные беспричинной скорби... Он вел себя как рецидивист, испытывающий внутреннюю потребность помедлить перед очередным преступлением. Как человек, одержимый желанием, но по какой-то причине считающий своим долгом бороться с ним.

Я же просто не могла заставить себя сделать первый шаг, учитывая разницу в возрасте. Быть может, это смешно, но мне казалось недостойным соблазнять мальчишку.

Вопреки обыкновению, я охотно рассказывала о себе, и Нейл внимательно слушал. Должно быть, это и побуждало меня к откровенности. Не часто удается заполучить собеседника, умеющего не только говорить, но и слушать. Большинство людей, как правило, слушает только себя. Этот же обладал уникальной способностью не только слушать не перебивая, но и запоминать услышанное, в чем я впоследствии убедилась.

О себе он говорил мало. Сказал только, что воспитывался в доме своей тетки по материнской линии вместе с двоюродными братьями и сестрой. Об отце почти ничего не знал и не видел ни одной его фотографии. Мать помнил хорошо, но это преимущественно детские воспоминания. Она умерла от какой-то болезни, когда ему было всего десять лет. Старший из братьев, Джеффри, на первых порах относился к нему с плохо скрытой враждебностью, называл «ведьминым сыном», повторяя, по всей видимости, отцовские слова, и норовил подставить, где только можно. Драки между ними происходили чуть ли не ежедневно. Повзрослев, они оставили прежние распри и, встречаясь на Рождество в стенах родного дома, общались безо всякой неприязни. Младший, Хьюго, всегда был тихим, безобидным, послушным ребенком — таким и остался. Нейла он побаивался, как, впрочем, и своего родного брата Джеффри. Кузина-ровесница по имени Этайн вела себя так, будто Нейл был членом их семьи от рождения.

Сын ирландской ведьмы. Рано остался без родителей. Все мои предположения оказались неверны.

Вскоре мы сообразили, что поездки на дальние расстояния (например, в Кносский дворец) удобнее и приятнее совершать на автомобиле, а мотоцикл оставлять в моем гараже. Несмотря на то что такое решение напрашивалось само собой, пойти на это Нейлу оказалось нелегко. За руль я его не пускала, так что расстаться на время с мотоциклом для него означало расстаться с независимостью. Я хорошо его понимала, и именно это понимание позволяло мне вдвойне наслаждаться ситуацией. Когда он сидел как пассажир, рассеянно поглядывая в окно, и ветер трепал его темные волосы, я чувствовала себя хозяином положения. Ведь если, боже упаси, не справлюсь с управлением и машина грохнется вниз с какого-нибудь обрыва или моста, он разобьется вместе со мной. Мне нравилась эта разновидность власти.

К тому же у нас появилась возможность по ходу дела корректировать маршрут, делиться впечатлениями и просто трепаться.

Он закатывает свою «Ямаху» в гараж и ждет меня на обочине дороги.

Ни разу не поднялся на террасу, не постоял на краю бассейна, не говоря уж о том, чтобы зайти в дом. Впрочем, я и не предлагаю. Что и говорить, мы оба ведем себя очень странно.

— Существуют определенные доказательства, что идея посвящения в мистический культ могла зародиться во Франции или Испании среди людей ориньяка[14] или же проникнуть в Европу из Северной Африки. — Он говорит и непрерывно курит, пуская дым из ноздрей, как дракон. — Между кроманьонцами[15] и древними средиземноморскими расами Крита и Балеарских островов существовали явные религиозные и культурные связи: и здесь, и там обнаружены следы сходных тайных общин.

Он сидит, откинувшись на сиденье, расслабленный и грациозный, как балетный танцор. Что, интересно, нужно сделать, чтобы вывести его из терпения, заставить злиться и психовать?.. Выставив в окно согнутую руку, в которой дымится сигарета, он продолжает развивать свою мысль, даже не подозревая (или все-таки подозревая?), что его собственная история интересует меня куда больше, чем история всех когда-либо живших на земле ориньякцев и кроманьонцев.

Вместе с небольшой группой туристов и их русскоговорящим гидом мы таскаемся по Кносскому дворцу-музею, хотя на улице тридцать градусов жары, а мой непутевый знаток древностей опять без головного убора.

— Хочешь, чтобы я купила тебе соломенную шляпку с бантиком? — злюсь я, при каждом удобном случае заталкивая его в тень. — Панаму в цветочек? Что, так трудно надеть что-нибудь на голову? Посмотри вокруг: все нормальные люди в кепках или бейсболках. И не вздумай упасть в обморок, я тебя на закорках не потащу. Я тебе не мамочка, так что предупреждаю.

— А кто? — паясничает он, благо у нас есть зрители. — Кто же ты мне, дорогая?

— Засранец, — говорю я по-русски, к восторгу своих соотечественников. — Сукин сын.

— Это я понял, — кивает Нейл и поднимает вверх обе руки в знак безоговорочной капитуляции.

После чего запускает руку в карман и достает жеваную бандану черного цвета с черепушками и скрещенными костями. Повязывает на голову, приосанивается: ну что, крутой я чувак? Я в изнеможении закрываю глаза.

Послушать гида тоже в принципе интересно. Меня бесят только многозначительные взгляды кумушек, чьи необъятные формы так и прут из коротких маечек и брючек-капри. Все они уже раскусили нас. Это как дважды два. Русская бабенка, определенно при деньгах, сняла себе молоденького иностранца, одного из тех, что вечно тусуются неподалеку от модных курортных местечек в ожидании спроса на свои сомнительные достоинства. Да вы посмотрите на него — длинноволосый неформал, левша, бездельник, избалованная скотина. И эта дура, которая кудахчет над ним, как наседка.

Нейла все это ни капли не смущает. Наоборот, исподтишка наблюдая за мной и за остальными, он испытывает своеобразное удовольствие, сродни тому, какое получаю я, катая его на пассажирском сиденье своей машины. Экскурсия ему, ясное дело, не нужна, про Кносский дворец он знает больше любого гида, поэтому, не понимая ни слова, просто слушает с интересом русскую речь и наслаждается моим смятением.

Самая грозная и таинственная часть дворца — лабиринт Минотавра — закрыта для посещения. Будто бы из-за угрозы обвала. Но Нейл шепотом сообщает мне, что эта мера предосторожности была предпринята после того, как несколько энтузиастов от науки, а вслед за ними и целая группа археологов-любителей сгинули без следа в мрачном подземелье, причем произошло это не триста лет назад, а совсем недавно, в конце XX века.

— Ты считаешь, Минотавр все еще там? Но ведь Тесей убил его.

— Кто знает, — пожимает плечами мой спутник. — Ведь живых свидетелей не осталось.

На выходе из так называемого коридора процессий к большим южным пропилеям он роняет зажигалку, и стройненькая блондинка лет семнадцати в коротких джинсовых шортиках неожиданно подбирает ее и подает ему. Он рассеянно благодарит. Бормочет своим хриплым баритоном: «thank you». Мамаша и папаша начинают встревоженно переглядываться. Мой фений[16] и девочка, отстав от группы, обмениваются несколькими фразами, и мне, плетущейся в хвосте, удается разобрать последнюю: «I’m hard to please». «Мне трудно угодить». Подумать только, этот гад сообщает ей, что ему трудно угодить.

Уж не знаю, о чем у них там речь, в любом случае это переходит всякие границы. Слава богу, девчонка догоняет своих родителей, а Нейл присоединяется ко мне. Я готова его растерзать.

— Все в порядке? — спрашивает он, не выпуская изо рта сигарету.

— Да, конечно. А у тебя? Не скучно здесь? Он снимает темные очки и пристально смотрит на меня, щурясь против солнца.

— Мне никогда не бывает скучно.

— Рада за тебя. А дворец царя Миноса представляет для тебя какой-то интерес? Или ты уже столько раз бывал здесь, что тебе знаком каждый камень?

— Дворец хорош. На мой взгляд, сэр Артур Эванс реставрировал его слишком рьяно, но в целом...

На обратном пути он долго молчит, глядя в окно со своей стороны и время от времени делая глоток из бутылки. Пьет пиво, мерзавец. А я — я за рулем.

Так что же произошло? И почему я до сих пор чувствую себя оплеванной?

И вдруг он произносит, вернее, роняет, словно камень:

— Ты стыдилась меня.

Прямо в точку. Мгновенно я покрываюсь потом с головы до ног.

— Да.

Голос мне изменяет, поэтому мое «да» похоже на «кар-р», к тому же я говорю это по-русски.

— Ты первая женщина, которая стыдится бывать со мной на людях. — Он замолкает, искоса разглядывая мой профиль. — Не думал, что такое возможно.

— Не думал? Понимаю. Ты к этому не привык. — Я чувствую, как сузились мои глаза, как участилось дыхание. Я крепче цепляюсь пальцами за руль. — А почему не привык, как тебе кажется? Может быть, потому, что ты красив?

Он кивает:

— Мне говорили.

Увидишь такого — и перехватит дыхание. Как у той малышки в джинсовых шортах.

— Многие?

— Какая разница.

— В этом-то все и дело. Тебе наплевать. Наплевать на то, как ты выглядишь со стороны. Наплевать на то, что подумают люди...

Мне бы помолчать, но нет, куда там. В ступор я впадаю, только когда нужно принять по-настоящему серьезное решение.

— Что они подумают? — Он смотрит на меня своими ужасно зелеными глазищами. — Но почему тебя это беспокоит?

— Видишь ли, — боже, вот язва! — это издержки хорошего воспитания.

— Хорошего воспитания? — Он кашляет, пряча улыбку. — Вообще-то это называется по-другому.

— И как же?

— Ханжество.

Жаль, я не вижу его лица, когда он произносил это слово. А может, и хорошо, что не вижу, иначе непременно вцепилась бы ногтями. Глядя на дорогу через лобовое стекло, я мысленно считаю до десяти и только после этого говорю:

— Послушай, если ты собираешься продолжать в том же духе, разумнее закончить все прямо сейчас. Пока мы еще не... — Я запинаюсь, подыскивая подходящий эвфемизм для обозначения того единственного, чем мы еще не занимались вместе.

— ...не зашли слишком далеко? — услужливо подсказывает Нейл.

— Вот-вот.

— А почему ты этого боишься? И что такое, по-твоему, «слишком далеко»?

— Ты знаешь.

— Дай подумать. Ага, вероятно, секс. Ты, как и большая часть населения нашей отсталой планеты, придаешь этому слишком большое значение. Неоправданно большое. Тогда как секс, точнее, совокупление двух особей противоположного пола — всего лишь физиологический акт, затрагивающий, правда, и ментальную, и эмоциональную сферы, но при этом продолжающий оставаться физиологическим актом и ничем более. — Я хотела прервать его, но он с силой сжал рукой мое колено и подался ко мне всем телом, пытаясь заглянуть мне в глаза. — Слушай, Элена, мы вместе уже две недели. За это время я узнал тебя лучше, чем некоторых за целую жизнь. И ты считаешь, что ничего особенного не произошло? Скажи, ты на полном серьезе в это веришь? Думаешь, еще не поздно сделать вид, будто мы не знакомы, что мы абсолютно чужие? Только потому, что мы еще не ложились в одну постель. А что изменится после того, как мы ляжем? Объясни мне, ради бога, что изменится? Мы вдруг станем другими? Близкими, любящими, родными. Из-за чего? Из-за того, что моя сперма попадет в твое влагалище? Только это и имеет значение, да? Только это и делает людей...

Я ударила по тормозам так, что его швырнуло на панель приборов. Остановилась у обочины.

— Вон отсюда. Вылезай из машины и добирайся как знаешь.

Ему потребовалась минута, чтобы прийти в себя. С тайным злорадством я отметила, что на лбу у него заблестели мелкие капельки пота. Но голос остался ровным.

— Ты забыла, дорогая, что мой мотоцикл находится у тебя в гараже.

— Тогда заткнись и сиди молча.

— Как скажешь.

Я снова выехала на дорогу.

— И прекрати курить. Мне надоел этот запах в салоне.

— Слушаюсь.

Сидеть без движения, не разговаривать и даже не курить было, как мне кажется, нелегко, но Нейл держался. Моя стервозность проявила себя в полной мере, и все же пришлось признать, в его лице я обрела достойного противника — упрямого, злопамятного, красноречивого, изобретательного.

— До завтра? — спросил он, выкатывая мотоцикл из гаража.

Я полюбовалась его стройной фигурой, тонкими, изысканными чертами лица. Породистый мальчик, но слишком много хлопот.

— Извини, Нейл. Я больше не хочу встречаться с тобой. Спасибо за все.

Он уже сидел на своем мустанге, готовый стартовать, но, услышав эти слова, замер, упираясь каблуками в землю, глядя на меня немигающим взглядом.

— Попробуй еще раз, Элена.

— О чем ты?

— Попробуй встретиться со мной еще раз, — попросил он шепотом.

Я нетерпеливо переступила с ноги на ногу.

— Нет, Нейл. Все это бесполезно.

— Предпочитаешь лить слезы над убежавшим молоком?

— Что ты имеешь в виду? — немедленно ощетинилась я.

— Твое прошлое. Твоего бывшего мужа, который многие годы был гарантом твоего безоблачного счастья.

Ни разу в жизни я не била человека по лицу. Не знаю, как это делается, и не представляю, что может вынудить меня совершить столь чудовищный поступок.

Но кулаком в солнечное сплетение я ему все-таки врезала. Он поймал мою руку и рывком подтянул меня к себе.

— Стой спокойно, Элена. Я не хочу делать тебе больно.

— Пусти!

— Нет, пока не выслушаешь. Сколько можно оплакивать свои вымышленные потери? Ты красивая, здоровая, умная женщина...

«Заткнись! — Мне хотелось завизжать. — Заткнись! заткнись! заткнись!..» К счастью, я понимала, что буду выглядеть как дура (хотя, скорее всего, ею и была, вопреки его убеждению), поэтому ограничилась злобным ударом каблука по его щиколотке.

Не меняясь в лице, он до хруста сжал мои пальцы.

— Хочешь еще? Я ведь предупреждал.

— Ч-черт, — прошипела я сквозь зубы. — Я это запомню, учти.

Усмехнувшись, он разжал пальцы и оттолкнул меня.

— Так-то лучше.

Эта скрытая превосходящая сила — вот что всегда застает меня врасплох. Я забываю о том, что мужчина — любой мужчина — по определению сильнее физически.

— И перестань, наконец, лелеять свои несчастья. Пора уже отправить весь этот хлам на помойку.

Я уже взялась за калитку, но тут остановилась как вкопанная.

К чему тащить за собой весь этот хлам? Боже, я не ослышалась? Тот демон из сна...

— Нейл, — спросила я еле слышно, — ты что-нибудь знаешь об Инанне?

— Конечно. Вечером позвоню тебе и расскажу.

Цикл следует дальше: мифология фокусируется в точке роста. Великая фигура момента существует только для того, чтобы быть разбитой, разрубленной на куски, которые уже не собрать.

6

— ...и вот она облачилась в королевские одежды, она была готова войти в страну, из которой нет возврата, в мир смерти и тьмы, где правит ее сестра и ее лютый враг, богиня Эрешкигаль. Опасаясь, что сестра может убить ее или сделать пленницей преисподней, Инанна велела своему посланнику Ниншубуру ждать три дня, после чего отправляться к остальным богам и просить их о помощи. Спустившись в нижний мир, она приблизилась к замку, у ворот которого ее встретил привратник и спросил, кто она и зачем пришла. «Я царица небес — места, где восходит солнце». — «Если ты царица небес, то скажи на милость, зачем пришла ты в страну, из которой нет возврата? Как сердце твое привело тебя на дорогу, с которой путник не может свернуть?» Инанна ответила, что пришла поприсутствовать на церемонии похорон мужа своей сестры, господина Гугаланны, и привратник по имени Нети попросил ее подождать, пока он доложит об этом Эрешкигаль. Ему было велено отворить перед царицей небес семь врат, но придерживаться установленного обычая и перед каждыми вратами снимать с нее часть одежд. Итак, перед первыми вратами была снята шугурра, «корона равнины», с ее головы. Перед вторыми вратами был взят у нее жезл из лазурита. Перед третьими вратами с шеи было снято ожерелье из лазурита. Перед четвертыми вратами с груди были сняты сверкающие каменья. Перед пятыми вратами с руки было снято золотое кольцо. Перед шестыми вратами с груди был снят королевский нагрудник. Перед седьмыми вратами все одежды пресветлой госпожи были сняты с ее тела. Обнаженную, ее подвели к трону Эрешкигаль.

Герой, будь то бог или богиня, мужчина или женщина, персонаж: мифа или человек, наблюдающий за собой во сне, обнаруживает и ассимилирует свое противоположное, либо проглатывая его, либо будучи проглочен им. Один за другим барьеры сопротивления рушатся. Он должен отречься от своего достоинства, добродетели, красоты и жизни и подчиниться абсолютно невыносимому. Тогда-то он и обнаруживает, что он и его противоположность не разнородны, а плоть едина.

Сама не знаю, что именно в облике или характере этого парня пробудило мою годами пребывавшую в состоянии летаргии врожденную кровожадность. Глядя на его гибкое худощавое тело, простертое на пляжном полотенце или прямо за земле где-нибудь в горах, я часто предавалась фантазиям, которые служили ширмой для моих тайных предосудительных желаний: о греческих юношах, растерзанных вакханками; о царских сыновьях, похищенных и проданных в рабство; о пленных воинах-чужеземцах, чья кровь веками проливалась на алтарь Великой Богини, Матери всего сущего.

Насилие. Меня преследовали мысли о насилии. Поглаживая тонкие запястья Нейла (на правом — золотой браслет), я буквально заболевала. В своих мечтах я видела их скованными стальными наручниками, опутанными веревками, стертыми или даже содранными в кровь. Отчаянный гонщик, насмешник, шут — как бы ты повел себя, случись нечто подобное? Сновидение, прыжок во времени, галлюцинация — все, что угодно. Каким бы ты оказался, если бы...

Наличие шрамов, оставшихся на месте порезов, дополнительно подстегивает воображение. Он сделал это. Сделал с досады, со злости. Значит, никаким паническим страхам перед физической болью, перед кровью он не подвержен. В таком случае, почему бы мне... На этом месте я неизменно тормозила и, во избежание недоразумений, поспешно направляла свои мысли в более безопасное русло.

Сегодня он молчалив. Но не оттого, что перегрелся, и не оттого, что ему нечего сказать, — просто опасается брякнуть что-нибудь не то. Я сижу на камне, лениво обозревая окрестности, Нейл растянулся на травке возле моих ног. Дело происходит в тенистой долине, густо заросшей лиственными деревьями и кустарником, в трех километрах от ущелья Коцифи, откуда мы выехали час назад. Здесь не так жарко, как на побережье. Запах душистых трав щекочет ноздри. Я не очень-то разбираюсь в травах, но знаю, где-то поблизости наверняка можно встретить шалфей, тимьян, розмарин и знаменитый критский ориган.

Нарочно стараясь меня раздразнить, Нейл снял рубаху, повесил ее на куст и разлегся передо мной на траве, как сонный ягуар. Застиранные джинсы туго обтягивают бедра, черный кожаный ремень подчеркивает мальчишескую стройность фигуры. Гладкая, загорелая кожа, пахнущая морем, плоские мышцы живота. На рынке рабов ему бы цены не было.

На меня он не смотрит. Лежит на боку, подперев голову согнутой в локте рукой. Один из задних карманов заманчиво оттопыривается, и, бесцеремонно запустив туда руку, я извлекаю складной охотничий нож. Ого! Довольно острый. Я провожу пальцем по лезвию. Откинувшись на спину, Нейл внимательно наблюдает за мной из-под длинных ресниц.

«Можно», — читаю по его губам.

Можно? Что именно?

Минуту я колеблюсь, потом легонько толкаю его в бок. Повинуясь безмолвному приказу, он перекатывается со спины на живот. Что дальше? Сердце мое бешено бьется. Но медлить нельзя (что, если он передумает?), поэтому я проворно переступаю через него левой ногой и с нарочитой небрежностью усаживаюсь на него верхом. Так-то вот, юноша. Сидеть на его мускулистой заднице было приятно.

Он глядит на меня через плечо, и я вижу его улыбку. Коронную улыбочку лгуна, шута и хитреца. Когда она раздвигает его губы, лицо меняется до неузнаваемости. Вот такие типы по ночам совершают налеты на мини-маркеты и бензоколонки, грабят одиноких прохожих и затевают драки на дискотеках.

Стараясь держать себя в руках, я провожу лезвием ножа, для начала плашмя, вдоль его позвоночника. На коже остается тончайшая поверхностная царапина. Но руки-то, руки у него были свободны, и он немедленно напоминает мне об этом, пощекотав внутреннюю сторону моего бедра. Он дразнит меня! Теперь я должна либо отступить, превратив все в невинную шутку, либо... Либо — что?

Отложив нож, я задумчиво поглаживаю его поясницу над поясом джинсов. Нагибаюсь и, подсунув под него обе руки, нащупываю пряжку ремня. Улыбка сползает с его лица, но он по-прежнему не оказывает ни малейшего сопротивления. Даже наоборот: приподнимается, чтобы мне было удобнее расстегнуть ремень и вытащить его из петель.

— Руки назад.

И вновь он подчиняется, только недоуменно поводит плечами, как будто сомневается в серьезности моих намерений.

Старательно я стягиваю ремнем его запястья. Стягиваю туго, не обращая внимания на то, что местами жесткий край ремня так врезается в кожу, что она сразу оказывается стертой до красноты.

— Юный охотник Загрей, растерзанный неистовыми жрицами богини Геры. — Подавшись вперед, я хватаю его за волосы, резким движением оттянув голову назад и приставив лезвие ножа к его шее. — Этот образ волнует тебя?

— Конечно, — отвечает он тихо, не открывая глаз.

— А ты пробовал представить себя на его месте? Он усмехается краем рта, смущенно и вместе с тем развязно, как человек, которому есть что вспомнить. Я ткнула его острием ножа. Не в шею, всего лишь в плечо.

— Пробовал, и даже не раз.

— Расскажи мне.

— Совсем недавно я пробовал сделать это перед сном, уже будучи знаком с тобой. А до этого... — Он снова усмехнулся. — Ну, было как-то раз. Много лет назад, еще в студенческие годы. Я заканчивал университет...

— Где?

— В Оксфорде.

Ничего себе! Маленький приемыш получил превосходное образование. Браво, дядюшка и тетушка.

— Так что же случилось в Оксфорде?

— Ну-у... — тянет он, поддразнивая меня уже в открытую, — сама знаешь, эти маленькие университетские городки... там может случится все, что угодно.

— Под маской благопристойности, — подхватываю я, нацеливаясь острием ножа ему под лопатку, — там процветают все пороки мира. Там зреют заговоры, там... ах ты, гаденыш. Будешь отвечать на вопрос или нет?

— А тебе нравится допрашивать мужчину?

— Мальчишку, — вношу я поправку.

— О! — Еще одна короткая усмешка и ни слова больше.

— Учти, я не собираюсь развязывать тебе руки, пока ты не ответишь на мой вопрос.

— В таком случае мы проведем здесь много времени. Конечно, рано или поздно мне захочется есть, пить, курить, да и тебе, моя дорогая, все это до смерти надоест.

— Только это и заставит тебя заговорить? — уточняю я с угрожающим спокойствием. — Я правильно поняла? Только голод, жажда или скука.

Правила игры ему известны. Он говорит именно то, что должен сказать. Изображает строптивого невольника, в то время как я — надменную госпожу. Пока что это довольно забавно, во всяком случае никто не возражает.

— А как насчет боли, мой принц? Тебе разве не больно?

С этими словами я просовываю рукоятку ножа (сложенного, разумеется) между его скрещенных запястий, после чего с намеренной жестокостью принимаюсь затягивать и перекручивать петли ремня. Нейл оказывает запоздалое сопротивление, сжимая кулаки и напрягая мышцы рук, но этим только укрепляет мою решимость разговорить его во что бы то ни стало.

— Да, — произносит он после паузы. — Есть немного.

Его высокомерие оскорбительно. Улыбка со стиснутыми зубами.

— Ты готов отвечать?

— Остынь, сиятельная, смени гнев на милость. Стоит ли ворошить прошлое? — Он закусывает губу и вздрагивает от смеха. — Ну ладно, ладно, расскажу.

— Что значит «ладно»? Ты делаешь мне одолжение, что ли?

— Нам обоим. Думаю, тебе, как и мне, не очень хочется сидеть тут до ночи.

— Наглец! Впервые вижу такого наглеца. Ну, рассказывай.

— Сперва развяжи, — говорит он тихим голосом, просительно шевельнув кистями рук.

Нагнувшись, я поочередно целую их — левую, потом правую — прикусываю зубами золотой браслет, вдыхаю запах буйволиной кожи от ремня.

— Ладно, не развязывай. Оставь, — произносит Нейл со вздохом. — Вижу, тебе это нравится.

— Я развяжу тебя после того, как услышу твой рассказ. Итак, ты жил в студенческом городке, ты заканчивал университет... и что?

— Уверена, что хочешь знать? Это достаточно скабрезная история. Лично мне потребовалось время, чтобы осмыслить ее. Не то чтобы я раскаивался в чем-то, раскаиваться вообще не в моих правилах, но некоторые угрызения совести все же имеют место. Мне жаль, что я так и не сумел искоренить в себе преступной, с точки зрения мелкобуржуазной морали, привычки превращать трагедию в фарс и возмездие в суперприз. Ужасно, не правда ли?

— Длинное предисловие, — замечаю я. — Только не говори, что я первая, кому ты об этом рассказываешь.

Он скалит зубы — гнусный обманщик, не ведающий угрызений совести. Выпускник Оксфорда с губительным обаянием шекспировского Оберона[17].

— Должен признаться, в то время я встречался с двумя девушками одновременно. То есть не одновременно, а, так сказать, параллельно. С Чарлин я познакомился на клубной вечеринке, она только что поступила на историко-археологический факультет, а с Мэри, которая уже целый год трепала мне нервы, все собирался, да так и не смог расстаться. Глупо, да?

— Не то слово, — пробормотала я. — Ты что же, имел их обеих?

— Боюсь, что да.

— И долго это продолжалось? Он задумался.

— Месяцев пять или шесть.

— За это время можно было принять решение, как ты считаешь?

— Сначала я и сам так думал. Потом решил получше узнать Чарлин. Что, если она окажется еще скандальней, чем Мэри? Так и пошло. День за днем, неделя за неделей. Они учились на разных факультетах, общих знакомых не имели. Словом, все было шито-крыто. И постепенно я успокоился, даже начал гордиться собой.

— Вот скотина!

— То же самое говорил мне мой друг, с которым мы делили комнату в общежитии. Он один был в курсе дела. Учитывая его близкое соседство, от него было трудно что-либо утаить. Не знаю, на кого из них он запал, на Мэри или на Чарлин, обе они были девки хоть куда, но в один прекрасный день не выдержал и раскрыл им глаза на все мои безобразия. Да-да, представь себе, это сделал мой лучший друг, с которым мы за время обучения в университете разве что из одной тарелки не ели.

— И что же было дальше? — воскликнула я, когда он на минуту умолк.

— Они не выцарапали друг другу глаза, как ты, возможно, полагаешь. Они придумали кое-что получше. Даже ревнивица Мэри, бог ты мой! — Нейл сокрушенно вздохнул. — Я жалею только о том, что не слышал, как они договаривались.

Я содрогнулась от предчувствий.

— Они заманили тебя в ловушку?

— Именно. Чарлин пригласила меня к себе (ее соседка уже вторую неделю отсутствовала по семейным обстоятельствам), я пришел, мы поболтали, выпили немного вина... А потом я увидел, как в комнату рука об руку входят моя красотка Мэри и мой друг Стивен.

— Господи боже!

— Им потребовалось всего несколько минут, чтобы объяснить мне, как я попал, аккуратно снять с меня свежевыглаженную рубашку, уложить на живот и крепко-накрепко привязать мои руки к спинке кровати. Вдвоем девочки вряд ли справились бы с этой задачей, все-таки у меня есть рост, вес, сила, сноровка и так далее, но присутствие в их команде Стивена сделало успех неизбежным.

Он еще немного помолчал и вскоре продолжил без понуканий:

— Ярость и стыд — вот что буквально парализовало меня в первый момент. Вполне предсказуемая реакция, правда? Лежать перед ними вот так (спасибо, что в штанах) и чувствовать себя персонажем тупого эротического триллера наподобие «Дневника девушки в красных туфельках» или «Девяти с половиной недель» — к этому я был не готов, совершенно не готов. Ну и плюс коварство моих возлюбленных. Увы, я любил их обеих. Я так и не сумел выбрать одну из них.

— А Стивен? Ты простил его?

— Слушай. Больше всего я боялся упреков, взаимных оскорблений, трагических возгласов типа «я так верила тебе!». Надо отдать должное, они обошлись без этого. Они заявили очень спокойно, что я наплевал им в душу, выставил их полными идиотками, оскорбил их женскую сущность, так что теперь они считают себя вправе меня за это наказать. Как известно из трудов Элиаде, Фрэзера, Леви-Брюля и других ученых-этнографов, у большинства древних и даже некоторых современных народов, имеющих индоевропейские и семитские корни, карой за прелюбодеяние для женщин является смертная казнь, а для мужчин — публичное бичевание. Поскольку Стивен выразил готовность побыть публикой, им обеим, Мэри и Чарлин, остается только привести приговор в исполнение. Хочет ли подсудимый сказать что-нибудь в свое оправдание? Я пробормотал: «Виноват», но, разумеется, это нас не примирило.

— Нейл!.. — ахнула я, чувствуя разбегающуюся по всему телу колючую дрожь.

Услышанное побудило меня ослабить петли ремня, за что он поблагодарил слабой улыбкой.

— Рассказывать дальше? Ладно, как хочешь. После того как они озвучили свои намерения, со мной произошла странная перемена. Ярость и стыд улеглись, на смену им пришло любопытство. Понимаешь, о чем я? В доме, где я вырос, телесные наказания не практиковались. Драки с кузеном Джеффри, как, впрочем, и остальные мальчишеские драки, тоже в счет не шли. В результате вдруг выяснилось, что я вообще не представляю, что такое удар ремня. Мой жизненный опыт ни на что подобное не распространялся. Меня впервые связали — связали женщины. Мне впервые угрожали расправой, которую я не мог предотвратить.

— Прилив адреналина?

— Колоссальный, леди. Все равно что прыгнуть с парашютом.

Я еще немного ослабила путы и устроилась так, чтобы видеть его лицо. Рука сама потянулась разгладить темные брови прекрасной формы, легкими касаниями продублировать очертания губ.

— Мой бедный Казанова. Эти влюбленные сучки пороли тебя ремнем?

— Точно. Сначала одна, потом другая, потом снова первая. Это справедливо, не так ли?

— Справедливо.

Более того, крайне эротично. Мужчина, под тяжестью которого ты корчилась от наслаждения, даже не подозревая о существовании соперницы, теперь корчится от боли в твоих и ее руках.

— У крошки Чарлин не очень-то получалось, и Стивен научил ее. Показал, что такое тяжелый удар с оттяжкой, рассекающий кожу до крови. Силенок у нее, конечно, было не столько, сколько у чемпиона университета по легкой атлетике, однако вполне достаточно для того, чтобы заставить меня обливаться потом и жрать угол покрывала.

— Этот проходимец Стивен посмел ударить тебя после того, как сам же тебя подставил?

— Посмел, — холодно улыбнулся Нейл. — Всего несколько раз, не больше десяти. Но ему удалось то, чего не удавалось ни Мэри, ни Чарлин — заставить меня стонать в голос. Так что он был просто обязан поделиться с ними секретами своего мастерства.

Заставить его обливаться потом, заставить стонать в голос... Должно быть, воздух в той комнате кипел от накала страстей.

— Они располосовали тебе спину до крови?

— Посмотри повнимательнее. В некоторых местах шрамы видны до сих пор. По крайней мере, Этайн их видит. — И пояснил на всякий случай, хотя я и так поняла, о ком речь: — Моя кузина Этайн.

— Этайн тоже была твоей любовницей? — спросила я наобум.

— Да, — ответил он с легкостью. — Этайн была моей всегда. Всегда.

Отсюда и его вражда с братцем Джеффри.

— Итак, я лежал, привязанный к кровати, озлобленный, истерзанный, беспомощный, а мои крошки и не думали закругляться. Тогда я подумал: чем же может закончиться эта история и какой из вариантов развязки я счел бы наиболее предпочтительным для себя. Меня беспокоило следующее: во-первых, чем бы все это ни кончилось, с этим мне предстоит как-то жить дальше (начиная с завтрашнего утра с каким чувством я буду смотреть на свое отражение в зеркале?); во-вторых, чем бы все это ни кончилось, придется поддерживать какие-то отношения с этой троицей (смогу ли я обходиться без них? и если нет, то кто их заменит?); и наконец, как любит повторять моя тетушка, что скажут люди? Стивен будет помалкивать, это ясно, но вот девчонки — девчонок рано или поздно начнет разбирать. Нужно срочно придумать что-нибудь такое, что наверняка отобьет у них охоту болтать. Примерно в таком духе я совещался сам с собой, пока не обнаружил совершенно случайно, что дружище Стивен возбужден. Он как раз подошел поближе, чтобы заглянуть мне в лицо. Ошибиться было невозможно. Это открытие вынудило меня присмотреться к остальным, и очень скоро по ряду косвенных признаков я догадался, что и они тоже пребывают в состоянии крайнего сексуального возбуждения. Вакхического, я бы сказал, возбуждения. Их лихорадило, на лицах блестел пот, волосы растрепались, и, обращаясь друг к другу или ко мне, они уже не разговаривали, а почти рычали.

— Страшно было? — тихо спросила я, машинально поглаживая кончиками пальцев его спину.

— Да. Но я знал, именно этого показывать нельзя. План действий был разработан молниеносно. Когда после короткой передышки ремень перешел в руки Чарлин, я повернул голову и заговорил с ней. Я сказал: «Сладкая моя, посмотри, что ты делаешь. Ты сжигаешь меня до костей. Неужели тебе не жаль меня?» Я знал, что она влюблена в меня без памяти, и с каждой минутой убеждался в этом все больше и больше. Она опустила руку и уставилась на меня с обидой и изумлением. Она не ожидала, что я начну разговаривать с ней. Никто из них этого не ожидал. «Извини, Нейл, — сказала она наконец, — но жалость здесь ни при чем. Не думаю, что ты имеешь право рассчитывать на мою жалость. После всего, что ты... — Тут ее прорвало: — Черт бы тебя побрал, Нейл Бреннан, тебе что, мало одной дырки для члена? А двух, двух-то, надеюсь, достаточно? Или, может, поблизости бродят толпы твоих поклонниц, готовых по первому требованию задрать перед тобой юбку? И я — подумать только! — я была одной из них!» Она хлестнула меня по горящей спине, но я уже понял, в чем мое спасение, и продолжал разговаривать с ней тем же голосом, каким всегда разговаривал в постели: «Скажи, тебе нравится то, что ты делаешь? Нравится?» — «Да...» — «Почему? Согласен, я не имею права на жалость, зато имею право на откровенность. Я твой мужчина, твой любовник. Пока еще ни ты, ни я не заявили о том, что все кончено. Не жалей меня, но и не уходи от ответа. Пожалуйста, Чарлин. Я только хочу знать: почему?» — «Почему? — закричала она сквозь слезы. — Ты каждый раз доводил меня до оргазма — и ты еще спрашиваешь, почему?..» Слушая наш диалог, Мэри просто осатанела: «И все это ты говоришь ей в моем присутствии? Я терпела твой сволочной характер, я ублажала тебя по-всякому! Ну все, с меня хватит. Сейчас ты у меня повертишься, скотина. Чарлин, дай мне ремень». Я знал, что ближайшие несколько минут мне потребуется все мое самообладание, ибо малейшая слабость с моей стороны тут же обратит их любовь в презрение. Я знал, что другого шанса мне никто не даст. Тем временем Стивен присел на корточки у изголовья кровати, и некоторое время мы молча смотрели друг другу в глаза. Я — мокрый от пота, исхлестанный, страшный, дергающийся со стиснутыми зубами под лязг ремня, и он — опрятный, невозмутимый, разве что слегка озадаченный. Я улыбнулся и по выражению его лица понял, что дело сделано. Мэри все бесилась, в промежутках между ударами осыпая меня самыми грязными ругательствами, какие приходили ей в голову, а Стивен уже отвязывал меня от кровати. Наконец-то. Ко мне подскочила плачущая Чарлин. Глядя на нее, Мэри тоже залилась слезами. Настало время привести мой план в исполнение. Я сел, потом встал, обнял повисшую на мне Чарлин и принялся ее раздевать. В двух шагах от нас Стивен проделывал то же самое с Мэри. Это был единственный выход, поверь, Элена, — превратить расправу в оргию. Никак иначе мне не удалось бы сохранить свое достоинство и любовь этих троих.

Слушая его неторопливый рассказ, от которого он сам получал удовольствие, я вблизи разглядывала его лицо, более чем когда-либо похожее на лицо юноши-бога, какие встречаются на фризах и фронтонах древнегреческих храмов. Зеленые глаза. Помню, я где-то читала, что только чистокровные кельты бывают так вопиюще зеленоглазы.

— Итак, после жестоких забав, жертвой которых первоначально был я один, мы окунулись (оцените мой стиль) в пучину разврата. Как это происходило? Да, в сущности, как всегда. Ничего нового. Всю ночь напролет мы кувыркались то на постели, то на полу и перепробовали, кажется, все возможные комбинации. Я с Мэри, Стивен с Чарлин, я с Чарлин, Стивен с Мэри, я с обеими сразу, Стивен с обеими сразу, я со Стивеном, девчонки друг с другом. Мои красавицы были неотразимы. Они любили меня. Они любили Стивена. Ничего удивительного, что к утру мой друг стал моим любовником. В этой неразберихе все вышло как-то само собой.

— У тебя был секс с мужчиной? Нейл легкомысленно пожал плечами:

— Да, впервые в жизни. У меня с ним, у него со мной. Думаю, к той минуте ни один из нас уже не осознавал себя мужчиной или женщиной, американцем или ирландцем, язычником или монотеистом. Дионисийское безумие владело нами безраздельно.

— И ты не почувствовал никакого отвращения, никакого протеста, когда мужчина овладел тобой?

— Отвращения? Нет. Что отвратительного в половом акте? Протеста? Нет-нет, наоборот. Мне хотелось быть изнасилованным, чтобы позже насиловать самому. Мне хотелось почувствовать жизнь своего тела, кипение крови в сосудах. К тому же Стивен красивый мужчина. И он хотел меня. Он был в восторге от моей затеи, в чем признался позже. Он сравнил меня с Курой Мак Даре[18], величайшим из плутов.

Ирландский трикстер[19], чародей. Вот так сравнение!

— После этого вы встречались? Все вместе или как-то еще?

— Хватит, Элена, — сказал он, посмеиваясь. — Развяжи меня. Об этом тебе знать необязательно.

Сердитая, взволнованная до крайности, я распустила узлы и освободила его запястья. На коже отпечатались красные полосы. С глубоким вздохом Нейл распрямил руки, сжал пальцы в кулаки, разжал.

— Скажи хотя бы, как это повлияло на ваши отношения со Стивеном. Не могли же вы просто все забыть и оставаться добрыми друзьями, как прежде.

— Ты считаешь, каждая история должна иметь продолжение? Ведь я всего-навсего отвечал на вопрос. Ты спросила, что случилось в Оксфорде, я ответил. Меня взяли в плен неистовые женщины. Я был Загреем, Орфеем, Кухулином.

Концом ремня я пощекотала ему загривок.

— Признайся, Курой, после этого случая ты еще ложился в постель со своим другом?

— Не признаюсь ни за что.

— Выходит, ты простил его! А как же те удары, что он тебе нанес?

Уловив в моем голосе нотки разочарования, этот мелкий бес улыбнулся коварно и торжествующе, бросил на меня кокетливый взгляд и произнес таким тоном, каким говорят о незначительных событиях, не стоящих отдельного упоминания:

— О, это мы уладили без проблем. Как только мы оказались в своей комнате, он бросил мне ремень, а сам уселся верхом на стул, лицом к спинке, чтобы мне было удобнее вершить правосудие. Я уже не был зол, но он нравился мне. Так что сама понимаешь. — Он вздохнул с притворным раскаянием. — Пришлось ему искусать себе руки до синяков.

Тем же концом ремня я резко хлестнула его по левой лопатке.

— Ну, дорогая, — промолвил Нейл, выдержав вескую паузу, — это даже не смешно. Или ударь как следует, или не балуйся.

Я сделала из ремня петлю и накинула эту петлю ему на шею.

— Курой Мак Даре.

— Что?

— Я приглашаю тебя в свой дом. Мы можем поужинать вместе, а потом... — Я ласково провела кончиками пальцев по его щеке. — Что скажешь?

— Да, — ответил он не раздумывая. И улыбнулся с закрытыми глазами. — Это лучшее, что я слышал от тебя за все время нашего знакомства.

7

Проснулась я, как обычно, от пронзительного, громкоголосого, неумолчного, ликующего звона цикад. Чертовы твари вопили так, что уши отваливались. И хотя это повторялось изо дня в день на протяжении нескольких недель — сказочные рассветы и эти гимны восходящему светилу из каждого куста, как будто солнца не было по меньшей мере год и тут оно, наконец, появилось, — я так и не смогла к этому привыкнуть.

На кухне гремит посудой Урания. Интересно, что она думает? Может, это и не должно меня волновать, но ведь, собственно, и не волнует. Просто интересует. Урания — женщина, и Елена — женщина. Урания хозяйничает в этом доме, а Елена гостит. И вот впервые здесь появился мужчина. Запах его сигарет еще витает в воздухе. Следы его недавнего присутствия можно обнаружить повсюду. Кресло, в котором он сидел, развернуто в сторону распахнутого настежь окна, книга на русском языке, которую он просматривал, пробуя отыскать немногие знакомые на слух слова, так и лежит на журнальном столике, открытая точно посередине.

Увидев нас вместе, Урания и глазом не моргнула, спросила только, в котором часу подавать ужин. Я сказала, что она может идти домой, а Нейл, улыбаясь, добавил несколько слов по-гречески. Слушая, как они беседуют, я ощутила что-то вроде ревности. Смешно. Позже я спросила его: «О чем вы говорили?» — «Я сказал, что она может быть спокойна — я не причиню тебе никакого вреда сверх того, что ты уже причинила себе сама. Я накормлю тебя, раздену и уложу спать. Я уберу всю посуду, вынесу мусор. И утром она найдет свое хозяйство и свою госпожу в том же виде, в каком оставила».

В том же виде... Не совсем так, милая моя Урания. Вернее, совсем не так.

Я отбрасываю одеяло и медленно провожу руками по своему обнаженному телу. Блаженство — вот что я испытываю. Иначе и не скажешь. Неописуемое блаженство.

Как он шепнул мне на ухо: «Разреши себе это, Элена». И я увидела, какими могут быть его глаза — нежными до самозабвения.

Настораживало только одно: в третьем часу ночи он уехал. Мне даже в голову не приходило, что он может так поступить. Зачем? Чтобы завтра опять встречаться на полпути к забытой часовне или легендарной крепости?.. Когда он встал и начал собираться, я просто глазам своим не поверила.

— Нейл, ты куда?

— Домой.

— Останься! — вырвалось у меня. Он уже тянулся за рубашкой.

— Нет, правда. — Я села в постели. — Тебе необязательно уезжать.

Он взглянул на меня исподлобья с каким-то затравленным выражением. В тусклом свете ночника волосы его, падающие на глаза, казались совсем черными.

— Я бы остался, но... — я с трудом разбирала его бормотание, — по утрам, знаешь ли, у меня иногда случается что-то вроде приступов мигрени, и я не хочу...

— О господи! — негодующе воскликнула я и чуть было не добавила: «И всего-то!»

— Костас и Ифигения знают, что делать, — продолжал он с мучительным чувством неловкости, — но тебя это может напугать.

Я попыталась воззвать к его благоразумию:

— Оставайся, Нейл. В любом случае это проще и уж точно безопаснее, чем гнать среди ночи на мотоцикле через весь остров по этим жутким дорогам. Один поворот на Селию чего стоит!

Он стоял возле кровати в глубоких раздумьях. Ему хотелось остаться, но он боялся, что приступ мигрени, который может сразить его наутро (а может и не сразить), вызовет у меня панику и даже отвращение.

— Я могу пройти этот поворот с закрытыми глазами.

— Но встречные автомобили...

Он усмехнулся с той же неловкостью и произнес жестковато:

— Мне нечего бояться, Элена.

— Что с тобой, Нейл? — осмелилась я спросить. — Отчего эти мигрени?

Глаза его стали холодными и пустыми, как замерзшая в колодце вода.

— Не будем говорить об этом. Никогда, слышишь?

Через полтора часа он позвонил, как я просила, и сообщил, что благополучно добрался до Хора-Сфакион. Если бы в то время я имела представление об этой дороге, то ни за что не отпустила бы его.

Телефонный звонок. Хватаю трубку и одновременно ищу глазами часы. Половина одиннадцатого.

— Элена, — говорит он пристыженно, — я не могу больше ждать.

— Как самочувствие? — интересуюсь я, зевая и потягиваясь среди мягких подушек.

— Нашла что спросить! Ты любовница или медсестра?

— Когда мы увидимся?

— Через час. Я не могу больше ждать. Я выезжаю.

— Нейл, — говорю я в трубку, чувствуя, как она становится влажной от моего дыхания, — я люблю тебя.

И тут он заставляет меня удивиться по-настоящему:

— Я знаю. Я люблю тебя, Элена.

— Боже! Не думала, что ты это скажешь.

— Мужчины, как правило, избегают подобных признаний, считая любовь своеобразной формой рабства. Я так не считаю. Любовь не форма рабства, а способ существования. У нас еще будет время это обсудить через час.

— Господи Исусе, — шепчу я, стоя под душем, направляя прохладные струи воды то на бедра, то на груди, на которых еще можно различить следы его зубов, — этот тип окончательно спятил.

И вот он снова здесь, поднимается по ступеням террасы. Белая рубаха, расстегнутая на груди, сверкающие золотые украшения. Никто не назвал бы его красоту совершенной, но она совершенна для меня. Обожаю такие лица — подвижные, ироничные, чувственные.

Его руки на моих бедрах, пристальный взгляд в упор.

— Чем мы займемся, Элена? Поедем купаться? Или смотреть базилику в Панормо?

— Пошли в постель, — говорю я слабым голосом, готовая обмякнуть у него на руках.

— Боже, благослови эту женщину, — бормочет Нейл, забрасывая меня на плечо, как военный трофей, и следуя через маленький коридорчик в спальню, — она читает мои мысли.

Урания вежливо удаляется, поэтому я могу визжать, сколько заблагорассудится. С ума сойти, ведь раньше я этого не делала. Как выяснилось, я много чего не делала раньше. Этот парень превратил меня из интеллигентного человека в ненасытное чудовище. Такое же, каким был он сам.

— Ты сам-то разве не придаешь этому неоправданно большое значение?

— Конечно. Конечно... Но я не мог позволить тебе обесценить все остальное.

Стоя в голом виде напротив зашторенного окна, он пьет холодную воду прямо из бутылки, потом делает шаг к кровати и, держа бутылку в вытянутой руке, наклоняет ее надо мной. Я пробую завернуться в одеяло, но он отбрасывает одеяло прочь. Я пробую укрыться подушкой, но он выхватывает у меня подушку. Я лежу на спине, раскинув руки, всей своей позой выражая полную покорность. Зеленые глаза сужаются, губы раздвигаются в медленной улыбке.

— Переворачивайся, — звучит приказ. — И лежи смирно.

Солнечный свет, проникающий в спальню сквозь щели между портьерами, позволяет нам видеть друг друга, и это дико заводит. Я без конца трогаю плечи Нейла, его изящные ключицы, потрясающей стройности бедра, жесткий от мускулов живот. Именно такие парни — худые, длинноногие, длинноволосые, развязные — неизменно пленяли меня в годы юности, но мое воспитание и социальный статус моих родителей не позволили мне пойти без оглядки за одним из них. Моим девичьим мечтам суждено было осуществиться только теперь.

Мой нежный варвар только что вылез из душа и растянулся на постели в сладком изнеможении, когда позвонила Ритка. То да се, да как дела, но что-то в моем голосе заставило ее насторожиться.

— Ленка, — спросила она с присущей ей прямотой, — ты что, завела любовника?

— Нет, — ответила я, заливаясь краской, несмотря на то что она не могла меня видеть.

— Вот дура! Чем же ты там занимаешься?

— Извини, Ритусик, я сейчас не могу говорить, — пропела я ангельским голосом, терзая ногтями угол простыни, — я за рулем, еду в город. Да, я перезвоню.

Улыбка Нейла, эта тихая издевательская улыбочка, может взбесить кого угодно. Я терплю, но надолго меня не хватает. После легкого критского вина и хлеба с сыром на увитой бугенвиллеей террасе я молча хватаю его за пояс и, невзирая на бурные протесты, вталкиваю в дом.

— Постой, драгоценнейшая, я тоже соскучился по твоим объятиям, НО ДАЙ ЖЕ ХОТЯ БЫ ДОКУРИТЬ!

Опять он лежит со связанными за спиной руками, а его горло щекочет острие ножа. Весь вчерашний вечер и сегодня полдня я была такой послушной, какой не видели меня ни отец, ни муж, ни любовник, вообще ни одно существо мужского пола.

Твоя очередь проявить покорность, мой охотник, мой Актеон[20].

— Объясни, во имя чего ты собираешься пролить мою кровь, — взывает ко мне несчастная жертва. — Исполнения каких таких тайных желаний ты хочешь просить у бога или богини?..

Забавно, но об этом-то я и не подумала.

— Ага! — кричит он злорадно. — Значит, все это — чистейший садизм! О, Великая Мать, рождающая, питающая и убивающая! Ты есть жизнь всего живущего и смерть всего смертного. Ты — лоно и могила, беспристрастный образ сущности бытия!..

...Ее четыре руки представляют символы ее вселенской силы: верхняя левая рука угрожающе воздета с окровавленной саблей, нижняя — держит за волосы отрубленную человеческую голову; верхняя правая рука приподнята в успокоительном жесте, нижняя — простерта в даровании благ. На шее у нее ожерелье из человеческих голов; ее юбка — кольцо из человеческих рук; ее длинный язык высунут, готовый лизать кровь. Она представляет собой Космическую Силу, единство Вселенной, гармонию всех пар противоположностей, удивительным образом сочетающую в себе ужас абсолютного разрушения с безличным, но все же материнским покровительством. Как река времени, поток жизни, богиня одновременно создает, хранит и уничтожает. Ее имя — Кали...

— Откуда ты все это знаешь? — спрашиваю я, хотя ответ мне известен.

— Ну, я не так молод, как ты воображаешь. У меня было время кое-что почитать. Кстати, не так давно, точнее, в 1979 году археологи Яннис и Эфи Сакелларакис сделали открытие, которое опровергает общепринятое представление о минойцах как о крайне миролюбивом, даже изнеженном народе. На одном из холмов Северного Крита они обнаружили древнее святилище со следами человеческих жертвоприношений. Этот холм под названием Анемоспилия («пещеры ветра», ибо, по преданию, пустоты в его скальной породе проделал ветер, дующий с Эгейского моря) находится на северном склоне горы Юктас, в четырех милях к югу от Кносса.

— Что же они там нашли?

— Следы разрушенного здания, обнесенного стенами и состоящего из центрального покоя и двух боковых комнат, где, по-видимому, жрецы готовили приношения, прежде чем возложить их на алтарь. Судя по всему, святилище возведено около 1700 года до нашей эры и являлось действующим на протяжении ста пятидесяти лет. Плиты, из которых были сложены стены, рухнули по наклонной плоскости — это свидетельствует о том, что храм раскачала и опрокинула какая-то природная сила, скорее всего, землетрясение.

Во время раскопок в Анемоспилии было сделано немало интересных открытий, но самый поразительный результат дало изучение костей скелета на жертвенном алтаре. Кости оказались человеческими. Это подтвердили три независимых эксперта, приглашенные Сакелларакисами, — два физика-антрополога из Афинского антропологического музея и профессор криминологии из Афинского университета. Жертва — молодой мужчина, связанный по рукам и ногам, — умер, лежа на боку. Горло его вскрыли, кровь собрали в чашу, но, несмотря на все старания жрецов, землетрясение все же произошло. Останки жрецов обнаружили тут же, у подножия алтаря, как и ритуальный нож.

— Возможно, жрецы этого отдельно взятого храма, напуганные первыми подземными толчками, и пошли на убийство человека вместо животного, но разве на белом свете мало религиозных маньяков? Одна-единственная находка еще ни о чем не говорит.

— Слушай дальше. Еще кипели страсти вокруг Анемоспилии, когда британский археолог Питер Уоррен, проводивший раскопки к северо-западу от Кносса, обнаружил большое количество человеческих костей в подвальном помещении культового позднеминойского здания, разрушенного землетрясением 1450 года до нашей эры. Собрав более трехсот обломков костей, эксперты заключили, что некогда здесь погибли два здоровых ребёнка, приблизительно восьми и одиннадцати лет. Исследование содержимого пифосов, найденных в одной из комнат первого этажа, а также многократно повторяющееся изображение крылатого чудовища женского пола со змеями вместо волос, вытаращенными глазами и высунутым языком, подтвердили предположение Уоррена о том, что это не простое убийство. Не исключено, что жертва предназначалась Великой минойской богине природных сил. Ее возлюбленным считается тот самый охотник Загрей, чью печальную участь мы с тобой уже обсуждали, он же Зевс-Критаген, вечно юный критский бог плодородия, ежегодно умирающий и воскресающий во время обрядов, сопровождающихся поеданием сырого бычьего (а иногда и человеческого) мяса. Обнаруженные детские кости с аккуратно счищенным мясом однозначно свидетельствовали о каннибализме, но Уоррен был категорически не согласен с предположением, будто кто-то вздумал поедать человечину в надежде предотвратить стихийное бедствие. Он убежден, что человеческие жертвоприношения и ритуальный каннибализм были частью минойских религиозных обрядов.

Пока он говорит, я наблюдаю за ним. В отличие от меня, испытывающей во время всех этих разговоров о богах и жертвах лишь сладкий, щекочущий ужас, какой испытывает средний европеец при виде битв, погонь и расправ, происходящих на экране телевизора, Нейл явно примеряет все на себя. Не знаю, откуда взялась у меня такая уверенность. Просто в какой-то момент я поняла, что для него это не просто история.

Он лежит на боку, слегка согнув ноги в коленях. Эта соблазнительная покорность, этот продолжительный монолог, звучащий как молитва... Я чувствую себя тонущей в безднах собственного подсознания. Нет, я чувствую себя затонувшей.

— В ученом мире снова поднялся шум, но закрыть глаза на все эти факты было уже невозможно. Да и что тут ужасного, если вдуматься? Человеческие жертвоприношения в языческом мире практиковались повсеместно, и никто не считал это чем-то из ряда вон выходящим. Дело в том, что в прежние времена отдельно взятая человеческая жизнь не представляла особой ценности, будь то жизнь крестьянина или жизнь царя. Люди ощущали большую близость к богам, нежели мы сейчас, и не были до такой степени привязаны к своей физической оболочке. Они приходили в этот мир со знанием того, что материя временна, а дух вечен. Сохранить это знание для последующих поколений им помогали мистерии — то, чего мы сегодня лишены. Вот почему мы оказываемся так беспомощны в самый ответственный момент своей земной жизни. Вот почему так страшимся этого момента — момента, когда нам предстоит вернуться туда, откуда мы пришли.

— Кажется, большинство рассуждает иначе.

— Потому они и не готовы узреть своего бога, стать с ним единым целым.

— А ты готов?

Он долго молчал, прежде чем ответить:

— Еще нет. Но, когда придет время, я буду готов.

Я все еще верчу в руках нож, и, глядя на мои руки, Нейл спрашивает с усмешкой:

— Ты считаешь, все мы уже свободны от этого наследия древних времен? А откуда, по-твоему, берутся эти желания — связывать мне руки, резать меня ножом?

Отложив нож, я принимаюсь перебирать его темные волосы, густые, как у девушки.

— Резать ножом? Думаю, я не смогла бы это сделать, даже если бы жила пять тысяч лет тому назад.

— Пожелать и сделать — совершенно разные вещи, моя дорогая. Да, перерезать мне горло и собрать мою кровь в жертвенный сосуд ты, скорее всего, не смогла бы. Но ты желаешь чего-то такого, и твое желание заслуживает рассмотрения.

— Ну давай, умник, — говорю я с досадой.

— Прежде всего ты должна хорошенько уяснить, что желание это, в сущности, нормальное. Человек есть существо, приносящее жертвы.

— Что за чушь! — Меня уже трясет. — Никогда в жизни я не приносила никаких жертв.

— Вот потому ты и находишься в таком бедственном положении.

— Мое положение не так уж бедственно, если хочешь знать, — перебиваю я в бешенстве. — Получше, чем у многих.

— В таком случае почему ты страдаешь? — Пауза и затем: — Я скажу тебе. Потому что всем, что имеешь, ты обязана кому-то другому — родителям, бывшему мужу. И если сейчас ты ни в чем не нуждаешься, твоей заслуги в этом нет.

Да, чувствую, хлебну я лиха с этим парнем и его заморочками. Дернул же меня черт ответить на его ухаживания...

Исход в страну испытаний — лишь начало долгого и действительно опасного пути завоеваний и озарений инициации. Теперь следует убить дракона и преодолеть множество неожиданных препятствий — снова и снова.

Как и накануне, ночевать он поехал домой. На этот раз я не пыталась его удержать и не задавала лишних вопросов. Даже если он что-то скрывает, меня это не касается. Не замуж ведь я за него собралась. Он всего лишь мужчина на одно лето — такой, каких после него будет не счесть.

8

Десять утра, а в машине уже приходится включать кондиционер. Мы двигаемся по маршруту Рефимно — Спили — Агиа-Галини — Фест. Поворот на Превели остался далеко позади, небольшой городок Спили с его двадцатью четырьмя источниками в виде львиных голов, которые беспрестанно вращают водяную мельницу в лощине, — тоже. Дорожный указатель предупреждает об усилении ветра вблизи селения Криа-Вриси, и вскоре ветер действительно усиливается. Маленькая машинка содрогается и погромыхивает. Относительное спокойствие мне удается сохранять только благодаря тому, что дорога, по которой мы едем, считается лучшей из лучших. На карте она обозначена жирной красной линией и носит горделивое название EXPRESS ROADWAY. Согласна, дорога и впрямь ничего. Редкий случай, когда с ограждением все в порядке. Хотя, конечно, этот ветер...

Слева возвышается легендарная гора Ида, где в одной из пещер почти у самой вершины, по преданию, был рожден Зевс. Не знаю, удастся ли мне добраться до места рождения грозного олимпийца, все-таки вершина горы — Псилорит — находится на высоте 2456 метров над уровнем моря, но мне нравится думать, что в масштабах этого острова, если измерять по прямой, я сейчас не так уж далеко оттуда.

— Если повернуть направо сразу за Криа-Вриси, можно буквально через десять минут оказаться рядом с часовней Агиос-Павлос, — говорит Нейл, даже не глядя на карту. Карты ему не нужны, он излазил Крит вдоль и поперек. — Она стоит на песчаном берегу, почти у самой воды.

— В следующий раз. Или на обратном пути. Иначе мы доберемся до Феста только к полудню и будем таскаться там по самой жаре, как это было в Кноссе.

— Ты как будто исполняешь тяжкую повинность. Таскаться по жаре. Могла бы лежать на пляже.

Возражать нет смысла. К тому же голова моя занята мыслями о прочитанном накануне. Прочитанное странным образом перекликается с услышанным от одного скверного мальчишки, которого мне так нравится терзать, свято веря в то, что он этого заслуживает.

Бог есть лишь надлежащее средство, призванное пробудить спящую принцессу, душу. Жизнь есть ее сон, смерть — пробуждение. Человек, пробуждающий свою собственную душу, сам есть лишь надлежащее средство своего собственного растворения в ничто. Бог, пробуждающий человеческую душу к жизни, тем самым являет собой свою собственную смерть.

Я могла не приехать на Крит. Могла не приехать в монастырь Превели. Могла. И до сих пор оставалась бы в своем Лабиринте.

«А ты готов?» — «Еще нет, но, когда придет время, я буду готов».

Так кто же герой этой сказки — мальчик или девочка? Не меня ли неведомый демон пробовал убедить перейти по горящему мосту?

...«падение» сверхсознания в состояние бессознательности как раз и является смыслом библейского образа грехопадения. Сужение сознания, в силу чего мы видим не источник универсальной силы, а лишь феноменальные формы как отражение этой силы, низвергает сверхсознание в бессознательное и таким образом создает этот мир. Спасение состоит в возвращении к сверхсознанию и вместе с тем в растворении в нем, исчезновении мира. Это и есть великая тема космогонического цикла — мифический образ явления мира, его манифестации и последующего возвращения в неявленное состояние. Равным образом рождение, жизнь и смерть индивида можно рассматривать как погружение в бессознательное и возвращение.

Возвращение?.. Возвращение куда? Туда, откуда мы пришли.

— Агиа-Галини, — сообщает Нейл лениво. — Я могу курить, жестокая женщина? Спасибо. Там находятся две мастерские по изготовлению уникальных изделий из природного стекла.

Но мы не сворачиваем в Агиа-Галини. Мы катим дальше по этой жирной красной дороге, дальше и дальше — к величественному когда-то, а ныне лежащему в руинах Фестскому дворцу.

Я вижу собственными глазами и каждый раз поражаюсь, до чего же южное побережье Крита отличается от северного. На севере расположены все четыре столицы четырех провинций, или номов, и оба международных аэропорта, не считая базу ВВС США в бухте Суда неподалеку от Акротири. На севере — километры насыпных песчаных или галечно-песчаных пляжей, отели всевозможных категорий, стоящие вплотную друг к другу и образующие целые комплексы, целые туристические зоны, где до двенадцати ночи светятся витрины сувенирных лавочек и супермаркетов и круглосуточно снуют туда-сюда автобусы и такси. Немецкая, английская, русская, итальянская речь, зонтики и лежаки на пляжах, прокат автомобилей, таверны — цивилизация во всей красе.

Здесь же, на юге, нет и в помине туристических зон. Так, кое-где, в особо крупных населенных пунктах вроде Плакьяса или Агиа-Галини, мелькнет иной раз вывеска скромного, одиноко стоящего отельчика, но чаще можно увидеть надписи: «Rent room». Песок на пляжах никто не разравнивает, разве что успевают подбирать окурки, а что касается воды, то нигде я не видела лучшей воды, чем в тихих песчаных бухтах Южного Крита.

— Эй, шеф, не зевай, — подталкивает меня Нейл, — впереди поворот на Фест. Вон на ту горку.

Дорога винтом уходит вверх. Бормоча проклятия, я вращаю руль то вправо, то влево, пока не вползаю (о, счастье!) на ровную площадку, где расположена автомобильная стоянка. Мы здесь не одни. Два громадных автобуса, несколько легковушек. А вот и местечко для моей милой малютки.

Я уже прочла о том, что царский дворец в Фесте был обнаружен в начале XX века учеными из Итальянской археологической школы, и с 1952 года раскопки на его территории проводил директор этой школы Доро Леви. Возведенный в среднеминойский период, дворец был почти полностью разрушен землетрясением и вновь отстроен между окончанием средне- и началом позднеминойского периода, то есть с середины XVII до начала XV века до нашей эры. Послойные раскопки позволили Доро Леви уточнить минойскую хронологию, составленную Артуром Эвансом, к тому же, в отличие от последнего, он не увлекался реконструкцией.

По узкой каменной лестнице более позднего происхождения мы спускаемся на обширное каменистое плато к знаменитым развалинам, откуда открывается роскошнейший вид на плодородную долину Мессара. Навстречу нам шагают неутомимые жизнерадостные немцы пенсионного и предпенсионного возраста. В руках у них видеокамеры и путеводители, за спинами — рюкзаки. Я смотрю на них с завистью. Это ж какое здоровье надо иметь! Сама я уже еле дышу (на улице плюс сорок градусов) и думаю только о том, где бы присесть и отдохнуть полчасика в тени.

Мы осматриваем царский мегарон[21], защищенный от солнца и дождей легкой современной конструкцией. Позволяем себе пятиминутную передышку и следуем дальше — туда, где можно увидеть руины самого первого дворца с его многочисленными кладовыми. За нами скачет по камням группа загорелых белозубых итальянцев. Они гомонят, как стая обезьян, и мы приостанавливаемся, чтобы пропустить их вперед.

На девушках белые футболки с изображением керамического диска, найденного здесь же, в Фесте, во время раскопок, и ныне являющегося одной из главных достопримечательностей Археологического музея города Ираклио. Примечателен он в основном тем, что иероглифы, покрывающие его с двух сторон, не поддаются расшифровке. Условно их называют линейным письмом «А». Назначение этого диска не совсем ясно. Возможно, он служил чем-то вроде типографской матрицы со съемными литерами, и это было больше трех с половиной тысяч лет тому назад. А сегодня он красуется на майках и бейсболках, которые продаются на каждом углу по десять евро за штуку. Почему-то мысли об этом действуют на меня угнетающе и, покосившись на Нейла, я замечаю тонкую скептическую улыбку, изогнувшую края его губ.

По лестнице мы поднимаемся к большим пропилеям[22], обходим их и присаживаемся на деревянную скамейку в тени высоких кедров. Кедры зеленеют по всему периметру дворца, за исключением той его части, что подступает к самому краю плато. Прямо перед нами — центральный двор, предназначенный для проведения празднеств и религиозных обрядов. Энергичная дама-гид в просторных бриджах и футболке с надписью «CRETE» рассказывает о чем-то столпившимся вокруг нее туристам, которые в большинстве своем внимательно слушают, и только двое или трое торопятся сфотографироваться возле выставленных здесь же, во дворе, превосходных пифосов, предназначенных для хранения плодов, зерна, молока, меда, оливкового масла и вина.

— Смотри, — негромко говорит Нейл, указывая рукой, — вон там, на склоне горы Ида, находится пещера Камарес, где были найдены керамические сосуды с бело-оранжево-красными орнаментами на черном фоне и тончайшими стенками «под яичную скорлупу».

Есть ли хоть что-то, чего он не знает об этом острове? И сколько же времени ему пришлось потратить на изучение его истории плюс греческий язык?.. Похоже, он сделал это смыслом жизни. Могу ли я сказать что-то подобное о себе?

Я подавила вздох, и Нейл бросил на меня быстрый внимательный взгляд.

— Устала?

— Нет. — Я сделала жалкую попытку улыбнуться. — Просто мне грустно.

— Почему?

Я могла бы назвать тысячу вымышленных причин, но неожиданно для себя сказала правду:

— Потому что мне тридцать пять лет, но моя жизнь растрачена впустую. Я получила архитектурное образование, но не спроектировала ни одного здания. Я постоянно пишу, но моих романов не найти на прилавках книжных магазинов — прежде всего потому, что ни один из них не закончен. Я ничто, пустое место, и уйду в ничто, и ничего после меня не останется. И когда я думаю об этом...

Почувствовав, что голос становится сдавленным от слез, я замолчала и уставилась себе под ноги. Еще не хватало устроить здесь, на берегу Ливийского моря, сцену, достойную телевизионной мелодрамы.

Нейл помолчал, вежливо глядя в сторону. Потом протянул руку:

— Взгляни.

Перед нами на залитом солнцем скалистом плато лежали руины Феста.

— Четыре тысячи лет назад на этом месте стоял прекрасный дворец. Дворец царя Радаманта, сына Зевса и Европы. Это был величайший из правителей, чья держава, совместно с державой царя Миноса, столетиями господствовала на море, вселяя ужас и благоговение в сердца чужеземных царей и военачальников. Его подданные жили в роскоши и довольстве в своем процветающем просвещенном государстве, поклонялись могущественным богам, вели захватнические войны, переделывая мир по велению собственных прихотей и страстей. И что ты видишь сейчас? — Он сделал широкий жест, охватывающий крипту с двумя столбами, центральный двор и перистиль[23]. В слепящем свете послеполуденного солнца обнаженные раскопками руины казались еще более безжизненными. — Пески времени.

Его слова вошли мне в сердце, как нож. И сразу же после этого наступило облегчение.

— Я только хотела сказать...

Нейл встал и стоя продолжал смотреть в том же направлении, куда указывал рукой.

— Это не важно, Элена.

В эту минуту, глядя на него, стоящего рядом — такого безумно привлекательного, такого живого, с теплой кожей и растрепавшимися от ветра темными волосами, — я осознала совершенно отчетливо, что он смертен. Что он умрет. И лет через пятьдесят уже ни одной женщине не будет дано заглянуть в эти бледно-зеленые смеющиеся глаза, тронуть смуглое запястье с полоской браслета, ощутить тяжесть гибкого, жаркого, мускулистого тела, провести кончиками пальцев по застывшему от отчаяния лицу, повторяя очертания бровей и губ. Никогда.

— Ты художник, — привожу я не особо веский аргумент.

— Считаешь, это может служить обоснованием моего появления на свет?

— А разве нет?

— Взгляни, — повторяет он снова. — Ты до сих пор не поняла?

Яркий свет и глубокая тень делают останки древних стен черными с одной стороны и золотыми с другой. Перистиль в центре царских покоев с сохранившимися кое-где основаниями колонн. Взломанные землетрясением своды просторных кладовых...

...длинные вереницы подданных, круглый год приносящих ко двору своего властелина излишки урожая, ибо здесь их следует хранить и обрабатывать, а также обменивать на привозные товары, оплачивать труд дворцовых хозяйственных распорядителей и распределять среди тех несчастных, которые не в состоянии себя прокормить. Ткани, древесина, оливковое масло, лечебные снадобья из местных трав, расписная утварь, украшения, бронзовые кинжалы, сосуды из драгоценных металлов — все это в изобилии стекается во дворец, где уже ждут чужеземные купцы, готовые предложить взамен золото, серебро и алебастр из Египта, медь из Турции и с острова Кипр, черный обсидиан с острова Мелос, корунд с Наксоса, ценные породы камня из Южного Пелопоннеса, слоновую кость из Сирии и многое, многое другое. Нарядные женщины, исполняющие ритуальные танцы на ежегодных празднествах в честь Великой богини-матери: на них длинные оборчатые юбки из крашеной шерсти и тугие корсажи, оставляющие открытыми груди, высоко зачесанные волосы украшены лентами, диадемами и изящными шпильками. Праздничные шествия, восторг и преданность в глазах ремесленников и крестьян. Эра благоденствия, о которой мы можем только мечтать...

...и снова раскаленные солнцем камни, немые и скорбные свидетельства былого величия.

— Мы созданы подобно камням, имеем очи и не видим.

Он говорит, не глядя на меня. Говорит тихо и хрипло, безо всякого выражения.

Слова мне знакомы. Откуда они? Первоначальная версия «Фауста»?..

— Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем? Род проходит, и род приходит, а земля пребывает вовеки[24], — продолжает он еще тише.

Меня пробирает озноб, несмотря на жару.

— Все труды человека — для рта его, а душа его не насыщается. Что существует, тому уже наречено имя, и известно, что это — человек, и что он не может препираться с тем, кто сильнее его. Много таких вещей, которые умножают суету: что же для человека лучше? Ибо кто знает, что хорошо для человека в жизни, во все дни суетной жизни его, которые он проводит как тень? И кто скажет человеку, что будет после него под солнцем?[25]

Наблюдая за ним, стоящим так прямо и просто, я будто заново увидела морщинки в углах его страдальчески прищуренных глаз, подрагивающие от нервного напряжения губы, внезапно выступающую по всему телу испарину, свидетельствующую о какой-то внутренней боли, которая время от времени заставляет его сжимать пальцы в кулаки.

Он болен.

Эта истина открылась мне с ошеломляющей ясностью.

— Живые знают, что умрут, а мертвые ничего не знают, и уже нет им воздаяния, потому что и память о них предана забвению, и любовь их, и ненависть их, и ревность их уже исчезли, и нет им более части во веки ни в чем, что делается под солнцем. — Нейл обернулся, и мне показалось, что он готов рассмеяться. Голос его смягчился. — Итак, иди, ешь с весельем хлеб твой, и пей в радости сердца вино твое, когда Бог благоволит к делам твоим. Все, что может рука твоя делать, по силам делай; потому что в могиле, куда ты пойдешь, нет ни работы, ни размышления, ни знания, ни мудрости[26].

Я вытащила из кармана носовой платок и промокнула взмокший лоб. Надо же, озноб в такую жару! Может, теперь у меня тепловой удар?

— Иными словами, — подытожила я, — делай что хочешь и не жалуйся, потому что смысла в этом все равно нет. Нет смысла. Все суета.

— Искать смысл там, где его заведомо нет, — это, несомненно, суета, — подтвердил Нейл.

Он вернулся на скамейку, и я с беспокойством обнаружила, что он тоже дрожит.

— Слушай, Екклесиаст, тебе не кажется, что мы перегрелись?

Нейл улыбнулся, глядя мне в глаза:

— Я пытаюсь сказать тебе, что смысл есть. Только не там, где ты его ищешь.

— Где нужно искать? Подскажи.

— Ничто не теряется в этом мире, даже пар, который исходит из наших уст: как все вещи, он имеет свое место и свое назначение, и Святой, да будет благословен Он, заставляет его служить Своим Деяниям; ничто не падает в пустоту, даже слова и голоса человека, но все имеет свое место и назначение[27]. Конец цитаты.

— Ты мастер говорить загадками.

— В самом деле? Прости, но есть вещи, до которых каждый должен доходить своим умом.

— Что же может мне помочь?

Я спрашиваю об этом какого-то психа, какого-то невротика.

— Кое-что внутри тебя самой. Некая метафизическая сущность, natura abscondita, воспринимаемая не внешним зрением, а только душой. Эта сущность, по мнению средневековых алхимиков, была привнесена небесами, благодаря чему посвященный приближался к вещам божественным настолько близко, насколько это вообще возможно. Действиям этой субстанции мешает физическая испорченность человека, но философы, благодаря божественному вдохновению, знают, что сия энергия и небесная сила может быть освобождена от оков плоти не противоположностью своею, но своим подобием. Дорн, ученик Парацельса, называет его «истиной» — veritas. Это высшая сила, непобедимая крепость, у которой немного друзей, но бесчисленное множество осаждающих ее врагов, это крепость истины и подлинных сокровищ, которые не могут быть ни растрачены, ни украдены, а остаются навсегда, а значит, и после смерти.

Нет, нет. Не может быть. Слишком уж безбоязненно он говорит об этом. Мне просто почудилось, со мной это бывает, всему виной мое чересчур богатое воображение.

На обратном пути я покупаю в сувенирной лавке вазочку, набор открыток и календарь для мамы. Нейл с безучастным видом стоит снаружи. Две русские девчонки пялятся на него из-за стойки с компакт-дисками, и я, проходя мимо, с трудом удерживаюсь от желания бросить им в лицо какую-нибудь гадость. Я становлюсь ревнивой. Интересно, почему. Потому что мой парень моложе меня? Или здесь кое-что другое?

Купаемся мы в бухте Матала неподалеку от Коммоса, служившего в минойскую эпоху морской гаванью Феста, а в греческую — гаванью Гортиса.

Эта бухта — настоящее чудо природы. С обеих сторон ее окаймляют два длинных скалистых мыса, а в скалах из песчаника вырублено великое множество пещер, вполне пригодных для жилья. Первоначально, в эпоху римлян и ранних христиан, они предназначались для гробниц, но с течением времени некоторые из захоронений ушли под воду, другие были разграблены, в результате чего в шестидесятых годах XX века это уникальное место, этот прибрежный некрополь превратился в крупнейший в Европе бивуак хиппи. Местным властям пришлось приложить немало усилий для того, чтобы выдворить их отсюда.

Обо всем этом Нейл рассказывает мне, стоя с надкусанной шоколадкой в одной руке и сигаретой в другой, в то время как я старательно расстилаю на песке полотенца.

— А ты лазил в эти пещеры?

— Еще бы! Даже нырял там, у мыса, пробуя добраться до затонувших гробниц, но без водолазного снаряжения у меня не очень-то получилось.

Я подхожу и откусываю от его шоколадки.

— Пошли купаться.

Он разделся, и я буквально оцепенела. На сгибе правого локтя темнела точка укола. Крошечная капелька засохшей крови. Еще вчера ее не было, он вкатил себе что-то ночью или ранним утром. Спрашивать в лоб, пожалуй, нетактично, к тому же на такой вопрос существует слишком много правдоподобных ответов. Правдоподобных, но не правдивых.

Перемена в моем настроении от него не ускользнула. Он бросил рубашку поверх остальной одежды и замер, слегка побледнев. Глаза его предостерегающе блеснули.

Я стояла молча.

— Мы пойдем купаться? — спросил он наконец чужим и усталым голосом. — Или будем разглядывать мою руку?

Чистейший песок, чистейшая голубая вода — о, эти хиппи знают толк в жизни!

Мы плавали и ныряли, как пара ошалевших дельфинов, преследовали друг друга в воде, брызгались, целовались и шокировали туристов преклонного возраста. Впрочем, их было немного. В основном молодежь. Я изо всех сил старалась убедить себя в том, что ирландский мальчишка, с которым я закрутила роман во время летних каникул, может делать с самим собой все, что ему заблагорассудится. Это не моя проблема. Жариться на солнце до потери сознания, гонять по горным перевалам на мотоцикле, пускать по венам джанк или черт знает что...

Я обманывала себя. Никогда еще мое сердце не ныло так при одном взгляде на мужчину. Никогда еще мне не хотелось в одно и то же время и обнять его, и задушить.

По золотисто-желтым, отшлифованным водой и ветром камням мы вскарабкались на ступенчатую скалистую гряду, выбрали одну из пещер и забрались внутрь.

Я удивленно оглядывалась по сторонам. Правильной формы свод, шероховатые стены. Чистенько и прохладно.

— Здесь была гробница, да? Надо же, никаких следов.

— А ты что думала увидеть? Истлевшие кости?

— Вообще-то нет, но, скажем, в России в таких вот славных, уютненьких гротах, как правило, гадят.

— А может, конкретно здесь и не было никакой гробницы, — задумчиво проговорил Нейл, трогая стены, — просто заранее подготовленное место, которое так и не использовали по назначению.

Мой влажный купальник оказался на каменном полу, и я поняла, что он придумал для этого места совершенно иное назначение.

— Нас могут увидеть.

— Ну-у, кто сумеет взобраться сюда по отвесной скале, тот меня поймет.

На голых камнях не очень-то удобно, но уже через минуту я забываю, где мы, кто мы и как сюда попали. Прерывистое дыхание Нейла обжигает мне шею возле уха.

— В гнозисе Симона-мага[28], — слышу я его шепот, — Елена, Селена, есть «понимание, мудрость, цель».

Этот парень свихнулся. Но как же он улавливает малейшие оттенки моих настроений! Он управляет моим телом, как своим мотоциклом. Умело, без видимых усилий.

— Слушай же, что говорит Солнце: если ты не поразишь меня, разум твой не будет совершенным...

Что он опять цитирует? Какой-то алхимический трактат? Нашел время...

Нащупав его руку, я крепко сжимаю запястье поверх золотого браслета.

— ...только с моей сестрой Луной возрастет мудрость твоя, и ни с кем-либо другим из моих слуг, даже если ты узнаешь мою тайну.

По всей поверхности тела разливается сладкий жар, дрожат натянутые нервы.

Но что это? С какой стати перед моими зажмуренными глазами вдруг промелькнуло лицо знакомого демона с моста? Решайся же, царица... Я узнаю его — о, да! — его лицо, вернее, отсутствие лица трудно забыть.

«Откуда ты взялся? — чуть было не крикнула я. — Что тебе от меня надо?..» Но вместо этого испустила вопль, с некоторых пор сопровождающий каждый мой оргазм, и в который раз подивилась реакции собственного организма на этого молодого бесстыдника.

— Моя Селена, — бормотал он, продолжая тискать мои ягодицы. — Божественная душа, заключенная в стихиях...

Я задала вопрос раньше, чем успела понять, о чем, собственно, спрашиваю:

— Ты это сделал?

Я обернулась, наши взгляды встретились.

— Я, конечно, — скромно подтвердил Нейл. — А ты думала, тебя изнасиловал дух воинственного римлянина, погребенного в одной из пещер?

— Я не об этом.

— О чем же?

Господи, он же знает. Знает!

— Видишь ли, — я нервно сглотнула, — у меня было что-то вроде галлюцинации.

— Из-за секса со мной? — Он рассмеялся. — Это что-то новенькое, ей-богу. Похоже, я совершенствуюсь день ото дня.

Я ткнула его кулаком в грудь, но он снова только фыркнул тихонько от смеха и одним движением перевернул меня на спину. Склонился надо мной, покрывая легкими, скользящими поцелуями мои веки, губы, лоб...

— Нейл, я серьезно.

— Верю, моя дорогая. В твоей жизни все так чертовски серьезно.

Я почувствовала, что он просовывает свое жесткое колено между моих плотно сдвинутых ног и спросила себя, что же может сделать женщина, если ею пытается насильно овладеть вот такой дерзкий, неуправляемый мальчишка? Ничего, кроме как отдаться ему в ту же минуту без всякого сопротивления. Всецело и без оглядки. Два раза, десять, пятнадцать, сто раз подряд... Пока он не застонет на ее плече от нестерпимого, болезненного наслаждения и не прошепчет хрипло: «I’m crazy about you»[29].

Мы лежим рядышком у самого края пещеры, руки под подбородком, и смотрим сверху вниз на пронизанную солнечными лучами, с плеском набегающую на берег светло-синюю воду. Синь и голубизна — других оттенков нет. Но стоит обогнуть мыс, и там уже все иначе: другой цвет воды, другой песок на пляже. На Южном Крите нет двух одинаковых бухт.

— Первое подробное описание Маталы дал Гомер, рассказывая о кораблекрушении, которое потерпел Менелай, возвращаясь из Трои в Спарту. И это вполне возможно, учитывая коварство здешних подводных течений. Недалеко отсюда на дне морском были обнаружены остатки римских судов, перевозивших масло и вино.

Сквозь толщу воды я вижу остатки этих судов. Нет, я вижу эти суда целыми и невредимыми. Парусные галеры и галеоны, триеры и триремы, бороздящие воды Ливийского, Эгейского и Средиземного морей. Цари и воины, жрецы и ремесленники, скотоводы и землепашцы, сокровища, амбиции, державы... И где все это, Боже?

Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: «Смотри, вот это новое», но это было уже в веках, бывших прежде нас. Нет памяти о прежнем, да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после[30].

9

Никогда в жизни, вплоть до Страшного суда, я не забуду дорогу на Хора-Сфакион. От Агиос-Василиос до Селии еще куда ни шло, но от Селии до границы области Сфакья, минуя Нижний и Верхний Родакино, Аргулес и Скалоти, — это сущий ад, непрерывный, неослабевающий кошмар, от которого стынет в жилах кровь и волосы встают дыбом.

Первые полчаса я еще крепилась. Черная «Ямаха» Нейла уверенно шла впереди, и я твердила себе, что нужно расслабиться и автоматически повторять все его маневры, он-то наездил по этой дороге не одну сотню километров. Но на полпути к Като-Родакино, после двух или трех следующих одна за другой мертвых петель на высоте более четырехсот метров над уровнем моря (из-за этого самого моря, лежащего так близко и в тоже время так далеко внизу), нервы мои начали сдавать.

Довольно узкая (с автобусом ни за что не разъехаться) дорога, явно издеваясь, то взмывала вверх, то круто падала вниз, во время этих спусков и подъемов описывая вокруг скалистых выступов зигзаги, которые и у космонавта могли вызвать головокружение и тошноту. Обливаясь потом, я бешено рулила, еле сдерживаясь, чтобы не закричать: «Разбудите меня! я сплю! это не может быть правдой!»

На десятом километре жуткой трассы я не выдержала и начала притормаживать, а потом и вовсе остановилась. Обочин там не было, так что даже стоя вплотную к скале, я занимала целую полосу. Впрочем, разметки не было тоже. Как и ограждения у края обрыва. Я уронила голову на руль и разрыдалась от отчаяния, страха и отвращения к себе.

Через пять минут подъехал Нейл. Заглянул в салон, оценил ситуацию и полез в карман за сигаретами.

Я опустила стекло.

Хуже всего во мне то, что в стрессовых ситуациях я не поддаюсь ни на уговоры, ни на угрозы. Вообще ни на что. Всякая умственная деятельность прекращается, и я впадаю в ступор в ожидании момента, когда все неприятности останутся позади. Усилиями других людей или по прошествии времени — как получится. Так что я отлично знала — у этого парня нет шансов.

— До Като-Родакино три километра, — заговорил Нейл, глядя не на меня, а на дорогу, сосредоточенно дымя сигаретой.

Я всхлипнула, прижимая к глазам носовой платок.

— Это достаточно ровный участок пути, всего один крутой поворот.

Бесполезно уговаривать меня сдвинуться с места. Нужен вертолет, чтобы я опять оказалась в Рефимно или Аделиано-Кампо.

— От Като-Родакино до Ано-Родакино еще два километра. Подожди, не перебивай. Развернуться здесь все равно нельзя, сама видишь. Доедем до Ано-Родакино, там у меня есть приятель, я оставлю у него «Ямаху»...

— Ну и что? Зачем? Истерика уже набирала обороты.

— ...сам сяду за руль, — он указал на водительское сиденье моей машины, — и мы поедем дальше.

— Да? А обратно как? Обратно же все равно придется...

— Спокойно. — Он улыбнулся, не выдавая раздражения. — Обратно точно так же. В Ано-Родакино к нам присоединится Деметриос на «Ямахе», проводит нас до Селии, а там уж, извини, мы с тобой распрощаемся и двинем в обратную сторону. От Селии ты ведь сможешь самостоятельно добраться до Адели?

— От Селии смогу.

— Вот и хорошо. А теперь поехали. Три километра, потом еще два. Всего пять.

Забегая вперед, скажу: все так и вышло. Отзывчивый Деметриос, смуглый курчавый парень лет двадцати, с энтузиазмом вызвался проводить нас до ущелья Коцифи, что значительно дальше Селии. Устраиваясь за рулем «Ямахи», он беспрестанно цокал языком, издавал восторженные восклицания, перемигивался с Нейлом и улыбался до ушей. Когда же мы прощались, долго и пылко говорил мне что-то по-гречески — Нейл наотрез отказался переводить, — демонстративно прижимал руку к сердцу, порывался поцеловать мою руку и, пока я садилась в машину, кричал без умолку: «Андио, Елена! Исэ поли оморфи! Андио!» Дома я спросила Уранию, что это значит, и та, улыбнувшись, ответила: «Он сказал вам, мадам, что вы очень красивая».— «Так вот почему Нейл отказался переводить!» — «Нейл? Ваш приятель, который приходит сюда?» Я повернулась и встретила ее бесхитростный взгляд. «Мне нравится этот мужчина, мадам, — сказала Урания просто. — Он вам подходит».

Нейл вел машину очень аккуратно и все время разговаривал со мной. Но не как с маленьким ребенком, который боится идти к врачу, а самым обычным тоном. Ни словом, ни взглядом не упрекнул за мое недостойное поведение. А когда на обратном пути я принялась извиняться, только пожал плечами: «Мы не одни на этой дороге, так ведь? Во всех селениях, через которые мы проезжали, живут люди. Живут не один десяток лет. Ежедневно они пользуются этой дорогой и не видят в ней ничего ужасного. Но если любого из них взять и перенести на оживленный проспект в центре Москвы, думаю, ему будет еще страшнее, чем тебе сейчас. Это дело привычки, Элена. Вспомни, дорога на Превели тоже поначалу казалась тебе не самой лучшей».

Маленькая машинка то выписывала кренделя, имея справа отвесный склон, а слева крутой обрыв, то ныряла с горки вниз, то снова лезла вверх. От резких перепадов высоты закладывало уши. И хотя Нейл самоотверженно взял на себя все хлопоты, связанные с обеспечением моей и своей безопасности, до самого Скалоти я дрожала мелкой дрожью и поминутно закрывала глаза.

В какой-то момент в душу мне закрались подозрения.

— У тебя есть водительское удостоверение? Я имею в виду, право на управление автомобилем?

— Есть, есть, моя дорогая, — засмеялся он, прикусывая зубами сигарету. — И водительское удостоверение, и медицинская страховка, и даже место на кладбище неподалеку от моего дома в Хора-Сфакион. Вот за что я люблю автомобили — можно курить за рулем!

Ну и шуточки, помилуй боже!

Сразу после Скалоти начался плавный спуск в прибрежную долину, где я, наконец, получила возможность отдышаться и обратить внимание на пейзаж.

Дикая красота здешних мест поражает воображение. Кобальтовое небо с ватными клочьями облаков; асфальтово-серые, практически лишенные растительности скалистые склоны гор; обилие зелени на узкой полосе земли, отделяющей горный хребет от глубоких, тихих вод Ливийского моря; морское побережье с большими и малыми песчаными бухтами, дикими пляжами и изредка встречающимися признаками человеческого присутствия. Маленький белый домик среди олив — это если не церквушка, то таверна. Но чаще церквушка. Греки чрезвычайно религиозны. Две крошечные часовни возникли даже в ущелье Курталио-тико, каким-то немыслимым образом проклюнувшись прямо из тела горы.

— Мы подъезжаем к границе области Сфакья, — негромко проговорил Нейл, прервав мои размышления. — Она славится тем, что никогда не подчинялась иноземному правлению, а ее жители, в прошлом частенько промышлявшие контрабандой, считаются истинными критянами, потомками Зевса, кровь которых никогда не смешивалась с кровью чужеземцев.

— Вот почему ты живешь здесь.

— Да. — Он улыбнулся уголками губ. — Потому я и живу здесь.

Nowhere on the Earth there is a better place for living.

Собственно говоря, Хора-Сфакион — это даже не город. Так, небольшое поселение на южном побережье Крита, надежно защищенное кручами Белых гор. Однако оно является центром области Сфакья, а также бывшей цитаделью сфакиотов, самых непримиримых борцов с турецкими завоевателями.

В целом все, как обычно: беленые каменные стены, черепичная кровля, выкрашенные синей или коричневой краской деревянные двери и оконные рамы, тощие ушастые кошки, кривые узкие улочки, чистый воздух, смуглые черноволосые люди в простой одежде, с ясными внимательными глазами. Но, глядя на Нейла, можно было сразу понять, что он приехал домой. Он опустил стекло со своей стороны и прямо на ходу приветствовал практически каждого встречного. Кому-то просто кивал, с кем-то успевал перекинуться парой слов. Кажется, его знали все, от мала до велика.

— Это мой дом, — говорит Нейл, сворачивая в переулок, а оттуда во двор. — Хозяйку зовут Ифигения, хозяина — Костас. Тут же, с ними, живет их младший сын, Йоргас. У старшего, Яни, уже своя семья, жена и двое детей.

И точно, это его дом. Странно, но трогательно. Можно даже позавидовать. Ифигения, царственного вида гречанка зрелых лет, с высоко подобранными черными с сединой волосами, привычно целует его, словно собственного сына, задает пару вопросов, после чего поворачивается ко мне, целую минуту изучающе смотрит в лицо (ну чем тебе не свекровь?) и наконец произносит церемонно:

— Херо поли, Елена.

— Она говорит «приятно познакомиться», — подсказывает Нейл.

Я, кивнув, отвечаю:

— Спасибо. Мне тоже.

Хозяин и младший сын хозяина ведут себя так, будто ничего особенного не происходит. И правильно делают, ведь я всего-навсего приехала посмотреть работы мистера Бреннана и вовсе не собираюсь становиться членом клана.

Йоргас немного запоздал, мы уже перекусили козьим сыром, холодной телятиной и салатом с маслинами, выразили свою признательность и уединились в мастерской. С истинно греческой непосредственностью он ворвался к нам без стука (Нейл как раз начал раскладывать передо мной на полу серию рисунков, посвященных истории Средиземноморья), произнес без запинки целую речь и полез к Нейлу целоваться.

— Так принято между родственниками, — оправдывался тот со смехом, когда мы снова остались одни, — ничего такого, о чем ты подумала. Честное слово.

— Эти люди считают тебя своим родственником? Ты же просто снимаешь у них комнаты.

— Я давно с ними, Элена. Они привязались ко мне, а я к ним.

И вот я стою, смотрю на его картины, и по моей спине стекает холодный пот. Сказать, что они хороши, значит не сказать ничего. Я смотрю и не могу вымолвить ни слова. Смотрю и боюсь позабыть хоть что-то из увиденного в этой просторной светлой комнате с окнами на море. И дело даже не в том, что он мастерски играет цветом и превосходно чувствует форму (прямо скажем, далеко не каждое его произведение имеет сюжет, как таковой), а в том, что здесь присутствует подлинная магия — искусство погружения зрителя в мифологическое царство, которое каждый от рождения носит в себе самом. Созерцание его картин провоцирует нашествие бессознательного, перед которым современный человек, как правило, оказывается бессилен. Есть такие художники — Густав Климт, Макс Эрнст, Пол Клее; можно спорить о причинах их заслуженной (или незаслуженной) популярности или преимуществе одной техники живописи над другой, но не пасть жертвой колдовства нельзя. Юнг считал способность творить подобные образы одним из симптомов шизофрении.

Нейл не спрашивает, что я об этом думаю. Все, что я думаю, написано у меня на лице.

В кармане у него зазвонил телефон. Впервые в моем присутствии. Какое-то время он молча слушал своего собеседника, брови его при этом едва заметно хмурились, потом толкнул дверь в смежную комнату, по всей видимости спальню, и, уже переступая порог, медленно проговорил:

— Я не вернусь, Ронан. Мне незачем возвращаться. Ты?.. Сюда, ко мне?.. Конечно, почему бы нет. Позвони накануне, я тебя встречу.

Он закрыл за собой дверь, и больше я ничего не слышала.

Какой-то Ронан собирается навестить его на Крите. Так-так, Ронан — это ведь мужское имя, если не ошибаюсь. Приятель? Любовник? Ведь был же Стивен. Спрашивать бесполезно, в этом я убедилась. Ни разу не встречала такого патологически скрытного человека, как Нейл Бреннан.

Вскоре он возвращается. Извиняющаяся улыбка, объятия, прикосновения... От его поцелуев меня охватывает эйфория, как от легкого белого вина в жаркий полдень. Вместо синей футболки на нем клетчатая рубаха с длинным рукавом, и я уже точно знаю, что прикрывают рукава — след укола.

Рискуя вызвать его недовольство, я высвобождаюсь из объятий и, отстранившись, заглядываю ему в глаза. Зрачки не изменили размеров, радужная оболочка осталась чистой. Значит, это не опиаты. Тогда что же? Узнаю ли я когда-нибудь правду?

Я узнала ее гораздо раньше, чем осмеливалась предположить.

Поздно вечером, лежа в постели при свете ночника, я вертела на пальце золотое кольцо, его подарок, и вспоминала поездку в Хора-Сфакион. Сад перед домом, весь в цветах. Взлетающие от ветра занавески на окнах. Лица людей, которые считали этого ненормального членом своей семьи. Картины, законченные и незаконченные, стоящие на мольбертах и просто вдоль стены, стопка эскизов, запах масляной краски, легкий хаос, сопутствующий всякому творческому процессу... Шедевры, вызывающие шок. Продукты созидательной деятельности правополушарного сознания.

Мне нечего бояться, Элена.

О чем он думает, лежа в одиночестве в своей постели? Скажем, сейчас. Обо мне или о людях, которых я не знаю? Которые тоже, каждый в свое время, дарили ему свою любовь, засыпали у него на плече, плавились от взгляда его нечеловечески зеленых глаз, изводили своей ревностью, сжимали до боли тонкие запястья...

Я не вернусь, Ронан.

Вчера, с законной гордостью наблюдая за тем, как я выгибаюсь под ним, издавая невнятные возгласы, теряя рассудок от наслаждения, он сказал: «Как только мужчина и женщина перестают сражаться друг с другом, они становятся счастливыми». Прекрасная мысль, которая редко приходит в голову представителям обоих полов. Грубые, заносчивые мужчины считают дурами обидчивых, строптивых женщин — вот и вся любовь. С этим же парнем можно в полном смысле слова отпустить себя на волю.

Глядя на него, сидящего на мотоцикле, или изучающего меню в таверне, или бредущего вдоль берега по щиколотку в воде, я не могла не вспоминать упоительную тяжесть его тела и хриплый шепот в темноте: «Бери меня, Элена, возьми от меня все, что сможешь». И я беру. Я уже неспособна обходиться без этой круглосуточной подпитки. Мы осуществляем непрерывное взаимодействие не только на физиологическом уровне, но и на эмоциональном, и на ментальном — одно неотделимо от другого. Я хочу его постоянно. Меня бросает в жар от звука его голоса, от взгляда его прищуренных глаз. Мое чувство к нему никогда не было платоническим. О, нет! Да и много ли я знаю о нем, чтобы любить его чистую душу?

Этой ночью я снова видела сон. Длинная, узкая улица, каких полно в Старой Праге, я иду следом за высоким человеком в черном плаще. Развевающийся от быстрой ходьбы подол плаща позволяет разглядеть каблуки начищенных до блеска сапог, а также что-то вроде меча в драгоценных старинных ножнах. Меч, по мнению доктора Фрейда, это всего-навсего фаллический символ, типичный для женских сновидений. Никакой особой смысловой нагрузки он не несет.

Мы идем довольно долго. На улице, кроме нас, никого. Наглухо заколоченные окна домов, черные трубы, обледенелые скаты крыш. По булыжной мостовой метет легкая поземка.

— Далеко еще? — спрашиваю я своего спутника.

— Уже пришли.

Он оборачивается, но лица я не вижу. Лицо скрывает черный капюшон.

— Вперед!

Он распахивает ничем не примечательную с виду дубовую дверь, ведущую, как мне сперва показалось, в подъезд жилого дома, но оттуда тянет такой непереносимой, такой запредельной жутью, что я отшатываюсь. Беззвучный хохот мертвецов. Могильный холод, холод заброшенного склепа.

— Вперед, вперед, — торопит проводник. — На этом пороге не медлят.

Я прижимаюсь к стене, пристально вглядываясь во мрак капюшона. Руки мои холодеют, ноги становятся ватными от страха.

— Кто вы такой? Почему заставляете меня идти туда? Что там, за дверью?

— Вам это известно, сеньора.

— Но там опасно! Я слышу лязг зубов или оружия. Там какие-то существа, с которыми мне не справиться! Прошу вас, не заставляйте меня! — Язык мне не повинуется. Губы окоченели. — Я не хочу!

Человек в плаще наклоняется ко мне, но я не слышу его дыхания.

«Вы должны пройти через врата тьмы, если хотите достичь белизны райского света»[31].

Мне предстоит умереть, в этом нет сомнений. Боже, как страшно!.. Я содрогаюсь от слез.

— Хорошо, я пойду первым.

Переступив порог, он некоторое время прислушивается. Потом повторяет шепотом:

— Вперед. Смелее!

Ободренная его словами, я вступаю в сумрак преисподней. Вместе мы начинаем нисхождение по крутой каменной лестнице, которой нет конца. И если поначалу я принимаю своего спутника за одного из обитателей этого кошмарного, потустороннего мира, то теперь убеждаюсь, что и он здесь чужой. Такой же странник, как и я.

В темноте, которая все же позволяет различать неясные очертания предметов, я отыскиваю его руку.

— Мне страшно.

— Ничего.

Внезапно я чувствую какое-то шевеление, какую-то возню справа и слева от нас. И в то же мгновение он выхватывает меч. Остро отточенное лезвие вспыхивает синеватым пламенем. Летят чьи-то головы, воздух дрожит от воя и визга. Скованная ужасом, я оседаю на каменные ступени, но мой проводник — высокий человек в черном плаще, с обнаженным мечом — протягивает мне руку.

— Пошли.

Я вижу эту руку, выныривающую из-под плаща. Только руку, не лицо. Лицо по-прежнему прячется в складках капюшона.

Эта рука... Я смотрю на нее, ни в силах шевельнуться. Узкая мускулистая рука с раскрытой ладонью, готовая принять и крепко сжать мою ладонь. Красивая рука с длинными загорелыми пальцами. На запястье — золотой браслет.

10

Непослушными пальцами я набрала телефонный номер и прижала трубку к уху. Висящее напротив зеркало тут же показало мне меня во всей красе. Волосы всклокочены, глаза опухли, как после пьянки.

— Нейл, это я. Прости, что разбудила, но мне приснился сон...

Он фыркнул. Зевнул.

— Сон? В самом деле? Ну, что тебе сказать... Самое время, детка.

Я глянула на часы. Четыре утра.

— Дело в том, что это необычный сон. Раньше мне такие не снились. То есть ДО ТОГО, как я узнала тебя.

— А ПОСЛЕ ТОГО, значит, уже снились?

— Да. Я знаю, бывают наведенные галлюцинации. Так почему бы не быть наведенным сновидениям?

Голова как чугунная. Что ты несешь, Елена, что ты несешь?..

— Скажи мне правду, Нейл. Это ты проецируешь в мое сознание всякие кошмары?

— Если ты спишь, при чем здесь твое сознание? — поинтересовался он с легким зевком. — Вспомни Юнга: «Как рассветное солнце поднимается из ночного моря, так же, онтогенетически и филогенетически, сознание рождается из бессознательного и каждую ночь вновь погружается в свое первичное состояние». Сны — это продукт коллективного бессознательного.

— Послание Космического Разума?

— Можно и так сказать.

Стоя вместе со мной на краю пропасти, он пытался воззвать к чему-то дикому внутри меня. К чему-то, выходящему за рамки обыденных представлений. Но я проявила лишь беспокойство и заботу о собственной безопасности, что научило его действовать более утонченно.

— А ты веришь снам?

— Ну, в пределах разумного.

Кажется, он окончательно проснулся. Я представила его, лениво потягивающегося под одеялом, и соски у меня мгновенно отвердели. Этот парень точно или колдун, или сам Сатана.

— Почему ты решила, что я посылаю тебе эти сны?

Потому что мне кажется, что и ты и тот устрашающий персонаж хотите от меня одного и того же.

— Ты левша. Твоими мыслями и твоими действиями управляет правое полушарие мозга. Твоя сфера — это сфера интуиции, а не сфера логики. Сфера бессознательного. Не удивлюсь, если узнаю, что ты умеешь предсказывать будущее.

— Умею, — радостно согласился он. — Хочешь, сделаю это прямо сейчас? Итак, ровно через две минуты ты положишь трубку на журнальный столик...

— Тоже мне предсказание!

— ...примешь душ, причешешься, выпьешь чашечку кофе...

— Ничего подобного! Я собираюсь лечь в постель и проспать до обеда!

— ...а через час с небольшим встретишь меня на террасе своего дома. Рассказывать дальше? Я сниму с тебя твой махровый халат...

— Ты, псих ненормальный! — заорала я не своим голосом. — Ты что, собираешься завалиться ко мне в шестом часу утра?

Именно это он и сделал.

Я выбежала на террасу в халате на голое тело и чуть не задохнулась от восхищения, увидев его — худого, красивого, своей небрежной походкой (руки в карманах, плечи развернуты) идущего ко мне по садовой дорожке, скалящего зубы в предвкушении очередного злодейства.

— Ты точно не в своем уме. Ты...

Ни слова не говоря, он сорвал с меня халат, отбросил в сторону, оставив только пояс, и этим длинным махровым поясом крепко-накрепко привязал мои руки к перилам. Все произошло за считаные мгновения. В который раз я недооценила его физическую силу. К тому же он возбужден до крайности, что делает его агрессивным, бесцеремонным, опасным.

Звонкий шлепок по заднице. Ого! Кем бы мне себя вообразить, чтобы извлечь из своего положения максимум удовольствия? Одной из безымянных рабынь, которых возжелали на пиру похотливые варвары?

— Стой смирно, — приказал Нейл.

Пальцы его, увлажненные слюной, прошлись по горячей ложбинке между моими ягодицами.

— Не смей, скотина!

Чтобы какой-то полоумный ирландец имел меня в зад, привязав к перилам террасы? Еще чего!

— Сейчас я уговорю тебя, моя крошка.

Резким движением он выдернул из петель ремень, и первый же удар дал мне понять, как мало я знаю о боли. Любопытство? Кажется, этот мальчишка говорил о любопытстве? В таком случае у него есть все основания гордиться собой. Чтобы не испытывать в такой ситуации ничего, кроме любопытства, нужно иметь мужество взглянуть на себя со стороны. Что мучает тебя сильнее всего, Елена? Господи, стыд! Стыд от сознания того, что вот этот щенок, до которого я снизошла исключительно от скуки, которого ради забавы пустила в свою постель, посмел поднять на меня руку. Поднять руку — еще слабо сказано. Хлестать меня ремнем, как какую-то служанку!

В этом-то все и дело. За это он и наказывает меня. Не за то, что я отказываюсь подставлять зад по первому требованию, а за то, что по привычке продолжаю считать себя важной птицей.

Я — знатная дама, а ты — мальчишка, паж. Так получай же, маркиза, по своей великосветской заднице!

— Нейл, — выдохнула я сквозь слезы. — Хватит, прошу тебя, остановись.

— А я хоть раз просил тебя остановиться? Весь мой гонор стремительно сходит на нет под ударами ремня. Какая ирония! В то же время я чувствую себя целиком захваченной этим процессом. Процессом мутации.

— Нет, не просил. Но, клянусь, еще попросишь!

— А я клянусь, что не попрошу. Так кто же из нас станет клятвопреступником?

Отбросив ремень, он жадно схватил меня за дрожащие бедра, и его нежность, вдвойне подкупающая после столь зверской прелюдии, едва не лишила меня сознания, накрыла с головой, сделала пьяной, глупой, распущенной, безотказной. Если бы в эту минуту вместо одного изнывающего от похоти мужчины передо мной оказались сразу два, думаю, я бы с готовностью отдалась обоим.

Нейл втащил меня в дом и швырнул поперек кровати, как тряпичную куклу.

— Не двигайся.

Я не двигаюсь, только слегка приподнимаю саднящие ягодицы, чтобы он смог наконец получить то, чего добивался. Мне нравится сознавать, что в моем разбуженном, открытом для наслаждения теле уже не осталось запретных зон. Что этот стройный юноша, бороться с которым мне не под силу, любую часть моего тела может сделать пригодной для совокупления, и отныне не существует ничего такого, в чем бы я посмела ему отказать.

— Я люблю тебя, люблю... — шепчет Нейл, впадая в то же экстатическое состояние.

Царапая простыни, я отвечаю пронзительным криком, потому что никакие слова не способны выразить мою ярость и мой восторг.

— Посмотри, что ты наделал. — Стоя перед зеркалом, я разглядываю длинные розовые полосы на своем бедре. — Придется весь день сидеть у бассейна. Не могу же я появиться на пляже в таком виде.

— А жаль. Ты бы пользовалась успехом.

— У кого? У таких же маньяков, как ты? Нейл лежит на кровати в одних только синих джинсах и, положив голову на согнутую руку, наблюдает за мной с нескрываемым ехидством.

— Их больше, чем ты думаешь, поверь мне.

— Хватит с меня одного.

— Обещаю, милая, к завтрашнему утру все пройдет без следа.

Я прыгнула к нему на кровать. Коварством завладела правой рукой и для начала ласково сжала его безвольные пальцы.

— Это было жестоко. Слишком жестоко, ты, гнусный насильник.

— Что? — Он запрокинул голову и расхохотался. — Жестоко? — И вновь этот оскорбительный смех. — Ты счастливая женщина, Элена. Ты не знаешь, что такое жестокость. Я просто приправил блюдо щепоткой перца — для твоего удовольствия. А ты говоришь о жестокости. Не смеши меня, детка.

— Скоро тебе станет не до смеха. Я об этом позабочусь.

— Ну, разумеется.

Я вопросительно взглянула ему в лицо, и он с улыбкой пояснил:

— Тебе же нужно восстановить свой статус.

Оттого, что он так чертовски догадлив, я буквально зверею. Это обманчивое смирение, эта чарующая красота, красота дикого, неукрощенного существа, сына смертной женщины и языческого бога.

Он смотрит на меня и поощрительно улыбается. Улыбается, даже когда я с возрастающим ожесточением принимаюсь ломать и выкручивать его изящные смуглые пальцы.

— Знаешь, с какой целью я причинил тебе боль? — спрашивает он очень тихо, свободной рукой поглаживая мою поясницу. — Чтобы сделать твое удовольствие более острым. И мне это удалось. — Он слегка содрогнулся, уже без улыбки. — Теперь сказать тебе, с какой целью ты причиняешь мне боль? Чтобы взять надо мной верх. Ты продолжаешь сражаться со мной, позабыв о том, что первейший твой враг находится внутри тебя.

Ну кто, скажите на милость, тянет его за язык? Все, что он говорит, известно мне и без него, и я ни в коем случае не собираюсь оправдываться.

— Ты хочешь услышать мой стон или крик, который послужит подтверждением твоего мнимого морального превосходства надо мной (превосходства, существующего исключительно в данный момент времени), но стоит изменить правила игры, и оно может запросто обернуться чем-то прямо противоположным.

Высвободившись без особого труда, он ухватил меня за руку и прежде, чем я сообразила, что он задумал, крепко сплел мои пальцы со своими.

— Давай так. Игра на равных всегда отрезвляет, не так ли?

Он давит все сильнее и сильнее, пальцы немеют от боли, а тут еще мои кольца — господи помилуй! — надеюсь, он чувствует то же, что и я... Зеленые глаза смотрят на меня не мигая. Губы чуть подрагивают, сдерживая не то смех, не то стон. Я отвечаю ему пристальным взглядом. Хруст костяшек, вкус крови на языке...

Крыша у этого парня начала отъезжать давным-давно. Его хулиганские выходки не раз доводили меня до белого каления. Помню, однажды он привез меня в прелестную маленькую бухту в районе пляжей Иеропетра и, убедившись в том, что вокруг нет ни души, с силой толкнул меня в спину (я упала на колени, упираясь руками в песок), сдернул вместе с трусами мои джинсовые шорты и набросился на меня, как дикарь. Бронзовый от загара дикарь за моей спиной. У меня вырвался протестующий крик.

— Нет! Только не здесь!

— Почему не здесь? По-моему, это место не лучше и не хуже остальных.

Я сделала попытку улизнуть, но он поймал меня за волосы.

— Не заставляй меня быть грубым.

С бывшим мужем у меня это называлось «исполнять супружеские обязанности», со случайными знакомыми — «перепихнуться разок-другой». И только с этим ирландским мальчиком завязался полноценный любовный роман. Он развлекал меня, удовлетворял, злил, изумлял, радовал, пугал. Он делал меня по-новому живой.

Выбившись из сил, он отпустил меня купаться, а чуть позже сам полез в воду. На берегу я накинулась на него с кулаками. Смеясь и рыча, мы долго катались по песку, после чего снова пришлось купаться.

— Учти, негодяй, — изображала я оскорбленную добродетель, — я найду способ свести с тобой счеты! Свяжу тебя сонного по рукам и ногам и приведу свирепого волосатого греческого мужика, чтобы он трахнул тебя в моем присутствии.

— Ну, это мы как-нибудь переживем, — отвечал он со своей несносной улыбочкой. — И я, и этот мужик. А потом доставим тебе двойное удовольствие.

— Грязная тварь!

— Ну-ну, моя дорогая. Не думала же ты, в самом деле, что я — хороший мальчик.

Так мы резвились, позабыв обо всем на свете, а потом я случайно заметила, что какой-то турист, стоя на пригорке, снимает нас видеокамерой. Чувство неловкости помешало мне сообщить об этом Нейлу. Чуть погодя я снова украдкой бросила взгляд в сторону пригорка. Грузноватый мужчина в светлых шортах и футболке навыпуск продолжал снимать, но только не нас двоих, поскольку мы уже закончили свой аттракцион, и не меня, одиноко сидящую на полотенце, а Нейла, который разгуливал по берегу в чем мать родила. Длинные ноги, крепкие ягодицы, прекрасные плечи — парень стоил того! Я почувствовала, что возбуждаюсь. Интересно, если бы Нейл был один, тот тип с видеокамерой рискнул бы сделать ему предложение?..

Наигравшись, он разжимает пальцы, медленно подносит мою руку к губам и покрывает ее всю жаркими поцелуями — каждую покрасневшую, ноющую косточку.

— Ты лучшая женщина в моей жизни, — слышу я его хрипловатый голос. — Лучшая.

В десять утра мы уже допиваем кофе на террасе. Постепенно раскаляющийся воздух дрожит от оглушительного звона цикад, ярко-розовые цветы бугенвиллеи роняют на стол длинные мягкие лепестки. Откинувшись на спинку стула, Нейл мечтательно щурится в сторону Эгейского моря, но я ворчливо напоминаю, что сегодняшний день ему предстоит провести здесь, у моих ног, довольствуясь бассейном, раз уж по его милости (впервые в жизни!) я не могу позволить себе появиться на людях в купальном костюме.

— Не понимаю, — говорит он, закуривая сигарету, — что тебя останавливает.

— То, что все, увидев нас вместе, сразу поймут, что это сделал ты!

— Ну и что?

Он расположился поудобнее, вытянув свои длинные ноги. Глаза его на фоне зеленой листвы казались прямо-таки изумрудными.

— Ничего особенного не случится, поверь мне. Даже если на твоем теле останутся более очевидные свидетельства моей страсти, и кому-нибудь, боже упаси, удастся их разглядеть — ну и что? Кто-то пожмет плечами, кто-то хихикнет, кто-то подтолкнет локтем подружку. В этом нет ничего позорящего тебя или меня. Наоборот, это приятно будоражит воображение. Это заводит.

— Некоторых, может, и заводит.

— Заводит всех. Но не все признаются. Виновато воспитание, всякие там с детства привитые понятия о хорошем и дурном, о приличном и неприличном. Не веришь? Я готов доказать. Но для этого тебе придется... — Прикусив зубами сигарету, он принялся расстегивать ремень. — Ну-ну, дражайшая, не надо таких глаз. Ударь меня раз пять или шесть, а если понравится, то и больше. Ну что, согласна? В порядке эксперимента. А также в виде компенсации за причиненный тебе моральный ущерб.

— Что за эксперимент? И кто будет принимать в нем участие? Ты и я?

— Не только. Другие наши братья по разуму тоже. Ведь мы, кажется, собирались на пляж? Но сначала это.

Он перебросил мне через стол свой ремень.

— Учти, каждый удар должен оставлять след на коже, иначе наша затея теряет смысл. — Он произнес это с изумительным спокойствием и, чуть помедлив, добавил: — Это не так трудно, как кажется. Возможно, ты даже получишь удовольствие. И если окажется, что я прав, не пытайся скрыть это от меня, договорились? Следуй своим желаниям, Элена. Не отказывай себе ни в чем.

Я взглянула на ремень. Взяла его в руки.

Следуй своим желаниям... в порядке эксперимента...

Значит, он всерьез считает, что таково мое желание? А если оно и впрямь таково, то готов его немедленно удовлетворить?

Он начал с того, что рассказал мне историю — историю своего падения от состояния благородного рыцаря (в терминах современности — порядочного человека) к состоянию трикстера. Потом заставил меня попробовать самую капельку, чтобы я имела представление о том, как это бывает. А теперь предлагает сделать следующий шаг: собственноручно нанести удар (один, или несколько, или много, или очень много) человеку, к которому испытываю непреодолимое сексуальное влечение. В буквальном смысле слова подстегнуть свою и его нервную систему, чтобы способности чувственного восприятия обострились до предела.

Этот тип окончательно спятил.

Но откуда-то из первобытных слоев моего сознания уже поднималось смутное, бесформенное, абсолютно иррациональное убеждение, что да, так и надо, только это и правильно, и наплевать, что сказала бы, узнав об этих сумасбродствах, моя подруга или моя сестра.

Сидящий напротив молодой безумец не так уж безумен. Чем больше я раздумывала над его бредовым предложением, тем сильнее становилось желание принять его, ответить согласием, чтобы все сегодняшние эскапады не разъединили, а, наоборот, связали нас на качественно новом уровне, не доступном нормальному большинству. И я сказала:

— Ладно.

Окинула его внимательным взглядом. Курой Мак Даре, величайший из плутов...

— Ты хорошо подумал?

Он молча кивнул, смял окурок в пепельнице и, подойдя к перилам, крепко взялся за них обеими руками.

— Начинай.

Не так трудно, как кажется? Я бы сказала, это не так просто, как кажется. Удары, которые не оставляли на его спине багровых полос, заставляли меня стыдиться, будто я допустила брак в работе, а те, что оставляли, помимо стыда вызывали еще испуг: может, это уже чересчур? Нейл принимал их без комментариев, глядя вдаль с видом человека, утомленного затянувшимся бездельем. День за днем одно и то же: солнечные ванны, прогулки по берегу моря, регулярный секс... Этюд под названием «Критское утро».

— Признайся же, что тебе больно, — взываю я полушепотом. — Ну, хотя бы намекни.

— Рубцы на моей спине — это не намек? — отзывается он с усмешкой. — Если нет, значит, ты зря стараешься, царица.

Изящество его позы, явно непреднамеренное, пробуждает во мне желание — но не желание любовных ласк, а желание крови. Увидеть этого змееныша с окровавленной спиной, с закушенными от боли губами. Нет, я больше не в состоянии выносить его наигранное равнодушие и его мрачноватый шарм. Кто-то там, наверху, определенно присматривает за этим гадким мальчишкой!

— Так лучше, — произносит он отрывисто, хватаясь за перила. — Только не останавливайся, умоляю, дорогая, иначе придется нам с тобой поменяться местами. Хочешь?

А что? Возможно, уже и хочу. Хочу, но не могу прервать прописанный моим личным доктором сеанс шоковой терапии — шоковой скорее для меня, нежели для него. Не могу совладать со своей рукой, безостановочно отвешивающей удар за ударом. Мозги с фатальной неизбежностью пасуют под натиском эмоций. Нейл сохраняет полную неподвижность. Мышцы его напряжены, глаза сощурены. Этот изумительный контраст — худые плечи и жесткий, как у мраморных изваяний, рельеф мускулов — доводит меня до исступления.

— Не хочешь ни о чем меня попросить?

— Нет.

— Нейл, берегись.

Он чуть пошевельнулся, пряча улыбку.

— Это угроза, да? А что еще ты можешь сделать со мной, кроме того, что уже сделала?

В том же помраченном состоянии сознания я рву, кромсаю его плечи пряжкой ремня в надежде увидеть кровь. И наконец-то вижу. Она выступает сразу в нескольких местах, придавая стоящему без движения юноше вид жертвы чьих-то необузданных страстей, каковой он в действительности и является. Моей жертвы.

Приблизившись вплотную, я снимаю с себя короткий топ на лямках и голой грудью прижимаюсь к его горячей спине.

Я стою с закрытыми глазами, с бешено бьющимся сердцем. Сердце Нейла стучит так же часто, как мое. Какая-то сила побуждает меня поднять голову и коснуться губами одного из налитых кровью рубцов. Провести самым кончиком языка, еще, еще...

— Что скажешь? — тихо спрашивает Нейл. Разгорающаяся страсть сделала его голос еще более хриплым.

— Скажу, что хочу тебя дико.

На губах его появляется хищная улыбка.

— Знаю.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Чтобы услышать твой ответ. Повернувшись, он радостно оскаливается от предвкушения, сгребает меня в охапку и волочет в дом.

Обалдевшая, измочаленная, охрипшая от криков, я вытянулась на постели, прижавшись к нему всем телом в восторженном отупении. Сейчас, в эту минуту, я чувствовала себя настолько удовлетворенной... мне казалось, я уже больше никогда не захочу этого волнующего и жутковатого ощущения мужского члена внутри. Как прочла я у Пьера Луиса, плоть насытилась и замолчала. Только внизу живота время от времени возникала слабая тянущая боль — мой рыцарь показал класс. А я-то думала, мы уже достигли пика наших отношений и теперь, в соответствии с законами жанра, им следует плавно сойти на нет. Я этого не хотела, очень не хотела, но, будучи убежденной пессимисткой, твердо знала, что это неизбежно. И вот пожалуйста — такой прорыв!

Нейл курил, пуская дым в потолок, рассеянно помаргивая длинными ресницами.

— Только я и те две студентки? — спросила я сонно. — Или был еще кто-то больной на голову, кто помогал тебе раздвигать рамки?

— Больше никого. То есть...— Он запнулся, помолчал. — Но все равно не так, как сейчас. Не так, как с тобой.

— Я всю жизнь считала, что к подобной дополнительной стимуляции прибегают только низменные натуры, извращенцы всех мастей.

— Я не нуждаюсь в дополнительной стимуляции. Но с тобой мне этого захотелось. И что же, я должен наступать себе на горло из боязни прослыть извращенцем?

Для чистоты эксперимента мы выбрали пляж, на котором вместе никогда не бывали — на южном побережье, в трех километрах от Плакьяса, — и прибыли туда порознь, с промежутком в десять минут.

— Запомни: мы с тобой незнакомы, — сказал мне Нейл. — Выбирай место, устраивайся, читай, загорай и изредка поглядывай на меня краем глаза.

— И что будет?

— Что будет? О, ты удивишься.

— В самом деле?

— Клянусь.

Я выбрала один из лежаков на первой линии, расстелила полотенце, достала из пакета книгу. На мне были соломенная шляпка и солнцезащитные очки — подсматривай сколько хочешь, все равно никто не заметит. Короткое летнее платье на пуговицах я расстегнула, но снимать не стала. Ни к чему привлекать к себе внимание окружающих, которым собирается завладеть этот паршивец Нейл Бреннан. До его появления на сцене оставалось ровно пять минут.

Моими соседями оказались солидные и добропорядочные по всем признакам немцы с одной стороны и весьма юные англичане — с другой. Англичане щебетали, не сводя друг с друга влюбленных глаз. Немцы читали газеты, каждый свою.

Нейл спустился на пляж с рюкзаком на плече и ленивой походкой двинулся по песочку к воде. Постоял, глядя на безоблачное небо и сине-зеленую морскую гладь, сбросил рюкзак. Ветер трепал его расстегнутую рубаху и темные волосы до плеч. Солнечные блики играли на стеклах темных очков.

У меня даже руки опустились, и закладка выпала из книги, до чего красивым показался мне этот парень. А может, мы и впрямь незнакомы? Две девушки, загорающие на лежаках слева от юных англичан, уже проявляли непритворный интерес. Так, открываем нашу умную книжку, углубляемся в чтение.

Он бросил поверх рюкзака джинсы, рубашку и пошел проверить водичку. Все классно. Нет повода для истерик. Однако немцы справа от меня застыли в столбняке. Юные англичане поначалу тоже замерли с разинутыми ртами, а потом начали как ненормальные толкать друг друга локтями. Девушки слева от англичан перешептывались, смущенно хихикая. Остальные просто глазели. Даже я, несмотря на то что не увидела ничего принципиально нового, ощутила прилив какого-то томительного возбуждения, совсем как в подростковом возрасте, когда впервые со своей школьной подружкой Танькой смотрела по видео порнофильм.

Нейл стоял у кромки воды — гибкая фигура, медлительные движения, многообещающая грация опытной шлюхи. И откуда в нем это, бог ты мой? Впрочем, я всегда была склонна к преувеличениям. По большому счету он ничего не делал. Просто стоял, подставив лицо солнцу, а на его худых плечах горели сине-багровые рубцы.

Наконец он решил сделать один контрольный заплыв, а заодно предоставить заинтересованным зрителям возможность расслабиться и обсудить его скандальную персону. А выбравшись на берег, обнаружил, что рядом с его вещичками топчется совершенно незнакомый, но явно изнывающий от желания познакомиться МУЖЧИНА в фиолетовых плавках. На шее у претендента сверкала золотая цепь в палец толщиной, так что мой бедный мальчик, стоя перед ним в позе вежливого недоумения, похоже, чувствовал себя круглым сиротой.

Они о чем-то заговорили. На лице Нейла появилась натянутая улыбка. Он ненадолго отвернулся, пальцами зачесал назад свои мокрые волосы, с которых капала вода, и покачал головой с отсутствующим видом. Торг продолжался еще минуту или две, после чего Фиолетовые Плавки удалились, страшно раздосадованные.

Чтобы оградить себя от дальнейших приставаний, молодой человек со шрамами на спине прошел чуть дальше по берегу и остановился у намытого штормом песчаного мыса, где поменьше народу. К чему же, вы думаете, привел этот хитроумный маневр? Красивый, атлетически сложенный парень, похожий на итальянца, метнулся к нему через два ряда лежаков, покинув своего приятеля, меланхолично жующего хот-дог. Подбежал, положил ему на плечо свою тяжелую руку с крупным золотым перстнем на пальце, широко улыбнулся и задал вопрос. Нетрудно догадаться какой.

Нейл начал с того, что аккуратно освободил плечо от чужой руки. Глаза его были скрыты за стеклами очков, но что-то подсказывало мне, что он смотрит на своего нового знакомого без особой симпатии. Итальянец, конечно, представлял собой более приемлемый вариант, нежели Фиолетовые Плавки, но этим чертовым ирландцам разве угодишь? Судя по всему, Джузеппе получил от ворот поворот. Попутно я обратила внимание на то, что мистер Фиолетовые Плавки также с интересом следит за ходом переговоров. Я немного забеспокоилась. Как бы эти двое не вступили в преступный сговор и не порвали задницу моему экспериментатору. И откуда они только берутся, уму непостижимо! Ведь когда он со мной, никто даже близко не подходит! Хотя смотреть-то смотрят. Что да, то да.

Нейл повернулся и не спеша двинулся в мою сторону, глядя на меня, улыбаясь на ходу. Я поняла, что ему наскучила игра, и он хочет присоединиться ко мне. Ну сколько можно, в конце концов? Он уже показал мне все, что хотел. Обескураженный Джузеппе постоял, провожая его глазами, потом нагнал в три прыжка (я резко выпрямилась на лежаке, отбросив книжку) и крепко взял за руку повыше локтя. Нейл рассерженно обернулся. Джузеппе что-то говорил горячо и быстро, временами взмахивая левой рукой. Нейл дал ему высказаться, после чего большим и средним пальцами сильно сжал его бицепс, вынудив ослабить хватку. Так же молча высвободился и не оглядываясь пошел прочь. Все это я прекрасно видела со своего места. Гримаса боли, перекосившая смуглое лицо Джузеппе. Холодная усмешка Нейла. Чем, интересно, итальянец умудрился так его достать? Своей настырностью? Или...

— Привет, милая.

Нагнувшись, Нейл поцеловал меня в губы. Мне никак не удавалось побороть нервную дрожь.

— Хочешь сигарету? — спросил он, глядя на меня сквозь стекла очков.

— Да. Спасибо. — Я жадно затянулась. — Ты уверен, что хочешь остаться?

Он пожал плечами.

— Ну, если ты не собираешься здесь купаться, можем поехать куда-нибудь еще.

— Ладно, посидим еще полчаса и поедем, — решила я, подумав, что за это время как раз успею прийти в себя.

Чтобы попасть на автомобильную стоянку, нужно было пройти мимо таверны на берегу, а потом еще десяток метров по тропинке между какими-то стоящими стеной колючими кустами. Нейл шел впереди с рюкзаком, я со своим пакетом плелась сзади.

Внезапно он остановился. Я уже собиралась спросить у него, что случилось, и в этот момент сзади в меня вцепились чьи-то руки. Широкая мужская ладонь не грубо, но решительно зажала мне рот.

— Стой смирно, — произнес по-английски незнакомый голос. — Не кричи и тебе ничего не будет.

Сердце у меня ушло прямиком в пятки. Русская пословица передает это состояние очень точно. Ушло в пятки.

Сбросив рюкзак на землю, Нейл обернулся, но не успел сделать ни шагу, поскольку ему помешали — наш пылкий итальянец, который при ближайшем рассмотрении оказался американцем, и еще один хрен, которого на пляже я просто не заметила. Оказывается, их было трое.

— Убери руки, — произнес Нейл, глядя на человека за моей спиной. — Она не будет кричать. Она будет стоять смирно. И я тоже. Отпусти ее.

Как ни странно, тот внял его просьбе и, хотя совсем не отпустил, по крайней мере убрал ладонь от моего лица.

— Ни звука, ясно? — услышала я его свистящий шепот. — Иначе твой красавчик умоется кровью.

Нейл издал короткий смешок и улыбнулся мне:

— Не слушай его, детка. Все это просто понты. Стой, где стоишь, и ничего не бойся.

Я молча кивнула. Это проще пареной репы — стоять и ничего не бояться. Хоть бы кто мимо прошел. Но на это рассчитывать не приходится. Местечко не слишком людное, южное побережье как-никак. К тому же все, кто хотел попасть на пляж, давно уже там. Время завтрака прошло, время обеда не наступило. О, черт! Похоже, наш секс-символ снова попал в положение. Ишь, как ребяток разобрало. Или судьба у него такая — вечно расплачиваться за свой никчемный выпендреж.

Парень, что держал меня, немного ослабил хватку, и, оглянувшись через плечо, я наконец смогла его разглядеть. Им оказался субтильный блондин, пожиратель хот-догов.

— Тихо, — еще раз предупредил он.

А какой смысл орать? Вокруг только кусты и камни, которые, даже если и посочувствуют Нейлу, навряд ли соизволят что-либо предпринять. Лично мне ничто не угрожало, в этом я была уверена на все сто. Объект преследований Нейл, а не я. Объект преследований и сексуальных домогательств.

Тот самый брюнет, который клеил Нейла на пляже и которого я мысленно называла Джузеппе, стоял перед ним руки в брюки и разглядывал оценивающе, с нескрываемым удовольствием. Там, на пляже, на нем были красные плавки-стринги, оставляющие открытыми ягодицы, как у стриптизера, и сейчас, пока я настороженно следила за всеми его действиями, мне в голову пришла дурацкая мысль: интересно, он все еще в них или успел переодеться?.. Страстное, гладко выбритое лицо, ровный загар, холеное молодое тело с прекрасно развитой мускулатурой. Жаль, я не слышала, о чем они говорили полчаса назад. Возможно, его претензии вполне обоснованны.

Насмотревшись, Джузеппе серьезно кивнул, как будто хотел сказать «ну что ж, неплохо для начала», и взял Нейла за воротник:

— Решил поиграть с нами, парень? Тот стряхнул его руку:

— Я был не прав. Прошу прощения.

Ровный голос. Полное отсутствие эмоций.

Нетерпеливо облизнув губы, Джузеппе приласкал мимолетным касанием шею Нейла под золотой цепочкой и потянул с его плеч рубаху. Пробежался пальцами по бурым от засохшей крови ссадинам на коже.

— Парню с такими привычками положено знать, чем заканчиваются такие игры. Ты ведь не девственник, правда? И эта блондинка тебе не жена, хоть у нее кольцо. Если сейчас ты с женщиной, котик, какого же черта дразнишь мужчин?

Левой рукой, которая пока оставалась свободной (правой с самого начала завладел хмурый тип, незамеченный нами на пляже), Нейл перехватил его запястье, вывернул до хруста и резко оттолкнул от себя. Он не нанес удара. Понятно почему.

И тут же сам тихо зарычал от боли.

— Будешь дергаться, Дег сломает тебе руку, — предупредил Джузеппе, морщась и массируя запястье.

— Ну, это вряд ли.

— Хочешь рискнуть?

Нейл глянул в мою сторону, и мне почудилось, что даже сквозь темные стекла очков я улавливаю холодный блеск его глаз.

— Посмотри-ка, что там.

Я посмотрела и вся покрылась холодным потом, стоило мне на минуту представить его ощущения. Неудивительно, что у него вырвался стон. Предплечье было блокировано каким-то странным приспособлением, состоящим из трех граненых деревянных палок сантиметров пятьдесят каждая, соединенных короткими металлическими цепочками — блокировано крестообразно, да еще зажато между отполированных граней.

— Похоже на «нунчаку». — Я постаралась ответить как можно спокойнее, но, услышав свой голос, ужаснулась. — Только не две секции, а три. Не знаю, как это называется.

Нейл перевел дыхание.

— Я знаю. — Улыбнулся, глядя уже не на меня, а на Джузеппе. — «Сан-чиен-кань», разновидность боевых «нунчаку». Твой друг профессионал?

— Не совсем, — ответил из-за его спины Дег.

— Значит, ученик?

— А ты сам-то кто? Откуда знаешь название?

— Не важно. Если бы я таскал с собой все свои игрушки, да еще размахивал ими к месту и не к месту, боюсь, мой учитель не похвалил бы меня. Впрочем, учителя тоже бывают разные, как и ученики.

Мой парень определенно напрашивался на грубость. Прямая спина, ноги расставлены по ширине плеч... Напуган он или нет? Понять это пока что было сложно.

Не спуская глаз с его лица, Джузеппе легонько потянул за прядь длинных темных волос, потом за серьгу в мочке уха.

— Чего ты хочешь? — спросил Нейл сквозь зубы.

— Сам знаешь. Я сказал тебе об этом час назад.

— И получил ответ час назад.

— Да, но с тех пор обстоятельства изменились, тебе не кажется? И вместо того, чтобы показывать характер, лучше попробуй договориться с нами, детка. Если будешь вести себя как полагается, уйдешь отсюда здоровым и веселым. А если начнешь козлить, мы все равно получим свое, но удовлетворять нас ты будешь со сломанной рукой и расквашенным носом. Усекаешь?

— Усекаю, — отозвался Нейл с усмешкой. — По-твоему, это такое большое удовольствие — вставлять парню, который поминутно дергается и скулит от боли? Это только в кино возбуждает, а в жизни, как правило, нет. При условии, что ты не садист. А ты точно не садист, Джонни. Так что тебе придется нелегко. Знаешь, если ты никогда этого не делал, у тебя даже могут возникнуть проблемы с эрекцией.

Господи, ну что за сукин сын? Их же все-таки трое. Неужели он не понимает, что, если их как следует разозлить, они запросто могут избить или покалечить его?.. И я ничем не смогу ему помочь. Разве что дать по голове одному из них. Палкой. Или камнем. Так ведь надо еще найти подходящую палку или камень!

— Говоришь, твой приятель сломает мне руку? — продолжал Нейл, балдея от прилива адреналина. — Ладно. Только, если можно, с первого раза. — Свободной рукой он снял темные очки и позволил Джузеппе увидеть эти прекрасные холодные глаза, сразившие меня наповал на стоянке у Превели. — Ты, наверное, слышал, Джонни, что, когда человеку причиняют внезапную сильную боль, зрачки у него не то сужаются, не то расширяются, — этого мне никогда не удавалось запомнить. Так что давай смотри внимательно, а после расскажешь. Если же с ними ничего не случится, — тут он улыбнулся лучшей из своих улыбок, — значит, я не человек.

— Нейл! — не удержалась я от отчаянного возгласа.

— Нейл? — переспросил Джонни-Джузеппе, по-прежнему глядя ему в глаза, гоняя жвачку между зубов. — Ирландец, верно? — И покачал головой. — Я должен был догадаться.

— Необязательно. Я не из тех ирландцев, что проживают в Штатах, а из тех, что проживают в Ирландии. И поскольку я говорю по-английски, причем говорю очень хорошо, услышать мой акцент может только англичанин, но никак не американец.

— Меня зовут Том, — представился Джузеппе, продолжая пережевывать жвачку.

— Рад познакомиться, Том.

— И я тоже, Нейл. Так ты не любишь американцев?

— Нет. — Нейл снова надел очки. — Я знаю, это нехорошо. Наверняка среди них встречаются милейшие люди. Но из тех, что встречались мне, ты самый милый, Том, честное слово.

Последнее слово перешло в стон — это Дег заиграл на своих граненых палочках. Понятия не имею, сумел бы он в конце концов устроить этому психу перелом или нет, но стоять смирно в то время, как миляга Том давал волю рукам, он его заставил.

— Видишь, оказывается, это не так трудно — тебя уговорить. И вовсе не обязательно ломать тебе руку. Просто отдать тебя Дегу на пять минут.

Я смотрела на Тома, этого лакированного американского мальчика с непомерными амбициями, уже не со страхом, как вначале, и не с отвращением, как чуть погодя, а с некой тошнотворной смесью презрения и восхищения. После всего, что было, и невзирая на то, что могло произойти, он все еще надеялся на успех. Уместна ли подобная настырность? О чем он вообще думает? Возможно ли таким образом склонить кого-либо к занятиям сексом? Или для мужчин это в порядке вещей?..

Нейл что-то произнес, улыбаясь со стиснутыми зубами. Что он за словом в карман не лезет, я знала хорошо. И тут же, в подтверждение наихудших моих подозрений, оскорбленный Том закатил ему пощечину. Не ударил кулаком, как бьют обычно мужчины, а влепил тяжеловесную пощечину, от которой загорается пол-лица. Нейл покачнулся, но упасть ему не дал стоящий сзади Дег.

— Мы так не договаривались, Том, — послышался его хриплый шепот.

— А кто сказал, что я собираюсь с тобой договариваться? Ты будешь делать то, что я скажу, вот так-то, ирландская шлюха.

Усмехнувшись, Нейл покачал головой:

— Хочу дать тебе совет.

— Попробуй.

— Ты самонадеян и глуп, как большинство американцев. И чтобы на этом острове с тобой не случилось никакой беды, помни: ты здесь не дома.

— А ты дома, ирландец?

— Я — да. В гораздо большей степени, чем ты думаешь.

Нейл снял очки. Я видела, как скрестились их взгляды.

А потом случилось нечто странное. Воздух передо мной задрожал, как потревоженная поверхность воды. В листве зашелестел ветер. Какой еще ветер, когда с утра на море полный штиль? Сразу вспомнились русские сказки: потемнело в чистом поле... Судя по всему, теперь следует ожидать появления дракона.

Дрожа и потея, я встревоженно озиралась по сторонам, не в силах понять, что происходит с природой, погодой и (или) со мной. Впечатление такое, будто я внезапно опьянела. Или приняла психоделический наркотик. Это внезапное смещение фокуса позволило мне проникнуть в суть явления, которое имело место в нескольких шагах от меня. Чужим, не своим, и даже, пожалуй, не человеческим зрением я увидела Нейла и Тома такими, какими они были в действительности. В какой именно действительности? Не могу знать.

Итак, я стояла там, отчаянно цепляясь разумом за хрупкую грань презренной, но такой привычной реальности, и, продолжая соскальзывать в пустоту и безвременье, отрешенно следила за тем, как существо по имени Нейл нашептывает что-то существу по имени Том, а из глаз его истекает холодное пламя. Чистейшее хризолитовое свечение, омывающее голову американца, наполняющее его череп, как сосуд. Пойманный на крючок этого развоплощающего взгляда, Том как-то разом ослаб и обмяк. Остальные двое выглядели замороженными или спящими стоя. Ни звука. Ни движения.

Раз — меня будто выдернули за волосы из кошмарного сна. Я зажмурилась, открыла глаза и увидела картину такой, какой видели ее все присутствующие. Безо всяких чудес. Я с ума схожу, что ли, за компанию с этим иллюзионистом?

Пока я находилась в этом своем спонтанном трипе, здесь (в физической реальности) успели произойти кое-какие события. Наше положение изменилось. Что именно сказал или сделал Нейл, оставалось загадкой, во всяком случае для меня, тем не менее я отчетливо сознавала две вещи: ни его, ни меня уже никто не держит — это раз; мы можем уйти в любое время — это два.

Они же просто стояли и разговаривали... Что за СЛОВА остановили американцев? Увы, этих слов я не слышала. И вряд ли кто-нибудь повторит их специально для меня.

Окончательно опомнившись, я увидела прямо перед собой лицо Нейла. Он обнял меня и поцеловал в висок.

— Все позади, Элена.

Губы его были холодными. Холодными были и руки.

Один за другим его поклонники исчезали из поля зрения.

— Эй, ирландец, — донеслось из-за куста. — Ведь мы еще встретимся, правда?

— Я и ты? — уточнил, не оборачиваясь, Нейл. — Или эти двое тоже?

— Я и ты.

— Обязательно.

— Где и когда?

Нейл помолчал, продолжая поглаживать меня по голове.

— Я найду тебя, Том.

Нервы мои не выдержали, и я разразилась истерическими рыданиями.

Нейл усадил меня в машину, дошел до таверны и вернулся с бутылкой минеральной воды.

— Прости, Элена. Я не думал, что так получится. Американцы не любят слышать «нет».

— У тебя был нож, — сказала я, снедаемая стыдом и злобой.

— И ты хотела, чтобы я им воспользовался? Я уставилась на него сквозь застилающие глаза слезы.

Немного бледен, немного взвинчен. Кончики волос слиплись от пота, уже испарившегося. Значит, и его в какой-то момент бросило в жар. Впрочем, когда на улице плюс тридцать... Зато добился, чего хотел.

О, ты удивишься.

Что правда, то правда.

— Господи, ну почему все так?.. Ведь я приехала отдыхать, а тут сплошные стрессы!

Так я восклицала, бегая взад-вперед по террасе и потрясая сжатыми кулаками.

Солнце шло на закат. На столе стояла открытая бутылка красного вина, под столом еще одна, опустевшая. Я металась по террасе в джинсах и в майке, босиком, изредка останавливаясь, чтобы сделать глоток из бокала и стряхнуть пепел с сигареты. Нейл сидел на перилах и прикладывал лед к синякам на предплечье.

— Какие стрессы? О чем ты?

— Да о сегодняшнем, разумеется!

— По-твоему, это стресс? — Он отвлекся от своих синяков и посмотрел на меня долгим взглядом. Пожал плечами — о, этот излюбленный жест! — Я считаю, что со мной-то не случилось ничего особенного. А с тобой?

Рефлекторным движением я поднесла руку к сердцу, как театральная актриса. Опомнилась и засунула руки в карманы.

— Ты еще спрашиваешь. Я волновалась, если хочешь знать. Их было трое, а ты один.

Он осмотрел свои пальцы, мокрые от тающего льда. Вода стекала с них прямо на дощатый пол террасы. Наверное, пакет оказался надорванным.

— У нас есть еще лед?

Я принесла из холодильника еще один целлофановый пакет, наполненный кубиками льда.

— Волноваться не стоило. Что они могли сделать? Всего лишь туристы... Сама подумай, Элена. Это же смешно.

— Если не ошибаюсь, сейчас тебе больно, а не смешно.

Прислонившись спиной к опорному столбу, Нейл поставил на перила ногу, согнутую в колене, а на колено пристроил кисть руки. Осторожно ощупал больное место.

— Томас Эдвард Лоуренс, знаменитый английский разведчик в Аравии времен Первой мировой войны, писал о себе: «С мальчишеского возраста меня мучили наваждения и тайный страх перед испытанием болью. Не излечился ли я теперь?» Благодаря этому человеку карта мира стала такой, какой мы видим ее сегодня. Но излечился он или нет, никто так и не узнал.

— Тебя тоже мучили подобные страхи? — спросила я, подходя к нему с бокалом вина.

— Раньше. — Он помедлил, прислушиваясь к собственным мыслям. — Но не сейчас.

Через несколько дней мы вернулись к этому эпизоду, и я спросила:

— Что ты имел в виду, когда сказал Тому, что найдешь его?

Нейл нахмурился, разглядывая незаконченный рисунок. Он пробовал изобразить меня в виде Елены Троянской.

— Я так сказал? В самом деле? Но я видела, что это притворство.

— Забудь об этом, — посоветовал Нейл.

— И рада бы, да не могу. Подобные ситуации удручают меня своей примитивностью. Мне кажется, с человеком после шестнадцати такое случаться не должно.

— Ну да... — нехотя признал он. — Они примитивны. В той же степени, в какой примитивен сам человек. Ты задумывалась о том, что в человеке в общем-то довольно много от животного? Он ест как животное, испражняется как животное, ну и, наконец, грызется и кусается как животное. Из-за чего? Из-за самки, из-за территории, из-за лучшего куска, но главным образом из-за собственного «эго». В человеческой стае это называется «статус». Борьба за статус. Этот подзаголовок вмещает столько всего, что перечислять нет смысла.

Он принялся яростно штриховать складки моей туники.

— Наш приятель Том — просто самодовольный болван. Он не хорош и не плох. Он обычный человек. У себя в Алабаме или Нью-Мексико он, скорее всего, и мухи не обидит. Не удивлюсь, если ко всему прочему он еще и стопроцентный гетеросексуал. А здесь... здесь ему захотелось сбросить на время груз своей прежней личности и примерить костюмчик отвязного гея, которого не шокирует никакой экстрим. Впрочем, я могу ошибаться. Может, они с дружками просто решили меня припугнуть. В воспитательных целях. Чтобы я не шлялся по пляжу, изображая из себя иллюстрацию к трактату Крафт-Эбинга[32] и смущая умы отдыхающих.

— Ладно. А почему они вдруг разбежались?

— Просто не знали, что делать дальше.

— Только и всего?

— По-твоему, этого мало? Ну что тут скажешь?

— А кто такой Ронан, который собирается приехать к тебе?

Прежде чем ответить, Нейл долго молчал.

— Это... парень Этайн. Ее жених.

— Жених твоей кузины?

— Она не только кузина.

— Еще любовница.

— Не только любовница. Она мать моего ребенка.

Пути Господни неисповедимы.

— Зачем же он едет к тебе? Причаститься твоей любовью? Стать полноправным членом семьи?

— Примерно так. — Нейл взглянул на мое вытянувшееся лицо и рассмеялся. — Все это безнравственно, не так ли? Нравственность, мораль... А потом Господь Бог подставляет тебе зеркало, и ты понимаешь, что всю жизнь занимался ерундой. И на то, чтобы все исправить, остается не так уж много времени. Вот тогда, Элена, и только тогда, ты перестаешь слушать голос совести и начинаешь слушать только голос сердца. — Нейл пожал плечами. — Пусть приезжает, если ему это нужно. — И добавил после паузы: — Хочешь посмотреть на него? Нет-нет, не знакомиться, просто посмотреть. Когда я буду встречать его в аэропорту.

И я кивнула:

— Хочу.

11

Я проснулась и, пошарив рукой по кровати, обнаружила, что рядом никого нет. Спросонок мелькнула бредовая мысль: он встал среди ночи и свинтил втихаря домой. Потом я услышала шум воды в ванной и успокоилась, чтобы почти сразу разволноваться вновь. Чем там можно заниматься целый час, а то и больше? Что-то подсказывало мне, что постель с его стороны опустела уже давно.

Подождав еще несколько минут, я встала, накинула халат и прошлепала через коридор в ванную. Дверь была приоткрыта. Нейл сидел на полу в джинсах, без рубахи и прижимал к лицу мокрое полотенце.

— Что случилось? — Я присела на корточки, провела задрожавшей рукой по его волосам. — Голова?..

Он кивнул. Опустил руку с полотенцем, и я увидела в его глазах такую муку, что у меня перехватило дыхание. Знакомые ясные глаза превратились в черные дыры.

— Тебе нужно в постель. Вставай, я тебе помогу.

Приподнимаясь, он цеплялся дрожащими руками за борт ванной, за раковину, за меня. Все его тело одеревенело, кожа приобрела мертвенный оттенок. Да что с ним такое? Неужели простая мигрень?

Потихоньку, по стеночке мы добрались до спальни. Я уложила его прямо в джинсах, накрыла до подбородка одеялом.

Он дрожал. Я слышала, как постукивают зубы.

— Подожди минутку, ладно? — Я поцеловала его ледяные губы. — Сейчас я принесу тебе чай и таблетку.

Он закрыл глаза и отвернулся к стене.

Когда я вернулась, он уже обливался потом. Ну и ну! Я помогла ему приподняться, поднесла ко рту чашку теплого зеленого чая и таблетку спазмалгона. Все это он безропотно проглотил, и я примостилась на краю кровати, лаская и баюкая его, как маленького ребенка, в ожидании момента, когда наступит облегчение.

Облегчение наступило, но не в полной мере. Нейл уже мог шевелиться, говорить, однако по виду его было ясно, что все это дается ему с большим трудом. Я лежала с ним рядом, прижимаясь к его горячему телу, и с горечью сознавала, что вот в такую, да и вообще в любую трудную минуту, от меня нет никакого проку. Вот Ритка — та всегда знала, что делать. Позвонить, сбегать, разыскать, немедленно применить. Заболеть в ее доме значило оказаться пленником, как минимум, на неделю. Да, конечно, уже на второй день ее неустанные заботы начинали жутко доставать, но ведь польза-то была! А я за всю свою жизнь научилась только вытаскивать занозы, заклеивать пластырем царапины и глотать спазмалгон.

Мне удалось ненадолго задремать. Нейлу, кажется, тоже. Но вскоре кошмар повторился. Лихорадочно горящие ввалившиеся глаза, мокрое полотенце на лбу...

— Принести еще чаю? Или таблетку? — Я готова была рыдать от отчаяния. — Чем тебе помочь, Нейл?

— Вызови такси, — прохрипел он шепотом. — Мне нужно домой.

— Так серьезно?

Он молча кивнул. Мертвенная бледность, испарина, озноб.

— Нейл, — спросила я очень тихо, — ты принимаешь наркотики?

Он покачал головой.

— У тебя диабет?

Опять не то. Ладно, по крайней мере, кома ему не грозит.

— А что? Что с тобой? Мне нужно знать.

— Зачем?

— Чтобы помочь тебе.

— Помочь мне может только укол.

— Но послушай! — воскликнула я, нервно хватаясь за трубку телефона. — Если тебе время от времени требуются какие-то уколы, почему же ты не носишь с собой все необходимое?

— Я ношу с собой, — ответил он, немного помолчав. — То, что обычно помогает. Но сейчас... сейчас нужно кое-что другое.

Раз за разом я набирала ненавистный номер, но все без толку. Что-то со связью. Или они отключили телефон. Или у них сегодня выходной. Или номер изменился. В общем, дозвониться категорически не удавалось.

— Какого черта? Мы теряем время. Ни один таксист не поедет ночью из Адели в Хора-Сфакион. — Кружа по комнате, я торопливо одевалась. — Вставай, Нейл. Я отвезу тебя. Ты сможешь дойти до машины?

— Ты?.. Элена, но...

Я поймала на себе его испытующий, недоверчивый взгляд и в ярости топнула ногой.

— Что «но»? Что «но»?

— Дорога.

— Да пошел ты! Вставай! Нет, лежи... Я выведу машину из гаража и приду за тобой. Что нужно взять? Воду?.. Подушку?.. Полотенце?.. Скажи заранее, что может случиться, чтобы я знала, что делать.

И вот моя красотка «пиканто» мчится на всех парах по дороге на Спили, рассекая огнями дивную критскую ночь. Мне страшно. Мне страшно так, что я не в состоянии думать. То есть вообще ни о чем. Я просто поворачиваю руль, переключаю передачи, смотрю прямо перед собой и изредка — в зеркало заднего вида. От Рефимно до Армени — десять километров... от Армени до Агиос-Василиос — еще десять...

Лежащий на заднем сиденье Нейл с каждой минутой становится все призрачнее, все слабее и наконец проваливается в тяжкое забытье, предваряющее, как мне кажется, окончательный исход души из тела.

Незаметно для себя я начинаю шептать:

— Господи Вседержитель... Боже бесплотных сил и всякой плоти... в вышних живущий и смиренных милующий...

Этот тонкий, дрожащий голос мне больше не принадлежит. Я не узнаю его. Я не считаю его своим.

— Сам, Бессмертный Царь... прими ныне от нас, на множество Твоих щедрот дерзающих... моления наши, от скверных уст Тебе приносимые...

Слабое шевеление позади меня свидетельствует о том, что он еще жив. Должен быть жив. Как же иначе? Человек, находящийся при смерти, ведет себя несколько иначе. Соблюдает постельный режим, следует рекомендациям лечащего врача, регулярно проходит обследования в стационаре. Этот же парень смакует каждый прожитый день, пьет из чаши большими глотками.

— ...и прости нам прегрешения наши, делом, и словом, и мыслию, ведением или неведением согрешенные нами... и очисти нас от всякой скверны плоти и духа...

Мы въезжаем в ущелье Коцифи. Сухие сощуренные глаза, холодные руки на руле — это я. Больше ничего нет. Страх поселился в каждой клеточке моего тела, и, разъединив тело и сознание, я перестала чувствовать этот страх. Передо мной мелькает серая лента дороги, освещенной фарами, да еще, на крутых поворотах, крупная движущаяся тень, напоминающая силуэт мотоциклиста, идущего на большой скорости.

— ...прибежище мое и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю... Нейл, как ты? Скажи что-нибудь.

Забывшись, я говорю с ним по-русски.

— Продолжай, — отвечает он еле слышно.

— Держись. Мы проезжаем Селию.

— Я знаю. Он знает?..

Мы мчимся во мраке — истеричная женщина и полуживой мужчина — словно две обезьянки в космическом челноке. Необозримые пространства Вселенной... холодное мерцание звезд...

— Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы, перьями Своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен... щит и ограждение — истина Его... не убоишься ужасов в ночи... стрелы, летящей днем... язвы, ходящей во мраке... заразы, опустошающей в полдень...

Расслабился и дал себя уговорить. Остался у меня на ночь. Но ведь не в первый же раз! До этого все было нормально. И вроде не так много выпили накануне...

— Като-Родакино. Пожалуйста, Нейл.

— Да.

— ...ибо ты сказал: «Господь — упование мое»... Всевышнего избрал ты прибежищем твоим... не приключится тебе зло, и язва не приблизится к жилищу твоему... ибо Ангелам Своим заповедает о тебе — охранять тебя на всех путях твоих...

Уж не знаю как, но я нашла этот дом. Ни разу не сбилась с пути.

— Все, приехали. Нейл, ты меня слышишь? Он лежал неподвижно, с закрытыми глазами. Я выскочила из машины, даже не захлопнув толком дверцу, и устремилась к калитке. Бегом пересекла двор, заколотила в дверь, крича как полоумная:

— Костас! Ифигения! На помощь! Помогите! Это Елена! Вы меня помните? Я Елена! У меня в машине Нейл, ему плохо! Помогите!..

Я продолжала выкрикивать одни и те же слова даже после того, как они проснулись и повыскакивали на улицу, кто в чем.

Нейл не подавал признаков жизни. Костас вынес его на руках. Не могу передать, до чего это ужасно — видеть, как один мужчина несет на руках другого. В особенности если этот другой вам дороже всех сокровищ, земных и небесных.

Ифигения набросила мне на плечи шерстяную шаль, обняла меня и, что-то приговаривая, повела в дом. Тут только до меня дошло, что кричала я по-русски.

В чай, которым напоила меня хозяйка, наверняка добавили что-то успокоительное. Какие-то приятно одурманивающие травы. Пригревшись под толстым шерстяным одеялом в маленькой комнатке на втором этаже, я перебираю в памяти все значительные и незначительные события последних дней, пробую заново проанализировать их и еще острее ощущаю собственную беспомощность.

У Нейла большие проблемы — это единственное, что можно сказать наверняка. Налицо зависимость от каких-то лекарственных препаратов. Но каких?..

Руины Феста. И эти его слова: «Сия энергия и небесная сила может быть освобождена от оков плоти не противоположностью своею, но своим подобием».

От оков плоти.

Некая метафизическая сущность, natura abscondita.

Освободиться от оков плоти.

Убежденная в том, что на мою голову тоже нельзя положиться (сны, голоса и так далее), я ничего не сказала ему о своем выбросе в зазеркалье во время стычки с американцами. От жары и от страха еще не так может переколбасить. Но, возвращаясь к этому после ночной гонки по маршруту Рефимно — Сфакья, я не могу избавиться от подозрений, что дело не только в моей голове.

Простой ирландский парень, чьи экстремистские замашки парадоксальным образом сочетаются с непреодолимым сексуальным обаянием и мудростью посвященного. Чья мать умерла слишком рано. Чей отец неизвестен.

Тристан, сам того не осознавая, вернулся домой, хотя и думал, что находится на чужбине...

Страшные вопросы, которые я задаю самой себе, требуют ответов, возможно не менее страшных.

Если он и нервничал, выслушивая угрозы в свой адрес, внешне это никак не проявлялось. Сами американцы психовали гораздо больше, не говоря уж обо мне. Он же вел себя так, будто был уверен в собственной безопасности.

Я сказала ему об этом вечером того же дня.

— Ты действительно ничего не боишься или в совершенстве владеешь собой?

Он посмотрел на меня с удивлением.

— А чего мне следовало бояться?

— Так ты знал, что они тебя не тронут?

— Заранее? Нет, конечно.

— А может, ты договорился с ними, откуда я знаю. — Я начала злиться. — От тебя всего можно ожидать.

— Нет-нет, Элена, — запротестовал он, потрясенный подобным предположением. — Ни о чем я с ними не договаривался. Я бы не стал пугать тебя так, поверь.

— А кто тебе сказал, что я испугаюсь?

— Об этом нетрудно догадаться. Ведь ты всего боишься.

Разумеется, мы поругались. Я обвинила его в наплевательском отношении к людям (кому нужны эти дурацкие эксперименты, хватит развлекаться за счет моих нервных клеток); он меня — в бегстве от жизни во всех ее проявлениях.

— Жалеешь себя? О, как ты это любишь!.. — кричал он, позабыв о дымящейся сигарете. — Бедная девочка, жертва обстоятельств. А скажи-ка, была ли в твоей жизни какая-нибудь подлинная трагедия? Из тех, что выжигают сердце в груди? Нет? Слава богу, ты способна это признать. Да ты ни одного решения не приняла самостоятельно, за исключением последнего, насчет меня. Да и то...

— Врешь! Я принимала решения!

— По поводу твоего замужества, надо полагать? Замужества, на которое ты пошла исключительно из принципа и которое все последующие годы втайне считала неудачным, из-за чего ваш брак в итоге и распался. Единственное дело, которое ты задумала сама и сама же провернула вопреки родительской воле, закончилось неудачей, и теперь ты сидишь сложа руки, вздыхаешь о погибшей молодости, но при этом слышать не желаешь о необходимости предпринять хоть что-то, что могло бы изменить положение вещей.

— Не смей на меня орать, скотина! Ни один мужчина этого не делал!

Ну и так далее.

Потом мы помирились. Потом занимались любовью до глубокой ночи...

Да что с ним, в конце концов? Какое-то заболевание крови? Вполне возможно.

Лежа без сна на узкой кровати возле распахнутого настежь окна, я слушала шум прибоя и спрашивала себя, как случилось, что я, туристка из Москвы, приехавшая сюда с намерением хорошенько отдохнуть, накупаться всласть и поправить здоровье, оказалась в этой крошечной комнатушке, в доме греков-сфакиотов, не знающих ни слова по-русски, да и по-английски, вероятно, тоже, на грани нервного срыва из-за мужчины, о котором не знала почти ничего. Как такое могло случиться? Как это могло случиться со мной?..

За ночь я трижды вставала, выходила из комнаты и прислушивалась. Снизу, из комнаты Нейла, доносились невнятные шорохи, шепот, поскрипывание половиц. Меня туда не пускали. Почему? Трудно понять друг друга, разговаривая на разных языках. Ифигения с успокаивающей улыбкой поглаживала меня по плечу. Указывала на кровать. Кивала и снова улыбалась.

Я увидела его только утром, ранним утром. За мной пришла Ифигения и, не говоря ни слова, поманила меня за собой. Друг за другом мы спустились по лестнице.

Нейл лежал на спине, укрытый шерстяным одеялом, и улыбался мне с безграничной нежностью.

— Иди сюда, Элена.

Склонившись над ним, непривычно слабым и бледным, я коснулась губами его губ, он ответил на поцелуй, и из моих глаз ручьем потекли слезы. Прямо ему на лицо.

— Ты должен сказать мне, слышишь?

— Потом, потом... — Высвободив руку из-под одеяла, он потянул меня к себе. — Не бойся. Это больше не повторится.

— Ты уверен?

— Абсолютно. Я сам виноват. Чувствовал приближение приступа, но думал, все обойдется. Видишь ли, воды здешних морей — особые воды. Святая стихия. Они снимают все недуги.

— Значит, не все.

— Больше это не повторится. Обещаю.

Я прикоснулась ладонью к его бледному лбу. Температура нормальная. Провела пальцами по запавшим щекам. Дотянулась до его губ и еще раз поцеловала.

— Ты знаешь, как предотвратить приступ?

— Да.

Впервые в жизни мне удалось полюбить мужчину. И мой избранник оказался болен. Господи, ну почему такое происходит?..

— Значит, это бывало и раньше?

— Бывало... причем намного хуже. Сила этой земли исцеляет меня.

— Здесь ты чувствуешь себя лучше, чем в Европе?

— Лучше?.. Не то слово, дорогая, не то слово. Здесь я чувствую себя живым.

Тристан, сам того не осознавая, вернулся домой...

Свернувшись, как две кошки в корзинке, перепутав под одеялом руки и ноги, мы лежали, прижавшись друг к другу щеками, и тихо шептались под песни волн за окном.

— Это благословенная земля. Щедрая земля. Я научу тебя любить ее, и однажды ты обнаружишь, что больше не можешь без нее обходиться.

— И что же мне тогда делать?

— Приехать и остаться здесь навсегда.

— Что значит «навсегда»? Умереть здесь?

— Именно так.

Я отодвинулась и заглянула ему в глаза. Он говорил совершенно серьезно.

— Но стоит ли думать об этом сейчас? Ты еще молод, Нейл. Сколько тебе лет? Двадцать семь?.. Двадцать восемь?.. О смерти на Крите можно помечтать лет через пятьдесят. Или ты думаешь, это случится во время ближайшего Праздника урожая?

— О нет, не так скоро, — произнес он с безмерной усталостью. — Не так скоро, как хотелось бы. Мне ни к чему лавры Загрея или Таммуза. У меня есть своя работа. Но ты права, Элена. Думать об этом сейчас, пожалуй, не стоит.

12

Скорее всего, мне так и не удастся постичь всю глубину его чувства к этому вытянувшемуся с запада на восток каменистому острову в Средиземном море. Разделить его любовь. Несмотря на то что благодаря его стараниям мне удалось повидать гораздо больше, чем среднестатистическому туристу, приезжающему на Крит на одну или две недели, и побывать в таких местах, о которых знает далеко не каждый гид. Все равно это нельзя назвать полным погружением — таким, какое из года в год осуществляет сам Нейл.

Коренные жители острова считают его членом своей семьи. Он с ними в будни и в праздники, зимой и летом. Он видел, как пастухи празднуют «кура» своих стад, то есть стрижку овец в конце весны, сопровождающуюся традиционным застольем. Он наблюдал за созреванием винограда и олив, за сбором урожая осенью с непременными плясками возле перегонного куба, за ежегодным паломничеством в село Мириокефала на Рождество Богородицы, за праздником Масленицы в Меронасе и Мелидони. Он знал, что лучшая вишня — в Меронасе, грейпфрут — в Гаразо, изюм — в Пераме. В отличие от меня он уже не был туристом. Он впитал Крит всеми клетками тела и мозга.

— Раз уж мы здесь, ты должна увидеть ее, — говорит Нейл по дороге к старой венецианской крепости Франгокастелло. — Это недалеко, всего двенадцать километров.

Полулежа на пассажирском сиденье, он курит сигарету и поглядывает в окно сквозь стекла солнцезащитных очков. Выглядит он уже почти нормально, что не может не удивлять меня. Смеется, болтает, ни словом не упоминая о ночном кошмаре.

— Венецианцы называли ее Кастель-Франко. Построенная в 1371 году прямо на берегу, она служила для защиты от морских пиратов и критских мятежников.

Слушая его, я вспоминаю, что видела изображение этой хорошо сохранившейся, несмотря на кровавую историю, крепости на глянцевых открытках в сувенирных магазинах Рефимно. Но на открытках, как правило, все гораздо красивее, чем в жизни.

Она и правда стоит прямо на берегу, совсем близко к пляжу. Древние каменные стены, по всему периметру увенчанные зубцами. Затененные прямоугольники бойниц. Статичность. Незыблемость. Скорбное величие, свойственное всем памятникам кровавых эпох... Но при взгляде на всю эту красоту меня охватывает не восторг, а страх. Как будто камни хранят мрачную тайну, к которой мне в скором времени предстоит прикоснуться.

Нейл смотрит на меня, не спуская глаз. Ему интересно, почувствовала я или нет. И значит, что-то есть. Интуиция меня не подводит.

Взявшись за руки, мы медленно обходим вокруг крепости, затем вступаем под своды Восточных ворот. Толщина стен производит впечатление. Я дотрагиваюсь до них рукой, на пальцах остается сухая светлая пыль. Просто пыль...

Прямоугольная в плане, по углам крепость укреплена башнями, которые мы обходим по очереди, ненадолго задерживаясь внутри каждой. Под ногами песок вперемешку с мелкими камешками. Над головой сияющее синее небо. Мы здесь одни в окружении крепостных стен. Те люди, чьи автомобили мы видели на стоянке, давно уже на пляже. Хотя и их немного. Несколько легковушек, скромный ряд зонтиков у воды...

— Сюда нелегко добраться, — поясняет Нейл. — Но тот, кто видел все это хоть раз, обязательно возвращается.

Внутренние стены, разделяющие часть двора на множество небольших помещений, в результате военных действий пострадали гораздо больше наружных, впрочем, и толщина у них явно не та. Кое-где они разрушены до основания, кое-где в них зияют пробоины, через которые запросто может пролезть человек.

— А ты откуда знаешь?

— Просто разговариваю с людьми. Видишь ли, это и есть то место, где я провожу большую часть своего времени... проводил, пока не познакомился с тобой.

Мы выходим к пляжу через Южные ворота, над которыми изображен Лев святого Марка. Фланкирующая башня возле этих ворот превосходит размерами остальные три башни и называется, конечно же, Башней святого Марка.

В бухте царят спокойствие и безмятежность. Даже маленькие дети не орут, по своему обыкновению, а самозабвенно возятся в мягком белом песке. Прямо у моих ног плещутся тихие синие воды Ливийского моря. Я начинаю понимать, что заставило всех этих людей пренебречь комфортом многочисленных отелей на северном побережье Крита и рвануть через горные перевалы и ущелья сюда — в отдаленную провинцию Сфакья. Более прекрасного пляжа мне видеть не приходилось.

Точно мистагог, совершающий обряд посвящения, Нейл берет меня за плечи и легонько подталкивает вперед.

— Войди в эти воды, Элена, — слышу я его шепот. — Войди, отплыви немного от берега, а потом оглянись.

Даже вода здесь другая. Мягкая, волшебная. Я плыву, блаженно зажмурив глаза, и знаю, что Нейл плывет рядом со мной. Он плывет абсолютно бесшумно, как рыба, но я уже научилась ощущать его присутствие. Ощущать как часть собственного тела — голову, ногу, хвост. Ритка сказала бы, что я ее пугаю. Что она начинает за меня волноваться. А Нейла это, кажется, даже не удивляет. Он и сам тоже с большим приветом, и что ему мои единичные прорывы в подсознание, когда он постоянно наполовину здесь, наполовину там, и его устами говорят существа из мира архетипов.

Герой, чья привязанность к «эго» уже уничтожена, переступает границы мира и возвращается обратно, попадает в дракона и выходит из него так же легко, как царь переступает порог покоев своего дворца. И в этом заключается его способность спасать, ведь переход и возвращение демонстрируют, что за всеми противоречиями феноменального мира остается Несотворенно-Нетленное и что бояться нечего.

Качаясь на волнах, как поплавок, я поворачиваю голову и смотрю в сторону берега. Я смотрю на цитадель Кастель-Франко, которую греки называют Франгокастелло.

Это неподражаемо. Золотисто-песчаные стены на фоне синих со стальным отливом горных склонов с седыми вершинами; темная зелень кустарника у основания стен; белый песок на первом плане и переливающаяся в солнечных лучах голубая вода. Всего несколько цветов — синий, желтый, коричневый, зеленый. Но каждый цвет имеет десятки оттенков. Открытки и фотографии не способны передать и малой части этой дикой красоты.

— Во время восстания 828 года сфакиоты отбили крепость у турок, и тем удалось вновь завладеть ею на короткий срок лишь после того, как некому стало защищать ее.

— Ты знаешь, как это было?

Можно не спрашивать. Конечно, он знает. Не случайно меня пробирала дрожь, когда мы стояли, тесно прижавшись друг к другу, под сводами Башни святого Марка.

— Командующий турецким войском Мустафа-бей осаждал крепость семь дней. Семь дней и семь ночей армия повстанцев под предводительством Хаджимихалиса Дальяниса отражала натиск врага. Это была самая жестокая и кровопролитная битва за всю историю греко-турецкой войны. Дальянис и все его триста пятьдесят воинов пали в бою. За это время местные жители успели подтянуть резервные отряды со всей провинции и окружили обескровленную армию Мустафы-бея. Уцелевшие турки начали в спешном порядке отступать на северо-восток, но их перебили засевшие в горах партизаны. Памятник Дальянису мы с тобой видели на площади перед северной стеной.

Выбравшись на берег, мы долго сидели на теплом песке, в молчании созерцая зубчатые стены Кастель-Франко. Кровавая твердыня. Крепость, полная воспоминаний.

Сейчас Нейл выглядит зрелым мужчиной, а не мальчишкой, каким я привыкла его считать. Ничего от беззаботного хиппи с банданой на голове и пачкой рисунков под мышкой. Свидетелем подобных метаморфоз я становилась и раньше, но всякий раз терялась, когда этот непостижимый парень вдруг начинал казаться то старше, то моложе своих лет.

Своих лет? Позвольте, каких таких СВОИХ лет? Можно подумать, я знаю, сколько ему лет. На все мои вопросы он неизменно отвечает: «Это не важно, Элена».

— Каждый год, в один из последних десяти дней мая, здесь появляется призрачное войско, войско Таджимихалиса Дальяниса. Они появляются перед самым рассветом — одетые в черное, вооруженные всадники-дросулиты, что означает «тени утренней росы», — и шествуют мимо церкви Агиос-Караламбос прямо к крепости. С первыми лучами солнца войско покидает крепость через Южные ворота и движется в сторону моря, где исчезает, когда наступающий день вступает в свои права.

— Призраки?

Я обернулась и посмотрела ему в глаза.

— Их появление подтверждено многочисленными свидетельствами. Черные всадники с оружием, сверкающим в лучах восходящего солнца, выглядят такими реальными, что в 1890 году временный контингент турецкой армии на Крите принял их за живых людей и предпринял атаку, разумеется безрезультатную. Позже, во время Второй мировой войны, немецкие патрули неоднократно открывали огонь по призрачным всадникам.

Я продолжала смотреть на него, не говоря ни слова. Он подпускал меня к чему-то важному, к какой-то мрачной тайне. Не тайне дросулитов, но тайне своей собственной жизни.

— Уже в наше время этот феномен пытались объяснить, сравнивая его с миражами Северной Африки, но такое предположение не выдерживает критики. Каждый год. В одно и то же время, а именно в канун битвы за Кастель-Франко. Что ты о6 этом думаешь?

Он спрашивает меня. Что я об этом думаю. Глаза его точно такого же цвета, как морская вода, — синие. Они становятся синими только здесь.

— Они появляются, чтобы напомнить о себе. Напомнить всем, друзьям и врагам. Даже не появляются, им нет нужды появляться, ведь они здесь всегда, но видимыми становятся только один раз в год. Они здесь. — Я посмотрела по сторонам. Слабым движением руки указала на горы, на пляж. — Те, кто поклялся защищать эту землю до конца времен.

— То же самое говорят и сами сфакиоты. — Нейл улыбнулся, но только губами. Глаза его по-прежнему излучали печаль. — Ты поняла, Элена. Ты все поняла.

— Нет, не все, — возразила я.

И тут же замолчала. Последние десять дней мая. Те дни, когда он упорно отказывался ночевать у меня.

— Ты видел их? — спросила я напрямик.

Не отвечая, он проводит рукой по моим мокрым после купания волосам. Выражение лица у него при этом такое, будто он жалеет меня. Жалеет бедную девочку, которой предстоит услышать плохие новости.

И тут я осознаю, что не готова услышать их прямо сейчас. Я говорю себе, как Скарлетт О’Хара: «Потом, потом... я подумаю об этом как-нибудь позже...»

Чтобы сказать хоть что-то, я напоминаю:

— Ты обещал, что проведешь эту ночь у меня.

— Конечно. Тем более, что мой мотоцикл остался у тебя в гараже.

— Мы еще вернемся сюда, к Кастель-Франко?

— Если ты хочешь.

— Я хочу, да. Хочу, чтобы ты рассказал мне все от начала до конца.

Его улыбка сводит меня с ума.

— Расскажу. Быть может, не все, но... Потому что ты молилась за меня. Всю дорогу. Я слышал.

— Не мог ты слышать! К тому же я молилась по-русски.

— Я все понимал.

Ифигения настояла на том, чтобы мы пообедали в ее доме, и все было так здорово, так замечательно, что я почти поверила в то, что худшее позади. Никто не обращался с Нейлом как с больным. Костас даже налил ему полный стакан сухого красного вина. Нейл выпил, не моргнув. Я не стала выяснять, кто поведет машину. Почему-то сейчас меня не слишком страшила мысль, что это могу быть я.

Урания поджидала с горячим ужином. Кажется, сегодня все сговорились кормить нас до отвала. Мой слабый ропот не произвел на нее впечатления. С непреклонным видом она накрыла на стол и уже собиралась удалиться, когда я, скорее от безнадежности, нежели из благородных побуждений, предложила ей присоединиться к нам.

Чудовищная усталость плюс рюмка «Метаксы» лишили меня обычной осмотрительности, и я даже не заметила, как наша заурядная и в общем-то довольно вялая застольная беседа плавно перетекла в область загадочного и необъяснимого. Поговорили о призраках, обитающих в садах Малого Трианона (говорили в основном мы с Нейлом, а Урания с замиранием сердца слушала), в Виндзорском замке, в Хэмптон-Корт, на старой римской дороге в окрестностях Суиндона, в доме номер пятьдесят на Беркли-сквер в Лондоне, в монастыре Бэтл-Эби, в замке правителя Валахии князя Влада III Цепеша и других уголках Восточной и Западной Европы. О Белой леди, Бин-ши[33], Дикой охоте бога Одина[34], кораблях-призраках, блуждающих огнях, Дьеппском десанте. После чего я сообщила Урании, что видела Франгокастелло.

— Но вы опоздали, мадам, — сразу же сказала она и укоризненно посмотрела на Нейла, поскольку знала, что он проживает в Хора-Сфакион. — Вам нужно было попасть туда в последние дни мая. Если бы вы решились переночевать на берегу, то под утро непременно увидели бы их. Всадников-дросулитов, грозных стражей Сфакья. Глядя в тарелку, Нейл меланхолично пережевывал маслину.

— Они там уже больше ста лет. Да-да, мадам, даже намного больше! — продолжала Урания с жаром. — С тех пор как турки...

И мне пришлось второй раз за сегодняшний день выслушать историю о битве за Кастель-Франко.

Нейл молчал как рыба.

— И что, есть люди, которые действительно видели их? — спросила я, подразумевая легендарных всадников Дальяниса.

— Много людей, мадам, — отозвалась Урания, обиженная моим недоверием. — Все, кто оказывался там в нужное время, видели. Спросите кого хотите.

Я повернулась к Нейлу.

— Так оно и есть. — Он кивнул, ни на кого не глядя. — Настоящее войско, в полном вооружении.

Урания торжествующе посмотрела на меня.

Я услышала телефонный звонок — вот уж вовремя! — и отправилась в комнату. Задорный голос моей сестры заставил меня рухнуть в кресло и обессиленно вытянуть ноги.

— Угадай, кто мне сейчас звонил. Твой Игорек. Помнишь такого? Твой бывший муж. Оказывается, он названивает тебе уже неделю, но механический голос ему говорит: «Набранного вами номера не существует». Он дотумкал, что ты сменила номер, и позвонил нашей мамочке, но она, ты же знаешь мамулю, просто послала его куда подальше. Тогда он позвонил мне.

Неизвестно, чего она от меня ожидала — счастливых слез? криков ужаса? — в любом случае ее надежды не оправдались. Я молча ждала продолжения.

— Короче, он попросил меня дать ему номер твоего телефона, потому что понял, каким был кретином, и готов...

— Ты дала ему номер? — быстро спросила я.

— Нет. Я затем и звоню, чтобы спросить...

— Не вздумай.

— Эй, ты хорошо подумала? — Ритка разочарованно засопела. — По-моему, именно ты залила слезами весь мой диван...

— Если он хоть раз позвонит мне на сотовый, я выброшу трубку в море, и после этого объясняйся с мамой как знаешь. Отвечать на ваши телефонные звонки, сама понимаешь, я уже не смогу.

— Дура, он же хочет с тобой помириться!

— А тебе не интересно, чего хочу я?

— И чего же?

— Чтобы меня оставили в покое! Почувствовав, что срываюсь в крик, я нервно провела пальцами по лбу и повторила уже спокойнее:

— Не вздумай дать ему мой номер. Я не собираюсь тратить на него ни минуты своего времени. Этот мужчина мне неинтересен. Поверить не могу, что прожила с ним почти восемь лет.

Не помню, что еще она говорила. Похоже, мне удалось ее удивить. Бедная, бедная моя, глупая Ритка. А мамуля-то какова! Послала куда подальше... Тогда как на самом деле она, скорее всего, сказала: «Молодой человек, будьте так любезны, не беспокойте нас больше».

Когда я вернулась за стол, речь шла уже о каком-то местном празднике, намечающемся на ближайшее воскресенье. Нейл сидел, откинувшись на спинку стула — слегка опьяневший, смеющийся, красивый до слез. Боже! Как остановить это мгновение?..

Проглотив комок, я плеснула себе еще «Метаксы».

Оставшись вдвоем, мы долго сидели на террасе, придвинув плетеные кресла вплотную к перилам, разглядывая звездное небо. В моем холодильнике поселилась коробка из нержавеющей стали, в которой хранились ампулы и медицинский шприц. Названия препаратов мне ни о чем не сказали. Да и нужен ли он мне — точный диагноз? Что мне с ним делать? Бежать консультироваться у лучших европейских специалистов? По пути в Аделе Нейл намекнул, что все это уже позади.

— Я понял одно: никто не поможет мне, пока я сам не решу, что же делать со своей жизнью.

Тогда я промолчала, просто потому, что не хотела слишком много правды за один раз, но теперь это неведение показалось мне невыносимым.

— Нейл, я хочу спросить...

— Да?

— Сколько лет твоему ребенку?

— Три с половиной года.

— Это мальчик?

— Да.

— Как его зовут?

— Нейл Бреннан-младший. — Он тихонько фыркнул. — Так захотела его мать.

— Ты видишься с ними?

— Виделся раньше. Когда приезжал на зиму в Лондон. Мы жили вместе. — Он зашуршал пачкой сигарет. — А теперь с ними будет жить Ронан. — Нейл щелкнул зажигалкой, и маленькое пламя на мгновение осветило его лицо. — Думаю, он справится.

— Почему Ронан, а не ты? —. спросила я, уже не видя его лица, но все еще помня, каким оно было, когда огонек выхватил его из тьмы.

— Потому что я здесь, а они — там, — отозвался Нейл с удивительным спокойствием, если не сказать — смирением. — Потому что Этайн нужен мужчина. И пусть лучше это будет Ронан, чем кто-то другой.

— Но ты же всегда уезжаешь в ноябре...

— В этом году я не уеду.

Я не вернусь, Ронан. Мне незачем возвращаться.

Молча я смотрела на тлеющий кончик его сигареты. Он начинал слабо потрескивать, когда Нейл делал очередную затяжку.

— Я вообще никогда больше не уеду с Крита. Я останусь здесь навсегда, до скончания времен. До тех пор, пока Господь не превратит нашу Вселенную в Великое Ничто и не сотворит из него Новый Мир, как бывало уже не раз.

Он умолк, а его голос продолжал звучать у меня в ушах.

Еще вопросы, Элена?

Нет-нет, господа присяжные заседатели, все предельно ясно. Все ясно.

...навсегда, до скончания времен.

13

— И тогда Иоанн Отшельник проклял монастырь, в результате чего тот очень скоро опустел. То ли у них случился мор, то ли еще что — история умалчивает. Но есть мнение, что в этом повинны пираты, регулярно совершавшие набеги на мыс Акротири. Их интересовали не сокровища монастыря, которых, собственно говоря, и не было, а сами монахи, которых можно было похитить и продать в рабство. Работорговля в те времена процветала практически повсеместно, не только в Средиземноморском регионе, так что святые отцы, надо думать, очень быстро превращались в сборщиков сахарного тростника, гребцов на галерах и так далее.

Мы едем по Новой национальной дороге на запад, в сторону Ханьи. Наша цель — мыс Акротири и три тамошних монастыря — Кафоликос, Гувернетто и Агиа-Триада. Нейл за рулем, так что я могу расслабиться. Поглазеть по сторонам и послушать сагу о вражде двух монастырей, вражде подлинной или мнимой.

— Вообще на Крите довольно много монастырей. Одно время это было модно, — сообщил мой всезнающий спутник. — Все мужское население острова в едином порыве устремилось в монастыри. Представь: целые деревни, состоящие исключительно из женщин, стариков и детей. Откуда брались дети? Хм-м... думаю, святые отцы все же изредка пошаливали. Во славу Господа нашего Иисуса Христа.

По пути мы заезжаем на заправку. Пока Нейл расплачивается за бензин, я наблюдаю за группой туристов, толпящихся возле туалета. Похоже, из того громадного автобуса с надписью «Kalamaki travel» на борту. Водитель-грек знаком с Нейлом. Жмет ему руку, смеется, стреляет сигарету. Я упираюсь затылком в подголовник и закрываю глаза.

С тех пор как он впервые показал мне Кастель-Франко, я побывала там дважды. Вместе с ним, разумеется. Без него это потеряло бы всякий смысл. Он обладал способностью одушевлять все, к чему прикасался.

Дух дышит, где хочет...

Из каждого буднего дня он мог сотворить эпическое повествование. И я, глядя на него, видела уже не развязного юнца с патлами до плеч и несомненными признаками истерии, а человека, открывшего способ превзойти собственную природу, не отрекаясь от нее, а преобразуя. Искусство бодхисаттв[35].

...и голос его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит...

Волшебные воды Ливийского моря, омывающие песчаный берег возле Кастель-Франко, — берег, впитавший столько крови, — вновь сделали глаза Нейла синими, как у черкеса. Лежа на боку, скрестив длинные загорелые ноги, подперев голову согнутой в локте рукой, он долго смотрел на сияющий горизонт, а потом вдруг заговорил:

— Я видел их — Дальяниса и его дросулитов. Они появились незадолго до рассвета и строем двинулись по берегу мимо церкви Агиос-Караламбос. Я воззвал к ним на их родном языке, который несколько отличается от современного греческого, и сам Дальянис услышал меня и пообещал в следующем году забрать меня с собой. Если я окажусь в нужное время в нужном месте. Если я буду готов.

Нейл сделал паузу. Повернулся и устремил на меня пристальный взгляд.

— Я провел здесь три ночи, ожидая их появления. Я был один. — Он помолчал. — В прошлом году я тоже пробовал заговорить с ними, но не был услышан. Я не подготовился должным образом, наивно полагая, что смертный и бессмертный могут вести беседу при помощи слов, как мы с тобой сейчас. Но понадобились не только слова.

— Какой-то ритуал? — спросила я, как будто это было не очевидно.

Нейл кивнул.

— Кто тебя научил?

— Пришлось потрудиться, чтобы найти такого человека, убедить его поделиться со мной своим знанием, а потом... потом найти в себе мужество принять этот дар, что само по себе непросто.

Неподалеку от нас расположилось англоязычное семейство — мужчина, женщина и двое маленьких детей. Они поздоровались с Нейлом как со старым знакомым. Загорелые дочерна, стройные и энергичные. Нейл представил меня, и чуть погодя нас пригласили поиграть в бадминтон. В бадминтон, а? Я с трудом удержалась от смеха.

Медленно мы прошли по берегу путем дросулитов.

— Почему ты хочешь присоединиться к ним? — спросила я, пробуя приучить себя к мысли, что идущий рядом мужчина через год станет частью местной легенды, растворится в ней без следа.

— Это совсем просто, Элена. Потому что я полюбил эту землю.

— Но ты же чужеземец.

— Дальянис тоже был чужеземцем. Он прибыл на Крит из далекой страны Эпир[36].

— Ты человек другой расы. Ты кельт.

— Навряд ли при входе в царство Аида у нас потребуют паспорт.

Я не находила слов. Просто не могла. Он рассказывал мне об этом так, будто посвящал в свою тайну, сокровенную и страшную. Раскрывал мне смысл своей жизни. Он не говорил: «Я безнадежно болен, и доктора обещали мне всего один год». Напротив, слушая его, я все больше убеждалась, в том, что такие слова еще ни разу не прозвучали. Никто не считал его безнадежным. Он сам запрограммировал себя на перевоплощение в черного призрака Кастель-Франко. Это его сознательный выбор. Выбор гения и безумца.

Герой — тот, кто слышит и представляет в мире зов сверхсознания, которое проходит сквозь все творение, оставаясь более или менее бессознательным. Приключение героя представляет тот этап его жизненного пути, когда он достигает просветления — кульминационный момент, когда он, будучи еще жив, обнаруживает и открывает дорогу к свету по ту сторону темных стен нашего бренного существования.

Или я опять ошибаюсь?.. Но если он действительно тяжело болен, как же его родственники позволяют ему торчать месяцами на берегу Ливийского моря у подножия Белых гор и медленно убивать себя, проводя время в беседах с призраками, зарисовках с натуры, гонках на мотоцикле, ухаживаниях за одинокими женщинами... хм, да. Возможно, они правы. А возможно, их никто не спрашивает. Я-то уж точно не узнаю правды, потому что правда, которую преподносит мне Нейл, так искусно раскрашена во все цвета спектра, так щедро усыпана блестками и расцвечена гирляндами огней, что от нее воистину теряешь голову, хотя при этом она не перестает быть правдой.

Он возвращается, беззаботный и улыбающийся. Протягивает мне бутылку минеральной воды.

— Ну что, экипаж к взлету готов? Кстати, о монахах... Я вспомнил чудесную историю, ее любил рассказывать один из наших профессоров в Оксфорде. — Нейл сел за руль и завел машину. — Когда-то в далекой африканской пустыне стоял монастырь, который возглавлял знаменитый аббат. Из-за сильной жары и практически полной изоляции от мира монахи привыкли иметь на себе из одежды только широкополую шляпу. Все было прекрасно до тех пор, пока монахини, желающие превзойти монахов в святости, не приняли решения оставить город и по примеру святых отцов поселиться в пустыне. Однажды утром аббат прогуливался в одиночестве, повторяя про себя строки из Писания, и заметил вдалеке два странных силуэта. Это оказались две молодые монахини, направляющиеся прямиком к нему. В испуге он быстро прикрыл наготу большой соломенной шляпой и замер на месте. Монахини тем временем узнали безгрешного аббата и упали на колени. Одна принялась целовать его правую руку, другая — левую. Но в подтверждение репутации святого отца шляпа оставалась на своем месте. Это было чудо.

Я смеюсь помимо воли, и хорошее настроение возвращается ко мне. Это тоже чудо. Дорога петляет по склону горы, и внезапно перед нами открывается впечатляющий вид на бухту, лежащую далеко внизу, у подножия гор. Мы объезжаем ее по широкой дуге.

— Это бухта Суда, — информирует меня Нейл. — Видишь такие правильные прямоугольники? Там расположена база ВВС США. Отсюда они вылетали бомбить Ирак и Боснию. И пока длилась военная операция, американских солдат и офицеров с базы не обслуживали ни в одной из местных таверн.

— Ах да, ты не любишь американцев, — припоминаю я, возможно, не к месту.

— Нет. Не американцев. Я не люблю захватчиков. В наше время их часто называют миротворцами.

Пятиминутный аттракцион с разворотом на горной дороге, и вот мы движемся к монастырю Агиос-Иоаннис-Гувернетто, основанному в XVI веке при венецианцах. Хотя обитель названа в честь местного святого Иоанна, известного как Иоанн Отшельник, сам святой жил и преставился в пещере возле пустыни Кафоликос, куда Нейл пообещал сводить меня сразу же после осмотра Гувернетто. По его словам, туда ведет пешеходная тропа, по которой монахи, практикующие умерщвление плоти, таскали на себе камни для строительства монастыря Кафоликос в те времена, когда он еще был действующим.

— Но уверяю тебя, для любого городского жителя умерщвлением плоти является сам спуск и подъем по этой тропе.

Я посмотрела на него с любопытством:

— И далеко идти?

— Километра полтора. Преимущественно по вертикали.

Учитывая все обстоятельства, я решила посетить туалет. Отыскать его удается не сразу, к тому же он не идет ни в какое сравнение с туалетом монастыря Превели, так что, выходя оттуда, я чувствую не эмоциональный подъем, а скорее смятение.

По количеству посетителей Гувернетто также не может соперничать ни с Превели, ни с Аркади. В дни экскурсий, когда туроператоры собирают туристов со всего северного побережья и привозят сюда на громадных автобусах в строго определенное время, здесь, наверное, тоже не протолкнуться, но сегодня народу немного. На стоянке перед монастырем припаркованы всего три автомобиля, считая «пиканто», и мотоцикл.

Сидя на камнях, которыми вымощена площадь перед церковью Введения Девы Марии, Нейл зарисовывает карандашом ее фасад с изящной двухъярусной звонницей. Он сидит, скрестив ноги, пристроив блокнот на одном колене. Темные волосы свешиваются до переносицы.

Услышав мои шаги, он поднимает голову, но не поворачивается в мою сторону, как я ожидала, а замирает с раскрытым ртом. Минутная пауза, и затем:

— Ба! Ты только посмотри.

Смотрю — и что же вижу? Я вижу, как из-за угла монастырской церкви появляется тот самый секс-террорист, которого я принимала за итальянца, а он оказался американцем. Заносчивым американцем по имени Том. Тот маленький засранец, который лапал Нейла на тропинке, ведущей от пляжа к автомобильной стоянке, в то время как его дружки... Я стиснула зубы и уставилась на него глазами василиска.

Он не один. С ним девочка лет двадцати двух в джинсовом сарафане и белых спортивных тапочках на резиновой подошве.

— Нашему мальчику надоело играть в гея. Он решил поиграть в натурала. — Нейл чуть заметно усмехнулся. — Похоже, он нас не узнал.

— Или не заметил, — отозвалась я мрачно. — Не вздумай драться с ним.

Парочка исчезает в церкви. Проходит пять минут, и появляется девочка. Одна. Стоя на ступенях, она озирается вокруг с таким сосредоточенным и вместе с тем несчастным видом, что сомневаться не приходится — ей нужно в туалет.

— Поговори с ней, — шепчет Нейл, не поднимая головы.

— Что?

— Поди поговори с ней.

Черт! Кажется, у него есть план. И хотя его план мне не очень-то по душе, я понимаю, что любой другой может быть еще хуже.

Я найду тебя, Том.

— Не слишком близко ты его нашел, — бросила я через плечо, направляясь к церкви.

Подруга Тома тем временем спустилась по ступеням и сделала несколько шагов к цветочной клумбе, огороженной низким крашеным заборчиком.

Я останавливаюсь напротив входа в церковь и, прикрывая глаза от солнца, с восхищением разглядываю портал. Фотографирую его. Рассеянно перевожу взгляд на переминающуюся с ноги на ногу девушку. Душа моя исполнена священного трепета и любви к ближнему, поэтому я приветливо улыбаюсь и, как и следовало ожидать, удостаиваюсь ответной улыбки. Несколько жалобной улыбки, ну да ладно.

— Hallo! — неуверенно произносит девушка. Я отвечаю на ее приветствие, а затем добавляю с поощрительной улыбкой:

— Чудесно, не правда ли? Середина XVI века, венецианский стиль. А вы уже спускались в грот Аркудия? Он где-то неподалеку, по пути к проклятому монастырю Кафоликос.

От моей осведомленности девчонку бросает в дрожь. А может, ей уже совсем невмоготу. В конце концов, после обмена любезностями и впечатлениями от осмотра памятников архитектуры, она решается задать самый главный вопрос:

— Извините, а вы, случайно, не знаете, где здесь туалет?

Дело кончилось тем, что я отвела страдалицу в туалет, выдала ей бумажную салфетку, проследила, чтобы к ней никто не ворвался (задвижки на дверях отсутствовали как класс), а на обратном пути рассказала историю о проклятии монастыря Кафоликос. Разумеется, мы познакомились. Подругу Тома звали Мэдж.

Нейл уже закончил рисунок и поднялся на ноги. Стройный молодой мужчина в темных очках. Легкие светлые брюки прямого покроя полощутся на ветру. Я видела, как Мэдж окинула его взглядом сверху донизу и оценила. Я едва удержалась, чтобы не подойти и не поцеловать его небрежно прямо у нее на глазах.

— Привет, милая. — Нейл обращается ко мне, но смотрит на Мэдж. — Кого это ты привела?

Его низкий тихий голос и белозубая улыбка действуют на нее гипнотически.

— Это Мэдж, — говорю я, стараясь держаться непринужденно. — Она из Спрингфилда, штат Иллинойс. Представляешь, где это?

— Нет. — Он качает головой. — Не представляю. А вы представляете, где Голлуэй, очаровательная леди?

Мэдж морщит лоб, потом признается:

— Не представляю.

— Нас намело сюда со всего света. Как будто кто-то прошелся по карте метлой. — Некоторое время он молчит, глядя на распахнутые двери церкви, словно ожидая, когда же появится Том. — Это ваш мотоцикл там, на стоянке?

— Нет, — отвечает Мэдж после некоторых колебаний. — Мы приехали на «фольксвагене», я и мой друг. Мотоцикл — это... — она поискала слово, — слишком экстремально.

Нейл кивает. Сейчас он — образец респектабельности, если не заострять внимания на прическе. Дорогие часы, блеск золота... Уж какой тут мотоцикл.

Неожиданно мне приходит в голову, что девочка наверняка считает нас супружеской парой. Мы носим обручальные кольца, которые она уже успела разглядеть. Кольцо для Нейла я купила в Рефимно всего два дня назад. Он несказанно изумился — не столько тем, что я вообще купила это кольцо, сколько тем, что мне удалось не промахнуться с размером. Мне же это отнюдь не казалось подвигом, поскольку я привыкла думать, что дипломированный архитектор, в жизни не построивший ни одного здания, должен по крайней мере уметь точно определить линейный размер.

Наконец из церкви выходит Том. Вот он, собственной персоной — черные джинсы в обтяжку, майка с надписью «Reebok», на шее на шнурке болтается цифровой фотоаппарат в серебристом корпусе. Мальчик-мечта. Смуглый, отлично сложенный, всеми порами кожи излучающий здоровье и уверенность в завтрашнем дне. Он выходит, оглядывается в поисках подруги. Видит ее в компании незнакомых людей и решительно направляется в нашу сторону. По мере приближения шаг его становится менее твердым, на лице появляется выражение типа «ни хрена себе» и «о нет, только не это» в одном флаконе.

— Нейл? — выдавливает он через силу.

И переводит взгляд на меня, чтобы еще раз убедиться в том, что глаза его не подводят. Женщина та же. Вот влип. Ну и что теперь прикажете делать? Он косится на правую руку Нейла, в которой тот держит блокнот и карандаш, — на предплечье еще осталась желтизна, сменившая черные синяки.

— Привет, Том, — вполголоса произносит Нейл, не переставая слегка улыбаться углами рта, что делает его похожим на Хитклифа в исполнении Рэйфа Файнса из фильма «Грозовой перевал». — Приятно, что ты меня узнал.

Воцарившееся вслед за этим молчание чернее грозового неба, тяжелее камня. Бедняжка Мэдж не знает, что и думать. Все так внезапно переменилось. И, недоумевающе глядя на Тома, она пытается выяснить:

— Вы знакомы?

Вместо Тома отвечает Нейл:

— Встречались один раз. И даже, как видишь, запомнили эту встречу.

Чтобы не дать ему сказать лишнего, Том поворачивается к подруге:

— Ты нашла туалет?

— Да. Элен отвела меня. Том, я не понимаю... Ты чем-то недоволен? Что-то не так?

Он примеряет голливудскую улыбку.

— Все о’кей, детка. — Берет ее за руку. — Пошли, ты же хотела посмотреть грот Артемиды. — Прощается с нами кивком и подталкивает ее к воротам. — Увидимся, Нейл.

Мэдж оборачивается на ходу, виновато улыбается:

— Спасибо, Элен... рада была познакомиться... до свидания.

Итак, они спаслись бегством. Нейл провожал их взглядом и, судя по всему, обдумывал дальнейшие шаги. Я сорвала с него очки и заглянула в глаза. Ну, точно. Они горели от предвкушения забавы.

— Курой, — процедила я с угрозой.

Он поцеловал мою руку, отобрал у меня очки, водрузил их себе на нос и весело скомандовал:

— Вперед! Ты же хотела посмотреть грот Артемиды?..

Грот Аркудия в древности служил святилищем богини Артемиды, чьим символом является медведица (по-гречески «аркуда»). При византийцах там была устроена часовня Божьей Матери Аркудио-тиссы, и православные сложили легенду о том, как Дева Мария, обосновавшись на Крите, превратила языческую богиню в медведицу. Любопытно, что в гроте действительно находится купель с водой, взявшейся неизвестно откуда, и склонившаяся над купелью фигура большой медведицы, по сути, не что иное, как сталагмит.

До грота приходится топать метров шестьсот по тропе, которую ни один здравомыслящий человек тропой не назовет. Это просто единственный путь вниз по склону горы, и существует только один способ пройти по нему, не свернув себе шею: медленно и осторожно переступать с камня на камень, смотреть исключительно под ноги и ни в коем случае не по сторонам, не думать о крутизне склона и высоте над уровнем моря, непрерывно возносить молитвы Артемиде или Деве Марии, кому как нравится.

Нейл идет впереди, я за ним. Солнце жарит вовсю, абсолютно лишенные растительности камни белеют словно кости, пролежавшие под этим солнцем несколько веков, или, лучше сказать, эонов. О нет, я не права, кое-где встречается тимьян и еще какие-то жалкие колючки серого цвета. Вон торчит одинокий куст, рядом — коза. Это уже из области фантастики. Коза апатично объедает жухлые листья.

— Не отвлекайся, милая, — говорит Нейл, заметив, что я фотографирую козу. — Смотри под ноги. Хочешь, понесу твою сумку?

Он опять без головного убора, но теперь я знаю: он может позволить себе все, что угодно, и даже не поднимаю этот вопрос. Если он утверждает, что чувствует себя хорошо, значит, он чувствует себя хорошо. Если же внутри его головы начинает звенеть звонок, сигнализирующий, что топливо на исходе, то в тот же день, добравшись до дома, он первым делом открывает холодильник, достает свою технику и пускает по венам сложный коктейль, который получается из слияния содержимого трех разноцветных ампул. Проделывает он это с завидным мастерством и хладнокровием. А если я остаюсь посмотреть, то не может удержаться от того, чтобы не разыграть передо мной еще одну сцену из жизни Старого Джанки. Легко и артистично поймать на иглу тонкую голубую вену, удовлетворенно прошептать, увидев в баллоне шприца темное облачко крови: «Есть контроль», откинуться на спинку стула и блаженно прикрыть глаза, имитируя приход. После инъекции четыре или пять дней хорошего самочувствия ему гарантированы. Дальше — как повезет.

На площадке перед гротом стоит толстая немка и фотографирует девочку лет двенадцати. Из часовни, расположенной чуть левее, выходит Мэдж. Видит нас и расплывается в улыбке. Нейл прикладывает палец к губам: тсс...

Друг за другом мы ныряем в грот. Там темно, но не слишком. С каменного свода свисают сталактиты. Пахнет влажной землей и больше ничем. Никаких следов плесени. Вполголоса Нейл рассказывает нам о рождении Артемиды и Аполлона. Его версия мифа несколько отличается от общепринятой, в ней присутствует местный колорит, поэтому я слушаю с интересом. А Мэдж, судя по всему, ни о чем таком слыхом не слыхивала, на ее гладком личике счастливое изумление паломника, впервые узревшего Иерусалим.

Следуя за Нейлом, мы обходим купель и склонившуюся над ней печальную фигуру медведицы. Купель расположена не на уровне земли, а значительно выше, и, чтобы заглянуть в черное зеркало воды, приходится взобраться на корявый уступ, изображающий ступеньку, а потом на следующий.

Вода черна, как нефть. Но никакого запаха нет. Я протягиваю руку, но что-то останавливает меня. Суеверный страх? Не исключено.

Мэдж забирается наверх после меня. Тоже тянется к воде. И тоже медлит.

— Не дотрагивайся до воды, детка, — слышится негромкий голос Тома.

— Почему?

— Я слышал, какая-то туристка опустила туда свой серебряный крест на цепочке, так серебро моментально почернело. Черт его знает, что там, в этой воде. Она в этой пещере уже несколько тысяч лет. И никто не проводил ее химического анализа.

Держа ладонь над поверхностью воды, Мэдж оборачивается:

— А ты что скажешь, Нейл? Можно трогать эту воду?

— Можно, если ты почитаешь Вселенскую Мать в одной из ее ипостасей.

— А если нет? — подумав, спрашивает Мэдж.

— Тогда лучше воздержаться.

— А что будет?

С прежней улыбкой Хитклифа, от которой даже у меня мороз по коже, Нейл смотрит на Тома.

— Да, это интересно. Что же будет? Не хочешь проверить, Том?

— А ты? — вызывающе говорит тот.

— Я почитаю Богиню.

— Вот и давай лезь в эту лужу.

Нейл взобрался на уступ по другую сторону купели, напротив Мэдж. Напротив медведицы. Порылся в кармане. Я видела, как тускло блеснула монета, прежде чем без плеска уйти на дно.

Тишина. Нейл стоит, глядя поверх головы Мэдж на опущенную морду медведицы, и вдруг начинает говорить. Несколько фраз на греческом языке, которых не понимает никто, кроме него самого и той, кому они адресованы.

— Это что, заклинание? — спрашивает Том таким голосом, что у меня возникает желание хорошенько пнуть его под зад.

Не отвечая, Нейл опускает в воду сложенные ковшиком ладони, низко наклоняется, чтобы не пролить ни капли, делает глоток, а оставшейся водой умывается. Проводит мокрыми руками по волосам. Выпрямляется во весь рост и смотрит на нас со спокойной улыбкой.

— Богиня страшна, но милостива. Мне жаль тех, кто считает, что она умерла.

Том первым покидает грот и возвращается на тропу. Она ведет дальше вниз, к таинственной пустыни Кафоликос.

— Ну что? — хмуро обращается он к своей подруге. — Наверх, к Гувернетто?

Та с любопытством разглядывает лицо и руки Нейла при дневном свете в надежде увидеть гноящиеся язвы или еще какие-нибудь признаки химического заражения.

— Рядом с проклятым монастырем находится пещера святого Иоанна Отшельника, — говорит Нейл, снова пряча глаза за темными стеклами очков. — В этой пещере он провел последние годы жизни, в этой пещере и умер. Говорят, его подстрелил охотник, по ошибке приняв за медведя, поскольку святой имел обыкновение разгуливать в медвежьей шкуре. Поразительно, правда? Но как бы там ни было, Иоанн Отшельник получил смертельную рану, с трудом дополз до своей пещеры и вскоре преставился, перед смертью успев отпустить грехи тому самому охотнику, который, осознав свою ужасную ошибку, явился к святому умолять о прощении. Рассказывают также, что в момент исхода его души из тела произошло чудо, и это чудо мы можем видеть по сей день. — Он поворачивается к Тому. — Как я понимаю, здесь наши пути расходятся. Вы идете наверх, мы — вниз. Увидимся, Том.

Но Мэдж уже заглотила наживку.

— О, Томми, ну пожалуйста! Почему мы не можем пойти и посмотреть на эту пещеру и на брошенный монастырь? Через неделю я уеду и неизвестно когда еще попаду на Крит.

Оставив их препираться на распутье, Нейл поворачивается и, насвистывая, шагает вниз по склону горы. Я следую за ним. Девочка хочет осмотреть достопримечательности, это ее право, право любознательной иностранной туристки. Но ведь бедолагу Тома тоже можно понять. Оказаться в безлюдном месте один на один с Нейлом — перспектива не из приятных. Ни костолома Дега, ни блондинистого пожирателя хот-догов. Скалы и солнце, больше ничего. И девушка, в чьих глазах только-только начал становиться героем, когда на твоем пути нежданно-негаданно появился дракон.

— Что ты задумал? — спрашиваю я, глядя в спину дракона. — Сбросить его со скалы?

Он медлит.

— Со скалы? Нет, это слишком... Мне будет достаточно увидеть страх в его глазах.

— Ты собираешься драться с ним?

— Еще не знаю. Присмотри за девочкой, ладно? Ее пугать ни к чему.

Отлично, просто класс. Он собирается напугать Тома в присутствии его спутницы, а мне следует проследить за тем, чтобы сама девушка при этом не испугалась.

— Элен! Постойте! Подождите! — доносится до меня голос Мэдж, которой удалось-таки уломать Тома. — Мы идем с вами!

— И Бог создал женщину... — пробормотал Нейл, останавливаясь.

Тон его мне не понравился, но воспоминания о том, как американец процедил ему в лицо «ирландская шлюха», нравились мне еще меньше.

— Ох... спасибо... — проговорила Мэдж с легкой одышкой. — Том сейчас подойдет.

На висках и на кончике носа у нее блестел пот. Русые волосы под козырьком бейсболки тоже стали влажными.

— Мы прошли только треть пути, — предупредил Нейл. — Не передумаете?

— Нет-нет, ни в коем случае, — заверила Мэдж. — Мне страсть как хочется посмотреть пещеру и монастырь. А туда вообще кто-нибудь ходит? Что-то нам пока ни одного человека по дороге не попалось. Ни туда, ни оттуда.

— А ты видела на стоянке автобусы?

— Нет.

— Откуда же взяться людям? Экскурсии водят по четвергам и пятницам, а сегодня среда. Но больше всего народу бывает 7 октября, в день памяти преподобного Иоанна. Тогда не только туристы, но и многие критяне совершают паломничество к пещерам и монастырю Кафоликос.

Мэдж слушает с разинутым ртом. Вряд ли она отдает себе отчет в том, что ее карие глазки с жадностью перебегают с его лица на плечи, с плеч на бедра, оттуда обратно на лицо. С томной отрешенностью фотомодели Нейл позволяет разглядывать себя, и он-то, в отличие от Мэдж, отлично знает, какое производит впечатление. Его козырь — не классическая правильность черт, каковой, строго говоря, он и не обладает, а темное, демоническое обаяние с долей нарциссизма, присущее натурам творческим, не привыкшим отказывать себе ни в чем.

Нас догоняет Том. Особо радостным он не выглядит, но и отказываться от участия в экспедиции тоже не собирается. Он протягивает Мэдж бутылку минеральной воды и шепотом делает ей внушение. Ладно, черт с ними. Сами разберутся.

Тропа змеится по краю обрыва. Гладкие, отполированные подошвами монахов и паломников камни круглятся под ногами. Само собой напрашивается сравнение с булыжной мостовой. Жарко. Господи, как жарко.

— Ты как, Элена? Идешь? — через плечо окликает Нейл. — Не страшно?

— Страшно.

— Просто смотри себе под ноги.

— Я так и делаю.

Растянувшись цепочкой — Нейл, я, потом Мэдж, потом Том, — мы медленно продвигаемся вперед, то и дело останавливаясь, чтобы унять дрожь в коленях и подбодрить друг друга какой-нибудь дурацкой шуткой вроде: «Скажи спасибо, что в наши дни ни медведи, ни охотники тут больше не водятся, впрочем, как и святые». Мы идем налегке той же дорогой, которую монахи проходили с грузом камней за плечами… И этой дороге нет конца.

— Господи, а обратно-то как? — восклицает Мэдж.

Похоже, об этом она подумала впервые.

— Без паники, — говорит Нейл, вытирая пот со лба. — Мы почти у цели.

О, счастье! Мы ступаем на лестницу, у которой имеется ограждение — настоящая крепкая каменная стена. Не сговариваясь, опускаемся на ступеньки и некоторое время молча переводим дыхание, поглядывая по сторонам с победным видом альпинистов, совершивших восхождение на Чогори[37]. Хотя в нашем случае это не восхождение, а нисхождение. Тень от вершины спасает нас от солнечного удара, несколько глотков воды возвращают утраченный оптимизм.

— Уф! — выдохнула Мэдж, массируя усталые икры. — Поверить не могу, что я это сделала.

— Взгляни, — Нейл указал на склон соседней горы. — Видишь в скалах пещеры? Это монашеские кельи. К ним ведет тропа, такая узкая, что монахи, ступив с моста на склон, дальше были вынуждены передвигаться ползком. Да-да, на четвереньках.

— С камнями? — осведомился Том.

— Не думаю. Хотя все может быть.

— Ну ладно. — Том встал. Потянулся, поиграв бицепсами. — Ты привел нас сюда, в это живописное место, где нет ни одной живой души. Что дальше?

Он нервничал. Он находился в таком напряжении, что ему хватило бы одной искры, чтобы взорваться.

— Томми, — начала Мэдж.

Но он молча сжал ей плечо, продолжая в упор смотреть на Нейла.

— А ты чего хочешь, Том? — тихо спросил тот.

— Я тебя сюда не звал.

— И я тебя не звал. Вы сами решили пройтись вместе с нами до пещеры Иоанна Отшельника.

Мэдж посмотрела на меня большими испуганными глазами:

— Элен, что происходит? Я не хочу неприятностей.

Я успокаивающе улыбнулась.

— Ты здесь ни при чем, — сказал Том, по-прежнему крепко сжимая ее плечо. — Это только между нами. Не обращай внимания.

Окончательно напуганная, она вскочила со своего места.

— Том! — В ее голосе зазвенели истерические нотки. — Мы сейчас же идем назад.

— Опомнись, детка. — Он наконец посмотрел ей в лицо. — Никто, кроме тебя, не психует.

Он сказал правду. Мы с Нейлом спокойно сидели на ступенях. Я — потому, что не видела смысла в собственном вмешательстве; он — потому, что считал, что время еще не пришло.

— Тогда объясните мне, что происходит, — потребовала Мэдж. — В конце концов, я пришла сюда вместе с вами и хочу уйти отсюда живой и невредимой.

— Так и будет, — подал голос Нейл.

— Да? А почему же вы... почему...

— Почему мы — что?

— Не знаю. — Она прикусила губу. Опять посмотрела на меня. — Элен, скажи мне, что все в порядке.

— Я тебе говорю: все в порядке, — заверил ее отважный Том. — К тому же ты со мной. Что может случиться, когда ты со мной?

— Действительно, — фыркнул Нейл. — Не думаешь же ты, что такому доходяге, как я, под силу разложить такого молодца, как Том.

— Эй, — окликнул Том, и его пристальный взгляд заставил Нейла медленно подняться на ноги. — Кончай это дерьмо, ясно? Ты сам нарвался в прошлый раз. Ты знаешь, что ты сделал, не заставляй меня тебе напоминать.

— Это была плохая идея, — признал Нейл. — Но я извинился. Сразу же. Ты не расслышал?

Эта ситуация начала нервировать и меня. Ноздри у Тома раздулись, на щеках обозначились желваки. Мне снова вспомнились его слова: «Ты будешь делать то, что я скажу... вот так-то, ирландская шлюха...» Вспомнился тихий стон, который Нейл тотчас же подавил. А ведь Том — серьезный противник. Даже без Дега и без того, третьего. Не напрасно ли Нейл затеял эту игру?

— Ну так мы тебе ничего и не сделали. Хотя могли бы.

— Втроем-то? — усмехнулся Нейл. — Еще бы.

— Зря не сделали. Надо было. Теперь сам вижу, что надо.

— Да. Но как ты справедливо заметил еще при первой нашей встрече, с тех пор обстоятельства изменились. Согласен?

Слушая их диалог, Мэдж встревоженно переводила взгляд с одного на другого, но больше не выступала. Кажется, до нее наконец дошло.

— Хочешь разобраться со мной? — расправил плечи Том. Скептическая улыбка, горячая кровь. — Давай, я не против. Хоть сейчас.

Пуская дым из ноздрей, Нейл рассматривал его с холодным любопытством.

— Разобраться — значит помахаться? А может, сначала посмотрим пещеру и монастырь?

Том, похоже, растерялся. Он уже настроился на драку. Ему не терпелось расставить все по местам, и он не понимал, почему Нейл, который только что открытым текстом заявил, что хочет того же самого, теперь откладывает дело на неопределенный срок. Я же ни минуты не сомневалась в том, что он так поступит. Изощренное устройство его сознания предполагало именно такой подход.

Пещера Иоанна Отшельника, в отличие от грота Аркудия, узкая, сырая и холодная. Темным тоннелем она уходит в недра горы, и весь дневной свет остается за вашей спиной. Хорошо, если не навсегда. Споткнувшись в кромешной тьме, я хватаюсь за влажную скользкую стену и тут же отдергиваю руку.

— А здесь есть кто-нибудь? — слышится голос Мэдж. — Змеи, например.

— Летучие мыши, — отвечает жестокосердный Нейл.

Взвизгнув, Мэдж натыкается на меня в темноте, ощупью отыскивает мою руку и уже не отпускает.

Идти приходится под горочку, очень медленно и осторожно.

Внезапно впереди вспыхивают и гаснут два маленьких тусклых огонька. Как будто луч света отразился от зеркал. На секунду свисающие сверху сталактиты оказываются подсвечены зеленым, а затем все снова погружается в непроглядную тьму.

— Что это было? — спрашивает Мэдж дрожащим голосом.

Я чувствую, как ее ладонь в моей руке становится влажной от страха. Кожа покрывается мурашками.

— Где? — спрашиваю я с притворным удивлением.

— Там, впереди. Ты разве не видела? Только что. Будто чьи-то глаза... А вдруг там хищный зверь — кошка или шакал? Я читала, на Крите водятся дикие кошки...

Но я знаю, что там нет ни кошки, ни шакала.

— Том, а ты видел?

— Я смотрел в другую сторону, — проворчал замыкающий колонну Том.

— Если бы здесь была дикая кошка, я узнал бы об этом первым, — усмехнулся невидимый во мраке Нейл. И предупредил: — Внимание, я включаю фонарик.

— У тебя есть фонарик? Господи! — возмутилась Мэдж. — Почему же ты сразу его не включил?

— Это было бы ошибкой. Каждый маг должен помнить: главное — привести публику в надлежащее состояние сознания.

— Фигляр, — прошипел Том.

Темноту прорезает белый луч карманного фонарика, и становятся видны высокие своды пещеры, гирлянды сталактитов, черные наплывы на стенах, покатый земляной пол.

— Смотрите сюда.

Луч света выхватывает из чернильной тьмы высокий, от пола до потолка, фигурный столб. Или колонну. Какую-то рукотворную вертикаль, подпирающую свод. Медленно скользит сверху вниз, потом снизу вверх, давая нам разглядеть высеченную в камне гигантскую фигуру человека... фигуру монаха... Руки, молитвенно сложенные на груди. Складки рясы. Худое изможденное лицо с плотно сжатым ртом и прикрытыми веками.

— Это не скульптура,— говорит Нейл, стоя у ног монаха и освещая его фонариком. — Согласно преданию, в момент исхода души преподобного Иоанна из тела сталагмит, находившийся в непосредственной близости от его ложа, сросся со сталактитом, и вместе они образовали человеческую фигуру, которую мы с вами сейчас и видим. Запечатленный лик.

В почтительном молчании мы разглядываем фигуру, как выяснилось, отнюдь не рукотворную. Сталактит и сталагмит, сотворившие чудо в стиле Эль Греко.

— Нужно обладать богатым воображением, чтобы увидеть в этом монаха, — заметил Том с сарказмом. — Воображением ирландца.

— Перестань, — одернула его Мэдж. — Конечно, это монах.

— Да ладно тебе, детка. Среди твоих прабабушек, может, тоже были ирландцы, которые видят фею под каждым кустом?

— Фэйри, — поправил Нейл. — Обитатели волшебных холмов называются фэйри или сиды[38].

— А здесь, на Крите, какая нечисть водилась?

— Известно какая. Куреты[39] и корибанты. Являясь автохтонами[40], они, полагаю, и поныне тут. Желаешь убедиться?

Нейл выключил фонарик, и Мэдж сейчас же запротестовала:

— Элен, скажи ему! Я и так уже вся в мурашках с головы до ног. Пожалуйста, Нейл, не надо никаких фокусов. Давайте уйдем отсюда. Мы уже все посмотрели. Изумительная фигура святого и все такое. Я хочу наружу.

— Выходите, а мы с Томом задержимся еще на пять минут. — Нейл осветил нам путь, а заодно лицо Тома. — Ты в порядке, старина? Кажется, так вы, американцы, говорите. Голливудские штампы. Я слышал, это заразно. — Он насмешливо повторил: — Хочешь разобраться со мной?.. Кончай это дерьмо...— Безразлично пожал плечами. — Впрочем, это не твоя вина, Том.

Мы с девочкой выходим на поверхность, спускаемся по лестнице на ровную площадку, откуда можно попасть либо на мост (направо), либо к церкви монастыря (прямо вдоль стены), и останавливаемся, чтобы сделать по глотку воды.

Мы в самой северной точке Акротири. На небе ни облачка. В просвете между склонами гор синеет близкое море.

Пользуясь отсутствием мужчин, Мэдж торопится пояснить:

— Мы познакомились всего три дня назад. Я понятия не имею, что он за человек. Мы просто познакомились и...

Просто познакомились. Просто переспали. Все нормально. Точно так же было и у меня с Нейлом.

Кусая губы, Мэдж нервно комкает пальцами носовой платок.

— Надеюсь, они не поубивают друг друга.

— Ну что ты, — говорю я с улыбкой. — Они же не дикари. Просто у них есть причина... э-э-э... недолюбливать друг друга.

— Это я уже поняла, — вздыхает она. Других вопросов не последовало. Возможно, Мэдж, как и я в свое время, не хочет знать слишком много. К тому же через неделю она уедет в свой Иллинойс, и все, прости-прощай, красавчик Том.

Том выскакивает из пещеры с такой скоростью, будто за ним гонятся все куреты и корибанты Крита. За ним без всякой спешки выходит Нейл. Я любуюсь им, пока он закуривает, а потом задаю вопрос:

— Ну что? Вы их видели?

— Нет, — отвечает Нейл. — Не видели. Но по моей просьбе они немножко постучали мечами о щиты, и Том это слышал. Ведь ты же слышал, правда, Том?

Стиснув зубы, Том сбежал по ступеням и шагнул на мост.

Минуя портал со стройной, почти готической надстройкой, напоминающей звонницу без колоколов, я бросаю взгляд через плечо и вижу этот залитый ослепительным светом горный массив во всем его великолепии. Кое-где сквозь трещины в камнях пробиваются низкорослые кривые деревца, но в основном скалы стоят абсолютно голые, неприступные, сверкающие, режущие глаз своей бесстрастной, не имеющей никакого отношения к органической жизни, поистине устрашающей красотой. Таким был мир четвертого дня. Мир Бога, пока еще не разделившего свое творение ни с ангелом, ни с человеком.

Тень от склона, из которого вырастает скромный, не перегруженный деталями, приятно соразмерный фасад монастырской церкви, накрыла мост до середины. Сверху (площадка, где мы стоим, значительно выше уровня земли, если считать уровнем земли тот уровень, на котором находится пара квадратных построек по обе стороны моста и собственно сам мост) нам прекрасно видны кроны деревьев, проросших через проломы в крышах братских корпусов, узкая тропа, берущая начало от того самого места, где мост приходит к противоположному склону, практически отвесному, и пещеры, приспособленные под кельи теми из монахов, кому было мало испытаний молитвами, постами, пиратами и медведями. Виден и Том, бесцельно слоняющийся по мосту взад-вперед. Благо там есть где развернуться. Это вам не какой-нибудь мостик через речку Пехорку. Это полноценный добротный каменный мост не менее тридцати метров в длину и десяти в ширину. Не мост, а целая площадь, хоть на велосипеде катайся.

Пока мы с Мэдж прохлаждаемся в тенечке, Нейл подходит к церкви и некоторое время безуспешно рвется в запертую дверь.

— Я не удивлюсь, — рассеянно говорит Мэдж, — если он сейчас сотворит заклинание и войдет.

Я тоже. Однако вместо этого Нейл направляется к расположенному неподалеку колодцу с подвешенным над ним на перекладине колоколом.

— Знаете, я слышал, если позвонить в этот колокол и загадать желание, оно непременно исполнится.

— Правда? — заинтересовалась Мэдж, устремляясь к колоколу. — Вот здорово! Обязательно говорить вслух или можно про себя?

— Можно про себя, — разрешил Нейл. — Ну? Кто первый?

— Ты.

Нейл взглянул на меня, помолчал, словно взвешивая все «за» и «против».

— Ты первый, Нейл, — повторила я, подходя ближе.

— Ладно.

Он взялся за конец веревки, готовый ударить в колокол.

Мы заинтригованно притихли, хотя никто не предупреждал нас, что он собирается произнести свое желание вслух.

— Господи, дай мне силы принимать то, что я не могу изменить, мужество изменять, что могу, и мудрость всегда отличать одно от другого[41].

Раздался мелодичный звон, долгое колокольное «аминь», и человеческое желание мигом оказалось в почтовом ящике Господа Бога.

— Теперь ты, — сказал Нейл, уступая мне место.

Что загадать?

Без единой мысли в голове я смотрела на его ровные брови, высокие скулы, темные (очень темные) волосы и светлые (очень светлые) глаза.

Прошу Тебя, Господи... Если он выберет жизнь, пусть ему будет дано. Если он выберет смерть, пусть ему будет дано. Но только то, чего он сам для себя пожелает.

Я позвонила в колокол и уступила место Мэдж.

Оставив нас наедине с нашими желаниями, Нейл прошелся вдоль стены, посмотрел вниз. Я уже знала, что он сейчас сделает, потому что незадолго до этого успела заметить, как в арочный проем прямо под нами с нижнего уровня зашел Том. Наверное, в прежние времена какими-нибудь тайными лестницами и коридорами оттуда можно было попасть в расположенную выше церковь. Или в глубокие подземелья монастыря. Теперь же все входы и выходы были крепко-накрепко заколочены во избежание несчастных случаев, поскольку такие древние святыни, как Кафоликос, открывают свои тайны весьма неохотно.

Том вышел из-под арки и остановился, задумчиво глядя в сторону моря. Взобравшись на стену, Нейл примерился и сиганул с четырехметровой высоты, только белая рубаха мелькнула на фоне серых камней. Мы с Мэдж кинулись к парапету. Слава богу, он благополучно приземлился, но не на плечи стоящего внизу Тома, как можно было ожидать, а рядом. Так близко, что вздувшийся в полете подол его расстегнутой рубахи мазнул Тома по лицу. Том непроизвольно отпрянул:

— Черт дурной! Ты что делаешь?

Нейл пятился по мосту, маня его за собой, не спуская с него глаз:

— Иди сюда, Том.

Тот постучал пальцем по виску:

— Чокнутый ирландец. Твое место в психушке. Ласкающий взгляд зеленых глаз. Слова, слетающие с губ, точно поцелуи.

— Иди ко мне. Я жду тебя, Том.

— Ну, начинается, — прошептала стоящая рядом со мной Мэдж. — Неужели они будут драться?

Я спрашивала себя о том же. Почему в XXI веке нормальные, образованные мужчины продолжают драться, как варвары? И ведь так поступают даже лучшие из них. Вот вроде бы перед тобой приличные люди — беседуют друг с другом, время от времени спорят и рычат, но на определенной стадии конфликта какой-то механизм отбрасывает их в каменный век, и с этим уже ничего не поделаешь.

С тихим отчаянием мы следили за тем, как они вытряхивают все из карманов, раздеваются до пояса, расходятся в разные стороны и начинают медленно сближаться.

— На этот раз ты разозлил меня, ирландец.

Том — рослый и крепкий, как спортсмен-легкоатлет. Пресс, грудные мышцы и все такое. Он произносит «ирландец» таким тоном, что это звучит как ругательство... Irish. Irish crazy.

Нейл — стройный и длинноногий, как танцор.

Том надеется на победу, вместо того чтобы обратить внимание на жесткий рельеф мускулов и опасную пластику, какая появляется только в результате длительных тренировок.

—Надо же, какой ты нервный.

— Сейчас я и тебя заставлю понервничать, ирландец.

— Да ну? А почему ты не называешь меня по имени, Том?

— Я называл тебя по имени, когда хотел поиметь. Я пытался быть добрым. Но ты только морду воротил. Теперь я поимею тебя по-другому.

— Вот черт, — прошептала Мэдж, прижимая пальцы к губам. — И как я раньше не догадалась... Я видела этих двоих, Дега и Льюиса. Том просто идиот.

Том кинулся в атаку, но получил мгновенный, жесткий отпор. Не ожидал. Следующая попытка — и опять неудача. Он словно бился о стеклянную стену.

Шаг. Еще шаг. Нейл обходил его по кругу, мягко переступая ногами, обутыми в кожаные мокасины. И вдруг — я даже вздрогнула, выронив носовой платок, — в красивом прыжке, как в кино, нанес Тому сокрушительный удар в диафрагму. Ребром стопы или пяткой, я не разглядела. Приземлился с кошачьей грацией и замер на полусогнутых ногах, не спуская глаз с растянувшегося на земле Тома. Он не сжимал пальцы в кулаки и вообще держался очень раскованно. Казалось, из своей стойки он может с одинаковой легкостью и перевернуться через голову, и взлететь под небеса.

Минута полной неподвижности. Стоп-кадр. Том лежал на земле, хватая ртом воздух. Нейл выжидал.

Слева от себя я услышала тоненькие всхлипывания и, повернув голову, увидела, что ресницы Мэдж мокрые.

— Я никогда в жизни не видела настоящей драки, — пробормотала она. — Это ужасно.

Я отыскала в сумке бумажную салфетку и протянула ей, а когда вновь обратила взор на поле боя, Том был уже на ногах. Да, он вскочил, отдышался и перешел в наступление. Ему повезло. Во время короткой, но бешеной схватки он почти не пострадал, зато у Нейла на левой скуле расцвела кровавая ссадина.

— Bravo, american! — рассмеялся он, кончиками пальцев размазывая кровь по щеке. — Once again!

Он просил еще. И он получил еще. Как и Том, разумеется. Постепенно оба входили в раж, и бездействовать, наблюдая за ними, становилось все труднее.

— А он интересный мужчина, твой муж, — ни с того ни с сего брякнула Мэдж, по-прежнему шмыгая носом. — У него очень красивые запястья и лодыжки.

Я прямо рот раскрыла. Наши парни колошматят друг друга, причем не в шутку, а всерьез, а она в это время рассматривает их запястья и лодыжки. Чем вам не идеал современной девушки? Может, тут мне следовало сказать: «Да и Том, в принципе, тоже ничего...» Но я промолчала.

Загнанный Томом на другую сторону моста, Нейл ступил на тропу, ведущую к кельям-пещерам. На тропу шириной в полметра над обрывом, которого никто не измерял. И пошел по ней — бочком, бочком, раскинув руки, трогая ладонями шершавые каменные стены.

Том что-то крикнул. Нейл отозвался. Они были довольно далеко, поэтому разобрать слова удавалось не всегда.

— Нейл зовет его, — сказала Мэдж. — Зовет туда дальше, в пещеры.

Так оно и было. Присмотревшись, я увидела, как шевелятся губы Нейла, и почти услышала слова: Do it for me...[42]

Медленно, но непреклонно они ползли друг за другом по освещенному солнцем склону горы. Две жалкие человеческие фигурки за несколько минут до падения вниз. Есть ли у них хоть шанс уцелеть? С другой стороны, монахи ползали же по этому склону в шестом веке от Рождества Христова...

— На кой черт им понадобились эти пещеры? — спросила Мэдж. — Ну, драка... это ладно... Но зачем же так рисковать?

— Думаю, они просто иначе устроены. Не так, как мы с тобой. И нам этого не понять.

Мэдж окинула страдальческим взором окружающие нас со всех сторон отвесные скалы. Иссушающая разум дикая красота. Нигде, кроме как здесь, я не встречала таких бесподобных сочетаний белесо-серого, бежевого и золотого. Сколы и трещины серых камней горели червонным золотом и в тени, и на свету.

Говорить было не о чем, но молчать Мэдж, как многие молодые девушки, просто не умела. Поэтому я не очень удивилась, услышав:

— Кто такие куреты?

— По преданию, они охраняли колыбель младенца Зевса на Крите, заглушая его плач криками, плясками и громкими ударами мечей о щиты, чтобы его местонахождение не стало известно кровожадному Кроносу.

— Да, но кто они такие?

Две человеческие фигурки на каменистом склоне достигли ближайшей пещеры и скрылись внутри.

— В некоторых источниках так называют полумифическое первое население Акарнании и Этолии, а также тайный мужской союз, члены которого исполняли обязанности жрецов святилища Загрея и Зевса-Критагена на горе Ида. Во времена Гомера они уже обладали достаточным могуществом и известностью. У жрецов Морга, одного из идейских куретов, принял очищение камнем-громовиком Пифагор. Позже их стали отождествлять с корибантами, дактилями и тельхинами — демоническими существами, входившими в свиту Реи-Кибелы.

— Интересно... Где, ты говоришь, находилось это святилище? На горе Ида? Там же, где пещера Зевса?

Этот вопрос поставил меня в тупик. Святилище находилось.

Находилось? Или... находится?

— Да, там. В пещере, где стояла колыбель. Известно, что ее регулярно посещал царь Минос, и там раз в девять лет ему являлся сам Зевс. Но то было раньше. Сейчас — не знаю.

Мэдж посмотрела на меня, как на тихую сумасшедшую.

— Что значит «сейчас — не знаю»? Хочешь сказать, это тайное общество, этот мужской союз, существует до сих пор?

— Если кто-то об этом и знает, то только местные жители. А я туристка.

Жрецы идейских куретов в XXI веке.

Пришлось потрудиться, чтобы найти такого человека, убедить его поделиться со мной своим знанием, а потом — потом найти в себе мужество принять этот дар, что само по себе непросто.

— Что же они там делают? — простонала измученная ожиданием Мэдж.

Действительно, что? Я вспомнила пещеры Маталы, закрыла глаза и бросила свое сознание через пропасть между склонами гор в надежде дотянуться до Нейла и Тома. Как я это сделала? В точности не знаю. Я даже не уверена в том, что мне это удалось.

Горячее, прерывистое дыхание. Пальцы, соскальзывающие с потной шеи. Белеющие в полумраке крепко сжатые зубы. Хочу кое-что сказать тебе, Нейл... Брось, Том, теперь это ни к чему... Пальцы, ласкающие до боли.

Ты чувствуешь, Нейл? Быстрые движения языка, слизывающего кровь с твоего разбитого лица. Вкус этой крови на губах молодого, полного сил врага. На губах, которые встречаются с твоими губами в тот самый миг, когда ты уже готов просить у него прощения вторично — за то, что еще только собираешься сделать с ним.

14

День получился кошмарный. Кошмарный день. Но и незабываемый по-своему. Именно в этот день я сделала еще один шаг к пониманию и окончательному пересмотру своего отношения к Нейлу. Я перестала считать его несчастным. Я перестала его жалеть. Вернее, перестала навязывать ему ту эгоистичную форму жалости, в которой он не нуждался. Он не рассматривал свое состояние как трагедию. Это я рассматривала его состояние как трагедию — ведь мне предстояло его потерять. Так не была ли моя жалость к нему всего лишь плохо замаскированной жалостью к себе? Если да, это следовало прекратить немедленно. Если нет, прекратить это следовало все равно.

Он заслуживает жалости в той же степени, что и я. Я заслуживаю жалости в той же степени, что и он. Смотря что считать потерей, а что — приобретением. Достаточно сменить угол зрения, и все покажется не таким, как полчаса назад. В то время как я, следуя племенной традиции, считаю своим долгом соболезновать ему, он стоит на пороге великой тайны, которая в древности была доступна только посвященным, а в настоящее время — никому. Он, а не я вскоре получит ответы на все свои вопросы. Ему, а не мне посмотрит в глаза Осирис-Дионис-Христос.

Различия пола, возраста и призвания отнюдь не сущностные характеристики человека, это всего лишь маски, которые мы временно носим на сцене мира. Образ человека, сокрытый в нем, не следует путать с его одеждами.

И когда это произойдет, он наконец узнает всю правду о себе. Ту правду, поискам которой посвящали свои жизни гностики и алхимики. Сожаления неуместны. Проигравших нет. Так же как и выигравших. Это не лотерея.

Мы считаем себя русскими или американцами, гражданами XXI века, жителями Запада, цивилизованными христианами. Мы или добродетельны, или грешны. Однако подобные определения не говорят нам, что значит быть человеком, они отмечают лишь случайные обстоятельства времени и места рождения или статьи дохода. Что же в нас главное? Каков фундаментальный характер нашего бытия?

Умный человек, пусть даже самый умный — человек, чьи слова так часто выражают мои смутные мысли, — все равно не способен дать ответ на этот вопрос. Умный человек — это просто человек, которому приходят в голову вопросы. Но не ответы.

Когда от Мэдж поступило предложение вызвать спасателей (спасатели на Крите — как вы себе это представляете?), мы наконец увидели обоих — и Тома, и Нейла, — на карачках выползающих из пещеры и тем же манером продвигающихся по склону в обратном направлении.

— Слава богу, живы, — вздохнула Мэдж, едва они заползли на мост.

Тут только я почувствовала, что рот у меня совершенно пересох, нога затекла, а ворот майки насквозь пропитался потом.

Первым зашевелился Том. Начал было отряхивать джинсы, но осмотрел себя со всех сторон, махнул рукой и направился к лестнице. Он выглядел страшно измученным: сухие корки на губах, потухшие глаза, в которых не осталось ничего, кроме боли, потное тело с прилипшими к коже песчинками, на боках — синяки и ссадины.

Я посмотрела на Нейла. Он тоже встал, но не торопился присоединиться к нам.

— Том, ты меня покидаешь? Так скоро?

Том уходил не оборачиваясь.

— Глазам своим не верю. Ты же так хотел побыть со мной наедине.

Том ускорил шаг.

— Вернись, Том! Ты разбиваешь мне сердце. Не дождавшись ответа, Нейл тяжело вздохнул.

Развел руками, признавая свое поражение. Одним прыжком вскочил на низкий каменный парапет моста и пошел по нему — пошел, словно по асфальту. Шаг за шагом, обычной своей ленивой походкой, как будто слева не зияла пропасть, готовая поглотить любого психованного ирландца, у которого хватит глупости оступиться на растрескавшихся от времени камнях.

— Ну, подойди же хотя бы на минутку, Том! Я шепну тебе кое-что на ушко.

Сидя на ступенях, Том наблюдал за ним с каким-то тоскливым вожделением, но не обнаруживал ни малейшего желания откликнуться на призыв.

— Иди же, — вкрадчиво произнес Нейл. — Не заставляй меня ждать.

Том сидел неподвижно, позволяя Мэдж обтирать его лоб смоченным в воде носовым платком.

Нейл дошел до середины моста и затанцевал на парапете, демонстрируя крайнюю степень помешательства. Мне хотелось крикнуть, чтобы он немедленно возвращался на твердую землю, но я боялась, что он потеряет равновесие и сорвется в пропасть. Господи, что за псих... Он походил на сильфа, исполняющего ритуальный танец перед магом, рискнувшим в своих личных интересах задействовать силу одного из четырех элементов.

— Господи боже!.. — У Мэдж опустились руки. — Надо что-то делать! Он же упадет. — Она посмотрела на Тома, до крови кусающего губы. — Что нам делать, Том?

Парапет высотой около тридцати сантиметров и шириной около двадцати был сложен из того же золотисто-серого камня, что и все вокруг. Если бы он отделял тротуар от мостовой, пройти по нему не составило бы труда. Но он, увы, отделял не тротуар от мостовой, а землю от воздуха.

Глубоко вздохнув, я сняла с шеи фотоаппарат, поставила сумку на ступени.

— Я иду к тебе, Нейл.

В принципе ничего сложного. Главное — не смотреть вниз.

Мой многоликий, изменчивый, страшный, блистающе-текучий, переливчатый бог трансформаций — вот я. В моих снах ты упорно побуждал меня взять твою протянутую руку, руку с золотым браслетом на запястье. И вот я держу эту руку в своей. Итак, кому же из нас предстоит совершить переход? Ему или мне? Или, может, обоим? Но если мне, то куда? А если ему.

— Great[43], — прошептал он, глядя мне в глаза и не делая ни одного встречного движения.

Только бы не закружилась голова.

Откуда куда устремляюсь я? Из смерти в жизнь? При условии, что мое прежнее дремотное существование не заслуживает называться жизнью. И куда устремляется Нейл? Из жизни в смерть? Если рассматривать это с точки зрения обыденного сознания. Или опять-таки из смерти в жизнь? Если принять точку зрения мистов и визионеров.

Можно вывихнуть мозги, думая об этом. Как в знаменитой загадке Панарка: мужчина, который не был мужчиной, попал в птицу, которая не была птицей, сидящую на дереве, которое не было деревом, камнем, который не был камнем. Что это? Ответ прост: евнух, летучая мышь, дымовая труба и пемза. Мы живем жизнью, которая в действительности есть смерть, и с ужасом ждем приближения смерти, которая и является жизнью в подлинном смысле этого слова.

Так мы и стояли, как два неизлечимых психопата, боясь шевельнуться, боясь прикоснуться друг к другу, боясь нарушить молчание, в котором сейчас было больше смысла, чем в любых, самых проникновенных словах.

Поразительно: свежая ссадина на скуле украшает его точно так же, как все его колечки и цепочки, которые он не снимает даже на ночь. Пифагор считал золото самым драгоценным из металлов, потому что в золоте заключена сила Гелиоса. Сила солнца. Загипнотизированная его блеском, я не сразу заметила, как из глаз Нейла выскользнули две блестящие слезинки и скатились по щекам. По худым загорелым щекам.

— Я хотел бы прожить долгую жизнь вместе с тобой, Элена, — заговорил он еще более тихим и более хриплым голосом, чем всегда. — Но этого не может быть. — Он на мгновение зажмурился, поморгал мокрыми ресницами и снова взглянул мне в глаза. — Прости меня. Этого не может быть.

— Я знаю, — отозвалась я. И обнаружила, что тоже слепну от слез. — Знаю, что не может. Не знаю только, как я буду жить без тебя, Нейл Бреннан. Кажется, долгая жизнь без тебя мне не очень нужна.

Протянув руки, он сделал еще шаг вперед и плавно привлек меня к себе. Я услышала стук его сердца. Да, оно еще билось, гоняя разбавленную химией кровь.

Стоя над пропастью, мы дрожали от беззвучных рыданий, и слезы Нейла смешивались с моими слезами на наших соприкасающихся щеках. Когда видишь такое по телевизору — это мелодрама. Когда находишься в самой сердцевине момента — это конец света. Твоя личная глобальная катастрофа.

Повинуясь непреодолимому зову бездны, я посмотрела вниз, и Нейл проследил за моим взглядом:

— Это выход. Скажи только слово.

Шагнуть туда с ним вместе, рука об руку, как настоящие муж и жена. Исида и Осирис. Сделать это, не раздумывая, пока не подкрался страх. Смешать нашу кровь на раскаленных солнцем камнях, как только что смешивали слезы.

Слишком заманчиво. И никакого смысла. Я покачала головой:

— Нет, Нейл. Ты не можешь. Ты обещал свою жизнь Дальянису. Он будет ждать тебя. Ты дал слово.

С губ его сорвался короткий смешок.

— Если бы я всегда держал свое слово. Пора научиться, ты считаешь?

— Да.

Мы выпали из реальности. Для нас двоих это место — древний каменный мост между склонами гор — стало чем-то вроде ничейной земли, пограничной области, зоны безвременья, где мы могли свободно говорить о том, о чем молчали в плену пространства и времени.

— Почему ты должен уйти к ним? Ты уверен, что должен уйти?

— Да.

— Почему?

— Несколько лет назад, впервые оказавшись на Крите, окунувшись в эти воды, вдохнув этого воздуха, я обратился к Всемогущему Богу с мольбой. Я просил, чтобы мне было позволено остаться здесь навсегда.

— Ты можешь сделать это, Нейл... но не так скоро!

— Видишь ли, я поклялся, что готов отдать за это полжизни.

— Какое безрассудство...

— Ты считаешь?

Я знала, что в конце концов забуду его лицо. Лицо человека, торговавшегося с Богом. Но не его губы, произносящие: Forever. Навсегда.

— Пойми, Элена, боги не исполняют наших желаний просто так. Все имеет свою цену.

— Да. Это справедливо.

— Я хочу, чтобы ты оставалась со мной так долго, как только возможно. И в то же время не хочу.

— Я сделаю так, как ты скажешь.

— Это может быть трудно.

— Наверно, не труднее того, что предстоит тебе.

Не помню, как я оказалась на мосту. Быть может, мое тело, ведомое инстинктом, само аккуратненько переместило себя на безопасную твердь. Нейла оттащил от края Том. Сдернул за руку с парапета и тут же отправил в нокаут.

— Кончай, слышишь? У тебя что, вообще мозгов нет?

Нейл подпустил его поближе, грамотно подсек, а затем с торжествующей улыбкой поймал в свои объятия, чтобы тут же уложить лицом вниз. Хирургическая точность его движений вызвала у нас изумление и заставила побледнеть от нехороших предчувствий. Мэдж слабо пискнула. Я решила не возвращаться к ней и присела на корточки под стеной одного из братских корпусов.

— Урок первый: никогда не затевай ссору с человеком, которого ты не знаешь, потому что случайно, совершенно случайно, он может оказаться сильнее тебя.

— Пошел ты! — прохрипел Том.

Говорить нормально ему не давала нога Нейла, прижимающая его спину точно между лопаток. И еще — острая боль в правом плече, находящемся на грани вывиха.

— Урок второй: если уж твой противник оказался сильнее и тебе не удалось избавить себя от его руки, постарайся заслужить его уважение, потому что для побежденного это единственный способ сохранить свое достоинство, а иногда и жизнь.

— Дерьмо... — прошипел Том.

Выдержав паузу, Нейл чуть ли не с нежностью налег на его вывернутую руку — тщательно отмеренная доза боли, — добился отчаянного вопля и тут же ослабил нажим.

— Повтори. Том молчал.

— Хорошо. Ты быстро учишься, Том. Сейчас я отпущу твою руку и дам тебе встать. После этого мы сможем продолжить. — Нейл улыбнулся. — Если у тебя есть желание продолжить.

Спокойный голос. Отрешенный взгляд. Предельная концентрация воли и внимания. Таким я не видела его еще ни разу. В шкатулке оказалась шкатулка, а в ней еще шкатулка... На хмурой физиономии Тома я видела растерянность, какую испытывала сама.

Как бы там ни было, Том решил продолжить. И что же вы думаете? Все повторилось. Ласковая укоризна в голосе Нейла, ступня, придавливающая к земле...

— Ну ладно. — Нейл отпустил его и отошел на несколько шагов. — Ладно. Теперь возьми меня, Том. Давай! Бой еще не окончен. Возьми меня. Ты сможешь. — Он встряхнул кистями рук, пальцами зачесал назад свои длинные волосы, спутанные и повлажневшие от пота у корней. — Сделай это, друг, чтобы позже тебе не было противно вспоминать о нашей встрече.

Вяло уклоняясь от ударов, он то шептал, то выкрикивал «возьми меня!», стараясь поскорее привести события к долгожданной развязке. Это звучало почти непристойно. И в конце концов Тому это удалось, во многом благодаря тому, что Нейл сам к этому стремился. Его странная логика предполагала, что по ходу дела ни один из них не должен избежать ни участи победителя, ни участи побежденного. Вкусить того и другого, чтобы убедиться: хмель победы или горечь поражения — в данном случае разницы нет.

— Теперь постарайся заслужить мое уважение, красавец, — злорадно произнес Том, одной рукой перегибая вытянутую руку Нейла через парапет моста, а другой хватая его за горло.

— Мне будет легче, если ты поцелуешь меня, Том.

— Кто ты такой, мать твою? Ведь я видел собственными глазами...

Конец фразы повис в воздухе. Я бы многое отдала, чтобы узнать, о чем в эти минуты думает Том. Но явно не о победе. Вместо того чтобы покрепче ухватить Нейла за запястье, он сплел его пальцы со своими. Минуту или две молча смотрел ему в лицо, потом встал и протянул руку.

Что ж, можно двигаться в обратный путь. Нам удалось ознакомиться с достопримечательностями Акротири и при этом избежать потерь среди личного состава. Теперь было бы неплохо искупаться и съесть что-нибудь.

Читая мои мысли, Мэдж жалобно протянула:

— Есть хочется...

Я достала из сумки подтаявшую шоколадку.

— Будешь?

— А мы что, не люди? — возмутился Нейл, вытряхивая песок из волос.

— Люди, люди. Очень глупые люди.

— Не будь занудой, дорогая.

— Просто шизанутые люди.

— Признайся, тебе же все понравилось.

— Еще чего! Ненавижу мужчин. Тупые, примитивные существа.

— Ой-ой-ой... Посмотрим, что ты будешь говорить вечером в постели.

Потом был автопробег до бухты Ставрос на северо-западе Акротири, где мы и расстались с Томом и Мэдж. Они попросту улизнули, пока мы с Нейлом плескались в спокойной прозрачной воде. В кармане своей рубахи Нейл обнаружил сложенный вдвое листок из блокнота — листок с номером телефона.

— Смотри-ка, — пробормотал он озадаченно, — малыш еще не наигрался.

Я легонько коснулась припухшей от воды ссадины на его скуле.

— Что ты собираешься делать?

Пожав плечами, Нейл порвал листок на мелкие кусочки и отправил в ближайший мусорный контейнер.

— Ну и кто кому что доказал?

Я говорила не о порванной записке, разумеется.

— Никто, — вздохнул Нейл. — Никто — никому — ничего.

— Тогда зачем тебе это понадобилось?

— Зачем? — Он бросил на меня застенчивый взгляд и надел очки. Улыбнулся. — Это было приятно.

Его спина, плечи, бока были покрыты мелкими ссадинами и царапинами из-за того, что они с Томом валяли друг друга на сухой каменистой земле. Приятно... Может быть, и приятно. Наверняка Том был согласен с ним, иначе не дал бы себя спровоцировать. На обратном пути, во время подъема от Кафоликос к Гувернетто, они немного отстали от нас, чтобы продолжить разговор. Время от времени до нас доносились их голоса. Отрывистые реплики Тома. Тихий смех Нейла. Никто никому ничего не доказал, тем не менее узел был развязан.

— Кстати, о греках и кельтах, — заговорил Нейл, устраиваясь с сигаретой на пляжном лежаке. — Известно, что в V и IV веках до Рождества Христова кельты успешно сражались по крайней мере в трех войнах на юге Европы, и эти войны существенно повлияли на ход истории. Они начали с того, что отняли Испанию у карфагенян, веком позже отвоевали Северную Италию у этрусков и, наконец, к концу IV столетия захватили Паннонию, покорив иллирийцев. Все эти войны они вели в союзе с греками, с которыми впоследствии снова объединились против финикийцев и персов. Гелон разбил Гамилькара у Гимеры в Сицилии, как раз в год поражения Ксеркса при Саламине. Карфагенская армия в то время состояла из наемников полудюжины разных национальностей, но ни одного кельта в ее рядах не было. Открытая враждебность кельтов по отношению к карфагенянам, в частности, привела к тому, что последние не решились оказать помощь персам в борьбе против общего врага. Словом, именно кельтам можно сказать «спасибо» за то, что греческая цивилизация не погибла под натиском восточных деспотий, и в Европе появился источник культуры и духовной свободы, из которого мы черпаем до сих пор.

Я присела с ним рядом. Затянулась от его сигареты.

В двух шагах от нас блистало голубизной, сливаясь с небом, Средиземное море.

— Ты не преувеличиваешь?

— Разве что самую малость. В 334 году до нашей эры, собираясь покорить Азию, Александр Великий заключил соглашение с кельтами, «живущими у Ионийского залива», дабы обезопасить на время своего отсутствия собственные греческие владения. Об этом писал Птолемей Сотер, современник Александра. Его труд, к сожалению, не сохранился, но сохранились труды Арриана и других историков, цитирующих Птолемея. Особого внимания заслуживает клятва, принесенная кельтами государю: «Если мы нарушим данное слово, пусть небо упадет на нас и раздавит, пусть земля разверзнется и поглотит нас, пусть море выйдет из берегов и обрушится на нас». В знаменитом «Похищении быка из Куальнге» из рукописи Лейнстерской книги король Конхобар, отправляясь на битву с воинством Коннахта, разоряющим Улад, произносит аналогичную клятву: «Небеса над нами, земля под нами и море везде вокруг нас; и поистине, если только не упадут на нас небеса, и если земля не разверзнется, чтобы поглотить нас, и море не хлынет на сушу, я верну каждой женщине ее очаг и каждой корове ее стойло».

— Это прекрасно, — прошептала я.

— Да.

Вечером мы гуляем по набережной Рефимно, время от времени заглядывая в керамические лавки и ювелирные магазины. Нейлу нравятся дорогие безделушки, и в конце концов он выбирает для меня изящные золотые серьги с крошечными бриллиантами, подходящие к кольцу. Я примеряю их перед зеркалом, поворачиваюсь к нему. Он уже расплачивается кредитной карточкой. Меня изумляет и радует легкость, с какой он умеет принимать и делать подарки. Подобное качество редкость для мужчины.

Мы гуляем как ни в чем не бывало. Делаем то же, что и все вокруг. Ничем не отличаемся от прочих мужчин и женщин, которые решили провести отпуск на Крите. На Крите, который уже начал входить в мое сердце с необратимостью подлинной amour fatal[44].

Мой красивый спутник привлекает внимание, но теперь я спокойна, потому что знаю: к нему неприменимы все эти расхожие штампы. Он не муж, не сын, не брат. Он принадлежит всем без исключения мужчинам и женщинам. Так же как они принадлежат ему. Морская волна — чья она? Мэри, Чарлин, Стивен, Этайн, Ронан, Элена — немногие из счастливчиков, с любовью омытые этой волной.

Мы стоим на набережной, на окраине полукруглого мыса. Внизу, под высокой крепостной стеной, плещется море, а через дорогу, на самой вершине холма, расположена громадная цитадель, выстроенная венецианцами — Фортецца. Сейчас она красиво подсвечена прожекторами, ее мощные угловые бастионы и стены с амбразурами мерцают, точно гигантские сердолики, на фоне черного бархата неба.

Не знаю зачем, я спросила:

— Тебе удалось увидеть страх в его глазах? Нейл улыбнулся:

— Вдали от этих отморозков, в компании которых ему так хотелось продемонстрировать свою крутизну, он стал совсем другим. Не веришь?

Я пожала плечами.

— А когда мы оказались наедине со скалами и небесами, — продолжал Нейл, — отрезанные от всего цивилизованного мира, он стал еще более другим.

Справа, откуда мы только что пришли, видны огни Венецианской гавани. В тавернах играет музыка, за столиками у самой воды сидят со своими коктейлями и сигаретами расслабленные туристы. Море внизу с тяжелыми вздохами накатывает на камни, громоздящиеся под крепостной стеной.

— Мне давно хотелось это сделать, — признался Нейл, закуривая.

— Сделать что?

— Забраться в эти пещеры. Но в одиночку страшновато было. — Он рассмеялся легко и радостно. — Знаешь, о чем я сейчас подумал?

— О чем?

— Моя жизнь прекрасна.

— Да. — Говоря это, я ничуть не лукавила. — Твоя жизнь прекрасна, Нейл.

И опять, как тогда на мосту, он запрыгнул на парапет. Выпрямился во весь рост, раскинув руки. Звук его голоса вызывает у меня холодную дрожь.

Я сделался мистом идейского Зевса, Загрея, мечущего громы в грозах ночи, Среди куретов я зовусь священным Вакхом, Вкусившим сырого мяса и вздымавшим Факелы матери горной[45].

— Нейл, пожалуйста...

— Что? Спуститься?

— Да.

Он спускается и обнимает меня. Я вдыхаю его запах — запах морской воды. Мне хочется прошептать: «Не покидай меня, держи меня так всегда». Но я молчу. Все эти терзания и страсти в духе Эмили Бронте здесь совершенно неуместны. Все решено.

В мифах герой — тот, кто побеждает дракона, а не тот, кого дракон пожирает. И тем не менее оба имеют дело с одним и тем же драконом. Также не герой и тот, кто ни разу не встретил дракона, или тот, кто, однажды встретившись с ним, заявил потом, что никого не видел. Очевидно, лишь тот, кто рискнул сразиться с драконом и остался непобежденным, получает клад, «труднодоступное сокровище».

15

Он выходит из душа и снова забирается ко мне в постель.

— Ох, да хватит же... прекрати... — Я слабо отбиваюсь, памятуя о том, что вскоре должна появиться Урания. — Уже одиннадцатый час. Пора вставать.

— Пора вставать! — передразнивает Нейл, выпуская мою шею и укладываясь ничком, как самый послушный мальчик на свете. — Как будто тебе еще предстоит перебрать целый мешок крупы, отделяя гречку от пшенки... или пшенку от риса... или что там перебирала эта глупая девчонка, за которую в конце концов всю работу сделали мыши?

— Ты говоришь о Золушке?

— Золушка, — повторяет он, хмуря брови. — Золушка?..

— Синдерелла.

— О! I get you[46]. Золушка — это русская Синдерелла. — Он смеется. Протягивает руку и начинает тихонько щекотать мой правый бок. — А как у вас называется Микки-Маус?

— Никак. У нас нет никакого Микки-Мауса. У нас есть только Змей Горыныч, Кощей Бессмертный, Баба-яга... — Извиваясь, я отталкиваю его руку. — Конек-Горбунок, Соловей-разбойник... Бармалей, дядя Степа, Хрюша и Степашка.

— А у нас есть Шалтай-Болтай, Хнакра, Снарк, Снусмумрик... Синяя Борода...

Короткая схватка, как обычно, закончилась его победой с последующей добровольной капитуляцией. Да, именно это он и любит. Дать противнику почувствовать свою силу, а затем сдаться, играя.

— Когда ты видишь интересного мужчину, на что ты обращаешь внимание прежде всего?

— На задницу, — ответила я, не раздумывая. Он усмехнулся:

— Как всегда! Мою задницу ты тоже разглядывала?

— А как же. У тебя потрясающая задница, Нейл. — Я положила ладонь на его ягодицы и ласково сжала. — Фантастическая задница. — Продолжая смотреть в затуманенные желанием зеленоватые глаза, вонзила ногти в упругую плоть. — Признайся, ты слышал это уже сотни раз.

— Тысячи, тысячи раз, — отозвался он с лицемерным вздохом.

Я наградила его увесистым шлепком, после чего опять вцепилась ногтями.

— Ты решила порвать мою задницу в клочья?

— Боже! Каким бы это было наслаждением!

— Так не стесняйся.

— Да? А что скажет Ронан? — Я наклонилась к его лицу, но он уткнулся лбом в согнутую правую руку, отдав мне на расправу левую, не обремененную украшениями, кроме обручального кольца. — Ты говорил, он прилетает послезавтра.

— Думаешь, мы с ним будем спать в одной постели?

— Не сомневаюсь.

— Ну, разве что разок-другой... А вообще-то я уже подыскал ему жилье в самом центре Хора-Сфакион.

Я не могу понять, говорит ли он с целью меня подразнить или по правде не придает этому никакого значения. На его предплечье — засохшие ссадины. Кожа была содрана о камни, когда Том, добиваясь неизвестно чего, неизвестно зачем, а скорее всего, просто от избытка чувств, гнул его руку через парапет моста. Я поглаживаю их мягкими пальчиками, заставляя Нейла напрягаться в ожидании худшего, а потом задаю нескромный вопрос:

— Тебе приходилось лишать кого-нибудь девственности?

— Джентльмен на такие вопросы не отвечает. Я вонзаю ногти в его запястье. В круглую косточку и ложбинку у основания большого пальца.

— Ты любишь меня, злодейка. Ладно, ладно. Была одна девушка. Она меня не предупредила. Хотела, чтобы все вышло само собой.

Этот низкий приглушенный голос... эта дымка в его глазах...

— Ну и как?

— Поначалу совсем никак. Я думал, она просто не хочет, и тут она призналась. Пришлось сменить тактику.

— Ей понравилось?

— А тебе понравилось в первый раз?

— Нет.

Нейл шевельнул рукой, но я его не отпустила.

— Еще вопросы?

— Да. Твоей первой любовницей была, вероятно, Этайн?

— Да.

— А разве она не была девственницей? Ответ предваряет долгое молчание.

— Да, конечно. Да. Но это совсем другая история.

— Ты не хочешь мне рассказать? Еще одна пауза. Улыбка сатира.

— Может, и расскажу. Попробуй меня заставить.

Заставить его. Какая глупость. Я устраиваюсь с ним рядом, прижимаю его руку к губам.

— Я не хочу заставлять тебя рассказывать о матери твоего ребенка. Расскажи просто так.

— Ты хочешь знать, с чего все началось? — Нейл улыбнулся с закрытыми глазами. — Мне было шестнадцать лет. Я сцепился с Джеффри, был крепко побит и лежал поздно вечером в своей комнате, изнывая от стыда и злобы. Он был не прав, строго говоря. Но оказался сильнее. Этайн знала о нашей драке и, когда все в доме улеглись, пришла и забралась ко мне под одеяло.

— Девочка и мальчик. Брат и сестра. — Я попробовала представить себе эту картину, и меня бросило в жар. — Все получилось?

— Да. Правда, мы загубили полотенце, которое тетушка разыскивала потом в течение двух недель. Мы оба точно знали, что в первый раз бывает кровь, поэтому подстелили полотенце, а на следующий день сожгли его на пустыре за гаражами.

— Сожгли? — поразилась я. — Это еще зачем? Можно же было отстирать.

— Да брось ты. Шестнадцатилетняя девочка не может незаметно постирать заляпанное кровью полотенце в доме своей матери, одержимой страстью к порядку. К тому же кровь девственницы... словом, это полотенце не должно было попасть в чужие руки. Это я знал точно.

— Так это была твоя идея? Сожжение полотенца.

— Да, — скромно подтвердил он.

Мне хочется спросить, что же было дальше. Как скоро о любовной связи между братом и сестрой стало известно дядюшке и тетушке и как они к этому отнеслись? Продолжались ли ночные свидания после неминуемого разоблачения, или их пришлось прекратить? Виделся ли Нейл со своей сестрой во время обучения в университете, когда у него уже была Мэри, а чуть погодя еще и Чарлин? Как приняла его Этайн после разлуки?.. Он жил с ней. Она родила ему сына. Что стоит за этой скупой констатацией? Какие радости и сердечные муки?

Но вместо этого я спрашиваю:

— Джеффри следил за вами?

— Следил. И выследил. Но никому не сказал ни словечка. Никому, кроме меня. — Нейл тянется за сигаретой, потом вспоминает, что я просила его не курить в постели, и виновато моргает. — Он преследовал меня с яростью отвергнутого любовника. Дня не проходило без того, чтобы мы не наставили друг другу синяков. Райен, его отец, пробовал выяснить, в чем причина нашей вражды, но мы молчали. И продолжали биться насмерть.

— А Этайн не пробовала поговорить со своим старшим братом?

— Пробовала, невзирая на мои протесты. Джеффри выслушал ее и спросил: «А кто тебе сказал, что мы бьемся из-за тебя?» В тот же день мы сшиблись у нее на глазах, и Джеффри назвал меня ирландским псом. Это прозвучало так... символично, что я не обиделся. Что-то в этом было, только я не сразу понял, что именно. Какой-то сакральный смысл. Тогда Этайн отыскала в отцовской библиотеке книгу ирландских сказаний и несколько дней подряд, прежде чем заняться любовью, зачитывала мне отрывки и целые главы. В основном из сказаний Уладского цикла. Понимаешь, о чем речь?

— Думаю, да. Король Конхобар из Эмайн-Махи[47], воины Красной Ветви... и непобедимый юноша Кухулин[48], сын Дехтире и Суалтайма. Вернее, сын Дехтире и бога Луга, который похитил ее прямо со свадьбы и вернул законному мужу только через год, уже с младенцем.

...и друид Моранн изрек: «Все уста восхвалят его; возницы и воины, короли и мудрецы сочтут его подвиги; он завоюет любовь многих. Это дитя отомстит за все ваши обиды; он станет сражаться у ваших бродов; он разрешит все ваши ссоры». Он рос на равнине Муиртемне, и все звали его Сетанта, сын Суалтайма[49].

Раскинувшись на постели, Нейл улыбается уголками рта. Его глаза заволакивает пелена наслаждения, порочного наслаждения, которое доставляет ему воспоминание о нарушенных запретах. Конечно, инцестом в настоящем смысле слова эту связь назвать нельзя. Все же она кузина, а не родная сестра. Однако братца Джеффри это покоробило.

— В следующий раз, когда он заорал на меня: «Вставай и защищайся, ирландский пес!» — я попросил: «Назови меня так еще раз, Джефф». Он не понял. «Назови меня еще раз ирландским псом». Он назвал. Тогда я встал на ноги, вытер кровь с подбородка и накинулся на него, как зверь. И одолел его. Да-да, я одолел своего старшего брата Джеффри.

Кулан спросил короля:

— Ты больше никого не ждешь?

— Нет, — отвечал Конхобар, позабыв о племяннике. — Почему ты спрашиваешь?

— У меня в сторожах свирепый пес, — объяснил кузнец. — Если спустить его с цепи, он разорвет любого, кто посмеет приблизиться к моему дому, потому что он послушен только мне, а сил у него как у сотни псов.

— Спускай его с цепи, — разрешил Конхобар. — Пусть он будет нам сторожем.

Кулан так и сделал.

Когда мальчики в Эмайн закончили игры и разошлись по домам, Сетанта побежал по следам повозок и едва оказался у дома кузнеца, как пес зарычал на него, а потом прыгнул, собираясь разорвать на куски. Сетанта же, недолго думая, схватил пса за задние лапы, ударил головой о камень и вышиб из него дух.

—Впервые?

— Можно сказать, что да. Джеффри был старше и тяжелее, к тому же занимался в какой-то спортивной секции. Но неожиданно расклад изменился. Неожиданно для него.

— Ты еще дрался с ним?

— Господи, сколько раз...

— И как?

— С переменным успехом. Иногда ему удавалось меня завалить, иной раз мне его. Но я знал, что теперь у меня есть шанс, и это было приятно.

В доме услышали шум и рычание пса, и Конхобар сразу вспомнил о сыне своей сестры.

— В недобрый час я принял приглашение на этот пир, о Кулан. Верно, сын моей сестры уже погиб от зубов твоего пса.

И все, кто сидел за столом, тотчас кинулись во двор. Первым возле Сетанты оказался Фергус, который подхватил его на руки и усадил себе на плечо, а потом передал Конхобару, живого и невредимого. И все возвеселились и возрадовались, лишь кузнец Кулан, увидев мертвого пса, опечалился сердцем.

И сказал кузнец Сетанте:

— Не рад я тебе.

— Почему ты не рад мальчику?— спросил его Конхобар.

— В недобрый час он пришел. Или в недобрый час я затеял этот пир, мой король, потому что теперь, когда нет со мною моего пса, все мое добро пойдет прахом, и не жить мне отныне в тепле и сытости. Ты, юный воин, — посетовал кузнец, — отнял у меня доброго члена моей семьи, ибо он стерег мой дом, и мои стада, и все, что у меня есть.

— Не сердись, о Кулан, — сказал мальчик. — Я не останусь у тебя в долгу. Дай мне щенка от этого пса, и я воспитаю его, чтобы он стал таким, каким был его отец. А до тех пор дай мне щит и копье, я сам стану стеречь твой дом. И ни одна собака не сделает этого лучше.

— Хорошо сказано! — воскликнул Конхобар.

— Даже я не рассудил бы лучше, — согласился друид Катбад. — Отныне ты будешь зваться Кухулин, Пес Кулана.

— Но мне больше нравится мое прежнее имя — Сетанта, сын Суалтайма, — возразил мальчик.

— Не говори так, — произнес могущественный друид, — потому что настанет день, когда имя Кухулина будет на устах у всех мужей на земле.

Я не открываю глаз, но точно знаю: вот сейчас он повернулся и посмотрел на меня... сейчас привстал... сейчас навис надо мной, опираясь на руки, коленом раздвинул мои ноги, склонился низко-низко, так что его длинные волосы упали мне на лицо. Мой сказочный любовник. Мой ирландский пес.

Его ресницы щекочут мне щеки. Золотой крестик прыгает по груди. Подумать только, ведь я не приехала в Превели в тот день, когда он ждал меня там, я приехала спустя четыре дня. Он мог не дождаться. Мог плюнуть и забыть… Или не мог? Кровавые зарубки у него на руке... А я? Что бы стала делать я? Боже...

Во время прогулки по Рефимно он спросил:

— Ты больше не стесняешься появляться со мной на людях?

Я стесняюсь, что могла стесняться этого раньше.

Стук входной двери возвещает о приходе Урании. К этому времени я уже тщательно одета и причесана, осталось только покидать в сумку кое-какие вещички, потому что ночевать я собираюсь в Хора-Сфакион.

Нейл сидит на кухне в джинсах и рубахе нараспашку, курит сигарету и слушает радио. Он выглядит так, как и должен выглядеть человек, несколько минут назад покинувший любовное ложе, и Урания цепенеет в дверях, не умея скрыть смущения. Чисто внешне парень вроде бы в порядке, спокойный и трезвый, но воздух вокруг него дрожит, насыщенный животным электричеством. Сексуальные испарения, поднимающиеся с поверхности его кожи, одурманивают, как пары эфира.

— Йя су, ти канис?[50] — слышу я его низкий голос.

И робкое бормотание Урании:

— Кала, эфхаристо[51].

Солнечный, ослепительный день. Знакомым маршрутом мы едем по Новой национальной дороге строго на юг. Жара уже нешуточная, в машине работает кондиционер.

Конец июня. Народу на пляжах прибавилось, по вечерам на набережной не протолкнуться. С ужасом думаю о том, что будет, когда приедет Ритка. Сколько нам осталось: неделя? две недели? Об этом мы не говорим.

Нейл курит за рулем и рассказывает о любви Кухулина к Фанд, покинутой жене Мананнана Мак Лира. Я бы с большим удовольствием послушала о его любви к девочке Этайн, но у меня нет выбора.

— ...но Мананнан, сын Моря, узнал об их ссоре и о том, что Кухулин не может выбрать из двух прекрасных жен одну, явился с восточного края земли и, невидимый, встал между ними. Одна только Фанд могла видеть его. «Скажи мне, жена моя, — ласково заговорил Мананнан, — из-за обиды на Кухулина ты покидаешь это место или хочешь пойти со мной?» — «Вот мое слово, — ответила Фанд, — ни один из вас не лучше другого, но я пойду с тобой, Мананнан, потому что у тебя нет подруги, достойной тебя, у Кухулина же есть Эмер». Так она ушла, а Кухулин, не видевший бога, спросил у Лаэга, что все это значит. «Это значит, — ответил возница, — что Фанд уходит с сыном Моря, потому что ты не смог сделать выбор между нею и Эмер». Ярость охватила Кухулина, и он умчался в одиночестве в Луахайр. Долго скитался он по горам без еды и питья, пока друиды не поднесли ему напиток забвения и он позабыл и о прекрасной дочери Аэда Абрата, и о своих приключениях в Маг Мелл[52]. Сказано, что Мананнан еще на всякий случай потряс своим плащом между Кухулином и Фанд, чтобы им больше не встретиться во веки веков...

Хитрец, он рассказывает мне эту историю чуть ли не с середины, вероятно, с целью проверить, знаю ли я, с чего она началась.

— А почему ты не говоришь о том, как Кухулин заснул на берегу озера накануне Самайна под пение двух прекрасных птиц и как в его сне вместо этих птиц внезапно появились две прекрасные сиды с гибкими прутьями в руках...

— ...и одна из них улыбнулась и ударила его изо всей силы, — тут же подхватил Нейл. — Другая тоже улыбнулась и ударила его изо всей силы. И так, с улыбками, они принялись поочередно избивать его своими прутьями, пока он не потерял счет ударам и не стал ближе к смерти, чем к жизни. Тогда они ушли и ни разу не оглянулись. После этого Кухулина одолел тяжкий недуг и не отпускал традиционные год и один день. По прошествии же этого времени у ложа его появился незнакомец и посоветовал ему вернуться на то же место на берегу озера и попытаться узнать, чего хотят от него жены из Маг Мелл. Этим незнакомцем, как выяснилось позже, был сам Энгус Ок. Кухулин отправился к камню, который год назад лежал у него в изголовье, и увидел, как к нему приближается одна из волшебных жен, что связали его чарами на целый год. Она предложила ему следовать за ней, а потом назвала свое имя и имя своей сестры...

— Мэри и Чарлин, — сказала я.

Нейл взглянул на меня и расхохотался:

— А вот и нет! Ты прекрасно знаешь, моя дорогая, что это были Фанд и Либан, дочери Аэда Абрата.

— А я говорю, Мэри и Чарлин.

Обеими руками я схватила его за горло и слегка придушила.

— Советую тебе сидеть смирно, детка, иначе мы очень быстро окажемся на дне ущелья.

Я разжала пальцы.

— Если бы ты сравнила их с Фанд и Эмер, — ворчливо продолжал Нейл, одной рукой ощупывая шею, — я бы еще, пожалуй, согласился. Хотя и в этом случае не было бы полной аналогии. Эмер не била Кухулина прутьями на берегу озера, а Либан, которая делала это, не была его возлюбленной.

— Зато Эмер угрожала ему ножом.

— Она была его законной женой. Она имела право.

— Однако до этого ее не очень-то беспокоили измены драгоценного Кухулина.

— Правильно, потому что все прежние его возлюбленные были обычными женщинами, а Фанд принадлежала к дивному народу. Любовь сиды могла убить…

— Но как мы знаем, роковую роль в его судьбе сыграла не любовь сиды, а меч Лугайда, сына Курой.

Болтовня отвлекает меня, и я почти не паникую даже на самом кошмарном отрезке пути между Селией и Аргулесом. Я счастлива.

Ближе к вечеру, сидя на мелком теплом песке и глядя на темнеющий горизонт, он вспоминает осень, время сбора урожая, когда на Крит приходят холодные ветры и шторм на море длится иной раз по нескольку дней. Ночи становятся длиннее, и приходится закрывать окно, иначе гул и рев волны не дают сомкнуть глаз до рассвета. Свинцово-серое небо, затянутые тучами вершины Лефка-Ори... Сейчас все это трудно даже вообразить.

Это благословенная земля. Я научу тебя любить ее, и однажды ты обнаружишь, что больше не можешь без нее обходиться.

И я уже люблю. Я люблю. Крутые каменистые склоны Белых гор; четко прорисованную на фоне синего неба снежную шапку Псилорита; щедрую долину Мессара с ее виноградниками и оливковыми рощами; погруженные в глубокую тень ущелья, внезапно переходящие в залитые солнцем, благоуханные долины, где, позабыв об ужасах горных дорог, просто едешь и едешь среди нескончаемого зеленого леса, вдыхаешь запах трав, листвы и хвои, а если притормозишь на минутку, то услышишь далекий перезвон колокольчиков, журчанье ручья и неумолчный звон цикад. Пещеры Маталы, руины Феста и Гортиса...

И Кастель-Франко, темной громадой возвышающаяся за нашими спинами. Скорбь и гордость провинции Сфакья.

Он сказал: «Я хочу познать эту землю В ДУХЕ».

Познать в духе. Познать. Адам познал Еву, жену свою; и она зачала. Помню, я читала, что библейское «познать» означает не «овладеть», а «проникнуть в самую суть» и одновременно «взять под защиту».

Он сказал: «Пойми раз и навсегда, я не исчезну. Ничто не исчезает».

Карусель мыслей кружится и кружится, лоб наливается свинцом, веки тяжелеют — все, приплыли, это мигрень. На сей раз не у Нейла, а у меня. Я тоже человек, к тому же с неустойчивым гормональным фоном. Сразу же учащается пульс. Ладони холодеют.

— Кажется, теперь я попала впросак, — шепчу я, борясь с дурнотой. — Таблетки остались дома.

— Попробуем без таблеток, — отвечает Нейл, пристраивая мою голову к себе на колени. — Думай только о воде. О приливах и отливах. О подводных течениях, теплых и холодных. О медлительных, безымянных обитателях глубин.

Его ладони у меня на лбу. Тихий плеск волн. Средневековые алхимики называли воду святой стихией, aqua permanens. Вода — первичная арканная субстанция, фактор трансформации и одновременно ее объект. Вода — место, откуда вышло все живое.

Я думаю о воде. Думаю. Вода во мне, вода вне меня. Ее применяют для крещения и очищения. И Нееману было сказано: «Иди и омойся семь раз в Иордане, и станешь чистым. Ибо лишь там найдешь ты крещение для отпущения грехов»[53]. Текст из Эдфу гласит: «Я принесу тебе сосуды с конечностями богов Нила, дабы ты мог испить из них; от радости твоей сердце мое оживет». Нильская вода считалась утешением Египта. В египетском сказании Анубис находит сердце своего умершего брата Бата, которое тот положил в «цветок» кедра, превратившийся в кедровую шишку. Анубис помещает его в сосуд с холодной водой, сердце всасывает ее, и Бата возвращается к жизни. Здесь вода оживляет. Но об aqua permanens сказано: «Она убивает и оживляет».

— Не бойся, Элена, и не сопротивляйся. Позволь воде наполнить тебя до краев. Для Оригена вода означала «воду ученья». Святой Амвросий говорил об «источнике мудрости и знания». По его мнению, рай со своей четырехструйной рекой Логосом есть основа души. В пифагорейских источниках говорится, что отлетевшая душа жаждет испить прохладной проточной воды, и стражи подносят ей воду — либо из Леты, реки Забвения, либо из Мнемозины, реки Памяти. Осирис, владыка Царства мертвых, подносит стоящему перед ним на коленях умершему воду жизни в сосуде с надписью «анх-ба», «для оживления души».

Пальцы Нейла забираются под мои волосы, массируют мне затылок. Очень мягко. Как будто кошка трется теплым мохнатым боком.

— Уже лучше? — спрашивает он вполголоса.

— Да. — Я улыбаюсь, не открывая глаз. — Как ты это делаешь?

— Это делаю не я, а ты сама.

— Неправда. — Я пытаюсь припомнить, как об этом у Толкиена: — Когда-то в Гондоре были Короли, о которых сказано в Книгах Знаний: «Руки Короля — руки целителя». По тому и узнавали, кто истинный Король...

Нейл отказывается от титула, хотя в целом признает мою правоту. Ведь и Финн Мак Кумал[54] мог исцелить любого, кто принял у него из рук чашу с водой. Чашу с водой...

— Но только, я думаю, дело не в том, как тебя называют, вождем или королем... А в том, что ты из себя представляешь. Какова твоя сущность. Королей не так много, Элена. И многих истинных королей таковыми не считают. Ты можешь быть королем, а люди будут видеть монаха-аскета, или пасечника, или винодела, или воина, или странствующего проповедника, или скромного сельского учителя, или музыканта...

— ...или художника, который точно знает, что ему делать со своей жизнью.

Мы плывем, обнаженные, вдоль темного берега и смотрим на Кастель-Франко, освещенную изнутри прожекторами. Оранжевое зарево над зубчатыми стенами производит еще более зловещее впечатление, чем мысль о том, что, не будь там этих прожекторов, мы могли бы увидеть картину сражения. Вода совсем теплая. Погрузившись с головой, я чувствую на губах вкус крови и с испуганным возгласом выныриваю на поверхность. Нейл прикасается к моему плечу.

— Что такое?

— Не знаю. Когда я рядом с тобой... не знаю. Со мной происходят очень странные вещи. Может, это начало какого-то психического заболевания? То я вижу зеленое пламя в твоих глазах, как будто ты джинн. Правда, у джиннов оно красное... То чувствую кровь на губах, как, например, сейчас. Думаю о битве за Кастель-Франко и чувствую кровь. Это что, паранойя? — Он молчит, и я продолжаю: — Все это ненормально. Ненормально для меня. Я оказалась на другой планете. Как же я буду жить дальше, Нейл?

Он отзывается не сразу:

— Не думай, что я не понимаю, о чем ты говоришь. Я понимаю. Но не считаю это ненормальным. Лучше спроси себя, что тебе больше нравится: жить как сейчас или жить как раньше.

— В том-то и беда, Нейл, что, вернувшись домой, я не смогу жить ни так, как сейчас, ни так, как раньше.

Вот я и озвучила мой самый главный страх.

— Это не беда, Элена. Не называй это бедой. Это будет просто другая жизнь. Все изменяется. Не бойся.

— А ты не боишься перемен? Он засмеялся:

— В моей жизни перемены происходят так быстро, что я не успеваю. Не успеваю испугаться.

Вечером я засыпаю в его постели, уткнувшись головой ему на плечо. Окно распахнуто настежь, и до нас доносятся шелест листвы в саду, звуки кошачьей охоты, слабый стрекот цикад и размеренное дыхание моря. Никаких самолетов, набирающих высоту, ведь все аэропорты расположены на северном побережье Крита. Голова у меня больше не болит.

Богоподобные силы будд и бодхисаттв следует понимать как потенциальные возможности, кроющиеся в каждом из нас — не обретенные, но раскрытые, или, в платоническом смысле, «вернувшиеся с воспоминаниями», когда помехи неведения оказываются либо постепенно разрушенными, либо внезапно превзойденными — ведь, как сказал Вордсворт, наше рождение это просто «сон и забывание»[55].

16

Мы расположились напротив выхода из здания аэропорта. Я в машине с опущенными стеклами — просто женщина, поджидающая кого-то из родственников, Нейл на мотоцикле справа от меня — ну и что, надо же где-то встать, здесь полно машин, все кого-то встречают. Мы не переговариваемся, даже не смотрим друг на друга. Жара за тридцать. Колонна автобусов — туроператоры встречают и провожают своих клиентов. Горластые таксисты, шустрые носильщики, обалдевшие после перелета туристы...

Это просто ад кромешный. Я делаю глоток воды и снова перевожу взгляд на изливающийся из дверей на улицу поток пассажиров с рейса Лондон — Ираклион. Чемоданы на тележках, чемоданы в руках, сумки, баулы, пакеты... Стоящие шеренгой гиды тасуют прибывающих пассажиров, отделяя своих от чужих, рисуя в тетрадках галочки напротив фамилий.

Нейл выпрямился, бросил окурок. Сердце у меня сильно забилось. Хотя, спрашивается, отчего?

К нам направлялся слегка замученный, но улыбающийся светловолосый парень лет тридцати с сумкой через плечо. Подвижное лицо, сощуренные от солнца глаза. Он подошел ближе, и я увидела, что глаза у него разного цвета — правый карий, левый голубой.

Нейл слез с мотоцикла, сделал шаг навстречу, и они обнялись. Обнялись нежно, как любовники, а потом еще и поцеловались прилюдно. Внезапно почувствовав себя брошенной и одинокой, я подняла стекла, чтобы не слышать, о чем они говорят.

Блондин прижимал Нейла к груди, со счастливой улыбкой заглядывал ему в лицо. Я готова была расплакаться. И какой черт принес его на Крит? Сидел бы у себя в Лондоне со своей ненаглядной Этайн.

Нам остались считаные дни. Скоро я буду вынуждена уехать. Или не уезжать? Снять комнату где-нибудь на южном побережье... К Ритке время от времени заглядывать на чашечку чая. Только нужно ли это Нейлу, вот в чем вопрос. Быть может, скоро для него наступят времена, когда он будет нуждаться не в женских ласках, а в присутствии старого доброго друга.

И молвил друид Катбад:

— Если сегодня кто-то из юношей возьмет в руки меч мужа, его имя воссияет ярче всех других имен в Ирландии. Однако нить его жизни будет короткой[56].

Так этот Ронан — его друг? Или жених сестры? Самые элементарные вещи ускользали от моего понимания, оставляя только растерянность и смутное чувство утраты.

Продолжая что-то говорить, блондин привязал свою сумку к багажнику, уселся позади Нейла, обхватил его обеими руками... Всего на мгновение взгляд его разных глаз задержался на незнакомке в темных очках, сидящей с бутылкой минеральной воды за рулем серебристой «киа-пиканто», но в этом взгляде не промелькнуло ни догадки, ни подозрения... Значит, ему неизвестно о моем существовании.

Положив голову на скрещенные руки, я представляла себе их путь — на запад до Рефимно, оттуда на юг до поворота на Агиос-Василиос, через прекраснейшую зеленую долину с селениями Палиолутра и Агиос-Иоаннис, через ущелье Коцифи...

В сумке у меня зазвонил телефон.

— Ты там еще не охренела от жары? — спросила Ритка с завистью. Голос у нее был какой-то невеселый. Наверное, достали дети. — Ладно, бедная моя принцесса, поскучай еще пару недель, раньше мы не появимся.

Я изобразила разочарование.

— Вообще-то я собиралась заказывать билеты на ближайшие выходные, но у Алекса начался конъюнктивит... так что сама понимаешь.

Алекс ее младшенький.

— Руки не моют, черти, — добавила Ритка раздраженно, — на улице хватаются за все подряд.

Я услышала, как она зевает.

— Гос-споди, когда ж я сдохну...

— Не говори так. — Я даже передернулась, услышав ее опрометчивые слова. — Никогда не говори, поняла?

— Ой, да ладно. Какая ты впечатлительная, ей-богу. Я ведь пошутила.

— А как Лиза? Не заразилась? Последовал подробный отчет о состоянии здоровья моей пятилетней племянницы.

— Ладно, поцелуй их за меня. — Я намекнула на то, что пора, закругляться. — Приезжайте поскорее. Жду с нетерпением.

...а может быть, Нейл повезет его не через Агиос-Василиос, а через Георгиуполис, а уж оттуда на юг, мимо горного селения Имброс — в Хора-Сфакион. Они оставят вещи в комнате, где Ронану придется проводить часть того времени, которое он не будет проводить с Нейлом, и отправятся к Костасу и Ифигении. Они будут ужинать в саду под навесом, с крыши которого спускаются вьющиеся стебли дикого винограда. Одетая в длинное черное сатиновое платье и накрахмаленный передник Ифигения поставит на стол чугунок с пловом, блюдо с улитками, нарезанный кубиками козий сыр, пироги с травами, мясом и творогом, крольчатину и маслины. И вино, много критского красного вина. Худощавый бледный англичанин обалдеет от резкого чистого запаха морской воды, от насыщенности красок, свойственной Средиземноморью, от испепеляющего зноя июльских дней и бархатистой нежности ночей.

Я все еще здесь. Я здесь. Через месяц, через два, через шесть месяцев я уже наверняка буду в Москве, этого не миновать, но пока... Высокое небо, мягкие волны, сине-стальные склоны крутых каменистых гор, источенные временем стены Кастель-Франко, улыбки и поцелуи зеленоглазого демиурга — все это принадлежит мне. Волшебство еще не рассеялось. Все, что он наколдовал для меня, по-прежнему здесь, передо мной. Я поеду домой, в Аделе, сяду с книгой на террасе и буду ждать звонка.

Он позвонил через два с половиной часа.

— Ну вот, мы уже на месте. — Голос довольно бодрый. — А ты? Как добралась? Устала?

— Нормально добралась. Где твой демонический любовник?

Я слышу хриплый смех, переходящий в кашель.

— Два вопроса, леди. Почему любовник? И почему демонический?

— У него разные глаза. И он красив, как женщина.

— Значит, он тебе понравился? Да?

— Какая разница. Главное, чтобы он нравился тебе.

Долгий стон.

— Перестань, Элена. Это смешно.

— Так он с тобой или нет?

— Сейчас нет. Я познакомил его с хозяевами и оставил разбирать вещички.

— А потом?

— Потом мы искупаемся и пойдем ужинать. Ифигения с утра не отходит от плиты. Придется созывать всех родственников и всех соседей, чтобы все это съесть. Ронан признался, что ему уже страшно.

Я улыбнулась. От сердца отлегло.

— Кстати, я сказал ему о тебе.

— Нейл! — воскликнула я с упреком. — Зачем?

— Не зачем, а почему. Потому что я собираюсь встречаться с тобой и дальше. Как, по-твоему, я должен объяснять свои исчезновения на сутки, на двое, на трое?

— И как он к этому отнесся?

— Обыкновенно.

— Что значит «обыкновенно»?

— Это значит, — объявил он тоном профессионального диск-жокея, — что праздник продолжается!

Весь следующий день, как я и предполагала, он был вынужден посвятить своему гостю, мне же только звонил по телефону. Отчитаться: здоров, не пьян. Когда же мы, наконец, заключили друг друга в объятия на террасе моего дома, это было похоже на встречу после многолетней разлуки. Запах его кожи и вкус поцелуя, как всегда, на короткое время лишили меня сил, но, отдышавшись, я немедленно приперла его к стенке.

— И как это было?

— О чем ты?

— Он остался доволен? Твой любовник. Сверкающие глаза Нейла оказались прямо напротив моих.

— Прекрати называть его моим любовником, — произнес он сквозь зубы.

— А ты скажи мне, что это не так!

Он фыркнул, потом расхохотался. От смеха в углах его глаз показались слезинки. Блуждающая улыбка, прерывистое дыхание. Парень был явно не в себе.

— Знаешь, вообще-то нам случалось изображать любовников. Так, из чистого хулиганства. Мы даже ходили вместе в гей-клуб, и все на полном серьезе считали, что мы — парочка. Но чтобы ты...

И снова этот хрипловатый смех, и дрожание рук, и нетерпеливые прикосновения...

— Ладно. Допустим, поверила. — Я запустила пальцы в его растрепанные волосы. — Откуда же тогда это счастливое лицо?

— Вчера вечером, перед сном, я попробовал убедить себя в том, что ты уже уехала. Чтобы посмотреть, как это подействует на меня. — Он робко улыбнулся, заметив, что я задрожала всем телом. — Я спал без сновидений, но проснулся с окровавленным сердцем. И тут же вспомнил, что ты еще здесь.

— Что же мы будем делать, когда я действительно уеду? — спросила я шепотом.

— Придется это пережить, Элена, — ответил он, помедлив. — Понемножку: час, день, неделя... Не бойся. Это в человеческих силах.

Пальцы Нейла уже тянут с меня одежду. Он соскучился по моему телу, по моей постели. Глядя на него, потрясающе красивого в этом состоянии, я чувствую, что рассудок мне больше не повинуется. По бедрам и животу раз за разом проходят волны медленного огня. Это откровенная, ничем не замаскированная похоть, и мы оба в ее власти.

Я хочу быть сметенной грубой первобытной силой, я хочу быть порабощенной. Чтобы сообщить ему о своем желании, я хватаю его за горло. Немного придушить... почувствовать его возмущение, его гнев, его азарт... а потом его силу, силу вожака стаи, с которой он сломит мое сопротивление и подарит мне возможность всецело отдаться ему. Слушайся или умри.

Мои ноги дрожат. Зубы кромсают нижнюю губу. Распятая поперек кровати, я захлебываюсь воплями ужаса и одновременно восторга, мольбами о пощаде, импровизированными признаниями в любви. Еще, еще... Он никогда не остановится. Он вскрывает меня, как морскую раковину, раздирает, как дичь на пиру. Я снова девственница, и чужеземный варвар с жестоким сладострастием насаживает меня на член и извергает в мое саднящее лоно потоки горячей лавы. О, мой бог... Я убита.

Пока я пытаюсь вновь обрести дыхание, Нейл успевает принять душ, выкурить сигарету и принести из холодильника бутылку минеральной воды. Эту бутылку он для начала прикладывает к моей заднице, исторгая у меня пронзительный вопль, и только потом использует по назначению, то есть попросту пьет из нее. Глаза у него поблескивают от удовольствия.

Когда я возвращаюсь из душа, он лежит на кровати в своих застиранных синих джинсах, скрестив длинные ноги, и курит сигарету. Он лежит на спине, без подушки. Табачный дымок тонкими колечками уплывает к потолку. Тщательно я обследую его торс, не оставил ли неосторожный блондин каких-нибудь следов своей преступной страсти. Нейл беззвучно смеется. Я отбираю у него сигарету и нетерпеливым жестом приказываю ему перевернуться на живот.

— Глупая женщина. Я же сказал тебе: ничего не было.

Но над локтями обеих рук я обнаруживаю синяки, как будто кто-то силой удерживал его на месте или, наоборот, тащил куда-то... к примеру, на кровать.

— А это что такое?

Нейл посмотрел на синяки.

— А... — Отрывисто усмехнулся. — Это наша традиция. Бой без оружия и без правил. Просто стряхнуть с себя всю фальшь. Побыть таким, какой ты есть на самом деле. Не так часто это удается, знаешь ли.

— С Томом тебе это удалось?

— Не вполне. Я все время помнил о том, что мы не одни.

— А с Ронаном, значит, удалось?

— Да. Как обычно. Он хороший боец, выносливый и хладнокровный.

— Кто же победил?

— На этот раз я. Иначе и быть не могло. Хотя раньше бывало по-всякому.

— Где вы бились?

— В крепости. Да, прямо внутри. В семь утра там не было ни одного человека.

Два гибких, стройных силуэта на фоне полуразрушенных стен оружейных складов. Прозрачный утренний свет. Бой без оружия и без правил.

На спине под лопаткой цветет пышным цветом еще один синяк. И на боку.

— Схватка доставляет вам удовольствие — и тебе, и ему. Значит ли это, что вы любите друг друга?

— Ни с кем, кроме него, тебе не хотелось биться снова и снова.

Он лежит, уткнувшись лбом в подушку, не отвечая.

— А Джеффри? С ним было иначе? Неужели безо всякого удовольствия?

— Безо всякого. Но в каком-то смысле я благодарен ему. Навязчивые воспоминания о кошмарах моей юности в конце концов побудили меня заняться айкидо.

— Зачем? Ведь ты уже научился побеждать.

— Айкидо — это не только техника боя. Это техника изменения сознания. Я хотел изменить свое сознание, Элена.

— Так ты познакомился с Ронаном, правильно? Я угадала? У вас был один учитель.

Продолжать расспросы. Узнать о нем как можно больше. Он не скажет всего — всего, что мне хочется знать, — но пусть скажет хоть что-то...

Но он молчит, подлец. Не хочет рассказывать или просто задумался? В любом случае я не собираюсь сдаваться.

— Нейл, прошу тебя, расскажи мне про своего любовника с разными глазами. Ты почти ничего не рассказываешь о себе...

— Неправда, — возражает он. — Я тебе много чего рассказал. И запомни, наконец: он мне не любовник.

— Конечно, любовник. Просто вы заменили секс дракой. Ну что ты молчишь? Тебе кажется, что, рассказывая, ты обесцениваешь свое прошлое?

— А разве нет?

— Конечно, нет. Ведь ты рассказываешь мне. А я люблю тебя.

Еще не договорив, я понимаю, что в этом заявлении отсутствует логика, поэтому рассчитывать можно только на его эмоциональную составляющую. Нейл поглядывает на меня через плечо со странным выражением, как будто превозмогает желание бросить мне вызов. Попробуй меня заставить. Даже если в глубине души ему и хочется поговорить о том же, о чем и мне, какая-то сила препятствует этому. Какая-то внутренняя блокада. И устранить ее можно, только применив насилие. Как будто привязав его за руки к спинке кровати и пригрозив ему ножом или пистолетом, я сниму с него ответственность за выдачу секретной информации.

Я излагаю ему свою теорию, опутывая веревками его запястья. Он слушает с интересом, а потом разбивает ее вдребезги одним-единственным замечанием:

— Ты ведь знаешь, я никогда не упускаю случая порадовать тебя.

— Порадовать? Что же может порадовать меня сейчас, кроме твоего чистосердечного признания?

— Ощущение власти. Власти надо мной. Но я не против. Знаешь почему? Пожалуй, это можно объяснить словами молодой крестьянской девушки из анекдота, которую склонил к сожительству местный пастор: ах, ваша честь, ему это доставляло так много удовольствия, а мне так мало хлопот... — Он бросил на меня еще один взгляд, исполненный лукавства. — Ты же редко приводишь свои угрозы в исполнение. Ты млеешь от самой ВОЗМОЖНОСТИ сделать это. Трепет намерения.

Вот так он препарировал мою коварную женскую сущность. Разоблачил мои порочные наклонности. Без лишних слов я раскуриваю сигарету и показываю ему. Все ясно? Кивком он подтверждает: все ясно.

— Ты прав. Меня радует это зыбкое, постыдное, кратковременное ощущение власти. — Я говорю очень тихо, наклонившись к его лицу. Запах морской воды от его волос заставляет дрожать мои ноздри. — Потому что никакая другая форма власти над тобой мне недоступна. Я не могу сказать, что обладаю тобой. Никто не обладает тобой. Ты как вода, которую я черпаю решетом.

— А ты не черпай. Пей прямо из источника.

— Я ничего не знаю о тебе. Не знаю даже, сколько тебе лет...

— Ты знаешь достаточно, — отвечает он с неожиданной резкостью. — И если при помощи горящей сигареты собираешься выяснять, сколько мне лет, я скажу, что это напрасная трата времени. Придумай что-нибудь поинтереснее. Спроси, к примеру, сколько у меня было женщин, все вы любите задавать этот вопрос. Или...

Вот опять человек, который вернул меня к жизни, с поистине дьявольским упорством старается меня разозлить. Он делает это злонамеренно, невзирая на реальную угрозу собственному благополучию. Точно так же, как с Томом... и теми двумя подружками... Каким своим прихотям он потакает? Ведь знает же, что поплатится, и все равно не может устоять.

В характере как шамана, так и лекаря имеется нечто от трикстера... ведь последний нередко позволяет себе по отношению к людям злые шутки, хотя позже сам становится жертвой тех, кому навредил. Иными словами, его поведение временами сопряжено с риском для собственной жизни...[57]

Он приподнимает голову и тут же роняет ее на постель. Шипит сквозь зубы, смеется, натягивает веревки.

— Ух ты! Я уже и забыл, как это бывает.

— Тебе понравилось? Я была достаточно безжалостна?

Пятно ожога вздувается, постепенно багровея. Нейл поворачивает голову, пытаясь его рассмотреть.

— М-м... — тянет он задумчиво. — Я бы не сказал. Когда мне приходилось делать это с другими, я бывал куда более жесток.

— Ах ты, паршивец.

— Это точно. Я не очень добрый человек.

— Как ты впервые обратил внимание на Ронана? Так же, как на меня? Ни с того ни с сего?

— Что значит «ни с того ни с сего»? У вас обоих печать на лбу.

— Какая еще печать?

— Такая большая и красивая. Специально для того, чтобы мы узнавали друг друга. Ладно, драгоценнейшая, не злись... Я отвечу на все твои вопросы, если пообещаешь поехать со мной в Хора-Сфакион и провести ночь под открытым небом. Во внутреннем дворе Кастель-Франко.

Я ощущаю сухость во рту.

— Хорошо... Но зачем?

— Чтобы ты пережила это вместе со мной и никогда больше этого не боялась.

Мы сидим на кухне. В чашках дымится кофе. Нейл курит и рассказывает:

— Я занимался в школе Накамуры-сэнсэя чуть больше восьми лет. Ронан пришел туда позже нас всех, уже хорошо подготовленным. Его обучение началось в Есинкан-рю в Токио, руководитель которой, в отличие от руководителей многих других школ айкидо, остался верен исходной технике Такэда Сокаку, и продолжалось десять лет. Накамура высоко оценил его, а мы, ленивые ученики, разумеется, невзлюбили. Что делать? Такое происходит сплошь и рядом.

Я вспомнила бледное лицо с разными глазами, плавную пружинистую походку. Как раз походка-то их всегда и выдает, таких вот мальчиков с темным прошлым. Десять лет в Токио. Должно быть, и образование получил там же. И теперь кто знает, что у него на уме.

— Он вел себя очень тихо. Все время молчал. Но встретиться с ним на татами значило получить хороший удар по собственному самолюбию. Его техника была и остается очень жесткой, как у всех, кто прошел Есинкан-рю. Это именно боевая техника, не спортивная. Многие отказывались работать с ним в спарринге из боязни получить травму.

— А ты? Ты тоже отказывался? Только не говори, что не любил его, как остальные.

— Мне долгое время не представлялось такой возможности. Я видел множество боев с его участием. Некоторые из противников были сильнее него, некоторые слабее. Но ни победы, ни поражения уже не могли его изменить. Он умел принимать и то и другое — в отличие от меня. Я наблюдал за ним, а потом обнаружил, что и он наблюдает за мной. — Нейл улыбнулся с видом человека, вынужденного смириться с неизбежным. — Через два дня Накамура поставил нас друг против друга.

— Он одержал победу?

— С оскорбительной для меня легкостью. Я договорился с Накамурой о дополнительных тренировках, и через две недели мы повторили эксперимент. Потом повторили еще раз. И еще. В одном из поединков Ронан повредил мне сухожилия на правой ноге, в ходе другого вывихнул запястье. Про бесконечные ушибы и растяжения можно вообще не упоминать. Я не вылезал из бинтов, но не пропустил ни одной тренировки. Через три месяца я стал его постоянным спарринг-партнером.

— Как скоро после этого вы признались друг другу в любви?

— Не очень скоро. Дело в том, что мы не общались за пределами додзе. Я даже не знал номера его телефона. Мы молча кивали друг другу при встрече, вот и вся любовь. За полгода я услышал от него от силы десяток слов. И это при том, что виделись мы чуть ли не ежедневно.

Печать на лбу. Слушая эту ошеломляющую исповедь, я почти поверила в нее как в объективную реальность. Специально, чтобы мы узнавали друг друга... Как иначе эти двое могли разыгрывать свои партии, не сомневаясь в том, что ответная реакция не замедлит последовать? Причем окажется именно такой, какая необходима и желательна им обоим? С самого начала они играли на одном поле. Но сочли своим долгом (или удовольствием) исполнить таинство от начала до конца. Mysterium coniunctionis[58]. Выходит, он и правда рассказал мне о своей жизни не так уж мало.

— В тот день, когда я одержал свою первую победу, между нами, наконец, состоялся полноценный человеческий разговор. Когда один задает вопрос, другой отвечает, ну и так далее. Дело в том, что я сломал ему руку, причем намеренно. Мы трижды выходили на татами. Первый бой выиграл Ронан, второй я и третий снова я. Вот в последнем-то бою я его и поломал. А потом повез на своей машине в медицинский центр на западной окраине города. По дороге мы поговорили. Он сказал, что работает переводчиком технической литературы для какого-то столичного издательства. Переводит с японского. А по вечерам занимается в школе айкидо. Постоянной подружки у него, как я понял, не было. Я сказал, что пишу картины, время от времени выполняя заказы одной дизайн-студии, а по вечерам занимаюсь в школе айкидо. Здорово, правда? Нам потребовалось полгода, чтобы решиться на поверхностное знакомство. Пока ему делали рентген и накладывали тугую повязку, я ждал в коридоре. Потом отвез его домой. Он был так удивлен, что почти не протестовал. Прощаясь, мы обменялись номерами телефонов. Я с трудом верил в происходящее и, вернувшись домой, от волнения нажрался как свинья. В одиночку, представляешь? Я лежал на ковре посреди комнаты и глаз не спускал с телефона, хотя был абсолютно уверен в том, что он не позвонит.

— Почему?

Нейл нахмурился, глядя на тлеющий кончик своей сигареты.

— В додзе ему не было равных, но в том, что касается человеческих взаимоотношений, он всегда казался мне несколько беспомощным.

— Он так и не позвонил?

— В тот вечер — нет. Мы увиделись через два дня. Но работать в спарринге начали только через месяц. И все началось сначала. Внеочередные бои, тренировки до изнеможения. С каждым днем я все больше убеждался в том, что этот самурай неисправим, и начал копировать его во всем, чтобы понять, как он думает, как принимает решения.

— Зачем ты сломал ему руку?

— Затем, что это было в его стиле. Я уже говорил, Ронан всегда был очень жестким бойцом. Не то чтобы он не уважал своих партнеров, но недостаток у них мастерства или физической выносливости никогда не побуждал его действовать более деликатно. Если победа давалась ему легко, он проявлял известную степень великодушия и отпускал проигравшего с миром. Если же по ходу поединка ему приходилось попотеть, он считал своим долгом заставить поверженного противника вслух признать свое поражение. Вообще, боевые искусства включают в себя всестороннее подавление противника, и сантименты здесь действительно неуместны, но для отработки всех имеющихся в его арсенале болевых приемов Ронан почему-то выбрал меня. Вот такое признание в любви. И я, разумеется, отвечал ему тем же.

— Так вот кто научил тебя смешивать боль и удовольствие.

— Вряд ли. — Нейл покачал головой. — Вряд ли это его заслуга, Элена. Он просто предоставил мне для этого массу возможностей. Между нами не существовало близости, какая существует между любовниками или старыми друзьями. Мы оба страдали из-за этого и злились друг на друга, потому что ни один из нас не осмеливался сделать первый шаг. Тебе смешно?

— Нет. — Я вытерла глаза уголком носового платка. — Извини. Я просто подумала. Ладно, глупости все это.

Он молча смотрел на меня, ожидая объяснений. Я нервно усмехнулась:

— Ты задеваешь людей за живое. Как тебе удается? Вот ты дрался с этим парнем на тренировках, а теперь он примчался следом за тобой на Крит... Не знаю, сумела ли я за всю свою жизнь привязать к себе до такой степени хотя бы одно человеческое существо.

— А тебе хотелось?

— Не знаю. Наверное, я об этом просто не задумывалась... Кто же в конце концов сделал этот шаг? Стоит ли спрашивать... Конечно, ты.

— Да, — подтвердил он с улыбкой. — Однажды я позвонил ему в пятницу вечером и предложил поехать со мной на остров Англси. Выяснилось, что он ни разу там не был. Всю дорогу я рассказывал ему легенды из «Мабиногиона»[59] и другие истории, в том числе про клад из Ллин Керриг Баха, обнаруженный в 1943 году. Это место когда-то было частью озера, куда бросали оружие, детали колесниц, инструменты, котлы и так далее. Считается, что между серединой II века до нашей эры и II веком нашей эры там было святилище одного из богов древней Кельтики. Потом мы побывали в Аберфрау, где осмотрели дворец «островного дракона» Маелгуна, потом в Ллангадваладре.

— Где вы ночевали?

— В мотеле.

— В одной комнате?

— Да. Догадываюсь, о чем ты сейчас думаешь... Я лег в постель и заснул. Но через два часа проснулся. Ронан не спал. Стоял у окна и смотрел на улицу. Ночь была лунная, и, когда он повернулся, его лицо в этом мертвенном свете показалось мне лицом вампира. Да еще эти разные глаза. Я спросил: «Ты что там делаешь?» Он ответил: «Думаю». Тогда я набрался храбрости и спросил: «В Японии мужчины часто делали тебе предложения?» Он усмехнулся: «Даже слишком часто». — «Ты принимал их?» — «Нет. Для меня это было невозможно». Он сказал: БЫЛО невозможно. Я откинул одеяло и позвал: «Ронан! Иди сюда». Он забрался ко мне в постель, мы обнялись и больше ничего. Хочешь верь, хочешь не верь. Наутро мы отправились на то место, где находились вырубленные римлянами священные рощи древних бриттов и алтари, омытые человеческой кровью. О столкновении в 61 году между солдатами Светония Паулина и друидами Англси писал Тацит. Мы стояли рядом на холодном ветру, и я рассказывал ему о практике человеческих жертвоприношений, существовавшей среди кельтов Галлии, Британии и Ирландии; о жертвенных кострах, полыхавших в день летнего солнцестояния; о пронзенных копьями, а затем подвешенных на ветвях священных деревьев телах женщин, посвященных богине Андрасте, покровительнице царицы Боудикки; о первенцах каждого потомства и отпрысках каждого клана, принесенных в жертву золотому идолу Кромм Круаху; о стоящих на жертвенной крови фундаментах монастыря в Ионе и дворца в Эмайн Маха; о человеческой плоти и крови, разбросанной и разбрызганной по полям, а также смешанной с зерном для содействия плодородию; о насаженных на колья головах врагов, окружавших кельтский оппидум, или дворец верховного короля; об испитой из черепов убитых воинов крови с целью получения их силы и доблести; об обычаях братства крови, которые сохранились на Западных островах до сегодняшнего дня. Надо сказать, подобная практика существовала у всех древних арийских и семитских народов, а также у некоторых североамериканских и мексиканских индейских племен. Но я намеренно сгущал краски. Хотел шокировать его, но не удалось. Вернее, удалось, но не таким образом. Хочешь знать каким?

Да, я хотела знать.

— Дело в том, что незадолго до нашей поездки я предпринял, при содействии одного из своих оксфордских профессоров, авторитетного европейского специалиста в области геральдики и генеалогии, небольшое историческое расследование, которое привело к неожиданным результатам. Исходя из многочисленных фактов и домыслов (домыслы в основном предоставил я), мы сделали ряд запросов, получили ряд ответов, кое-что раскопали в университетских архивах, систематизировали весь полученный таким образом материал. Что ты качаешь головой? Там были даже результаты антропометрического исследования, сделанного по фотографиям Ронана, которые я раздобыл обманным путем, и копия его медицинской карточки, хранящейся в офисе Накамуры. Короче, за пару месяцев мы узнали о Ронане такое, чего он сам о себе не знал, и на основании этих данных взяли на себя смелость предположить, что его родословная восходит к потомкам великого Маелгуна Гвинедда, правнука Кунедды и правителя Северного Уэльса и острова Мон, нынешнего Англси.

История этой династии, с резиденцией в Аберфрау, насчитывает восемьсот лет, с V века по 1282 год, а при Маелгуне (настоящее имя Маглокун Гильдаса) она стала самой влиятельной династией Уэльса. Все ее представители были христианами, и в королевской церкви в Ллангадваладре, в двух милях от Аберфрау, до сих пор можно увидеть латинскую надпись, превозносящую этот род, в частности короля Кадвана. Сын Кадвана, Кадваллон Второй, в союзе с королем Мерсии Пендой в 633 году нанес поражение войскам Эдвина Нортумбрийского, первого английского короля, вторгшегося в Уэльс, а самого Эдвина убил.

В своем расследовании изначально мы опирались на то обстоятельство, что Ронан временно проживал в старинном двухэтажном особняке, принадлежащем его родственникам по материнской линии, которые находились в отъезде. Когда я подвозил его с переломом руки, он вскользь упомянул о том, что предки этого семейства перебрались в Британию из Уэльса в конце XVII века. Особняк был хорош. Каждое такое здание имеет свою историю, запечатленную в архивах. Историю рода. Позже, когда я уже начал бывать в этом доме, Ронан показывал мне всякие имущественные документы, старые свидетельства о браках, смертях, рождениях и прочие фамильные реликвии, существование которых делало наше предположение не таким уж невероятным. Ему самому и в голову не приходило копаться в прошлом своей семьи, и он был поражен тем, что я сделал это для него.

— Ты ухаживал за ним, как за девушкой.

— Нет. Просто помог ему снова стать европейцем.

— Ты показал ему землю его предков.

— Да. Стоя на этой земле, священной земле друидов, мы исполнили обряды братства крови, которые соединили нас перед богами.

Картина ясная. Приняв решение оставить свою Этайн, он знакомит с ней Ронана. Тот моментально влюбляется, потому что она, по всей видимости, красива. И она, в силу необходимости, отвечает ему взаимностью. Так или не совсем так, не суть важно. Покидая ее, Нейл хотел быть за нее спокоен, за нее и за ребенка. И теперь он спокоен.

Брат берет в жены вдову своего брата. Осиротевшая семья становится его семьей. Может быть, за этим стоит какая-нибудь красивая романтическая история. А может, и нет. Степень любви Нейла к кузине Этайн мне неизвестна, как и степень ее любви к нему. Роман, начавшийся в детском возрасте, со временем вполне мог сойти на нет. Я могу фантазировать на эту тему сколько угодно, но правды все равно не узнаю. Никто мне ее не скажет, ни Нейл, ни Этайн, ведь для полноты картины по-хорошему следует выслушать обе стороны.

И вот так всегда. Внезапная откровенность, воспоминание, намек высвечивают передо мной очередной фрагмент его биографии. Фрагмент без начала и конца, который в дальнейшем развивается совершенно самостоятельно, обрастая бесчисленными подробностями в моем воображении.

Ночь на циновке под шотландским пледом у стен старой крепости — это не совсем то, что нужно женщине моего возраста, с моими привычками, но если делать это не слишком часто... Нейл со мной рядом не то спит, не то думает о чем-то с закрытыми глазами. Он лежит на боку, подложив под голову согнутую руку, темные волосы занавешивают лицо. Медленно я провожу рукой по его стройному бедру, вдоль джинсового шва, и чувствую спазм в горле, как бывает от сдерживаемых рыданий.

Он запретил мне думать о таинственном недуге, подтачивающем его организм. «Пойми, Элена, ничего страшного не происходит. Самое ужасное, что со мной еще можно сделать, — оторвать меня от этой земли. Но я не уйду. Я никуда не денусь. Я останусь здесь навсегда».

Ужинали мы, несмотря на все мои отговорки, в доме Костаса и Ифигении, где нам, как всегда, были очень рады. Чуть позже заглянула соседка с годовалым ребенком, и мне сообщили, что ее зовут Катерина, а ее сыну Манолису Нейл приходится крестным отцом.

— То есть как? — поинтересовалась я шепотом. — Ты же не православный.

— И уж точно не католик, — весело откликнулся Нейл. — Но им этого хотелось. Как я мог обидеть людей?

Самая лучшая логика на свете. Абсолютно в его духе. Поклоняйся хоть дырявому корыту, но не смей обижать людей, которые предоставили тебе стол и кров.

В его мастерской присутствовали следы каких-то серьезных перестановок.

— Я пообещал своему агенту в Лондоне, что Ронан привезет ему несколько картин. — Нейл ногой отбросил в сторону моток бечевки и обломок деревянной рейки. — Если удастся их продать, будет неплохо.

Он показал мне эти картины. На одной из них я увидела себя. Свой портрет.

Я вернусь в Москву, Ронан с полотнами кисти Нейла Бреннана вернется в Лондон, и в какой-то картинной галерее или просто на стене чьей-то гостиной появится мой портрет. Элена, Селена... Можно ли считать это формой бессмертия?

Он очень точно уловил мое состояние — состояние смятения. Я еще не вполне изжила свой страх. Страх за себя и страх за него. То, от чего он старался меня исцелить.

— Ронан узнал тебя, — сообщил Нейл, глядя на портрет. — Сказал, что видел тебя на стоянке около здания аэропорта.

— Ужасно.

— Разве? Я так не думаю.

Ночь падает на остров стремительно и бесшумно — не успеешь оглянуться, а вокруг уже черным-черно. Умолкли птицы, затаились зверушки. Фиолетовый атлас неба с белыми огнями звезд, спящая смертным сном зачарованная цитадель. Где-то здесь находится дверь в Инобытие. Дверь, которая отворяется один раз в году. Это придает крепости известное сходство с ирландским холмом-сидом, откуда в канун Самайна в мир людей проникают старые боги. И люди, что особенно важно, тоже порой проникают в мир богов. В мир без смерти и без печали, в страну вечной молодости — Тир-на-Ог.

— Ты совсем не спала? — сонно спросил Нейл, подтягивая меня поближе к себе и закутывая в одеяло.

— Спала. Может быть, час или два. Он посмотрел на небо.

— Скоро рассвет.

— Ты сам-то спал?

— Не знаю. Наверное.

Час перед рассветом подарил странные, почти пророческие видения, воспоминания, которые не могли быть моими, звуки, не похожие ни на какие другие известные мне. Тишина. Но стоит вникнуть в нее всем сердцем, как становятся слышны низкий гулкий рокот в недрах Белых гор, шуршание песка под ногами невидимых странников или дозорных. Обрывки религиозных песнопений, доносящиеся со стороны моря. Издалека... оттуда, где обитают безымянные дети глубин.

— Ты слышишь, Элена?

— Да. Это можно услышать только здесь? Потому ты и привел меня сюда?

— Не только здесь. Повсюду.

— Но раньше я никогда... Он прижал меня еще крепче.

— Ты не будешь получать удовольствия от мира до тех пор, пока море не потечет в твоих жилах, пока ты не облачишься в небеса и не увенчаешь свою голову звездами. Пока ты не станешь считать себя единственным, кому весь этот мир достанется в наследство, и даже кем-то большим, поскольку любой из живущих в этом мире людей является единственным наследником, как и ты.

От звука его голоса меня пробирала дрожь.

— Пока ты не будешь получать такое же удовольствие от Бога, какое скупцы получают от золота, а короли от власти, — ты не будешь получать удовольствие от этого мира[60].

Когда небо поменяло цвет с фиолетового на жемчужно-голубой, в проеме Восточных ворот возникла стройная фигура. Светлые брюки, светлая рубаха, светлые волосы. Учитывая, что незадолго до этого мне послышался шум мотора подъезжающего автомобиля, навряд ли это призрак.

— Прошу прощения, — послышался негромкий голос. — Я не знал, что ты здесь, и не знал, что ты не один.

Нейл сладко потянулся и сел на циновке, приглаживая спутанные волосы.

— Дважды ложь, — пробормотал он добродушно. И взглянул на меня смеющимися глазами. — Кажется, вчера вечером Ронан опять выпил слишком много красного вина, и оно не давало ему спать. Красное вино всегда так действует на него, уж не знаю почему.

— Я иду купаться. Кто-нибудь составит мне компанию? — Ронан посмотрел на Нейла, потом на меня. — В жизни вы гораздо красивее, чем на портрете, Элена. Но будьте осторожны. Тот, кто проводит слишком много времени в обществе мистера Бреннана, рискует своим душевным здоровьем.

Втроем мы вошли в прозрачную, тихо колышущуюся под первыми лучами солнца воду, и я украдкой покосилась на Ронана, чтобы проверить, изменился ли цвет его глаз. Да, но только одного, голубого. Карий остался таким, какой был.

Потомок Маелгуна почувствовал мой взгляд. Несмело улыбнулся — гибкий, светлокожий, — поднял руки над головой, изогнулся и ушел под воду без плеска, как морской змей. Вынырнул метрах в десяти и помахал нам обеими руками.

Солнце разгоралось все ярче.

— О чем ты сейчас думаешь? — спросил меня Нейл.

— Так... Ни о чем.

Не могла же я сказать ему, что с ужасом жду того дня, когда приедет моя сестра.

17

И вот этот день настал. В субботу во второй половине дня появилась Ритка с детьми. Встречать их мне не пришлось. Они прекрасно добрались на такси. Все равно их багаж ни за что не поместился бы в крошку «пиканто».

Они прибыли в начале шестого.

— Ой, какая загорелая! — завизжала Ритка, увидев меня на террасе.

Мы поцеловались. Дети повисли на мне с обеих сторон.

— Погода хорошая? Куда ты ездишь купаться? Лиза, подожди, не дергай меня. Урания тебе помогала? Перебоев с электроэнергией не было? Алекс, отойди от бассейна... не знаю, в какой сумке твоя машина... подожди же ради бога, дай хоть руки помыть.

С первого взгляда стало ясно, что конъюнктивит Алекса никуда не делся и что это бесит Ритку не меньше, чем самого Алекса.

— Нам надо было приехать раньше, — говорила она, вытряхивая шмотки из чемодана. — Хоть сменили бы обстановку. А то уже все на нервах. С утра до вечера капли, глазные мази, и все без толку. Что понимают эти врачи.

Борьба с конъюнктивитом, во всяком случае такая, какую мне пришлось наблюдать в течение последующих двадцати четырех часов, могла обескровить кого угодно, не только несчастную мать двоих избалованных детей. Преследование Алекса, орущего благим матом и сметающего все на своем пути. Укладывание его, орущего все громче и громче, на кровать и удерживание в горизонтальном положении. Уговоры, угрозы, гнусный шантаж. Закапывание, производимое по три или даже по четыре раза, поскольку попасть ему в глаз с первого раза не было никакой возможности. И наконец, после завершения процедуры, еще час оглушительных воплей маленького тирана, кипящего от бешенства и унижения.

Но окончательно Ритка доконала меня своим заявлением о том, что ее ребенка сглазили. В шесть вечера в воскресенье я сбежала из этого дурдома, и вскоре мы с Нейлом мирно попивали кофе в таверне на берегу моря. На пляже в бухте Дамнони, как всегда, было полно народу. Немцы, итальянцы, англичане... Все русские оседали на северном побережье, в отелях категории «de lux».

— Даже когда он молча занимается своими делами, — жаловалась я, закуривая одну сигарету за другой, — я то и дело вздрагиваю в ожидании дикого крика. Представляю, какая из меня получится хорошая мать. Если вообще получится, в чем я лично сомневаюсь.

Нейл немного подумал.

— Сколько ему лет?

— Три с половиной года.

Столько же, сколько его сыну, сообразила я, уже ответив на вопрос.

— Он любит тебя?

— Ну... надеюсь. Во всяком случае, когда я бываю у них в гостях, он всегда просит меня почитать ему на ночь. В другое время это делает его мать.

Нейл помолчал, глядя в окно.

— Он пойдет с тобой на пляж? С тобой вдвоем...

— Думаю, да. С утра он уже просился, но Ритка не отпустила.

— Сделай так, чтобы отпустила. Но девочку с собой не бери. Приведи только мальчика.

Я проснулась от истошных воплей племянника. Он орал вдохновенно, с полной отдачей, как умеют только маленькие дети. Когда на мгновение умолкал, чтобы набрать побольше воздуха, становились слышны Риткины льстивые увещевания и плеск воды в раковине.

Обычная беда. Слипшиеся за ночь ресницы не дают Алексу открыть правый глаз, что само по себе неприятно, а столь энергичное умывание только усугубляет его злость и страх, потому что за ним, как он уже убедился на горьком опыте, неизбежно следует закапывание.

Ритка несет его по коридору в детскую. Он орет и, судя по всему, активно сопротивляется.

Со вздохом я сажусь в постели, минут пять тупо пялюсь в окно, за которым сияет солнце и надрываются цикады, потом накидываю халат и иду умываться. Вот таким теперь будет каждое утро. Нежные рассветы в объятиях прекрасного юноши уходят в область преданий.

Когда я появляюсь на кухне с пожеланиями доброго утра и вымученной улыбкой на лице, Урания бросает на меня взгляд, полный немого сочувствия. Ритка нервно курит, положив ногу на ногу. Руки у нее трясутся. Закапать Алексу в глаз ей так и не удалось.

— Может, я попробую?

Из детской доносятся приглушенные рыдания несчастного, затравленного младенца.

Ритка смотрит на меня, как на буйнопомешанную, но не возражает. Нет сил. Только пожимает плечами: ну-ну, попробуй, а мы посмеемся.

Увидев меня с пузырьком капель в руке, очаровательный ребенок испускает пронзительный вопль и начинает молотить ногами по кровати.

— Погоди-ка, — говорю я как можно спокойнее и ставлю пузырек на тумбочку. — Не кричи так громко. Я пришла просто поговорить. А когда ты так кричишь, я даже сама себя не слышу. Веришь?

Алекс умолк и уставился на меня опухшими, покрасневшими от слез глазами. Правый вообще заплыл. Куда там можно закапать? Кошмар.

Я села к нему на кровать. Взяла его вздрагивающую горячую ладошку.

— Послушай, что я тебе скажу. Будешь слушать?

— Не хочу, — заявил Алекс гнусаво.

— А купаться хочешь? Купаться в море.

— Меня мама не пускает. — Алекс опять заревел.

— Хочешь, я возьму тебя с собой?

О таком счастье он не смел даже мечтать. Купаться без мамы, которая каждые пять минут кричит: «Немедленно вылезай из воды!», да еще без Лизы, которая то и дело норовит кинуть песком в лицо и присвоить самые красивые камешки.

— Лена, — угрожающе произнесла моя сестра, появляясь в дверях.

При виде ее Алекс снова взвыл. Я сделала предостерегающий жест и торжествующе объявила:

— Мы с Алексом уже обо всем договорились. Сейчас я по-быстрому закапаю ему в глаз, и мы поедем купаться. На машине. Я покажу ему одно замечательное место, где он сможет набрать много-много разноцветных камешков. Он искупается в море и завтра будет совсем здоров. Правда, Алекс? Так мы с тобой договорились?

— Да! Да! — заорал он во все горло, пока не начали поступать возражения от любящей матери. И, спохватившись, спросил: — Ты закапаешь маленькую капельку?

— Самую маленькую капельку на свете, — заверила я.

— Очень быстро?

— Очень-очень быстро. — Давая все эти обещания, я уже подносила пузырек к его перепуганной мордашке. — И сразу купаться. В самую прекрасную бухту на всем побережье. Мы никому ее не покажем — ни маме, ни Лизе. Это будет наш с тобой секрет.

— Эй, а ты не хочешь обсудить это со мной? — подала голос Ритка.

— А какие у тебя могут быть возражения?

— Это все-таки мой сын, не так ли?

— Ну да. Твой сын и мой племянник. Или я не твоя сестра?

Алекс заупрямился. Он не хотел сдаваться, покуда мы не придем к согласию.

— Ты уверена, что справишься с ним? — спросила Ритка, уже понимая, что придется уступить.

— А зачем мне с ним справляться? — весело откликнулась я. — Он же не лесной разбойник. Он вполне разумный человек. Все, что ему нужно делать, — это купаться и собирать камешки, а когда станет слишком жарко, вернуться домой, пообедать и немного отдохнуть. Что скажешь, Алекс? Я права?

— С Леной купаться! — выкрикнул он, приготовившись в случае отказа снова забиться в истерике. — Хочу с Леной купаться!

— У тебя нет детей, — выдвинула Ритка самый веский, с ее точки зрения, аргумент.

— Да, но мне не пятнадцать лет.

На самом деле ей и самой хотелось, чтобы я забрала Алекса. Хотя бы на полдня. От его воплей и капризов устали все, даже его вредина сестренка. Но, преисполненная твердых намерений отстоять свою репутацию заботливой матери, Ритка продолжала упираться. Тогда я встала и сделала вид, что уезжаю купаться одна. Боже, что тут началось! Из кухни даже прибежала Урания, держась за сердце и причитая по-гречески. Пришлось в срочном порядке упаковывать в сумку купальные принадлежности Алекса, его пластмассовую лопатку, его резиновый мяч, его надувную акулу и прочие предметы первой необходимости, закапывать ему в глаз и отваливать, пока мамаша не передумала. Я даже не успела выпить традиционную чашку кофе.

Мы направлялись в бухту Амунди на южном побережье Крита. Приблизительно час езды. К счастью, этот ребенок всегда обожал кататься в автомобиле.

Перед выездом на трассу я позвонила Нейлу.

— Все идет по плану.

— О’кей, — произнес он в ответ.— Выезжаю.

— Кому ты звонишь? — тут же спросил Алекс.

— Мамочке, чтобы она не волновалась.

— Все идет по плану! — восторженно заорал Алекс, подпрыгивая на заднем сиденье. — Я и Лена, мы едем купаться! Лена умная! Она не выгоняет меня из воды! Лена добрая! Она не отнимает у меня камни!

Украдкой я вздохнула. Ребенок не в курсе, что Лена еще и несчастная. Она не занимается любовью с мужчиной из Хора-Сфакион. Уже целых два дня.

Крошечная бухточка с прогретой солнцем водой, мягким белым песком и гладкими камешками в полосе прибоя не могла не понравиться мальчику, проживающему в большом городе и мало что повидавшему в жизни по причине своего нежного возраста. Он едва смог дождаться, когда я расстелю на лежаке пляжное полотенце, достану из сумки все его имущество, намажу его солнцезащитным кремом, надвину ему на макушку панаму...

И вот наконец он в воде. Плещется на мелководье, вздымая фонтаны брызг и визжа, как бабуин. Я тем временем, демонстрируя полное безразличие к невинным шалостям своего ангелочка, размазываю по плечам и животу защитный крем, извлекаю из сумки книгу, прикладываюсь к бутылке с минеральной водой — словом, веду себя так, как и положено нормальной европейской мамаше.

— Лена! — орет Алекс, вне себя от восторга. — Посмотри на меня! Я купаюсь! Ты видишь, как я купаюсь?

Он орет по-русски, и я отвечаю точно так же:

— Да, милый. Я вижу. Ты молодец.

Сидящий у кромки воды темноволосый мужчина следит за ребенком внимательным взглядом. На его загорелых плечах блестят капли воды — недавно искупался. Длинные смуглые пальцы лениво перебирают песок. Вот он поворачивает голову, и я вижу его улыбку, от которой меня бросает в жар.

Нейл, я хочу твоей любви. Тепла твоих рук. Запаха морской воды от твоей кожи. Это ужасно — видеть тебя и не иметь возможности к тебе прикоснуться. Нейл, ты чувствуешь то же, что и я? Он улыбается мне и делает знак глазами: терпение.

Я устраиваюсь на лежаке и закрываю глаза. Плеск воды, чьи-то голоса, смех, рокот проплывающей моторной лодки. За Алекса я совершенно спокойна, пока рядом Нейл.

Через десять минут они уже вместе копают яму в песке, поглядывая друг на друга настороженно, но не враждебно. Лица у обоих восхитительно серьезные. Изредка они переговариваются, интересно, на каком языке. Алекс предпочитает говорить по-русски, по-немецки — только в случае необходимости. Говорит ли по-немецки Нейл, хотя бы на уровне трехлетнего ребенка, я не удосужилась узнать.

В следующий раз, когда я взглянула на них из-под полей своей шляпы, они были в воде. Вернее, Нейл зашел по пояс в воду, а Алекс — мой диковатый, склонный к истерикам Алекс — удобно устроился на подхватившей его руке и что-то высматривал в изумрудной глубине. Что-то, на что указывал ему Нейл. Быть может, камень. Или рыбу.

Чуть позже я увидела, как Нейл, стоя на прежнем месте, поливает голову Алекса морской водой, в то время как тот жмурится и хохочет. Несколько раз он проделал перед лицом ребенка плавные круговые движения левой рукой, как будто смахивал паутину.

Потом они строили у самой воды пирамиду из песка.

Потом собирали камни.

Счастливый Алекс всего пару раз подбегал ко мне, чтобы утолить жажду и раздобыть пару бананов, для себя и для своего компаньона. Я не задавала ему вопросов.

В два часа пополудни я позвонила Ритке и сообщила, что обедать домой мы не приедем, а возьмем что-нибудь в таверне. Что-нибудь диетическое, безо всяких специй. Да, Алекс меня слушается. Нет, я не разрешаю ему часами просиживать в воде. Он съел два банана и выпил полбутылки воды. Конечно, я вымыла ему перед этим руки. Разумеется. Как могло быть иначе?

Мы пообедали в таверне на берегу, чему Алекс был несказанно рад. Нейл сидел за соседним столиком и подавал положительный пример. Поглядывая на него украдкой, ребенок отважно сражался с куриным филе и отварной картошкой — блюдом, диетическим во всех отношениях.

После обеда я уложила его на заднем сиденье машины, стоящей с открытыми дверьми в тенистой роще в двадцати метрах от пляжа, и он мгновенно заснул. Не потребовалось ни сказок, ни уговоров.

— Привози его завтра, — сказал Нейл, когда мы не спеша плыли вдоль окаймляющего бухту мыса.

— Он тебе не надоел?

— А тебе?

Через два часа Алекс проснулся и притопал к нам на пляж. Он беспокоился, не исчез ли, воспользовавшись его отсутствием, Строитель Пирамид и Собиратель Камней, и облегченно вздохнул, увидев Нейла на песке в двух шагах от меня.

Они купались...

Они строили башни из песка...

По возвращении домой я отменила закапывание, убедив Ритку подождать до утра.

— Смотри, какой он спокойный. Поужинал и уселся рисовать. Ты хочешь слез и истерик? Знаешь, что я тебе скажу? По-моему, у него это на нервной почве.

— Конъюнктивит на нервной почве? — Ритка скептически улыбнулась.

— Ну, если язва бывает на нервной почве, почему же не быть конъюнктивиту?

Утром я была призвана в детскую для участия в консилиуме. Глядя на практически здоровый, разве что с легким намеком на покраснение, глаз Алекса, Урания даже прослезилась, а моя сестра только руками развела.

— Привет, — сказала я Алексу, похоже, совсем забывшему о том, что ему полагалось проснуться с заплывшим глазом. — Ну что, завтракать и купаться?

В его постели я заметила камень, который на прощание вручил ему Нейл. Серый камень в форме сардельки с круглым отверстием, смещенным к одному из концов. Почему-то мне подумалось, что этот камень Нейл вряд ли нашел на берегу. Скорее всего, припас заранее.

— Не выбрасывай, — сурово приказал Алекс матери, засовывая камень подальше под подушку.

— Я его вымыла, — добавила я сладким голосом. — С антибактериальным мылом.

Три дня подряд я возила Алекса в бухту Амунди. Три дня подряд Нейл полоскал его в морской воде, разыскивал для него камни самых невообразимых форм и расцветок (некоторые даже доставал со дна), с ним на пару возводил грандиозные крепости из песка, таскал его на плечах, показывал таинственные пещеры в скалах...

Конъюнктивит прошел без следа.

Ритка уже в открытую признавалась, что ничего не понимает.

— Может, у него это и правда нервное?

— А сам он что говорит? — спросила я как можно небрежней.

— Что может сказать трехлетний ребенок? — Ритка вздохнула и помешала ложкой овсянку в кастрюле. — Он сказал, что его вылечил Бог.

— Ну и прекрасно. Чем тебя это не устраивает? Бог многих вылечил. А Лазаря вообще воскресил.

Во второй половине дня мы с Нейлом встретились недалеко от селения Палиолутра в долине Коцифи.

— Не говори ничего, — зашептал Нейл, роняя меня на отнюдь не мягкую землю. — Молчи, молчи. Все потом.

Закрыв глаза, изгнав из головы все мысли, я разрешила себе просто наслаждаться ощущениями, просто вдыхать этот свойственный его коже запах морской воды, как будто здесь, со мной, не человек, а сам Мананнан Мак Лир.

Потом мы лежим, счастливые, в тени кривой оливы, и переговариваемся.

— Она хочет знать, куда я собралась и когда думаю вернуться... чем я занималась, где обедала, что купила... это невыносимо. Я злюсь, она обижается. Она считает, что я изменилась.

— А ты сама так не считаешь?

— Не знаю. Может быть.

— Ты можешь переехать ко мне, — сказал Нейл, подумав.

— Нет, — я грустно улыбнулась, — не могу. Он кивнул, покусывая травинку. Он знал, что я считаю это невозможным не только из-за сестры.

Он знает даже то, о чем я ему не рассказываю, и временами это пугает. Ведь я говорю с ним на чужом для меня языке, в то время как думаю все-таки на родном. Мои слова, как и мои мысли, открыты для него не в полной мере. И все-таки он знает.

— Нейл. — Я ощутила внезапное сердцебиение. — Признайся, тебе не бывает страшно?

— Нет, — ответил он спокойно и сорвал еще одну травинку взамен изжеванной. — Все это в прошлом, Элена.

— Как тебе удалось?

— Ну... йоги называют это смещением фокуса сознания. — Он скользнул взглядом по моему лицу, как мне показалось, с искренним сочувствием. — Я понимаю, тебе сейчас тяжелее, чем мне.

— Неужели? — механически переспросила я, отлично зная, что он прав и в этом.

— То, что ты расцениваешь как потерю, я принимаю как дар. Я готов к переменам, готов к работе. Я готов стать звеном в цепи. Принять протянутую руку с тем, чтобы в нужное время протянуть ее тому, кто последует за мной.

Непрерывная цепь инициации. Он сказал это почти в открытую. Но что это означает в наше время?

— Но ты же не можешь сам... ты не можешь один...

— Когда ты становишься ищущим, с той стороны сразу начинает поступать помощь. Главное — не терять бдительности и вовремя принимать ее, не рассуждая о том, такая она, как ты ожидал, или не такая. Не бойся за меня, Элена. — Он ласково сжал мои пальцы. — Я знаю, что делаю. Со мной все в порядке.

Домой я вернулась после полуночи. Ритка, разумеется, потребовала отчета, я рявкнула на нее и ушла к себе. Для нее слова «разведенная» и «слабоумная», очевидно, являются синонимами, но я не собираюсь лить воду на ее мельницу. В конце концов, здесь есть и другие, помимо меня, кто нуждается в постоянном присмотре, а именно двое ее детей. Так я ей и сказала.

За распахнутыми настежь окнами сонно стрекотали цикады. Спят эти твари когда-нибудь или нет? В высокой траве копошились мыши, а может быть, ежи. Я вдруг поняла, что совершенно не представляю, водятся ли на Крите ежи, и решила при случае спросить об этом Нейла.

За стеной что-то брякнуло, заныла спросонок Лиза. Через минуту к ней присоединился Алекс. Господи, ну что там еще стряслось? Это не жизнь, а какое-то «Маппет-шоу».

Я легла, выключила свет и повернулась лицом к стене.

Ритка, ее шумные дети... Нет, невыносимо. Этот дом перестал быть моим. Я уже не могла спать до полудня, не могла сидеть голая на террасе с бутылкой «Метаксы», не могла привести сюда Нейла... Пора уезжать.

18

Ритка оказалась первой, кому я сообщила о своем решении. Это вышло как-то само собой, за завтраком. У нее чуть кусок не выпал изо рта. А потом началось...

— Ты два с половиной месяца сидела тут одна-одинешенька и даже не помышляла об отъезде. Только вздыхала по телефону: ах, я скучаю! приезжайте поскорее! А когда мы приехали, сразу бежать!

— Ну, не сразу.

— Да ты двух недель с нами не прожила, бессовестная!

Это было только начало наших ссор. Мы обе отлично знали, что в дальнейшем они будут происходить все чаще и чаще. И вовсе не потому, что мы с сестрой не любим друг друга. Очень даже любим! На расстоянии.

Ритка, конечно, догадывалась, что здесь замешан мужчина. Несколько раз Нейл звонил мне по телефону, чтобы договориться о встрече, а она случайно оказывалась рядом, и, поскольку я тут же уходила с трубкой в свою комнату и плотно прикрывала за собой дверь, трудно было предположить, что звонит мама или кто-то из моих московских подруг. В конце концов она не выдержала и задала вопрос в лоб:

— У тебя есть мужчина?

— Да, у меня есть мужчина.

— Ты приводила его в этот дом?

— Да, я приводила его в этот дом, и, как видишь, он ничего не испортил здесь и не украл. Я приводила его туда, где жила сама, и он поступал точно так же. Не вижу в этом ничего предосудительного.

Ритка пришла в ярость. В то время как она мыкалась у себя дома с маленькими детьми, я здесь, оказывается, жила в свое удовольствие. Ее сразила моя откровенность. К тому же в моем ответе не прозвучало ни малейших признаков раскаяния.

Мне полагалось чувствовать себя несчастной после развода и сопутствующей ему нервотрепки, а я вместо этого чувствовала себя, да и выглядела, непотребно счастливой. Каким-то волшебным образом Нейлу удалось примирить меня и с жизнью, и со смертью. В этом безграничном божьем мире я больше не была паршивой овцой.

— Ты уже заказала билет? — поинтересовалась Ритка, слегка поостыв.

— Нет, но собираюсь заняться этим ближайшее время.

Странное дело, мне показалось, что она облегченно вздохнула. И зачем, интересно, я ей нужна?

Конечно, были еще чудесные дни, не омраченные скандалами с Риткой, ревностью к Ронану, мыслями о предстоящей разлуке и беспокойством о состоянии здоровья Нейла, который по-прежнему не считал нужным хоть как-то его поберечь. В один из таких дней мы втроем — Нейл, Ронан и я — совершили пешую прогулку по ущелью Самарья, самому протяженному и самому красивому ущелью Европы.

Моей первой реакцией было возмущение:

— Ему обязательно таскаться за нами?

Ведь я-то уже знала, что собираюсь уезжать, и дорожила каждой минутой, проведенной с Нейлом.

— Он не настаивает. Он спрашивает твоего согласия.

— Но зачем?

— Это восемнадцатикилометровый каньон, стены которого в некоторых местах достигают шестисот метров в высоту, — ответил Нейл. — Туда, конечно, водят экскурсии, но далеко не каждый день. Там нет ни дорог, ни автомобилей...

Я начала догадываться.

— Еще раз, Элена: нам предстоит пройти восемнадцать километров по совершенно дикой и не доступной для транспорта местности. На это уйдет от восьми до десяти часов.

Он грустно усмехнулся и посмотрел мне прямо в глаза.

— Можешь не продолжать, — пробормотала я. До меня наконец дошло, что Ронан попросту боится отпускать его туда вдвоем с женщиной. Женщина не вынесет его на руках в случае чего, а мужчина сумеет. Бедняга, он не видел акробатических трюков возле монастыря Кафоликос.

На такси мы добрались до плато Омалос, откуда начинается маршрут, купили билеты (ущелье Самарья имеет статус Национального парка) и спустились в каньон.

— Обратно тоже пешком? — спросила я, робея при мысли о предстоящем марш-броске.

— Посмотри на карту. Мы выйдем из каньона на южном берегу Крита, у селения Агиа-Румели. А оттуда на катере до Хора-Сфакион. — Нейл обернулся, щурясь от солнца, посмотрел сперва на меня, потом на Ронана и скомандовал: — Вперед!

В путеводителе я прочла, что этот уникальный каньон образован эрозией вод, стекающих со склонов Белых гор с восточной стороны и с вершины горы Волакиас с западной. Эти ручьи мы вскоре увидели. И не только ручьи, но даже небольшие озера, в которых с удовольствием искупались.

Ронан почти все время молчал. То ли подозревал, что мы тяготимся его присутствием, то ли сам страдал от непривычной для себя роли опекуна. Я заметила, как зорко он следит за каждым движением Нейла, особенно при переходах по шатким мостикам через овраги, но и по сторонам смотреть не забывает. Именно он углядел за кустами на одном из пологих склонов дикую козу и показал ее нам.

Я вспомнила про ежей (или мышей) и спросила о них во время очередного привала.

— Да кто угодно, — ответил Нейл. — Ежи, полевые мыши, ласки, куницы, барсуки... В горах встречаются даже дикие кошки. Я сам не видел, но Костас и Яни говорят, что это так.

Он показал мне цветущие на склонах тюльпаны и цикламены. Желтую фиалку я обнаружила сама.

— Боже мой, что за место! Прямо Ботанический сад.

— Почти все виды душистых трав и цветов произрастают в ущельях, а ущелий на Крите немало. Самарья, Прассано, Превели, Пацоса... Здесь мне даже курить не хочется.

— А мне хочется, — признался Ронан.

Пока я ползала по склону, любуясь цветочками, эти двое успели еще разок искупаться в мелком пруду с прозрачной зеленой водой и теперь сидели рядышком на камнях, подставив солнцу худые мускулистые тела. Они сидели в молчании, не глядя друг на друга. Ронан, как мне казалось, вообще мог часами сохранять абсолютную неподвижность. Как говорил один мой приятель, полный дзен. Искусство созерцания без мышления.

Вот его бледная рука коснулась смуглого от загара плеча Нейла. Вполне целомудренное прикосновение, но у меня при виде этого часто-часто забилось сердце.

Пусть он останется. Пусть заменит меня.

Глупая, что ты несешь? Ведь на самом деле ты не хочешь, чтобы кто-то заменил тебя в сердце Нейла, потому что — ты это отлично знаешь — его в твоем сердце не заменит никто.

На полпути нам встретилось заброшенное селение Самарья. Как и ущелье, оно обязано своим названием церкви Осия Мария. Постепенно осыпающиеся бурые стены, густая зелень кустарника, яркие пятна цветочных полян... И здесь, среди немыслимых красот, под щебет птиц и журчание ручьев, я объявила ему о своем отъезде.

Стоя в тени раскидистого клена, Нейл вытряс из пачки сигарету, прикусил зубами, но тут же сморщился и затолкал ее обратно — впервые на моей памяти.

Слушая тяжелые, болезненные удары своего сердца, я молча ждала, что он скажет.

Он коротко кивнул:

— О’кей.

О’кей — и это все?

Нейл поглядел на безоблачное небо.

— Все нормально, Элена. Это правильное решение. Не надо ничего объяснять. Возвращайся домой.

— Глупо, но я чувствую себя так, будто покидаю раненого на поле боя...

— Глупо, — согласился Нейл.

— Я могу остаться до конца лета. Он слегка улыбнулся.

— Можешь. Но потом все равно придется уехать. Мне бы не хотелось, чтобы в наших отношениях появился надрыв. А он неминуемо появится, если ты пойдешь ради меня на какую-то жертву. — Он передохнул и закончил: — Так, как сейчас, хорошо. Давай попробуем это сохранить.

Ронан разгуливал невдалеке по фундаментам каких-то древних построек.

— Он побудет с тобой какое-то время? — спросила я, заметив, что Нейл тоже смотрит туда.

— Надеюсь, не очень долго. Я вообще не ожидал, что он приедет. Просто у него проблемы, и он устал...

Так я с удивлением обнаружила, что светловолосый Ронан приехал не столько затем, чтобы поддержать Нейла, сколько получить поддержку самому. Да-да, все правильно. Так и должно быть.

...шаманство всегда связано с мучительными страданиями души и тела, что приводит к стойкому психическому травматизму. Близость такого лекаря к «спасителю» как бы подтверждает известную мифологическую истину: тот, кто наносит раны, но одновременно и получает их, является носителем исцеления, то есть страдающий забирает с собой страдание[61].

— Знаешь, — сказала я неожиданно для себя, — я полюбила тебя сильнее, чем планировала.

— С любовью всегда так, — отозвался он, помолчав. И неожиданным рывком привлек меня к себе. Прямо на глазах у Ронана. — Я-то, приняв решение остаться на Крите, вообще не планировал никакой такой ерунды. Роман с разведенной женщиной. Ах, боже мой! Мне что, больше нечем заняться? Но как видишь, мои планы не произвели на Господа Бога никакого впечатления. Плевать он хотел на мои планы. — Нейл рассмеялся и прижал меня еще крепче. — Так что оба мы угодили в один и тот же капкан.

В подтверждение того, что наше поведение его нисколько не смущает, Ронан сделал стойку на руках и для пущего эффекта прошелся на руках по стене.

— Вот скотина,— покачал головой Нейл.— Знает же, что я так не смогу.

Он выпустил меня из объятий, взобрался на ближайшую стену (все здешние постройки давным-давно остались без перекрытий), пробежал по ней до самого конца, перепрыгнул на стену соседнего дома, стоящего почти вплотную, но ниже по склону, и вскоре оказался на той же стене, что и Ронан.

— Повернись, чтобы мне не пришлось нападать на тебя сзади!

Тот медленно повернулся. Расправил плечи и замер на полусогнутых ногах, предельно собранный, готовый и к защите и к нападению. Эта стойка была мне знакома. Вот так же стоял однажды Нейл — на каменном мосту между монастырем и пещерами. Те же остекленевшие глаза, та же обманчивая отрешенность.

Они сошлись, и я увидела своими глазами, как глубока и невыразима любовь одного мужчины к другому, как трагична ее участь в этом мире рабства и необходимости, как вдохновенно, хотя и совершенно бессмысленно, сопротивление... Любовники, никаких сомнений. Но это открытие не причинило мне боли. Я была даже рада, что не ошиблась в своих предположениях.

Они показали мне красивый и жестокий бой, каких я в жизни не видела. Да и где я могла такое видеть? Круговыми движениями, характерными для айкидо, Ронан стремился вывести противника из равновесия, как бы втягивая его в водоворот. Изменить направление атаки, обратить силу нападающего против него самого — всеми этими техниками он владел в совершенстве. После некоторых его бросков Нейлу даже не сразу удавалось подняться на ноги. Но как правило, он все же поднимался, вернее, перекатывался в падении. И уже в следующую минуту тем или иным способом вынуждал Ронана лечь на землю, поскольку сопротивление грозило травмой сустава, или точным ударом отбрасывал его на стену.

Стоя на священной земле друидов, мы исполнили обряды братства крови... Они смешали кровь в сосуде, из которого пили по очереди, после чего вымазали оставшейся кровью свои лица. Так поступали и бритты, и скотты, и галлы, и гойделы — все те, кого сегодня принято называть кельтами. Стоя на этой земле, священной земле друидов... Они были варварами в те минуты, они были язычниками. Они поделились друг с другом силой, которую ничто не может превозмочь.

Пока Нейл умывался холодной водой из ручья, мы оба смотрели на него, думая об одном и том же.

— Ничего нельзя сделать? — спросила я чуть слышно.

Ронан разжал стиснутые зубы:

— Он делает все, что нужно. Разве нет?

— Я имею в виду...

— Я знаю, что ты имеешь в виду. Все это он уже перепробовал по настоянию семьи и принял решение, которое казалось ему правильным. Это именно то, что на Востоке называют «путь воина».

— Уж больно он короток, этот путь. Мои слова заставили его улыбнуться.

— Если человек поутру постигает Дао, оно пребудет с ним. Даже если он вечером умрет[62]. Не бойся за него, Элена. Он знает, что делает. Осенью поможет Костасу и его семье подготовиться к зимним холодам. Он будет там, где давят виноград, чтобы превратить его в вино, где собирают грейпфруты и маслины. Без него не обойдется ни одна свадьба в Хора-Сфакион, потому что он стал частью всего этого.

Совсем скоро мы подошли к Железным воротам, где расстояние между стенами каньона не превышало одного метра. В путеводителях и настенных календарях с красотами Крита под заголовком «Самарья» чаще всего помещают фотографию этого места, так что я, можно сказать, чудом попала в календарь.

К берегу моря мы вышли уже на закате. Меня пошатывало от усталости, даже поясница разболелась.

В ожидании катера мы с Ронаном разлеглись на белом песочке, а Нейла потянуло на голый скалистый мыс — оглядеться. Он влез на вершину и замер, целиком освещенный лучами заходящего солнца.

Поднявшись на ноги, я смотрела, как крыльями полощется на ветру его расстегнутая рубаха. Меня душили слезы.

Он обернулся и поманил меня к себе.

— Нейл, — прошептала я. — Как ты это делаешь?

— Делаю что?

— Вообще все.

Темно-красные блики на воде... утопающий в чистом сиянии горизонт...

— Так же как и ты, моя дорогая. Для начала прикидываю так и эдак. Иногда совещаюсь по-быстрому с теми, наверху. А потом начинаю действовать.

— Твой Бог на твоей стороне.

— А твой нет?

Глядя сквозь слезы на воду, я покачала головой.

— Не знаю. Я даже не знаю, какой он — мой Бог. Все стараюсь найти его, понять, что он собой представляет, но у меня не очень-то получается.

Он тихонько рассмеялся, но его смех не показался мне обидным.

— Все очень просто. Если ты не можешь стать подобным Богу, ты не можешь Его понять. Подобное понимает подобное... Смотри, — он указал рукой, — вон катер. Ты ведь переночуешь сегодня у меня?.. Возвысь себя на высоту бесконечную, проходящую через все времена, сделайся вечностью, и ты поймешь Бога. Ничто не мешает тебе сознавать себя бессмертным и знающим все: искусства, науки и чувства всего живого. Возвысься над всеми высотами, снизойди ниже всех глубин, сделайся подобным всем вещам сотворенным: воде, огню, сухому и влажному. Представь себе, что ты повсюду, на земле, в море, в небе, что ты никогда не рождался, что ты еще эмбрион, что ты молод, стар, мертв и по ту сторону смерти. Познай все сразу: времена, разделения, вещи, качества, количества... и ты познаешь Бога[63].

Взявшись за руки, мы стояли на корме идущего вдоль берега катера и смотрели на пенящуюся за бортом воду. Ветер трепал наши волосы, забирался под одежду.

Как же мне пережить все это и не сойти с ума?

Ничто не мешает тебе сознавать себя бессмертным.

19

По дороге в аэропорт я вконец извелась. А вдруг что-нибудь помешает ему приехать? А вдруг в последнюю минуту он передумает, потому что...

Накануне вечером я спросила его:

— Ты приедешь меня проводить?

— Да, конечно.

— Думаю, нам есть что сказать друг другу, не так ли?

Он был немногословен.

— Да.

— Такси подойдет в десять утра, так что в аэропорту я буду, наверное, около одиннадцати. Встретимся напротив первой стойки регистрации, договорились?

И вот он идет по залу регистрации — высокий, загорелый, мрачноватый мужчина с походкой танцора. На нем синие джинсы и тонкая вискозная рубаха с длинным рукавом, чтобы скрыть от посторонних глаз следы уколов на сгибе локтя. Нейл...

— Нейл! — кричу я, не дожидаясь, пока он заметит меня в толпе.

Мы отходим в сторону, останавливаемся у стены, и тут он наконец обнимает меня. Зарывается пальцами в мои волосы, лаская затылок. Я вдыхаю его запах, вдыхаю опять и опять, и все не могу надышаться.

— Тихо... — шепчет он. — Тихо, тихо... Все хорошо.

Я смотрю ему в лицо. Ему в глаза. Смотрю, стараясь запомнить каждую черточку. Слава богу, за время, проведенное вместе, мне удалось несколько раз сфотографировать его. И еще он подарил мне картину. Картину с изображением Кастель-Франко.

Но этого недостаточно. Я знала, что этого окажется недостаточно. Как знала и то, что этот день рано или поздно наступит. День, когда я последний раз загляну в эти зеленые глаза.

— Что я делаю? — спросила я тупо. — Зачем уезжаю? Я могла бы провести с тобой еще много времени... месяц, полгода... Меня ведь никто не ждет. Я никуда не тороплюсь.

Нейл продолжал тихонько поглаживать мой затылок.

— Ты все делаешь правильно. — Голос его звучал ровно, чуть хрипловато. Почти как всегда. Почти... — Пройдет какое-то время, и я уже не смогу управлять мотоциклом, есть привычную пищу, курить сигареты, любить женщину, рисовать... то есть делать то, что составляет смысл моего существования. И тогда останется только сбросить с себя эту никуда не годную оболочку и присоединиться к войску дросулитов.

— Но я могла бы...

— Пойми, Элена, для этого мне не нужен никто — никто из живых. Ни медсестра с капельницей, ни сиделка с ночным горшком, ни плачущая возлюбленная, ни скорбящие родственники. Только Владыка этого немыслимо прекрасного мира, с которым я буду вести свой маленький торг.

Я проглотила слезы.

— Ты справишься.

— Разумеется.

Держа его ладони в своих, я разглядываю длинные нервные пальцы, тонкие запястья, линии ладоней. Я хочу запомнить их тоже. Запомнить и никогда не забывать.

— Ничего, Элена, — сквозь вихрь черных мыслей доносится до меня голос Нейла. — Ничего. Потерпи немного, а потом, обещаю, я помогу тебе.

Эти глаза. Эта улыбка ангела.

— Поднесешь напиток забвения?

— Вроде того. Пока еще я не могу этого сделать. Ни одно существо, облаченное в плоть, этого не может. Но как станет полегче, знай, что я уже вошел в силу и начал тебе помогать.

— ...и он переставил в моей душе сокровенные огни макифим, — прошептала я, улыбаясь сквозь слезы. — А как же иначе смог бы я выжить?[64]

Нейл кивнул.

— Об этом я и говорю. Главное, будь бдительной и не сомневайся. Я придумаю, как дать тебе знать, чтобы ты поняла.

Итак, бодрствуйте, потому что не знаете, в который час Господь ваш приидет[65].

— Ты обещаешь?

— Да. Я обещаю.

Мы смотрели друг другу в глаза.

— Но и ты пообещай... — начал он.

Мне не надо было объяснять, чего он хочет. Медленно я подняла правую руку и чуть подрагивающим голосом произнесла:

— Небеса над нами, земля под нами и море везде вокруг нас. И поистине, если только не упадут на нас небеса, и если земля не разверзнется, чтобы поглотить нас, и море не хлынет на сушу, я вернусь к тебе, Нейл Бреннан, и найду тебя, где бы ты ни был.

Я увидела гримасу, исказившую его лицо...

— Иди,— произнес он хрипло.

...и поняла, что больше не могу видеть его. Сердце мое болело так, что я боялась умереть прямо здесь, в здании аэропорта.

— До встречи, Нейл.

— До встречи. Мы разжали руки.

Он проводил меня к стойке регистрации.

Я знала, что он не будет звонить мне. Он знал, что я не буду звонить ему. Двое познакомились и двое попрощались — с окровавленными сердцами.

Паспорт, билет... Одно место, мадам? Багаж... О господи.

Самолет набрал высоту. За стеклами иллюминатора возник знакомый по карте продолговатый силуэт острова Крит, и, пристегнутая к креслу, я забилась в беззвучных рыданиях, напугав соседа и стюардессу. Вам плохо? Плохо?

Плохо ли мне?.. О господи. Вы даже не представляете, как...

Сжавшись в комок, глядя на проплывающие мимо облака, на стену белых облаков, я готова была без остановки смеяться и плакать над собственной глупостью. До чего же я была наивна, спрашивая себя, кто совершает переход — мальчик или девочка? Каждый из нас — персонаж этой вселенской драмы.

Мы проходим полный цикл, от могилы лона к лону могилы: неясное, загадочное вторжение в мир физической материи, которая скоро сойдет с нас, рассеявшись, как субстанция сновидения. И, оглядываясь на то, что обещало быть нашим неповторимым, непредсказуемым и опасным приключением, мы видим: все, чем мы будем обладать к концу пути, — это ряд стандартных метаморфоз, таких же, через которые прошли все мужчины и женщины, во всех уголках мира, во все известные времена и под любой самой невероятной маской цивилизации.

С тех пор прошло два с половиной года. Сейчас, когда я пишу эти строки, на дворе 2005-й. За это время мне удалось наладить стабильные взаимоотношения с одним из прежних любовников и опубликовать два романа, которые, как ни странно, неплохо продаются. Сдержала ли я свое обещание? Вернулась ли я на Крит? О да.

Мы расстались в середине лета. В конце мая следующего года мне приснился сон — из тех, что не снились уже давно.

Я сижу за столом в темной комнате. На моих щеках поблескивают дорожки слез. Я молчу, но даже во сне ощущаю сердечную боль. Боль потери. Передо мной на столе старинный бронзовый подсвечник. В нем — две горящие свечи.

Я точно знаю, что, кроме меня, в доме никого нет, но неожиданно из мрака выступает туманная фигура. Фигура мужчины, закутанного в длинный плащ. Монах? Пришелец, пожелавший остаться неузнанным?

Я вижу его руку, протянутую над столом. Только руку. И эта рука на моих глазах зачем-то меняет местами горящие свечи. Та, что была слева, оказывается справа, и наоборот. Что это значит? Я чувствую, что близка к разгадке, ответ где-то рядом.

Я знала это, знала. Я знала, и, значит, вспомню. Прямо сейчас мне мешает вспомнить сверкнувшая на его запястье безделушка... сверкнувшая из широкого рукава плаща... в ту минуту, когда он переставлял свечи... БРАСЛЕТ.

Проснувшись, я заметалась по комнате. Я знаю, о боже, я помню. Что же я помню? Это так близко... Господи, ну, помоги же мне, хотя бы одну подсказку...

Кошка спрыгнула со шкафа на письменный стол, заскользила когтями по глянцевой обложке лежащего на краю журнала и сбросила его на пол. Журнал «ОМ», кажется, прошлогодний. На обложке какой-то тип в майке без рукавов, какой-то неизвестный мне актер или певец с татуировкой на левом плече.

Татуировка в виде зеленого змея, обвивающего Т-образный крест.

Ох, ну как же... Я села на пол и расплакалась. Наш разговор в аэропорту!

...и когда он во время беседы сменил местами две свечи на столе, я все понял, я почувствовал, что он во мнепереставил свечи и я стал другим человеком...

В мае этого года, пятнадцатого числа, я села в самолет, вылетающий рейсом 1770 Москва — Ираклион, достала из сумки плеер, надела наушники, откинулась в кресле, закрыла глаза... Три с половиной часа полета. Достаточно, чтобы освежить в памяти краткий лингафонный курс греческого языка.

Я слушала слова и вспоминала, как произносил их Нейл. Но боли не было. Только тихая радость оттого, что все эти бесценные сокровища достались мне, а не кому-то еще.

Свечи макифим переставлены. С тех пор у меня, если можно так выразиться, сердце в голове, а мозг в груди.

Он сдержал свое слово. Очередь за мной.

...своей силой человеку такого не совершить. Если кто-то оттуда, с другой стороны, не переставит свечи, нам это не по плечу[66].

Самолет совершил посадку в аэропорту города Ираклион в тринадцать тридцать.

В пятнадцать тридцать я переступила порог маленького белого домика на окраине Аделе, а в семнадцать ноль-ноль уже мчалась на своей славной малютке «киа-пиканто» на запад, на Рефимно, затем на юг, не доезжая Спили, до поворота на Агиос-Василиос, затем снова на запад... в Хора-Сфакион.

Я без труда разыскала Ифигению и Костаса и спросила их о художнике по имени Нейл Бреннан, который снимал у них комнаты в позапрошлом году.

Ифигения, по-прежнему строгая, по-прежнему величественная, как королева-мать, осенила себя крестным знамением и, поджав губы, указала глазами на восток, в направлении Кастель-Франко.

— Вы знаете, где его искать, моя дорогая.

— Он стал одним из них, леди, — кивнув, добавил Костас. — Одним из бессмертных стражей Сфакья.

Вскоре мы уже стояли перед белым мраморным надгробием, которое внешне ничем не отличалось от остальных. Только на нем не было ни имени, ни даты. Одна-единственная надпись на латыни.

— Он так пожелал, — сказала Ифигения, поливая из бутылки пышно цветущую в керамическом горшке белую герань. — Сказал, это будет правильно. Он ведь был чуть-чуть не как все, моя дорогая, вы заметили? О, я видела таких в своей жизни... Один из них, и к ним он возвратился. Он не страдал, моя дорогая. Он был готов.

Просто надпись, короткая, как его жизнь.

Ессе deus fortior me, qui veniens dominabitur mihi[67].

Пока я смотрела на нее, в моих ушах вновь зазвучал его голос, его бесподобный голос с легкой хрипотцой: «Не рассуждай о том, какой Бог истинный, Бог ли христиан, или Бог язычников; Истинный Бог не отворачивается ни от кого».

Маленькое греческое кладбище. Куст белой герани. Он так пожелал.

Он стал одним из них, леди. Одним из бессмертных...

Да и был ли он человеком? То есть быть-то он им был, по крайней мере какое-то время, но являлась ли даже на протяжении этого отрезка времени его сущность человеческой сущностью? Только однажды он показал мне свое истинное лицо — когда явился мне в самый первый раз, в самом первом сне. Истинное лицо? Миллионы, миллиарды лиц... Нейл Бреннан, dominus loci[68], посредник между островом и его обитателями, а также пришельцами, на несколько десятков лет принявший, из каких-то своих соображений, человеческий облик... Или наоборот — человек, всем сердцем впитавший силу этой земли и в конце концов преобразившийся в духа места, посредника между жизнью и смертью.

В нужное время я провела на песчаном пляже возле крепости Кастель-Франко три ночи подряд и на четвертую ночь увидела их. В предрассветный час, при полном штиле, они появились со стороны разрушенной церкви Агиос-Караламбос и двинулись к Восточным воротам крепости. Стройной колонной, в полном вооружении... это были они — бессмертные всадники-дросулиты.

И самый последний, приостановившись, поприветствовал меня легким наклоном головы.

КОНЕЦ

Примечания

1

Палиндром — слово, фраза или стих, одинаково читающиеся слева направо и справа налево, например «кабак». (Здесь и далее примеч. авт.)

2

Протей — в греческой мифологии морское божество.

3

Лот — в ветхозаветном предании племянник Авраама, переселившийся из Ханаана в плодородную Иорданскую область, точнее, в город Содом. Местность эта из-за развращенности жителей была обречена богом Яхве на истребление.

4

Сошествие в ад (лат.).

5

Бхагавад-гита, гл. 11 «Вселенская форма».

6

Бхагавад-гита, гл. 11 «Вселенская форма».

7

Бает — в египетской мифологии божество Луны, отражающей свет Солнца; управляет предсказаниями. Священное животное Бает — кошка.

8

Мананнан Мак Лир — в ирландской мифологии покровитель торговли и мореплавания, а также подземного мира, бездны, всего иррационального.

9

Там, где отсутствуют ссылки на другие источники, героиня мысленно обращается к книге Джозефа Кэмпбелла «Тысячеликий герой».

10

Кафоликон (букв.: «всеобщий») — центральный собор греческого монастыря.

11

Шри Рамакришна. «Парамахамса».

12

Загрей (букв.: «великий охотник», «великий ловчий») — в греческой мифологии одна из архаических ипостасей бога Диониса.

13

Гваихар — один из великих Орлов Севера, вместе со своими сородичами неоднократно приходивший на помощь эльфам, людям и хоббитам в их обшей борьбе с силами Тьмы в эпопее Дж.Р.Р. Толкиена «Властелин колец».

14

Так, по названию французской деревни Ориньяк, в окрестностях которой были найдены археологические памятники эпохи палеолита, принято называть западноевропейскую культуру того периода.

15

Кроманьонцы — название древней европейской расы, происходит от грота Кро-Маньон во Франции, где найдены останки людей и предметов каменного века.

16

Фений — в старой Ирландии воин так называемой фианы, то есть дружины, самым прославленным вождем которой был Финн Мак Кумал.

17

Оберон — в средневековой европейской традиции король эльфов, сын феи Морганы и Юлия Цезаря.

18

Курой Мак Даре — в Уладском героическом цикле сказаний этот персонаж возглавлял воинство (фиану) Западного Мунстера, клан Дегайд. Курой — король Мунстера и вместе с тем явно сверхъестественный персонаж, дух места или чародей.

19

Трикстер — красноречивый, обаятельный и абсолютно безнравственный мифологический персонаж, который время от времени вступает во враждебные отношения с другими богами, насмехается над ними, проявляя причудливо-злокозненный характер, хитрость и коварство. Чертами трикстера обладают греческий Гермес, римский Меркурий, египетский Тот, скандинавский Локи, кельтские Кухулин и Курой Мак Даре.

20

Актеон — в греческой мифологии сын Автонои, одной из дочерей фиванского царя Кадма, и Аристея; внук Аполлона и Кирены.

21

Мегарон — букв.: «большой зал» (греч.).

22

Пропилеи (букв.: «преддверие, вход») (греч.) — парадный проход, проезд, образованный симметричными портиками и колоннадами, расположенными по оси движения.

23

Перистиль (букв.: «окруженный колоннами») (греч.) — прямоугольные двор и сад, площадь, зал, окруженные с четырех сторон крытой колоннадой.

24

Книга Екклесиаста, 1: 3.

25

Книга Екклесиаста, 6: 7.

26

Книга Екклесиаста, 9: 5.

27

Книга «Зогар».

28

Симон-маг и его спутница Елена фигурируют в преданиях гностических сект.

29

Я от тебя без ума.

30

Книга Екклесиаста, 1: 9.

31

Сэр Джордж Рипли, каноник Бридлингтонский.

32

Крафт-Эбинг Рихард фон — немецкий психиатр и психоневролог (1840—1902), автор книги «Половая психопатия» — классический труд по сексуальной психопатологии.

33

Бин-ши (букв.: «женщина из сидов») — в ирландской мифологии сверхъестественное существо в облике прекрасной женщины, ее появление предвещает смерть.

34

Дикая охота бога Одина — в западноевропейской мифологии название возникающих в небе видений, отождествляемых с призраками, следующими в ад душами и пр.

35

Бодхисаттва (букв.: «существо, стремящееся к просветлению») — в буддийской мифологии человек, который принял решение стать буддой.

36

Эпир — историко-географическая область на западе Греции, в горах Пинд, главный город Янина. Первоначальное местопребывание греков. При Пирре в конце IV — начале III в. до н. э. на территории Эпира образовалось государство, которое в 168 г. до н. э. было завоевано Римом.

37

Чогори — высочайшая вершина Каракорума (8611 м), чрезвычайно сложная для восхождения. Один из легендарных «девятитысячников». Другие названия: Годуин-Остен, Дапсанг.

38

В этимологическом смысле слово sid(то есть «мир») действительно обозначает некий мир, параллельный нашему, который, будучи отличным и отдаленным от него, тем не менее соприкасается с ним, позволяя избранным или призванным существам в любой момент проникнуть в Инобытие. В ирландской традиции это чаще всего чудесный холм, место обитания одноименных существ, сидов мужского и женского пола, которые послужили прототипами средневековых фей и эльфов.

39

Куреты — в греческой мифологии демонические существа, составляющие вместе с корибантами окружение Великой матери богов Реи-Кибелы и младенца Зевса на Крите.

40

Автохтон — местный, коренной (греч.).

41

Молитва святого Франциска.

42

Сделай это для меня... (англ.)

43

Отлично (англ.).

44

Роковая любовь (фр.).

45

Эврипид. «Критяне».

46

Я понял (англ.).

47

Эмайн-Маха — древняя столица северного ирландского королевства Улада (современный Ульстер). На этом месте сейчас находится город Невен-Форт; Конхобар — прославленный король Улады.

48

Кухулин — главный герой Уладского цикла ирландских сказаний.

49

Ирландские сказания. «Кухулин из Муиртемне».

50

Привет, как дела? (греч.)

51

Хорошо, спасибо (греч.).

52

Маг Мелл — Равнина Блаженства или Страна Живых — одно из названий чудесного кельтского Иного Мира.

53

«Aurora Consurgens» («Восходящая заря») — алхимический трактат, приписываемый святому Фоме Аквинскому.

54

Финн Мак Кумал — главный герой одноименного цикла ирландских и шотландских сказаний, легендарный вождь дружинников-фениев, мудрец, обладавший многими сверхъестественными качествами.

55

Джозеф Кемпбелл. «Мифический образ».

56

Ирландские сказания. «Кухулин из Муиртемне».

57

Карл Густав Юнг. «Душа и миф. Шесть архетипов».

58

Таинство воссоединения (лат.).

59

«Мабиногион» — сборник из одиннадцати древних валлийских сказаний, объединяющий два рукописных свода: «Белую книгу Риддериха» (около 1325 г.) и «Красную книгу Хергеста» (около 1400 г.).

60

Томас Трахерн.

61

Карл Густав Юнг. «Душа и миф. Шесть архетипов»

62

Конфуций.

63

Гермес Трисмегист.

64

Густав Майринк. «Зеленый лик». Макифим — таинство, совершаемое каббалистами для духовного преображения.

65

Евангелие от Матфея, 24: 42.

66

Густав Майринк. «Зеленый лик».

67

Вот пришел бог сильнее меня, дабы повелевать мною (лат.).

68

Дух места (лат.).

Content

Воронцова Татьяна
Тени утренней росы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Примечания