Марченко Геннадий Борисович

Второй шанс. Книга IV [фрагмент]

Марченко Геннадий

Второй шанс. Книга IV

Глава 1

Наверное, с полминуты я сидел, словно обухом по голове ударенный. Очнулся, когда батя бесцеремонно толкнул дверь и, откусывая от здоровенного бутерброда с колбасой и сыром сразу половину, прошамкал с набитым ртом:

— Слыхал, Максимка? Андропов — то коньки откинул!.. А, ну ты, я гляжу, тоже новости смотришь, значит, точно слыхал. Сказали, что скоропостижно, скорее всего, сердечко прихватило. А вот если бы сказали, что после долгой и продолжительной болезни… Ну да хрен с ним, помер и помер, другого посадят на его место.

Да уж, хотелось бы знать, кого именно. Первым позывом было ломануться к телефону и набрать Сергея Борисовича, чтобы узнать хоть какие — то подробности. Я был более чем уверен, что без вмешательства его команды, в которой по — любому состоят большие чины, тут не обошлось. Но тут же себя одёрнул. Ага, так тебе Козырев и начнёт расписывать подробности устранения Андропова по телефону, зная, что его линия стопудово прослушивается, как и у любого сотрудника УКГБ.

В конце концов, какая разница? Главное, что Юру убрали, царствие ему небесное, а это значит, что теперь ответвление этой реальности от той, которую я прожил в прошлой жизни, начнёт расходиться всё сильнее и сильнее. Ну что, товарищи ловцы — оппозиционеры, есть теперь смысл меня валить? Или это у вас на уровне принципов?

Я отложил гитару в сторону и лёг на кровать, закинув руки за голову. Убьют меня или не убьют — процесс не остановить. Я оказался просто стволом, из которого вылетела пуля. И теперь меня можно хоть переплавить, но пуля летит уже сама по себе и делает своё дело. Например, прошила насквозь председателя Комитета госбезопасности и полетела дальше. Проинструктированные мною через Сергея Борисовича неравнодушные люди теперь действуют сами, и моя помощь, думаю, им уже не понадобится. Ловцы не ловцы, но теперь я имею право расслабиться в плане глобальных воздействий на политико — экономическую движуху в СССР, и заниматься тем, чем хочу. А именно драться на ринге, писать книги и сочинять — подворовывать музыку.

Так что решил я Козыреву не звонить, если захочет что — то рассказать — я готов его выслушать. Вместо этого решил позвонить Корн, мы с ней не общались уже месяца два. Узнаю хоть, как идут дела с картиной.

— Ольга Васильевна? Добрый вечер, Максим Варченко вас беспокоит…

— Максим, здравствуй! Ты что — то давненько не звонил, я уж подумала, может, тебя судьба фильма уже не интересует?

— Ещё как интересует, потому и звоню. А заодно поздравить с прошедшими.

— Спасибо, и тебя тоже! Что по киноленте, то зимние и павильонные сцены почти отсняты. Остались натурные весенние и летние съёмки, это по хронометражу примерно минут тридцать, то есть примерно треть фильма. Главное, что укладываемся в график и не выбиваемся из бюджета, если тебя эта информация тоже интересует.

Что ж, спасибо тебе, товарищ Корн, за хорошую информацию. А пока можно определиться с планами на завтра. Не так уж их и много. С утра заскочу на Главпочтамт, что напротив драмтеатра, отправлю заказным письмо Льву Брониславовичу, личность которого у меня вызывает подозрения. Но это ещё не доказанный факт, да и надо выполнять свои обещания. Потом бегом в училище, заскочу в директорскую, расскажу Бузову про новую песню о поездах и грустных проводницах — текст первых двух куплетов и припева у меня уже готовы, думаю, в течение получаса добью всю песню, и даже мысли о скоропостижной кончине председателя КГБ этому не помешают. Сегодняшнюю тренировку в «Ринге» я проигнорировал, оправдание, если что — устал с дороги. Хотя в моём возрасте да с моими данными это звучит немного наивно. Зато завтрашнюю репетицию никто не отменял, свой коллектив я обзвонил по приезду. Как раз и будем работать над новой вещью.

Стоит ли Ингу после репетиции приглашать на свидание? Пока не уверен, мы и так с ней пару дней находились бок о бок. Не скажу, что устали друг от друга. Но в отношениях тоже нужны хотя бы небольшие паузы, это я вам как бабник с многолетним стажем говорю, хе — хе. И добавлю, что чем реже встречи — тем они ярче, независимо от того, насколько вы влюблены друг в друга.

А вот в воскресенье можно куда — нибудь сходить, чтобы потом сделать недельный перерыв. Пора уже приступать к новой книге, а то что — то я малость обленился. Правда, и поездки эти — то в Москву, то в Ялту — немного выбивают из колеи. Суетливыми получились новогодние праздники.

Хм, а не взяться ли мне за детективы? Придумаю собирательный образ сыщика, и тот будет у меня путешествовать из книги в книгу, как Лев Гуров у Леонова. У него главный герой закончил юрфак и начинает карьеру в МУРе инспектором уголовного розыска, чтобы через двадцать лет дорасти до, если не изменяет память, звания полковника. Насчёт МУРа мысль хорошая, в Москве народу много, соответственно, и разнообразных преступлений совершается куда больше, чем, к примеру, в моей Пензе. А вот какой временной пласт выбрать? Современный или торкнуться в прошлое?

Конечно, так и подмывало скоммуниздить у Чхартишвили — Акунина идею о приключениях Эраста Фандорина. Но пока, думаю, наша цензура ещё не доросла до того, чтобы пропускать в печать сочинения о похождениях сыщика, состоящего на службе у царского режима. Вот если бы он, раскрывая преступления, при этом ещё и состоял в «Народной воле»… Аж самому стало смешно.

Да и вообще воровать ещё и чужие книги — конкретный моветон. Пусть даже я дословно, естественно, ни одного романа не помнил, и путь даже воровать у такого нехорошего человека, которым оказался Григорий… как его там… Шалвович, кажется. Как его сильно торкнуло на фоне событий в Крыму, и понеслось оно по трубам. Так что пока подождём с Фандориным, отложим про запас.

А может вообще начать с момента становления советских правоохранительных органов? Предположим, главный герой, совсем ещё юный, году эдак в 1921—м вернулся с фронта, где, естественно, воевал за красных. Сам — то он из крестьян, но в Москву его привёз сослуживец, уволившийся вместе с ним, заманил рассказами о том, что снова ставшая столицей Москва даёт большие возможности на любом поприще. Была бы голова на плечах, а она вроде бы у нашего героя имелась. Кстати, надо бы имя ему придумать. Ну, допустим, Платон, нормальное такое древнегреческое имя, навевающее мысли о философии. Но наш Платон тому Платону рознь, он будет не только думать, но и действовать. А фамилия пусть будет Мечников. А что, неплохо звучит — Платон Мечников. Карающий меч революции, так сказать.

Итак, попав в Москву, от руководства московского РКСМ[1] Платоша получает предложение поработать на ниве борьбы с преступным элементом. ВЧК, которая вскоре станет ГПУ НКВД, идёт лесом — ещё не хватало моего героя сделать соучастником облавы на «врагов народа». Пусть лучше с УГРО работает, ловит уголовников.

А что в то время собой представлял столичный УГРО? Это нужно искать справочную информацию, с кондачка такую задачку не решить. Снова придётся идти в библиотеку в надежде, что там хоть что — то отыщется. Может быть, ещё жив кто — то из ветеранов пензенских органов, начинавших в то время. Но что они смогут мне поведать о московском уголовном розыске?

А не подключить ли к решению проблемы моего знакомого полковника Любушкина из Ленинского РОВД? Не исключено, что Александр Викторович сможет по своим каналам как — то поспособствовать получению документов, описывающих историю московского УГРО. Ну или, если не будет возможности переслать документы, хотя бы договориться со столичными коллегами, чтобы приняли меня и проводили в какой — нибудь архив. И заодно смогут подсказать кого — то из ветеранов, кто ещё в памяти, чтобы те поделились со мной своими воспоминаниями.

Не знаю, завтра Любушкин будет у себя или нет, можно в понедельник заглянуть к нему после учёбы. Надеюсь, он не в отпуске, иначе старт моей затеи может затянуться, а меня уже эта идея всерьёз захватила. Признаться, чесались руки смахнуть несуществующую пыль с чехла пишущей машинки, воткнуть её в сеть и начать долбёж по клавишам. Это и есть писательский зуд.

По идее, на личный приём нужно, наверное, записываться, ну да. Может, прорвусь, на крайний случай всё же запишусь на какой — нибудь другой день. Жаль, что не догадался в прошлый раз спросить номер его рабочего телефона, а лучше ещё и домашнего. Не думал, что когда — нибудь Любушкин мне понадобится.

До понедельника, назначенного мною днём встречи с полковником, можно будет уже продумать примерный сюжет, чтобы, если у Александра Викторовича возникнут вопросы по будущей книге, можно было кинуть ему наживку. Да что там, пусть уж наш герой будет уроженцем одного из сёл Пензенской губернии, как говорится, мелочь — а приятно. Окончил, скажем, три класса церковно — приходской, то есть читать — писать и циферки складывать умел, сызмальства отличался храбростью и смекалкой. В Гражданскую служил в разведке, не раз ходил к белым в тыл, проводил диверсии. За подрыв, например, состава с боеприпасами был награждён красными шароварами. А вот за следующую операцию — пленение и доставку через линию фронта белогвардейского полковника — получил уже орден Красного Знамени и в придачу «маузер», на рукоятке которого был изображён также орден Красного Знамени.

А не вернулся в родное село потому, что… Ну я не знаю, вся родня от какого — нибудь тифа вымерла, и остался наш Платон круглым сиротой. А может так быть, что решил в Москве найти хорошую работу и материально помогать своим сельским родственникам. Пожалуй, так будет гуманнее. А потом, например, к нему в столицу, скажем, младшая сестрёнка переберётся, на которую положит глаз начальник Платона, и у него в МУРе заведётся некий блат… Нет, конечно, это я передёргиваю, и вообще, рано пока ему о сестрёнках думать, самому бы обустроиться.

До того, как прикорнуть, я успел всё же добить оставшиеся два куплета песни, которую назвал просто — «Дорога». Наверное, Николаю Степановичу больше пришёлся бы по душе вариант «Железная дорога», но я на такое в жизни не пошёл бы.

Утром первым делом отправился на пробежку под вяло падающими с неба хлопьями снега. Давненько что — то не получалось бегать, с прошлого года, в горку к скверу Лермонтова даже немного задохнулся. Затем принялся выполнять всё задуманное накануне. Пока с Главпочтамта, где отправил заказное нотариусу, бежал в «рогачку», на фасаде ДК имени Дзержинского увидел большой портрет Андропова с траурной ленточкой в верхнем правом углу. В сердце кольнуло… Только почему — то сейчас я в полной мере осознал, что Андропова не стало по моей вине. Кто я такой, чтобы по моему требованию человека, каким бы плохим он ни был, лишали жизни? Я что, возомнил себя богом?

«Эк тебя, брат, в достоевщину понесло, занялся тут самобичеванием, — разозлился я сам на себя. — А не хочешь на глазок хотя бы прикинуть, сколько жизней будет спасено благодаря смерти одного упыря, решившегося отправить вчерашних мальчишек в афганскую бойню? По — моему, неплохой получается размен. Не говоря уже о том, что вряд ли кончина председателя КГБ так уж сильно подорвёт обороноспособность нашей страны. Может быть, она наоборот крепче станет… Хотя что гадать, главное, чтобы Афганистан в этой истории не случился».

Николай Степанович моё появление воспринял с ироничной усмешкой:

— О — о—о, кого я вижу! Неужто сам Максим Варченко соизволил явиться в училище?!

И тут же, увидев на моём лице нарождающуюся обиду, с извиняющей миной на лице заметил:

— Да ладно, не обижайся… Как съездил? Как там Ялта?

— Спасибо, Николай Степанович, замечательно. И Ялта даже зимой хороша, там как раз снегопад случился на второй день. Близко познакомился с Ротару, её мужем, их ансамблем «Червона рута». Подарил Софии Михайловне две песни, надеюсь, скоро вы их услышите по радио или даже телевидению в каком — нибудь концерте. Мне даже творческий вечер организовали в Крымской филармонии… А я тут между делом песню написал, «Дорога» называется. Про поезда, проводниц…

— Серьезно? А когда покажешь?

— Спою когда? Да если хотите, можно хоть сейчас, только до актового зала дойти, где гитара лежит…

— Через четыре минуты перемена закончится, — заявил Бузов, кинув взгляд на настенные часы над дверью. — Давай на следующей, сразу подходи к актовому залу.

— А может, лучше вы послушаете её уже в инструментальной аранжировке? Неделя максимум — и должна зазвучать как в концертном исполнении.

— Думаешь?

— Да точно говорю, Николай Степанович, совсем другое звучание, чем я тут под обычную гитару начну что — то изображать.

— Хм… Ладно, через неделю — так через неделю. Точно уложитесь? Смотри, в следующую субботу показываете мне песню.

На репетицию пришли только Валя и Юрка. Лена сегодня на занятиях в «кульке» почувствовала недомогание, сказала, чтобы репетировали без неё. Мол, вроде как простудилась. Ну ничего, и втроём справимся, тем более я пока не знал, куда в этой песне приткнуть электроорган. Звуки стука колёс он вряд ли издаст, тут должна работать ритм — секция в лице бас — гитары и барабанов.

Ребята в тему вошли легко, уже через час мы могли представить композицию на суд Бузова. Правда, без сольной гитарной вставки, я пока ещё не придумал, как она должна звучать. В любом случае впереди целая неделя, что — нибудь сочинится.

После репетиции я не придумал ничего лучше, как навестить нашу заболевшую клавишницу с передачкой. Успел на Центральный рынок к самому закрытию. Не торгуясь, купил яблок, апельсинов, мандаринов, до кучи плитку шоколада — благо что не бедствовал. Держа перед собой пакет, как знамя, двинулся на Урицкого, к дому Лены. И вот здесь меня поджидал неприятный сюрприз. На входе во двор я столкнулся с возвращавшейся откуда — то с другой стороны улицы нашей «больной». При этом она довольно мило щебетала с каким — то парнем, державшим её под локоток. Дальше произошло то, что Гоголь в своём «Ревизоре» назвал немой сценой. Длилось это несколько секунд, после чего Лена выдавила из себя:

— П — привет… А ты чего здесь?

— Да вот передачку заболевшей клавишнице несу. Наверное, дома под одеялом мечется в горячечном бреду. Держи, передашь ей при случае.

С этими словами сунул в руки опешившей Ленке пакет, развернулся и пошёл прочь. Услышал только в спину голос парня:

— Ленок, а это кто? И что за больная клавишница?

И этот меня не узнал… Видно, придётся ещё здорово работать над собственной популярностью, постебался я про себя. Нет, оно, конечно, приятно сознавать себя в какой — то мере знаменитостью, это вполне естественная реакция любого индивидуума, за исключением выбравших добровольное заточение в монастыре. И то, небось, сбегают туда, чтобы смирить гордыню. Но мне всё же не хотелось подцепить звёздную болезнь и стать копией какого — нибудь Вити Селезнёва. Радовало, что у меня хотя бы не столь мерзкий характер, я был уверен, что что — то человеческое во мне ещё осталось, и я не пойду к цели по трупам.

А что касается Лены… М — да, задачка. Зачем она придумала себе такую отмазку? Не могла просто сказать, что у неё на вечер имеются свои планы? Уж вошли бы в положение, всё — таки дело молодое, любовь — морковь и всё такое… Постеснялась? И это Ленка — то? Уж кто — кто, но она точно никогда и ничего не стеснялась. Особенно если вспомнить, как она меня чуть не изнасиловала в собственном подъезде.

Короче говоря, остаток вечера меня не покидало гадливое чувство, когда я вспоминал о Лене. Даже работа над первой главой будущей книги не смогла его заглушить. Пока накидывал мысли в тетрадь, не фиг зря тратить бумагу и красящую ленту. Копейки, конечно, по сравнению с тем, какие я привёз деньги от Ротару, уже сегодня отложенные мамой на сберкнижку. Уже на вторую — я предложил маме не складывать, так сказать, все яйца в одну корзину, а лучше завести несколько сберегательных книжек. Мало ли…

А на первую ещё и авторские отчисления шли. И не только от песни «Две звезды», Пугачёва уже представила публике композицию молодого пензенского дарования «Позови меня с собой», имевшей не менее сумасшедший успех. Это я мог судить хотя бы по тому, что она тоже звучала чуть ли не из каждого утюга. То есть по радио я уже точно слышал её несколько раз, в том числе по заявкам радиослушателей в передаче «В рабочий полдень». А если бы на дворе стояло лето — неслась бы песня из каждого раскрытого окна. Ну или почти из каждого.

«Две звезды», кстати, тоже звучали, особенно после того, как Алла и Слава Добрынин исполнили её на финальном шоу «Песня—78». А вообще пора и наши песни в мир продвигать, то есть на официальную эстраду. Часть уже была зарегистрирована в ВААП, жаль, в эту поездку не додумался взять партитуры других наших песен, к которым цензура точно не смогла бы прицепиться. Ничего, в следующий раз захвачу. Вот поедем с мамой подписывать договор с Пугачёвой и Стефановичем, заодно и в ВААП заскочу.

Да, договор я всё же решил подписать. Лучше уж, как говорится, синица в руках… Софе тех двух песен хватит надолго, она станут её визитными карточками, в этом я был более чем уверен. А с «Примадонной» предстоит нам долгое и плодотворное сотрудничество, уж кому, как не мне, знать, какое блестящее будущее её ожидает. Понятно, что в связи с моей переделкой истории что — то может измениться. Например, ежели СССР не развалится, то партийные органы и через двадцать, и через тридцать лет могут по — прежнему цепко держать в своих лапках отечественную эстраду. И уж вряд ли они позволят Алле Борисовне почувствовать себя эдакой Салтычихой, решавшей, кого казнить, а кого миловать.

Воскресенье я начал с традиционного похода к бабушке. И мне жутко не понравилось, что она меня не сразу узнала. Минут пять дверь не открывала. Что спрашивал, какой ещё Максим, что мне от неё надо? Потом после очередного стука в дверь всё же открыла и удивлённо округлила глаза:

— Максим?! А что, сегодня уже воскресенье?

Что это — первые признаки старческой деменции? Похоже на то. В той жизни почему — то эти симптомы наступили у неё гораздо позднее. Неужто моё вмешательство в ход истории повлияло и на здоровье бабули?

Как бы там ни было, думал я, глядя, как она жарит мои любимые пельмени, с этим придётся что — то делать. Вот так поставит чайник на плиту и спать отправится. Или вообще плиту включит, а зажечь огонь забудет. К себе забрать? Конечно, вариант, дома пусть не весь день, но уж с вечера до утра всегда кто — то есть.

— Бабуль, а может, пока у нас поживёшь? — ненавязчиво поинтересовался я у неё.

— Где, на Карла Маркса? Что я в этой халупе там забыла?

Ну вот, даже не помнит, что уже почти год как съехали оттуда. А ведь привозили её на нашу новую квартиру, всё ходила. Охала, не могла понять, как нам удалось отхватить пуст даже из вторичного фонда, но такую престижную по меркам просто пензенского обывателя квартиру. Делаю ещё одну попытку разбудить в ней память:

— Так мы ж переехали, помнишь? На Московскую, напротив Дома быта.

— Переехали? А почему я не знаю? Даже если и переехали, я отсюда никуда не съеду.

Да — а, ситуация тяжёлая. Я привстал и дотянулся до плиты, выключив газ под сковородкой с уже подгоравшими пельменями. Чуть позже, макая их в сметану, мрачно закидывал в себя, заодно размышляя, что делать с бабушкой. Даже сейчас страшно одну оставлять. В итоге не придумал ничего лучше, чем, попрощавшись с бабулей после того, как сходил в магазин и пополнил запас её продуктов, торкнуться к её подружке, соседке дверью напротив, Анне Николаевне. Оказалось, та уже начала замечать с некоторого времени странности в поведении моей престарелой родственницы, и сама хотела мне об этом рассказать.

— Не могли бы вы за ней иногда приглядывать, пока мы решим вопрос, как нам с ней дальше быть? — попросил я старушку.

— Да отчего ж, конечно, могу. Я и так к ней забегаю время от времени, правда, в последний раз она меня не пустила, сказала, что не знает меня.

Ещё лучше… Может, сиделку нанять? Денег — то хватит оплачивать даже круглосуточное дежурство. Но в её квартирке и одному — то развернуться негде, куда тут ещё и сиделку — то приткнуть? Спать, правда, можно на раздвижном кресле, сам на нём ночевал несколько раз, но всё равно это не вариант. Нужно принимать кардинальные меры.

Конечно, есть вариант отдать бабулю в Дом престарелых, в прошлой жизни мне так и пришлось поступить, до сих пор немного стыдно, но тогда у меня просто не было другого выхода. Помимо маразма бабуля страдал кучей сопутствующих заболеваний, а там хотя бы за ней ухаживал квалифицированный медперсонал. Да и навещал я её так же, каждое воскресенье, пусть даже она в конце концов и перестала меня узнавать.

Батя же к тому времени окончательно перебрался на малую родину, где его матушка — моя вторая бабушка — тоже понемногу сдавала. Правда, там имелась куча родственников, и бабушка в общем — то постоянно была окружена заботой, но батя решил, что без него не справятся.

Придя домой, собрал домочадцев и объяснил ситуацию. На семейном совете было решено всё же попробовать бабулю уговорить переехать к нам. В зале у нас помимо большого дивана. на котором спали родители имелся ещё и диван поменьше, на нём маленькая бабуля поместилась бы в самый раз. Если всё же откажется наотрез — будем думать дальше.

Ближе к вечеру позвонила Инга. А я за всеми этими треволнениями с бабулей уже и забыл про неё.

— Привет, что делаешь?

— Привет! Да вот дилемму одну решаем.

— Что — то серьёзное?

— Да как сказать… Бабуля в маразм впадает, а живёт одна, оставлять её без присмотра как — то боязно. Предложил к нам переехать, так она упирается. В Дом престарелых тоже отправлять не хочется.

— А почему сразу в Дом престарелых? Мы вот в прошлом году мою бабушку — маму отца — определили в санаторий Володарского. Как раз тогда там две скважины с минеральной водой открыли, и он из сезонного Дома отдыха стал санаторием круглогодичного действия. По путёвке на месяц покупали, и каждый месяц продлевали. Она, правда, всего полгода протянула, но условия там, я тебе скажу, отличные. Сосны, собственная комната, постоянный уход, питание прекрасное, да и подруг себе сразу нашла.

— Вот это неплохой вариант, может, бабулю и удалось бы заманить на такой отдых.

А почему бы и нет? Покупали бы ей путёвки каждый месяц, и пусть себе живёт там, гуляет по тропинкам между сосен и общается с такими же престарелыми друзьями. Эту идею я тут же озвучил отцу с матерью, они, конечно же, заинтересовались. Им тоже ведь не улыбалось бояться, возвращаясь с работы, застать вместо квартиры пепелище. А то и весь дом спалит.

— А сколько стоит путёвка? — спросила мама.

— Да какая разница, что у нас, денег нет?

— И правда, что это я, — смутилась она.

В итоге первоначальное решение с переездом бабули к нам оказалось заменено на предложение отдохнуть месячишко в санатории. Предлагалось наведаться к ней мне с мамой в следующее воскресенье и поговорить с ней, предварительно изучив вопрос с путёвками.

Пришлось тепреь уже мне набирать Ингу и просить выяснить у родителей, как и через кого можно достать эти самые путёвки. Она попросила не класть трубку, я слышал, как она о чём — то говорит с предками и через полминуты услышал голос Михаила Борисович.

— Добрый вечер, Максим! Мне тут Инга в общих чертах пересказала вашу ситуацию. Ты хочешь узнать, как можно достать путёвку?

— Да, хотелось бы выяснить заранее, а то наобещаем бабушке, а ничего не получится. Хотя ещё не факт, что её саму удастся уговорить.

— У меня есть номер рабочего телефона главного врача санатория, завтра у нас понедельник, давай я ей с утречка наберу, а потом уже тебе сообщу, что к чему.

Назавтра после учёбы, заскочив домой наскоро перекусить, я двинулся в Ленинский РОВД. Дежурный капитан в будке за оргстеклом меня, естественно, тормознул, поинтересовавшись, куда я, собственно говоря, собрался?

— Мне к полковнику Любушкину, по срочному вопросу.

— По какому срочному? Он принимает по записи.

— А вы позвоните ему и скажите, что это Максим Варченко, который выступал на Дне милиции с песней про оперов.

Лицо капитана тут же изменилось:

— Тот самый Варченко? — недоверчиво переспросил он.

— Не верите? Вот, смотрите.

С этими словами я протянул ему свой паспорт. В прежней жизни в этом возрасте я его никогда с собой не носил, а уже позже, наученный реалиями своего постперестроечного и впоследствии путинского будущего, когда документ могли потребовать в любой момент, несмотря на славянские черты моей физиономии, стал брать его с собой постоянно. Да и случись что — быстрее опознают, тьфу — тьфу.

Эту привычку я перенёс и в свою вторую молодость, так что сейчас дежурный придирчиво изучал мой паспорт.

— Действительно, Варченко, — подтвердил он, возвращая документ. — Ладно, сейчас наберу товарища полковника.

Через пару минут я уже сидел в знакомом кабинете. Полковник встретил меня чуть ли не с распростёртыми объятиями, не забыв поинтересоваться:

— Что — то и впрямь серьёзное?

— Для отечественной литературы — безусловно!

Дальше разговор проходил под чай с банальными сушками и карамельками. Выслушав мою просьбу, Александр Викторович на минуту задумался, перебирая в уме какие — то варианты. Наконец, с хрустом разломив в своей мощной ладони сушку, изрёк:

— Нет у меня в Москве таких связей, чтобы обеспечить тебе доступ к подобного рода документам. Да и в любом случае, думаю, если архивы закрытые, тебя не пустят, несмотря на твои писательские успехи. Другое дело — пообщаться с ветеранами МУРа, наверняка их ещё немало осталось в живых. Но моё имя в Москве ничего не значит… Пожалуй, попробую поговорить с начальником УВД Облисполкома генерал — майором Улановым. Всё — таки должность обязывает иметь соответствующие знакомства. В пятницу в УВД планёрка, после неё, думаю, будет возможность пообщаться приватно. Он тебя запомнил, даже попросил ему на плёнку переписать песню с концерта. Так что, думаю, чем — нибудь, да поможет.

После этого Любушкин как бы невзначай глянул на часы, и я понял, что пора закругляться. Поблагодарил хозяина кабинета за чай с сушками и отдельно за то, что согласился мне помочь, после чего, удовлетворённый итогами встречи, отправился снова в училище. К репетиции я успевал, нам кровь из носу нужно было успеть к ближайшей субботу отточить исполнение «Дороги». Собрались снова втроём.

— Чё — то Ленка захандрила, — сообщил Юрец. — На занятиях в «кульке» была, но какая — то вся не в себе малость. Наверное, болезнь ещё даёт о себе знать. Спрашиваю: «На репетицию придёшь?» Говорит: «Не знаю, скорее всего нет». Валька спрашивает её, что стряслось, она ничего толком сказать не может.

— Подозреваю, что в ближайшее время она здесь точно не появится, — хмуро сказал я. — А может быть, и совсем мы её не увидим, я — то уж точно.

— С чего ты взял? — опешил Юрка.

Не хотел я изначально никому рассказывать об этом случае, но в этот раз что — то меня разобрало пооткровенничать. Узнав, как обстояло всё на самом деле, парни малость скисли.

— Вот оно что, — пробормотал Валентин. — Тогда она и впрямь может больше не появиться, если ей так стыдно. И что будем делать? Искать новую клавишницу? Или клавишника? Я могу кое с кем из ребят поговорить…

— Всё же предлагаю не разбрасываться кадрами. Завтра у вас сколько пар? Три? И у нас тоже. Значит, закончим примерно в одно время. Постарайтесь Лену в фойе задержать под каким — нибудь предлогом, чтобы я успел добежать до «кулька».

— Стыдить её будешь? — почему — то насупился Юрка.

— Если начну стыдить, то она точно забудет к нам дорогу, — вздохнул я. — Придётся уговаривать… Надеюсь, у Лены хватит соображалки, чтобы понять, какие перспективы у неё с нашим ансамблем.

— Это точно, мы уже в своём «кульке» настоящие звёзды, — довольно ухмыльнулся Юрец.

— И не только в «кульке», — в не менее довольной улыбке расплылся Валя.

— Быть звёздами на уровне города, конечно, приятно, — согласился я, — но нужно стремиться к большему.

— Ты — то и так уже звезда всесоюзного масштаба, тебя вон в «Песне года» показывают.

— Юра, и вас тоже будут показывать вместе со мной, когда песни нашего ансамбля начнут попадать в ротацию хотя бы радио «Маяк», — сказал я. — Может быть, я нам дорогу прокладываю, сотрудничая с Пугачёвой и Ротару, так сказать, завожу нужные знакомства. А вас буду тянуть за собой, если, конечно, вы вдруг не решите, что вам со мной не по пути.

— Макс, уж во мне — то можешь не сомневаться, — от прилива чувств Юрка даже ударил себя ладонью в грудь.

— И я пока не вижу причины для расставания, если только ты сам не захочешь от нас по каким — то причинам избавиться.

— Валя, какие могут быть причины?

— Я не знаю, — пожал тот плечами. — Ну, например, найдёшь более профессиональных музыкантов…

— Глупости! Вы и так многое умеете, а если мы все ещё и будем продолжать работать над собой, повышая свой уровень, то зачем нам кто — то ещё? В конце концов, наш дебютный «Осенний альбом» слушает вся страна, хотя он и записан, если честно, через пень колоду. По идее нам бы с вами пробиться на профессиональную студию… Ну может у меня и получится это решить если не в ближайшее время, то…

— В течение года, — встрял Юрец,

— Нет, год — это долго, — с самым серьёзным видом возразил я. — Давайте я себе планку в полгода поставлю, и это максимум.

— А в Пензе есть нормальные студии?

— На местном радио и телевидении, наверное, есть. Помните же, в прошлом году наше выступление в программе «Парус» записывали?

— Так это было вообще в позапрошлом году, — поправил меня Валька, — как раз после ноябрьских.

— Ну тем более… Может, получится по старой дружбе с Вишневским договориться.

Телефоны Вишневского у меня были, и домашний, и рабочий. Сразу же после репетиции я его из дома и набрал, получилось дозвониться на рабочий.

— А, Максим, привет, привет! А ведь я сам собирался тебе звонить, ты как будто мои мысли читаешь.

— Что, снова в «Парус» зовёте?

— А куда же ещё?! Не каждый раз земляки в «Песне года» появляются, пусть и не поют, но получают заслуженные дипломы и их видит вся страна.

— Я, в общем — то, не против… Но только я звонил вам по другому поводу.

— Понятно, что не в программу напрашивался, — хмыкнул Дмитрий. — Ну, выкладывай, что там у тебя?

Выслушав мою просьбу, задумался.

— Максим, для хорошей записи, насколько я знаю, нужна многоканальная аппаратура, даже у нас такой нет. В Москве — там да, можно найти студию и кроме той, что на «Мелодии», и то я тебе ничего точно не подскажу.

— Жаль, — констатировал я. — Хотя у меня теперь в Москве имеются кое — какие подвязки, может, получится найти и договориться.

— А к нам — то ты завтра сможешь прийти на запись?

— Во сколько? А то я тренировки уже чуть ли не месяц пропускаю, меня скоро тренер на порог клуба не пустит.

— У нас запись программы в 16 часов. А тренировка у тебя во сколько? В семь вечера? Я думаю, успеешь, обычно укладываемся в полтора — два часа.

— Тогда ждите. Какие вопросы ожидать?

— Да я попрошу тебя только про поездку на «Песню года» рассказать, ну может, и про сотрудничество с Пугачёвой. В принципе, мы твой кусок можем записать первым, и спокойно побежишь по своим делам. Что — нибудь споёшь под гитару?

— Под гитару? Хм, не знаю, можно по идее…

— Отлично, тогда мы тебе и гитару в студию обеспечим. Всё, бывай, а то меня, кажется, начальство ищет.

Так вот, студию не нашёл, за то на запись телепрограммы попал. Честно говоря. Не очень хотелось туда тащиться, но раз уж пообещал… Со средствами массовой информации нужно дружить, особенно в это время, когда они имеют реальный вес. Заметка о тебе в положительном или отрицательном ключе могут резко изменить твою жизнь в лучшую или худшую сторону. Не говоря уже и телевидении, куда мне завтра придётся идти.

Вечером в программе «Время» как бы между делом сообщили, что новым председателем КГБ СССР назначен прежний заместитель Андропова Семён Кузьмич Цвигун. Тут я задумался насчёт того, является ли Цвигун членом группировки, в которой, как я точно знал, состояли Сергей Борисович и его непосредственный шеф, или он ничего о ней не знает? И войдёт ли в неё, когда ему последует такое предложение? Если, конечно, последует, а то вдруг и его… кхм… ожидает скоропостижная кончина.

После занятий, как и обещал, я трусцой двинулся в сторону культпросветучилища. Валя и Юрка с заданием справились, уже одетые, о чём — то болтали с Леной в фойе. Та стояла в расстёгнутом модном пальтишке до колен, с улыбкой слушая рассказывавшего, видно, что — то весёлое барабанщика, и надувала жвачный пузырь. Анекдоты он, что ли, ей травит? Увидев меня, правда, Юрка сразу же замолчал, а Лена, повернув голову, слегка побледнела, и пузырь жевательной резинки тут же лопнул, прилипнув ошмётками к её губам.

Я подошёл, пожал парням руки, и повернулся к ней:

— Лен, можем мы отойти куда — нибудь в сторонку, поговорить?

— О чём? — прищурилась она, сжав уже чистые от жвачки губы в тонкую полоску.

— О нашем будущем.

— О нашем — это чьём?

— Лен, ну хватит уже несмышлёную девочку из себя строить, давай лучше отойдём и спокойно пообщаемся.

— Ладно, — обречённо вздохнула она, — пошли на улицу, по пути поговорим.

Вышли все вчетвером, чуть поотстав, плелись Валька с Юркой плелись, хотя Вале и нужно было идти домой в другую сторону.

— Неудобная ситуация получилась вчера, — начал я, пнув носком ботинка ледышку. — Наверное, я тоже был немного не прав, с ходу взяв такой язвительный тон. Но и ты должна меня понять… Я думал, ты и правда приболела, а оказалось, у тебя были какие — то свои дела. Сказала бы честно, что у тебя свидание — разве кто — то был бы против? Музыка музыкой, но на личную жизнь каждый из нас тоже имеет право. Или ты просто разочаровалась в музыке и в нашем ансамбле в частности?

— Нет, почему сразу разочаровалась, — смутилась Лена. — Меня вон и Юрка с Валькой сегодня спрашивали насчёт моего будущего в «Гудке», я сказал, что в общем — то не против, но…

— Что но?

— Но не знаю, как теперь на это посмотришь ты.

Она наконец — то повернула голову и посмотрела мне в глаза. Наши глядели длились секунд десять, после чего я улыбнулся:

— Пойми, найти клавишника не такая уж и большая пробелам, особенно после того, как на местном уровне мы добились кое — какой известности. Но для меня мы все — одна семья, и каждый из вас мне по — своему дорог. Ни в одной семье не бывает всё гладко, все мы живые люди со своими эмоциями и амбициями. Но в нормальной семье после ссоры всегда наступает мир, и я хочу тебе сейчас предложить перемирие.

Она даже остановилась, и я краем глаза заметил, что и Валя с Юркой так же остановились в нескольких шагах позади нас. А Лена, как — то искоса глянув мне в глаза, негромко произнесла:

— У меня такое чувство, словно со мной разговаривают мои мама или папа.

— Ну, раз я руководитель нашего коллектива, то можешь меня считать папой, — постарался я перевести всё в шутку и тут же посерьезнел. — Итак, как ты поступишь: останешься с нами или нам искать на клавиши нового участника? Я не тороплю тебя с ответом, можешь взять день на раздумья, но завтра ты должна точно сказать — да или нет.

Прошло, наверное, с полминуты, после чего Лена, решительно тряхнув кудрями, выдохнула мне в лицо с облачком ментолового пара:

— Я остаюсь!

— Прекрасно! — я постарался скрыть нахлынувшее на меня облегчение строгим выражением лица. — Прекрасно, я в тебе, если честно, и не сомневался. Значит, завтра жду тебя на репетиции. И на будущее… Если у тебя возникнут какие — то личные дела — подходи ко мне, или звони, телефон ты знаешь, я всегда готов войти в положение.

Обернувшись к парням, которые явно навострили уши, я улыбнулся:

— Похоже, вопрос улажен, Лена снова с нами. Вернее, она по — прежнему с нами, поскольку нас и не покидала. Через час у меня съёмка на телевидении, поэтому предлагаю завтра после репетиции отметить наш крепкий союз в какой — нибудь кафешке. Предлагаю «Снежок», от него домой добираться всем не так далеко, в шаговой, можно сказать доступности. Кстати, у меня завалялаьс кое — какая денюшка, так что банкет за мой счёт.

Предложение было принято на «ура», особенно Юркой, не самое хорошее материальное положение в семье которого было мне известно, отчего он не мог себе позволить лишний раз вот так просто сходить в кафе и угостить мороженым с лимонадом или какавой не то что свою девушку (которой у него вроде как в данный момент не наблюдалось), но и самого себя.

На телевидение я заявился в приподнятом настроении, хоть и голодный — заскочить домой пообедать так и не успел. Чувствую, голодать мне так до позднего вечера, то есть часов до девяти, когда вернусь с тренировки, так как успею домой только заскочить за формой и в лучшем случае легко перекусить.

Как Вишневский и обещал, меня он записал в первую очередь. В течение примерно сорока минут мне пришлось делиться впечатлениями о финальном конкурсе «Песня—78», вспомнить о том, как я познакомился с Пугачёвой и как складывается наше сотрудничество. Естественно, умолчав о финансовой стороне вопроса, благо что ведущий эту тему как — то и не затрагивал. Оно и правильно, не нужно будоражить умы советских граждан цифрами, которые они не в состоянии переварить. Не принято было в СССР известным писателям, композиторам, режиссёрам и прочим деятелям культуры афишировать свои доходы, дабы не вызвать праведное недоумение пролетариев и тружеников полей.

Нет, комбайнёры в страду, например, тоже неплохо зарабатывали, кое — кто мотоциклом, а то и автомобилем обзаводился, но заработать свою кровную тысячу они могли именно что за месяц — два, и впахивать приходилось денно и нощно — это вам не за печатной машиной сидеть или стоять за мольбертом. А всё остальное время комбайнёры и трактористы получали обычные механизаторские 120 рублей, как какая — нибудь доярка. Между прочим, встававшая в 4–5 часов утра на утреннюю дойку, и ещё далеко не везде их труд автоматизирован, многие до сих пор доят вручную, зарабатывая себе синдром запястного канала и прочие профессиональные болячки.

Понятно, что в деревне при варящей голове и работящих руках люди не бедствуют, каждая нормальная крестьянская семья имеет личное подсобное хозяйство, то есть держит поросят и курей, а то и корову в придачу, обязательно огородик и желательно сад, обеспечивающий к осени хозяев фруктами и ягодами. И это считая десяти — пятнадцати соток под картошку. Но всё это хозяйство требует постоянного ухода, приходится вкалывать не только на ферме или в полях, но и дома, и только зимой, когда все урожаи убраны, сельчанин имеет возможность на отдых. Который, правда, зачастую сопровождается беспробудным пьянством, и не только относительно мужского населения деревень и сёл. Спивается страна, в чём — то, безусловно, меченый был прав, объявляя «сухой закон», но, сука, прежде чем объявлять, посмотри, чем это дело закончилось в Штатах! Да что там Штаты, и у на ведь такое уже было. Когда начало Первой мировой повлекло за собой указ о запрете продажи спирта и вино — водочных изделий с момента мобилизации до окончания войны, то пополнение казны резко сократилось, тысячи рабочих спиртзаводов потеряли работу, резко выросло изготовление и употребление суррогатных напитков, процветала наркомания. Ни хера ничему людей история не учит, как наступали на грабли, так и наступают, продолжая набивать шишки.

Забежав за формой, я мог перекусить и не на скорую руку, но предпочёл перед тренировкой не набивать живот. В клуб заявился самым первым в приподнятом настроении: соскучился по занятиям в зале, по спаррингам.

— Надо же, картина Репина «Возвращение блудного сына!» — без особой, впрочем, иронии в голосе приветствовал моё появление Храбсков.

— Это не Репин, а Рембрандт, — поправил я тренера, растягивая рот в улыбке. — Здравствуйте, Валерий Анатольевич!

— Привет! Давай переодевайся, сегодня буду тебя гонять, как сидорову козу.

Пока народ подтягивался, я уже вовсю разминался, и каждый норовил кинуться ко мне чуть ли не с объятиями, неизменно признаваясь, что видел меня по телевизору. А я всем рассказывал, что скоро меня и по местному телевидению можно будет увидеть. Храбсков своё обещание сдержал, заставлял меня в этот вечер впахивать как проклятого, но к спаррингу я всё равно подошёл уверенным в своих силах. С каким же удовольствием я гонял по рингу Димку Мамина, который в прошлой жизни в боксе был на голову меня сильнее! А сейчас он на моём фоне выглядел как перворазрядник против Мастера спорта. Хотя что это я, у меня же и впрямь имелось соответствующее звание, а у действительно Димки 1—й юношеский. Так что я попросту доказывал своё моральное и техническое превосходство, в результате чего уже на второй минуте спарринга Храбсков велел прекратить избиение младенцев.

— Вишь ты, Максим, вроде как за праздники килограммов набрал, а всё равно движение хорошее, и скорость присутствует. Кстати, давай — ка на весы, посмотрим, сколько жирка нагулял.

Весы показали 78.400. Эдак я, похоже, уже понемногу перебираюсь категорию до 81 килограмма. И мне в ней, во всяком случае на данный момент, достаточно комфортно. О чём я и сообщил тренеру.

— М — да, — почесал тот свой стриженный загривок, — что ж нам тебя теперь, в полутяжёлый определять? До первенства РСФСР у нас ещё почти полтора месяца, посмотрим, может, похудеешь. А нет — значит, будем в следующий вес тебя заявлять.

На республиканском турнире у меня даже в полутяжёлом вряд ли найдётся достойный соперник, а на первенстве Союза придётся выгрызать себе место в этом весе. Самым грозным соперником виделся Саня Ягубкин, представлявший Украину и Донецкую область в частности, будущий чемпион мира, по трагическому совпадению пролетевший мимо трёх Олимпиад. Так что рубка на Союзе предстоит нешуточная, а куда деваться, если я хочу лететь в Японию на чемпионат мира… Разве что усиленно худеть, но чудится мне, что это мой нормальный вес, к которому мне придётся теперь привыкать. Пусть максимум кило — полтора скину, но насиловать себя в этом плане не стоит, главное — ощущать себя комфортно.

Вышел из клуба — с тёмно — серого неба, отражавшего свет городских огней, крупными хлопьями валит снег. Лепота! Шёл домой не спеша, добрался как раз к программе «Время». Не успел скинуть ботинки, как раздался телефонный звонок. Так как я находился в коридоре рядом с телефоном, то, естественно, сам поднял трубку.

— Максим? Добрый вечер, это Козырев!

— Добрый, Сергей Борисович! Что — то случилось?

— Хотел от лица руководства пригласить тебя завтра заглянуть к нам к 15 часам дня, сможешь подойти?

В груди тут же поселился какой — то неприятный холодок. Ладно бы на явочную квартиру пригласил, к этому я уже привык, а то сразу в Управление. В такие организации вызывают только на официальном уровне, а не всегда по повестке, вот как меня сейчас.

— Хм… Не намекнёте, по какому поводу?

— Не переживай, по приятному, — хмыкнул на том конце провода Козырев. — В общем, подходи к трём часам дня, дежурный будет предупреждён, покажет, куда идти. Только паспорт всё равно захвати на всякий случай.

Положив трубку, я облегчённо выдохнул. Судя по настроение собеседника, вроде как отправлять меня на Колыму или мазать зелёнкой лоб пока не собираются.

И всё же на следующий день порог этого грозного учреждения я переступал не без внутреннего трепета. Дежурный вызвал по телефону провожатого, которым оказался какой — то безликий, моложавый тип в сером костюме, и тот проводил меня в кабинет самого Лазарева. Там уже присутствовал Козырев, при моём появлении поднявшийся со своего стула раньше руководителя и шагнувший навстречу с протянутой рукой.

— Спасибо, Ефим, можешь быть свободен!

Это уже Лазарев кивнул моему провожатому и тот молча исчез, неслышно прикрыв за собой дверь. Начальник управления тоже поднялся, неторопясь вышел из — за стола.

— Ну что, Максим Борисович, позволь от лица нашего Управления, Управления Комитета госбезопасности республики Крым и Комитета госбезопасности СССР выразить тебе благодарность за проявленные героизм и находчивость во время задержания вооружённого преступника. И позволь вручить тебе вот эту почётную грамоту от наших крымских коллег.

С этими словами он взял протянутую Козыревым грамоту в скромной рамочке, но при этом под стеклом, и вручил её мне. Там было просто написано: «За проявленный героизм» без всяких подробностей.

— Спасибо…

Мелькнула было мысль выдать «Служу Советскому Союзу», но в последний момент я от неё отказался, чай, не военный и не сотрудник правоохранительных органов.

— А это вот от нас! Хотели было часы «Командирские» подарить, но Сергей Борисович отговорил, сказал, его племянница тебе уже какие — то дорогие подарила. Так что вот…

Он мне протянул перьевую ручку в золочёном корпусе с искусно выполненной гравировкой: «Варченко М. Б. за героизм и находчивость». От кого и за что именно — также не указано.

— Спасибо! А как же я дома объясню, за что мне такие подарки?

— Уже можешь рассказать, — отмахнулся Лазарев. — Новость о предотвращённом теракте прошла по западным радиостанциям, причём с подробностями. И когда стало ясно, что инцидент уже не скроешь, небольшие заметки появились в «Правде» и «Красной звезде». Хоть это уже не государственная тайна, но ты своих попроси особо насчёт этого дела не распространяться, а грамотку поставь куда — нибудь в укромное место, не на показ.

— Понял, — выдавил я из себя улыбку. — А можно вопрос?

— Смотря какой.

— О том, что произошло 5 января…

Лазарев с Козыревым переглянулись, после чего Иван Ильич глянул на настольные часы с профилем Дзержинского на циферблате.

— Так, мне ведь нужно убегать по делам… Максим, о том, что случилось 5 января, сообщали по телевизору, поверь, больше тебе знать не нужно.

— Может, я провожу тогда гостя? — предложил Сергей Борисович.

— А, давай, — согласился Лазарев. — Я тогда уже, наверное, сегодня в контору не вернусь, ты там по делу Коровина подготовь мне к утру доклад, хорошо?

— Будет сделано! — отрапортовал Козырев и легонько подтолкнул меня к выходу.

— До свидания, товарищ генерал — майор, и спасибо за грамоту и ручку, — успел сказать я, прежде чем меня мягко выпроводили в приёмную.

Когда вышли в коридор, Сергей Борисович предложил заглянуть на чашку чая в его кабинет. Я понял, что он хочет мне что — то сказать, не предназначенное для посторонних ушей. Кабинет у дяди Инги был помельче, но зато выглядел более уютным. Наполненный водой из — под крана электрический чайник закипел буквально через минуту, так что разговор, словно мы снова сидели на кухне явочной квартиры, проходил под чаепитие.

— Максим, я тебе и раньше хотел сказать, но вот сейчас как раз представился случай… Ты бы с крупными сумами прекращал вот так в самолётах летать, без сопровождения взрослых. Я понимаю, что ты парень здоровый, сам кому хочешь физиономию начистишь, но вдруг в другой раз их будет не двое, а трое, четверо, пятеро… Да ещё и с ножом, а то и огнестрельным оружием. А с тобой, между прочим, моя племянница была, не дай бог с ней что — нибудь случилось бы, причём это произошло бы по твоей вине. Ты это понимаешь?

Я чуть сушкой не подавился, кое — как откашлялся:

— Понимаю, Сергей Борисович. Знай я, что так выйдет — уговорил бы Ингу остаться в Пензе.

— Да не в Инге тут дело, — досадливо поморщился он. — Я тебе вообще пытаюсь втолковать, что внешне ты выглядишь на пусть и крепкого, но подростка, а значит, у некоторых людей может возникнуть соблазн тебя, так сказать, раскулачить. Ещё и пачками купюр на досмотре в аэропорту размахивал, совсем страх потерял.

— Да не то что размахивал… Вы случайно не в курсе, кто всё — таки организовал нападение? Или этим делом милиция занимается?

— Как раз хотел тебе рассказать, ты меня опередил… По нашей просьбе это дело под свой контроль взяли наши крымские коллеги. Главным подозреваемым был нотариус, который оформлял сделку, так как он знал о деньгах. Проверили его биографию, там всё чисто, на допросе ни в чём не признавался. Так ак прямых улик не имелсоь, отпуктсили полд подписку. Тем временем пробивали пассажиров с вашего с Ингой рейса, может, кто — то из них увидел деньги на досмотре и по прилёту в Москву позвонил своим подельникам. Но среди пассажиров тоже никто не имел криминального прошлого. Тогда в чью — то светлую голову пришла идея потрясти милиционера, который тебя досматривал, и вот тут попали в точку. Как ты говорил — оборотни в погонах? Тот раскололся на первом же допросе. Оказалось, у них там в Крыму под личинами сотрудников органов правопорядка работала чуть ли не целая банда, сейчас республиканский УФСБ проводит расследование их деятельности. И не просто в Крыму, у них имелись связи с Москвой, поэтому неудивительно, что сразу после отлёта рейса этот, хм, «оборотень» позвонил в столицу и дал на тебя наводку. Ну а дальше ты сам всё знаешь. Пока эта вся информация, но я тебя попросил бы о ней не распространяться.

— Всё понял, Сергей Борисович, и впредь с деньгами постараюсь впредь вести себя более аккуратно. А насчёт 5 января что — нибудь скажете или это государственная тайна?

— Тебя так интересует кончина Андропова?

— В общем — то, да, — кивнул я и при помощи жестикуляции поинтересовался, не может ли здесь стоять прослушка.

— Всё нормально, — улыбнулся Козырев, — здесь можно говорить спокойно. Ты пей, пей чай, он у меня с душицей, полезный и ароматный. Тёща в деревне собирает всё лето по лугам и полям, потом сушит и нам дарит… А что касается безвременной кончины Юрия Владимировича, то подробностей, извини, рассказать не могу. Даже если и хотел бы, сам не до конца владею информацией, этим занимались люди совсем другого уровня.

— Понятно, значит, ему помогли уйти, на пять лет раньше отпущенного ему срока, — криво усмехнулся я. — Хотите знать моё мнение? Я ни грамма не жалею, что так произошло, и даже горжусь тем, что стал инициатором преждевременного ухода этого человека. Потому что его смерть, хочется верить, спасёт десятки тысяч жизней ребят, которые могли бы сгореть в горниле афганской войны.

— Ещё не факт, что не будет Афганистана, — трезво заметил Козырев, оторвавшись от разглядывания на дне опустевшей кружки остатков душицы. — Хотя предпосылки к тому, что наши войска не пересекут границы с этой страной, имеются. В декабре, как ты знаешь, Брежнев подписал договор о дружбе и сотрудничестве с Тараки, которого, если верить твоей информации, в сентябре должны удавить люди Амина. Так вот, сообщаю, что не далее как вчера Амина самого удавили. Вернее, это было обставлено как самоубийство. Возможно, уже в завтрашних газетах об этом что — то напишут, а если нет — ты теперь и так знаешь.

Ничего себе, резво действуют ребята. Видно, выражение моего лица было столько красноречивым, что Сергей Борисович понимающе улыбнулся и тут же резко посерьёзнел:

— Сам понимаешь, всё, что ты только что услышал — не должно выйти за пределы этого кабинета. Но я в тебе уверен, ты вроде бы умеешь держать язык за зубами. К тому же без тебя ничего этого не случилось бы, так что в какой — то мере ты имеешь право знать, что происходит…

— После кончины Андропова наблюдение за мной снимут? — задал я не то что животрепещущий, но всё же интересующий меня вопрос.

— Посмотрим, пока рано об этом говорить, — ушёл от прямого ответа Козырев.

— А чей протеже Цвигун? Брежнев предложил?

— Брежнев? — хмыкнул Сергей Борисович. — После кончины Андропова в тот же день Брежнев с инсультом оказался в «кремлёвской больнице». Тяжёлым для него потрясением стала новость о смерти соратника. Но это тоже информация не для посторонних ушей, так что должен понимать степень моего к тебе доверия. Так что Цвигуна выбирали без него на закрытом пленуме ЦК, памятуя, что Семён Кузьмич как раз был в какой — то мере протеже Брежнева. А на пленуме так же рассматривалась возможная замена Леониду Ильичу, если вдруг он не сможет вернуться к выполнению своих обязанностей. Сейчас Брежнев вроде бы в сознании, но, насколько я знаю, состояние тяжёлое. Ещё не факт, что выкарабкается, а если выкарабкается, то вряд ли сможет восстановить прежнюю работоспособность. Хотя какая там работоспособность… Видел его новогоднее обращение? Лучше бы не выступал.

Я сделал большой глоток остывшего чая, чтобы промочить пересохшее горло, и несколько травинок попали на язык. Поморщившись, проглотил, не выплёвывать же при собеседнике.

— Да уж, умеете вы удивлять, столько информации на меня вылили за один присест. И кого готовят в преемники Брежневу?

— Пока об этом рано говорить, пленум не пришёл к единому мнению. Есть реальные кандидатуры, две — три, но я пока воздержусь от имён. Скоро всё и так станет ясно.

— Понял, не дурак, — кивнул я. — Между прочим, вы помните, я говорил, что Цвигун застрелился в начале 1982 года? Якобы решит не продлевать свои мучения на фоне рака мозга или лёгких. Хотя задним числом информацию о болезни вроде бы опровергал его лечащий врач. Там ещё по слухам дочка Брежнева фигурировала с алмазами от Буряце, но стреляться из — за этого…

— Согласен, как — то глупо. А твою информацию примем к размышлению.

— Цвигун, часом, не из нашей команды?

— А вот это тебе пока не нужно знать, — нахмурился Козырев. — И вообще, засиделся ты что — то у меня, а мне ещё отчёт писать.

— И точно, у меня самого через полчаса репетиция, — заторопился я, бросив взгляд на часы. — Меня отсюда как, выпустят?

— Выпустят, я тебя сам провожу на выход. Как чай, кстати, понравился? Вот, держи, дома заваришь.

Я автоматически сунул в карман куртки полиэтиленовый пакте с травой, а в голове моей царил полыни сумбур. Да — а, это я удачно зашёл, грамоткой с ручкой обзавёлся, да ещё столько интересного узнал. Будет над чем подумать.

[1]Российский коммунистический союз молодёжи

Content

Марченко Геннадий Борисович Второй шанс. Книга IV [фрагмент]

Марченко Геннадий Второй шанс. Книга IV

Глава 1