Уэллс Герберт

Наземные броненосцы

Герберт Уэллс

Наземные броненосцы

«The land ironclads», по изданию (первое издание) и с иллюстрациями Strand Magazine, December 1903. Пер. Crusoe.

Отдельно добавлены чертёж колеса системы "Педрэйл" и фото подобным образом устроенного трактора, взятые из книги изобретателя — Брэхема Джозефа Диплока — "Новая система грузового транспорта для обычных дорогог", изд-во Longmans, 1902 год. Именно на таких колёсах ходят броненосцы Герберта Уэллса.

§ 1

Молодой лейтенант лежал бок о бок с военным корреспондентом и разглядывал в бинокль безмятежно тихую вражескую передовую.

— Пока, — наконец сказал он, — я смог разглядеть лишь одного.

— И что же он делает? — спросил военный корреспондент.

— Смотрит на нас в бинокль, — ответил молодой офицер.

— И что, это называется война?

— Нет. Это Блох.[1]

— Пат?

— Нет! Если они не побеждают — проигрывают. Затяжка дела приносит победу нам.

Журналист ушёл от полемики. Ему опротивели многодневные разговоры о политической ситуации. Он вытянулся на земле, зевнул и сказал:

— Ааааа, пусть и так.

Фьють!

— Что это?

— Выстрелили по нам.

Корреспондент сполз пониже.

— И никто не ответил.

— Не удивлюсь, если там думают, что все мы заскучали и разошлись по домам.

Репортёр не ответил.

— Тем более что время жатвы…

Они стояли тут уже месяц. Вслед за объявлением войны, после первых, быстрых движений, дело шло всё медленнее, пока ход событий вовсе не застопорился. Поначалу сражение чуть ли ни неслось вперёд; агрессор перешёл границу и пошёл в общее наступление на столицу полудюжиной параллельных колонн, прикрытых передовой завесой мотоциклистов и кавалерии. Обороняющиеся выпустили конницу; подвижные силы тормозили агрессора, язвили его, вынуждали развёртываться, заходили во фланг и били каждый раз с новой позиции в отлично отработанном стиле боя; так прошли несколько первых дней, пока, однажды — БАМ! — конница не ударилась о подготовленную линию обороны. Надежды и расчёты на изнурение врага не сбылись. Только что он шёл вперёд с явным намерением наступать и впредь, колонны двигались, разведчики искали орудийные позиции и вот, в одночасье, агрессор встал безо всяких намерений к дальнейшей атаке и принялся копать траншеи — так, как если бы желал остаться на позициях до скончания времён. Он вдруг сделался неподвижен и неимоверно, неожиданно осторожен; прикрыл конвои, защитил медлительную пехоту, заранее пресёк любой способ тяжёлого удара.

— Но им неизбежно атаковать, — настаивал лейтенант.

Неделю назад, военный корреспондент так же настаивал на своём: «Они атакуют на заре — говорил он — и вы не успеете и глазом моргнуть, как окажетесь среди штыкового боя в собственных траншеях».

Тогда молодой лейтенант лишь подмигнул.

Однажды, на рассвете, в пяти сотнях ярдов перед окопами затеялась десятиминутная, отчаянная пальба в белый свет — пикет, выставленный с расчётом предупредить попытку ночной атаки, беспричинно запаниковал и принялся отчаянно опустошать магазины — тогда корреспондент понял смысл лукавого жеста.

— Но что бы вы предприняли на месте врага, — спросил вдруг репортёр.

— Если бы остался тем, кто я теперь?

— Да.

— Захватил бы наши траншеи.

— Но как?

— Хитростью! Проползти полпути, тёмной ночью, до восхода луны; схватиться с нашими передовыми. Перестрелять тех, кто побежит; добить остальных днём. Изучить каждый клок земли, провести день в норах и подойти ещё ближе следующей ночью. Местность неровная, бугристая; можно выйти на дистанцию броска — это нетрудно. За ночь, за несколько ночей… Для наших ребят это была бы простая игра, они такому научены. … Пушки? Шрапнель не остановит умелого человека.

— Но почему бы и противнику не сделать этого?

— Беда в том, что их люди недостаточно дикие. Сказать по правде, они — сборище культурных горожан. Клерки, мастеровые, студенты — цивилизованные люди. Они могут писать, они умеют говорить, творить слова и предметы, но никто, ни разу в жизни не спал в чистом поле; не пил ничего кроме чистейшей воды из фабричных бутылей; никто, со младенчества, не ел реже трёх раз в день. Ещё шесть месяцев назад, половине их кавалеристов не приходилось садиться на коня. Посмотрите — они держаться в седле как велосипедисты! Они дилетанты в игре — и знают это. Наши люди в четырнадцать лет куда как более мужчины. Что-ж, отлично…

Военный корреспондент размышлял, погрузив лицо в ладони.

— То есть благопристойная цивилизация не в силах состязаться с…

Он замолчал, подбирая вежливое слово.

— С теми, кто вырос на природе, — помог лейтенант.

— Точно, — сказал корреспондент. — И прогрессу пришлось остановиться.

— Похоже на то — подтвердил офицер.

— Но прогрессу сопутствует наука, вы меня понимаете. Так появились ружья и пушки; теперь вы их используете.

— Да; и наши прекрасные охотники, скотоводы, наши удалые ковбои и негры-гуртовщики используют всё это в сто раз лучше, чем… Но что там?

— Что такое? — Корреспондент увидел, что собеседник припал к полевому биноклю и вынул свой. — Где? — репортёр водил зрительными стёклами вдоль вражеских линий.

— Ничего — ответил лейтенант, не отрываясь от окуляров.

— Ничего?

Офицер опустил бинокль и пояснил:

— Я что-то заметил в этой рощице. Что-то чёрное. Но опознать не могу.

Журналист с отменным тщанием вгляделся в непонятное.

— Ничего у них для нас нет. — Молодой лейтенант перевернулся на спину, посмотрел в темнеющее вечернее небо и заключил: — И ничего не случится, разве что…

Корреспондент испытующе поглядел на него.

— Разве что у них начнётся желудочная эпидемия, или иная хворь — живут-то без подобающей канализации.

От лагерных палаток протрубил рожок. Военный корреспондент соскользнул к подножию взгорка и встал на ноги. Буум! Звук пришёл издали, слева. «Вот те на!» — воскликнул репортёр, промедлил и вновь полез на взгорок. «Палить в это время совершенно против правил!»

Молодой лейтенант промедлил с ответом, невозмутимо вглядываясь в небо, и снова указал на отдалённую рощу.

— Наше тяжёлое орудие. Стреляли по этому.

— По тому, что ничего не значит?

— Как бы то ни было, именно туда.

Мужчины замолчали и снова припали к биноклям. «Уже сумерки» — заключил, наконец, лейтенант. Он поднялся на ноги.

— Я бы немного подождал, — попросил корреспондент.

Лейтенант покачал головой.

— Ничего не увидим.

Он извинился и пошёл назад, к траншее, где его маленький отряд — ловкие, дочерна загорелые солдаты — травили вечерние байки. При виде офицера люди деловито засуетились. Корреспондент поднялся, бросил взгляд назад, на полминуты отвернулся к загадочным деревьям и снова поворотился в сторону лагеря.

Он размышлял: чёрное в рощице, выстрел по миражу — что бы это ни было — из тяжёлого орудия — как примут редактор и читатель эту историю? Занимательно ли для публики?

— Хоть тень интереса за десять дней, — подумал репортёр. — Впрочем, нет. Я напишу другую статью: «Война выдохлась?»

Он оглядел тёмную путаницу траншей — одна над другой, лишь начатые, и грозные, готовые, оборудованные. Сумерки и туман скрадывали очертания оборонительных линий, тут и там зажигались лампы, у маленьких костров собирались группы людей. «Здесь никакое войско не преуспеет» — подумал журналист.

Эта война угнетала его. Журналист полагал, что множество вещей на свете куда как лучше военных упражнений; он верил, что современный прогресс, со всеми его нездоровым напряжением, чудовищной концентрацией рабочих сил, несправедливостями и огорчениями всё-же не порочен по сути своей и несёт миру надежды; мысль о том, что дети природы, привычные охотники, далёкие от книг, искусств, радостей образованной жизни небезосновательно надеются остановить и, в конце концов, разбить грандиозное движение язвило его цивилизованную душу.

Вслед за его мыслями, как будто бы нарочно от траншей появился отряд; солдаты шли мимо корреспондента в колеблющемся свете путеводного фонаря.

В красном свете мелькали лица; одно, на мгновение, высветилось в анфас — обычный в рядах обороняющихся облик солдата: нос картошкой, пухлые губы, светло-серые, недоверчиво-хитрые глаза; заломленная на сторону широкополая шляпа с фазаньим пером — эдакий деревенский Дон-Хуан; тёмно-коричневая кожа, крепкое тело, широкий шаг неутомимого пешехода, рука привычно держит винтовку.

Корреспондент ответил на приветствие и двинулся прочь.

— Деревенщина, — шептал он, — хитрая, примитивная деревенщина. И, всё-же, они собираются побить город в военной игре!

В красном зареве между ближайшими палатками началось пение — сначала один, затем полдюжины громких, нестройных, душевных голосов затянули немудрёную и чрезвычайно сентиментальную патриотическую песню.

— Снаряд вам на голову! — злобно пробормотал корреспондент.

§ 2

Сражение началось в секторе после названном «Хэкбонс Хат» — плоская, широкая полоса нейтральной земли не предоставляла укрытия и ящерице; встревоженные люди, спросонок наводнившие траншеи сочли атаку лишним доказательством пресловутой, многажды перетолкованной неопытности врага. Поначалу корреспондент не поверил своим ушам и готов был поклясться, что и он, и сосед по палатке — поднятый среди ночи военный художник пытался обуться при свете зажатого в руке фонарика — оказались жертвами общего помрачения умов. Репортёр сунул голову в ведро с ледяной водой и принялся утираться полотенцем; рассудок, наконец, вернулся к нему. Он прислушался.

— Ну и ну! На этот раз не панический огонь! Грохочет словно десять тысяч телег на железном мосту!

Затем в нарастающем шуме появились новые звуки.

— Пулемёты!

Затем:

— Орудия!

Рисовальщик в одном ботинке посмотрел на часы, затем снова и недоверчиво глянул на циферблат:

— Полтора часа до рассвета. В конце-концов, вы верно угадали метод их атаки.

Корреспондент привычно проверил, есть ли в карманах запас шоколада и вышел из палатки. Несколько минут он стоял, привыкая к ночной темноте. «Хоть глаз выколи!» Глаза, наконец, различили лоскут чёрного неба между контурами соседних тентов. Художник вылез следом и немедленно упал, споткнувшись о растяжку. Время подошло к половине третьего — самое тёмное время суток; по сплошному, чёрному шёлку неба метались лучи вражеских прожекторов, непрестанная беготня сполохов. «Пытаются ослепить наших стрелков» — сказал военный корреспондент, дождался художника и двинулся к линии в тревожной торопливости.

— Осторожно! Окоп!

Они остановились.

— Проклятые прожектора! — сказал репортёр.

Лучи света блуждали там и сям, люди собирались в отряды и шли в траншеи. Репортёр и рисовальщик двинулись было за солдатами, но тут глаза баталиста привыкли, наконец, к темноте. «Если это дренажная канава — сказал он — и мы вскарабкаемся по ней, то выйдем прямо на гребень холма». Они двинулись; лучи прожекторов за спиной ощупывали палатки, художник и корреспондент снова и снова натыкались на разбитую землю, блуждали и спотыкались, но, через короткое время оказались у вершины. Что-то загрохотало, как будто в небесах столкнулись два огромных железнодорожных состава; внезапно, подобно пароксизму града, сверху посыпались шрапнельные пули. «Порядок!» — воскликнул журналист. Они, наконец, добрались до гребня и стояли теперь над тёмным миром, среди яростной мешанины света и — главным образом — шумов.

Слева и справа, всё вокруг них грохотало — работали все армейские огневые средства; шум, поначалу показался совершенно беспорядочным и безобразным; затем вспышки огня, проблески света и некоторые предположения позволили оконтурить картину. Корреспондент смотрел и обдумывал: враг, похоже, решился атаковать линию всеми наличными силами и теперь должен был либо победить, либо совершенно погибнуть.

«Смерть на рассвете» — подумал он с привычкою к газетным заголовкам, помолчал и затем — возжелав похвалы — изложил теорию баталисту. «Должно быть, они рассчитывали на внезапность» — добавил он.

Стрельба приняла удивительный характер. Корреспондент услышал в адском грохоте ритм. Шум на время утихал — различимо, ощутительно, как будто кто-то брал паузы и испытующе вопрошал: «Остались ли живые?» Тогда мерцающая бахрома винтовочных вспышек рассыпалась, угасала, и из глубины, с отдалённых на две мили позиций приходили гулкие удары тяжёлых вражеских пушек. Затем, вдруг, западнее или восточнее холма начинали винтовки, и буйство вскипало вновь.

Военный корреспондент попытался изобрести какую-нибудь теорию и объяснить странный характер боевых шумов, но размышления оказались вдруг прерваны — он обнаружил, что их местоположение теперь освещёно самым превосходным образом. Репортёр разглядел окрестности: впереди холма чёрные силуэты стрелков спешили к ближайшей траншее. Стало видно, что идёт небольшой дождь. Вдали, между холмом и вражеской линией по чистому полю бежали люди — не свои ли солдаты? — в полном беспорядке. Репортёр увидел, как один из беглецов вздел руки и упал. На границе света и тени блуждающие лучи прожекторов сошлись на чём-то чёрном, блестящем, а за ним, совсем издали на мир взирал холодный белый глаз. «Вить-вить-вить» — засвистело над головами; художник кинулся искать убежища, корреспондент — за ним. Ударила шрапнель — совсем близко, чуть ли ни на расстоянии вытянутой руки; мужчины упали в какую-то выемку и вжались в землю. Потом свет и шум ушли в сторону, и холм остался в тёмной, загадочной ночи.

Корреспондент приподнялся и пролаял проклятие.

— Что за чертовщина валит наших солдат?

— Оно чёрное, — сказал художник, — и похоже на форт. В двух сотнях ярдов от нашей первой линии.

Он поискал сравнений.

— Что-то вроде большого блокгауза или гигантской, перевёрнутой миски.

— И оно двигалось! — воскликнул военный корреспондент.

— Вы вообразили, что движется — иллюзия прожекторных лучей, крадущийся ночной кошмар.

Они выползли на кромку выемки и лежали теперь среди безмерной темноты. Некоторое время ровно ничего не было видно, затем прожекторные лучи с обеих сторон снова сошлись на странном предмете.

Бледный свет открыл нечто вроде огромного, неуклюжего насекомого — жука, размером с броненосный крейсер; оно ползло прямо на первую линию траншей и било огнём через боковые пушечные порты. Пули барабанили по его панцирю словно яростный град по железной крыше.

Видение задержалось на единый миг; затем монстра сокрыла вновь наступившая тьма, и лишь крещендо выстрелов указывало на его движение вперёд, к траншеям.

Мужчины принялись обсуждать увиденное, но залетевшая на холм пуля бросила в лицо художника горсть земли и товарищи решили вернуться под защиту окопов. Они постарались никак не выказать своего присутствия и незаметно вернулись ко второй линии ещё затемно. Рассвет не успел открыть поля боя, в траншеях скопилась толпа оживлённо судачащих в ожидании стрелков. По их мнению, выдумка врага совладала с передовыми пикетами но не была способна на большее. «Днём мы захватим их во множестве» — сказал дородный солдат.

— Их? — спросил корреспондент.

— Говорят, они выстроились в цепь и ползут на нашу линию по всему фронту… Говорят так.

Темнота убывала медленно, видимость устанавливалась постепенно. Лучи прожекторов перестали мести горизонт. Вражеские чудовища — тёмные пятна на тёмном фоне — постепенно приобретали чёткие очертания. Военный корреспондент механически жевал шоколад, не отрывая глаз от обширной панорамы под хмурым небом. По оси батальной картины с интервалом в три сотни ярдов протянулся строй четырнадцати или пятнадцати огромных, неповоротливых призраков и их линия, видимая в перспективе, нисходила к передовым траншеям. Судя по всему, устройства вели огонь по скученным в укрытии солдатам. Они подошли так близко, что артиллерия умолкла. Бой шёл лишь на первой линии траншей.

Вторая линия возвышалась над первой и, по мере прибывания дня, корреспондент смог разглядеть защитников — они расступались перед машинами и скучивались за поперечными насыпями — защитой траншей от анфиладного огня. Вблизи от машин не осталось никого — валялись лишь раненые и мёртвые останки; обороняющиеся раздались направо и налево от сокрушившего бруствер носа наземного броненосца. Репортёр достал бинокль и немедленно оказался среди солдатских расспросов.

Они хотели видеть и знать; сначала корреспондент объяснял, что люди за валами не могут ни сопротивляться, ни отступать и ищут спасения, а не боя; затем счёл за лучшее отдать бинокль дюжему и недоверчивому капралу. Позади раздался скрипучий голос — тощий солдат болезненного вида беседовал с баталистом:

— Эти парни, внизу, в ловушке. Если отступят — попадут под огонь, их перебьют начисто…

— Они стреляют не часто, но каждый раз в цель.

— Кто?

— Люди в этой штуке. Когда ребята поднимутся…

— Куда?

— Мы уведём их из траншей, когда сможем. Наши парни уйдут к нам, наверх, зигзагами… Кто-то уцелеет… И когда все уйдут, придёт наш черёд. Обязательно! Эти штуки не могут пересечь траншеи или войти в них, они повернут назад и тогда их разобьёт артиллерия. Непременно разобьёт. Понимаете?

Уверенность вернулась к солдату.

— А потом мы сам пойдём к этим хитрецам.

Корреспондент обдумывал идею несколько минут, затем отобрал бинокль у дюжего капрала.

День разгорался. Низкие облака рассеивались, место солнечного восхода засветилось лимонно-жёлтым пятном. Репортёр смотрел на броненосец. Теперь блеклый свет серых утренних сумерек осветил склон и дополз ровно до линии передовой траншеи. Корреспондент нашёл, что сухопутный корабль вовсе не собирается поворачивать. Он был длиною в восемьдесят, а то и сто ярдов — расстояние в двести пятьдесят ярдов скрадывало размеры — с крышей в форме плоского черепашьего панциря. Сплошные, гладкие стенки доходили до десяти футов; выше, под самым козырьком крыши, поверхность была устроена сложным образом — там теснились пушечные порты, выглядывали стволы винтовок и трубы телескопов — частью фальшивые, но неотличимые от настоящих. Машина заняла подобающую позицию и вела продольный обстрел траншеи — в ней, насколько мог видеть корреспондент, повсюду валялись мёртвые, немногие солдаты оставшиеся в живых скучились в две-три группки. Травяное поле перед траншеей осталось размечено цепочками вмятин — так морское животное оставляет на пляже прерывистые следы. Справа и слева от линий следов-цепочек валялись мёртвые тела и шевелились раненые — солдаты попали под огонь, убегая с выдвинутых вперёд позиций в свете вражеских прожекторов. Машина свесила голову в траншею и замерла, как будто мыслящее существо размышляло над планом дальнейшей атаки.

Корреспондент опустил бинокль; теперь многое прояснилось, он получил пищу для размышлений. Ночные твари, очевидно, выиграли первую линию; теперь в сражении наступила пауза. Возможно, враг увидел — случайно, или узнал загодя — о второй и третьей линиях обороны вверх по склону. В траншеях залегли густые цепи стрелков, изгибы верхних линий предоставляли возможность для перекрёстного огня. Рядом говорили о пушках.

— Сейчас мы на линии огня тяжёлых орудий на холме, но скоро их передвинут и тогда пушки сотрут эти штуки в порошок, — успокоительно объяснял тощий солдат.

— На мелкие куски, — отозвался капрал.

«Банг! Банг! Банг! Виииииир!» — звук ударил по нервам, стрелки непроизвольно опорожнили магазины. Корреспондент обнаружил, что лишь он и художник остались позади и без занятия; перед ними вдруг выстроился ряд прилежно дёргающихся от неустанной стрельбы спин.

Чудище двинулось и двигалось под градом выстрелов; потоки пуль высекали искры из металлической шкуры. Оно запыхтело — туф-туф-туф — и выпустило за собою маленькие струйки пара, затем подобралось, подобно моллюску перед движением, подняло подол и, по всей длине монстра, бахромою появились — ноги! Короткие, толстые конечности, нечто вроде бородавок или кнопок, толстенькие, с плоской пяткой — так выглядят ноги слона и, одновременно, ножки гусеницы. Юбка чудовища задиралась всё выше, корреспондент внимательно пригляделся в бинокль — так и есть; ножки прикреплены к ободьям колёс. Мысль прыгнула в прошлое время: безмятежный мир, Виктория-Стрит, Вестминстер, интервью с мистером, мистером…

— Мистер Диплок — вспомнил корреспондент. — Он назвал это «системой Педрэйл». Какая неожиданная встреча!

Один из стрелков оторвался от ружья и поднял голову чтобы получше разглядеть умозрительный результат — шквальный огонь, по всем соображениям, должен был смутить монстра и остановить его у траншеи — но тотчас получил пулю в шею, рухнул и исчез из виду. Военный корреспондент присел пониже, но после беглого взгляда назад и некоторой — короткой и мучительной — заминки вновь направил бинокль на устройство, выпускавшее из себя ножки — одну за другой. Желание видеть вытягивало его из траншеи. Казалось, лишь пуля в голову способна пресечь репортёрское любопытство…

Тощий стрелок со скрипучим голосом бросил стрелять и обернулся, чтобы ещё раз настоять на своём. «Они не смогут перейти — выкрикнул он. — Они…»

— Банг! Банг! Банг! — гремело кругом.

Тощий проскрипел ещё пару слов, затем оставил разговор, резюмировал совершенную невозможность никому перейти траншею энергичным мотанием головы и вернулся к стрельбе.

В те самые минуты увесистый аппарат пересекал траншею. Когда корреспондент вновь обратился к биноклю, машина уже стояла над препятствием и ощупывала чудными ножками противоположный борт в попытках найти опору. Опора нашлась, и чудище поползло, пока большая часть его туши — вот уже и вся туша — не оказалась на другой стороне. Аппарат на мгновение помедлил, опустил юбку чуть пониже, нервно вздохнул — «тут, тут!» — и вдруг зашагал прямо на холм, на наблюдателя со скоростью шесть миль в час.

Любопытствующий баталист толкал корреспондента под локоть.

Некоторое время солдаты держали позицию и отзывались яростным огнём. Затем настроение тощего солдата переменилось, и он заспешил от места боя. «За ними» — сказал художнику репортёр и, не оглядываясь, двинулся по траншее.

Только что он наблюдал, как десяток жирных тараканов рвутся на склон, перерезанный траншеями; теперь внешний мир остался за бруствером и репортёр видел только узкий, наводнённый людьми проход. Большая часть спешила уйти, лишь несколько пробирались навстречу или оставались на месте. Ему не пришло в голову обернуться и посмотреть, как нос чудовища переползает траншею; он даже не проверил — успевает ли следом рисовальщик. Рядом посвистывали пули; солдат впереди шатнулся и упал; затем журналист стал частью толпы, отчаянно дерущейся за вход в поперечный коридор — один из зигзагообразных ходов сообщения, они позволяли обороняющимся подниматься и спускаться по склону, не выходя на поверхность холма. Это было похоже на панику в театре. По жестам и обрывкам фраз корреспондент понял, что чудища овладели и второй линией.

Репортёр потерял всякий интерес к общему ходу сражения, теперь его заботила одна лишь собственная персона; он стал дерзновенно труслив, старался уйти от боя подальше; разрозненные, дезорганизованные толпы стрелков вокруг занимались ровно тем же. Он пробирался по сети траншей; время от времени собирал волю в кулак и перебегал участок открытой местности, испытал мгновения паники, чуть ли ни животной и минуты стыда — тогда он останавливался и пытался разглядеть рисунок боя. В то утро он вёл себя ровно так же как многие тысячи людей вокруг. Разум вернулся к нему на самой вершине холма. Он стал в кустарнике и огляделся.

Наступил полный день. Серое, утреннее небо теперь блистало синевой; от густых рассветных облаков остались лишь тающие на глазах пушистые клочки. Мир внизу был ясен и необычно чист. Невысокий — каких-то сто футов — холм стоял посреди совершенно ровной местности и предоставлял замечательный круговой обзор. На севере, в удалённой миниатюре, открывался лагерь с его палатками, гружёными повозками, всем хозяйством большой армии; офицеры скакали, солдаты исполняли бесцельную работу. Некоторые, впрочем, спешили встать в строй; за палатками собиралась кавалерия. Прежние защитники траншей густо спешили в тыл по склонам, расстроенной массой, словно овцы, лишившиеся пастуха. То тут, то там вспыхивали разрозненные попытки встать и удержаться, но сколь-либо заметной концентрации сил не усматривалось; люди текли потоком. Южный склон пересекали траншеи и прочие земляные оборонительные сооружения. Там атаковали железные черепахи — четырнадцать машин выстроились в линию на трёхмильном участке и шли вперёд со скоростью бегущего человека, методически расстреливая и рассеивая всякий возникающий очаг сопротивления. Здесь и там виднелись небольшие группы под белыми флагами — обойдённые, без возможности бежать либо сопротивляться. Вражеские мотоциклисты шли в открытую брешь, в свободном строю и полной безопасности — моторизованная пехота довершала работу аппаратов. С вершины холма защитники выглядели совершенно разбитою армией. Механизм в железной броне прошёл сквозь пули, пересёк тридцатифутовую траншею и теперь, спокойно и точно расправлялся со стрелками; он, несомненно, мог одолеть всё кроме рек, пропастей и пушек.

Корреспондент посмотрел на часы.

— Половина пятого! Дело началось в половину третьего. Бог мой! Всего два часа и хвалёная армия бежит — и до сих пор эта воинственная деревенщина никак не использовала пушки!

Он повёл биноклем направо и налево, затем уставил стёкла на ближайшего врага — броненосец двигался прямо на него, их разделяло не более трёх сотен ярдов — и поискал места для отступления: пора было уходить от скорого плена.

— Они ничего не предпринимают, — сказал корреспондент и бросил последний взгляд на машину.

И тут, издали, слева пришёл пушечный удар. Им началась скорая орудийная пальба.

Корреспондент замялся и решил задержаться.

§ 3

Защитники рассчитывали парировать прорыв одними лишь винтовками. Они укрыли орудия на разных позициях, на холме и за холмом в готовности ответить на артиллерийскую прелюдию противника к атаке. Обстановка переломилась на рассвете и пока расчёты готовили орудия к движению, сухопутные броненосцы успели пройти передовые траншеи. Никто не предполагал бить по собственным, пусть и отступающим частям, большую часть пушек разместили в расчёте на контрбатарейную борьбу с противником и артиллеристы не могли немедленно накрыть целей у второй линии траншей. Тем временем, наземные броненосцы быстро шли вперёд. Генералу обороняющейся стороны выпало противостоять невиданному способу атаки; теперь одни лишь пушки должны были воевать среди разбитой и отступающей пехоты. Враг не оставлял достаточно времени на осмысление ситуации — у генерала было едва ли полчаса для ответа на вызов и он не нашёл достойного ответа. Тем утром наземные броненосцы продолжили атаку и каждое орудие, каждая батарея действовали по обстоятельствам. Для большей части артиллеристов игра закончилась скверно.

Некоторые пушки успели дать два или три выстрела; некоторые один или два. Процент попаданий оказался мал. Гаубицы, естественно, не смогли ничего. Броненосцы применили единую тактику. С началом артиллерийского обстрела, монстр поворачивал на орудие, подставляя под прицел как можно меньшую площадь, но действовал не против самой пушки, а заходил несколько сбоку с намерением уничтожить расчёт. Несколько выстрелов дали замечательный результат: три батареи при бригаде левого крыла разрушили один из аппаратов. Три машины вышли на те же орудия, получили попадания с дистанции прямого выстрела, но остались в движении и повернули прочь. Наш военный корреспондент не увидел, как несколько пушек мгновенно остановили неудержимую атаку на левом фланге; он — забыв на время об опасности — наблюдал за безрезультатными попытками ближайшей к нему полубатареи 96В на правом крыле.

Немедленно за первыми выстрелами — их дали три левофланговые батареи — корреспондент услышал лошадиный топот с обратного ската холма; вскоре появилась первая упряжка, за ней ещё две — три орудия спешили на северную сторону возвышенности, к позициям, невидимым из большинства машин — теперь аппараты ползли прямо на гребень, через поток медлительной пехоты, разбрасывая толпу по сторонам и оставляя её внизу.

Полубатарея развернулась в линию, каждое орудие получило сектор обстрела. Упряжки остановились; расчёты сняли пушки с передков и приготовились к делу.

Банг!

Броненосец показался сквозь бровку растительности холма, пушкари отчётливо увидели его длинную чёрную спину. Машина остановилась как будто в замешательстве.

Два орудия выстрелили вслед за первым; огромный противник повернул на пушки. Теперь он был отчётливо виден на фоне голубого неба. Машина ринулась вперёд.

Пушкари отчаянно засуетились. Корреспондент оказался вблизи от орудийных позиций и мог разглядеть в бинокль гримасы возбуждения на их лицах. Затем один из расчёта упал и репортёр осознал, что машина ведёт ответный огонь.

Какое-то время броненосец быстро наползал на мечущихся артиллеристов, но в сорока ярдах от орудий отвернул с пути и стал к позициям бортом — внезапно, словно в порыве великодушия. Журналист перевёл бинокль на пушки и понял, что монстр косит расчёты пулями со смертельной скоростью.

Великолепное зрелище обернулось кошмаром. Пушкари беспорядочно падали. Смерть шла от пушки к пушке. Банг! Левое орудие дало второй, безнадёжный выстрел — промах; это было последнее, что сделала полубатарея. Среди мёртвых и умирающих выжили полдюжины артиллеристов. Они тотчас подняли руки. Бой закончился. Военный корреспондент замешкался, выбирая — остаться в кустах, дождаться момента, чинно сдаться в плен или последовать намеченному пути отступления и укрыться в ближайшей канаве? Плен определённо воспрепятствует передаче в редакцию материала; бегство оставляет кое-какие возможности. Он решил спрятаться в канаве, выждать и, при первой же возможности спуститься в лагерь, воспользоваться замешательством и раздобыть лошадь.

§ 4

Позднейшие авторитеты находят в первых наземных броненосцах множество изъянов, но в день боевого крещения они отлично исполнили свою задачу. Боевые аппараты вышли длинными и узкими, двигатель покоился на надёжнейшем стальном каркасе; броненосец ходил на восьми парах больших — диаметр десять футов — колёс системы «Педрэйл»; каждое колесо — ведущее, на собственной длинной оси; каждая колёсная ось соединена вертлюгом с центральным валом. Конструкция ходовой части наилучшим образом отвечала езде по неровностям местности. Аппарат мог ползти по грунту с ямами и кочками высотой или глубиною в фут; свободно держал прямой и поперечный ход даже и на крутых склонах. Двигателем управляли инженеры под командой капитана; сам командир сухопутного корабля наблюдал обстановку через маленькие бойницы прорезанные вокруг самого верха подвижной двенадцатидюймовой железной брони — защитной шкуры монстра. Помимо боковых амбразур, капитан мог выдвинуть из центра стальной крыши рубку со смотровыми оконцами. Каждый стрелок располагался в отдельном, маленьком каземате особенного устройства. Конструкторы подвесили стрелковые кабинки вдоль силового каркаса броненосца, с внешней и внутренней его стороны на манер сидений ирландского прогулочного кабриолета. Оружие стрелков — их винтовки — были особенными и не шли ни в какое сравнение с примитивной машинерией солдат противника.

Прежде всего, они были автоматическими — выбрасывали стреляную гильзу и досылали новый патрон после каждого выстрела и так до опустошения магазина; затем, винтовки оснастили весьма примечательными прицелами — маленькими камерами-обскурами. Отчётливая световая картинка отображалась в плоскую коробку на столике перед каждым стрелком.

Картинка перекрещивалась двумя линиями, и когда перекрестие ложилось на подходящую цель, ружьё давало выстрел. Прицеливание стало изумительно удобным делом. Стрелок стоял за столиком, держа в руках приспособление, схожее с чертёжным циркулем и, применяясь к картинке, менял раствор этого циркуля — разводил или сближал ножки, постоянно удерживая прицел на должной высоте — около высоты человеческого роста, если хотел убить человека. Короткий, двойной спиральный провод — такой же, как провод электрической лампы — связывал устройство с винтовкой; ножки циркуля расходились или сходились, прицел поднимался или опускался. Влажность могла сказаться на прозрачности воздуха, но тут помог изобретательно применённый кетгут — материал, известный своей чувствительностью к атмосферическим условиям. Когда броненосец был на ходу, прицел получал компенсирующее отклонение в направлении движения. Стрелок стоял в каземате, среди кромешной темноты, вглядывался в картинку обскуры и оперировал циркулем, сжимая в другой руке набалдашник, похожий на дверную ручку. Он поворачивал ручку и тем крутил над собою винтовку; картинка в камере ходила направо и налево, подобно колеблющейся панораме. Стрелок видел цель — вражеского бойца — ловил его в перекрестие линий и нажимал пальцем маленькую кнопку — такую же, как кнопку звонка — с удобным расположением в центре ручки. Тогда винтовка стреляла. Если, в силу какой-то неудачи, стрелок давал промах, он немного подкручивал ручку, или юстировал циркуль, повторно нажимал кнопку и уже не промахивался.

Винтовки и прицелы высовывались из бойниц под самым карнизом, под крышей броненосца. Бойниц было множество, они шли в три ряда и из каждой торчали ствол с прицелом — частью фальшивые; попасть в настоящие можно было лишь по счастливой случайности. Тогда молодой человек внизу говорил «Тьфу!», включал в каземате электрический свет, втягивал к себе, вниз, прицел и винтовку и производил ремонт — заменял неисправные части или, при сильных повреждениях, всё стрелковое приспособление.

Представьте себе ряды кабин, нависающие над круговертью осей; вообразите стрелковые казематы между большими колёсами с подвешенными на ободьях слоноподобными ножками. Кабины открываются внутрь броненосца, в центральную галерею — она идёт по оси монстра и по всей длине галереи стоят мощные, компактные двигатели. Пульсирующие машины втиснуты в протяжённый тоннель; в центре, у лесенки, ведущей в боевую рубку, стоит капитан; он командует молчаливыми, внимательными инженерами — по большей части знаками. В дрожание и шум машин вплетаются голоса винтовок и прерывистый лязг пуль, бьющих о броню. Капитан, снова и снова поворачивает штурвал подъёмника смотровой рубки, поднимается вверх, наполовину скрывается в люке — тогда инженеры видят лишь его ноги — и спускается с новыми приказами. Капитанское место освещено всего двумя электрическими лампами — иначе подчинённые не разглядят командира; спёртый воздух густо насыщен парами масел и бензина. Если бы наш военный корреспондент вдруг перенёсся из внешнего простора во внутренности аппарата, то нашёл бы картину совершенно иного мира.

Конечно, капитан видел обе стороны сражения. Он поднимался по лестнице, запускал голову в рубку, в область естественного солнечного света и радовался зрелищу опустошённых траншей, видел бегущих и павших солдат, группы оставшихся без надежды пленных, разбитые пушки; затем спускался вниз, в пропахшие нефтью сумерки машинного отделения и отдавал команды: «Средний ход», «Малый ход», «Полоборота вправо» — или обходился без приказов. Время от времени капитан прикладывался к загубнику переговорной трубы — их устроили рядом, по обе стороны лестницы — и командовал левому или правому борту своего странного корабля: «Огонь по артиллеристам!» или «Правый борт, очистить сто ярдов траншеи!».

Мы с лёгкостью найдём офицеров, похожих на капитана среди личного состава флота Его Величества — молодой, крепкий, загорелый командир, внимательный, умный спокойный. На броненосце работали хладнокровные и рассудочные люди — такими был сам командир, его инженеры и стрелки. В их действиях не было и следа лихорадочной активности, неумной поспешности; их жилы не лопались от чрезмерного напряжения и истерических усилий — ничего из набора, зачастую полагаемого обычным для героических дел.

Молодые инженеры обходились с разбитыми врагами подобающе милосердно и питали к ним с безграничное презрение как если бы большие и сильные люди в перекрестии точных прицелов броненосца были бы большими и сильными неграми самого низшего сорта. Они презирали их за решимость сопротивляться, презирали за крикливый патриотизм, за сентиментальные свойства характера, но прежде всего — за малую образованность и примитивнейшие, безо всякой изобретательности методы ведения войны. «Пусть они и решили драться — полагали молодые инженеры — но почему, чёрт возьми, они не воюют, как того требует здравомыслие?» Они отвергали мысль о собственной глупости, о том, что и сами недалеко ушли от противника — та же дикость, то же расточительное безрассудство, отыгранное рассудочными методами. Они не видели, что в действительности принуждены сами, вынужденно изобретать машины уничтожения, и следуют одной только линии — бойня, жестокое принуждение воинственных крестьян безо всякой альтернативы; они гнали мысль о неотъемлемом, безграничном безумии любой войны.

Тем временем, стрелки, с механической исполнительностью аккуратного клерка перед гроссбухом крутили ручки и нажимали кнопки…

Капитан остановил броненосец номер Три на гребне холма, у захваченной полубатареи. Пленные стояли навытяжку и ожидали; за ними должны были приехать мотоциклисты. Капитан обозревал поле победной битвы из рубки.

Генерал подавал сигналы.

— Пятый и Четвёртый занимаются орудиями на левом фланге, препятствуя любой попытке возобновления огня. Седьмой, Одиннадцатый и Двенадцатый, продолжайте заниматься вашими орудиями; Седьмой, выходите на позицию над пушками, захваченными Третьим. Вы найдёте себе работу, не так ли? Шестой и Первый, скорость десять миль в час, выходите в тыл их лагеря, к реке — так мы отрежем всю эту толпу.

Молодой капитан вмешался и дал знать о себе.

— А, вот вы где! Второй и Третий, Восьмой и Девятый, Тринадцатый и Четырнадцатый, держите дистанцию в тысячу ярдов, ждите команды, затем наступайте малым ходом перед мотоциклистами. Пресекайте любую попытку противника организовать войска. Всё идёт хорошо. Но где Десятый? Вот он! На десятом ремонт, двинется при первой же возможности. Они подбили Десятого!

Дисциплина на броненосце была скорее деловой, чем формальной; капитан опустил голову из рубки и сообщил:

— Ребята, они подбили Десятого. Думаю, не смертельно, но он встал.

Тем не менее, для расправы с разбитой армией осталось тринадцать здоровых монстров.

Военный корреспондент видел их из своей ямы. Чудища выстроились вдоль хребта и обменивались приветственными флажными сигналами. Стальные бока сияли в свете восходящего солнца.

§ 5

В час дня приключения корреспондента закончились в плену. К тому времени он успел украсть лошадь, упасть вместе с лошадью и чудом выбраться; тут же выяснилось, что животное сломало ногу; пришлось пристрелить его из револьвера. Несколько часов журналист провёл в обществе приунывших стрелков, отбившихся от части, но ушёл от них после спора о топографии местности и в одиночку направился к берегу реки — он думал так, но ошибся. Шоколад закончился, во всей окрестности не нашлось ни глотка воды. Стояла ужасная жара. Корреспондент нашёл укрытие за разбитой каменной стеной и некоторое время наблюдал за отдалённым боем: конница попыталась атаковать пехоту на мотоциклах в разомкнутом строю, в то время как сухопутные броненосцы заходили кавалерии во фланги. Репортёр убедился в значительном превосходстве мотоцикла над лошадью в скорости на травяном поле; кони часто падали на неровностях, мотоциклисты легко уходили от атаки, валя кавалеристов ужасающе точными выстрелами. Погоня ушла за пределы видимости, но корреспондент не сомневался, что всадники закончат свою потеху в скором и непременном плену. Вскоре укрытие пришлось досадно и вдруг покинуть — одна из наступающих машин затеяла анфиладный огонь вдоль стены. Корреспондент обнаружил, что натёр на пятке пугающий волдырь.

Он прятался в низком кустарнике, среди камней и вдумчиво разглядывал свой носовой платок. За последние сутки ткань приняла весьма двусмысленный цвет.

— Но ничего белее у меня нет, — сказал себе корреспондент.

Он успел убедиться, что враг оперирует на востоке, западе и юге, но окончательно решил более не рисковать и сдаться на личную и безоговорочную капитуляцию когда услышал шум броненосцев в полумиле, с севера, — номера Один и Шесть точно исполняли предписание генерала. Журналист уже собрался повесить белый флаг-платок на куст и встать рядом, в редкой тени пока кто-нибудь не заберёт его, но неподалёку послышались голоса, топот, характерный шум конного отряда; военный корреспондент спрятал платок в карман и пошёл на звуки.

Шум боя утих, и он отчётливо услышал хор голосов простых и грубых, но сердечных и даже исполненных достоинства — за кустами смачно богохульствовали старослужащие солдаты.

Корреспондент выскользнул из кустарника на открытую местность и увидел вдалеке бахрому деревьев — признак речного берега.

В центре панорамы открылся нетронутый пешеходный мост; справа виднелся другой мост — большой, железнодорожный. Два броненосца окаймляли картину слева и справа, словно два мирных, длинных сельских амбара; машины полностью контролировали две мили местности, речную долину и заранее предупреждали всякую возможность немирных проявлений. В нескольких ярдах от кустарника сгрудились захваченные остатки кавалерии — покрытые пылью, несколько дезорганизованные, явно огорчённые но, тем не менее, отборные солдаты — цвет проигравшей армии. Посреди поля три или четыре всадника пользовались медицинской помощью; рядом, группа офицеров разглядывала невиданный механизм — издали и с глубоким отвращением. Все отчётливо понимали, что уловлены огромной сетью: прочие двенадцать броненосцев и множество вражеской пехоты — моторизованные и пешие горожане — теперь занимались пленными и захваченным военным имуществом, но оставались по прежнему бдительны.

— Шах и мат, — подумал военный корреспондент и вышел на открытое поле. — Теперь я в плену, но в отличном обществе. Двадцать четыре часа назад я не сомневался в военном тупике, а теперь эти жулики пленили всю благословенную армию! Ну и ну!

Он припомнил беседу с молодым лейтенантом.

— Чудеса науки, конечно же, бесконечны; история цивилизованного народа когда-нибудь приходит к завершению, но он непременно одолеет детей природы, пока заботится о развитии наук. Пока заботится…

Он отвлёкся на размышление о судьбе молодого лейтенанта.

Корреспондент относился к числу несообразных персон с неистребимым сочувствием к побеждённым. Он разглядывал ражих, загорелых кавалеристов — разоружённых, спешенных, выстроенных в шеренги; непривычные к седлу городские мотоциклисты неумело отгоняли захваченных коней, а снятые на землю паладины бессильно наблюдали за позорным зрелищем. Репортёр успел забыть, как давеча честил теперешних пленников «хитрой деревенщиной» и желал им поражения. Месяц назад он видел, как именно эта часть идёт на войну во всём великолепии, и слушал рассказы о неподражаемой доблести кавалеристов, об их искусстве биться в рассыпном строю, о способности каждого стрелять на скаку и сметать любую противостоящую силу с поля сражения — будь то пехота или конница. И теперь, вопреки всякой справедливости, их победили несколько дюжин молодых людей на машинах!

В голову пришёл подобающий заголовок: «Мужество против Машинерии». Журнализм приучает мыслить фразами.

Он прошёл вдоль линии пленных — насколько позволили часовые — и сравнил крепкие пропорции побеждённых с худосочными телами победителей.

— Головастые выродки, — бормотал он. — Малокровные из Ист-Энда.

Журналист приблизился к группе захваченных офицеров и услышал высокий тенор полковничьей речи. Бедный джентльмен провёл три года в отчаянной работе над лучшим в мире человеческим материалом; именно он довёл искусство стрельбы с седла до совершенства, а теперь с отчаянным и естественным в наступивших обстоятельствах богохульством вопрошал прочих — что можно сделать против вышедшего на поле скобяного товара?

— Пушки, — ответил кто-то.

— Большие орудия ограничены в скорости. Они не успеют за машинами, а малые пушки не устоят. Я видел, как их сметали. Вы можете дать внезапный выстрел, а потом, наверняка, погибнете как на бойне…

— Мы можем изготовить такие же штуки.

— Что? Больше жестянок? Мы?…

— Я назову статью, — размышлял корреспондент, — «Механики против мужчин» и начну её высказыванием старины-полковника.

Но он был слишком хорош для журналиста и испортил красивое противопоставление. Полудюжина молодых людей в синих халатах вышли из победоносного броненосца выпить кофе с печеньем, и корреспондент не упустил отметить, что взгляд и поведение выдавали в них людей — несмотря ни на что.

---

Herbert George Wells. The Land Ironclads (1903).

Перевод Crusoe.

Первая публикация в журнале "The Strand Magazine" в 1903 г.

Примечания

1

Иван (Ян) Блох — довоенный (Первая мировая) польский писатель; он полагал, что война между ведущими державами зайдёт в безысходный тупик и приведёт к банкротству сторон без решительной победы.

Content

Уэллс Герберт Наземные броненосцы

Герберт Уэллс Наземные броненосцы

§ 1

§ 2

§ 3

§ 4

§ 5

Примечания