Андрей Кивинов

Русская угроза

ВНИМАНИЕ:

В соответствии с проектом закона, внесенным на рассмотрение в Государственную Думу, чтение данной книги запрещено с 10 до 22 часов, как содержащей сцены насилия и жестокости.

Черный юмор — убежище от светлого безумия.

Витаутас Каралюс.

Литовский писатель

Автор выражает признательность Александру Борисовичу Цветкову

Говорят, каждый четвертый человек на земле страдает той или иной фобией. Даже самый смелый с виду супермен кого-нибудь да побаивается. Темноты или пауков, оживших мертвецов или женитьбы. Храбрая с виду Николь Кидман, к примеру, убегает от бабочек. А мой покойный дядюшка панически боялся быков и, уходя на работу, просил тетушку посмотреть — не пасется ли, случайно, перед подъездом рогатая скотина. «Да откуда в городе быки?!» «А ты на всякий случай — посмотри. Вдруг приблудился?»

У каждой известной науке фобии, говорят, есть свое смешное название. Думаю, что моя фобия науке пока неизвестна, и имя ей не придумали.

Я боюсь канареек. Даже при одном упоминании этой вроде бы безобидной птички вздрагиваю, словно рядом с головой просвистела шальная пуля, выпущенная пьяным полицейским. Фобия эта, к счастью, не врожденная, не переданная по наследству, а приобретенная лет пятнадцать назад — в ту славную пору, когда в моду входили совместные предприятия, а многие ныне открытые города жили под грифом «секретно». Поэтому я не оставляю надежды от нее избавиться.

Но сейчас, стоя перед клеткой с упомянутой тварью, якобы привезенной с Канарских островов, я чувствую легкую слабость в ногах, учащение пульса, и рука автоматически тянется к коробочке со спасительным анаприлином, несущим бессменную вахту в кармане пиджака.

— Вы в порядке? — не без искренности в голосе интересуется продавец птичьего рынка, видимо заметив мою бледность и дрожь в пальцах.

— Да… Жарковато сегодня. Спасибо.

Конечно, до такого странного состояния довела меня не птичка. Это ведь всего лишь маленькое невинное создание, клюющее корм и радующее нас, людей, своим переливистым пением. У некоторых птицелюбов их по два десятка на пятнадцать квадратных метров жилплощади. И ничего. Никаких инфарктов, стрессов и телесных повреждений. Ну разве что уши иногда закладывает.

Я запихиваю под язык горькую таблетку, пульс успокаивается, но слабость еще есть. Прошу разрешения у продавца присесть на его складной стульчик и, увидев положительный кивок, опускаюсь в тень навеса, закрывающего клетки с пернатыми от прямых солнечных лучей. Надо немного перевести дух.

Я закрываю глаза и вместо рынка оказываюсь в относительно недалеком прошлом за рулем нового черного «Ниссана», несущегося по трассе в направлении российско-эстонской границы. Встречный ветер врывается в приоткрытое окно — словно ладошка любимой женщины гладит мое, еще свежее, не морщинистое лицо. Оркестр Поля Мориа услаждает слух через превосходную акустическую систему, а солнечный пейзаж за окном радует пока еще зоркие очи. Сзади любуются российскими видами мои финские компаньоны — Арви и Микко, солидные мужи примерно сорока лет от роду, серьезные и уважаемые в Суоми люди, чьи фамилии никогда не всплывут в СМИ из-за какого-нибудь скандала. Вся их капиталистическая жизнь пронизана богобоязненностью и законопослушанием. Как-то раз, будучи в Хельсинки, в присутствии Микко я хотел купить у уличного торговца пиратский СD. Продавец, к слову, был из Питера, своих пиратов у них не водится. Микко, увидев это, отвел меня в сторону и стал абсолютно серьезно доказывать, что делать подобного не стоит — мол, диски не лицензионные, авторы несут убытки, а государство лишается налогов. «Микко, успокойся! Никто не увидит! — улыбаясь, возразил я. — А от одного диска ни автор, ни ваше государство не обеднеет». «Какая разница?! Это незаконно!» Конечно, не все финские господа такие задвинутые, я говорю только о Микко и Арви. Предложить им дать взятку дорожному полицейскому так же бесполезно, как уговаривать лезвие гильотины падать не вниз, а вверх.

Господа уже выучили несколько русских слов, необходимых для установления контакта: «Привет», «Как дела», «Хорошо», «Спасибо» — и произносят их практически без акцента. Мало того, не собираются останавливаться на достигнутом, а живо интересуются могучим языком добрых соседей. Например, десять минут назад Арви спросил, что означает одно слово, которое он регулярно слышит в разговорах русских, но не может отыскать его в словарях. Слово, как вы догадались, и не могло попасть в нормальный словарь. А только в специальный, предназначенный для исследователей ненормативной лексики. Обычно оно хорошо сочетается с прилагательным «полный» и глаголом «пришел». Мой финский, разумеется, тоже далек от совершенства, но я не комплексую и не нервничаю.

— Видишь ли, Арви… Это слово не имеет буквального перевода. А выражает крайнюю степень человеческих эмоций. Отрицательных или положительных. В зависимости от контекста. Понимаешь?

— Нет, Алекс… Как можно и радость и горе оценивать одним словом?

— У нас можно… Представь, что ты провел ночь с прекрасной девушкой в шикарном отеле… Утром выходишь на балкон, видишь синее море, пальмы, солнышко. Блаженство. Ты потягиваешься и непроизвольно произносишь это самое слово. Но когда ты выходишь из отеля, а нерадивая горничная роняет тебе с балкона на башку цветочный горшок, ты опять-таки непроизвольно говоришь его же. Теперь понял?

— Значит, если я увижу тебя случайно на улице, я могу его сказать?

— Сказать, конечно, можешь, но тебя неправильно поймут да еще дадут пятнадцать суток, если рядом окажется милиционер.

— Но почему? Мне же приятно тебя видеть! И все в России его открыто говорят, я сам слышал! Даже в эфире!

— Друг мой, есть те, кому можно говорить, и те, кому нельзя. У нас за плечами восемь веков тоталитаризма.

При чем здесь тоталитаризм, я уточнять не стал, но Арви нашел этот аргумент убедительным и больше ко мне с расспросами не приставал. Лишь шевеление его губ подсказывало, что идет напряженный мыслительный процесс.

— А кто такой «Екарный бабай»? — вступает в разговор Микко.

— Это очень страшный человек. Тебе лучше не знать.

Общаемся мы, само собой, по-фински, благо я довольно прилично им владею. С того исторического момента, когда моя родная Эстония объявила себя независимой, я понял, что надо срочно учить какой-нибудь язык и вовсе не обязательно английский. Ибо деловые контакты придется наводить с ближайшими соседями. И как в воду глядел. Зато теперь я, простой русский парень, родившийся под Курском и проживший почти всю сознательную жизнь в эстонской Нарве, ощущал себя настоящим европейцем, для которого чужды понятия «расизм» и «ксенофобия», но близко популярное слово «толерантность». Хотя тридцать лет жизни под пятой империи дают о себе знать. Нет-нет да и промелькнет в сознании какое-нибудь словечко типа «пидоры»… Но только в сознании.

Едва пали тяжкие оковы оккупации, я понял, что теперь придется выживать: Европа, хоть и поманила сладким калачом инвестиций, но угощать им не торопилась. Разве что предложила банковские кредиты. Моя основная профессия — технолог машиностроительного предприятия — быстренько накрылась вместе с самим предприятием. Запчасти для военных самолетов оккупантов, выпускаемые нарвским «режимным объектом», по идеологическим причинам оказались невостребованными. «Объект» продали то ли датчанам, то ли немцам, а всех угнетенных работников наконец-то освободили от советского ига. Правда, ничего не предоставив взамен. Но речь не о том…

Подрастающие детки, несмотря на свободу, требовали регулярной пищи, широко, по-птичьи открывая рты, и единственным способом унять их аппетит, а заодно и свой оказалась спекуляция товарами народного потребления. И финский язык оказался весьма кстати: без него хоть ложись на асфальт и пропадай.

Разбил свинью-кубышку, обменял старорежимные рубли на валюту и рванул к скандинавам, предварительно найдя связных. Тех, кто мог познакомить и отрекомендовать. Вояж удался, вернулся я с визитками в кармане, выхлопом изо рта и надеждой подняться с колен.

Прикинул, что спекулировать ядерными боеголовками или самолетными двигателями не стоит. Так же, как и автомобилями. Выбрал тему попроще и понадежней. Краски, бытовая химия и сопутствующие товары. То, чего у богатого соседа полным-полно, да еще и по оптовым ценам.

И все вроде бы хорошо, но оказалось, что спекулировать в независимой Эстонии — все равно что торговать квадратными колесами. Как говорит старая мудрость: для того чтобы купить что-нибудь ненужное, надо продать что-нибудь ненужное. Или хотя бы произвести. А когда все хотят продать, ничего не производя, наступает состояние, обозначаемое словом, вызвавшим столь живое любопытство у Арви.

То ли дело Россия! Там с производством тоже не сахар, но зато есть что предложить взамен. Те же углеводороды или древесинка, например. И, соответственно, ее население хочет раскрасить свою жизнь. И хорошая, качественная краска не кажется им предметом роскоши. И чистящие средства не вызывают пренебрежительной ухмылки.

После продажи первой партии я наполовину погасил взятый в банке кредит, после второй накормил детей, а после третьей купил в рассрочку новый «Ниссан». А теперь подумываю, не пора ли открыть в Северной столице России собственный магазин, а не распихивать товар по чужим торговым точкам. Питер я выбрал из двух кандидатур исключительно из географического положения. Но речь не о том.

Товар для спекуляции, как вы поняли, я покупаю у Арви и Микко, у кого покупают они, я не в курсе. Короче, вот такая у меня жизнь. Русский по крови, эстонец по гражданству, финн по бизнесу, испанец по духу. Дядюшка, боявшийся бычков, имел испанские корни. Что-то перепало и мне. А по паспорту — вообще человек без отчества. Если раньше, до освобождения, меня звали Алексей Викторович, то теперь просто Алексей. Алекс. Как принято на Западе. Хорошо, что я сохранил старый паспорт, в котором я по-прежнему Викторович.

Мы возвращаемся из Питера, куда я вывозил партнеров для закрепления деловых отношений. А заодно показать помещение, которое планирую взять в аренду. Партнерам ведь не все равно, где будет продаваться их красочка. В Россию, несмотря на солидный возраст, они выбрались впервые, всего боялись и ходили, держась за руки, словно пионеры в музее Ленина. В каждом прохожем видели бандита, а в каждой собачке — медведя. И только в ресторане, испив водочки, немного успокоились.

Три дня назад я встретил их на российско-финской границе, отвез, устроил в отель, накормил и напоил. Помещение будущего магазина им понравилось, и они сказали волшебное слово «Я», что переводится с финского, как «о’кей». Для закрепления успеха и дальнейшего духовного сближения я предложил им ознакомительный тур в Нарву, на свою новую старую родину. Познакомить, так сказать, и впечатлить. Оттуда Арви с Микко доедут до Таллина, сядут на паром и уплывут домой. Господа не отказались, благо все расходы, как гостеприимный хозяин, я взял на себя.

И вот мы катим в направлении Ивангорода, где находится пограничный пункт, таможня и, разумеется, дьюти-фри. На часах четыре, я надеюсь, что очереди из машин не будет — народ пока предпочитает автобус и пеший ход.

На сиденье, между обширными животами поставщиков, зажата клетка размером с обувную коробку. А в ней маленькая желтая птичка. Живая. По фамилии канарейка. Вещь в хозяйстве практичного, делового человека абсолютно бесполезная. Ни поджарить, ни подушку из перьев набить. Птичка не моя и не финская. Мой старинный питерский приятель, оказавший помощь с гостиницей, узнав, что на днях я еду в Нарву, попросил передать его племяннице небольшой подарок. На день рождения. Я, как благодарный человек, в таком пустяке отказать не мог. Этим подарком и была канарейка. Мол, девочка любит птиц, но специально из-за этого тащиться за рубеж не хочется.

— Не вопрос! Передам в лучшем виде! Это же не автоматы и не героин!

Птичка, как и мы, слушает оркестр Поля Мориа и не чирикает. По совету приятеля я накрыл клетку большим носовым платком, чтобы не вызвать у пернатого стресс и панику, связанные с переменой мест.

А сам я, несмотря на убитую дорогу, как могу, пытаюсь сломать стереотипы в отношении русского народа, убеждаю, что не такие мы и страшные, а наоборот, несем миру тепло и свет.

— Ты говоришь о нефти и электричестве? — уточняет Арви, поправляя свои изящные очки, которые стоят как подержанные «Жигули».

— Нет, Арви… Я говорю о том, что тоталитаризм не смог до конца убить в нас тягу к добру. Тянем и тянем…

Когда бортовые часы зафиксировали половину пятого по Москве, мы въезжаем в Ивангород, знакомый любому цивилизованному человеку как стратегический приграничный объект. Я ведь не случайно помянул так называемые «закрытые» города. Ивангород входил в их число. А это значит, что на въезде в него надо купить за деньги специальный талон и дальше следовать исключительно по одной улице до границы, никуда не сворачивая. Шаг влево, шаг вправо — сами догадываетесь что. Большие финансовые потери.

Купив талончик, я уверенно веду «японца» в сторону паспортного контроля. Как и предполагалось, очереди почти нет. Перед нами всего две машины. Мы покидаем салон и топаем к пограничной будке.

— Привет! — здоровается Арви с пограничной девушкой, выражением лица напоминающей васнецовскую Аленушку. — Как дела?

— Как сажа бела, — мрачно отвечает та, потом сличает фото в паспорте с оригиналом и ставит колотушку, подтверждающую, что финский гражданин формально покинул пределы России.

Такие же штампики спустя минуту украшают и наши с Микко паспорта. У девушки явно плохое настроение — штампики поставила крайне неаккуратно и криво.

Зато у таможенника настроение что надо. У них, как я заметил, всегда хорошее настроение. Я подгоняю «Ниссан» к пункту досмотра и открываю багажник и капот, как требуют строгие правила, написанные на специальной табличке аж на трех языках. Арви с Микко законопослушно стоят в сторонке и ждут разрешения на проезд.

Бояться нам нечего, контрабанды и оружия мы не везем, а денежные средства находятся на пластиковых карточках, которые укрывают их от сглаза.

Таможенник — улыбчивый блондин с лицом ребенка — профессионально сличает номера агрегатов машины с техпаспортом и декларацией, затем перемещается к багажнику и кивает на чемоданы.

— Что здесь?

— Так… Кое-что национальное, — отвечаю я за компаньонов, — белье, бритвы, игрушки…

— Алкоголь, сигареты?

— Не употребляем и не торгуем.

Видимо, ему не понравился мой иронический тон. Настроение должно быть хорошим только у него. Я слышал, с таможней вообще шутки плохи. Один знакомый на вопрос «Есть ли что запрещенное?» сдуру брякнул: «Да. Кокаин, экстази и пара стволов с глушителями». Пошутил. Ну и получил по полной. У ботинок даже каблуки оторвали.

— Национальное, значит?

Он расстегнул чемодан Микко, не глядя пошарил внутри рукой. Ничего запретного не нащупал. Да и что запретного может быть у славного Микко? Это ж не араб с зеленой банданой на голове.

— Закрывайте.

В салон он даже не заглядывал. Опыт подсказал, что искать там нечего.

— Можете ехать, — он занес колотушку над декларацией.

И тут…

Майский ветерок ворвался в раскрытую дверь «Ниссана» и сорвал платок с птичьей клетки. Канарейка мгновенно отреагировала приветственной трелью, которую услышал бы и глухой с противоположного берега речки Наровы.

Естественно, услышал и таможенник.

— Минуточку…

Он опустил колотушку мимо декларации и заглянул в салон. Канарейка взмахнула крыльями, дав понять, что она не китайская игрушка, а реальная живая и гордая птица.

— Это что? — Перст чиновника упирается в клетку.

— Птица. Породы канарейка… Приятель передал для племянницы. На день рождения.

— А документы на нее есть?

— Какие документы?

— Магазинный чек и сертификат от ветеринара. Что птица здорова, привита и не представляет угрозы населению Европы.

Про население Европы было сказано без тени иронии, из чего я сделал вывод, что таможенник не прикалывается, а если прикалывается, то очень натурально. Само собой, ни про какой чек, ни про какого ветеринара приятель и не заикался.

— Ну, она здорова, разве так не видно? — Я пальцем постучал по клетке. — Эй, птичка. Скажи-ка…

Канарейка на сей раз не ответила. Как специально. Подлая тварь.

— Мне не видно… А вдруг у нее птичий грипп?

Птичий грипп, надо же… Он бы еще сказал — птичий насморк. Или птичий СПИД.

— Послушайте, вам-то не все ли равно? Пускай это беспокоит сопредельную сторону. В конце концов, это не национальное достояние и не животное из Красной книги.

— Порядок есть порядок… Должен быть сертификат, что птица здорова. Иначе я ее не выпущу…

Отлично!

Я поднял палец вверх и показал на пролетающих голубей.

— Посмотрите — голуби спокойно пересекают границу. И что-то ни у одного в клюве я не вижу никакого сертификата.

Таможенник бросил тревожный взгляд в небо, изменился в лице и сделал два шага по направлению к посту, но вовремя одумался.

— Что вы мне голову морочите? Они летят сами по себе, их никто не перевозит через границу. Поэтому им и не нужен сертификат.

— Тогда я выпущу канарейку, — я приоткрыл клетку, — а на той стороне поймаю. Формальности будут соблюдены.

Шутка вновь не нашла понимания.

— Вы нарушите законы Российской Федерации.

— И что?

— Будете привлечены к ответственности.

Блин, да он робот какой-то. Сказал бы прямо, что денег хочет, так нет — сыплет казенными фразами, словно автоответчик запрограммированный. А с такими крайне тяжело общаться. И на русском, и на английском, и на финском.

Можно, конечно, позвонить приятелю, но я уверен, это не выход. Справку он вряд ли подвезет, а если и подвезет, то не скоро. А у нас паром.

— И что нам делать?

— Вернитесь в Ивангород, найдите ветеринара, пусть осмотрит птицу и выдаст хоть какую-нибудь бумагу. Без нее я вас не выпущу.

Сказано тоном инквизитора, отказавшего еретику в помиловании. «Костер! Только костер!»

— Но мы же уже покинули Россию! — Я демонстрирую паспорт со штампиком.

— Я могу позвонить пограничникам, они вас выпустят.

Ну на все у них есть ответ! Чувствую, спорить с наследником Верещагина из «Белого солнца пустыни» так же бесполезно, как смывать со стены его будки солнечный зайчик.

Арни с Микко терпеливо ждут, пока не догадываясь, о чем идет речь.

Наверно, не будь их, я бы смог решить вопрос на месте. Но намекать таможеннику на мзду в их присутствии я не решился. В финском языке нет слова «коррупция». А если и есть, то очень короткое и малоупотребляемое. Еще разорвут партнерские отношения, увидев мое истинное лицо.

Интересно, сколько эта канарейка стоит? Может, оставить эту на таможне, а в Нарве купить другую? Правда, я не уверен, что найду точно такую же…

В принципе, можно и сгонять в Ивангород. Это же не Москва, за пять минут по периметру объедешь.

— Хорошо! Звоните! Мы возвращаемся!

Таможенник уходит в свою будку, а я объясняю компаньонам причину задержки.

— Конечно-конечно! — хором соглашаются те, узнав, что на птичку нет бумаги. — Закон есть закон… Но нам же уже поставили выездные штампы.

— Нас выпустят обратно под честное слово.

Под честное слово, однако, не выпустили. Знакомая пограничница, все еще пребывавшая в дурном настроении, прервала мои объяснения ударом колотушки в паспорт. «Прибыл». То же самое сотворила и с паспортами Микко и Арви. Получилось, что мы выбыли из России, никуда не въехали, а затем вернулись обратно. Паспорта наши, к слову, — общегражданские, и нам с ними жить. И все теперь будут интересоваться — а где это вы болтались полчаса? И не шпионы ли вы? Придется врать, что искупались под пограничным мостом, перемахнув через колючую проволоку, и вернулись. Не про канарейку же рассказывать.

Финны удивлены, но не протестуют. Человек в униформе — представитель власти, это святое. Знает, что делает.

— Простите, а вы не знаете, где здесь ветеринар? — задаю я вполне логичный вопрос грустной девушке.

Девушка наверняка знает, я ведь не единственный человек без птичьего сертификата. Но в силу плохого настроения отвечает уклончиво:

— Без понятия.

— А вы не могли бы у кого-нибудь узнать? Сами мы не местные…

— Спросите в городе… Не задерживайте.

Ну в городе, так в городе… Улыбнуться-то можно?

Я заметил одну закономерность. Если предприятие частное, тебе улыбаются так, что виден кариес на коренных зубах, а если бюджетное, кроме «не задерживайте!», ничего не дождешься. Хотя, казалось бы, — какая разница? Во втором случае пенсия вроде даже больше… Да и вообще стабильность.

Мы погружаемся обратно в «Ниссан» и отправляемся на поиски ветеринара. Увы, его визитки у нас нет, поэтому приходится прибегнуть к опросу местного населения.

Первый респондент, у которого мы притормозили, на житейский вопрос «Мужчина, а где у вас тут ветеринар?» испуганно огляделся и, вытянув шею, спросил: «Чо?» И, не дождавшись ответа, предложил купить у него женские сережки 583-й пробы. Хорошо еще, не вместе с ушами.

Второй оказалась пенсионерка, продававшая возле дома петрушку и лук на деревянном ящичке. Не знаю, может, в Ивангороде какой-нибудь другой язык вместо русского? Иначе чем объяснить, что на вполне житейский вопрос про ветеринара она стала рассказывать, какая сволочь у нее невестка. И что с таким поколением в 2012 году наступит конец света.

— Женщина, где ветеринар, спрашиваю?

— Да зачем вам ветеринар? Лучше лука купите. Лук хороший, этого года, только из парника. Сама растила… Не то что эта тунеядка проклятущая, пол лишний раз не подметет…

— Нам не нужен лук. Нам нужен ветеринар.

— Тогда укроп возьмите.

— До свидания…

Я понял, что местному населению нет никакого дела до нашей проблемы. И, кстати, еще не факт, что в режимном Ивангороде вообще имеется ветеринар.

И тут меня осенило! Надо просто найти тех, кто точно все знает.

— Минутку… А милиция у вас где?

— Да вон будка в двух кварталах. Сейчас налево, потом еще раз налево. Укроп будете брать?

Вот это другой разговор. А уж в органах точно подскажут, где принимает ветеринар.

Следуя полученным инструкциям, мы двигаемся в левом направлении и действительно через три минуты оказываемся у домика, напоминающего скворечник. Только вместо дерева он покоится на четырех сваях, словно Ивангород находится в зоне возможного затопления. Вдруг на Нарове цунами случится? То, что это здание милиции, подсказывает вывеска «Опорный пункт охраны общественного порядка». Ну понятно, почему опорный. Потому что опирается на сваи.

Притормаживаем, я предлагаю партнерам подождать.

— Это полиция? — кивает на «скворечник» Арни.

— Милиция. Высоко сидит, далеко глядит.

— Алекс, мой отец работал в полиции. Я хочу посмотреть на русских полицейских. Можно?

— Конечно. Возможно, им будет приятно.

Микко тоже пошел. За компанию. На всякий случай я взял с собой канарейку.

Мы поднялись по металлическим ступенькам, я постучал в оцинкованную дверь и дернул ручку.

Опорный пункт состоял из небольшого предбанника и комнаты площадью метров двадцать. В ближнем углу металлическая клетка со скамеечкой внутри, вроде той, что для канарейки, только гораздо больше — пара человек поместится спокойно. В дальнем — фанерный закуток с приоткрытой дверцей. Я узнаю очертания напольного унитаза. Чугунная воронка и две бетонные ступни. Судя по запаху, смыв отсутствует. Все основано на законах притяжения, как в Нарвской крепости, где вместо канализации пристройка на высоте сорока метров с дыркой в полу. В центре милицейского кабинетика два рабочих места. Столы, стулья, сейф, бюстик Дзержинского, вымпел за отличные показатели, забитая мусорка, несвежий пол, завеса из табачного дыма, мухи, кактус на подоконнике. Шансон из кассетника. Госучреждение.

За столами двое. Офицеры. В рубашках и галстуках. Лейтенант и майор. Молодой и не очень. Худой и полный. Лысый и волосатый. Сплошные антагонизмы. Кто они по должности, нигде не написано, но нам это и не интересно. У молодого на пальце печатка размером с таможенную печать, а на висящем на спинке стула кителе старшего — орденские планки за выслугу лет и боевые заслуги.

Пока я прикидывал, к кому лучше обратиться, Арви по привычке улыбнулся и почти без акцента выдал:

— Привет. Как дела?

— Дела в прокуратуре. А у нас протоколы и пятнадцать суток.

Ответил лейтенант. Как человек, работающий на государство, он нам тоже не рад. Взгляд словно у Анки из фильма «Чапаев». Когда она косит из пулемета бедных каппелевцев. Хорошо, что Арви не успел выучить русский. И не смотрел «Чапаева».

— Какие проблемы? — более миролюбивым тоном поинтересовался майор, видимо угадавший в нас заморских гостей, а не просто местных шаромыжников.

Я смело выступил вперед и в двух словах поведал о проблеме. Так и так, нужен ветеринар, чтобы получить сертификат для канарейки. Не подскажете ли адрес?

На несколько секунд после моего вопроса в помещении повисла тишина. Не сулящая ничего хорошего. Такая бывает перед смертельным номером в цирке. Разобьется — не разобьется?

— Так, я не понял… Вы на тачке? — наконец отозвался лейтенант.

— Да, — без утайки отвечаю я, — из Питера едем.

Лейтенант со скоростью футболиста, выбегающего из офсайда, выскакивает из-за стола и устремляется к зарешеченному окну.

— Эта? «Ниссан»?

— Да…

— А ничего машинка… Добрая…

Не нравятся мне что-то подобные гаишные эпитеты, ох, не нравятся.

Лейтенант вернулся к столу, но на стул не сел.

— Вы получили талончик на въезде в город?

— Купили, — подтверждаю и одновременно уточняю я.

— Неважно… А вы в курсе, что находитесь в пограничной территории и имеете право передвигаться только по одной улице.

— Разумеется. Не первый раз, так сказать…

— И почему же вы свернули?

Действительно ведь свернули. Метров на двести выскочили за контрольную полосу.

— Я же объяснил. Таможня попросила привезти сертификат для канарейки. А как, не свернув, нам найти ветеринара? Поэтому мы открыто и обратились к вам. Никаких государственных секретов выведывать не собираемся. Нам нужна просто бумажка, что вот эта птичка здорова.

— Меня абсолютно не волнуют ваши шпионские планы. Есть факт — нарушение установленного порядка прохождения пограничных территорий. Административное правонарушение. Если выяснится, что не просто нарушение, возможно уголовное…

— Но таможня… Можете им позвонить…

— У таможни свои задачи, у нас свои… А канарейка у вас или гонорейка, мне без разницы.

Да он, блин, поэт…

— Короче, нарушение серьезное, но, учитывая обстоятельства, могу пойти навстречу.

По опыту знаю, что шаги навстречу никогда не бывают безвозмездными. Особенно когда у провинившегося новая иномарка. Значит, есть чем загладить вину.

— Оформим все без протокола. С меньшими потерями.

Потерями, видимо, для меня.

— На сколько меньшими?

— В два раза.

— А нельзя ли уточнить итоговую сумму?

Лейтенант как закаленный коррупцией боец щелкнул авторучкой, вывел сумму на клочке, оторванном от газеты «На страже порядка», и издалека показал нам. Сумма не показалась мне такой уж запредельной, и я полез уже было за бумажником, как вспомнил про своих финских корешей. Они внимательно наблюдали за происходящим и, судя по выражениям лиц, врубились в происходящее. И если я сейчас решу вопрос малой кровью, потом рискую потерять всю кровь. Они же, как дети, не умеют жить по-взрослому. Обидно. Надо было оставить их в машине.

— Мы предпочитаем разобраться по закону. И готовы заплатить штраф, — твердо чеканю я, словно верный муж, отвергающий домогательства случайно встреченной в бане продажной женщины.

Помните личико упомянутой Анки, когда у нее кончились патроны? У лейтенанта примерно такое же. Если не трагичнее.

— Екарный бабай! Вы чего?! Я ж по-человечески…

При словах «Екарный бабай» Микко вздрагивает. Не от испуга. Просто узнал знакомое имя и фамилию.

— Составляйте протокол. Оплата через кассу.

Пускай и в Европе знают, что мы, эстонские парни, живем по законам. Не то что эти русские, в смысле российские. Хотя денег жалко. Но ничего, деньги заработаем, зато сохраним честь и достоинство. А эти «екарные бабаи» так дикарями и останутся.

— Правда протокол хотите? — жалобно задает контрольный вопрос лейтенант, точно оконфузившийся любовник, предлагающий партнерше попробовать еще раз.

— Однозначно, — настаиваю я, подсчитывая в уме общую сумму. За финнов ведь тоже придется платить. Они гости — я угощаю. А лейтенант на блюда не поскупится, отмеряет по полной.

— Ну дело, конечно, ваше… Думал как лучше…

Он вернулся за стол и принялся шарить по ящикам. Нам, что любопытно, присесть не предложил, хотя свободные стулья на опорном пункте имеются. Финны, как законопослушные граждане, без приглашения не садились.

— Алекс, какие-то проблемы? — шепнул Микко.

— Отставить разговорчики! — не дал мне ответить страж правопорядка, в глазах которого, кажется, появились слезы. Или это был солнечный блик.

Потратив пару минут на поиски, он протянул руку к напарнику и попросил:

— Степаныч, дай-ка протокольчик…

И тут случилось то, что в сценарном искусстве называется драматургическим развитием сюжета, связанным с личностным кризисом персонажей, влияющим на дальнейшие события. Короче, непредсказуемый поворот, который никогда не случается в правильном кино, но запросто может приключиться в жизни.

Майор согнул правую руку в локте, левой нанес удар в сгиб и с интонацией мужа, заставшего суженую в объятиях лучшего друга, выдал реплику, абсолютно не совместимую с моральным обликом борца за общественный порядок. Скажи ее кто-нибудь другой, он бы уже сидел в клетке и глотал кровавые сопли.

Смысл сказанного был при этом незамысловат. «Во те, козел, а не протокол!» Все остальное я, как интеллигентный человек, опускаю.

Лейтенант на секунду-другую замер, словно грибник, заметивший мчащегося на него кабана, но быстро взял себя в руки.

— Ты чо, Степаныч? Ошалел в атаке? По рогам давно не получал?

— Ты, на… хоть раз в канцелярию за протоколами съездил, на… Бля, только у меня и тягаешь! А мне с моим радикулитом больше делать не хер, как тебе бумаги возить! Пидор!

Я не знаю, чем была вызвана подобная агрессия. Но наверняка дело не в бланке протокола. Просто нарыв зрел, зрел и лопнул. Антагонизм. Я прекрасно людей понимаю — сидят тут в скворечнике, устали друг от друга. А может, еще что-то. Не суть. Плохо, что нарыв лопнул совершенно не в то время.

Ответ младшего товарища не заставил себя ждать. По красоте метафор он не уступал речи майора, а по силе воздействия на окружающую среду был сопоставим с цунами средней руки. Вообще, русский мат настолько поэтичен и непредсказуем, что никакому иноземному диалекту и не снилось. Даже канарейка в клеточке тут же заткнулась и заслушалась.

Последующая фраза не оставляла шансов на мирный выход из конфликта.

— Ну ты, Степаныч, и гондон!!!

Во времена дворянства за такое вызывали на дуэль. Но, слава богу, сейчас цивилизация. Поэтому вместо перчатки в лицо лейтенанта летит тяжелая стеклянная пепельница. И, что интересно, попадает. С двух метров и слепой не промахнется…

После этого события приобретают необратимый характер. Точка невозврата пройдена. Первая кровь пролита.

Лейтенант, сжимая рукой разбитый нос, срывает форменный галстук и, прошептав то самое слово, которым интересовался Арви, по-ковбойски прыгает вперед и ударом головы в грудь майора опрокидывает последнего вместе со стулом.

И начинается бой без правил. Микс-файт. Смешались в кучу стулья, люди… «Чемпионом по версии МВД признан…» И откуда в людях столько душевной черствости?

…А теперь хоть на секунду представьте состояние моих компаньонов. Их неприспособленные к нашей нормальной жизни мозги пытаются выстроить хоть какую-то логическую цепочку, но на втором же звене цепочка рвется. Они зашли в полицейский участок спросить, как найти ветеринара. Вроде бы ничего особенного. Но вместо ответа полицейские поминают «екарного бабая», а затем начинают кидаться пепельницей и бить друг другу морды! Может, слово «ветеринар» так странно повлияло на их психику?

Пока они, переглядываясь, размышляют над загадочной русской душой, бой принимает нешуточный характер. Да и какие шутки, если на ремнях у обоих болтается по кобуре. И явно не пустые. Лейтенант, как более молодой и выносливый, несмотря на сломанный нос, побеждает. Оседлал радикулитного майора, одной рукой прижал его горло к полу, а второй профессионально наносит удары. В основном по лицу. Майор вяло и не очень умело закрывается.

— Алекс, почему они дерутся? — Арви первым приходит в себя.

Я не настолько хорошо говорю по-фински, чтобы объяснить ситуацию, поэтому ограничиваюсь формальностью:

— Они не поделили, кому провожать нас к ветеринару.

— Пусть бы проводили оба!

Поединок меж тем грозит перейти в бойню. Я пытаюсь остановить господ офицеров словесно, но это так же нереально, как защититься от упомянутого цунами надувным матрасом.

У майора тоже появилась кровь. Перстень на пальце лейтенанта сделал свое дело. Но ветеран не сдается — хочет показать финским товарищам, что русские менты не слабее всяких Брюсов Виллисов. Наносит парочку боковых по печени. Отлетает пуговица от манжета рубашки. Лейтенант морщится от боли и обрушивает на противника дырокол, упавший со стола на пол.

Майор, похоже, понимает, что проиграет нокаутом и не дождется гонга. И прибегает к единственно возможному варианту. Незаметно тянет руку к кобуре, пока молодой коллега развлекается с дыроколом… Перевелись благородные рыцари на Руси, перевелись.

Все, пора вмешиваться. Ибо знаком с коварством своих соотечественников не понаслышке. Сейчас майор Степаныч прикончит лейтенанта, затем нас, как свидетелей, сунет кому-нибудь в мертвую руку пистолет и представит дело совершенно неприличным образом. Будто трое неизвестных напали на лейтенанта, начали избивать, и он был вынужден применить табельное оружие. Одна из пуль нечаянно попала в дорогого напарника, а три остальные, слава богу, достигли цели. И ему поверят. Потому что эта версия устроит всех, особенно непосредственное начальство и руководство страны.

Я ставлю клетку с канарейкой на тумбочку, делаю знак компаньонам, мол, помогайте, и со словами «Да успокойтесь вы!» бросаюсь на лейтенанта. Вернее, сталкиваю его с майора. Затем, вспомнив, что имею разряд по вольной борьбе, пытаюсь заблокировать его руки.

Это частично удается, я оказываюсь сверху, в партере, лейтенант лежит лицом вниз, но пытается вывернуться из неудобной позиции.

— Лейтенант, ну вы же офицер, — шепчу я, удерживая его в партере, — взрослый человек… Что люди подумают?

— Убью, убью, убью, — словно заклинание, твердит страж правопорядка.

Майор, харкая кровью, поднимается на колени и лезет за пистолетом!

Финских товарищей разрывают противоречия. С одной стороны, они понимают, что сейчас начнется пальба, но с другой — напасть на представителя власти это путь в никуда. Или в тюрьму.

Я понимаю, что, если их не подтолкнуть, они в Суоми не вернутся. Подтолкнул русскими словами, не имеющими перевода. Но они поняли.

Арви, пробормотав «Сорри», вцепляется в правую руку майора. И вовремя — хлястик на кобуре уже расстегнут. Степаныч пытается вырваться, но в дело вступает Микко, весящий чуть меньше взрослого медведя. Он просто обхватывает майора, отрывает его от пола и прижимает к столу. Последнему остается только изрыгать проклятия, что он и делает.

Я кричу по-фински слово «ремень». Арви как сын полицейского понимает. Начинает вынимать из брюк ремень. Если хлопцев не связать, они не угомонятся.

Микко кое-как сводит запястья Степаныча, Арви накидывает на них петлю. Как говорят анестезиологи — хорошо зафиксированный больной в анестезии не нуждается.

— Пустите, суки! — орет неугомонный майор. — Я убью этого козла!

«Козел», у которого в процессе единоборства оторвался погон, отвечает вполне резонно:

— Сам сдохнешь, падла!

Не зря, не зря они слушают шансон.

Канарейка тихо офигевает.

— Мужики, ну успокойтесь вы, наконец! Ну подумаешь, протокол! Хотите, мы сами за бланком съездим!

Не успокаиваются мужики. Велик, видно, антагонизм, ох, велик. Накопилась обида за долгие годы. Только кровь ее смоет.

Майор плюется выбитым зубом. Кровь заливает документы, лежащие на столе, пара капель долетает до Дзержинского, попадая ему точно под нос… Лейтенант отвечает шипением…

Я с ужасом представил, что они вытворяют с задержанными, если между собой вот так выясняют отношения.

Мне ничего не остается, как применить болевой прием — заломать кисть. Лейтенант орет от боли, но не успокаивается. Кое-как тащу его к клетке. Само собой, не с канарейкой, а к большой — для людей. Путь посидит, остынет. Другого пути нет. Мент отчаянно вырывается, словно баран перед забоем, но я выкручиваю ему палец, и запал чуть ослабевает.

И когда до цели остается буквально полметра, случается очередной поворот сценария. По большому счету, логичный. Это не подстава и не натяжка. Орут господа офицеры громче испанцев на корриде — кто-нибудь, да услышал.

И не кто-нибудь… А кто надо. Услышали.

Два милицейских сержанта, комплекцией не уступающие братьям Кличко. И что удивительно, тоже близнецы. Или мне показалось? Потому что смотрел я не столько на их лица, сколько на обнаженные дубинки.

Я ребят в чем-то понимаю… А что бы вы подумали на их месте?

Они слышат вопли из опорного пункта, заходят и видят ужасный ужас. Трое каких-то гражданских уродов заламывают руки офицерам милиции, вяжут ремнем, отбирают табельное оружие. Мало того — у офицеров жестоко разбиты лица — кровь аж на Феликсе, разорвана форменная одежда, и вообще, мягко говоря, общественный беспорядок.

И какую правовую оценку дают увиденному сержантские головы?

Нападение на опорный пункт! Практически, терроризм! И ладно бы на Кавказе, а то уже и до северных границ добрались, проклятые басмачи!

И что остается делать? Только одно.

Мочить, как предписывает руководство страны.

* * *

— Может, «Скорую» вызвать? — Голос продавца птиц возвращает меня в реальность.

Я открываю глаза. Рынок, птичка, прохожие. Две тысячи двенадцатый год. Пальцы сжимают коробочку с лекарством.

— Нет… Спасибо… Я просто кое-что вспомнил. Не очень приятное.

— Бывает, — улыбается торгаш, — у меня такое тоже иногда случается. Птичку выбирать будем?

— Мне, вообще-то, котенок нужен… Внук попросил.

— Ну, котенок — это неинтересно. Котята у всех есть. То ли дело — канарейка! Вы послушайте, как поет.

Он постучал пальцем по клетке. Канарейка проснулась и неохотно выдала несколько звуков, мало похожих на песню.

— Это она не проснулась еще, — улыбнулся мужчина, — а когда распоется, и не остановить!

— Скотчем можно заклеить.

— Зачем?

— Тогда заткнется… Простите, можно я еще немного посижу?

— Конечно… А насчет канарейки подумайте… Котенок — это совсем не то. Кроме ободранных обоев и шерсти на ковре, никакой радости. А здесь живая песня…

* * *

Живая песня…

Больше всех досталось Арви. И его очкам. Из очков они сначала превратились в пенсне, а потом в автомобиль, на скорости сто шестьдесят врезавшийся в бетонную стену. Сам же Арви сидел за рулем этого автомобиля. И у автомобиля не сработали подушки безопасности.

Когда били Микко, он пытался вспомнить весь свой русский словарный запас. Но, кроме «Привет!», «Как дела?» и «Хорошо», ничего не вспомнил.

А вопрос «Как дела?», заданный человеком после полученного удара дубинкой, выглядит несколько издевательски. А уж про «Хорошо» и говорить нечего.

«Да ты, сука, еще и прикалываешься?! Сейчас узнаешь, как у меня дела! Получай!»

Близнецы-сержанты работать умели… Видимо, омоновцы.

Я не знаю, о чем в тот момент думали мои финские компаньоны. Возможно, о пресловутой русской угрозе или о том, что больше никогда не приедут в эту дикую страну, где полицейские убивают за обычный вопрос «Как пройти к ветеринару?». Возможно, о своих семьях, оставленных в Суоми. И к кому, в случае чего, отойдет их бизнес… А скорее всего ни о чем.

Они просто не знали, о чем думать…

Я же думал о чуде. Только оно могло нас спасти. Но после пяти минут избиения никакого чуда не произошло. Когда из разбитого носа брызнул кровавый фонтан, я просто упал на пол, закрыл голову руками и не сопротивлялся, как советует пособие «Что делать, если вы стали жертвой преступного посягательства», выпущенное у нас на эстонском языке немалым тиражом.

Это тоже не очень помогло, но удары ботинок по ребрам стали как-то менее чувствительными. Либо я уже не чувствовал боли.

Остановил мучения майор. Опять-таки с помощью живительного матерного слова, обращенного к сержантам. В политкорректном парламенте это прозвучало бы примерно так:

— Вы что, господа инвалиды, заболели еще и умственным расстройством?

В реальности все было короче и жестче.

Дубинки замерли в воздухе.

— А чо, Степаныч?.. Они ж вас…

— Да не они…

Я понял, что настал мой час. Забыв про боль и сломанные ребра, я вскочил с пола, оторвал болтающийся на одной нитке рукав пиджака и, зажимая платком нос, прокричал с интонацией командира штрафбата, отправляющего бойцов под танки:

— Ну, все! Вы попали! Вы знаете, кто мы такие?! Я корреспондент газеты «Рупор демократии», а это наши финские гости! И завтра про ваш беспредел узнает весь мир!

Я не знаю, есть ли здесь такая газета, но какая разница? Цель достигнута, дубинки спрятаны за спины, на лицах откровенное смятение. Никто не хочет иметь дело со свободной прессой.

Сержанты поворачивают голову к Степанычу.

— Да они случайно здесь, — поясняет тот, умывая разбитое лицо водой из графина, — ветеринар им нужен.

Окровавленный палец указывает на клетку с птичкой.

— А чо ж сюда пришли?

— Дорогу спросить… А мы тут с Витьком… В общем… Поругались…

О, как! Поругались они… Милые бранятся, только тешатся. Теперь нам не только ветеринар нужен, но и травматологический пункт. Но уже наш, эстонский. В местный я под дулом пистолета не пойду… Вдруг там тоже кто-нибудь поругается? Врач с санитаром. А у них скальпели…

Лейтенант, он же Витек, пока нас обрабатывали дубинками и ботинками, свалил в туалет и, судя по звукам, зализывает там раны.

— Во, блин! — хором выдыхают сержанты, словно ракетчики, сбившие пассажирский лайнер.

Они действительно близнецы, как успевает засечь мой заплывающий глаз. Удобно, наверно. Бьют граждан по очереди, а опознать нельзя. Соответственно и спросить не с кого.

— Блин не блин, а отвечать придется. — Я помогаю подняться Арви с пола. Без очков бедняга совсем плох.

Микко выкарабкивается самостоятельно. Его пиджак от «Хьюго Босс» по всей длине разорван на спине, нагрудный карман болтается на паре ниток. С лицом полный… Ну, вы понимаете, о чем я…

Но вот что значит западные люди! Не возмущаются, не протестуют, не грозятся судом! Получили по головушкам, и «ноу проблем». Лишь бы не доставлять хлопот другим.

Канарейка запела, заполняя возникшую неловкую паузу.

— Ну, мужики, а чего сразу — газета? — разводит гулливерскими ручищами сержант номер «1». — Ну ошиблись, ну бывает… А чо мы думать были должны? Вы войдите в положение. Будьте людьми…

Он бы минуту назад так разговаривал…

— Старина, тебя как звать? — обращается виртуоз дубинки к Арви, протягивая ему предмет, смутно похожий на очки.

Я перевожу. Арви не отвечает… И не потому, что обиделся.

Кажется, мой несчастный компаньон забыл, как его звать… Либо ему отбили часть мозга, отвечающую за память…

Как бы завтра не началась вторая русско-финская война. Надо спасать бывшую родину.

— Вот до чего человека довели! Имя забыл! Теперь на лекарства до пенсии работать будете!

И тут страж общественного порядка выдал фразу, украсившую бы защитную речь парламентария, обвиненного в сексуальных домогательствах:

— Так он… Это… Как бы… Сам…

После переглянулся с братом-близнецом, ища поддержки. Тот, разумеется, поддержал. Кивнул в знак полного согласия. Кто бы сомневался?

— Арви, они говорят, что ты упал сам, — сообщаю я компаньону радостную новость.

Бедный, бедный Арви… Он тоже соглашается… Быстро сломался. В тридцать седьмом он подписал бы признание в шпионаже после первого допроса. Слабак.

Но я, как закаленный боец, не теряю присутствия духа.

— Международный суд в Гааге разберется, кто сам, а кто нет. В любом случае, готовьтесь.

Стражи не совсем безнадежные. Первый тут же предлагает альтернативу:

— Дык… Давайте мы к ветеринару вас проводим. Тут рядом.

— А на хрена вам ветеринар? — уточняет страж номер «2».

Я повторяю историю с сертификатом и таможней.

— Да чо вы, с ума спятили? Какой ветеринар? Зачем? Замотайте птицу скотчем, чтоб не вякала, суньте в карман, а клетку выкиньте.

— А что сказать на таможне?

— Да то и скажите. Улетела, пока осматривали… Степаныч, у вас скотч есть?

Майор открывает ящик стола, достает катушку широкого скотча цвета «кофе с молоком». Сержант, не дожидаясь нашего согласия, берет катушку, зубами отцепляет край, затем сует лапищу в клетку и вытаскивает протестующую канарейку. Через секунду она лежит на столе, обернутая тремя слоями липкой ленты, словно мумия бинтами.

— Очумел? Задохнется! — Сержант номер «1» хватает птичку и освобождает ей клюв. — Во.

— Она ж чирикать будет.

— Если в карман сунуть, не будет. Они в темноте не поют. У теть Маши такая же. Держите, мужики… А клетку в Нарве новую купите…

Они б еще наручники на нее надели. Я осторожно забираю негодующую канарейку и запихиваю в карман пиджака. Действительно, она тут же замолкает.

Финны опять не реагируют. Уместней сказать — уже не реагируют. Не задают идиотских вопросов типа: «А зачем это полицейский замотал канарейку скотчем?» Поняли, что лишний вопрос — лишний синяк. Жизнь дается человеку один раз, в том числе и в Финляндии.

— Вот и делов, — по-детски улыбается сержант, — а с ветеринаром связываться себе дороже… Он еще денег попросит.

Из туалета появляется лейтенант Витек. Не поднимая на нас глаз, садится за стол и начинает приборку. Словно ничего не случилось. Выдержка, однако. Железо.

Я чувствую, что в любую секунду ситуация может измениться. Ведь они со Степанычем не помирились, не принесли друг другу извинения, а стало быть, не исключается продолжение шоу.

Хватаю компаньонов под руки и тащу их к дверям. На улице засовываю в «Ниссан» и газую.

— В газету только не надо! — из скворечника доносится голос одного из близнецов. — Мы ж от чистого сердца!..

Арви сплевывает на коврик сгусток крови и шепчет то самое слово. Кажется, он, наконец, понял его смысл.

— Вот, Микко, — сообщаю я второму гостю, — ты и познакомился с екарными бабаями. Сразу с четырьмя.

Девушку-пограничника сменил пограничник юноша. Его не очень удивляют наши разбитые физиономии — гораздо сильнее паспорта. В которых имелась отметка выезда из России, отметка о прибытии в Россию, но никаких намеков на страну пребывания.

— Не понял… А где вы были?

Не знаю, что и отвечать… Никаких идей по этому поводу. А заикаться про канарейку уже боюсь. Но отвечать надо.

— Мы искупались в нейтральных водах. — Я указываю на пограничный мост через Нарову. — И вернулись… Жарковато сегодня.

Пограничник о чем-то соображает, потом машет рукой и ставит нам штампики «Выбыл».

— Кровь смойте… Следующий…

Вы думаете, это все?

Вы жестоко, очень жестоко ошибаетесь…

До конца дней не забуду выражения лица таможенника, когда он увидел наши истерзанные тела. Я представляю его чувства. Полчаса назад отправил вполне здоровых господ к ветеринару, а назад вернулись персонажи компьютерной игры «Мутанты Чернобыля». Что ж за болезнь нашел ветеринар у птички? Что так разбушевался. Не иначе, птичье бешенство.

— Вас чего, собаки покусали?

— Нет… Мы просто упали. Вместе. В Ивангороде не очень качественные дороги.

Памятуя о коварном плане, я не спешу рассказывать об истинном происхождении наших физических и душевных ран.

— А канарейка где?

— Улетела… Ветеринар хотел осмотреть, открыл клетку, она и фьють… Если вдруг увидите, поймайте, а? Не в службу, а в дружбу… Я сразу подскачу.

Таможенник явно озадачен.

— А клетка?

— А зачем нам теперь клетка без птички?

— Не, ребята… Чего-то вы темните… Давайте-ка машинку на досмотр…

Я не знаю, что они хотели найти в «Ниссане». Но когда они, не отвинчивая шурупов, отламывали от его дверей пластиковые панели, я едва сдержал себя, чтобы не придушить эту маленькую тварь, которая шевелилась в моем кармане, пытаясь освободиться от скотча.

Хотя умом я понимал, что на месте канарейки могла оказаться любая другая птичка или какой-нибудь хомячок. Дело ведь не в канарейке… Но это умом. А сердцем…

Блин, и страховку за изуродованный «Ниссан» ведь не получу… Досмотр на таможне — это не страховой случай. А чинить они ее вряд ли будут. И с птички не спросишь.

Через месяц канарейка спела свою последнюю песню. Как сказал вызванный наш, эстонский, ветеринар, она потеряла слишком много перьев, а восстановиться не смогла. Видимо, организму не хватало йоду. Не то чтобы я обрадовался, но и не убивался по этому поводу. И не стал признаваться, что йод тут совершенно ни при чем, а перья потерялись в процессе освобождения от скотча. Зачем портить отношения с приятелем из-за какого-то пернатого. Точнее — «безпернатого».

Магазин в Питере мы не открыли. Арви и Микко хором заявили, что ноги их не будет в этой проклятой Богом стране. Их понять можно — у Арви, помимо очков, оказались сломаны три ребра, у Микко отбита печень, которую он два месяца лечил в финской клинике. А уж по мелочи и не сосчитать. Правда, они получили страховку. Избиение русскими полицейскими — это страховой случай. Не знаю, что они объяснили своим родственникам и друзьям, но уверен — последние не поняли ничего. Потому что сами пострадавшие тоже не поняли. Но на собственной шкуре убедились: русская угроза — не пропаганда, а горькая реальность.

Я тоже сходил к травматологу. В принципе пустяки. Десяток гематом, ушибы мягких тканей, сотрясение мозга и перелом носа без смещения. Не прошло и месяца, как я смог выходить на улицу без темных очков. Правда, с анаприлином в кармане. Начались перебои с давлением.

Дела мои после этого пошли на убыль. Видимо, не зря говорят — иногда маленькая беда порождает большую. Конкуренты не дремали, супермаркеты потеснили мелкого предпринимателя, рынок заполонили подделки, и сбывать товар становилось все труднее. На следующий год я продал «Ниссан», чтобы рассчитаться с поставщиками за уже взятую партию. Человек, купивший его у меня, очень удивился, заметив, что боковые панели на дверях приклеены, а не привинчены. А как я мог их привинтить, если гнезда для саморезов таможенники вырвали тоже? Пришлось скинуть двести долларов.

Но я не отчаивался, засучил рукава и с чистящих средств переключился на машинное масло. Ведь детки подросли и стали требовать еще больше финансового внимания. Нашел финских партнеров, рынок сбыта в Питере. Купил «Тойоту» в кредит. Стал подумывать о собственном магазине.

И удалось мне это все потому, что я не расслаблялся. А чтобы не расслабляться, достаточно было выйти на улицу и послушать пение птиц…

* * *

— Ну что, вы решились?

Продавец подсыпал в клетку порцию корма. Канарейка смолкла и набросилась на еду, словно голодный лев на мясо. Мерзкая все-таки тварь.

— Нет, спасибо… Мне нужен котенок.

Я решительно поднялся и отправился дальше. В кошачьих рядах выбрал симпатичного, мирно спящего в коробке рыжего котенка.

— Вот этого.

— Отличный выбор! — воскликнул благоухающий потом мужичок, доставая из коробки животное. — Среднерусский короткошерстный… Прекрасная порода, чистая кровь!

— А он здоров?

— Конечно! Мы не продаем больных. Санитария — прежде всего.

— И вы дадите мне сертификат?

— Да зачем вам сертификат?! Вам мало моего слова? Не волнуйтесь, если вдруг заболеет, я обменяю на нового! Но он здоров, разве так не видно?!..

И хотя теперь Ивангород не закрытая территория, искушать судьбу я не стал. Да и животное жалко — скотч не самая полезная штука. В конце концов, можно купить и плюшевого котенка с программным управлением. На него точно не нужен сертификат.

* * *

Вечером, лежа на кровати в небольшом питерском отеле, я щелкал кнопками пульта, переключая каналы в поисках чего-нибудь развлекательного, — после тяжелого трудового дня хотелось расслабить мозги и отвлечься. Но развлечение на местном ти-ви было в основном криминального толка. Даже на федеральных каналах. Посмотрев сюжет о колдуне-маньяке, насылающем порчу через Интернет, я в очередной раз нажал кнопочку и завис, словно меня заколдовал тот самый колдун.

С экрана, в окружении десятка микрофонов, вещал крупный полицейский чин. Судя по погонам — полковник. Я узнал его сразу, несмотря на сильно округлившееся лицо и мешки под глазами. Он заученно бубнил о высоких показателях в борьбе с преступностью, о новом мышлении сотрудников полиции, о чутком отношении к гражданам, опрятном виде и строгом соблюдении законодательства. В общем, нес казенщину. На вопросы корреспондентов о каком-то ЧП, случившемся с его подчиненным, он ответил стандартным «Прокуратура ведет проверку, но подобные факты больше не повторятся».

Я не знаю, что там случилось, да и не особо прислушивался.

Мне вдруг показалось, что полковник отодвинул микрофоны, хмуро посмотрел прямо в камеру, матюгнулся и от всей души выдал:

— Ну ты, Степаныч, и гондон!!!

Или не показалось…

Все-таки уже не мальчик…

Content

Андрей Кивинов
Русская угроза