Мария Заболотская

РЫЖАЯ ПЛЕМЯННИЦА ЛЕКАРЯ

ПРОЛОГ

Незадолго перед началом таммельнской осенней ярмарки, аккурат в день преподобного Пинадольфа Мукомола, перед тильдой с названием города остановились двое путников — пожилой мужчина в выцветшем от скитаний плаще с капюшоном и невысокая, крепко сбитая рыжеволосая девушка в пестром наряде. Подол ее куцей юбки, едва прикрывающей икры сильных ног, давно превратился в лохмотья, однако короткая курточка все еще пыталась поразить сторонний глаз своей фальшивой роскошью: вышивка перемежалась блестками и яркими бусинами, а там, где не имелось россыпи дешевых бусин, непременно была нашита цветная бахрома или же шнуровка.

Любой встречный без особого труда смог бы заметить, что на левом локте уже красуется небрежная кожаная заплатка, и даже самый непроницательный наблюдатель догадался бы, что вскоре такая же появится на втором рукаве. Запыленная покоробившаяся обувь путников свидетельствовала, что идут они издалека, а осунувшиеся от постоянного недоедания лица — что поход их начался довольно давно при весьма неблагополучных обстоятельствах.

Они внимательно, не торопясь рассматривали приколоченные к столбу дощечки и обрывки пергамента с объявлениями, касающимися жизни городка. По тому, как сосредоточенно морщились их лбы, можно было сделать два вывода: во-первых, путники умели худо-бедно читать, несмотря на довольно потрепанный внешний вид, во-вторых — они искали среди множества предложений нечто вполне определенное.

— Глядите-ка, дядюшка Абсалом! — воскликнула девушка, заметно уставшая, но все еще подвижная (именно такой тип подвижности крайне вредит своему носителю), и ткнула пальцем в одну из дощечек. — Да у них здесь ярмарка на носу! Как мы с вами угадали-то!

Дядюшка в отличие от своей шустрой племянницы был человеком степенным и обладал на редкость философским выражением лица, что позволяло заподозрить его в склонности к мелкому жульничеству, а также в обладании житейской мудростью, которую не приобретешь сидя дома, покуривая трубку и поглядывая в окно. То был обыкновеннейший представитель мещанского торгового сословия, переживавший не самый благополучный период своей жизни. Круглое лицо его украшали порядком поседевшие длинные вислые усы, явно призванные придавать его физиономии недостающие простоту и миролюбивость, а на глянцевой лысине отражались солнечные лучи.

— Ярмарка — это хорошо, — задумчиво пробасил он, — там всегда найдется лишняя монетка, которая поправит наше бедственное положение. Городок вроде бы приличный, вон и крыши черепицей крыты, и столб этот недавно покрашен за счет городской казны… Значит, и народ на торг съедется со всей округи. Попытаем счастья…

Но рыжая девушка не успокоилась, грязный палец ее с обкусанным ногтем уткнулся в пергамент, уже порядком надорванный и загаженный птицами.

— Дядюшка! Послушайте, что тут написано! — она принялась читать по слогам, водя пальцем по едва различимым строчкам, и многочисленные дешевые браслеты на ее руке позвякивали в такт возбужденному голосу. — «Требуются опытные лекари, знахари и аптекари, сведущие в снятии сглаза и порчи, а также умеющие определять причины душевных недугов. Обращайтесь в дом герцога Таммельнского, где вас ждет щедрое вознаграждение в случае успешного итога работы». — Глаза девушки блестели, а голос был полон радостного волнения. — Дядюшка Абсалом, это же редкая удача! Аптекарь! Наконец-то подвернулось занятие точно для вас! Да и в людской душевной организации вы необычайно сведущи, сами об этом сотню раз говорили… Пойдемте туда сегодня же!.. Быть может, нас наймет сам герцог Таммельнский! Мы будем жить в его доме, столоваться на герцогской кухне…

И она в умоляющем жесте сложила руки, огрубевшие от солнечных лучей, вольного ветра и прочих природных явлений, безо всякой жалости воздействующих на бродяг, не имеющих крыши над головой. Чумазое лицо девушки состроило крайне жалостливую рожицу, а ноги от нетерпения притоптывали на месте.

Ниже под пергаментом, прямо на свежеокрашенном столбе было нацарапано гвоздем «Герцог спятил!», а еще ниже — «Полоумный герцог — позор Таммельна!».

Дядюшка Абсалом покачал головой и с неодобрением прочитал еще несколько подобных изречений, украшавших столб. Они без обиняков указывали на то, кто именно в герцогском доме нуждался в услугах лекаря.

— Нет порядка в этом королевстве! — осуждающе произнес он. — В нашем благословенном Даленстадте не успел бы один такое нацарапать, как все остальные уже махали бы кирками в каменоломнях. А здесь власть не почитают, каменоломен нет…

И он горько завздыхал, с тоской вспоминая родные края, всегда издали кажущиеся вдвойне милее всяких иных. Затем, пошарив в кармане, достал оттуда небольшую горсточку дрянного зерна и со словами «Дух-покровитель города, не прогневайся на нас, прояви гостеприимство!» рассыпал его у столба — то был давний обычай, общий, наверное, для всех срединных королевств. Уж кто-кто, а бродяги о нем не забывали, помня, что их удача переменчива, а высшие силы — злопамятны.

— Дядюшка, ну пойдемте же к герцогу! Вы его быстренько излечите, а щедрую награду истратим на открытие новой лавки где-нибудь в столице! Давайте попробуем! — и девушка вцепилась в плащ мужчины, тараща свои большие синие глаза.

— Только через мой труп! — решительно ответил на эту пылкую речь дядюшка Абсалом и пошел прочь от шильды в сторону таммельнской городской стены.

Девушка от досады взвыла как дух, предвещающий по ночам преждевременную смерть, подхватила увесистую торбу, лежавшую в придорожной пыли, и поспешила за дядюшкой, который, надо заметить, шагал налегке. В сумке что-то стеклянно позвякивало, булькало и погромыхивало.

— Ну дядюшка! Ну миленький! — она забежала наперед своему широко шагающему родственнику и теперь пятилась, то и дело оступаясь. — Но отчего же? Неужто вам не опостылело бродяжничество по этой глухомани? Я в жизни своей не видела королевства гаже, чем эта проклятущая Лаэгрия! Одни пустоши, нищие крестьяне… И отвратительная овсяная каша каждый день — словно здесь и еды другой отродясь не видали! О, как я мечтаю о соломенном тюфяке без клопов, на котором можно сладко спать! — девушка закатила глаза, показывая, как истосковалась по чистым простыням. — С меня довольно сеновалов и чердаков! С тех пор, как мы покинули Даленстадт, положение наше становится все унизительнее с каждым днем, потому что денег удается заработать все меньше и меньше. Если мы пройдем еще немного на восток, то окажемся без единого медяка, а одеваться придется в мешковину и шкуры, точно варварам! Здешний герцог, должно быть, богат и знатен, у него отличная огромная кухня, полная кладовая и целая прорва слуг… Ну почему вы не хотите хоть на пару дней обрести покой и… и сытный обед от герцогских щедрот?!

Дядюшка Абсалом сохранял самое безразличное выражение лица. Его, казалось, не тронули ни горячая речь юной родственницы, ни жалобное выражение ее лица, ни волнующие картины сибаритского существования в стенах дома герцога Таммельнского.

— Ты непроходимая дуреха, Фейн, — наконец соизволил ответить он. — Да смилуется провидение над твоей пустой головой — ты не умрешь своей смертью. Ну как можно только подумать о том, чтобы добровольно сунуть свою голову в пасть дракону? А ведь то, что ты предлагаешь, еще хуже!

— Дядюшка, сдается мне, вы преувеличиваете, — немного сбавила напор Фейн. — Да что сделает нам этот герцог?

— Герцог, предположительно страдающий душевным недугом, — бесстрастно уточнил дядюшка Абсалом. — Да что угодно! Повесит, к примеру. Или посадит на кол, ежели имеет склонность к аффектации.

— С какой стати?

— Если ему это взбредет в голову, то он объяснять нам не станет. Повесит — и все тут. Может, ему покажется, что тем самым он снимет свою порчу или развеет осеннюю ипохондрию, — старик пожал плечами. — Много ли сумел объяснить тот аптекарь из Пьента, где влюбленные по недоразумению отравились по очереди? Помнишь ту прошлогоднюю беду? Нет? А зря, вышла весьма поучительная история, всякому аптекарю нужно бы ее выучить назубок. Хорошо, если нас в итоге просто прогонят пинком под зад из этого города! Представь, что со мной сотворят, если я его не излечу? А если вдруг у герцога невпопад случится расстройство желудка и он решит, будто я его отравил? Да мою голову наколют на пику у городских ворот, не успеет он с ночного горшка встать!..

Фейн в унынии склонила рыжую лохматую голову, признавая, что спор выиграл дядюшка. Она умела принимать доводы разума если без благодарности, то хотя бы не упрямясь. Но дядя Абсалом распалился и продолжал развивать свою мысль, уже не обращая внимания на племянницу:

— Интересно, много ли народу пришло в дом этого умалишенного герцога в надежде хорошо заработать? И еще интереснее — многие ли покинули сей дом живыми? Да я голову даю на отсечение, что в этом городе нет ни одного аптекаря: половина их на кладбище, а вторая спешно переехала в другие края! Нет, заниматься лечением в наше время опаснее, чем сражаться с драконами… К герцогу мы не пойдем ни в коем случае. Заглянем на ярмарку, подзаработаем чуток и направимся в Лирмусс. Столица все же остается столицей, пусть даже и в этой ужасной Лаэгрии.

Уже можно было различить сине-красные одеяния стражников, мельтешащих у городских ворот, и время от времени ветер доносил обрывки ругательств. Стражники суетились, грозили алебардами и сыпали проклятиями — крестьяне, по-видимому, едущие на ярмарку, своими гружеными телегами перекрыли въезд какому-то благородному господину с сопровождением. Тот возмущался, потрясая оружием, и от досады пришпоривал своего коня, отчего бедное животное жалобно ржало и приплясывало на месте.

Зоркий дядюшка Абсалом приостановился и ухватил за рукав свою племянницу, которая, погрузившись в задумчивость, ничего вокруг себя не замечала.

— Погоди ты! — шикнул он. — Не лезь на рожон! Стражники небось злющие, огребем мы с тобой держаком от алебарды по спине — у нас ни подорожной, ни лицензии! Подождем, пока стража успокоится, народ разъедется… К тому времени, быть может, сюда подойдет какой-нибудь деревенский обоз — с ним и пройдем через ворота.

Девушка покосилась на проход, где, похоже, назревала потасовка, и согласно кивнула. Неподалеку от дороги, сразу за предместьем, виднелась небольшая рощица, привлекшая внимание Абсалома, и вскоре путники уже обосновались в ее сени, расстелив на земле кусок ткани, расшитый изображениями луны и звезд, порядком поблекших от дорожных испытаний. Свара у ворот набирала силу, и торопиться им было некуда.

— …А если мы заработаем целую крону к последнему ярмарочному дню, — мечтательно говорила Фейн, глядя в бездонное синее небо, — то первым делом купим осла! А, дядюшка? Купим?

— На кой черт нам осел?

— Как это — на кой черт? Пожитки наши возить!

Дядюшка Абсалом скептически хмыкнул в усы.

— Вот я и говорю — на кой черт нужен осел, тем более за целую крону, ежели у меня есть ты?

— Ну, спасибо, уважили… — Фейн угрожающе нахмурилась. — Значит, я буду тащить этот хлам на горбу до самого Амилангра?

Любящий дядюшка уселся поудобнее, выудил из кармана сухарь и заметил:

— Радуйся, что чучело крокодила сгорело вместе с нашей лавкой. А на новое у меня пока денег нет. Иначе ты бы еще и его носила — а то какой же это аптекарь без крокодила?..

— Дядя, вы купите осла! — глаза Фейн сузились.

— Может, тебе еще арданцийского скакуна купить? — ядовито поинтересовался дядюшка Абсалом.

Фейн покраснела от злости — у нее была тонкая белая кожа, типичная для уроженцев севера, особенно для рыжих, оттого она легко покрывалась ярким румянцем по самым разнообразным поводам.

— А на что же вы потратите наш заработок, позвольте узнать? — спросила она, запинаясь и фыркая от сдерживаемого гнева.

— Свой заработок я потрачу на насущные нужды, — ответил Абсалом. — Первым делом куплю тебе приличное платье. Так у меня появится хоть какая-то надежда сбыть тебя с рук…

— А чем плох мой нынешний наряд?! — Фейн вскочила на ноги и уперла руки в бока, пытаясь изобразить вызов.

— Хотя бы тем, что нас могут не пропустить из-за него в город, — хладнокровно пояснил мужчина. — На столбе я заметил объявление, гласящее, что в Таммельне распутницы, джерканы-гадалки и танцовщицы живота объявлены вне закона.

От возмущения Фейн задохнулась, вновь побагровела, а затем вскричала:

— Да как повернулся у вас язык назвать родную племянницу распутной девкой?!

Дядюшка пожал плечами.

— Вот я и говорю — надо купить пристойный наряд, чтобы более ни у кого язык не поворачивался. Ни к чему позорить мои седины. Я почтенный даленстадтский аптекарь и не желаю, чтобы меня принимали за родственника развратницы. Я намереваюсь быть дядюшкой скромной девицы, которую можно будет выдать замуж за какого-нибудь приличного юношу, имеющего постоянный доход.

Эти слова произвели действие, сравнимое разве что с небольшим землетрясением. Девушка вопила, призывала себе в свидетели всех святых, которых почитают в Даленстадте, и клялась, что не перемолвится с тиранствующим дядюшкой ни словом до конца своей жизни, впрочем, щедро перемежая эти клятвы обещаниями немедленно утопиться, удавиться и уйти в монастырь. Дядюшка Абсалом безмятежно смотрел в небо, грыз сухарь и не придавал никакого значения крикам своей племянницы, по-видимому, давно к ним привыкнув.

— Я буду носить это платье до скончания своей жизни, а последней моей волей будет, чтобы меня в нем похоронили! — мстительно прошипела Фейн и уселась на землю, повернувшись к дядюшке спиной.

— Вот и славно, — все так же спокойно согласился Абсалом. — Значит, на наряды деньги мы тратить не будем. Что ж, у меня возникла еще одна мыслишка: потрачу-ка я их на дилижанс до Прадейна. Говорят, они ходят быстро, за недельку обернемся. Препоручу тебя тетушке Вандине, той самой, что держит прачечную. Она как-то мне жаловалась в письме, что рабочих рук не хватает. Поработаешь там лет эдак десять, зарекомендуешь себя как следует, и тетушка отпишет тебе прачечную, когда помирать надумает. Ты до скончания своих дней будешь надежно обеспечена, пусть даже вид белоснежных подштанников станет не мил. Но зато с благодарностью вспомнишь дядюшку, который толково истратил свой заработок…

С каждым словом лицо Фейн становилось все более кислым. Видимо, подобные разговоры велись не первый раз и уже успели набить ей оскомину. Но в отсутствии действенности их нельзя было упрекнуть.

— Хорошо, дядюшка, — процедила девушка, вздернув веснушчатый нос, — купим приличное платье. А еще кандалы да колодку на шею. И маленькую тележку, чтобы запрягать меня в дороге. В ходкости с ослом меня, конечно, не сравнить, но в приличном платье это не будет так уж бросаться в глаза…

— Я знал, что ты внемлешь голосу разума, — добродушно ответил дядюшка Абсалом, не обратив никакого внимания на полудетские попытки племянницы огрызнуться.

К этому времени солнце уже поднялось высоко, толпа у ворот поредела, и стражники скрылись из виду, по всей вероятности, предпочтя скучному дежурству веселую игру в кости. Еще немного погодя на горизонте показалось облачко пыли, в котором вскоре можно было различить несколько груженых телег и повозок, медленно двигающихся к городу.

— Привал завершен! — объявил дядюшка и поспешил к дороге, не оглянувшись на племянницу, которая взваливала на себя их общие скудные пожитки. Он был полон хороших предчувствий — не радужных, ибо какие радуги могут почудиться повидавшему жизнь человеку? — однако от таммельнской ярмарки он ожидал хорошего заработка. Странствующий лекарь Абсалом Рав из Даленстадта давно уже открыл для себя главную жизненную истину: радоваться следует мелким удачам, а крупных, наоборот, следует остерегаться.

Ярмарка вот-вот должна была начаться.

* * *

Я стояла рядом с нашим скромным навесом, вычищая грязь из-под ногтей щепкой, и уныло голосила:

— Не проходите мимо! Опытный аптекарь излечит любую хворь — от подагры до насморка! Чудодейственные капли помогут всем страждущим от косоглазия и заикания! Мазь от икоты! Декокты от облысения, а также от зубной боли!..

— Веселее кричи! — сердито пробурчал дядя, скучавший в тени навеса. — Кто ж поверит, что я исцелю зубную боль, ежели рожу моей родной племянницы так перекосило, будто у нее вся челюсть хворая!

Я злобно покосилась на него, так как время близилось к обеду, а торговлю дядюшка всегда начинал спозаранку, и что было сил завопила:

— Сей мудрый аптекарь славен по всему Даленстадту, Арданции и Даэлю! Многие знатные люди прибегали к его услугам и со страшной силой желают повстречаться вновь, чтобы выразить свою благодарность! Нет ему равных в борьбе с почечуем и ветрянкой, нервным тиком и скрежетом зубовным! Подходите, не пожалеете!

Дядюшка и тут остался недоволен.

— От твоего крика ко мне скоро выстроится очередь пациентов с нервным тиком, если, конечно, у них на то достанет храбрости…

— Вам не угодишь! — огрызнулась я.

— Ладно, можешь пройтись по торговым рядам, — наконец смилостивились надо мной. — Я вижу: ты из врожденной пакостности сорвешь голос, чтобы не помочь лишний раз своему старому дядюшке. Денег я тебе не дам, и не надейся. Платье сам выберу. А ты не зевай — если увидишь, что где-то можно стянуть бублик или яблоко, принеси мне гостинец, а то я с утра еще ни разу не подкреплялся.

Достигнув цели, я довольно ухмыльнулась, затем сладко потянулась, ведь от однообразного стояния у навеса у меня ломило все кости, а от скуки слипались глаза, и отправилась глазеть на таммельнскую ярмарку.

Хоть мы уже третий день морочили головы честным таммельнцам, мне так и не довелось до сих пор свободно прогуляться по торговым рядам: строгий дядюшка не отпускал меня ни на шаг, повторяя, что мой наряд наведет любого встречного на дурные мысли и пропадай моя пустая голова. С утра до вечера мне надлежало выкрикивать завлекательные речи, убеждая честной народ прибегнуть к услугам аптекаря, ведь дядюшка не гнушался попрекать меня каждым куском хлеба. В то время мне едва сравнялось семнадцать лет, и я, несмотря на многочисленные беды, выпавшие на мою долю, все еще не научилась ценить по достоинству чужую доброту — попреки казались мне несправедливыми, пусть иного опекуна для меня до сих пор не сыскалось.

За минувшие дни мне удалось рассмотреть в подробностях только два соседних торговых места — справа мужик продавал горшки, слева обосновался воз с сеном, вчера же и позавчера на этих торговых местах стояли торговцы сбруей. Подобное упущение вызывало у меня ужасное недовольство: попасть на городскую ярмарку, чтобы глазеть на сено да хомуты? Пф-ф-ф!

Не теряя ни секунды, я отправилась к рядам, столь милым сердцу любой девушки, — здесь продавали ткани, платья и ленты. Сердце мое сжималось от осознания того, что у меня нет ни медяка, который я могла бы потратить на эти чудные вещицы. Горе мне, убогой сироте при жадном дядюшке! Я не могла купить самую дешевую тесемку! Даже золоченый витой шнурок для корсета!.. Жадным взглядом я пожирала связки блестящих лент и горы бусин, сияющих на солнце ничуть не хуже драгоценных камней — признаться честно, я и в глаза настоящих драгоценностей не видала, оттого могла лишь догадываться, что сверкают они схожим образом. Но торговцы, едва завидев мой яркий наряд и рыжие косы, выразительными жестами и гримасами давали понять: они не желают, чтобы рядом с их товаром околачивались всякие проныры. Мне пришлось уйти оттуда несолоно хлебавши, однако я лелеяла надежду, что завтра дядюшка все-таки купит мне зеленое платье… или красное, с бархатистой каймой по подолу…

Дивный аромат свежих пирожков завел меня в ряды, где торговали всяческими сладостями. Там я, помня просьбу дядюшки Абсалома, стащила в сутолоке пряник, а затем и пару бубликов. Как же я любила ярмарки!..

Вокруг меня бурлила жизнь. Ругались перекупщики, рвали глотки купцы, расхваливающие свой товар, гарцевали лоснящиеся жеребцы, возле которых вертелись маленькие смуглые джеры, и все это было таким заманчивым, жизнерадостным и красочным, что дух перехватывало.

Одна из джерских женщин, заметив, что я слоняюсь без дела, решила попытать счастья и предложила мне погадать по руке. Я прямо сказала ей, что денег при себе нет ни скойца, но на всякий случай обтерла руку о подол своего платья. Джеркана, покружив немного вокруг, польстилась на дешевенький медный браслет с парой стеклянных бусин, который мне достался даром, — кто-то обронил его у постоялого двора. Жаль было расставаться с побрякушкой — бусины блестели так ярко! — но гадалка обещала, что непременно увидит на моей ладони признаки счастливого будущего, и я согласилась.

Поначалу женщина затеяла говорить о дороге да о потерях, что выпали на мою долю, но по выражению лица поняла, что в обмен на свое сокровище я ожидала куда большего, и принялась расписывать, как глубока на моей руке линия сердца.

— Видишь? Видишь эту засечку? — спрашивала она меня, быстро водя пальцем по ладони. — Это редкий знак, непростой! Тебя полюбит знатный господин, очень знатный! Но дальше одни кресты, одни решетки — любовь ваша будет запретной, да и сам он — человек темный, тайный, не жди, что так просто с ним сойдешься! Вижу здесь волю другой женщины, она между вами, как река меж двух берегов. Много в ней силы, которой в тебе нет, но там, где ты сильна, — у нее слабость. Может, и справишься, если не струсишь!

— Что же это, — с замиранием сердца спросила я, пропустив мимо ушей весть о неведомой сопернице, — на мне женится барон или граф? Ты точно это видишь, гадалка?

— Вижу, что полюбит без памяти, хоть и будет поначалу тому не рад, — отвечала с важностью джеркана, довольно косясь на браслетик, который уже блестел на ее смуглой руке. — А женится ли… Тут от тебя все зависит. Линия ума у тебя коротка, судьба и вовсе едва намечена — что уж тут говорить?

— То есть я, по-твоему, глупа точно пень лесной? — возмущенно вскричала, отдергивая руку. — Сама-то обещала, что точно предскажешь мне будущее, а теперь виляешь — то ли сбудется, то ли нет… Да я таких предсказаний с десяток сочиню, не запнувшись! Обратит на тебя внимание городская стража, а погонит в шею или нет, тут уж от воли святых угодников все зависит да от того, как низко ласточки над землей летают, ведь линии ума у тебя не видать!..

— Ишь какая! — не осталась в долгу гадалка. — Другим таким замарашкам любви знатного господина с головой хватает, в ножки кланялись за такое обещание, а ты еще и недовольна!

— Я девушка честная, — сурово ответила, нахмурившись, — на кой ляд мне любовь без свадьбы?

— Еще вспомнишь свои слова, когда будешь точно кошка бегать за своим ненаглядным! Сердцу не прикажешь! — мстительно пообещала мне джеркана и смешалась с компанией шумных соплеменниц, окруживших богато одетого толстяка.

Вся во власти раздумий я жевала бублик, развязно облокотившись на случайный столб, — слова гадалки приятно растревожили душу, несмотря на то, что разошлись мы с ней не по-доброму. Вот бы и впрямь меня полюбил знатный господин! То-то кусали бы локти все мои родственнички, давно уж объявившие, что знать меня не желают. Да и дяде Абсалому не оставалось бы ничего иного, кроме как признать, что из меня вышел толк наперекор его сетованиям. Сомнения джерканы по поводу свадьбы бросали тень на картинку ослепительного будущего, быстро нарисовавшуюся в моей голове, но я, поразмыслив, решила, что у меня достанет сноровки затащить под венец господина, полюбившего меня без памяти, — чего же другого ему оставалось желать?..

Успокоив себя таким выводом, отправилась дальше — к прилавку, уставленному изящными дамскими башмачками, он виднелся в конце ряда. Однако дойти до вожделенной лавки оказалось не так-то просто. Народ вдруг заметался, засуетился, отчего меня повлекло сначала к сушеным грибам, затем к рыболовным снастям. Я сопротивлялась, отпихивала чужие острые локти и почти было выбралась на свободное место, но тут над моей головой взревел чей-то голос:

— Дорогу благородной даме! Разойдитесь прочь!

И я едва успела метнуться в сторону, чтобы освободить путь для целого кортежа. Впереди шагал, расчищая дорогу, здоровенный слуга, чей рык меня едва не оглушил, за ним следовала хорошо одетая женщина, в которой я также угадала челядь из богатого дома, — она держала в руках нарядную плетеную корзину, наполовину заполненную всякой всячиной. Третьей шествовала сама благородная дама, ради которой и устроили переполох. Ее лицо закрывала плотная белая вуаль, прикрепленная к сложной прическе золотыми шпильками, а туманно-серое струящееся платье нарочито скромно украшал черный бархатный кант, но уже издали было видно, что оно стоит безумных денег, которых ни мне, ни дяде не суждено заработать, пусть у нас скупили бы все имеющиеся микстуры и притирания разом.

На белоснежных пальчиках дамы сверкали тяжелые золотые перстни, у пояса висел кошелек безо всяких вензелей, туго набитый монетами, и, уж ясное дело, не какими-то скойцами, а полновесными кронами. Из-под подола платья выглядывали искусно расшитые бисером туфельки, которые оказались бы под стать и эльфийской принцессе из тех сказок, которые я слышала в детстве, — ножка у дамы была крошечной, как у ребенка. Иными словами, ничего более прекрасного, утонченного и роскошного мне ранее видеть не доводилось, оттого я и застыла на месте, разинув рот и забыв обо всем на свете, даже о надкушенном бублике, который держала в руке.

Замыкали шествие двое крепких, одинаковых с лица парней, которых я посчитала охраной. Их явно захватили с собой лишь для порядка — это было видно по их ленивым движениям и скучающим взглядам.

Дама остановилась как раз около прилавка с башмачками, и я с завистью подумала, что уж ей-то по карману купить себе любые из них. Да что там, половины содержимого ее кошелька достало бы, чтобы скупить три торговых ряда! Но, несмотря на то, что торговец рассыпался перед нею мелким бесом, дама ни к чему не притронулась своими холеными полупрозрачными пальчиками и направилась далее. Я незаметно пристроилась в хвост этой процессии, рассудив, что не худо ходить по ярмарке, когда тебе все уступают дорогу. Тем более что шаталась я безо всякой определенной цели. Мне стало любопытно, что же купит эта дама из великого множества товаров? Что вообще может понадобиться таким важным особам на обычной городской ярмарке?

След в след я ступала за охраной, вытягивая шею, как любопытный гусь, и прислушиваясь к разговору, который госпожа вполголоса вела со своей служанкой. Мы остановились около лавки парфюмера, где я наконец-то узнала, чем же пахнет миндальное мыло, — то, что продавал дядя, было похоже на него, как свекла на яблоко. Затем заглянули к торговцу канарейками, после чего вышли к центральной площади, где глашатай зачитывал объявление о начале турнира лучников. Там дама отпила немного лимонной воды, которую поднесла ей служанка. К ним тут же подбежал торговец веерами, безошибочно почуяв своих клиенток, и мне удалось полюбоваться изящнейшими опахалами. Я околачивалась поблизости, каждую секунду ожидая, что один из охранников, давно уж косившихся в мою сторону, даст мне подзатыльник и прогонит прочь, но любопытство перевешивало страх.

— Благодарю, — мелодично произнесла дама, доставая из кошелька монетку.

— Мое почтение вашей милости! — торговец поклонился.

Дама раскрыла купленный веер, обмахнула пару раз скрытое вуалью лицо и небрежно бросила в корзину.

— Нет, Белинда, — промолвила она раздраженно, обращаясь к служанке, — это пустая трата времени. Здесь нет ни одного аптекаря!

Мое сердце пропустило удар. Я просто онемела, не в силах поверить в такую удачу! Ну уж теперь дядюшка Абсалом скажет мне спасибо! Не будет мне прощения, если я не воспользуюсь такой оказией!

— Прошу прощения, ваша милость! — я прошмыгнула под самым носом охраны и очутилась рядом с дамой, пропустив мимо ушей гневные окрики всполошившихся стражей. — Могу ли я занять пару секунд вашего драгоценного времени?

Благородная дама, к счастью, не завопила что-то вроде «Да как ты смеешь, грязная нахалка!», хотя именно так ей и следовало поступить — моя дерзость переходила всяческие границы. Осмотрев меня с ног до головы, она довольно приветливо обратилась ко мне:

— В чем состоит твое дело ко мне, танцовщица?

«Нет, дядюшка прав, мне надо срочно купить пристойное платье», — с досадой подумала я, а вслух произнесла:

— Случайно услышала, что вы ищете сведущего аптекаря, и потому осмелилась обратиться к вам. Неподалеку от старого колодца расположился один из лучших аптекарей трех королевств, которому я прихожусь племянницей. Если вы изволите пройти по этому ряду и свернуть у фонаря налево, то выйдете к его лавке.

Нежные пальчики дамы сжались в кулачки, и она взволнованно сказала мне:

— Спасибо тебе, танцовщица. Вот, возьми в награду!

И мне была вручена серебряная монета достоинством в четверть кроны. Я чуть не взвизгнула от радости и несколько раз низко поклонилась добрейшей даме. Кто бы мог подумать! Заработала за минуту больше, чем мой дядюшка за два дня! На что же потратить такое богатство?

И я, ошалев от счастья, торопливо направилась вдоль ближайшего торгового ряда, жадно разглядывая лежащий на прилавках товар.

Немного поразмыслив, я купила кошелек. Сдачи мне причиталась целая пригоршня скойцев, прекрасно его заполнивших. Разумное начало возобладало над душевными порывами, и я решила, что приберегу нежданно-нечаянное богатство. Мало ли как обернется жизнь?..

После этой глубокой мысли, заставившей меня нешуточно возгордиться собственной рассудительностью, пришло время вспомнить, что дядюшка уже заждался моего возвращения и мне грозит хорошая головомойка, невзирая на неоценимую услугу, которую я оказала старшему родственнику. Запрятав кошелек во внутренний карман пестроцветной курточки, я поспешила в сторону старого колодца.

…Около дядюшкиного навеса творилось какое-то странное столпотворение, голоса сливались в неразборчивый гул. Предчувствуя беду, я ускорила шаг. Уже можно было разглядеть, что наше торговое место окружено плотным кольцом без умолку галдящего ярмарочного сброда.

Подбежав поближе, я заметила, что несколько человек, стоявших у самого прилавка, одеты одинаково — в красно-синие туники, украшенные гербовой вышивкой. Все они были вооружены, держались крайне надменно и словно чего-то ожидали. Лавочники и покупатели столпились чуть поодаль, вытягивали шеи и что-то оживленно обсуждали, тыча пальцами в сторону звездно-лунного тента.

Несложно было сообразить, что дела наши совсем плохи. «Дядю арестовали, — похоронным звоном отозвалась страшная мысль в моей голове. — Кто-то купил у него декокт и отравился. Или намазался мазью и облысел. Нас вышлют из города без скойца за душой, а скорее всего — повесят. Что же делать?!» Руки мои сами по себе принялись заталкивать кошелек глубже в карман, а ноги точно так же непроизвольно сделали пару шагов назад.

Тут красно-синие расступились, и показался мой дядя, против обычая сам несущий на спине объемистую торбу. Вид у него был донельзя огорченный и какой-то перекошенный, будто бедный дядя Абсалом по недосмотру куснул лимон. Позади него шли двое сине-красных господ, что указывало на крайнюю серьезность положения. Тут дядюшка поднял голову, обвел обреченным взглядом зевак и заметил меня. Я попятилась, но было поздно. Лицо его побагровело, глаза выпучились, а его обвиняющий перст указал в направлении меня. Все это сопровождалось воплем:

— Это ты! Ты!..

Немедленно все взоры обратились в мою сторону, отчего я почувствовала себя крайне неуютно. Во взглядах читался ужас с малой толикой сочувствия.

— Это ваша племянница? — обратился к дяде один из сине-красных.

— Она самая… — сквозь зубы процедил дядя.

Тут же по обеим сторонам от меня возникли двое господ, ухватили под руки, отчего мои ноги тут же оторвались от земли. Бежать было поздно, да и некуда, если разобраться.

…Так мы и покинули таммельнскую ярмарку — впереди нас с дядей Абсаломом шли двое господ, позади еще добрая дюжина. Дядюшка яростно сопел, кося в мою сторону налитым кровью глазом, и я опасалась, что он, не сумев совладать с гневом, попросту бросится меня душить. Причины его странной ненависти ко мне были пока что неясны.

— Дядюшка, — как можно более кротко обратилась я к нему, — куда нас ведут?

Дядя Абсалом утробно зарычал и воздел глаза к небу, беззвучно шевеля губами. Я смогла угадать только «не допусти смертоубийства» и притихла.

— А как ты думаешь? — наконец спросил он весьма язвительным тоном.

— Откуда же мне знать? — пискнула я.

Дядя снова что-то пробормотал себе под нос и сложил ладони перед грудью, словно обращаясь с молитвой к милостивым богам.

— Да что ты говоришь? — наконец смог произнести он с немалой долей яда в голосе. — А не ты ли приложила руку, точнее говоря, болтливый язык — к тому, что сейчас происходит?

— Не понимаю, о чем вы говорите… — слабеющим голосом ответствовала я.

— Ах, не понимаешь… Ну ладно. — Дядя осмотрелся по сторонам и, понизив голос, произнес: — Не ты ли порекомендовала герцогине Таммельнской своего старого дядюшку как необычайно сведущего аптекаря?

— Я не… — начала я и тут же покрылась холодной испариной.

Ну конечно же! То была герцогиня! Как я могла не подумать об этом… И тут же в голову пришла крайне трезвая мысль: «За такое дядюшка непременно меня удавит».

— Я не знала, что это была герцогиня, — беспомощно пробормотала, понимая, что лучше бы мне молчать, причем с утра до вечера.

Дядя Абсалом поджал губы и отвернулся, показывая, как глубоко разочарован моим необдуманным поступком.

Впереди темнела зубчатая стена герцогского дворца.

— Ее светлость Вейдена, герцогиня Таммельнская ожидает вас в своем кабинете, — уведомил нас крайне надменный слуга, не скрывавший своего недоумения по поводу нашего визита в дом столь важного вельможи. Мы с дядей горестно вздохнули и вошли в распахнутые двери, причем дядюшка Абсалом старался держаться от меня как можно дальше, словно от зачумленной.

Дворец герцога был настолько роскошен, что хотелось немедленно бежать из-под его крова куда глаза глядят. Тут было не место для таких жалких оборванцев, как мы с дядей, — теперь я это ясно понимала и все сильнее корила себя за необдуманный поступок.

Герцогиня Таммельнская сидела в огромном кресле, резные подлокотники которого являли собой истинное произведение искусства, а золоченые гвоздики, блестевшие на фоне красного бархата обивки, показались мне ярче всех небесных светил разом. Дядюшка поклонился, едва удержавшись от того, чтобы пасть ниц, а я присела столь низко, что с трудом смогла подняться без посторонней помощи.

— Благодарю вас, что приняли мое приглашение, господин аптекарь, — обратилась к дядюшке госпожа Вейдена, мелодичный голос которой уже был мне знаком, и жестом приказала нам подойти поближе.

Во взгляде ее я не заметила презрения, естественного по отношению к столь жалким существам, — хозяйка дворца, казалось, не замечала, как бедно мы с дядюшкой одеты. В ее глазах светилась отчаянная надежда — возможно, именно она ослепила герцогиню, заставив говорить с нами как с равными.

Дядя, крайне почтительно сгорбившись, шагнул к креслу, я последовала за ним.

— Абсалом Рав к вашим услугам. Чем я могу быть полезен вашей светлости? — медоточиво вопросил он.

Я, враз утратив всю свою дерзость, спряталась за спиной дяди и испуганно рассматривала владетельную даму, юное лицо которой на ярмарке скрывала вуаль. Ей исполнилось не более восемнадцати-двадцати лет, мы с нею могли оказаться ровесницами, но больше ничего общего у нас не имелось, я и мысленно не осмелилась сравнить себя в каком-либо отношении с этой молодой женщиной.

Герцогиня была прекрасна. Великолепие ее молодости и красоты оттенялось драгоценностями, парчой и золотом и наверняка заставило бы любого человека, не утратившего способность восхищаться совершенными творениями природы, онеметь от восхищения. Ее темные с пепельным отблеском волосы были убраны в сложную прическу из нескольких кос, которые покрывала сверкающая золотая сеть с вкраплениями крошечных капелек жемчуга. Две жемчужные подвески обрамляли тонкое лицо молодой женщины и слегка покачивались в такт ее речи. Прямые темные брови контрастировали с необычайно белой, почти прозрачной кожей; почти черными были и ресницы, отбрасывавшие глубокую тень на яркие зеленые глаза. Иными словами, то была самая красивая и знатная дама изо всех виденных мною, и я окончательно пала духом. Не стоило ожидать, что такая красота будет дополняться еще и добрым нравом.

— Вы, должно быть, не знаете, — произнесла герцогиня, печально склонив голову, — что в этом доме давно имеется нужда в аптекаре, знахаре либо лекаре, который знал бы толк в излечении душевных недугов. Уже долгое время я обещаю щедрое вознаграждение такому человеку, однако никто не пожелал откликнуться на мой призыв. И вот теперь провидение послало мне вас. Я благодарна сверх меры вашей доброй племяннице, которая сообщила мне, где вас искать.

Дядя Абсалом с неприязнью покосился на меня, но угодливо улыбнулся ее светлости.

— Она славная девочка, — произнес он. — Всегда хочет помочь своему бедному старому дядюшке.

В его голосе слышалось обещание поквитаться со мной за столь ценную услугу, и я поежилась, предчувствуя изощреннейшее наказание, которому собирался подвергнуть меня дядюшка, если, конечно, нам было суждено выйти из этой комнаты живыми.

Герцогине, разумеется, не было никакого дела до того, что у дядюшкиных слов имелось двойное дно: она одарила меня мимолетной доброй улыбкой и продолжила, от волнения перемежая свою речь глубокими вздохами, точно ей не хватало воздуха.

— Почтенный аптекарь, я прошу вашей помощи, позабыв о всяческих предрассудках и условностях, — так велика моя тревога. Иногда даже нам, в чьих жилах течет королевская кровь, доводится чувствовать свое бессилие перед лицом несчастья, темной силы, болезни…

— Ваша светлость может не беспокоиться, — поторопился заверить ее дядюшка. — Не каждый из аптекарей, разумеется, наделен деликатностью и знает толк в конфиденциях, но, смею вас заверить, я не таков. Изложите мне свои затруднения, и я потороплюсь вас успокоить…

— Ах, боюсь, что никто не сможет успокоить меня, добрый господин аптекарь, — горестно воскликнула ее светлость. — Но я настолько измучена, что хочу знать правду, какой бы горькой она ни оказалась. Речь идет о моем возлюбленном супруге, Огасто. Наш брак был благословлен и небом, и людьми, он принес мир этим землям и счастье мне самой. Поначалу я полагала, что благоденствие это будет безоблачным. Редкой женщине выпадала честь быть женой столь достойного человека, и я благодарю богов за эту милость ежечасно.

Ее взгляд затуманился при этих словах. Я едва сдержалась, чтоб не скривиться, относясь к подобным речам весьма скептически, пусть они и исходили из уст светлейшей герцогини. Все мои замужние сестры (а их было семеро) утверждали, что их жизнь в супружестве устроилась выше всяческих похвал, однако сонм их супругов вызывал у меня ужас. Каждый из них мог послужить скульптору моделью для отличнейшей горгульи, а когда они собирались все вместе на очередных крестинах или поминках, то являли собой картину, которую так и тянуло назвать «Семь смертных грехов хлебают пиво». В те времена я не вполне отдавала себе отчет в том, насколько узок мой кругозор, и безо всяких сомнений мысленно приравняла беды благороднейшей дамы к неприятностям, случающимся в низкородных семействах вроде моего собственного. Стоило мне только услышать про любовь и счастье в браке, как я преисполнялась тайного презрения, даже если речь шла о знатных господах, один волосок с головы которых стоил дороже всей моей жизни.

Решимость юной герцогини, к счастью, не подозревавшей о моих дерзких мыслях, иссякла, и она умолкла, не зная, как продолжить свою историю. Она бросала сомневающиеся, опасливые взгляды на дядюшку, который, признаться честно, мало кому показался бы достойным доверия господином. У меня мелькнула робкая надежда, что на этом наши с дядей злоключения закончились и обращение госпожи Вейдены, раздумавшей делиться с нами своими бедами откровенно, сведется к какой-нибудь мелочи, но этому не суждено было сбыться.

— Я хотела бы изначально пресечь ваши возможные сомнения, почтенный господин аптекарь, — промолвила госпожа Вейдена, сделав над собой усилие. — К супругу я испытываю глубочайшее уважение, и то, что я вам поведаю далее, не является плодом воображения неблагодарной жены. Видите ли… Последнее время нрав моего супруга, Огасто, изменился. Странности, которые он выказывает, очень тревожат меня.

Мне ли было не знать об отношении дядюшки Абсалома к подобным сетованиям! Даже алчность порой не удерживала его от возмущенных речей, сводившихся к тому, что все без исключения женские головы забиты отборной чушью, а любые жалобы на мужей — суть вздор и чепуха. Однако сейчас страх перед герцогиней был так силен, что дядя Абсалом худо-бедно сумел изобразить обеспокоенность и сочувствие.

— В чем же выражаются странности вашего светлейшего супруга? — спросил он, с трудом подбирая слова.

Герцогиня, казалось, только и ждала этого вопроса — ей нужно было выплеснуть снедающую ее тревогу. Позабыв о том, что перед ней стоят сомнительные бродяги, пытавшие счастья на городской ярмарке, она начала свой сбивчивый жалобный рассказ. Из него следовало, что герцог Огасто Таммельнский, вначале казавшийся заботливейшим и нежнейшим из мужей, заметно переменился в последние месяцы. Он стал избегать жену, все чаще уединяясь в своей библиотеке и мрачнея день ото дня. Порой герцог отказывался от еды по несколько дней кряду, разговаривал сам с собой, но более всего госпожу Вейдену пугали приступы безумного хохота, одолевавшие Огасто. На все свои робкие испуганные вопросы юная жена получала отстраненные ответы, заставляющие ее беспокоиться еще сильнее. Слухи о нездоровье герцога ширились в Таммельне, хотя слугам было строго запрещено сплетничать. Но разве возможно сохранить подобную тайну?..

Дядя лишь моргал и беспомощно вставлял «Э-э-э… вот как?» и «Кто бы мог подумать?». Герцогиня говорила сбивчиво, ее глаза при этом были наполнены слезами, готовыми вот-вот пролиться.

— Картина мне вполне ясна, — дрогнувшим голосом произнес дядюшка, чьи худшие подозрения в очередной раз подтвердились. — Конечно, некоторые моменты…

— О! Неужели я наконец получу ответы на свои вопросы? — воскликнула госпожа Вейдена, коснувшись своих прекрасных глаз кружевным платком. — Скажите мне, мудрейший из аптекарей, что с ним?

Дядюшка Абсалом что-то невразумительно булькнул, видимо, пребывая в отчаянии, и в итоге выдавил:

— Видите ли, ни один уважающий себя лекарь не решится делать окончательный вывод без осмотра пациента, поэтому сказать однозначно…

— Ох, ну конечно же! — герцогиня торопливо поднялась, одновременно звоном колокольчика подавая знак слугам. — Вне всякого сомнения, вы правы. Я не могу от вас пока этого требовать. Мы сейчас же пойдем к Огасто, и уже после этого…

Я съежилась от ужаса, а дядя невольно пошатнулся.

— А как ваш светлейший супруг относится… э-э-э… к вашей тревоге? — прошелестел он.

«Не велит ли он тут же повесить меня?» — без труда услышала я подоплеку вопроса.

— Когда-то он сказал: «Ты вольна делать что хочешь. Я не буду тебе препятствовать. Если для твоего спокойствия нужно, чтобы меня осмотрел лекарь, то я согласен», — ответила герцогиня, чье лицо горело от нетерпения.

— Весьма, весьма странно, — дядюшка был так озадачен, что не удержался от замечания, которое, к счастью, расслышала только я.

После этого мы, совершенно сбитые с толку, нерешительно последовали за герцогиней, направившейся к двери. Слуги, сопровождавшие нас, недовольно перешептывались, именуя нас исключительно «проходимцами» и «шарлатанами», и было ясно, что в успех этого предприятия верит одна герцогиня Таммельнская, потерявшая голову из-за беспокойства о своем муже.

— Обождите здесь, господин аптекарь. — Вейдена приоткрыла резную дубовую дверь и, обернувшись, пояснила: — Это библиотека моего мужа. Здесь он всегда проводит послеобеденное время. Лишь мне дозволяется тревожить его в эти часы…

С этими словами она исчезла за бесшумно закрывшейся створкой. Слуги, переглянувшись, напоследок вполголоса обозвали нас жуликами, желающими нажиться на чужой беде, и удалились, торопясь поведать новые сплетни прочей челяди.

Дядя воровато оглянулся и, удостоверившись, что его, кроме меня, никто не видит, прислонился к стене, испустив не то громкий вздох, не то тихое завывание.

— Должно быть, меня проклял тот язвенник из Кимары… — пробормотал он, и глаза его закатились. — Без причины судьба не может быть настолько безжалостна.

— Ничего, быть может, все еще обойдется, — пискнула я.

— Молчи, — предостерег меня дядюшка Абсалом свистящим шепотом. — Я все еще помню, кто виноват в этом гнуснейшем происшествии!

Тут дверь герцогской библиотеки распахнулась. Дядя негромко икнул, а я, несмотря на то, что мысленно призывала себя сохранять спокойствие, почувствовала предательскую слабость в ногах.

— Проходите же, господин аптекарь! — Вейдена стояла у входа. — Мой супруг согласен поговорить с вами.

Дядя отделился от стены и нетвердо двинулся в библиотеку, напоминая висельника, приближающегося к эшафоту. Поразмыслив, я последовала за ним, рассудив, что меня считают кем-то вроде собачонки, не обладающей даже толикой разума, благодаря которой я смогу истолковать чужие слова, не говоря уж о том, чтобы использовать их во вред кому-либо.

Отставая от дяди на три шага и не отрывая взгляда от ковра, которым был устлан пол, я вошла в большую светлую комнату, где витал дух каких-то незнакомых мне благовоний.

— Вот, Огасто, — подала голос Вейдена, выглядевшая вконец испуганной в присутствии своего супруга. — Это тот самый лекарь, о котором я тебе говорила.

— А-а-абсалом Рав, целиком и полностью к вашим услугам, ваша светлость, — промямлил дядюшка, дрожа всем телом.

— Подойдите ближе, почтенный господин Рав. — Приятный голос был тихим и немного глуховатым, и я различила в нем странный, никогда ранее не слышанный мною акцент. — Я не люблю разговаривать, когда мне плохо видны глаза собеседника.

Дядя Абсалом поспешно просеменил вперед. Я повторила его маневр, согнув шею так, что подбородок уперся в грудь.

— Кто эта девушка? — в тоне герцога Таммельнского не слышалось никакого интереса, он был целиком погружен в какие-то далекие от нас с дядюшкой размышления и задавал вопросы, казалось, совершенно бездумно.

— Позвольте представить вам мою племянницу, Фейнеллу Биркинд, ваша светлость, — дядя цепко ухватил меня под локоть и подтолкнул вперед. Я сделала корявый реверанс, а затем еще и растерянно поклонилась на всякий случай. Глаза поднять я так и не решилась, поэтому разглядеть смогла только ножки письменного стола, за которым, по-видимому, и восседал герцог.

— Какой у нее чудной наряд, — мужской голос был все так же равнодушен. — Право слово, вас не должны были впустить в Таммельн, господин лекарь, здесь царят весьма строгие нравы. По-моему, у вашей племянницы что-то неладное с шеей. Ее продуло в дороге?

— Нет-нет! — дядя незаметно, но болезненно ткнул меня пальцем в бок. — Просто бедная девочка родом из глухой провинции, и ее пугает все новое. Думаю, ее смутила роскошь этого великолепного дома и ваше милостивое внимание к ней. Так, моя милая?

И я снова получила чувствительный тычок.

— О да, — покорно пробормотала я, поднимая голову, чтобы взглянуть на герцога Таммельнского, и впрямь являвшегося весьма странным господином, судя по его речам.

…Он откровенно рассматривал меня, но во взгляде его было очень мало любопытства, как, впрочем, и любых других эмоций. С такой скукой обычно изучают изваяния в храме во время полуторачасовой службы. Вне всякого сомнения, герцог в отличие от своей жены сразу распознал, с кем имеет дело, движения его темных, подернутых поволокой глаз указывали на то, что от него не укрылась ни одна заплатка на нашей одежде и ни одна прореха в наших башмаках. Я же глазела на него как на самое чудесное явление, случившееся в моей жизни, и, думаю, меня бы поняла любая девушка, повстречавшаяся с герцогом Таммельнским.

Господин этих земель оказался еще более привлекательным внешне, нежели его красавица супруга. Самый упорный недоброжелатель не смог бы найти в лице его светлости недостатка. То был смуглый худощавый брюнет с матовой кожей — герцог походил на южанина, но гораздо более утонченного, чем те носатые говорливые господа, которых я раньше видела в городах, куда забредали мы с дядей во время своих странствий. На совершенном лице черными углями горели миндалевидные глаза, обрамленные длинными девичьими ресницами, но при всем этом во внешности герцога не было ни капли женственности или слащавости. Даже слегка вьющиеся черные волосы до плеч не привносили в его облик ничего женоподобного, лишь подчеркивали гармоничность его черт.

— У вашей племянницы редкий цвет волос, — между тем продолжал прекрасный герцог, рассеянно изучая меня с ног до головы. — У нее в роду не было никого из Иного народа?

— Ваша проницательность сделала бы честь любому, — немедленно отозвался дядя Абсалом. — Моя бабушка происходила из Лесного народца — гваллиахов, но готов заверить вас, что старушкой она была скромнейшей и тишайшей; вопреки всем тем разговорам, что ведутся о лесных жителях. Фейнелла, к несчастью, одна-единственная среди своих сестриц пошла в нее, но, право слово, это обычная глупая девчонка, ничем не отличающаяся от прочих…

Я почувствовала, что краснею от смущения, хотя до сих пор думала, будто к обсуждениям треклятой рыжины мне не привыкать.

— Милая девушка, — сделал вывод герцог, все так же витая в отвлеченных размышлениях. — Меня когда-то интересовал такой тип внешности — не то девочка, не то потешный мальчишка. Она бы могла играть в пьесах Пикеспаркса, тот любил использовать в сюжетах ходы с переодеваниями.

— Благодарю вас, ваша светлость, — прошептала в растерянности, ведь мне было не под силу понять большую часть речи герцога — за всю жизнь я не осилила и трех книг, считая чтение занятием скучным и неприятным.

— Впрочем, перейдем к делу, — герцог отвлекся от изучения моего раскрасневшегося лица. — Моя жена взволнована не на шутку, как я погляжу. Дорогая, не оставишь ли ты нас с господином лекарем наедине?

Герцогиня слегка присела в реверансе, устремив на мужа умоляющий взгляд, и покорно направилась к дверям. Господин Огасто не выразил недовольства в связи с тем, что я осталась в библиотеке, и вновь мне пришлось почувствовать себя глупой собачонкой, которая может разве что позабавить на пару минут, а затем ей позволялось вертеться у ног, если она не вела себя при этом слишком уж навязчиво.

— Итак, почтеннейший лекарь, вы не смогли вовремя увернуться… — задумчиво произнес герцог, посматривая на дядю искоса и едва заметно усмехаясь. — Моя супруга все-таки добилась своего. Я полагал, что затею с врачеванием удастся отложить до нашей весенней поездки в столицу.

Мысль о безумии герцога казалась нелепой, когда я смотрела на его спокойное приветливое лицо. В глазах господина Огасто светилось лукавство, в быстрой улыбке его содержалось куда больше благоволения, чем обычно причиталось на долю нахальных ярмарочных шарлатанов, и сердце мое едва не перестало биться — так был хорош собой герцог Таммельнский.

Дядя Абсалом также пребывал в растерянности, хотя вряд ли на него подобным образом воздействовала красота его светлости. На лице родственника было написано беспомощное недоумение, и мне стало ясно, что бедный дядюшка окончательно запутался и отчаялся понять, что же сейчас происходит.

— Не волнуйтесь, господин… э-э-э… Рав, — герцог сделал успокаивающий жест тонкой рукой. — Женские капризы иногда невероятно докучливы. Их можно пропускать мимо ушей и глаз, однако рано или поздно придется уделить им внимание. О лекаре моя супруга стала заговаривать еще с средины лета, и раз уж вы стоите передо мною, почему бы не удовлетворить эту прихоть Вейдены?

— Кхе-кхе, — закашлялся потрясенный дядя, все еще не знающий, стоит ли произносить хоть что-то в присутствии его светлости, рассуждающего настолько здраво, что пугало это сильнее иных безумных речей.

— Вижу, вы все еще обеспокоены, — улыбка герцога содержала так много тепла, что под ней мог вызреть средних размеров арбуз, — но, право слово, мы оба сможем извлечь пользу из этой затеи. Успокойте госпожу Вейдену, отвлеките от тягостных, пустых мыслей, раз уж она решила, что вы достойны ее доверия. Я позволю вам остаться в моем доме, определю щедрое жалованье и стол, но слышать о вас я хочу как можно реже. Надеюсь, у вас хватит смекалки для того, чтобы это устроить.

— Ваша светлость, — наконец обрел дар речи дядюшка Абсалом, — я сделаю все, что смогу.

— Вот и прекрасно! — герцог вновь одарил нас своей несравненной улыбкой. — Идите к госпоже Вейдене. Я отдам приказ управляющему, и вы не будете ни в чем нуждаться. Надеюсь, вы станете первым и последним лекарем, которого я принял на службу.

Дядя принялся истово кланяться и пятиться к двери. Я согнулась в три погибели и последовала за ним, но не удержалась и подняла голову, чтобы напоследок еще разок взглянуть на господина Огасто, все так же сидящего за столом. Лучше бы я этого не делала.

Красивое лицо герцога было мрачнее тучи.

Плохое настроение дядюшки Абсалома после беседы с его светлостью как рукой сняло. Он сиял словно новая крона и разве что не пританцовывал на месте. Я была прощена.

— Это самый замечательный герцог, которого я когда-либо видел! — произнес дядя в восхищении.

— И самый красивый, — поддакнула я.

— Неужто? — удивился дядя и задумался. — Да, я не заметил в нем проявления каких-либо недугов, отменный цвет лица… Скорее всего, его пищеварение работает как часовой механизм. Отличнейшие зубы. Да-да, я редко видел зубы в столь хорошем состоянии, а уж я их повидал немало…

— И что же мы теперь будем делать? — перебила я дядюшку.

— Как что? — удивился тот. — Найдем управляющего, передадим ему, что герцог велел обращаться к нам с почтением, и пусть нам подыщут комнату для жилья, да потеплее…

— А как же герцогиня? — нахмурилась я, посчитав, что дядюшка слишком легкомысленно отнесся к произошедшему, хоть в подобном недостатке он обычно обвинял меня.

— Милая моя, беда герцогини в том, что ей нечем себя занять, — отмахнулись от меня. — Подобные нелады случаются во всех богатых семьях. Не скажу, что я искушенный знаток в этой области, но уж придумать, чем развлечь скучающую молоденькую женщину, столь внимательно относящуюся к здоровью телесному и душевному, я смогу. Все же я был женат три раза, не забывай об этом!

Я промолчала, не желая напоминать о том, что две его жены подозрительно быстро упокоились на кладбище, а третья сбежала с бродячим театром. Семейная жизнь дядюшки Абсалома не могла служить образцом для подражания, однако он сам об этом никогда не задумывался.

— Интересно, сколько в сем дому пустующих комнат?.. — между тем разговаривал сам с собой дядя. — Здесь наверняка можно устроить настоящую лабораторию. Надо будет намекнуть герцогу… Так, сейчас же пойдем искать управляющего! — и он решительно направился по коридору.

— Ах, господин аптекарь! — вдруг раздался за нашими спинами голос госпожи Вейдены. — Я не думала, что вы справитесь так быстро! Ну скажите же мне наконец, что с ним?

— Ваша светлость! — дядя резко развернулся и поспешил ей навстречу, кланяясь на ходу. — Чтобы поставить диагноз вашему супругу, не потребовалось и пяти минут.

— Это излечимо? — герцогиня побледнела.

— Вне всякого сомнения!

— Что же за болезнь одолевает моего супруга? — Вейдена прижала руку к сердцу.

Дядя Абсалом важно откашлялся.

— Это черная хандра, — вынес он приговор. — Она часто нападает на людей в эту пору года. Признаки хвори его светлости появились в середине лета?

— Да…

— Так я и думал. Типичнейший случай, — дядя покачал головой. — Лечение будет долгим, но не волнуйтесь, все пройдет бесследно. Главное условие — абсолютный покой больного. Не стоит часто напоминать ему о болезни. Держите себя в его обществе как обычно, точно ничего не замечаете. А чтобы уменьшить ваши собственные страдания, вызванные тревогой о его светлости, вам следует немного отвлечься. Тем самым вы только ускорите его исцеление.

Герцогиня слушала новообретенного лекаря, затаив дыхание. От осознания собственной важности дядя каждую фразу ронял все более веско и к концу речи стал напоминать пророка, вещающего в кругу своих последователей.

— Вы — мое спасение! — горячо промолвила госпожа Вейдена, на лице которой наконец-то проступили краски. — Я сразу поняла, что именно вас послали милостивые боги мне на помощь. Ваше слово — закон, господин аптекарь.

Дядя порозовел от удовольствия.

— Не затруднит ли вас, ваша светлость, сказать, где найти мажордома? — важно осведомился он. — Чем скорее я обустроюсь здесь, тем быстрее приступлю к выполнению своих обязанностей. Видите ли, приготовление некоторых снадобий требует специальных условий…

И вот тут, глядя на довольного дядю и герцогиню, ломающую руки от волнения, я опрометчиво решила: «Наконец-то наши бедствия закончились! Вот оно, счастье!»

Позднее я не раз вспоминала этот момент как пример самого горького своего заблуждения.

Жизнь в доме герцога поначалу показалась мне сладкой, точно перезревшее яблоко, внезапно упавшее в руки с самой верхушки дерева. Нам с дядей отвели покои неподалеку от спальни госпожи Вейдены — то были большие и светлые смежные комнаты, которые раньше показались бы мне достойными любого короля. Но, увидев апартаменты ее светлости, я поняла, что до сих пор ничего не смыслила в роскоши. Даже дядя оробел, впервые переступив порог прекрасной комнаты, стены которой сверху донизу были затянуты шелком с золочеными узорами, но вскоре он освоился и уже через пару дней вел себя так, точно всю жизнь ступал по мягчайшим коврам и сиживал в бархатных креслах. Как я уже говорила, дядюшка Абсалом был тем еще прохвостом, и смутить его надолго не смог бы ни один поворот судьбы, тем более настолько приятный.

Прочие слуги прозорливо нас возненавидели с первой же минуты нашего пребывания в герцогском дворце — слишком уж много почета оказывала нам госпожа Вейдена, верившая в любую чушь, которую важно изрекал дядюшка. Однако они недооценили пронырливость нового придворного лекаря: как плесень быстро расползается по отсыревшим доскам, после чего ее становится невозможно вывести, так и люди, подобные Абсалому Раву, незаметно приживаются в любом теплом углу, откуда их не успели тотчас же прогнать. Не теряя зря ни минуты, дядя разузнал, кто верховодит челядью явно и тайно, а затем истратил свой задаток на щедрые подарки тем людям, которых посчитал сколько-нибудь полезными для себя.

Не обращая внимания на мое фырканье и язвительные замечания, он также поставил у очага блюдце с молоком, в темном уголке подвесил сушеный гриб на ниточке, а затем еще и в щель между половицами просыпал немного зерна.

— То-то обрадуются здешние мыши! — воскликнула я с насмешкой: в истории о домовых и всякой прочей нечисти я верила лишь в известной мере и полагала, будто этим созданиям нет никакого дела до просьб людей.

— Смейся-смейся, глупая девчонка, — пробурчал дядя и принялся громко просить благословения у духа-покровителя здешних стен, обещая, что с каждого жалованья непременно будет жертвовать по меньшей мере три медяка в казну местного хозяина подполов и погребов.

Мне с первого дядюшкиного заработка на службе у герцога Таммельнского перепало всего-то несколько платьев, одно другого унылее. Увидев их, я разругалась со своим родственником в пух и прах.

— Это тряпье не годится даже на то, чтобы мыть им полы! — кричала я, едва сдерживая слезы. — Я вышвырну эти обноски из окна! Пусть на них спят бродячие собаки, если не побрезгуют! Нет уж, лучше их сжечь!

— А вот и чепцы, — невозмутимо отвечал дядюшка Абсалом, раскладывая свертки с покупками. — И причесывайся как следует, несносная девчонка, если не желаешь, чтобы я насильно остриг твои космы. Я принят на службу в приличный дом. Пороча мое имя своим непотребным видом, ты порочишь тем самым и имя его светлости! Так-то ты отплатишь добрейшему герцогу за его милость?

Себе же дядя приобрел сразу несколько кафтанов из прекрасного сукна, бесчисленное количество рубах с вышивкой, плащи с ярким подбоем и несколько пар башмаков, сияющие пряжки на которых были величиной с куриное яйцо. Я поклялась, что больше никогда не заговорю с ним после этой обиды, но вскоре мне пришлось смириться с новым гардеробом и расстаться с пестрыми куцыми юбками.

Перемена в моем настроении произошла после того, как по дядюшкиному поручению я в одиночку отправилась на кухню, где вполне ожидаемо услышала свист, скабрезные восклицания и прочие знаки мужского внимания, которые, признаться, не были столь уж непривычными для меня. «Эй, рыжая-чумазая! Поди-ка сюда, танцовщица! До чего же славные у тебя ножки!» — развязно окликали меня подвыпившие гуляки все то время, что мы с дядей бродяжничали. В ответ дядюшке Абсалому приходилось разражаться гневными речами, призванными защитить мою девичью стыдливость. Доставалось потом и мне самой, поскольку я, будучи по натуре девицей веселой и живой, порой и впрямь строила глазки выпивохам. Нам везло, и подобные случаи так и не обернулись существенными неприятностями для меня, должно быть, не такой уж писаной красоткой я казалась случайным ухажерам.

К стыду своему, раньше в подобном внимании я находила что-то лестное для себя, но здесь, в герцогском замке, эти окрики впервые заставили меня испытать острое чувство стыда. Отчего-то с той минуты, как я впервые увидела герцога, сама мысль о том, что ко мне пристают, посчитав своей ровней, всякие неотесанные грубияны, стала нестерпимой. Наконец-то я поняла, почему дядюшка Абсалом непрестанно увещевал меня держаться скромнее и даже советовал пришить к юбке снизу пару широких оборок.

«Что, если господину Огасто пожалуются, будто племянница лекаря ведет себя непотребно? — подумала я, покраснев до самой макушки. — Он и без того составил не самое высокое мнение о нас с дядей и не станет разбираться, что к чему. Решит, что я гулящая девка, да и все тут».

Как видите, уже тогда я твердо решила, что до ушей его светлости не должны дойти какие-либо сплетни, выставляющие меня или дядюшку Абсалома в дурном свете. Мне бы полагалось догадаться, что герцогу нет никакого дела до морального облика столь ничтожного существа, как племянница ярмарочного шарлатана, взятого в дом светлейшей герцогиней из причуды. Однако в тот же вечер я безжалостно изорвала свои пестрые юбки, отмылась до скрипа, намазала нос едкой мазью для отбеливания веснушек и следующим утром вышла к дяде в одном из тех невзрачных серых платьев, что он купил для меня.

— Славно, славно, — пробормотал дядюшка Абсалом, осмотрев меня с ног до головы, после чего отправил собирать травы для целебных настоек. Близилась зима, и к тому времени дяде нужно было обзавестись порядочным запасом всяческой трухи, отварами которой он собирался потчевать всех обитателей герцогского дворца. Как он говаривал, лекарю лучше обмануть сто своих пациентов, нежели сказать хоть одному, что не знаешь лекарства от его хвори.

Я прихватила с собой корзину повместительнее и отправилась на поиск достаточно обширного пустыря, поросшего лопухом и чертополохом.

Дворец герцога Таммельнского был пугающим местом. О глубинных, истинных причинах чувства страха и тоски, который ощущали все люди, находящиеся в его стенах, мне рассказали позже; тогда же мне казалось, что бесконечные темные коридоры, узкие окна и крутые лестницы страшны сами по себе — я не была привычна к таким большим домам и боялась заблудиться в переходах и галереях. Хоть и не сразу, но я отметила, что покои герцога и герцогини были обставлены изящно и богато, прочая же обстановка выглядела откровенно древней и обветшавшей, точно великолепный некогда замок долгое время пребывал в запустении.

Помня о том, как развязно и недружелюбно повели себя слуги в тот раз, когда мне пришлось идти на кухню без сопровождения дядюшки Абсалома, я жалась к стене, когда видела кого-то из челяди, и не решалась обратиться с вопросами даже к самым безобидным на вид тетушкам. Мое скромное платье не слишком-то смягчило сердца прочих служанок — я все еще была выскочкой и обманщицей, пусть моего дядюшку многие из них уже признали обходительным мужчиной. Но и у милейших пожилых господ водятся бестолковые юные родственнички, от которых жди одной беды, оттого неприязнь, питаемая слугами к нам обоим, постепенно сосредотачивалась на мне — наглой рыжей девице, явно вознамерившейся мутить воду и морочить головы честным мужьям да невинным сыновьям.

Именно это мне объяснил мальчишка, окликнувший меня в тот момент, когда я взялась за кованую ручку высокой узорчатой двери, показавшейся мне похожей на входную.

— Ты что творишь, рыжая? — громко прошипел он, поднырнув под мой локоть и довольно грубо оттолкнув меня от двери. — Куда суешь свой нос?

Первым моим порывом было дать затрещину нахальному молокососу, выглядевшему не старше двенадцати лет, однако скалившему зубы так, точно ему исполнилось все шестнадцать. Но, вспомнив о том, что с сегодняшнего дня мне надлежит быть вовсе не той Фейн, что может затеять драку с мальчишкой в чужом доме, я всего лишь обозвала его гадючьим хвостом и собачьим отродьем, прибавив к этому еще пару-тройку ругательств.

— До чего ж у тебя черный язык! — с притворным ужасом воскликнул юный наглец, отпрыгнув от меня и попутно скорчив несколько гнусных гримас. — У твоего дядюшки-лекаря, поди, мыла не хватит, чтобы отмыть его добела!

— Ты кто такой? — фыркнула я, уже сожалея, что не пнула паршивца под зад.

— Меня зовут Харль, — охотно ответил он, внимательно следя за моими движениями, чтобы успеть увернуться. — Люди говорят, что я болтливый бездельник и плут.

— Сдается мне, те люди довольно прозорливы, — проворчала я.

— А тебя они называют рыжей девкой, разодетой точно шлюха, и предсказывают, что ты скоро начнешь приставать ко всем мужчинам во дворце, а затем обворуешь своего бедного дядюшку и сбежишь с первым попавшимся мошенником, — невозмутимо ответил он. — Считаешь, этим словам можно верить?

— Ах ты, мелкий паршивец! — завопила я и запустила корзиной в Харля, залившегося смехом при виде моего гнева. — Да чтоб в твой грязный рот прыгнула жаба! Чтоб тебе лопнуть от водянки!

— Ох, простите, благородная госпожа! — весело кричал он, уворачиваясь от моих пинков. — Сразу и не признал в вас скромную барышню, обознался! Ваша светлость, смилуйтесь!

Я поняла, что и в самом деле веду себя скандальнее рыночной торговки, но покраснеть еще сильнее мне все равно не удалось бы. Мой чепец перекосился, из-под него выбились рыжие пряди, а ноги запутались в нижней юбке. Что бы подумал герцог Огасто, увидев эдакую распустеху, раскричавшуюся средь бела дня? Невольно я вспомнила, каким нежным голосом произносила каждое слово госпожа Вейдена, как спокойно было ее лицо, как утонченны манеры, и от досады мне захотелось бежать куда глаза глядят. Я во второй раз попыталась отворить дверь, у которой стояла, но Харль вновь остановил меня, тут же посерьезнев.

— Что ты там забыла? — спросил он, понизив голос. — Какие дела у тебя могут быть в старом крыле? Если ты и впрямь ищешь, кому здесь строить глазки, то выбор твой удачным не назовешь!

— Ты о чем это говоришь, негодник?! — поперхнулась я. — Я ищу разве что выход из этого безумного дома! Дядюшка Абсалом отправил меня за травами, и мне нужно выбраться на какой-то пустырь, где козы еще не сожрали весь лопух!

— И ты думаешь, что лопухи растут за этой дверью? — спросил с насмешкой Харль.

— Да черт разберет, что там, за этой дверью! — вспылила я. — Ваш треклятый дворец похож на муравейник, из него нипочем не найти выход!

Мальчишка некоторое время изучающе смотрел на меня, точно проверяя, не вру ли я, а затем махнул рукой и сказал:

— Ладно, я проведу тебя. Вижу, ты и впрямь ничегошеньки не понимаешь.

Каким бы унизительным ни казалось мне покровительство со стороны двенадцатилетнего парнишки, поразмыслив, я приняла его предложение. Рассмотрев Харля получше, я заметила, что одет он куда богаче, чем обычный слуга, и поняла, что имею дело с сыном одной из дам, гостивших у герцогини и составлявших ее собственный двор. Я успела к тому времени повстречать нескольких фрейлин — то были степенные провинциальные матроны, гордившиеся тем, что получили место под кровом герцогского дома. Их многочисленные малолетние отпрыски, не придававшие пока особого значения сословным предрассудкам, играли во дворе с детьми слуг или шатались по коридорам замка в поисках какой-либо забавы.

— А что там, в старом крыле? — спросила я, едва поспевая за мальчиком. Харль оказался быстроногим, точно таракан.

— Туда лучше не соваться, — ответил он, вновь понизив голос, — да и вообще лучше не болтать о том, что там происходит. До чего ж ты глупая!

— Так объясни мне, чтобы я хоть в чем-то сравнялась в уме с тобой! — огрызнулась я.

— В старом крыле живут люди господина Огасто! — прошептал Харль, оглянувшись перед тем по сторонам.

— Эка невидаль! — снова ничего не поняла я. — Разве каждый в этом доме — не человек его светлости?

— О-хо-хо, — вздохнул мальчик, поняв, что я искренне недоумеваю. — Твоя голова и впрямь пуста, как кастрюля после ужина! Неужто ты не слыхала, что герцог Огасто — человек пришлый? Не слепа ли ты, часом, на оба глаза? Разве не видно за версту, что он чужак в этих краях?

Что-то эдакое я уже слышала от дядюшки, но, как мне показалось, он просто напускал на себя таинственный всезнающий вид. Я решила выпытать у проныры Харля все, что смогу. Мысленно посоветовав себе не обращать внимания на наглый тон мальчишки, я кротко попросила его помочь мне со сбором лекарственных трав для нужд лекаря, если он сам ничем не занят. Харль признался, что сбежал от учителя, нанятого для него матушкой, и охотно согласился. Я заподозрила, что он затем прихвастнет перед своими приятелями, такими же лоботрясами, будто завел шашни с рыжей девицей, но и с этим пришлось смириться — вряд ли кто-то другой захотел бы со мной откровенничать.

Чуть позже мне пришлось скрепя сердце поблагодарить его и за то, как сноровисто он провел меня по узким городским переулкам к месту, где можно было легко перебраться через остатки городской стены. Сама бы я нипочем не отыскала эту тропинку, ведущую к заброшенному полю около развалин старого фермерского дома, некогда стоявшего в отдалении от остального предместья. Лопухов, полыни и чертополоха здесь обнаружилось превеликое изобилие — давно уж этих земель не касался плуг землепашца, угодья одичали и перешли в ведение полевых и лесных духов, только и поджидающих, чтобы вернуть себе утраченные некогда владения.

Солнце припекало все сильнее, в воздухе дрожало марево, неподалеку два аиста бродили по пригоркам в поисках ящериц и лягушек, а над нашими головами чирикали потревоженные воробьи, перелетавшие с куста на куст. В душе моей воцарился покой. Впервые я подумала о нашем с дядюшкой доме в Олораке безо всякой тоски — до этого он часто снился мне, и при виде зеленых предместий тех городов, что мы обошли, всегда вспоминалось, как тиха и размеренна была наша жизнь когда-то.

За то время, пока мы с мальчишкой собрали корзину всяких пожухших стеблей, названия которым я придумывала на ходу, переняв это умение от дядюшки Абсалома, мне удалось разузнать многое о жизни во дворце герцога. Харль был отъявленным сплетником и хранил в своей памяти бесчисленное количество мелких тайн. Природа одарила его хорошо подвешенным языком, и об этом мальчишка знал. Должно быть, его красочные истории здесь выслушивали, затаив дыхание, и он порядочно обнаглел, привыкнув к всеобщему вниманию, — я не раз замечала это дурное свойство у многих балагуров и талантливых рассказчиков.

— Значит, господин Огасто совсем недавно прибыл в ваши края? — спросила я первым делом о том, что занимало меня более всего остального.

— Пару лет назад он появился здесь со своими наемниками, провалиться им пропадом, — сплюнул Харль. — Наш прежний господин умер бездетным — в эту глушь он приезжал лишь поохотиться да отдохнуть от шума столицы. Старый герцог, мир его праху, приходился двоюродным братом королю Горденсу. После того как он упокоился, началась долгая тяжба между прочими королевскими кузенами, и некоторое время после его смерти эти земли подчинялись наместнику, славному доброму господину… Но тут с востока пришла беда, король наш искал помощи, вот и принял на службу этого южанина с его наемниками, пообещав взамен руку своей дочери. Да еще и герцогство за нею дал…

— Госпожа Вейдена — настоящая принцесса? — охнула я потрясенно.

— Истинно так! Добрее и прелестнее принцессы ни в одном другом королевстве не сыскать, — с неподдельной гордостью произнес Харль. — Разве ты не видела ее вблизи? От такой красоты в душе ангелы поют! Вот только этот божий дар не принес ей счастья…

Я тихонько вздохнула, признавая его правоту. Госпожа Вейдена была дивной красавицей, да еще так ласково обходилась с дядюшкой Абсаломом! В моей голове не должно было возникнуть и тени тех дерзких, глупых мыслей, что одолевали меня с той поры, как я увидела герцога Таммельнского.

— В этих краях была война? — я пыталась припомнить хоть что-то, но, увы, пару лет назад до моих ушей доходили известия лишь о том, что происходило на соседних улицах, — что уж говорить о событиях в чужих королевствах!

— Типун на твой черный язык, — Харль сделал отвращающий беду жест — таким же отгоняли сглаз и в моих родных краях. — Сюда война не дошла, хотя немало добрых таммельнцев, призванных в войско его величества, не вернулись в свои родные дома. Но зря мы радовались тому, что беда нас миновала. Вскоре сюда прибыл господин Огасто с самыми отъявленными из своих головорезов, да еще и…

Тут он замялся, и хитрое лицо его омрачила неподдельная тревога.

— Ты хотел что-то сказать о хвори господина Огасто? — предположила я, гордясь своей проницательностью.

— К лешему эту его хворь, пусть хоть совсем рехнется и перестанет выходить из своих покоев, — выпалил мальчишка, не сдержавшись, и тут же зажал себе рот, но затем продолжил, раззадоренный видом моего удивленного лица. — Я хотел сказать о том, что он притащил с собой! Мерзкую нечистую тварь!

— Нечистую тварь? — я почувствовала, как холодок пробежал по моей спине.

— Ну да, настоящего нелюдя, — Харль вздрогнул и еще трижды повторил отвращающий жест. — Ведь тогда на нас шло войной не соседнее королевство, а темная сила с северных гор! Те из наших, кто побывал на той войне, до сих пор плюются, когда вспоминают, каких гнусных дьявольских созданий им приходилось убивать в бою. Для эдакой-то погани и слов в человеческом языке нет! Кабы не господин Огасто — пропадать нам всем, уж больно безжалостен и силен был враг. Одно дело, когда в твои земли приходит иной король, пусть даже и порядочный кровопийца, а другое — когда власть над людьми берут чудовища.

— Так что же, господин Огасто взял в плен короля тех чудовищ? — от ужаса у меня едва ворочался язык. В моих тихих, спокойных родных краях о таком можно было услышать разве что в старой страшной сказке.

— Да почем мне знать? — Харля аж передернуло всего от отвращения. — Я тайно от матушки в щелку подсмотрел, как вносят в замок гроб, окованный цепями, и больше ничего не видал. Его спустили в подземелье, выставили охрану и объявили, что никому, кроме верных людей нового герцога, в то крыло ходу нет. Наемники сущими разбойниками оказались, и не вздумай к ним соваться! Они из тех, кому война — родная мать, ведь там можно жечь и убивать сколько душе угодно. Если увидишь где случайно их страшные смуглые рожи, прячься от греха подальше.

— Откуда же родом господин Огасто? — я вновь вернула разговор к герцогу, мысли о котором становились все навязчивее.

— Никто не знает, — отозвался Харль, к тому времени забывший о сборе трав и лениво разлегшийся на старом камне, нагретом солнцем. — Чего только не рассказывают о нем! Я слышал, что он родился на далеких островах, где поклоняются морским чудовищам, а его мать — морская ведьма, которая раз в сто лет выходит на сушу, превратившись в красивую девушку, а по спине у нее идет полоса черной с золотом чешуи. Тому, кто найдет такую чешуйку во время отлива, в море всегда будет сопутствовать удача, его корабль не потопит даже самый суровый шторм, а сирены и кракены станут держаться в стороне. Капитаны и пираты за такой талисман готовы отдать целое состояние.

Но горе тому, кто встретит ведьму ночью в полнолуние, когда она втирает в свою белоснежную кожу лунный свет, собранный с водной глади… Вскоре израненное тело несчастного вынесут на отмель волны, а спустя некоторое время на берегу найдут младенца, на теле которого в укромном месте есть ведьмин знак — та самая черная чешуйка. И стоит ее вырезать серебряным ножом, как младенец превратится в отвратительного морского гада, точь-в-точь как сама ведьма без человечьей личины. Убить того ребенка нельзя, ведь на город обрушится гнев моря и проклятие ведьмы, но едва сыну ее исполняется восемнадцать лет, его изгоняют из города и запрещают возвращаться…

Речь мальчишки стала вдохновенной, напевной, глаза горели, как это часто случается с увлеченными рассказчиками. Невольно увлекшись его сказками, я присела рядом и вскоре почувствовала, что меня вот-вот одолеет дремота — солнце пригревало так ласково…

— …А другие говорят, что мать герцога Огасто была дочерью знатного господина с юга, дерзкой и своенравной девицей. Как-то раз она побилась об заклад, что пойдет на кладбище в ту ночь, когда мертвые выходят, чтобы отведать угощение, оставленное для них родственниками. Все отговаривали ее, но она никого не послушала. Стоило ей ступить на кладбищенскую землю, как луна вышла из-за туч, и девушка увидела весело пирующих мертвецов, в чьих бездонных глазницах пылал огонь преисподней. Но гордая южанка преодолела страх и смело пошла вперед.

Мертвецы, завидев ее, принялись ласково приглашать девушку к своему столу и уговаривали съесть хоть крохотный кусочек поминального пирога. Она не слушала их и шла все дальше, дальше, пока не очутилась за кладбищенской оградой. К тому времени она очень утомилась, а столы у склепов ломились от яств, вид которых заставил бы изнывать от голода любого. Но девушка помнила, что нельзя прикасаться к пище покойников. Тут она заметила, что на большом камне за оградой лежит чудесное сочное яблоко, светящееся во тьме. Девица не удержалась и откусила от него кусочек, после чего упала в беспамятстве.

Через девять месяцев она родила сына, который сначала показался повитухе мертвым: он не дышал и не издавал даже тихого писка. Но только все решили, что младенец умер, как глаза его моргнули! Девушка же отошла в мир иной сразу после родов, успев признаться перед смертью, что съела проклятое яблоко в поминальную ночь. Люди пошли на то место, увидели старый камень — всё, как покойница и описала.

Самая древняя старуха в округе припомнила, что некогда там был похоронен нечестивый самоубийца, виновный в смерти многих добрых людей. Его имя было проклято, оттого на камне и не выбили ни буквы, ни знака. О происшествии этом запретили говорить, сына бедной покойницы отослали в далекий монастырь, а саму ее похоронили с пышностью и почетом. Но не прошло и семи дней, как надгробье на ее могиле оказалось разбитым, погребение раскопано, а следы, от которых разило тленом, вели к старому камню за оградой кладбища. Земля там была рыхлой, но никто так и не решился раскопать могилу самоубийцы, чтобы проверить, лежит ли там тело той, кто стала его посмертной женой…

— Ох и горазд же ты языком плести, — с некоторым презрением произнесла я, не дав Харлю начать третью историю о рождении господина Огасто. — Не трудись, я и сама таких баек сочинила добрую сотню в обмен на обед или ужин у случайного костра. Расскажи-ка лучше, давно ли за его светлостью водятся странности, о которых все говорят? Правда ли то, что его одолевают приступы душевной болезни?

Мальчишка принялся морщить лоб, припоминая.

— Сказать по чести, в те времена, когда господин Огасто прибыл в Таммельн, наша семья не так уж часто бывала во дворце, не по чину нам это было, — ответил он неохотно. — Матушка извелась вся, чтобы попасть в свиту ее светлости. С госпожой Вейденой прибыли несколько столичных дам, но разве для королевской дочери этого достанет?.. Все семейства Таммельна, считавшие себя благородными, едва не передрались, когда предлагали своих дочерей в наперсницы новой герцогине. Но к тому времени, как мы с матушкой обжились во дворце и осмотрелись, господин Огасто уже начал хворать, хотя о том поначалу и запрещали говорить. Слыхал, что он с первых дней повел себя нелюдимо, точно не сам выторговал для себя Таммельн. Вот и вышло, что у госпожи Вейдены есть свой двор, к ее светлости все горожане идут со своими бедами, а его светлость лишь со своими наемниками ведет беседы да вполуха слушает отчеты управляющего, точно ему нет никакого дела до своих владений. Приступы его в тайне держать не вышло, вскоре уж все в округе знали, что рассудок господина Огасто помрачен. Да он и сам о том знает — прячется от всех, молчит, а затем выходит из своих покоев, будто из могилы подымается.

— Из-за чего же приключилась его болезнь? — задумчиво спросила я, не ожидая, что на этот вопрос мне кто-то даст ответ, однако Харль с готовностью принялся рассуждать:

— Быть может, старой каменной пыли надышался — она, поговаривают, раньше многих с ума свела. Дворец-то построен на камнях, которые остались еще от эльфов, и как ни бились чародеи — а в старые времена их множество здесь водилось, и преискусных! — вредное колдовство из подземелий так и не вывели. Если в самую короткую ночь года положить себе в башмак веточку зверобоя, перо ворона и коготь черной кошки, а затем спуститься в старые переходы, что под землей, то можно увидеть, что одни камни под ногами серые, обычные, а иные с нанесенными знаками. Если с такого меченого камня соскрести чуток плесени, высушить ее и затем подмешать в питье человеку, тот непременно сойдет с ума. Потому-то слуги и не хотят спускаться в подземелья: к ноге эльфийская магия пристанет, позабудешь перед своим порогом ноги вытереть, да и внесешь непотребство в свой дом! А господин Огасто частенько спускается вниз, чтоб посмотреть на своего пленника…

— На чудовище? — скривилась я от отвращения.

— Вот и все говорят — зачем на эдакую мерзость смотреть? — согласился со мной Харль. — Это похуже эльфийской магии будет! Многие подозревают, что герцог теряет рассудок оттого, что ведет беседы с той тварью. Бывает, что одним словом с ночной ведьмой перемолвишься, не признав ее в темноте, так она душу потом из тебя высосет за пару недель. А тут уж который год нечистая сила под боком козни свои творит — что ей цепи, что ей стены? — Он понизил голос и продолжил: — Поговаривают, что хотя то чудовище взяли в плен, но и господин Огасто очутился в его власти. Да он и сам неизвестно какого роду-племени…

— Неужто господин Огасто — не человек? — с насмешкой спросила я, поняв, что мальчишка вновь принялся сочинять.

Уязвленный Харль сердито шмыгнул носом, но спорить не стал:

— Господин Огасто, быть может, и людской крови, а вот тот, кого он привез с собой и запер в подземелье, — истинное чудовище, тут уж можешь быть уверена. Всякому известно, что одолеть нечистую силу без колдовства невозможно, вот и рассуди сама — честный человек наш новый герцог или нет.

— Колдовство! — с еще большим презрением воскликнула я, сморщив нос.

— Хочешь сказать, глупышка Фейн, что не веришь в колдовство? — рассердился Харль, явно привыкший к тому, что его рассказы вызывают у слушателей страх с примесью восхищения, а не насмешку. — Не требуется большого ума, чтобы любую историю назвать байкой! Признайся просто, что в твоей скучной жизни не случалось ничего интересного, оттого ты и смеешься над истинными чудесами!

— Такие россказни стоили мне немалых бед, и я не скрываю, что не люблю их, — пробурчала, помрачнев. — Длинные языки суеверных кумушек перемывали мне кости, сколько я себя помню. Я ведь восьмая дочь восьмой дочери, да еще и уродилась рыжей незнамо в кого…

Мальчишку мои слова не на шутку встревожили, он уставился на меня с подозрением.

— Восьмая дочь восьмой дочери? — переспросил он. — В наших краях это считается недобрым знаком!

— То-то и оно, — зубы мои скрипнули от давней досады. — Все сразу сошлись во мнении, что я — урожденная ведьма с дурным глазом. Так и вышло: батюшка-то мечтал о сыне, а получил рыжую восьмую девку. Вот с той поры все в моем семействе и пошло наперекосяк. Родителям пришлось уехать из родных краев, но дурная слава шла за нами по пятам. Матушка моя решила, что отправит меня в Олорак к своему брату — моему дядюшке — в надежде, что туда нескоро слухи дойдут. Лишь пару раз после этого мне позволили увидеть сестер, а затем родители запретили мне переступать порог их дома, не желая, чтобы вновь начались пересуды. Обо мне распустили слух, будто я умерла. Некоторое время жила с дядюшкой Абсаломом, а затем кто-то пронюхал, почему от меня отказалась родная семья, и вскоре лавку дядюшки сожгли, вменив мне в вину все бедствия, что произошли в городе за пять лет, если не больше. Нам пришлось убираться подобру-поздорову, чтобы не попасть в тюрьму по обвинению в колдовстве. Пораскинь-ка мозгами, Харль, — жила бы я так дурно, обладай хоть толикой каких-то волшебных сил?

Мальчишка, задумавшись, кивнул.

— Уж веснушки эти ты точно могла бы свести, — согласился он, но затем по изменениям в его остроносом лице стало видно, что опаска в нем снова взяла верх, помножившись на врожденную болтливость. Я поняла, что Харль уже воображает, как принесет в герцогский дом удивительную весть о племяннице лекаря.

— Не вздумай тут же об этом разболтать, паршивец! — Я нахмурилась, уже сожалея о том, что разоткровенничалась. — Стоит мне услышать за своей спиной обвинения в колдовстве, как я тут же донесу ее светлости, что ты сочинил сплетню, будто господин Огасто — сын морской ведьмы и покойника!

— Тебе никто не поверит, пришлая! — огрызнулся Харль, но в словах этих не слышалось уверенности.

— Зато госпожа Вейдена верит дядюшке Абсалому! — ответила я с угрозой.

Харль не привык к тому, чтобы ему затыкали рот, — я видела это по его насупленным бровям и сверкающим глазам, но он и впрямь чрезмерно разболтался, пытаясь произвести на меня впечатление. Думаю, герцогиня разгневалась бы не на шутку, узнав, как очерняют имя ее супруга, но уступать мне малолетний негодник не желал. Наверняка наша ссора затянулась бы и мы с ним славно потаскали бы друг друга за вихры, но тут Харль вдруг побледнел, завидев что-то за моей спиной, и быстро спрыгнул с камня, точно собираясь бежать со всех ног, как вспугнутая мышь.

Я оглянулась и увидела, что к нам приближается всадник, появившийся из-за ближнего холма.

— Его светлость! — прошептал Харль, округлив глаза.

— Господин Огасто? Без сопровождения? — Страх мальчика передался и мне — я задрожала, видя, что всадник направляется в нашу сторону.

— Он часто выезжает из замка один, — быстро ответил Харль, взгляд которого тревожно забегал по округе. — Никто не знает, куда и зачем он ездит, но повстречать его — не к добру!

— Еще бы! — пробормотала я. — Стоит ему понять, что мы тут бездельничаем и чешем языки… А ну-ка быстро рви вон те листья и складывай их в корзину!

Сама я тоже бросилась ломать первые попавшиеся стебли, изображая, будто все мое внимание сосредоточено на этой важнейшей работе.

Герцог Огасто, которого до сей поры я видела всего один раз, приблизился к нам, и мы с Харлем принялись кланяться, наперебой желая ему доброго дня. Он некоторое время рассматривал нас, точно не в силах припомнить, где раньше видел наши лица, но затем рассеянный взгляд его упал на мои волосы, выбившиеся из-под чепца.

— Племянница лекаря! — произнес он, едва заметно улыбнувшись. — Ты сменила наряд. Я не сразу узнал тебя, рыжая девочка. Что ты делаешь в таком диком месте? И кто это с тобой?

— Ваша светлость, я Харль Лорнас, — торопливо произнес мой юный спутник, еще раз поклонившись. — Моя матушка, Эрмина Лорнас, состоит при госпоже Вейдене. Я вызвался помочь господину лекарю, и тот сказал, что я могу пойти вместе с его племянницей…

— Мы собираем лекарственные травы, ваша светлость, — перебила я речь Харля, с которого сталось бы наврать с три короба, раз уж он приплел сюда дядюшку Абсалома, знать не знавшего ни о каком Харле Лорнасе. — Осталось не так уж много времени до наступления холодов, и нужно сделать запасы на зиму.

По лицу герцога нельзя было с уверенностью сказать, что он меня слышит, — взгляд его все то время, что я говорила, был направлен куда-то вдаль. При свете дня он казался еще красивее, каждая черточка его лица смотрелась одновременно и резче, и тоньше. Теперь я поняла, что герцог молод, куда моложе, чем мне подумалось во время нашей первой встречи, — ему сравнялось не более тридцати лет. На своем гнедом тонконогом коне он сидел уверенно, и в каждом его движении сквозили изящество, сила и ловкость, свойственные тем, кто учился искусству наездника с самого раннего детства. Он совсем не походил на предводителя жестоких наемников, но в том, что этот мужчина привык повелевать и приказывать, сомневаться не приходилось.

— Стало быть, господин лекарь выполняет свои обязанности с похвальным рвением, — задумчиво произнес господин Огасто, а затем пристально посмотрел на меня, отчего мои колени подкосились. — Но все же мне не хотелось бы, чтобы с тобой, племянница лекаря, случилась какая-нибудь беда. Даже в мирное время милых девочек подстерегает немало опасностей, особенно если их волосы так ярко горят на солнце. Вот, держи за свои труды, — он бросил на землю пригоршню монет, блеснувших медью и серебром. — Возвращайся поскорее к своему дядюшке. Думаю, ему хватит тех трав, что ты уже собрала.

— Ваша светлость, — едва слышно промолвила я, покраснев. — Вы чересчур милостивы и щедры ко мне. Мой труд не так уж тяжел…

— Судя по твоим рукам, Фейн, он не так уж и легок, — мягко ответил господин Огасто, отворачиваясь от нас, и спустя несколько мгновений его конь уже скакал прочь.

Я невольно бросила взгляд на свои руки и увидела, что впопыхах собрала целую охапку злой старой крапивы, из-за которой моя кожа уже покрылась большими алыми волдырями. Только теперь я ощутила, как жгутся листья, и с проклятиями отшвырнула крапиву. Харль тем временем уже собирал монеты, припав к земле, как ящерица.

— Эй, ты что это задумал? — вскричала я и оттолкнула его, позабыв о том, что мальчишка-то повыше меня положением будет. — Его светлость наградил меня, а не тебя, болтуна и сплетника!

Все-таки нам с Харлем суждено было подраться в первый день своего знакомства. Сил я не жалела, и не потребовалось много времени на то, чтобы Харль наконец-то проникся своеобразным уважением ко мне и запросил мировую.

— Я тебе не какая-то трусливая местная девчонка, боящаяся глаза поднять от земли! — прошипела я, отряхивая юбку. — Уж не избалованному сынку придворной клуши со мной тягаться!

— Еще бы! — проворчал Харль, отплевываясь от мусора, набившегося ему в рот, когда я возила его лицом по земле. — Бродячие собаки кусачи!

Итак, начало нашей дружбе было положено — слишком уж много лишнего мы друг другу наболтали, чтобы не желать в душе перемирия. Да и странная встреча с герцогом смущала наши умы.

— Что скажешь, Харль, — с беспокойством произнесла я, когда впереди показались ворота дома его светлости. — Не выйдет ли из этой встречи беды? Часто ли господин Огасто ведет такие разговоры со слугами?

— Признаться, никогда раньше не слыхал, чтобы он хоть кого-то называл здесь по имени, не считая госпожи Вейдены, — отвечал Харль, также морщивший лоб от размышлений. — Не знаю, что и думать. Но он был щедр с тобой и, стало быть, не разгневался, хоть ты заговорила с ним без его дозволения. Другой господин непременно приказал бы отхлестать тебя той самой крапивой да удержал бы половину жалованья…

— Вот и славно, что я служу доброму герцогу Огасто, а не какому-то вздорному извергу, — хмыкнула я. К тому времени у меня получилось выпытать у Харля, что семейство Лорнасов и по меркам Таммельна не имеет отношения к настоящей знати, оттого матушка моего случайного приятеля весьма дорожит своим местом при герцогине. После того как волей судьбы дядюшка Абсалом стал личным лекарем его светлости, не такая уж высокая ступенька отделяла меня от мальчишки, и я не собиралась это упускать из виду.

Весь оставшийся день я готовила снадобья для дядюшки, так и не признавшись ему в том, что видела герцога. Мне подумалось, что дядя Абсалом, узнав о моем разговоре с его светлостью, запретит мне ходить на окрестные поля, и я никогда больше не смогу повстречать господина Огасто при столь располагающих к беседе обстоятельствах. А повстречать его и вновь услышать, как он называет меня по имени, стало моей самой жгучей и тайной мечтой. Много ли надо девушке, чтобы поверить, будто ее чувства получат ответ? Мне с лихвой хватило того, что господин Огасто вспомнил меня и мое имя, а затем заметил ожоги от крапивы на моих руках.

Казалось, сама судьба благоприятствует тому, чтобы мы еще раз повстречались: дядюшка Абсалом решил, что мне следует как можно реже показываться на глаза ее светлости — мои манеры были грубы, а язык невоздержан. Дядя не раз говаривал, что тяготы жизни куда сильнее огрубляют юных людей, нежели зрелых, — так оно и вышло. Если новоиспеченный придворный лекарь с легкостью избавился от вульгарных замашек, приобретенных под влиянием бедственных обстоятельств жизни, то ко мне они прилипли намертво. Разумеется, дядюшка пытался привить мне навыки вежливого обхождения с благородными особами, но иллюзий не питал и трезво полагал, что времена, когда глаза герцогини и ее придворных дам не будут оскорблены моим присутствием, наступят нескоро. Сам он проводил в покоях госпожи Вейдены большую часть дня, мне же изобретательно находил другие занятия. Я с нетерпением ждала того момента, когда дядюшка удовлетворится количеством сора, в который я перетирала высушенные травы, и отправит меня за новой охапкой чертополоха.

Для моего недавнего знакомца, Харля Лорнаса, наш разговор не остался просто мимолетным впечатлением — он частенько пробирался в дядюшкину лабораторию и с интересом следил за тем, как по стеклянным трубкам течет коричневая мутная жидкость. Его матушка, насколько я поняла, до сих пор не разгадала тайну исчезновений сына, чем тот был необычайно доволен.

Как-то раз он проболтался, что с утра видел, как господин Огасто покинул дворец в одиночку. Я горячо взмолилась всем богам в надежде, что у меня получится вновь попасть на тот пустырь, где мы встретились с его светлостью, и кто-то из небожителей, любящих пособлять людским безумствам, не остался равнодушным к моим просьбам. Дядюшка Абсалом в тот день и впрямь решил, что успокоительная настойка пустырника не окажется вредным излишеством в этом суетном дому. Ни разу до того я не радовалась так, выслушивая его сварливые указания! Схватив корзину, я ринулась к черному ходу из дворца, дорогу к которому уже могла найти и без Харля. Неизвестно, что подумали прочие слуги о том, почему племянница лекаря с ошалевшим видом перепрыгивает через три ступеньки, но меня это не волновало — все мысли мои были о господине Огасто.

Сбылось проклятие гадалки — я совсем позабыла о том, что герцог женат, да и мысль о разнице в нашем происхождении я старательно отгоняла, внушая себе, что истинная любовь не ведает преград. Все время мне вспоминалось, как джеркана обещала мне любовь знатного таинственного господина, и этого мне оказалось достаточно — госпожи Вейдены словно не существовало в моем мире грез. Да, она была красивее меня, и в каждом взмахе ее ресниц заключалась утонченная, возвышенная прелесть, которой отродясь не имелось в моем открытом, простом лице, но во мне достало безрассудства, чтобы посчитать, будто герцог откликнется на мои пылкие, искренние чувства, так отличающиеся от сдержанной нежности герцогини. Спроси кто у меня в ту пору — готова ли я снести позор, таиться, обманывать, забыть о гордости — и я ответила бы утвердительно, ни секунды не задумываясь. Впервые в жизни я влюбилась, и чувство, о котором ранее размышляла с опаской, показалось мне прекрасным и мучительным одновременно.

Очутившись на заброшенном поле, я, вспомнив слова господина Огасто о том, как ярко горят на солнце мои рыжие волосы, сорвала с головы ненавистный чепец. Мне хотелось, чтобы на голове моей пылало настоящее пламя, которое герцог уж точно увидит издалека. Мысли мои беспорядочно кружились в голове — я то торопливо срезала маленьким изогнутым ножом первые попавшиеся стебли, то роняла охапку трав на землю и застывала, всматриваясь вдаль — туда, где в мареве знойного полдня дрожали силуэты приземистых деревьев, из-за которых в прошлый раз показался всадник на тонконогой породистой лошади.

Когда я окончательно разуверилась в том, что сегодня мы с господином Огасто повстречаемся, судьба решила проучить меня за потворство нелепым сердечным страстям. Из развалин старого фермерского дома показались двое бродяг весьма опустившегося вида, и, разумеется, мои растрепанные рыжие волосы обратили на себя их внимание — маленькая хитрость сработала вовсе не так, как мне хотелось. Я услышала их пьяные недобрые окрики слишком поздно — мужчины уже успели отрезать мне путь к городу.

Похожие неприятности уже случались в моей жизни, поэтому я не стала терять времени и, развернувшись, со всех ног помчалась к рощице, перепрыгивая канавы и невысокие кусты как заяц, — бегала я быстро и ловко и поначалу отнеслась к своему приключению не столь серьезно, как следовало бы. Бродяги же решили, что погоня за мной — довольно забавное развлечение, и с веселыми криками последовали за мной. Не успела я подумать, что им, испитым забулдыгам, нипочем меня не догнать, как ноги запутались в проклятой юбке — новое платье было по меньшей мере на две ладони длиннее моего прежнего, — и я неловко покатилась кубарем. Вскочив на ноги, я почувствовала, как меня накрывает запоздалый страх: преследователи значительно сократили расстояние, разделявшее нас, а моя левая нога подворачивалась каждый раз при попытке на нее ступить.

Звать на помощь здесь не имело смысла — ближайший жилой дом в предместье находился довольно далеко для того, чтобы его обитатели могли услышать даже самые истошные крики, и я, сжав зубы, перехватила покрепче свой небольшой нож, хоть и не верила всерьез, что смогу оказать достойное сопротивление двоим взрослым мужчинам. «Быть может, они поймут, что при себе у меня нет ничего ценного, и отпустят», — тщетно пыталась успокоить сама себя.

Но судьба, слегка проучив меня, смилостивилась — я услышала приближающийся перестук лошадиных копыт, и вскоре конь господина Огасто гарцевал рядом со мной.

— Я же говорил тебе, племянница лекаря, чтобы ты не бродила в одиночку по заброшенным полям, — произнес герцог и, повысив голос, обратился к замершим неподалеку бродягам, которые выглядели теперь куда испуганнее, чем я пару минут назад. — По какому праву вы преследуете честных женщин в моих владениях? Согласно здешним законам за это полагается позорный столб! Эта девушка к тому же служит в моем доме — быть может, подобное оскорбление стоит и виселицы!

— Прощения просим, пресветлый господин! — упал на колени один из пьяниц. — Да кто ж мог знать, что рыжая девка — честная женщина? Известно, что все рыжие — либо ведьмы, либо отродье распутной лесной нечисти! Да чтоб у меня язык отсох и другое всякое, если я обижал когда приличных девиц!

— Отсохнет, не сомневайся! — запальчиво выкрикнула я, утирая разбитый при падении нос. — Уж коли я ведьма, то мое слово сбудется!

Несомненно, я бы прибавила к этому еще пару цветистых обещаний, но, вспомнив о том, что мои речи слышит и господин Огасто, смутилась и прикусила язык.

— Убирайтесь прочь, — после недолгих размышлений красивое лицо герцога вновь приобрело отстраненное выражение, и он с брезгливостью взмахнул рукой в сторону бродяг. — Если когда-нибудь кого-то из вас приведут ко мне на суд хотя бы из-за украденной курицы — отправлю на виселицу без раздумий.

Трусливым разбойникам конечно же понравилось это предложение, и спустя пару мгновений только примятая трава указывала на то, что они еще недавно топтались на этом самом месте.

— Благодарю вас, ваша светлость, — пролепетала я, волнуясь теперь в десяток раз сильнее, чем во время своего бегства. — Вы спасли меня…

— Тебе повезло, девочка, — ответил господин Огасто, бросив на меня взгляд, в котором я увидела что-то вроде сочувствия. — Но не стоит излишне часто полагаться на везение. Ты вновь собирала травы?

— Да, ваша светлость, — едва слышно промолвила я, покраснев. — Моя корзина осталась там, на поле. Мне нужно вернуться за ней…

Но, попытавшись шагнуть, я безо всякого притворства скривилась от боли — ушибленная нога не желала мне повиноваться. Герцог некоторое время наблюдал за тем, как я пытаюсь приноровиться к болезненным ощущениям, а затем безо всяких пояснений спешился и одним движением легко усадил меня на своего коня.

Я пискнула от неожиданности — до этого я ни разу не ездила верхом. Конь господина Огасто показался мне настоящим дьяволом — глаза его горели лютым огнем, и сердце мое как безумное билось от страха, смешанного со смущением. Герцог, не обращая внимания на то, как неловко я цепляюсь за луку седла, вел коня в сторону заброшенного фермерского дома. Путь наш проходил отнюдь не по тем канавам и кустам, по которым я мчалась, не чуя ног, оттого занял куда больше времени. Первые несколько минут я пыталась справиться с волнением, герцог же молчал, не выказывая признаков каких-либо чувств. В том я видела счастливое стечение обстоятельств — заговори он со мной сразу же, я не смогла бы произнести в ответ и пары слов, показав себя вовсе неотесанной и глупой девицей. Но к тому моменту, как он обратился ко мне, я несколько пришла в себя.

— Твой родственник нарушил мой приказ, — произнес господин Огасто. — Я сказал, чтобы он больше не посылал тебя в эти глухие места за травами.

— Не гневайтесь на него, ваша светлость, — всполошилась я, сообразив, что оказала дядюшке Абсалому очередную медвежью услугу. — Я утаила от него тот случай. Он не знает о вашем приказе, и в том лишь моя вина, простите меня…

— Отчего же ты не передала ему мои слова? — в голосе господина Огасто звучало легкое удивление безо всяких признаков гнева, и я расхрабрилась.

— Мне бы тогда и шагу ступить из наших комнат не позволили, ваша светлость, — честно ответила я. — А я хотела бы хоть изредка выходить из вашего дворца в одиночестве, без надзора.

— И зачем же ты хочешь выходить из моего дома в одиночестве? — чуть насмешливо спросил герцог, и нотки, прозвучавшие в его голосе, заставили меня потерять голову.

— А отчего вы уезжаете из дворца без сопровождения? — ответила я вопросом на вопрос и тут же, испугавшись собственной дерзости, начала просить прощения за свою болтливость.

Господин Огасто знаком показал, что не придал серьезного значения моему нахальству, и ответил:

— Верно подмечено, маленькая Фейн. Но не думаю, что причины для уединения у нас схожи. Я и впрямь иногда устаю от старого дворца. Меня одолевает тоска при виде его стен, и я сбегаю от черных мыслей и тяжелых воспоминаний. Иной раз одиночество средь полей не так страшно, как одиночество средь людей. Я сомневаюсь, что в твоей милой головке рождаются столь тягостные образы, и вряд ли тебе стоит подвергать себя опасности, как сегодня, из-за пустой прихоти.

— Но… но почему вам плохо во дворце? — я запиналась, но превозмогала страх, понимая, что нельзя упустить удивительную возможность вызвать господина Огасто на откровенный разговор. — Вас почитают и любят…

— Ты уже наверняка знаешь, что это не так, Фейн, — тон герцога был отвлеченным и словно располагал к тому, чтобы я продолжала свои расспросы. — Я чужак в этих краях, за мной по пятам идет дурная слава. Сами стены этого дома ненавидят меня за то, что я объявил себя их господином.

— Но ваша жена, госпожа Вейдена, вас очень любит! — воскликнула я, не веря, что мой язык осмелился произнести эти слова. — Разве этого недостаточно, чтобы чувствовать себя счастливейшим из смертных? Каждый человек мечтает быть любимым, ведь чувства, обращенные на него, возносят его над остальными! И напротив, как несчастен человек, которого никто не любит…

— Стало быть, ты хочешь, чтобы тебя любили все, кто встречается на твоем пути, Фейн? — Его светлость оглянулся, словно ища в моем лице что-то такое, чего раньше не заметил.

— Да, — простодушно призналась я и шмыгнула носом. — До чего же обидно, когда тебя гонят, едва завидев рыжие косы! Куда бы я ни пошла — меня встречают злоба и страх, а провожают подозрительные перешептывания. И все оттого, что мне не повезло уродиться красноволосой… Этого нипочем не изменить ни мазями, ни молитвами, ни колдовством, ведь рыжина и самыми крепкими зельями не выводится — так мне сказала одна знахарка, а она знала в том толк!.. Но мне кажется, что найдись в мире хоть один человек, который отнесется ко мне по-доброму и всегда будет рядом, — злые взгляды остальных уже никогда не обидят так, как раньше!

— Если бы все было так просто, рыжая девочка, — вздохнул господин Огасто.

— Когда тебя любят — это всегда хорошо! — упрямо возразила я.

— Когда не можешь ответить любовью на любовь — это приносит множество несчастий, — ответил мужчина, и голос его прозвучал глухо.

Сам по себе этот разговор был настолько удивительным, что у меня дух перехватывало: сам светлейший герцог говорил со мной, точно я была ему равной. Последние же его слова и вовсе заставили мое сердце екнуть — мне показалось, что господин Огасто признался, будто не любит госпожу Вейдену!

— Но все может перемениться… — робко произнесла я, чувствуя, как замирает все мое нутро.

— Не может, если вся любовь уже отдана другой, — был ответ, и я едва не лишилась чувств, теперь уж окончательно уверившись, что гадалка с ярмарки не соврала.

К тому времени мы добрались до того самого пустыря, где я оставила свою корзину. Герцог помог мне спешиться, и, почувствовав касание его пальцев, я испугалась, как бы мое сердце не лопнуло от восторга. Забылась боль от ушибов — утвердительно кивнула, когда господин Огасто спросил, смогу ли я дойти до дому. Разумеется, никакого смысла отвечать иначе у меня не имелось — вернись я во дворец, восседая на коне его светлости, пищи для сплетен и пересудов таммельнцам хватило бы на десять лет вперед. И блаженство, которое я тогда испытывала, не помешало мне сообразить, что обстоятельства нашей второй встречи с господином Огасто нужно сохранить в глубочайшей тайне.

— Ваша светлость, — обратилась я к герцогу напоследок. — Прошу вас, не говорите моему дядюшке о том, что случилось сегодня. Я… я не приду сюда больше, обещаю вам.

Господин Огасто, вновь вернувшийся к своему обычному отстраненному виду, небрежно кивнул в ответ на мои слова и вскоре скрылся за деревьями. Я же, подняв трясущимися руками корзину, некоторое время стояла, подняв пылающее лицо к безоблачному небу, беззвучно вознося хвалу богам, а затем похромала в сторону предместья, не переставая блаженно улыбаться.

Дядюшка Абсалом, осмотревший вечером мою ногу, в очередной раз упрекнул меня в неловкости и глупости, но достал из потайного ящика мазь, которую обычно держал про запас и не тратил по пустякам. Я все еще не придумала, как лучше передать дядюшке слова его светлости, чтобы соврать при этом как можно меньше, — родственник мой, будучи записным вралем, чуял ложь за версту, но судьба снова решила мне пособить, хоть и не вполне приятным образом.

— Знаешь, Фейн, — начал дядюшка с озабоченным видом, — во дворце поговаривают, что ты слишком много бездельничаешь. Мне передали, что сегодня ты едва не сбила с ног Маделину, служанку ее светлости, и не подумала попросить прощения за свою грубость. Да, я знаю, что прочая челядь завидует тем, кто не марает руки черной работой, но нам не следует потворствовать этим сплетням. Уж тебе ли не знать, чем они могут обернуться?.. Довольно с тебя прогулок в одиночестве — приличной девице это не пристало. С завтрашнего дня ты будешь принимать здесь пациентов из числа слуг. Думаю, даже такая бестолочь, как ты, способна попасть пипеткой в ноздрю, ежели болящий жалуется на насморк… да и простуду с расстройством желудка ты не спутаешь, я полагаю. Хвори посложнее оставляй на мое усмотрение, но чай из ромашки все равно каждого заставь выпить — он никому еще не навредил… Паршу всякую руками не трогай, если же кто надумает здесь кашлять или харкать, гони в шею, но вежливо…

Дядюшкины напутствия я выслушивала до глубокой ночи, с тоской вспоминая, как чудесна была наша сегодняшняя встреча с господином Огасто. «Нет, все не может закончиться так просто! — говорила я себе, вздрагивая и чувствуя, как мурашки бегут по всему моему трепещущему телу. — Он почти признался, что любит меня! Иначе зачем бы ему вообще говорить со мной о своих чувствах? Все переменится, и через пару дней мы снова повстречаемся, иначе быть не может».

— Ты слышишь меня, Фейн? — сердился дядюшка Абсалом. — Я сказал, чтобы ты не брала мази из этого ящичка, если к тебе придет кто-то из судомоек или младших конюхов! А вот тот декокт с мятным вкусом — для господина управляющего и его семейства, да ниспошлют им боги крепкое здоровье!

— Да, дядюшка, — покорно отвечала я, видя перед собой только лицо герцога Огасто. — Декокт положен судомойкам, а господин управляющий и без него здоров будет божьим промыслом…

— Да ты никак не ногу ушибла, а голову! — всплеснул руками дядюшка Абсалом в величайшей досаде и принялся заново втолковывать мне, как разность положения слуг в герцогском замке влияет на способы их лечения.

Следующие недели показались мне расплатой за минуты счастья, выпавшие на мою долю. Челядинцы и их родичи, прознав о том, что теперь во дворце можно задешево излечить всякую хворь, при всякой возможности стучались в наши двери. Сам господин придворный лекарь за день принимал пару-тройку пациентов, большую часть времени находясь при госпоже Вейдене. Два раза я осмелилась его побеспокоить — из-за ребенка, посиневшего от удушья, и из-за глубокой нагноившейся раны на ноге одного из охранников, об истории возникновения которой нам так ничего и не сказали, а дядюшка тут же пришел к выводу, что парни от скуки затеяли дуэль. Таким образом, я побывала в покоях герцогини по своему почину, и госпожа Вейдена дважды щедро одаривала меня.

В первый раз она надела мне на палец красивое серебряное колечко, а затем долго смеялась, увидев, что я ужасно сконфузилась — мне вновь довелось почувствовать себя какой-то глупой маленькой собачонкой, которую наряжают в платьица и треплют от умиления.

Во второй раз герцогиня отдала мне свою шелковую косынку, и опять я поцеловала ей руку, покраснев от стыда за то, что обманываю столь добрую госпожу. «Как можно надеяться на то, что господин Огасто обратит внимание на меня, если его супруга так красива и мила? — спрашивала я себя, возвращаясь в свою комнату. — Как можно предать госпожу, от которой я не видела ничего, кроме добра?» Но вскоре голос разума стихал, заглушенный куда более громкой и отчаянной песней, звучавшей в моем сердце, и я вновь исступленно мечтала о том, чтобы вновь увидеть герцога хотя бы издали.

Но, увы, боги словно отмахнулись от моих просьб, посчитав их, наверное, однообразными и настырными, — в моей жизни не случалось ничего, кроме обычных рутинных дел. К виду всяческих фурункулов, лишаев и вросших ногтей я давно уж привыкла за то время, что помогала дядюшке Абсалому, однако теперь они казались мне еще более отвратительными. Иной раз мне думалось, что даже во время наших скитаний я чувствовала себя свободнее и счастливее, но тут же я мысленно задавала себе вопрос: «Хотела бы ты, Фейн, покинуть эту постылую комнату и никогда более не возвращаться в Таммельн?» — и с жаром отвечала на него: «О нет, теперь я никогда не буду счастлива, лишившись возможности видеть господина Огасто хотя бы изредка!»

Дядя Абсалом, которого миновали подобные душевные терзания, блаженствовал, за считаные недели превратившись в наперсника ее светлости, — дамы из свиты герцогини с восторгом выслушивали как его медицинские рекомендации, так и прочие басни, которыми он щедро их потчевал. Я стала замечать, что в дядюшке появился лоск, щегольство, да и плечи его расправились, точно он сбросил разом десять лет. Поблескивающие глаза и масленая улыбка выдавали то, что родственник закрутил роман с какой-то из придворных дам герцогини, быть может, с матушкой Харля, который последнее время отзывался о лекаре его светлости с большой неприязнью.

— Целыми днями угождает госпоже Вейдене, — бурчал мальчишка, помогая мне щипать корпию. — Теперь у матушки и ее пустоголовых подруг только и разговоров — господин Рав сказал вот то, господин Рав пошутил вот так… Тьфу! Наглый бродяга, возомнивший себя невесть кем, — вот кто твой дядюшка! Позабыл свое место!

Я молчала, ведь эти слова напоминали мне, что я и сама метила слишком уж высоко, полюбив господина Огасто, — а в то время я была уверена, что люблю герцога по-настоящему, чтоб до самой смерти больше ни на кого не взглянуть!..

— А что же его светлость? — спросила я словно невзначай. — Много ли времени проводит он со своей супругой?

За все эти дни мне только однажды удалось увидеть герцога из окна, да и то я не была уверена, он ли это или же кто-то из тех самых наемников, о распущенных и жестоких нравах которых меня не уставал предупреждать Харль.

— Хворь его светлости в разгаре, — хмуро ответил юный Лорнас. — Он уже два дня не покидает своих покоев, и пища, которую ему приносят, остается нетронутой. А что же делает господин лекарь? Он продолжает рассказывать скабрезные анекдоты да пришивать золоченые галуны к своему камзолу! Разве не затем твоего дядюшку наняли, чтобы он излечил господина Огасто? Но если ты узнаёшь о приступе герцога от меня, значит, господин Рав ни словом не обмолвился о том, что его пациент совсем плох!

Разумеется, я не призналась Харлю, по какой причине герцог принял на службу лекаря, хоть мальчишка и был моим единственным добрым приятелем во дворце. Но он был болтлив, да еще и дядюшку недолюбливал — откровенничать с ним было бы истинной глупостью.

— Дядя Абсалом не любит обсуждать болезни своих пациентов, даже со мной. Такие заболевания, как у господина Огасто, не лечатся быстро, — ответила я, невольно копируя интонации аптекаря. — Поспешность может оказаться губительной! Да к тому же на носу полнолуние. В это время душевные недуги всегда обостряются, какими бы крепкими микстурами ни потчевали больного.

— Это все потому, что зловредные духи при полной луне пакостят людям с двойным усердием, — заявил Харль с уверенным видом. — А в замке этой нечисти полным полно! Не вздумай ходить в одиночку по дворцу, пока светит полная луна, — непременно встретишь здешнего домового, а у него дурной характер…

— Ты сам-то его встречал? — с насмешкой спросила я.

— Еще чего! — замахал руками Харль. — Зачем мне смотреть на эдакую пакость? Он обычно шныряет по тайным ходам, что позабыты людьми, но на полную луну открыто бродит по коридорам и галереям со своим фонарем, от которого исходит зеленый свет, как от болотной гнилушки. Его логово — в заброшенной Восточной башне. Иногда ночью слышно, как он страшно воет с ее вершины — мороз по коже пробирает! Упаси меня боги с ним встречаться! Достаточно того, что он украл из моего тайника полукрону, а затем срезал с лучшей куртки нарядные пуговицы. Да еще перевернул чернильницу на мои тетради, пустил летучую мышь в комнату матушки, связал шнурки на моих ботинках так, что я едва сумел их распутать…

— Полукрону украл кто-то из твоих дружков, так же как и ты сам украл ее у какого-то лоботряса, — рассудительно ответила я. — Пуговицы отгрызли крысы — их здесь полно, а чернильница опрокинулась из-за сквозняка… Что же до летучей мыши — уж не сам ли ты притащил ее в ваши с матушкой покои, а затем не уследил за нею?

Харль самую малость покраснел, но лишь буркнул что-то неразборчивое в ответ.

— А шнурки у тебя и сейчас запутаны, точно хвост у беса, — завершила я свою речь.

— Домовой существует! — обиженно воскликнул Харль, не выносивший, когда я высмеивала его выдумки, но упорно продолжавший меня ими потчевать из духа противоречия.

— А господин Огасто — морской дьявол, — с презрением отмахнулась я от его слов. Харль, поежившись, с опаской осмотрелся — все же юный сплетник побаивался, что его истории дойдут до господских ушей, а затем, убедившись, что нас никто не подслушивает, с жаром принялся доказывать, что я запомнила все совсем не так, как он рассказывал.

Не успел он толком увлечься, как в дверях показалась девица, служащая на кухне, — ей нужно было наложить мазь на ошпаренную руку, а затем появился псарь, свежие укусы на теле которого никогда не переводились, и мальчишка тихонько юркнул в приоткрытые двери. Госпожа Эрмина Лорнас уже разузнала, что ее сын околачивается при племяннице лекаря, и сурово отчитывала его по пять раз на день, посчитав, видимо, что в ее семействе пристрастием к врачеванию (и врачевателям) должен отличаться кто-то один. Разумеется, этого было недостаточно для того, чтобы отвадить Харля от лекарских покоев, но мальчишка хорошо знал, как быстро расходятся слухи по дворцу, и справедливо полагал, что от глаз служанки до ушей его матери расстояние крайне невелико.

Следующий день грозил в точности походить на предыдущие, и я с тоской взбалтывала тяжелые пузатые бутыли, где настаивались болеутоляющие и отхаркивающие средства. Дядюшка Абсалом, неторопливо и с удовольствием позавтракав, направился к госпоже Вейдене засвидетельствовать свое почтение и спросить, успокоили ли ароматические свечи ее головные боли, а я вновь осталась ожидать искусанных, простуженных и ошпаренных пациентов. Харль не показывался, видимо, не сумев этим утром сбежать от своего наставника, и мне не досталось привычной порции свежих утренних сплетен, служивших нам скромным развлечением.

Каково же было мое изумление, когда в дверях показалась одна из личных служанок госпожи Вейдены, передавшая мне распоряжение немедленно явиться пред очи ее светлости. Кровь сначала отхлынула от моего лица, а затем я покраснела как вареный рак — мне подумалось, что госпожа Вейдена прознала о том, что я вела тайные беседы с ее супругом. Служанка герцогини ничего мне не пояснила, и я, торопливо забинтовав исцарапанные руки младшему садовнику, пришедшему за несколько минут до девушки, проследовала в покои ее светлости.

Комнаты, где проводила свои дни госпожа Вейдена, окруженная скучной и крайне добропорядочной свитой, занимали самую светлую часть дворца — герцогиня любила вышивать и посвящала этому занятию много времени. Хоть старый дворец и не походил, по ее собственным словам, на резиденцию короля Горденса в Лирмуссе, юная госпожа Таммельна постаралась придать мрачному древнему строению легкомысленное очарование, свойственное богатым столичным домам. Пол в тех покоях, куда мне приказали явиться, был покрыт пестрым ярким ковром, поверх которого лежало множество подушек с золотыми кистями — на них полагалось небрежно и изящно сидеть, но видно было, что таммельнским дамам это искусство давалось нелегко. Одна госпожа Вейдена облокачивалась на гору подушек, не умаляя этим своего внешнего достоинства, но дополняя его прелестью юной гибкости. Позы остальных женщин выглядели неловко и скованно — фрейлины напряженно следили, чтобы длинные плотные подолы их нарядов прикрывали ноги до самых носков туфель, при этом пытаясь сохранить гордую осанку. Я не сразу заметила дядюшку Абсалома — он восседал на целой стопке подушек, но за пышными юбками окружавших его собеседниц господина лекаря разглядеть удавалось с трудом.

— Милая Фейнелла, вот и ты! — ласково обратилась ко мне госпожа Вейдена, и я незаметно перевела дух — вовсе не так обратилась бы ко мне герцогиня, заподозри она меня в дурных намерениях.

— Ваша светлость, чем я могу вам служить? — с поклоном обратилась я к ней, чуть осмелев.

— О, я позвала тебя совсем не для этого! — рассмеялась герцогиня, и смех этот подхватили некоторые из ее дам, что мне не понравилось. — Напротив, тебя ожидает награда за то, как ты нам всем услужила, помогая своему дяде! Господин Рав не устает повторять, что без племянницы не справился бы со своими обязанностями. Я не так уж часто вижу тебя, милая Фейнелла, но зато знаю все о чаяниях твоего дядюшки, связанных с тобой. Разумеется, я оказала им всяческое содействие, тем более что задача была воистину приятной…

Свита герцогини опять захихикала, не давая мне возможности хоть на минуту вернуть лицу естественный цвет — я становилась все краснее и краснее, но это, как мне показалось, искренне веселило всех присутствующих.

— Итак, решено, — госпожа Вейдена хлопнула в ладоши и на мгновение показалась мне юной девочкой, куда младше меня самой, вроде тех, что все еще играют в куклы. — Ты выйдешь замуж за младшего сына господина Кориуса, Мике! Я дам за тобой хорошее приданое из собственной казны в знак безграничной признательности, которую я испытываю к твоему дядюшке. Разве это не чудесно?!

Господин Кориус был мажордомом дворца и считался третьим по важности человеком во владениях герцога Таммельнского, пусть даже особым благородством происхождения похвастать он не мог. Управление замком было доверено этому верному, добросовестному человеку еще старым герцогом, о котором мне рассказывал Харль. Новые же господа не пожелали принять из его рук бразды правления — герцог Огасто с каждой неделей все глубже погружался в пучину своей странной душевной хвори, а госпожа Вейдена была слишком юна для того, чтобы разбираться в запутанных хозяйственных делах.

Все понимали, что дядюшка Абсалом смог в столь быстрые сроки сравняться во влиянии с таким важным господином, как Петор Кориус, благодаря причуде его светлости и доверчивости герцогини. Подобный фундамент благополучия являлся крайне непрочным, но мой брак с одним из сыновей мажордома укрепил бы его, показав, что господин лекарь стал неотделимой частью этого дома. Оставалось только догадываться, сколько энергии и усилий затратил дядя для того, чтобы в считаные дни устроить мою помолвку с одним из младших отпрысков Кориуса, и мне следовало бы радоваться без памяти столь удачному замужеству, но… то было честью для Фейнеллы Биркинд, одной из многочисленных дочерей даленстадтского семейства Биркинд, едва сводящего концы с концами, сколько оно себя помнило. Для Фейн, которую еще недавно называл милой рыжей девочкой сам господин Огасто, грядущая свадьба с каким-то Мике Кориусом оказалась страшнейшей из бед, которые когда-либо обрушивались на ее голову.

Должно быть, выражение моего лица смутило госпожу Вейдену, не отличавшуюся особой проницательностью в силу молодости и легкого характера. Дядюшка Абсалом, заметив, что на лице герцогини отразилось недоумение, переходящее в разочарование, торопливо попросил прощения у всех присутствующих дам и, схватив меня за руку, поволок в наши покои.

— Что за кислое лицо? — напустился он на меня, едва дверь закрылась за нашими спинами. — Глазам своим не верю! Я из шкуры вон едва не выпрыгнул, устраивая этот брак, а ты даже не поблагодарила госпожу Вейдену! Без ее вмешательства старый Кориус нипочем бы не согласился женить своего сына на бесприданнице! Неужто ты настолько глупа, чтобы не понять, какая это неслыханная удача — породниться с управителем такого огромного имения?!

— Я не желаю выходить замуж за Мике Кориуса! — угрюмо и твердо ответила я.

— Ты обезумела! — вскричал дядя, схватившись за голову. — Чем Кориус-младший плох для тебя?

— Я знать не знаю этого Мике, — ответила я, мрачнея.

— Так узнай, прежде чем воротить нос! — воскликнул дядюшка Абсалом, сердившийся все сильнее.

— Я не люблю его, — стояла я на своем, чувствуя, как горючие слезы жгут мне глаза.

— Значит, полюбишь! — в сердцах воскликнул дядюшка. — Тоже мне, сложность для девицы семнадцати лет!

— Не полюблю, — произнесла я едва слышно, поскольку горло мне сдавили рыдания.

— Откуда тебе знать… — начал было дядюшка, но осекся, а затем побагровел от гнева. — Так вот оно что! Ты, вертихвостка, уже завела с кем-то шашни! И кто же, позволь узнать, глянулся тебе больше сына старого Кориуса? Что за бездельник тебя охмурил? Фейн, хоть ты пустоголова, как и все девчонки, но ранее я думал, что у тебя хватит соображения не прошляпить выгодный брак — ведь ты сама видела, как живется твоим сестрам, вышедшим замуж как на подбор за каких-то мелких проходимцев! Сколько я вбивал тебе в голову — смотреть нужно всегда вверх, иначе и не узнаешь, что есть в жизни что-то лучшее, чем та грязь, по которой ступают твои ноги. И мне казалось, что уж этому я сумел тебя научить… Но что я слышу теперь — ты противишься помолвке с Мике Кориусом! Я бы понял, если бы ты метила выше, но…

И тут я предательски покраснела так, что дядюшка снова умолк, теперь уж побелев.

— О нет, — промолвил он в ужасе. — Только не это!

— Дядюшка, выслушайте меня… — попыталась я обратиться к нему, но попытки мои были тщетны — дядя Абсалом был испуган всерьез.

— Ты хочешь погубить меня во второй раз, — потрясенно промолвил он, оседая на один из стульев. — Мне пришлось бежать из Олорака, оставив за спиной пепелище, лишь потому, что я поддался уговорам твоей матушки и согласился принять тебя в своем доме. Я подумал, что раз уж бездетен, то в глазах богов и людей будет достойным поступком взять под опеку юное дитя, родители которого не в силах поставить его на ноги. Так, по меньшей мере, я объяснял свой поступок вслух, ведь стоило кому-то прознать про истинную причину, по которой твои родители решили с тобой расстаться, — и вновь вокруг тебя начали бы множиться суеверные страхи. Ты и сама знаешь, что немногие согласились бы принять тебя в свой дом. Но мне всегда казалось, что ты смышленее своих сестриц, да и матушку умом значительно превосходишь, оттого я и проникся жалостью к твоей судьбе. Мне полагалось догадываться, что ничем добрым это не закончится, но… Не знаю, решился бы я стать твоим опекуном, если бы мне сказали, что не пройдет и пяти лет, как мою лавку сожгут, а меня с позором изгонят из городка, где я прожил почти всю свою жизнь. Отрекся ли я от тебя в сердцах? Отослал ли к тетушке в Прадейн? Укорил ли за то, что моя прежняя спокойная жизнь была разрушена?.. Нет, я понимал, что хоть ты и стала причиной бед, обрушившихся на мою голову, но не была в них виновна. Все это время мы искали теплый угол, чтобы остановиться и вернуться к обычаям прежней жизни, пусть надежды на то почти не имелось — люди редко оправляются после такого падения. И вот благодаря милости богов мы очутились в настоящем дворце! Я и мечтать не смел о том, что когда-то получу должность лекаря при знатном господине! Разве ты не понимаешь, что подобный шанс выпадает один раз и далеко не каждому? Мы должны любой ценой сохранить это положение!

Я кивнула, с трудом сдерживая слезы. Дядюшка Абсалом говорил чистую правду — все произошло именно так, как он рассказывал. Из-за того, что он проявил сочувствие к своей младшей племяннице, его жизнь была уничтожена, и некогда преуспевающий аптекарь стал бродягой, ярмарочным шарлатаном…

— Герцогиня не простит нас, если узнает, что ты завела интрижку с ее муженьком, — дядя понизил голос, но видно было, что произнести страшную правду вслух стоило ему немалых усилий. — Это чернейшая неблагодарность, и расплата за нее будет жестокой. Ну-ка говори, давно ли ты сошлась с герцогом?

Мне пришлось рассказать о наших коротких встречах, и лицо дядюшки Абсалома несколько просветлело.

— Так значит, дело не зашло дальше разговоров? — переспросил он и, дождавшись моего унылого кивка, с удовлетворением сказал: — Ну-с, все не так страшно, как я думал. Ты просто вбила себе в голову какую-то чушь, а с господина Огасто и вовсе спросу никакого — он нездоров душевно, потому может вести такие беседы и со своей лошадью. Хвала богам, что я узнал о твоих проделках до того, как это зашло слишком далеко! Ну что ж, теперь я уверен как никогда — тебя нужно как можно быстрее выдать замуж за Кориуса-младшего, пока ты не натворила бед.

— Нет! — закричала я, теперь уж дав волю слезам. — Я не хочу замуж!

— Еще бы! — взъярился на меня дядя. — Ты хочешь стать любовницей герцога! Распутной девкой, в которую все тычут пальцами! Нечестивой шлюхой, перед которой закрыты двери всех приличных домов! Или ты надеешься, что пойдешь под венец с самим господином Огасто? Что он отошлет свою жену обратно в столицу, вытребует развод… или тайно придушит супругу, а затем женится на какой-то бродяжке без роду, без племени?

Я упрямо молчала.

— Фейн, я не хотел заводить с тобой этот разговор, но ты меня вынуждаешь. Его светлость… он и впрямь серьезно болен. Вчера я видел его, и признаки неутешительны как на подбор. Мы очутились между молотом и наковальней — я не взялся бы его излечить, пусть бы он на то согласился, а он к тому же лишь притворяется, будто придерживается моих предписаний. Остается уповать на волю высших сил — если он излечится, то только по их благословению. Кто знает, простит ли нас герцогиня, если поймет, что состояние его светлости ухудшается? А если он, тьфу-тьфу-тьфу, преставится? Я смогу спасти свою седую голову, если к тому времени герцогиня будет мне доверять безоговорочно — и я всеми силами нынче пытаюсь втереться к ней в доверие. А ты… ты наносишь мне удар в спину, так и знай. Мало нам имеющихся бед… Иди под венец с Кориусом-младшим, если не хочешь нас погубить! Забудь свои бредни!

— Мне не нужен никто другой! — прошептала я, всхлипывая и заикаясь.

— Вон! Марш в свою комнату и не смей оттуда выходить! — терпение дядюшки Абсалома иссякло. — Я отправлюсь к герцогине и скажу, что свадьбу нужно устроить как можно скорее! А если узнаю, что ты вновь пыталась встретиться с господином Огасто, то… то… прогоню от себя, так и знай!

Он втолкнул меня в маленькую комнатушку, служившую мне личной спальней, и закрыл дверь на засов — я слышала глухой скрежет петель.

Теперь уж я дала волю чувствам и рыдала так громко и самозабвенно, что не сразу услышала, как меня зовет Харль.

— Что произошло? — спросил он, когда я подошла к дверям, все еще поскуливая и шмыгая носом. — Я слышал, что тебе сегодня полагается быть счастливейшей из девиц этого дворца, но не слишком-то это похоже на проявления радости…

— Харль, — я припала к двери, торопливо утирая слезы. — Выпусти меня отсюда! Мне нужно поговорить с… одним человеком!

— Раз засов опустил твой дядя, то мне ли его подымать? — преувеличенно рассудительно ответил вредный мальчишка.

— Только не изображай, будто ты так почитаешь моего дядюшку, что не решишься его огорчить! — со злостью огрызнулась я, но тут же вернулась к умоляющему тону. — Прошу тебя, отопри дверь! Моя судьба решается сегодня, а мне самой и слова не дали сказать…

— Мике Кориус — славный парень, хоть и косоват, — с затаенной насмешкой заметил Харль.

— Провалиться ему к бесам, — возопила я. — Я не припомню, видела ли его хоть раз! Этой свадьбе не бывать, клянусь!

— И кто же помешает ей состояться? — продолжал измываться надо мной мальчишка, наслаждавшийся мимолетной властью надо мной.

— Это не твое дело! — вспылила я. — Выпусти меня и… и узнаешь, когда придет время!

О, какой же решительной и смелой я казалась себе в ту минуту! Я готова была растоптать свою жизнь, порушить будущее дядюшки Абсалома и смиренно принять все проклятия, которыми он меня заслуженно наградил бы. «Пускай, пускай! — говорила я, воображая, что душу мою обжигает темное пламя, требующее жертв и безумств. — Ничто не имеет смысла, если я не буду рядом с господином Огасто! Пусть меня ненавидят, презирают, но одна-единственная минута счастья стоит любого наказания».

Когда я услышала, что Харль отпирает дверь, глаза мои заволокла жгучая пелена, дыхание сбилось, а живот от волнения свело судорогой. Я ринулась в дверь, оттолкнув мальчишку, и побежала к библиотеке, не видя ничего вокруг себя и не отдавая отчета в том, как выгляжу — растрепанная, заплаканная, в измятом, перекосившемся платье.

У библиотеки решимость покинула меня, и я замерла, страшась постучаться. Мне вспомнилось, как госпожа Вейдена говорила, что ей одной разрешалось беспокоить герцога, когда он уединялся здесь. Но ведь то, на что я решилась, в какой-то мере означало занять место ее светлости около господина Огасто, а для этого требовалось куда больше дерзости. Я мотнула головой, отгоняя предательскую слабость, и уверенно постучалась. Некоторое время я прислушивалась, ожидая ответа, но мой обостренный слух не уловил никакого шороха, вздоха или скрипа. Превозмогая страх, приоткрыла дверь.

Не сразу я заметила господина Огасто, хоть он и сидел едва ли не напротив двери — за тем же столом, где я увидела его в первый раз. Его странная изломанная поза поневоле внушала мысль, что передо мной нечто неживое и никогда живым не бывшее, — иначе я бы сразу подумала, будто человек за столом мертв или находится в глубоком обмороке. Но нет, мои глаза обманулись и дважды скользнули по темному силуэту, прежде чем я поняла, что герцог все же здесь, как и говорил Харль.

— Господин Огасто, — позвала я дрожащим голосом, — ваша светлость!

Он с трудом поднял голову, и я едва не попятилась, увидев, как горят его безумные темные глаза на сером лице.

— Кто здесь? — резко спросил он. — Я никого не звал!

— Это я, Фейн, — умоляюще пролепетала я. — Племянница вашего лекаря…

— Фейн? — равнодушно произнес он, точно в первый раз слышал мое имя. — Зачем ты здесь?

Я принялась сбивчиво просить его о защите, о помощи, но лицо мужчины оставалось все таким же безучастным.

— Что ты хочешь от меня? — произнес он. Мне показалось, что в его голосе звучало презрительное раздражение, но я заставила себя пропустить эти нотки мимо ушей.

— Ваша светлость, — жалобно промолвила я, падая на колени перед столом, теперь казавшимся мне похожим на алтарь какого-то равнодушного божества. — Мой дядя хочет, чтобы я вышла замуж за сына господина Кориуса…

— Что мне до того? — теперь раздражение было явным.

— Но, господин Огасто… — я пыталась поймать его пустой взгляд и найти там хоть что-то, способное меня поддержать. — Я не могу выйти замуж за него! Я не хочу! Ведь я не люблю его… Вы сами говорили… Помните, когда мы с вами встретились там, на заброшенном поле? Я помню каждое слово, что вы тогда сказали! Помню каждый миг, проведенный с вами! Тогда я не решилась сказать, что люблю вас, но сейчас… О, не гоните меня, господин Огасто, я хочу лишь одного — быть с вами…

— О чем ты говоришь? — с недоумением произнес герцог, на лице которого наконец появились признаки жизни. — Я говорил с тобой раньше? Что за чушь!

— Ваша светлость, — прошептала я, уже понимая, что совершаю ошибку, но не в силах остановиться, — вы говорили со мной… Вы сказали, что не любите госпожу Вейдену, что ваше сердце отдано другой…

Герцог вздрогнул, широко открыв глаза, словно пробуждаясь после глубокого тяжелого сна, и посмотрел на меня ясно и гневно.

— Да как ты смеешь заговаривать об этом? — холодно и зло произнес он. — Ты с ума сошла, служанка! Или пьяна? Убирайся отсюда, если хочешь сохранить свое место под крышей этого дома! Я забуду о твоей дерзости, но никогда больше не смей обращаться ко мне с подобными речами!

Хоть я и испугалась до полусмерти, но все еще сохранила остатки рассудка — ничто в голосе господина Огасто не указывало на то, что он покривил душой, когда говорил, будто не помнит о нашей встрече. Одним богам было ведомо, какой сумрак окутал сознание его светлости, но наша встреча и впрямь сгладилась в его памяти. Скорее всего, она попросту ничего для него не значила, и потому воспоминания о ней исчезли сразу же после того, как прозвучало последнее слово нашего разговора.

Разумеется, я это поняла позже, ну а тогда от страха у меня отнялся язык, и я, так и не попросив прощения, неловко вскочила на ноги и не помня себя выбежала из библиотеки, закрыв горящее лицо ладонями. Мысли, сменявшие одна другую, причиняли мне почти осязаемую боль — то был стыд за собственную глупость и страх перед возможным наказанием за нее. Собственные рассуждения о темном пламени страсти, в которое не зазорно швырнуть сколько угодно жизней, теперь казались мне несуразным лепетом. Слова господина Огасто отрезвили меня, как ледяная вода приводит в чувство пьяницу, и теперь все мои помыслы сосредоточились на одном желании.

«Всемогущие боги, — молилась я на бегу, — хоть бы его светлость тут же позабыл о моем признании! Хоть бы у него достало милости на то, чтобы простить меня!»

Вбежав в свою комнату, увидела, что Харль все еще сидит на одном из стульев, деловито пересыпая из баночки в баночку что-то, весьма смахивающее на мышиный помет. Ранее, разумеется, дала бы ему по шее за подобную пакость, но сейчас едва нашла в себе силы попросить его, чтобы он вновь запер меня в моей комнатушке, словно я оттуда и не выходила.

— Веселья в тебе не прибавилось, — проницательно заметил Харль, однако расспрашивать меня не стал, поняв, что я все равно не смогу объясниться — так тряслись мои руки и клацали зубы.

Когда дядюшка, вернувшись, спросил, поразмыслила ли я над своим возмутительным поведением, я непритворно тряслась в ознобе и тяжело дышала — потрясение оказалось таким сильным, что меня одолела горячка. Бедный дядюшка, не зная об истинных причинах моих переживаний, решил, что в приступе частично виноват он сам, и окружил меня заботой, которой я отродясь не знавала. Сама же я благословляла небеса за то, что ниспослали мне хворь: «Ежели герцог окажется не настолько безумным, чтобы выкинуть из памяти наш разговор, то всегда можно будет сказать, будто рассудок помутился у меня».

— Что же это, — сокрушался дядюшка Абсалом, поднося мне отвары, которые, как я надеялась, не были усовершенствованы шкодливыми руками Харля Лорнаса. — Единственное твое качество, которым я мог прельстить старого Кориуса — а ведь он до сих пор недоволен тем, что я ухитрился всучить тебя ему в невестки! — твое отменное здоровье. Этот упрямый осел согласился, что в любом хозяйстве пригодится жена, способная без труда поднять мешок муки, тем более что сын его, сказать по чести, хлипковатой породы. «Да она никакой простудой отродясь не болела! — говорил я ему. — Справнее девки вы не найдете во всем Таммельне». Что за бес тебя подначил слечь в лихорадке? Теперь пройдоха Кориус заявил, что негоже вести речи о свадьбе, пока ты больна, и отложил все наши планы в долгий ящик… Он хочет отвертеться, и, дьявол его побери, ты дала ему отличный повод!

Я лишь вздыхала, теперь уже не имея никакого желания спорить с дядюшкой. Если решимость человека заключена в его сердце, то, стало быть, сердце мое вырвали из груди — я не чувствовала ничего, кроме тоски и уныния. Возможно, то были угрызения совести, но в те времена мне сложно давалось изучение чьих-либо чувств, в том числе и своих собственных.

Однако мое здоровье, крепость которого так высоко ценил дядюшка, восстанавливалось куда быстрее, чем надеялся Кориус-старший. Тягостные воспоминания о разговоре с господином Огасто немного сгладились, благо его светлость ни единым словом не упомянул о том, что видел меня в тот злополучный день, иначе дядюшку Абсалома заботили бы нынче вовсе не попытки моего будущего свекра отложить свадебные приготовления. В сочетании с праздностью, к которой я не была привычна, это дало весьма плачевный итог: я вновь решила, что люблю герцога и не имею права отступать перед лицом первого же препятствия. Мои чувства походили на сорняк — даже будучи срубленным под самый корень, спустя несколько дней он вновь тянется к солнцу.

«Господин Огасто позабыл о том, что говорил со мной там, на поле, — твердила я себе. — Но если бы помнил, ни за что не обошелся бы со мной так грубо! Тогда он был добр ко мне, с чего бы вдруг его отношение переменилось? Это все его гадкая болезнь! Прав Харль — дядюшка Абсалом из рук вон плохо лечит его светлость… Он не знает, отчего господин герцог так печален, отчего хочет сбежать из этого дома! А я знаю, в чем беда. Господин Огасто не любит госпожу Вейдену! Тут явно имеется какая-то тайна, черный умысел, сведший их вместе против воли господина Огасто… Именно это стало проклятием герцога. Я должна разузнать, что на самом деле омрачает разум и душу его светлости! И тогда… тогда…»

Тут, разумеется, мои мысли начинали путаться, подергиваясь розоватой дымкой мечтаний. Какой девушке не хотелось бы спасти своего возлюбленного, поддержать его в трудную минуту и тем самым заслужить вечную благодарность? Сказать по чести, мои размышления питались отнюдь не одной нежной привязанностью, поскольку частенько завершались яркой, точно вспышка, мыслью: «И он еще попросит прощения за то, что прогнал меня прочь!» Но я бы нипочем не согласилась, скажи мне кто-нибудь, что сейчас я веду мысленные беседы с собственной уязвленной гордостью.

Состояние глубокой задумчивости, в которое я впала, было столь нехарактерным для меня, что дядюшка Абсалом не сомневался — я все еще тяжело больна. Из-за тревоги его бдительность притупилась, и вскоре я смогла совершить вторую попытку покорить сердце господина Огасто, еще более возмутительную и смехотворную, нежели первая, но имевшую куда более серьезные последствия.

Вдохновение снизошло на меня, когда я, ворочаясь без сна в своей постели, увидела, что в окно светит полная луна. «Полнолуние! — мое сердце замерло. — Харль говорил, что в эти дни безумие герцога особенно сильно! Надо узнать, как выглядят эти приступы — быть может, в его поведении проявится что-то особенное? Что, если он произнесет в бреду какое-то слово, указывающее на причину его болезни?»

Торопливо я поднялась с кровати, порядочно мне опостылевшей, накинула поверх ночной сорочки первое попавшееся платье и, прокравшись мимо крепко спящего дядюшки Абсалома, направилась к злополучной библиотеке. Что-то мне подсказывало — эту ночь герцог проводит именно там. Дядя упоминал, что последнее время госпожа Вейдена пребывает в сильнейшем расстройстве из-за того, что супруг не желает с ней перемолвиться и парой слов.

Сам дядюшка Абсалом навещал герцога каждый день, с утра, усердно помолившись перед тем всем известным богам, и оставлял ему целый поднос с разнообразными настойками, которые, как подозревал старый аптекарь, его светлость попросту выплескивал в окно. Однако это вполне соответствовало условиям тайного уговора, заключенного между герцогом и его придворным лекарем, и конечно же дядюшка Абсалом держал все свои подозрения при себе, сосредоточив усилия на том, чтобы занять ум герцогини чем-то иным, нежели размышления о душевном нездоровье ее мужа. Разумеется, все эти хитрости позволяли выгадать дядюшке не так уж много времени, отчего он тревожился с каждым днем все сильнее, но я была сосредоточена лишь на своих собственных целях и не вдумывалась в то, что над головой придворного лекаря неумолимо сгущаются черные тучи.

…В той части дома, где переживал приступы душевной хвори господин Огасто, и средь бела дня было не сыскать живой души — слуги с суеверным страхом относились к припадкам его светлости и без крайней нужды избегали приближаться к его покоям. Сейчас же, в полуночный час, здесь и подавно не слышалось ни шороха — только тусклый свет догорающих светильников в коридоре указывал на то, что эта часть дворца обитаема. Запоздало я почувствовала страх — сейчас мне легко верилось в россказни Харля про древних духов дворца, обходящих свои владения при полной луне. Выцветшие фрески на стенах приобрели пугающие черты — глаза давно умерших святых и героев словно наполнились ночной тьмой, и я стала сторониться старинных изваяний, стоявших в темных нишах, — их грубые каменные когтистые лапы, казалось, дрожат от желания вцепиться в мое горло.

Как можно тише я приблизилась к двери и увидела, что закрыта она неплотно — сквозняк заметно колебал огонь ламп, расположенных неподалеку. Сначала мне показалось, что в библиотеке разговаривают двое, и я решила, что госпожа Вейдена, не сдержавшись, пришла увещевать своего супруга. Но вскоре я поняла, что, несмотря на разность интонаций, все слова произносит один и тот же голос — голос его светлости. Напрасно напрягала я слух — ничего из сказанного мне понять не удалось. Должно быть, господин Огасто в бреду вернулся к родному южному наречию.

Любопытство снедало меня — раз уж я натерпелась столько страху, придя сюда среди ночи, мне показалось несправедливым удовлетвориться подслушиванием какой-то тарабарщины. Тихонько приоткрыла дверь, готовясь бежать со всех ног, если господин Огасто тут же набросится на меня с бранью, однако мое вторжение им замечено не было. Сгорбившись, я прошмыгнула в темный угол и принялась искать взглядом герцога — в этот раз он не сидел за своим столом, но найти его оказалось делом несложным: господин Огасто находился в самой освещенной части помещения перед портретом, рядом с которым горело сразу несколько лампад.

До того момента у меня не имелось возможности рассмотреть обстановку библиотеки, и портрета ранее я не видела, но, право слово, в нем и вправду не имелось ничего примечательного с моей точки зрения. На нем, вне всякого сомнения, была искусно и точно изображена госпожа Вейдена. Художник допустил вольность лишь в том, что наделил женщину на портрете чуть более смелым и дерзким выражением лица — кроткая герцогиня Таммельнская никогда не смотрела так прямо и гордо. Впрочем, не так уж часто я видела госпожу Вейдену, чтобы судить с уверенностью о ее скрытых и явных качествах.

Господин Огасто, вся поза которого выражала отчаяние, горе и обреченность, обращался к портрету как к живому существу, повторяя слова, значение которых мог угадать любой человек, — то были страстные любовные признания, мольбы и просьбы о прощении.

От обиды и разочарования губы мои задрожали — господин Огасто обожал свою жену, теперь в этом не приходилось сомневаться. Тот разговор, давший мне глупую надежду, оказался сущей бессмыслицей. Должно быть, я неверно истолковала слова его светлости, пойдя на поводу собственной наивности, приправленной тщеславием.

Если разобраться, увиденного было достаточно, чтобы убраться из библиотеки, мысленно поклявшись выбросить из головы все дурацкие мечты, касающиеся господина Огасто. Но отчего-то я продолжала следить за тем, как горюет герцог у портрета — его боль была столь велика, что притягивала к себе, как огонь свечи притягивает ночных мотыльков. Я жадно наблюдала за тем, как он умоляет о чем-то портрет своей жены, как падает перед ним на колени, протягивая руки. «Никто никогда меня так не полюбит!» — с горечью подумала я, окончательно отказавшись от притязаний на сердце герцога. Мужчина тем временем поднялся, пошатываясь, и, взяв одну из ламп, направился к дверям, натыкаясь на углы, точно слепой.

Сомнения мои длились всего мгновение, не более. Схватив вторую лампаду, я выскользнула из библиотеки и направилась вслед за герцогом, торопящимся отнюдь не в сторону своей спальни. Держаться мне приходилось поодаль, чтобы не выдать свое присутствие. Коридоры дворца все еще казались мне лабиринтом, однако я почти сразу угадала, куда он держит путь. Его светлость шел к заброшенной части дворца, где обитали разве что летучие мыши да несчетное количество крыс.

От ночного холода и страха у меня зуб на зуб не попадал — я успела припомнить все страшные истории, которыми меня потчевал Харль. Теперь уж я не стала бы над ним подтрунивать! Господин Огасто выглядел точь-в-точь как ночной призрак, и я не удивилась бы, превратись он сейчас в нетопыря или растворись в ночной мгле. Однако герцог просто шел вперед, быстро и уверенно — путь этот был ему знаком. У винтовой лестницы, ведущей наверх, он остановился и осмотрелся, но я успела затаиться — в заброшенных коридорах хватало всякой рухляди. Да и запах указывал на то, что челядь, уже не надеясь, что эта часть замка когда-нибудь станет пригодной для жилья, частенько использует ее как помойку.

Лестница, по которой поднялся господин Огасто, не внушала доверия — ступени ее порядочно прогнили, местами и вовсе отсутствовали, но в меня словно вселился бес, требующий разузнать все до последней мелочи. Спустя минуту я уже высунула нос из-за двери, к которой вела лестница, и увидела, что герцог привел меня в ту самую разрушенную Восточную башню, с вершины которой, по словам Харля, порой раздавался душераздирающий вой нечистой силы. Не успела я вспомнить этот рассказ мальчишки в подробностях, как ноги мои подкосились от ужаса: я услышала громкий стон, переходящий в крик. От страха попятилась и едва не скатилась кубарем вниз по крутой лестнице. Взмолившись неизвестному богу, я собрала остатки своей храбрости и выглянула из-за двери второй раз, с трудом удерживаясь от того, чтобы тут же не зажмуриться.

Вершина башни с местами обвалившимися зубцами была ярко освещена лунным светом и выглядела весьма подходящим обиталищем для призраков и нечистой силы. Но ни скелета, с костей которого сползала бы полуистлевшая плоть, ни кровопийцы-вампира с желтыми острыми клыками, ни злобного духа, в чьих глазах горит огонь преисподней, я так и не увидела. Вой, так испугавший меня, стих, перейдя в жалобное поскуливание, в котором не слышалось угрозы или злобы, и я решилась выйти из-за двери, чтобы осмотреться получше. Торопливо пробралась к каким-то камням, за которыми можно было затаиться, и, сосчитав до десяти, приподняла голову, ожидая, что сейчас увижу, как стая упырей терзает бедного герцога.

Однако никого, кроме господина Огасто и меня, здесь не было. Мужчина, стоя около обвалившегося башенного зубца, смотрел вниз и тихо стонал так, что сердце разрывалось от жалости — казалось, он был на волоске от того, чтобы шагнуть в пропасть, однако волосок этот удерживал его крепче стальной цепи. Герцога словно мучила невыносимая боль, от которой нет спасения. Затем он вскинул голову к луне и вновь закричал, надсадно и пронзительно.

«Вот, значит, что за крики в полнолуние лишают сна обитателей замка!» — сказала я себе, поежившись. Это вовсе не та тайна, которую я хотела разгадать, однако у меня уже не было уверенности в том, что я и дальше желаю копаться в секретах господина Огасто. Горе и страдание, звучавшие в его голосе, поселили в моей простой и безыскусной душонке неясную тревогу, которой раньше не знавала, и теперь я отчаянно хотела позабыть это новое ощущение.

Замешательство сослужило мне плохую службу. Пока я силилась собраться с мыслями, отчаяние герцога достигло своего пика — он упал на колени, сотрясаясь в беззвучных рыданиях. Мне подумалось, что вид призрака не смог бы породить в моей душе большую тревогу, чем та, что я испытывала, глядя на страдания господина Огасто. Что-то губило, ломало мужчину, в котором мой наивный ум узнал человека редкой силы духа и храбрости, но даже он не мог сопротивляться одолевавшему его безумию. Я испытывала все больший страх перед лицом этого темного безжалостного зла, имени которого не знала, и, должно быть, мне не стоило проявлять и тени любопытства в отношении него.

Его светлость тем временем затих, словно истратив последние силы, но стоило мне подумать, что бедный господин Огасто лишился чувств, как он резко вскочил на ноги, и спустя мгновение дверь за ним захлопнулась — могло показаться, что лунный свет внезапно ожег его кожу, заставив спасаться бегством.

Выждав некоторое время, я вылезла из своего укрытия и последовала за ним. Дважды мне пришлось потянуть за ручку двери, прежде чем сообразить, что дверь заперта. Мне и в голову не пришло, что в старой части дворца сохранились какие-то засовы и замки!

Теперь меня объял страх совсем иного рода — я лихорадочно обдумывала, чем обернется для меня это приключение. Одним богам известно, навещает ли герцог эту башню в обычные дни или же в следующий раз эта дверь должна была открыться только к новому полнолунию. Можно было бы заночевать здесь, а поутру попытаться привлечь к себе внимание криками — вряд ли при свете солнца их приняли бы за вой беспокойного привидения, но затем мне предстояло бы неминуемое объяснение с дядюшкой. Да и господин Огасто, ежели он после сегодняшнего припадка сохранил хоть каплю здравого ума, узнав о переполохе, догадался бы, что я тайно следила за ним… Нет, это никуда не годилось!

В растерянности подошла к тому месту, где еще недавно стоял герцог, и убедилась, что от земли меня отделяет расстояние, достаточное для того, чтобы мое сердце разорвалось от ужаса еще в полете. С опаской я обошла всю площадку, ища хоть какой-то выход из ловушки, которой для меня стал этот пятачок, продуваемый всеми ветрами, и обнаружила, что Восточная башня некогда соединялась перемычкой с другой башенкой, венчавшей старое крыло. Стена эта была устроена таким образом, чтобы по ней могли ходить дозорные, и даже сейчас, пребывая в плачевном состоянии, выглядела достаточно крепкой для того, чтобы выдержать мой вес. Подзуживаемая страхом и ночным холодом, я колебалась недолго — спустя несколько минут мои пальцы уже цеплялись за старые камни. Перебраться на стену оказалось делом не таким уж сложным, хоть и рискованным: кладка здесь давно обветшала, под ногами повсюду зияли провалы неизвестной глубины, а ветер разыгрался в полную силу, грозя погасить мою крохотную лампаду. Лунный свет был достаточно ярок, чтобы обойтись без этого слабого огонька, но в той башне, куда я направлялась, скорее всего, царила такая же непроглядная тьма, как и в Восточной. Сколько я ни приглядывалась, не заметила ни одной искорки света в ее черных узких окнах и решила, что она так же необитаема, как и ее соседка. С одной стороны, это облегчало мою задачу, но с другой… «Возможно, там обрушились все перекрытия, сгнили все лестницы, и я сломаю шею, едва шагну в первую же дверь», — выговаривала я себе в крайней досаде, медленно ступая по неровным выщербленным камням.

Тут мимо моего лица пронеслись стайкой несколько летучих мышей, и я едва удержалась от крика. На мгновение показалось, что это злые духи хотят столкнуть меня вниз, чтобы попировать на моем изуродованном теле, а затем скрыться в темных закоулках старинного замка. Я представила, как дядюшка Абсалом горестно недоумевает — отчего его племянница погубила себя, решив взобраться на вершину старой стены среди ночи? — и вздохнула: объяснить мотивы поступков самой себе становилось все сложнее.

Когда мне оставалось сделать последние пару шагов, проклятый ветер все же задул лампаду. Пытаясь уберечь огонек, я потеряла на мгновение равновесие и больно ушибла колено, но все-таки удержалась на краю. Лоб покрылся испариной, и, тяжело и часто дыша, я торопливо нырнула в темный проем арки, ведущей внутрь башни.

Увы, худшие мои опасения подтвердились — тут царила непроглядная тьма. Лишь полоса лунного света, падающего из небольшого оконца где-то наверху, пересекала помещение, в котором я очутилась. Поразмыслив, я подобрала небольшой камень и пустила его по полу, прислушиваясь. Почти сразу услышала глухой отзвук падения — впереди был провал, и границ его я определить не смогла, сколько ни напрягала зрение.

«Что ж, — подумала мрачно, усаживаясь под холодной каменной стеной. — Дождусь утра. Если окажется, что выбраться отсюда невозможно и при свете дня, начну звать на помощь, а затем совру, что меня одолел приступ лунатизма. Авось после этого господин Кориус окончательно решит, что свадьбе не бывать, а дальше… Дальше буду жить как прежде».

Уголок, в котором я устроилась, был не сказать что уютен, но ветер донимал здесь не так сильно. Темное же нутро башни казалось слишком коварным местом, чтобы бродить там безо всякого источника света. Я воображала, как ползу вперед, нашаривая руками безопасный путь, а мерзкие жирные крысы в темноте кусают меня за пальцы, и содрогалась то ли от отвращения, то ли от холода. Но за то время, что мы с дядюшкой бродяжничали, мне доводилось спать и в конюшнях, и на сеновалах, и просто у забора на околице, поэтому ни серьезного испуга, ни особого неудобства я не чувствовала и вскоре уже дремала, обхватив колени руками.

Долго, однако, спать мне не довелось — сквозь сон мой слух уловил странные и пугающие звуки. Сначала почудилось, что ветер завывает высоко над моей головой, заставляя поскрипывать балки старых перекрытий. Затем писк и скрип стали громче и отчетливее. Мне показалось, что их сопровождает ритмичное шуршание, точно кто-то медленно шагает, шаркая и подволакивая ногу. Я затаила дыхание, сообразив, что сегодняшнюю ночь в башне коротаю не одна. «Кто бы это мог быть? — размышляла я, забившись в угол как можно глубже. — Харль говорил, что в старом крыле живут доверенные люди герцога, но зачем бы кому-то из них бродить здесь среди ночи?» Тут я вспомнила о чудовище, которое было заперто где-то глубоко в подземельях дворца, и приступ страха заставил мои зубы выбить дробь, как только мне представилось, что ужасное существо могло расправиться со стражниками и уйти на поиск добычи…

Как оно могло выглядеть? В моем воображении тут же возникли страшные образы: буро-зеленая кожа, раздвоенный змеиный язык, окровавленные узкие губы и острые желтые клыки — так изображали демонов на фресках в храмах. Когда-то злобные создания открыто ходили по этим землям, требуя, чтобы им приносили кровавые жертвы, но задолго до рождения моей прабабки — той самой лесной девы, что одарила меня треклятой рыжиной, — их изгнали далеко на север. Тогда же казнили многих колдунов, вступивших в сговор с проклятыми тварями, и чародейство с той поры пришло в упадок. Все реже демоны показывались среди людей, точно признав, что их время ушло, и нынче лишь страшные изображения в храмах напоминали о темных временах, когда и короли, и крестьяне платили дань ужасным существам. Неужто они восстали из праха и хотели вернуться, чтобы вновь повелевать людьми? Господин Огасто видел их воочию — неудивительно, что его разум помрачился…

Мысли эти вихрем пронеслись в моей голове, заставив вжаться в угол. Даже стена, где я едва не свернула шею, казалась теперь безопаснее, чем башня. Но стоило мне подумать о бегстве, как снаружи раздалось уханье сов и тоскливые крики козодоев — зловещие птицы принялись кружить над башней, словно дожидаясь момента, чтобы столкнуть меня вниз. Я почувствовала предательскую слабость в коленях и поняла, что еще раз пройти по стене не смогу.

Тем временем неизвестный господин, которому не спалось в эту лунную ночь так же, как его светлости и мне, подобрался совсем близко. Я слышала его громкое свистящее дыхание, в котором настораживала некая странность — дышал он в два раза реже, чем это свойственно обычным людям. Крики ночных птиц усилились — совы и козодои словно приветствовали того, кто должен был появиться здесь, в верхней комнате самой старой замковой башни.

Зеленоватые отблески становились все ярче, уже можно было разобрать очертания того провала, в который упал брошенный мной камень. То была широкая трещина, пересекающая комнату, но я могла без труда перепрыгнуть ее. Впрочем, рассуждать об этом было уже поздно — моим глазам предстала странная торжественная процессия, вид которой заставил меня дрожащими руками сотворить добрую дюжину отвращающих жестов.

Благодаря историям Харля я почти сразу поняла, что повстречалась с домовым духом таммельнского дворца — зеленые фонари-гнилушки стали хорошей подсказкой. Их несла четверка огромных крыс, важно выступающих на задних лапах друг за другом, точно пажи перед благородным господином. За ними следовало существо, также имеющее в своем облике нечто крысиное: вытянутое лицо его так и тянуло назвать мордой — оно было покрыто серой клочковатой шерстью; длинный нос, будто утыканный жесткими усами, чутко шевелился, ловя запахи, а крошечные быстрые глазки походили на черные бусины. Роста он был небольшого — как шестилетний ребенок, не более, и все его нескладное тельце скрывалось под множеством монеток, нанизанных на грязные шнурки и нитки. Медные скойцы, серебряные полукроны и потускневшие золотые монеты составляли подобие кольчуги, касающейся земли и позвякивающей на все лады при каждом движении. За богато одетым господином следовала многочисленная свита из черных крыс, огромных ночных мотыльков, мохноногих пауков и прочих мерзких существ, которые обычно прячутся между старыми камнями и выползают из своего укрытия только после захода солнца. С изогнутого посоха, который домовой дух держал в тощей когтистой лапке, свисала большая летучая мышь.

Разумеется, прятаться от его острого взгляда было пустой затеей — хранитель дворца повел своим длинным носом в мою сторону и издал глухой удивленный звук, который принялись повторять на все лады его переполошившиеся подданные. Уж не знаю, чем мог обернуться для меня гнев всей этой ночной братии, но решила, что лучше попытаться уладить миром это происшествие, ставшее полнейшей неожиданностью для всех присутствующих.

— Доброй ночи, сударь, — произнесла я дрожащим голосом, поднимаясь на ноги. — До чего же славная нынче луна, не правда ли?

Духу таммельнского замка тяжело давалась человеческая речь — его рот походил на пасть грызуна, и поначалу я едва могла смотреть на то, как шевелятся его безобразные губы.

— Человек! — глухо произнес он. — Почему ты здесь?

— Я заблудилась, — ответила, кланяясь. — Моя лампада погасла, и я не знала, как отсюда выбраться.

— Чужая кровь, — продолжал ночной господин. — Ты не из здешнего люда!

— Я служу его светлости, — я поторопилась объясниться. — Мы с…

Эти слова произвели на домового духа совсем не то действие, которого я ожидала. Острые зубы его оскалились, нос сморщился, и он прошипел:

— Порченый чужак! Осквернитель!

Тут же ко мне ринулись все те мерзкие существа, которые сопровождали ночного визитера, и я едва удержалась от вопля, когда по моим ногам и одежде поползло несчетное количество пауков, а в кожу впились острые крысиные коготки. Но мне тут же пришло в голову, что, выказав отвращение к кому-либо из подданных домового духа, тем самым оскорблю и его самого, а это послужило бы не самым лучшим началом нашего знакомства. Поэтому я молча вынесла все неприятные ощущения и не вскрикнула, даже когда меня пребольно дернули за волосы.

Прядь, выдранная из моей рыжей шевелюры, была передана одной из огромных крыс, которая в свою очередь с поклоном отдала ее ночному господину таммельнского дворца. Тот внимательно ее обнюхал, затем издал резкий повелительный звук, напоминавший треск сломавшейся ветки, и я перевела дух — пауки, сороконожки и крысы перестали копошиться под моим платьем.

— На тебе нет порчи, — признал домовой. — В твоих жилах течет хорошая кровь лесного народа. Давно я не чуял этого запаха в наших краях. Я вспомнил тебя — ты родственница того обманщика, что называет себя лекарем и варит в своих покоях зелья, запах которых противен моему носу. — Тут крысы громко запищали, а он пошевелил усами, принимая задумчивый вид. — Однако мне говорят, что он милостив к моим подданным и соблюдает обычаи…

— Меня зовут Фейн, почтенный сударь, — быстро забормотала я, вспомнив из рассказов дядюшки, что племя домовых не причиняет вреда тем, кто узнал их имя. Негласный хозяин замка, видимо, понял, к чему я клоню, и после недолгого молчания назвал себя:

— Я Казиро, верный хранитель этих стен. Можешь не опасаться меня, ведь ты достойной крови и происходишь из семьи, хранящей верность старым обрядам. С тех пор, как был заложен первый камень дворца Эрин, я охраняю этот замок от зла, когда на то мне достает сил, и не врежу добрым людям, живущим здесь. Порченый чужак привел сюда того, кто всегда был врагом и людского, и моего рода. Прежние хозяева этого дома пришли бы в ужас, узнав, что когда-то порог их обиталища перешагнет создание темной крови. Твой герцог навлек беду на эти земли, и за это ему нет прощения.

Я еще раз поклонилась, почувствовав себя куда спокойнее после этих слов, и словно невзначай стряхнула со своего подола особо настырных и любопытных пауков. Мне подумалось, что дядюшка Абсалом был слишком строг ко мне, когда повторял на все лады, что я неотесанная, точно дубовый чурбан, — на господина Казиро мне удалось произвести хорошее впечатление. А он, если разобраться, смыслил в дворцовых обычаях поболе иных дворян, раз уж приглядывал за герцогским замком не одну сотню лет!..

Большая часть свиты господина Казиро уже заняла полагающееся ей место, окружив домового духа, но огромные крысы все еще посматривали на меня с враждебностью. Когда их повелитель заговорил о герцоге, шерсть на их загривках встопорщилась, а зубы оскалились — похоже, его светлость был прав, когда говорил, что сами стены дворца ненавидят его.

— Господин Огасто тяжело болен, — решилась я заступиться за герцога. — Должно быть, демон из подземелий наложил на него дурные чары и заставил повиноваться своей воле…

— Да, чужак порчен колдовством, — с отвращением промолвил Казиро. — Ум его гнетут тайные чары. Но это случилось с ним до того, как он повстречал темных тварей. Я вижу на его челе знак — заклятие наложено с его согласия, и в нем нет следов той магии, что в ходу у проклятых созданий.

Я жадно слушала домового духа, уже не обращая внимания на его беспокойную свиту. Эти слова подтвердили подозрения, зародившиеся у меня при виде страданий герцога. Но, как и все простые люди, я боялась колдовства сильнее, чем чумы и проказы, и, несмотря на сочувствие к бедному господину Огасто, всерьез задумалась о том, что мне следует держаться подальше от обреченного безумца. Даже господин Казиро казался мне не столь пугающим, как герцог, опутанный невидимыми нитями чудовищного чародейства.

— Ты пришла вслед за ним и увидела, на что способно то заклятие, — домовой дух пристально смотрел на меня своими блестящими пустыми глазками, и я не стала спрашивать, как он догадался о том, почему я оказалась этой ночью в заброшенной башне. — Полная луна рвет его душу на части, усиливая действие чар. Однажды она убьет его — и поделом. Но это принесет много горя всем, кто окажется рядом. Как вино проливается из разбитой бутылки, так и проклятие после его смерти растечется черным мором по всему Таммельну. Из уважения к твоим лесным предкам я дам тебе совет — беги из этого дома, пока еще не поздно.

Его слова напомнили мне, в каком бедственном положении я сейчас нахожусь — мне не по силам было покинуть старую башню, что уж говорить о бегстве из города!

— Милостивый сударь, ваше указание, несомненно, стоит всех тех монет, что я на вас вижу, — как можно любезнее начала я, прежде еще раз поклонившись. — Но сейчас я нуждаюсь в менее мудреном совете, уж простите меня за прямоту. Так уж вышло, что я не могу вернуться в свои покои нынче ночью и непременно буду за это наказана. Вы наверняка знаете все тайные ходы, что имеются в этом замке, как и положено вашему высокому чину. Не укажете ли вы мне путь, ведущий к жилой части дворца? Обязуюсь жертвовать в вашу казну медяк к каждому полнолунию и никогда более не смеяться над дядюшкой, когда тот наливает в блюдце молоко для ваших славных подданных.

— Тебе и впрямь здесь не место, — согласился господин Казиро, поразмыслив. — Минуло уж более сотни лет с тех пор, как я позволял человеку присоединиться к нашему торжественному шествию в честь полнолуния… Но ты вела себя учтиво и храбро и к тому же происходишь из доброго лесного народца. Можешь встать по левую руку от меня и сопровождать до самой границы моих владений. Я покажу тебе забытый тайный ход, через который ты вернешься в свои покои, но ты должна пообещать, что больше никогда не придешь в эту башню при полной луне.

— Да чтоб мне лопнуть! — с живостью воскликнула я, мысленно вознося хвалу богам за столь удачный исход моего глупого приключения. — Клянусь своей душой и всем, что к ней приложено, что никогда более не вернусь сюда. Сказать по чести, мне не пришлась по нраву эта башня…

— Башня Изотте повидала на своем веку больше, чем все мудрецы человеческого племени вместе взятые, — строго одернул меня господин Казиро. — Для нас, извечных жителей этого замка, нет места более святого.

— Превосходная башня! — с еще большим жаром вскричала я. — Она слишком хороша для меня!

Домовой дух, ничуть не поверив в мою искренность, фыркнул с неодобрением, однако указал мне место, которое мне надлежало занять, и торжественная процессия двинулась далее, сопровождаемая совиным уханьем — птицы все так же кружили вокруг башни. Я догадалась, что они тоже являются частью свиты господина Казиро, будучи такими же созданиями ночи, как крысы и летучие мыши.

Путь вниз был не так уж легок — башня Изотте, столь почитаемая замковым домовым, людьми была оставлена в небрежении, и повсюду виднелись признаки усиливающегося с каждым годом разрушения. Там, где господину Казиро и его свите прошмыгнуть не составляло труда, я пробиралась с опаской. И все чаще задумывалась, что представляет собой тот тайный ход, по которому мне предстояло пройти, — возможно, меня ожидает тесная нора, пробираться по которой мог только сам хранитель дворца да его слуги?..

Однако мои опасения не оправдались. Когда мы очутились в пустующем зале, на стенах которого висели полуистлевшие гобелены, господин Казиро указал мне на нишу, где находилось подножие статуи, давно уже уничтоженной временем. Лунный свет свободно озарял полированный черный камень — почти все витражи в высоких стрельчатых окнах были разбиты, и ветви деревьев беспрепятственно проникали внутрь, расчерчивая причудливыми тенями плиты пола. Я наблюдала за тем, как длинные суставчатые пальцы хранителя дворца ловко нажимают на детали орнамента, украшавшего каменный постамент, и хорошо запомнила последовательность его движений. Часть стены с глухим скрежещущим звуком сдвинулась, и я закашлялась от затхлости, пахнувшей из низкого мрачного проема.

— Там так темно… — меня охватил испуг из-за запоздало возникшего подозрения, что господин Казиро мог притворяться, будто согласен помочь. Возможно, коварный домовой дух, разгневанный тем, что я помешала ему чествовать полную луну, желал хитростью заманить меня в ловушку и заживо похоронить в толще каменных стен?..

Господин Казиро был чутким к страху — он махнул рукой в сторону полуразрушенной арки в дальней части зала и сообщил:

— Ты можешь пройти другим путем, но тебе придется миновать ту часть дворца, что заняли наемники порченого чужака. Это недобрые люди, на которых лежит такое же дурное заклятие, как и на их хозяине. Хотел бы я, чтобы их кости истлели не в моих владениях! Они не спят ночами и дурманят свой разум вином… Ты не сумеешь пробраться незамеченной, и это обернется большой бедой…

Сказав это, он поманил к себе одну из тех крыс, что несли фонари, и молча ткнул пальцем в погасшую лампаду, которую я все так же держала в руках, — мне оставалось лишь безропотно подать ее домовому духу. Склонившись к фонарю, господин Казиро подул на него, и вскоре небольшой сгусток зеленоватого пламени словно огромный светлячок перепорхнул в мою лампадку. Не сдержав любопытства, я поднесла к странному огоньку палец — и не почувствовала никакого жара.

— Не касайся мертвого пламени! — предостерег меня господи Казиро, резко отведя мою руку. — Оно не обожжет твою кожу как обычный огонь, но пальцы твои вскоре почернеют от сухой гангрены, и ни один лекарь не сможет тебя излечить. Тайный ход ведет в комнату, где коротает свои одинокие ночи безумец, — ни мне самому, ни моим слугам дороги туда нет, черное колдовство пропитало там каждый камень. Мертвый огонек укажет тебе верный путь, внимательно следи за тем, ровно ли он горит, и не сворачивай лишний раз. Как доберешься к нужному месту, оставь лампаду у открытого окна и трижды подуй на нее, чтобы освободить огонь. Он улетит прочь и никому не причинит вреда. Не вздумай оставить его при себе — к утру он все равно погаснет, но на том месте, где это произойдет, вскоре распространится ядовитая черная плесень…

— Да на что б мне сдалась эдакая пакость… — пробормотала я, невольно попятившись от лампады.

— Многие люди готовы платить любую цену за мертвый огонь, — ответил домовой дух, покосившись на меня. — Он помогает добывать клады. Особенно те, что стерегут заложные покойники. Но обходится зеленое пламя дорого, да и добром это никогда не оборачивается… Я не припомню, когда в последний раз одаривал так щедро кого-то из людей, и хочу, чтобы ты поклялась отпустить огонек до рассвета.

Поклявшись, я с опаской приняла лампаду и про себя подумала, что после всех сегодняшних приключений нужно будет как следует вымыть руки — слова господина Казиро о ядовитой черной плесени и сухой гангрене произвели на меня сильнейшее впечатление.

Господин хранитель тем временем чинно раскланялся на прощание и повернулся ко мне спиной, готовясь продолжить свой привычный путь. Зал был прочерчен полосами мертвенного света — я видела, как процессия ночных существ пересекает его, то серебрясь в сиянии луны, то исчезая в синеватой тени. Раз за разом повторялось это действо, пока наконец в одной из полос господин Казиро со своей свитой словно растворился — только несколько черных бабочек закружились в лунном свете да ночные птицы взлетели с ветвей деревьев, покидая зал.

Еще пару минут я боролась с нерешительностью, а затем, пригнувшись, ступила в черный проем. Наверняка хитрый механизм был спрятан под каменными плитами, покрывающими пол, — стоило мне войти внутрь, как часть стены со знакомым мне скрежетом встала на место. Я в испуге оглянулась, успев подумать, что мои страхи оправдались — меня заживо замуровали! — но тут же увидела рычаг и слегка успокоилась. Изнутри маскировать механизм не имело смысла, и мне не нужна была чья-то помощь, чтобы выйти.

Тайный ход оказался не таким уж страшным местом — его простые гладкие стены не понесли такого урона, как обстановка башни Изотте, которую я хорошо изучила, сопровождая господина Казиро. Воздух здесь был тяжел, а потолок — низок, но в остальном моему передвижению ничто не мешало.

В некоторых местах на стенах сохранились рисунки и барельефы, изображающие жизнь во дворце, относящуюся ко временам владычества эльфов. Как по мне, украшать тайный ход было делом бессмысленным, и я заподозрила, что яркие фрески отмечают места, где скрыты двери, ведущие в другие части замка. Даже усталость не помешала мне внимательно осмотреть и ощупать одну из картин, чтобы найти секретные пружины, но ничего подозрительного я так и не обнаружила.

«Надобно поблагодарить богов за то, что здесь нет десятка дверей — я бы непременно заблудилась, — сказала я себе. — Знай иди вперед. Неужто мало диковин ты сегодня повидала, Фейн?»

Удивительные события, свидетельницей которых я сегодня стала, казались мне сейчас сном наяву — сном скорее удивительным, чем пугающим, и оттого в глубине души я не желала, чтобы он так быстро заканчивался.

Искушение не заставило себя долго ждать. Вскоре коридор, по которому я шла, образовал своего рода развилку, выведя меня к винтовой лестнице. Здравый смысл подсказывал мне, что идти следует по тому пути, что устремлялся вверх, но ноги сами собой зашагали по ступеням, ведущим вниз. Огонек лампады тревожно замерцал, но и этот ясный знак я оставила без внимания. Должно быть, после того, как я очутилась запертой на вершине заброшенной башни, у меня зародилась неприязнь к подъемам.

Путь вниз вскоре показался мне не более приятным, уж больно долог он был. Я все сильнее склонялась к мысли, что сделала неправильный выбор — библиотека господина Огасто никак не могла располагаться в подземельях, куда, судя по всему, я спускалась. Но из упрямства продолжила свой путь, пока лестница не вывела меня в еще один узкий и темный коридор, завершившийся тупиком. Осмотревшись, заметила, что в стену вбиты железные скобы, по которым можно было подняться к люку. «Нет, определенно, я делаю что-то не то», — подумала я, карабкаясь наверх.

Люк, к моему удивлению, открылся без особого труда, почти бесшумно, но на голову мне тут же осыпалось множество древнего сора. Вначале я не сообразила, где очутилась — казалось, то был еще один лаз, завершающийся таким же люком, только деревянным. Выбравшись наружу, поняла, что выход из потайного хода был замаскирован дубовой бочкой исполинского размера — собственно, в ней я и очутилась. Рядом стояло еще несколько бочонков поменьше, послуживших мне подобием ступеней, по которым я спустилась.

Что касается окружающей обстановки, то сказать о ней что-то новое не представлялось возможным — такой же каменный мешок, как и тот, из которого я недавно выбралась, разве чуть пошире. Однако здесь имелись признаки человеческого присутствия: на стене коптил дрянной светильник, а пол был заплеван и загажен самым непотребным образом. Подобрав подол юбки, я, преисполненная самых дурных предчувствий, тихонько двинулась вперед, из последних сил надеясь, что мне не придется лезть обратно в бочку. За первым же поворотом наткнулась на решетку, перегораживающую проход, а прислушавшись, уловила отзвуки пьяной громкой беседы. Уж подобные разговоры после всех ночевок на задворках дрянных гостиниц, что выпали на нашу с дядюшкой Абсаломом долю, я ни с какими другими не спутала бы, однако вскоре убедилась в том, что не разбираю ни одного слова из сказанного. И причиной тому было вовсе не опьянение неизвестных ночных гуляк — это были наемники-южане господина Огасто, говорившие на своем трескучем наречии, и именно от них мне следовало держаться как можно дальше.

Воспоминания о встрече с бродягами, едва не закончившейся для меня большой бедой, еще не сгладились в моей памяти, а ведь наемники герцога, державшиеся особняком от прочих обитателей дворца, были куда опаснее тех забулдыг, да и обнаружь они мое присутствие — спрятаться уже не вышло бы. Тихо я попятилась назад, стараясь не выдать себя ни одним лишним шорохом, и уже принялась было карабкаться к бочке, скрывающей тайный люк, как услышала низкий хриплый шепот:

— Постой! Не уходи!..

От испуга я едва не свалилась вниз, лампада заплясала в моих дрожащих руках, а колени подкосились. Запоздало я обратила внимание на то, что тупик, в котором я очутилась, упирается не в глухую стену — внизу, у самого пола чернела щель, забранная решеткой. Только теперь я сообразила, куда попала, и из горла моего сам по себе вырвался тоненький писк ужаса, как у пойманной котом мыши. Со мной говорило чудовище, плененное герцогом Таммельнским! Именно его охраняли наемники, веселящиеся неподалеку. Страх мой оказался так велик, что чудесным образом помог мне превозмочь растерянность, и я торопливо вцепилась в край заветной бочки.

— Стой, иначе я позову стражу и опишу им тебя! — шепот стал угрожающим. — Они наверняка поймут, кто здесь был. Ведь ты знаешь, что нарушаешь запрет, не так ли?

Словно невидимая рука сдавила мне горло… Я даже успела подумать, что демон из подземелья душит меня своими черными чарами, но тут же сообразила — имейся у него такие силы, он не стал бы угрожать мне на словах. «Если он скажет страже, что сюда приходила рыжая девица, — мне конец! Этот проступок куда хуже, чем тайная слежка за господином Огасто, а уж вместе они покажутся достойными виселицы, не иначе!» — обреченно подумала я и замерла.

— Как тебя зовут? — властно спросил меня невидимый узник.

— Фейн… Фейнелла, — промолвила тоненьким голоском, боясь вглядываться во тьму, царившую за решеткой.

— Девчонка! — с некоторым разочарованием произнесло чудовище.

— Но… но… — меня посетило неприятное подозрение.

— Я не смог бы увидеть тебя, — презрение теперь ясно звучало в его хриплом, низком голосе. — Сразу же после того, как я попал в плен, мне колдовством выжгли глаза, чтобы лишить меня любой возможности сбежать. Зрение все еще не вернулось ко мне, я вижу только неясные тени. Да и на крики мои никто не обращает внимания — было время, когда я кричал часто и громко… Но теперь я знаю твое имя. Ведь ты не догадалась мне соврать, глупая девчонка, не так ли?

— Да чтоб тебе пусто было! — от досады я готова была откусить себе язык. — Проклятое бесовское отродье! Гнилая кровь! Сын нечистой твари с вонючих болот!

— Простолюдинка, — презрения в голосе прибавилось. — Слышу это по грубому развязному выговору. Что за злейшая ирония — я так долго ждал, когда выпадет возможность перемолвиться словом хоть с кем-то… И получил в собеседники существо, ограниченное настолько, что лучше уж говорить с камнями!

— Ну так и говори, — огрызнулась я, все еще дрожа от страха, но подзуживаемая злостью, — уж в камнях-то у тебя недостатка не имеется.

— Ты быстро осмелела, — заметил мой невидимый собеседник. — Не боишься, что я напущу на тебя морок и заставлю повиноваться своей воле?

— Мог бы ты это сделать, разве сидел бы в этой грязной дыре? — сказав это, я слегка приободрилась — прозвучали мои слова вполне разумно.

— И то верно, — согласился узник. — Что ж, сложные вопросы тебе задавать смысла нет… Скажи, какая сейчас наступила пора года?

— Начало осени, — ответила я, вначале посомневавшись: не причиню ли вред господину Огасто тем, что отвечаю на вопросы его злейшего врага. Однако мое молчание тварь истолковала по-своему, отметив:

— Кажется, я поспешил с выводами, решив, что вопросы о погоде для тебя не будут слишком сложны.

— Чтоб ты сгнил заживо в этой каменной яме! — проворчала я, задетая за живое. — Я просто не желаю вести беседы с порождением тьмы! Как мне теперь избавиться от твоего порченого духа? Святые небеса, я ведь навлекла проклятие на себя и свою семью до седьмого колена! Наверняка теперь стоит мне подойти к храму, как меня поразит молния или искусает бешеная собака! — тут я охнула, сообразив еще кое-что неприятное. — Сколько же теперь мне придется поститься, чтоб искупить этот грех?! Неужто до самого зимнего солнцестояния?..

— Не думаю, что боги, в которых ты веришь, настолько мелочны, — с неожиданной серьезностью ответил мне демон. — В свою очередь, могу поклясться, что хоть и загубил множество людских душ, но уж точно без посредничества бешеных собак.

— Черное колдовство! — с содроганием произнесла я, повторно осознавая, с кем сейчас разговариваю.

— Колдовство? — переспросил узник, и мне почудилось, что он усмехнулся. — Нет, всего лишь мой меч.

— Хочешь сказать, что ваше племя не использует черную магию, лживый дух? — спросила я с вызовом.

— Разумеется, использует, ведь сама природа моего народа подразумевает это, — голос его стал несколько миролюбивее. — Но я, будучи полукровкой, имел право убивать только тем способом, что считается вполне естественным и для людей.

— Полукровка? — переспросила я, невольно поддавшись любопытству.

— Да, моя мать была человеком, — ответ этот поразил меня своей прямотой.

— Что за женщина могла согласиться прижить ребенка от нечистой силы?.. — пробормотала я, скривившись.

— Она была чародейкой. Как я понимаю, в твоих глазах это покажется достаточно веским поводом для сколь угодно отвратительного деяния, — снова в голосе узника зазвучала насмешка. — Не думаю, что твой разум вместит подробные объяснения.

— Отчего же? — разозлилась я. — Не так уж сложно угадать: колдунья призвала нечистого злого духа, желая увеличить свое противоестественное могущество, а тот пожелал, чтобы она с ним расплатилась не только душой, но и телом. Оттого-то чародеям в законопослушные поселения давно нет ходу. Одно дело знахарки-шептуньи, а другое — колдуны, возомнившие, что они могут стать ровней знатным господам, если столкнутся с дьявольскими силами…

— Стало быть, ты от чистого сердца радеешь за знатных господ, простолюдинка? — демон-полукровка хмыкнул. — Чем же они заслужили такую твою безоговорочную преданность? Много ли ты видела добра от них? Ведь ты служишь Огасто, не так ли? Он милостив к тебе?

Я угрюмо промолчала, понимая, что, начав отвечать, непременно выболтаю то, о чем рассуждать мне было не по чину и не по уму.

— Отчего ты тайно бродишь по замку и что-то вынюхиваешь в самых темных его закоулках? Ты ведь нарушаешь приказ своего господина… — продолжал узник, и тон его стал вкрадчивым. — Не слишком-то ты ему верна, если разобраться…

— Я просто хотела помочь его светлости! — вспылила я, ведь в обвинениях тех имелось зерно истины, показавшееся мне довольно жгучим на вкус. — Мне нужно разобраться, в чем причина его болезни!

Тут узник тихо рассмеялся, явно сделав из моего опрометчивого признания какие-то выводы. Смех быстро перешел в надсадный кашель, который, как мне показалось, узник приглушал, как мог.

— Ты вознамерилась спасти Огасто? — веселья в его голосе поубавилось, слова были едва различимы из-за хриплых булькающих звуков, сопровождавших дыхание моего собеседника. — Да ты еще глупее, чем я думал…

— Это почему же? — от злости я окончательно позабыла о страхе.

— Нам, Высшим существам, нет дела до того, чем кровь знатных господ отличается от крови людишек вроде тебя… — Я стиснула зубы, порядком устав от оскорблений, которыми меня потчевало презренное исчадие ада, запертое в вонючей каменной яме, однако не утратившее высокомерия. — Но даже я понимаю, что не тебе, убогой дворовой девке, печься о благополучии Огасто. Что за титул он носит сейчас? Герцог? А ты, судя по всему, судомойка или горничная…

— Я племянница лекаря его светлости! — в гневе стукнула сжатым кулаком по бочке.

— О, я узнаю о тебе все больше, — вновь засмеялся узник, и я вновь прокляла свой болтливый язык. — Фейнелла, племянница лекаря… Я бы подумал, что твое волнение о здоровье Огасто основывается на соображениях практического характера, однако ты вспыхиваешь каждый раз, когда заходит речь о твоем господине, и, стало быть, мое предположение верно. Не думаю, что у тебя получится спасти его… И это справедливый исход — Огасто получит то, что заслужил.

— Придержи свой змеиный язык! — я и себя не защищала бы с таким пылом. — Ты ненавидишь его, потому что проиграл и оказался здесь, в подземелье. Господин Огасто сильнее тебя и твоего бесовского рода!

— Он победил, воспользовавшись предательством, — глухо и отрывисто ответил демон. — Но могу поклясться своей кровью, что это не приносит ему счастья. Расплачиваться ему приходится уже сейчас, хотя его час еще не пробил.

— Это твое проклятие заставляет его страдать? — с ненавистью спросила я, вспомнив, как кричал господин Огасто там, на вершине башни.

— Мое проклятие? — казалось, узник был удивлен моим вопросом. — С чего ты взяла?!

— Хоть ты и сказал, что полукровка, но при этом — сын колдуньи, — с отвращением произнесла я. — Ни за что не поверю, что ты не умеешь насылать злые чары. Сейчас тебе выбили ядовитые зубы, но раньше, когда ты был опаснее змеи…

— Повторяю тебе, глупая Фейнелла, — с некоторым раздражением откликнулся демон, — что отказался от колдовских способностей, когда прибыл ко двору моего отца. Видишь ли, те, кого ты называешь демонами, являются существами несоизмеримо более высокого порядка, чем люди… — Мне показалось, что, говоря это, он позабыл о том, что кто-то слушает его рассказ, и монотонно бормотал слова, приходившие ему на ум бесчисленное количество раз. — Мой отец, да пребудет с ним благословение лун нашего мира, относился к одному из самых древних родов. Подобных ему осталось немного, дети у Высочайших рождаются редко. Моя мать была всего лишь человеческой женщиной, пусть даже считавшейся великой чародейкой среди своих соплеменников, однако отказаться от меня он не смог. Его полноправный наследник чистой крови давно уже был определен, но интриги плетутся и в наших дворцах. Враги могли бы использовать проступок моего отца в борьбе против него, заявив, что бастард также имеет право на трон, и породив тем самым смуту. Я был принят в королевский дом только после обряда, во время которого поклялся никогда не использовать магию — ни свойственную моей высшей крови, ни низкое человеческое колдовство. После этого я принес еще одну клятву — обязавшись не продолжать свой род, чтобы мои дети не стали орудием в руках тех, кто хочет посягнуть на власть правителя. Лишь после этого моему отцу было дано разрешение от старейшин, и я прошел ритуал отсечения тени, став верным слугой дома Высочайшего…

— Провалиться мне на этом самом месте! — потрясенно произнесла я. — Ты осквернил мои уши своими россказнями сильнее, чем распоследний еретик! Я не поняла и трети из того, что услышала, но чую в этом дьявольщину худшего свойства!

— Если твои уши не очистит пост, то промой их святой водой, — язвительности демону было не занимать.

— Твой поганый язык непременно покроется язвами и отсохнет, — пообещала я мстительно. — Не смей насмехаться над честными обрядами! Это вовсе не те мерзопакостные богопротивные ритуалы, которые в ходу у вашего нечистого племени.

— Отсечение тени — древний ритуал, известный и людям, — невозмутимо объяснил узник. — Он продляет жизнь человеческого существа, если оно, разумеется, обладает особой силой, которую и называют обычно чародейской. Тень, которая сопровождает тебя повсюду, — это знак смертности. Должно быть, ты слышала, как говорят, что смерть человека всегда стоит за его плечами?.. В этом есть доля правды. Отрезав тень у своих ног, люди временно изменяют свою смертную природу и живут гораздо дольше отмеренного человеческому племени срока.

— Стало быть, ты не отбрасываешь тени? — спросила я, поежившись. Всем было известно, что без тени могут обходиться одни упыри да призраки, предвещающие скорую гибель тому, кто их увидел, — и признания узника расположения к нему мне не добавили.

— Да, как это и положено существам высшего порядка, — был ответ. — Но… сейчас я об этом сожалею.

— Отчего же? — я недоуменно наморщила лоб. — Если разобраться, обет безбрачия куда неприятнее, чем долголетие. Хотя их сочетание, пожалуй…

— Да оттого, — перебил он меня, — что будь я обычным смертным, давно бы подох, и мучения мои закончились бы!

— Твои мучения — заслуженная участь для того, кто пришел захватить чужие земли и убивать людей, — произнеся это, я почему-то не испытала удовлетворения.

— Когда-то эти земли принадлежали нам… Впрочем, теперь уже нет смысла лгать, тем более столь ничтожному созданию, как ты. Зря мы решили сюда вернуться, польстившись на обещания…

— Чьи?

— А ты самонадеянна, раз задаешь подобные вопросы, — откровенность узника, казалось, иссякла. — Неужто считаешь, что поймешь ответ? И похоже, не так уж боишься погубить свою бессмертную душу… Пустой разговор, но и такого у меня давно не случалось.

Только я подумала, что неприятности сегодняшней ночи близки к завершению и мерзкое создание решило, что я не стою его внимания, как демон продолжил:

— Коли уж ты нашла способ пробраться сюда незамеченной, сможешь прийти и во второй раз.

— Я никак не могу… — торопливо запротестовала я, но в голосе узника вновь появились властные нотки.

— Ты придешь, иначе я расскажу о тебе при первом же случае — раз в пару дней сюда кто-нибудь да приходит, чтобы швырнуть мне кость или корку хлеба.

— Тебе не поверят.

— Может, и нет, а может — да. Не искушай судьбу, Фейнелла, племянница лекаря.

От отчаяния я испустила длинный протяжный стон, прикусила губу и неохотно пробормотала:

— Чего же ты от меня хочешь, подлый бес? Ты на все лады повторял, что я слишком глупа для того, чтобы со мной можно было вести беседы. Неужто мнение твое переменилось?

— Ничуть, — тут же ответил он. — Я хочу, чтобы ты мне кое-что принесла.

— Если я и глупа, то не настолько же! — возмутилась я.

— Я попрошу тебя всего о паре глотков чистой воды, — на этих словах демон-полукровка запнулся, преодолевая себя, — видимо, не так уж часто ему доводилось обращаться к кому-либо с просьбой.

— Вода! — я всплеснула руками, едва не уронив лампаду, огонек в которой, к слову, трепетал и потрескивал все то время, что я разговаривала с порождением темных сил. — Думаешь, я не слыхала тех легенд, где говорится, что стоило кому-нибудь напоить закованного в цепи демона, как к злому духу тут же возвращались его силы и он освобождался? Ну уж нет! Лучше меня выпорют плетьми на городской площади, чем я помогу тебе очутиться на воле! Ты и так принес людям немало горя, ненасытный кровопийца!

— Я принес горя ровно столько же, сколько любое другое существо, взявшее в руки оружие во время войны, — бесстрастно возразил узник. — Что до крови… Да, она угодна моим сородичам, но, заметь, в своих пожеланиях я остановился на воде. Видишь ли, все то время, что нахожусь здесь, мне приходится довольствоваться парой глотков в неделю. Та вода, что дают мне охранники, так зловонна и грязна, что обычный человек не смог бы ее пить — но, как ты помнишь, я не человек, и это дает повод для всяческих развлечений скучающей страже… Принеси мне воды, Фейнелла. Простой воды.

— Хитрые дьявольские козни, — промолвила я угрюмо. — Ясное дело, ты вознамерился сбежать, но я не стану твоей соучастницей.

— Если тебя это успокоит, то могу заверить, что воды я больше ни разу не попрошу.

— Ты собираешься еще о чем-то меня просить? — я почувствовала, как на душе становится совсем скверно.

— Три просьбы, не более.

— Три! — вновь возмутилась я. — Самое что ни на есть магическое число! Чтобы я поверила, будто здесь нет тайной подоплеки?..

— Что ж, давай я скажу, что пожеланий у меня будет восемь, — демон произнес это так невозмутимо, что я на мгновение поверила в серьезность его слов. — Возможно, я бы удовольствовался семью, но семерка, как мне кажется, упоминается в сказках так же часто, как и тройка…

— Ладно-ладно, — поспешно согласилась я. — Лучше уж три. Но я и вправду не знаю, смогу ли еще раз пробраться сюда… Я ничего не смыслю в этих тайных ходах и попросту заблудилась! — в голосе зазвучали жалобные нотки, как я себя ни сдерживала.

— Тебе придется постараться…

Взывать к милосердию демона было конечно же глупой затеей. Я шмыгнула носом и сквозь зубы пообещала приложить все усилия к тому, чтобы следующей же ночью выполнить пожелание узника, но, не удержавшись, в завершение своей речи вновь назвала его вонючим отродьем врагов рода людского. Ну или чем-то в этом же Духе.

— Зови меня Рекхе, — предложил демон вполне дружелюбно. — Так будет куда короче.

— Как будто кто-то чихнул или высморкался! Тоже мне имя! — Теперь я видела подвох во всем: — Приличный человек издавать такие звуки прилюдно не станет, стало быть, здесь непременно есть какая-то скверна!

— Это имя я носил, когда был человеком, — узник, казалось, вновь погрузился в воспоминания. — Поверь, я вовсе не склоняю тебя хитростью к богохульству, искупать которое придется самобичеванием или паломничеством. Твоя брань, признаться, режет мне ухо своим просторечием, и если ты воздержишься от бессмысленных проклятий, у нас получится куда проще и быстрее договориться. Теперь уходи, но не заставляй меня ждать слишком долго. Время здесь тянется гораздо медленнее, чем там, где можно увидеть свет луны или солнца…

Я попрощалась с ним сквозь зубы и забралась в бочку, мысленно ругая себя на все лады — любопытство сыграло со мной очередную злую шутку, которая могла погубить мою жизнь. Однако волнение, заставлявшее сердце биться учащенно, не так уж сильно походило на испуг или отчаяние. Не успела я подняться по винтовой лестнице, как события сегодняшней ночи стали казаться мне завидным приключением: до того со мной никогда не случалось столь таинственных происшествий. Да, неприятностей я знавала немало, но они как на подбор были простецкими и незатейливыми, как и вся моя жизнь. «Пустая твоя голова, Фейн! — я остановилась и хлопнула себя по лбу. — Отчего же ты не выпытала у демона, что за чары лежат на господине Огасто, вместо того чтобы слушать его россказни о нечестивых нравах, что заведены у злых духов?! Возможно, богам угодно, чтобы я еще раз поговорила со злой тварью и узнала от нее, как излечить его светлость».

Тут я позабыла о страхе и усталости окончательно и принялась увлеченно размышлять о следующем разговоре с узником. Теперь он казался мне капризным безликим духом, который попадается на пути у рыцаря или сказочного принца лишь для того, чтобы после пары-тройки уверток сообщить, где закопан горшок с золотом. Я решила, что перехитрю демона-полукровку, изобразив сочувствие, и разузнаю, что за напасть одолевает господина Огасто, — а в том, что проклятый Рекхе знает правду, отчего-то нисколько не сомневалась.

Увлекшись своими смелыми планами, я позабыла, что следует хоть немного волноваться — откроется ли потайная дверь, выведет ли она меня в библиотеку герцога? Однако боги смилостивились надо мной и не преподносили больше никаких сюрпризов — механизм пришел в действие без особого шума, стоило мне только повиснуть на рычаге, и спустя пару минут я уже очутилась у окна, собираясь выполнить обещание, данное домовому духу.

Зеленое пламя выглядело тусклым, и я не была уверена, отчего оно затухало: то ли из-за близящегося рассвета, то ли из-за того, что я спустилась с ним в подземелье. Сущность узника была противна господину Казиро — по всей видимости, домовые духи, живущие испокон веков бок о бок с людьми, и злобные создания, жадные до людской крови, относились к разным, враждующим племенам. Близость демона могла оказаться губительной для огонька, и я наконец-то испытала хоть какое-то подобие угрызений совести по поводу своего поведения. Трижды я подула на зеленую искорку, и она, вспыхнув ярче на прощание, устремилась в ночную тьму, словно подхваченная ветром.

Мне показалось, что небо к тому времени уже начало светлеть, и я со всех ног бросилась к своим покоям, в темноте едва разбирая дорогу.

Дядюшка Абсалом, разумеется, заметил, что я проспала дольше обычного, однако посчитал, что это — признак выздоровления. Мне не хотелось его разочаровывать, и к тому времени, как он, помрачневший и раздраженный, вернулся от господина Огасто, я шустро прибиралась в лаборатории, всем своим видом показывая, что уже достаточно здорова.

— Его светлость выглядит хуже покойника, — с досадой произнес дядя, присаживаясь на табурет. — Я чувствую, что наши дела почти так же плохи. Не удивлюсь, если он преставится этой зимой, и нам придется уносить ноги, не дождавшись первой весенней оттепели. Ах, как жаль, как жаль… Эти покои так уютны и теплы, в них совсем нет сквозняков! Но я понятия не имею, что за болезнь его изнуряет и как бороться с нею. Он не похож ни на одного из тех безумцев, что я видел, и, честно признаться, не уверен, что ему помогут кровопускания, если бы он вздумал согласиться с этой необходимостью…

— Дядюшка, — произнесла я, изображая рассеянную задумчивость, — а вы не думали, что на господине Огасто может лежать проклятие? Порча, черное колдовство… Ведь бывает так, что злые чары сводят людей в могилу?

— Колдовство? — дядюшка Абсалом трижды сплюнул через левое плечо. — Побойся богов, Фейн! Если это порча или что-то вроде нее, его светлости точно конец. Уж с чем я не совладаю точно — так это с черной магией… — Тут дядя призадумался: — Дьявольщина, а что, если ты права? Порча может свести в могилу за считаные недели, и мы окажемся на улице в преддверии зимы! Не говоря уже о том, что она перейдет на того, кто примет последний вздох проклятого, а ведь вполне возможно, что этим несчастным окажется его лекарь!

— Неужто вы не знаете способа, которым выявляют черную магию? — без обиняков спросила я, усевшись напротив дяди и вперив в него взгляд. — Даже деревенская знахарка может распознать порчу!..

— Потому что она же ее и наводит, — угрюмо проворчал дядя. — Однако если его светлость угасает из-за проклятия, то здесь приложены чары посерьезнее, чем те фокусы, что проворачивают злобные деревенские старухи в венках из омелы. Я припоминаю, что мне когда-то показывали одну тайную уловку… Но для нее мне кое-что понадобится…

С этими словами он вскочил с места с такой прытью, какой никто бы не мог ожидать от человека его сложения, и резко распахнул входную дверь. Харль, подслушивавший наш разговор, ввалился внутрь с глухим воплем и тут же получил затрещину от дядюшки.

— Так я и думал, что твое поганое ухо прилипло к замочной скважине! — рявкнул лекарь. — Вот постой-ка, узнает твоя матушка, что ты снова сбежал от учителя, которому она платит полкроны в месяц!..

— Слишком часто вы ведете беседы с моей матушкой, — огрызнулся Харль и получил новую затрещину.

— Попридержи свой длинный язык, мальчишка, иначе я выпорю тебя так, что иероглифов на твоей заднице будет больше, чем в твоих учебниках! — произнес дядюшка с чисто отцовскими интонациями, и я окончательно убедилась в том, что госпожа Эрмина Лорнас близка к получению почетного звания четвертой супруги Абсалома Рава. — Ну-ка быстро отправляйся к курятнику и найди там яйцо, снесенное черной курицей!

— Это еще зачем? — Харль скорчил премерзкую рожу, должно быть, выражавшую степень его презрения к угрозам дядюшки.

— Не твоего ума дело, — снова гаркнул дядя Абсалом. — Но если ты его принесешь, то я разрешу тебе остаться и посмотреть, что я буду с ним делать.

— Тоже мне загадка! Что может сделать с яйцом такой толстобрюхий проходимец? Сожрет его, как пить дать! — отозвался дерзкий Харль и исчез в дверях, перед этим увернувшись от очередного подзатыльника. Но было ясно, что предложение дядюшки его заинтересовало.

Спустя несколько минут он уже скребся в двери с добычей. Дядюшка Абсалом с сомнением рассмотрел яйцо, точно подозревая, что с Харля станется разорить гнездо химеры ради того, чтобы напакостить своему будущему родственнику. Затем дядя принялся что-то бормотать себе под нос, явно силясь припомнить какие-то нужные слова.

— Ну, кажется это оно! — наконец объявил он и безо всякого перехода приказал мне: — Режь палец!

Я попятилась и неуверенно спросила, не спятил ли дядюшка вслед за своим драгоценным пациентом.

— Ты сама затеяла этот разговор про порчу, — сурово ответствовал дядюшка. — Известно, что злое колдовство пуще всего любит юную и невинную кровь, и на нее-то мы его и приманим. А ну-ка иди сюда, мелкий паршивец! — обратился он к Харлю, который тут же поумерил свое любопытство и отскочил к двери. — Может, сгодится и твоя кровь, хотя, как по мне, ты истинный подменыш, которого твоей матушке подсунули бесы…

— Дядюшка Абсалом, сдается мне, ваша затея — сама по себе дурное колдовство, — заметила я с опаской.

— Пресвятые небеса, что за несусветная чушь! — рассердился аптекарь. — Постыдилась бы говорить такое! Черная магия — удел господ, что желают с помощью интриг захватить власть, навредить королевским сановникам или даже — смилуйтесь боги! — самому миропомазаннику. Иными словами, это преступление против государства. Если же бедный нищий лекарь всего лишь желает узнать, как долго ему удастся сохранять свою должность, — это вовсе не дурное колдовство, а простое народное средство, как амулет из кроличьей лапки или заговоренный осиновый прутик, которым разгоняют клопов. Уразумела?

Мне показалось, что в рассуждениях дяди Абсалома присутствует изъян, и немалый, однако смолчала. Харль же доводы лекаря воспринял как вполне разумные. Он вернулся на прежнее место с решительным выражением лица, свидетельствующим, что он готов участвовать в сомнительном дядюшкином предприятии.

— Ладно уж, давай сюда нож, — сказала я, не желая, чтобы противный мальчишка потом попрекал меня трусостью.

Далее дядюшка сказал, чтобы я мазнула кровью по скорлупе крест-накрест, и с величайшей предосторожностью завернул яйцо в салфетку, предварительно что-то над ним пошептав. Харль был послан в библиотеку — проверить, нет ли там его светлости. С утра господин Огасто, по словам дядюшки, был так слаб, что не поднялся с постели, однако не приходилось сомневаться — если у него все же получится встать на ноги, он тут же отправится в свое привычное убежище.

Запыхавшийся Харль принес добрые вести — библиотека была пуста, и дядя Абсалом, прихватив заговоренное яйцо, отправился туда. Вернувшись, он некоторое время молча переводил дух, словно это не ему совсем недавно доводилось шнырять в кладовых постоялых дворов, хозяева которых не раскошелились на добрые замки и крепкие запоры.

— Что вы сделали с яйцом? — спросила я.

— Припрятал его под креслом господина Огасто, — разъяснил дядя. — К вечеру нужно исхитриться и забрать его оттуда. За день часть бесовщины обязательно перейдет в яйцо, и мы увидим явные признаки черного колдовства, когда разобьем его.

— Бесовщина! — в восторге прошептал Харль, слушавший дядюшку Абсалома как завороженный.

— Ох, дядя, зря вы впутали сюда этого болтливого сопляка! — воскликнула я с искренним огорчением.

— Пускай, — отмахнулся дядя. — Его язык — что помело. Он за день сочиняет столько ерунды, что в его слова уже никто не верит.

Тут наш разговор прервали — ее светлость прислала служанку справиться, отчего господин Рав все еще не навестил повторно своего пациента, ведь тот, несмотря на тяжелейший приступ хвори, все-таки поднялся с кровати.

— Да оттого, что я все это время готовил сложнейшую по составу микстуру, которая просто необходима господину Огасто! — раздраженно воскликнул дядя, схватил первый попавшийся пузырек и торопливо покинул комнату, незаметно погрозив нам с Харлем пальцем, бог знает от чего предостерегая.

Более ничего необычного не случалось до самого полудня, когда дядюшка Абсалом, выглядевший так, словно его все это время пережевывал старый беззубый дракон, вернулся от госпожи Вейдены.

— Ладно еще этот, — простонал он, грузно опускаясь на табурет. — Сидит, молчит. О чем ему не скажи — все едино, можно ничего не выдумывать. Но ее светлость, да простят меня боги за эту дерзость, своими нескончаемыми причитаниями вгонит в гроб не только супруга, но и всех фрейлин. Однако я сумел ей внушить, что господина Огасто нужно вернуть обратно в постель, так что, дети мои, библиотека вновь пуста. Харль, беги туда со всех ног и добудь яйцо из-под кресла.

С усиливающимся волнением мы ожидали возвращения мальчишки, и он не заставил себя долго ждать. Дядя предусмотрительно запер дверь, достал чистую тарелку и, вознеся короткую молитву, разбил яйцо. Страшное зловоние заставило нас всех зажать носы — внутри оказалась черная жижа с крупным сгустком.

— Как нехорошо, — покачал головой не на шутку встревоженный дядюшка и, прикрыв лицо первой попавшейся тряпкой, склонился над тарелкой. Черная вонючая слизь постепенно растекалась по дну тарелки, и спустя пару минут удалось различить, что сгусток имеет вполне определенную форму.

— Да это палец с когтем! — вскричал Харль, скривившись от омерзения.

И впрямь — то был черный суставчатый палец с большим загнутым когтем, вызывавший в памяти своим видом воронью лапу. Не успела я спросить у посеревшего от страха дядюшки, что все это означает, как палец спазматически дрогнул и согнулся, словно подзывая нас подойти поближе. Тут уж моему самообладанию пришел конец — я с визгом отпрянула в сторону, Харль и вовсе плюхнулся на пол, а дядюшка Абсалом с проклятиями забился в угол, осеняя себя защитными знаками.

Сомневаться не приходилось: господин Огасто пребывал под воздействием чернейшей магии — иначе с чего бы содержимому заговоренного яйца выглядеть столь мерзко?.. За свою жизнь я видела немало протухших яиц, даже швырялась ими в кое-кого из своих недругов в Олораке, однако черных пальцев, да еще и шевелящихся, в них никогда не находилось. Вытянув шею, я заглянула в тарелку с расстояния, казавшегося мне относительно безопасным. Адский палец извивался точно пиявка и подпрыгивал на тарелке. Дядюшка оказался храбрее меня — он бочком подобрался к столу, трясущейся рукой схватил нож и перерубил черную гадину пополам. Мы с Харлем издали сдавленные возгласы — поступок дяди Абсалома одновременно и восхитил нас, и испугал. Однако разрубленный палец перестал дергаться, его очертания начали расплываться, и вскоре черная жижа в тарелке стала однородной. Мы, не сговариваясь, дружно вздохнули с облегчением.

— И что мы будем делать с этой дрянью? — все еще заикаясь от испуга, спросила я у дядюшки. — Не выплеснешь же эдакую мерзость из окна!

— Разумеется, нет! — Дядюшка был бледен, однако растерянность на его лице сменилась деловитостью. — Дай-ка мне вон ту бутылку. Слыхал я, что порченное злыми чарами яйцо — отличное средство от сборщиков податей и прочих мздоимцев.

Мне подумалось, что из дядюшки вышел бы отличный чернокнижник, однако он бы наверняка ответил, как и ранее, что это всего лишь известное народное средство, не имеющее отношения к дурному колдовству.

— Господина Огасто и впрямь околдовали! — произнес Харль, уже безо всякого отвращения наблюдая за тем, как дядя переливает содержимое тарелки в бутылочку.

— Прискорбно, но именно так! — дядюшка поскреб лысину и нахмурился. — Ничего хорошего это нам не предвещает. Знать бы, что за чары на нем лежат да как быстро они загонят его в могилу… Зато теперь я спокоен хотя бы в одном: его светлости можно подсовывать любые микстуры, все равно ему ничем уж не помочь. Да и навредить ему, пожалуй, невозможно…

— Ох, дядюшка, — не удержавшись, перебила я его, — не говорите так!

— Чем ты недовольна? — дядя упер руки в бока. — Известное дело — пакости колдунов обычному человеку нипочем не исправить! Или у тебя есть на примете чародей, сведущий в черной магии? Нет? Вот и славно, еще эдакой напасти нам не хватало. Раз уж господина Огасто угораздило попасться под руку какому-то злому магу — это невезение, которое не стоит с ним разделять. Вскорости бедняга отмучается, да и царствие ему небесное — главное, чтобы нас в том не обвинили. И вот над этим-то нам нужно хорошенько поразмыслить…

Тяжкие думы одолевали дядюшку Абсалома до самой поздней ночи — он вздыхал, чесал макушку и пересчитывал монеты, которые успел скопить. Я тоже размышляла о том, какое великое несчастье пало на наши головы, однако узнай дядя, что я намереваюсь предпринять, — наверняка бы растерял остатки сна и запер меня на семь замков и семь засовов.

Дождавшись, пока в соседней комнате раздастся храп, я тихонько покинула наши покои и направилась в библиотеку его светлости, прихватив светильник и кувшин с чистой водой. Изо всех сил я просила всеблагие небеса, чтобы господин Огасто нынешнюю безлунную ночь провел в своей постели, набираясь сил после приступа болезни. Немудреное желание это было исполнено — не встретив никого на своем пути, я беспрепятственно проскользнула в темную комнату и остановилась около ниши, где скрывался вход в тайный коридор. Орнамент здесь в точности походил на тот, что я видела внизу, в заброшенном зале, и после нескольких моих неудачных попыток открыть дверь скрытый механизм все же пришел в действие.

До самой лестницы я добралась безо всяких происшествий, однако стоило мне ступить на первую ступеньку, как из темной щели показались сразу несколько крысиных мордочек. Блестящие черные глазки следили за моими действиями с явным осуждением. Сделав вид, будто не понимаю, отчего они появились здесь, я непочтительно перешагнула через них и продолжила спускаться.

— Ты ведь поклялась больше не возвращаться! — раздался знакомый скрипучий голосок. Господин Казиро стоял позади меня на одной из верхних ступеней.

— Я поклялась не возвращаться в башню Изотте, — самую малость смутившись, ответила я. — А сейчас я иду в другую сторону!

— И совершаешь значительно худший проступок, — домовой дух был суров.

— Господин Казиро, у меня нет иного выхода, — я решила не ходить вокруг да около, хранитель дворцовых стен знал о каждом шаге любого из здешних обитателей, ведь сотни крысиных ушей ловили самый тихий шорох, раздававшийся под крышей этого замка. — Проклятая тварь пообещала, что расскажет о том, как я шныряла в подземельях, если я не принесу ей воды. Ведь не станет же какой-то кувшин воды причиной серьезных бед?

— Нет, пожалуй, что не станет, — поразмыслив, ответил домовой дух. — Эти создания черпают силу в человеческой крови, однако мне говорили, что тварь уже слаба и вряд ли сможет когда-нибудь восстановить прежнее могущество. Но тебе не стоит спускаться к темнице — само присутствие адского существа отравляет каждый камень этого замка, и подземелья пропитаны ядом сильнее всего.

— Я хочу всего лишь разузнать, что за чары лежат на господине Огасто, — упрямо покачала головой, убедившись, что господин Казиро встревожен, а вовсе не разгневан. — Его светлость — хороший человек и не заслужил того, чтобы погибнуть от дурного глаза какого-то колдуна. Разве вам не хотелось бы, чтобы порча, лежащая на господине герцоге и оскверняющая весь дворец, исчезла?

— Ты думаешь, что злейший враг порченого чужака согласится помочь ему? — удивился дух.

— Попытаюсь обхитрить его, — я произнесла это с важностью, и крысы, окружавшие господина Казиро, дружно запищали. В этих звуках без труда угадывалась насмешка. Я и сама заподозрила, что несколько переоцениваю свои способности, однако упрямством боги меня не обделили.

— Не в моей власти запретить тебе идти дальше, — огорчение домового было неподдельным. — Я давно уже не распоряжаюсь судьбами смертных. К тому же дворцовые подземелья храню не я, а мой сородич, которого мне доводилось видеть в последний раз более полувека назад. Должно быть, теперь, когда его владения осквернены, он забился в самую дальнюю щель, откуда не выйдет до той поры, пока черное создание не покинет этот замок — живым или мертвым. Хозяин подземелий куда древнее меня и давно уж не склонен вмешиваться в дела людей. Вряд ли он всерьез разгневается, узнав о том, зачем ты бродишь по тайным ходам… Что ж, иди. Однако помни, с кем имеешь дело. Темные создания всегда были врагами твоего рода, и единственное, чего они на самом деле могут желать от человека, — это боль, кровь и смерть.

Последние слова были произнесены настолько веско, что я на мгновение и впрямь подумала — не лучше ли вернуться? — но тут же сурово и непреклонно сказала себе, что с эдаким малодушием и капусту от гусениц не спасти, не то что господина герцога от черной магии, и отбросила сомнения в сторону.

Нерешительность еще пару раз накатывала на меня — в каждый момент, когда мне нужно было сделать поворот или поставить ногу на первую ступеньку, в душе поселялась глухая тоска. «Все еще можно повернуть назад», — шептал мне голос разума. Но я не желала к нему прислушиваться.

Высунувшись из бочки, я некоторое время выжидала, проверяя, не бродит ли поблизости кто-то из охраны. Но в тишине слышался лишь глухой звук падающих капель воды — где-то в той темной норе, в которой держали узника.

— Эй! — тихо позвала я. — Нечестивая тварь! Как там тебя… Рекхе!

В темноте тут же послышался шорох, и знакомый голос отозвался:

— Ты все-таки пришла. Нет, ну до чего же ты глупа…

Не стоило ждать благодарности от проклятого исчадия ада, однако я ожидала все же другой встречи, оттого с обидой проворчала:

— Лучше бы я вымыла ноги этой водой… Но еще не поздно вылить ее на пол!

Угроза возымела действие, Рекхе поумерил свою заносчивость и заметил:

— Милосердие всегда тождественно глупости, так что можешь считать, что я назвал тебя сострадательной.

— Неудивительно, что в вашем племени подобные качества не ценятся, — съязвила я в ответ.

— Единственный род милосердия, имеющий смысл, — подарить кому-то быструю смерть, — голос демона стал глухим.

— Я бы предпочла пару медяков и сытный ужин, — пробормотала я. — Что же, тебе еще нужна вода? Я принесла целый кувшин!

— Да, поставь его около решетки, — все так же глухо промолвил Рекхе.

Мне было очень страшно, однако я пододвинула кувшин как можно ближе к щели и тут же отпрянула. В тусклом свете чадящего светильника я увидела, как из темноты показалась черная иссохшая рука и вцепилась в кувшин. Губы мои сами зашевелились — на ум тут же пришла молитва, спасающая от нечистой силы, — меня ей научил кто-то из сестер. До этого в глубине души мне казалось, что со мной разговаривает тьма, сейчас же я словно воочию убедилась — чудовище в подземелье состоит из плоти и крови.

— Что ты там шепчешь? — раздраженно бросил Рекхе в перерыве межу громкими, жадными глотками.

Я как раз дошла до слов «упаси мя от острых когтей и клыков» и, недолго думая, брякнула:

— Я просто удивилась тому, что у тебя нет когтей.

— Их вырвали, чтобы я не мог разорвать себе горло, — пояснил демон. — И выбили зубы, чтобы я не мог перегрызть свои жилы. От голода я так просто не умру и от жажды — тоже, только буду страдать и слабеть. Огасто я нужен живым, поэтому-то он сделал все, чтобы я не смог сам себя убить.

Несмотря на то, что эти слова произнесло злое, враждебное существо, мне стало не по себе. Не хотелось думать, что господин Огасто способен на такую жестокость… Но тут я напомнила себе, что его светлость был воином, а его враги — безжалостными существами, желавшими сделать людей своим домашним скотом, ведомым на убой, и сжала губы. У герцога наверняка имелись серьезные причины поступить именно так!

— Он должен был так поступить, — равнодушным эхом прозвучал голос Рекхе. — Моя жизнь в его глазах — залог того, что мои сородичи сюда не вернутся.

— Ты заложник? — запоздало поняла я причину, по которой господин Огасто держит при себе демона.

— Для моего рода будет страшным бесчестьем, если я умру от руки человека, — произнес напряженно демон. — Нас мало, и жизнь каждого стоит тысячи человеческих. На всю мою семью падет позор, если станет известно, что она не сохранила жизнь одному из своих сынов, отказавшись принять условия врага.

— Даже если этот враг — человек? — с сомнением уточнила я.

— Если бы он поставил условия, выполнение которых подводило бы под угрозу установленный извечный порядок нашего мира, Совет старейшин, скорее всего, разрешил бы отцу от меня отречься. Но эта война… Многие мудрые были против нее. И в том, что она началась, был виновен прежде всего я сам, так что вполне справедливо то, что и расплачиваться пришлось мне…

— Так это именно ты, песий потрох, решил поживиться человечиной! — негодующе воскликнула я, сжав кулаки. — Да чтоб тебе поперек горла стала каждая человеческая кость, которую ты обглодал!

— Человечиной питаются только низшие из нас, окончательно выродившиеся и потерявшие всякое достоинство, — с отвращением произнес Рекхе. — Негодное вонючее мясо!

— Тьфу! — я почувствовала, как меня замутило. — Но от крови, как я погляжу, ты бы не отказался, проклятый упырь?

— Я слишком долго пробыл в заточении и не смогу восстановить свои силы, сколько бы крови ни выпил… — В голосе Рекхе слышалась усталость, он и впрямь казался изможденным. — Но жизнь во мне будет теплиться еще долго, пусть я иссохну до кости и превращусь в мумию.

— Так зачем же тебе понадобились наши земли? — с презрением спросила я.

— Отец всегда сожалел, что не сможет передать мне ни крохи своей власти, ни клочка семейных владений. Он любил меня не меньше своего законного наследника, однако ничего не мог поделать. Когда… когда ему предложили вернуть старые владения, ныне заселенные людьми, он сомневался. Но затем спросил меня, хочу ли я получить этот надел, и я… Я сказал, что завоюю эту землю. Совет старейшин был против, но отец лестью и подкупом убедил большую часть из них.

— Королевство себе захотел! Ишь ты! Да тебе хвост помешал бы на троне ровно сидеть, а на рога корона бы не налезла! — хмыкнула я с презрением. В моем представлении даже чародеи, задумавшие потеснить королей, проявляли возмутительную непочтительность; всяким же демонам, обитающим в смрадной преисподней, и подавно не следовало метить на королевский трон.

— Мне нужны были вовсе не трон и корона, — тихо произнес Рекхе, словно не заметив, что я насмехалась над ним.

— Так на кой ляд ты затеял эту войну? — всплеснула я руками, отчаявшись разобраться в хитросплетениях демонической мысли.

Ответа я не ждала, ведь Рекхе к тому времени стал говорить совсем неохотно. Однако темный, помолчав, с усилием произнес:

— Меня обманули. Как и моего отца.

— Обмануть демона — невеликий грех, — не дождавшись продолжения истории, пожала я плечами. — Вы и сами сыны лжи — так вас называют священники, я не раз слышала. Не думай, что я поверила хотя бы одному твоему слову. Особенно насчет того, что ты брезгуешь человечиной… Может, какую жилистую старуху ты и пропустил бы, но уж при виде откормленного доброго монаха точно не устоишь!

— Зачем мне лгать тебе? — удивление Рекхе было неподдельным и более напоминало презрение. — Стала бы ты лгать мухе, которая жужжит у тебя над ухом?

— Нет, но я бы и разговаривать с ней не стала… — Тут я вспомнила, что за вопросы хотела задать узнику, и от досады постучала тихонько себя по лбу. — Раз уж ты мне не врешь, сатанинское отродье, то расскажи-ка, что знаешь о чарах, которые лежат на господине Огасто.

— Ты так уверенно говоришь о чарах, как будто что-то смыслишь в магии, — Рекхе явно не понравилось то, как я сменила тему, тем более что получилось это у меня не сказать чтобы ловко.

— Упаси меня боги от того, чтобы я хоть что-то в ней смыслила, — я поплевала через плечо. — Дрянное занятие, от него на носу бородавки растут, а на спине — горб. Но определить, что на его светлости лежит проклятие, оказалось не так уж сложно…

Тут я пересказала демону историю о том, как дядюшка Абсалом подложил под кресло господина Огасто яйцо, а в яйце затем нашелся черный палец премерзкого вида.

— И после этого ты продолжаешь утверждать, что это не ты наложил на него злые чары?.. — мой тон был вопросительным и обвиняющим одновременно.

— Твой родственник имеет магический дар? — задумчиво спросил Рекхе, словно не расслышав моего вопроса.

— Дядя Абсалом? — Я аж поперхнулась, тут же представив, как разъярился бы дядюшка, услышав подобное предположение. — Разумеется, нет!

— Однако у него получилось провести обряд, пусть даже примитивный. Это явный признак магической одаренности.

«Так я и знала! — мысленно охнула я. — Недаром мне показалось, что в этой затее что-то неладно! Ну, дядюшка, будешь ты со мной еще когда-нибудь спорить!»

Но вслух я упрямо сказала:

— Дядя никогда не учился магии, не держал в руках черных книг, а в ведьмину ночь всегда кладет на подоконник ветку бузины. Ему негде было подцепить чародейскую заразу!

— Значит, его дар врожденный, — демон говорил равнодушно, однако уверенно. — Нет ли в нем нелюдской крови?

Пришлось снова признаваться в том, что моя прабабка была лесной девой. Каждый раз я думала, что эта история не заставит меня досадовать сильнее, и вот поди ж ты — сегодня я рассказывала ее с особым недовольством, ведь по всему выходило, что я тоже в какой-то мере полукровка, как и Рекхе.

— Да, это может быть объяснением, — согласился узник. — Хорошая старая кровь, хоть и разбавленная…

В голосе его мне почудились хищные нотки, заставившие меня попятиться к бочке.

— Э-э-э! — протянула я настороженно. — Не вздумай зариться на мою кровь, мерзкий кровопийца! Как бы она ни была хороша — не для тебя она припасена, уразумел?

— Что, если я расскажу тебе о чарах, которые лежат на Огасто, в обмен на пинту крови? — предложил демон и рассмеялся, услышав, как я возмущенно и испуганно засопела. — Я пошутил. Хотя охотно поверю, что глупости твоей хватило бы на то, чтобы согласиться. Но обманывать такое мелкое никчемное существо я не стану. Раз уж ты хочешь выпытать у меня все, что знаю о твоем герцоге, то так и быть, я отвечу на некоторые из твоих вопросов.

— Почему бы тебе не ответить на все? — процедила я сквозь зубы: несмотря на то, что положение мое высоким отродясь не бывало, слушать, как тебя попеременно называют то глупой, то ничтожной, было весьма неприятно.

— Потому что ты меня принудить к откровенности не можешь, Фейнелла, и я сам решу, о чем желаю говорить, а о чем — нет, — отрезал Рекхе, и мне пришлось этим удовольствоваться.

— Ты знаешь, что за проклятие лежит на его светлости? — торопливо спросила я, опасаясь, что демон может переменить свое решение и вообще замолчать.

— Нет, — ответил он. — Я говорил тебе, что отказался от магических способностей. Я не в силах распознать чары и не могу их почувствовать.

— Тьфу, — с досадой сплюнула я. — Да ты наверняка самый бестолковый из своего рода! Недаром твои родственники оставили тебя здесь гнить заживо. Зачем ты морочил мне голову, если в колдовстве смыслишь меньше моего дядюшки?

— То, что я не способен к колдовству, вовсе не значит, что я в нем ничего не смыслю… — Рекхе, казалось, не замечал моих попыток его уязвить. Его голос оставался монотонным и тихим. — Изучению теории магии я посвятил множество времени. Разве те люди, что собирают картины или старые книги, делают это из желания научиться рисовать или сочинять?

— Они попросту не знают, как с пользой истратить свое время, — проворчала я. — Никогда не понимала, что за толк корпеть над какими-то бумажками! От них одна головная боль да слабое зрение. В Олораке к дядюшке за глазными каплями часто приходил один ученый господин — сущее чучело! Как-то он, зазевавшись, свалился с моста в реку и чуть не утонул. И что за прок от этого чтения? Лучше бы научился плавать!

— Кажется, ты даже по меркам своего племени поразительно темна, — задумчиво произнес Рекхе.

— А ты, сдается мне, занудный книжный червь, которому оставалось глазеть в окошко на то, как остальные бесы колдуют в свое удовольствие да увиваются за смазливыми бесовками, — не осталась я в долгу.

— Я теряю остатки интереса к нашей беседе, — холодно бросил Рекхе, и я подумала, что все-таки ухитрилась оскорбить демона, но сделала это в самый неподходящий момент.

— Да, с этим я погорячилась, — признала я, потирая нос. — Наверняка девицы из вашего демонического племени страшны как крокодилицы, так что лучше уж читать книжки, ты совершенно прав.

— Твои извинения слушать еще невыносимее, чем брань, — ответил демон, но тон его показался мне чуть более благожелательным. — Ты говорила, что в заговоренном яйце нашелся черный палец?

— Ты знаешь, что это означает? — я навострила уши.

— Точным признаком это не назовешь, однако я могу сказать, что чары на герцога накладывал человек. Чары, сотворенные кем-то из моих сородичей, нельзя выявить таким простым способом, — демон говорил уверенно, однако при этом подбирал слова, явно не желая сболтнуть лишнего. — Скорее всего, речь идет о магии, подчиняющей волю и дурманящей память. Если действие продолжительно, то она начинает не только подавлять разум человека, но и разрушать его. Огасто сходит с ума, не так ли? — спросил он, и в вопросе этом слышалось хищное удовлетворение. — Это косвенное подтверждение моей правоты. Стало быть, заклятие накладывал сильный и опытный маг — другой бы не смог опутывать ум жертвы магическими узами столь долго.

— Колдун прячется где-то поблизости? — спросила я, покусывая губу от напряжения.

— Не обязательно, если он искусен, но время от времени ему приходится наведываться сюда…

— Так написано в твоих книгах? — скептически уточнила я, услышав какую-то странную нотку в голосе Рекхе, но демон ничего не ответил.

— Твой родственник напрасно разрубил палец, — сказал он после некоторых раздумий. — Следовало закопать его в каком-нибудь месте, пользующемся дурной славой среди твоих сородичей — чтобы жизнь в нем теплилась как можно дольше, подпитываясь низкими энергиями. Но вы допустили ошибку. Теперь тот, чьей магии вы коснулись, знает о вашем любопытстве и вскоре объявится поблизости.

— Его можно будет как-нибудь узнать? — я уже догадывалась, что ответит Рекхе.

— Он может принять любое обличье, разумеется. Но на одном из его пальцев будет повязка. И он будет искать того, кто нанес ему эту рану.

— Проклятое колдовство! — я была не на шутку встревожена и озадачена. — Правду говорят, что не стоит и поглядывать в ту сторону. Зря я завела этот разговор с дядюшкой… И что, этот чернокнижник-злодей сможет почуять, кто ему насолил?

— Не думаю, слишком уж простой обряд был проведен. Магия давно уже ушла из того яйца.

Я перевела дух и с трудом попыталась заново осмыслить то, что узнала. По здравому размышлению, пользы особой из откровений демона мне извлечь не удалось — я все так же знала доподлинно лишь то, что злой колдун зачем-то заклял господина Огасто.

— Можно ли снять проклятие с его светлости? — выпалила я.

— Откуда мне знать? — резко ответил Рекхе. — Только маг знает, что за заклинание он использовал. К тому же я не собираюсь помогать Огасто, пусть даже он сам приползет сюда на коленях и будет умолять меня сжалиться.

Этого и следовало ожидать — с чего бы демону иначе относиться к тому, кто заживо похоронил его в тесной каменной яме? — однако я испытала приступ злости, заставивший меня воскликнуть:

— Еще бы! Ты мстишь ему за проигрыш, злопамятная тварь!

— Я мщу ему за то, что он играл бесчестно. — Из-за слабости Рекхе почти обессилел к этому моменту — длительная беседа оказалась для него непосильным трудом, однако последние слова он произнес отчетливо и громко. Я испуганно оглянулась — подумалось вдруг, что охранники могли услышать его голос.

— Они не придут, даже если я начну кричать и выть, — прошептал Рекхе, уловив мой испуг. — Но наш разговор мне надоел. Уходи. И принеси мне в следующий раз…

— И не подумаю!

— …принеси мне кусок свежего сырого мяса. Хочу вспомнить, чем пахнет настоящая пища.

— Ты хочешь, чтобы я взяла на душу грех убийства? — я не верила своим ушам.

— Нет, всего лишь грех воровства. Наверняка на кухне всегда припасена какая-нибудь дичь, а в тебе чувствуются ухватки бродяги, способного стянуть все, что плохо лежит. Условия всё те же. Если хочешь, чтобы они сохранялись в силе и эта просьба оказалась предпоследней, — поторопись, Фейнелла.

— Да чем же ты жевать его собрался, подлая беззубая скотина?! — пробурчала я, забираясь в бочку, однако уже начала размышлять, как пробраться в герцогские погреба, да так увлеклась, что едва не наступила на крысу, сидевшую на ступеньках тайной лестницы.

— О чем он попросил тебя на этот раз? — спросил господин Казиро, примостившийся чуть выше.

— О куске мяса, — ответила я, скривившись. — Что же, господин домовой, не поможет ли это ему сбежать или как-то навредить людям?

— Одному человеку это навредит уж точно — тебе самой, — мрачно ответил домовой дух. — Но если ты веришь, что сумеешь разузнать, как снять порчу…

— Демон сказал, что чары наложил человек, подчинивший себе разум господина Огасто, — я морщила лоб, пытаясь подобрать такие слова, которые не показали бы явно, насколько ничтожны мои знания. — И колдун этот должен изредка появляться во дворце, чтобы поддерживать заклятье. Что это за колдовство и каков собой злой волшебник, демон не знает.

— Не знает? — господин Казиро смотрел на меня пристально, словно призывая хорошенько подумать, прежде чем отвечать на его вопрос. — Или недоговаривает?

Размышления пошли мне на пользу — уже спустя минуту я в очередной раз хлопнула себя по лбу, да так, что звон пошел.

— Да он же сам говорил, что ему выжгли глаза магией! — вскричала я с досадой, свойственной всем тем, кто внезапно осознал пределы собственного тугодумия. — Наверняка это был тот самый чародей — не десятками же они сваливались на бедную голову его светлости! Ох и лживая же тварь! Наверняка он отлично знает, что за колдун вертелся около господина Огасто…

Первым моим побуждением было вернуться к узнику и обвинить во вранье, однако Рекхе ясно сказал: он говорит мне лишь то, что посчитает нужным. Чем я могла пригрозить существу, лишенному права оборвать свою жизнь? Чем могла подкупить его? Поразмыслив, я решила, что скажу ему прямо при следующей нашей встрече, что знаю об обмане, а там уж, выслушав его ответ, решу, что делать дальше.

— Чародей бывал здесь, — подтвердил господин Казиро. — Я чуял его, однако не мог приблизиться, и никому из моих слуг не удалось заглянуть под капюшон, скрывавший его лицо. Единственное, что я знаю, — он всегда носил черный плащ, расшитый серебром. Людям, живущим во дворце, он отвел глаза при помощи волшебства, и если ты начнешь расспрашивать о странном госте, то никто, скорее всего, не вспомнит, что видел его. Он гостил здесь не более двух ночей, в одну из которых спускался в подземелье, а другую проводил с порченым чужаком. И каждый раз после этого мерзкое колдовство волной окатывало этот замок сверху донизу, заставляя меня и моих подданных прятаться в самые глубокие щели.

— Что же вы раньше мне об этом не сказали? — моя досада усилилась стократно. — Я бы сразу поняла, что демон морочит мне голову, и не потеряла бы столько времени на пустую болтовню с ним!

— Тебе не стоит ввязываться в эту историю, — домовой дух говорил сурово, но не зло. — Кем бы ни был этот человек, его сила велика, раз он сумел подчинить себе и Огасто, и темное существо. Оба они — его узники.

Признаться, до сих пор я не задумывалась о том, что Рекхе в какой-то мере является собратом по несчастью господина Огасто. Но если в словах домового духа имелось зерно истины, настоящим врагом его светлости был вовсе не демон, да и Рекхе следовало бы мстить отнюдь не герцогу…

— Как часто колдун наведывается во дворец? — нетерпеливо спросила я, разумеется, сделав из слов господина Казиро совсем не те выводы, к которым старый мудрый дух пытался меня подтолкнуть.

— Два раза в год, на летнее и зимнее солнцестояние, — нехотя ответил он. — Чародеи всегда оставляют самые важные свои дела на эти дни — их сила тогда особенно велика.

Какую же свинью подложили мы с дядюшкой сами себе! Окажись слова Рекхе правдой, колдуну полагалось вскоре появиться в Таммельне, будучи преисполненным злобой к тому, кто изувечил его палец. А ведь если бы я не надоумила дядю Абсалома влезть в колдовские дела, то длинный чародейский нос не показался бы здесь до самой зимы! Вот уж кто примет на веру россказни Харля и сделает из них надлежащие выводы… Нет, мне стоило поторопиться и разузнать к тому времени о таинственном маге как можно больше!

— Тебе следует уезжать из этих мест, пока не поздно, — грустно произнес домовой дух, качая головой.

— Это всегда успеется, — преувеличенно легкомысленно отозвалась я и попрощалась с господином Казиро.

На следующий день дядюшка Абсалом принес весть, которая еще недавно обрадовала бы меня: господин Огасто чувствовал себя куда лучше, к нему вернулся аппетит, и самое главное — он объявил во всеуслышание, что помогли ему микстуры нового лекаря.

— Так и сказал, Фейн! — дядюшка пребывал на вершине блаженства, словно враз позабыв о вчерашнем происшествии с черным пальцем. — А потом еще приказал старому Кориусу наградить меня двойным жалованьем. И пообещал, что непременно подарит мне земельный надел близ Таммельна. Собственные земли, Фейн, — это не безделица. Арендаторы всегда найдутся, и мы заживем как помещики. Что там! Лет через пять можно поднакопить деньжат, подделать кое-какие документы и получить патент на дворянство!

На минуту и у меня перехватило дух от блестящего будущего, обрисованного дядей Абсаломом, однако теперь я знала о проклятии герцога куда больше, и оттого черные мысли не удалось прогнать надолго. В следующее же полнолуние приступ болезни должен был повториться с новой силой, а злобный маг мог объявиться с минуты на минуту — одним богам было ведомо, где сейчас обретался злодей и какими волшебными тропами сумел бы воспользоваться, чтобы сократить свой путь к Таммельну. Дядюшка, к счастью, не имел возможности подмечать перемены в моем настроении, а вот Харль, объявившийся в лаборатории ближе к обеденному времени, тут же спросил, отчего у меня такая кислая рожа.

— Ты что, не слышала, что твой дядюшка исцелил его светлость? — спросил он и прибавил, понизив голос: — Должно быть, он разделался со злыми чарами, искромсав ту дрянь из яйца! Готов спорить на что угодно — скоро чудовище из подземелья издохнет, ведь то было его колдовство, не иначе!..

Я удержалась от горестного вздоха — ведь на самом деле дядюшка накликал на свою голову страшную беду, разрубив черный палец! — и, словно невпопад, спросила Харля, не встречал ли он какого-либо чужака, скрывающего свое лицо под капюшоном плаща, расшитого серебром.

— Возможно, он бывал здесь в начале лета или около того, — сказала я, придав голосу побольше неуверенности, чтобы мальчишка не заподозрил, будто я расспрашиваю о чем-то доподлинно известном.

— Летом и в плаще? — удивился он. — Что-то ты путаешь!

— Но мне говорили, что кто-то видел его во дворце! — произнесла я с уверенным простодушием.

Приятель мой задумался — он гордился тем, что его глаза и уши не упускали ни одной новости, ни одного события, ни одного нового человека, однако мои расспросы поставили его в тупик.

— Уж не про призрака ли из старой башни ты говоришь? — Напряжение на его лице сменилось подобием того вдохновения, которое я уже не раз наблюдала. — Его и впрямь иногда видят здесь в канун больших праздников…

Я вздохнула, уже поняв, что сейчас услышу еще одну страшную сказку, пользы от которой будет так же много, как всходов из испорченного мышами зерна. И конечно, речь в ней шла о страшной ненастной ночи, когда стены дворца содрогались от грома и молний, а дождь лил как из ведра. Бедный путник постучал в ворота и попросил пустить его на ночлег, однако его прогнали восвояси, сказав, что бродягам тут не место.

— И тогда яркая молния ударила точнехонько в ворота, расколов их пополам. Все, кто жил во дворце в те давние времена, выбежали посмотреть, что случилось. И даже сам герцог! У ворот лежал рыцарь в плаще, расшитом серебром. Он сказал, что много лет провел на войне, защищая людей от порождений тьмы, и был самым сильным и храбрым из воинов. Но подлый демон, которого он пленил и поставил на колени перед своим королем, ударил его отравленным кинжалом. «Я не боюсь твоего яда! — воскликнул рыцарь. — Он страшен для тех, кто не верует в праведных богов и не живет по их добрым и честным законам. Оттого вам, дьявольским созданиям, никогда нас не победить!» Как только сказал он это, рана тотчас затянулась. Но демон ответил ему: «Тогда возвращайся в свои земли, к тем людям, которых ты защищал! И если тебя трижды прогонят от порога глухой ночью, не вспомнив о добрых и честных божьих законах, то рана тут же откроется и яд проникнет в твою кровь». Так оно и вышло. Герцог, который правил Таммельном, горько плакал и просил прощения у умирающего рыцаря, но было поздно. Покойника похоронили с большими почестями, однако в канун больших праздников он появляется, чтобы жители Таммельна вспомнили: милосердие к путникам угодно богам.

Я внимательно наблюдала за Харлем, пока он говорил. Странное дело — вместо того чтобы увлечься своим рассказом, он, напротив, с каждым словом выглядел все более неуверенным, точно сам не понимал, что за слова пришли ему на ум. Неясное подозрение посетило меня.

— Откуда ты знаешь эту историю? — спросила я, не отрывая взгляда от мальчишки.

— Да кто ее не знает?! — воскликнул Харль, но тут же осекся и растерянно заморгал, словно от него ускользнула важная мысль.

В это время на пороге показалась какая-то степенная тетушка из стряпух, пришедшая что-то спросить.

— Тетка Эллиса! — мальчишка даже не дал ей поприветствовать нас как полагается, так смутил его ум мой последний вопрос. — Скажите-ка, слышали ли вы о призраке рыцаря в плаще, расшитом серебром? Он помер у старых ворот, когда его не пустили на ночлег.

— Рыцарь помер у ворот дворца? — стряпуха недоуменно вытаращилась на Харля. — Боги с вами, мастер Лорнас! Отродясь такого здесь не случалось, здешние господа всегда были милостивы и учтивы, не то что… — тут она закашлялась, спохватившись, что едва не сболтнула лишнего.

— А не видали ли вы поблизости кого-либо в плаще с серебряным шитьем? — быстро спросила я.

Тетушка Эллиса всерьез задумалась, и я увидела, что в глазах ее промелькнуло что-то похожее на тревогу, которая давно уже улеглась, но все еще ждала своего часа.

— Мне как-то приснился дурной сон, — промолвила она, поежившись от неприятного воспоминания. — Я видела, как страшный человек в серебрящемся плаще вошел в ворота замка — тихо-тихо, словно по воде плыл. Он шел среди прочих людей точно невидимка, никто его не замечал. Меня сковал ужас, ведь догадайся он, что я его вижу, — и мне несдобровать! Тут он словно почуял мой страх, резко обернулся, и я проснулась. Сердце чуть не выскочило у меня из груди!

— То был призрак! — заявил Харль, но в голосе его уже не было прежней убежденности.

— В нашем замке отродясь не водилось неупокоенных душ и злых духов, — не согласилась тетка Эллиса. — Не водилось до того, как…

И вновь она не решилась завершить свою речь, однако в этих недомолвках вряд ли могло найтись что-то новое: все та же неприязнь к господину Огасто — чужаку, привезшему с собой демона-пленника.

Весь день мы с Харлем выспрашивали у пациентов дядюшки Абсалома, что они знают о таинственном человеке в черно-серебряном плаще. Точнее говоря, с расспросами усердствовал Харль, задетый за живое, а я внимательно слушала, что ему отвечают на вопросы о призраке невезучего рыцаря. Удивительнейшим образом на лицах у всех, кому не посчастливилось сегодня попасть на допрос к мальчишке, вначале проступали совершенно одинаковые напряженность и тревога, точно люди боялись вспомнить что-то неприятное, с трудом забытое. Однако каждый собеседник Харля, поразмыслив, давал ответ, ничуть не походящий на предыдущие, отчего недоумение юного Лорнаса возрастало час от часу.

— Черный с серебром плащ купил себе пару лет назад один богатый купец, — сказал пожилой садовник. — Он жил неподалеку от реки… или рядом со старыми воротами? Не припомню его имени сейчас, но он приходил во дворец поговорить с его светлостью, тогда-то я его и увидал. Говорили, что разбойники напали на него, позарившись на дорогую одежду, и убили, а плащ тот забрал себе их главарь… Нет, я не слышал ни о каком призраке рыцаря, мастер Лорнас! Сдается мне, вы что-то напутали!

— В толк не могу взять, о чем вы мне говорите, — сердилась другая служанка, Далия. — Черный с серебром плащ я видела, потому что его носил по праздникам покойный герцог Лотар, земля ему пухом! В нем его и похоронили! Откуда только вы понабрались этих россказней о призраках и разбойниках?..

— Господин в плаще с серебром был нарисован на старой картине, которую повредила сырость! Она долгое время висела в главном зале, но крыша над нею как-то прохудилась, весь угол плесенью покрылся, вот и пришлось ее сжечь, но о том никто не жалел, ведь она, признаться, была порядочно страшна… — неуверенно вспоминал следующий рассказчик.

— Да, я припоминаю такой плащ… В нем щеголял кто-то из заезжих комедиантов, которых потом прогнали из города из-за жалоб священников на непристойные представления.

— Мне как-то показалось, что я вижу человека в черном плаще на вершине старой башни, но стоило мне моргнуть, как зрение мое прояснилось: то была всего-то воронья стая…

Выходило, что почти каждый обитатель замка встречал таинственного незнакомца, но воспоминания о нем удивительным образом подменились всяческой ерундой. Я лишь качала головой, когда видела, как досадует Харль, несомненно, испытавший на себе действие колдовства и теперь не понимавший, отчего никто не помнит легенду о погибшем рыцаре так же ясно, как он сам.

Последней на вопрос о плаще отвечала молодая еще женщина, пришедшая чтобы попросить лекарство для своей простуженной дочери. Бледная худая девочка лет семи с отвращением смотрела на то, как я отмеряю капли: вода в стакане становилась все темнее, а от резкого запаха свербело в носу.

— Незнакомец в черном плаще! — воскликнула женщина, выслушав Харля. — Нет, ничего о таком не знаю, но ваши расспросы, мастер Лорнас, заставили меня вспомнить одно происшествие, из-за которого этим летом я едва не отдала богам душу от страха! Дело было так: мы с Ларионой припозднились и шли мимо дворцовых стен ближе к ночи. Тут мне показалось, что над тропинкой стоит неподвижный человек в черном плаще. Я испугалась не на шутку. Место ведь глухое, и поджидать там кого-то мог только разбойник или, того хуже, упырь. Я окликнула его несколько раз и даже пригрозила, что позову стражников, но он молчал, точно не слышал меня. Едва решилась сделать несколько шагов вперед, и тут же увидела, что это старый мешок повис на ветке дерева. Но я еще долго боялась просто смотреть в сторону того места!..

Хоть эта история была столь же бесполезна, как и предыдущие, я слушала ее так внимательно, что не заметила, как маленькая Лариона тихонько подошла ко мне. Когда девочка смущенно дотронулась до моей руки, я испуганно вздрогнула и пролила часть капель на свой фартук.

— Все было не так, — шепнула мне девочка. — Но матушка не верит мне, словно не видела то же самое своими глазами.

— О чем ты говоришь? — так же тихо спросила я, почувствовав, как сердце пропустило удар.

— Там был вовсе не мешок на ветке, — Лариона торопливо говорила, косясь на свою мать, увлеченную спором с Харлем. — Я хорошо рассмотрела — около тропинки стоял человек, живой и настоящий, как мы с вами. Просто он не шевелился и молчал. А когда мы проходили мимо, я не удержалась и посмотрела на лицо — его самую малость было видно из-под капюшона.

— И каков же он был собою? — от волнения язык мне едва повиновался.

— О, это оказалась пречудесная дама! — девочка произнесла это и испуганно, и восхищенно. — У нее губы — красные как кровь, кожа — белая как снег, а волосы рыжее ваших, тетушка Фейн! Но она была намного красивее вас и даже красивее ее светлости! Матушка говорит, что я все выдумываю, однако я никогда не забуду то лицо!

— Я тебе верю, Лариона, — искренне ответила я и, подумав, достала другие капли — из ящика, который дядюшка разрешил открывать только ради семейства Кориусов. Уж не знаю, насколько они были действеннее, но пахли куда приятнее.

— Ничего не понимаю! — сказал Харль, растерянно потирая макушку. — Всех словно заколдовали!

— Быть может, и тебя тоже? — спросила я, опять-таки изображая то ли шутливость, то ли рассеянность.

— Ну уж нет, я-то все точно помню! — уверенно ответил он, и я поняла, что ни одного обитателя дворца мне не удастся переубедить: каждый, кто видел колдунью, подвергся воздействию магии, надежно стершей истинные воспоминания. Маленькой Ларионе было позволено сохранить ясность ума, ведь ей все равно никто бы не поверил.

Истина, приоткрывшаяся мне, оказалась столь неожиданной и пугающей, что я едва не позабыла о второй просьбе Рекхе. Демон наверняка мог ответить на мои вопросы, но перед тем мне полагалось выполнить поставленные им условия. Соврав что-то Харлю, я оставила лабораторию на его временное попечение и поспешила на кухню, подойдя к ней со стороны хозяйственного подворья.

Холодные погреба, где хранилось мясо, поутру привезенное с рынка, были неприступны — на двери висел огромный замок. Кухонная челядь охраняла свои богатства как зеницу ока. Не стоило всерьез рассчитывать на одну удачу, отправляясь грабить эти заповедные угодья. Можно было бы соврать, что лекарю понадобилось мясо для лечебного бульона, но рассказы о том, что я побывала на кухне с подобной просьбой, быстро дошли бы до ушей дядюшки Абсалома, который знал меня достаточно хорошо для того, чтобы заподозрить неладное. В ожидании нужного момента я затаилась в темном закутке между какой-то рухлядью, которой всегда одинаково полнятся задворки что у постоялых дворов, что у дворцов.

Вечерело, близилось время ужина, и на кухне царила суета. Я видела сквозь запотевшее окно, как от больших кастрюль валил густой пар, из-за которого раскрасневшиеся лица кухарок и их помощниц походили друг на друга как капли воды. Пораскинув мозгами, я сняла фартук и намотала его на голову, чтобы он хотя бы издали напоминал высокие белые чепцы кухонной челяди. Платье мое не сильно отличалось от тех, что носили служанки, за что следовало поблагодарить дядюшку Абсалома, демонстрировавшего столь достойное качество, как скромность, исключительно за счет своей племянницы.

Долго присматриваться мне не пришлось — едва я заметила, что одна из стряпух вышла из кухни и направилась к погребам, держа в руках связку ключей и небольшой светильник, как я тут же взбежала по невысоким ступеням и юркнула в большую задымленную комнату. Окинув быстрым взглядом обстановку, обнаружила, что рядом с дверью стоит полнехонький чан с помоями, сразу мне приглянувшийся. Первоначальный мой план заключался в том, чтобы запустить булыжником в самую большую кастрюлю и переполошить кухарок, однако теперь мои намерения переменились в пользу менее злодейских, все же портить добрый суп мне казалось слишком греховным поступком.

Опрокинуть чан не составило труда — зловонная вода, где плавали кочерыжки и прочие очистки, хлынула на пол, заставив добродушных на вид тетушек разразиться такими проклятиями, которые сделали бы честь даже конюхам. Я же прошмыгнула обратно в двери еще до того, как раздался грохот от падения, и теперь с улицы слушала, как набирает обороты ругань.

— Что за гадючья дочь это сотворила? — вопили разозленные служанки наперебой. — Да чтоб те кривые руки пошли на корм свиньям! Долора, это ты крутила своей жирной задницей около помойника?

— Да провалиться мне на этом месте, Эллиса, если я в то время не шинковала капусту вон за тем столом!

— Наверняка это кто-нибудь из глупых девчонок, что моют посуду! Я точно видела, что там кто-то околачивался! А ну-ка признавайтесь, безмозглые куры, кто это сделал? Я вымою пол вашими же волосами, безрукие вы каракатицы! Несите тряпки, воду да прибирайте этот свинарник!

Самое время было приступать ко второй части моего коварного плана — я подбежала к погребу и заполошно крикнула:

— Тетушка, на кухне случилась такая беда!.. Такая беда!.. — после чего снова затаилась под прикрытием мусорной кучи.

Внизу раздались оханья и причитания, и стряпуха торопливо поднялась по ступеням, конечно же забыв запереть за собой двери. Взмолившись всем богам, я метнулась к ступенькам, ведущим вниз, и поморщилась от тяжелого запаха, доносившегося из глубин погреба. Света, падавшего из распахнутых дверей, едва хватало для того, чтобы не расшибить лоб, но мне повезло — ближе всего к двери на полках лежала всяческая требуха. Я схватила говяжье сердце, завернула его в припасенную льняную тряпицу и бросилась вон из погреба. Кухонная челядь все еще грызлась между собой, позабыв обо всем на свете.

…К вечеру настроение дядюшки Абсалома улучшилось ровно настолько, насколько ухудшилось мое: каждый раз, как дядя заводил разговор о том, что удача повернулась к нам лицом, я вспоминала о рыжей даме с кроваво-алым ртом и о том, что у изголовья моей кровати припрятано сердце для демона из подземелья. Не слишком-то это походило на светлую полосу, но я все еще не унывала, надеясь справиться со всеми бедами, ведь в ту пору не осознавала толком, с кем решилась помериться силами.

Путь к узнику уже становился привычным. Некоторое время меня сопровождали несколько крыс, явно приглядывавших за мной по просьбе господина Казиро, и я сердечно пообещала им, что в следующий раз непременно отблагодарю их за заботу.

Выбравшись из бочки, я негромко свистнула и, не дожидаясь ответа, бросила угощение в темноту. Быть может, я не очень-то хорошо разбиралась в повадках демонов, однако не раз кормила цепных собак, пробираясь в чужие дворы, и знала, что и самые снулые дворняги способны отхватить пару пальцев, почуяв запах свежего мяса.

И в самом деле — в темноте послышалось глухое рычание, заставившее меня попятиться, а затем Рекхе произнес низким урчащим голосом:

— Спасибо тебе.

Я представила, как он сейчас жадно обнюхивает кровавый комок, и сдавленно что-то пискнула.

Следующие несколько минут стали весьма неприятными — слышно было, как работают челюсти хищной твари, как довольно рычит Рекхе, и я все меньше верила, что с этим существом можно договориться.

Наконец все стихло, и, сглотнув, я неуверенно задала вопрос, и впрямь меня волновавший:

— Я угодила тебе?

— Вполне, — ответил он и раздраженно прибавил: — Уж не решила ли ты, что теперь я чем-то тебе обязан?

— Нет, что ты, — подхалимски заверила я. — Надеюсь, твое брюхо осталось довольно угощением, хоть я и сомневаюсь, что прожорливую дьявольскую утробу способно что-то насытить.

— Я почти позабыл вкус мяса, — сказал Рекхе с некоторой задумчивостью. — Конечно, это далеко не дичь, кровь которой еще не успела остыть, однако и не та падаль, которая мне перепадает от охранников. Теперь я жалею о том, что вспомнил, какова была моя жизнь до того, как я потерял свободу…

— Тебя ведь изловили с помощью магии? — быстро спросила я, надеясь, что моя прямота застанет демона врасплох. И впрямь — он умолк, прежде чем неохотно признал:

— Да. Не думаю, что у Огасто хватило бы сил справиться со мной. Сила моих сородичей во много раз превосходит человеческую, и я, полукровка, прикончил бы его без труда, сойдись мы в честном бою…

— Так какого лешего ты морочишь мне голову, треклятый обманщик? — Услышав его признание, я сразу же позабыла о том, что собиралась сегодня держаться с демоном кротко и льстиво. — Ты знаешь, что за колдун околачивался около Огасто! Точнее говоря, ведьма! Смазливая рыжеволосая ведьма! Ну, попробуй-ка соври, что ты ее не знаешь! Ведь это она выжгла тебе глаза и бросила в эту темницу, а?

Выпалив это, я тут же пожалела о своей несдержанности. Рекхе вновь злобно зарычал, но затем ворчание стало глуше, словно мои слова стали чем-то вроде острой палки, тычки которой загоняли его глубже в ту вонючую сырую яму, где он коротал свои дни и ночи. Звуки эти не предвещали задушевного разговора, и я успела пожелать немало бед своему длинному языку, но усталый и равнодушный голос демона все-таки зазвучал вновь.

— Откуда ты знаешь ее?

— Не желала бы я иметь таких знакомых, — проворчала я, сумев кое-как скрыть свою радость оттого, что беседа продолжилась. — Знай я ее, с чего бы мне торчать здесь, в этом дрянном подземелье, и выспрашивать у тебя ответы? Я просто слышала, что в этом дворце два раза в год происходят странные дела, а кое-кто видел поблизости даму, настолько красивую, что иначе, кроме как колдовством, этого не объяснишь. Не так уж я глупа, чтобы не сообразить, что ты мне кое-что недоговариваешь!

— Если это все, что ты знаешь, то у тебя еще есть возможность позабыть, — так же тихо и безжизненно ответил Рекхе.

— Это мое дело, что помнить, а что — нет, — отрезала я. — Сотню раз повторял, что моего ума не хватит на что-либо сложнее воровства куска мяса из герцогских погребов… а сам-то не больно умен, раз не желаешь вслух сказать то, что я и так поняла: господин Огасто воспользовался помощью какой-то чародейки, чтобы одолеть тебя. Невелика хитрость! Один безмозглый болтливый мальчишка, с которым я вожу дружбу, как-то сказал, что победить демона без помощи колдовства невозможно…

— Это правда, — помедлив, сказал Рекхе. — Но не вся. Что ты будешь делать, когда она тебе откроется? Женщина, о которой ты знаешь так мало, очень сильна и не знает жалости.

— Пф! В прошлые времена чародеев наплодилось превеликое множество, и простому человеку порой шагу нельзя было ступить, чтобы не попасть к ним в рабство! Все они как на подбор были безжалостны и сильны. И что же? — я произносила это нарочито презрительно. — Сейчас этой пакости раз, два — и обчелся. Куда же они все подевались? Ты сам говорил, что старости маги не боятся. Значит, все-таки извести колдуна можно. И нужно! Или ты из пустой гордости не желаешь признавать, что проиграл отнюдь не всесильному противнику? Твоя обида должна быть глубже ущелий в горах: прийти с войной к презренным людишкам, а затем очутиться в каменном мешке без когтей и зубов! Тут уж ведьма, кем бы она ни была, сработала на славу!

— Та, которую ты называешь ведьмой, и внушила моему отцу мысль о войне, — отрывисто и зло произнес Рекхе, которого мне все-таки удалось в очередной раз разозлить. — Она сама пришла к нам и пообещала, что станет нашей союзницей.

— Она уговорила вас вторгнуться в Лаэгрию? — переспросила я, ничего не понимая.

— И помогла нам, открыв новую дорогу в мир людей, — демон говорил отрывисто, однако более не сдерживался. — Отец с самого начала не доверял ей и говорил, что люди всегда остаются людьми, их низкое нутро не исправит и магический дар!.. Но я взялся переубедить его и сделал все, чтобы он поддался на ее уговоры…

— Но зачем… — начала я, недоуменно почесывая себя за ухом, однако спустя мгновение меня осенило: — И ты еще попрекал меня скудоумием! Вот, значит, отчего ты сотворил все это зло!..

Рекхе молчал, и мне, как ни странно, вдруг расхотелось насмехаться над ним.

— Так что же это… ты же вроде бы дал обет не продолжать свой род… — промямлила я и почувствовала еще большую неловкость: уж мне ли было не знать, что взбунтовавшееся сердце заставит нарушить любые запреты! Я не была уверена, есть ли у демонов сердце, однако выходило, что от любви они глупеют так же, как и люди.

— Стало быть, когда ты упоминал о предательстве… — предприняла я отчаянную попытку разговорить узника, молчание которого становилось все напряженнее.

— Я бы не послушал никого другого, если бы меня попросили о встрече наедине, — с горечью и ненавистью произнес Рекхе. — Но на ее призыв я откликнулся. И попал в руки Огасто, став заложником. Она начала эту войну, она же ее и закончила, отдав меня своему истинному союзнику.

— Но зачем? — вновь не удержалась я от того же простодушного вопроса, однако в этот раз озарение на меня не снизошло. Напрасно я ждала хоть какого-то ответа — демон не торопился давать мне самую завалящую подсказку.

— Неужто ты и сам не знаешь? — теперь я по очереди чесала то одно ухо, то другое, не зная, как еще приумножить свою сообразительность. — Как по мне, довольно глупо начинать такое сложное дельце, чтобы потом остановиться на полпути. И почему она сейчас измывается над господином Огасто, если водила с ним дружбу поначалу?

— До этого мне больше нет дела, — твердо сказал Рекхе. — Моя история закончилась. Я стал тем отравленным ножом, который вонзили в спину моего отца. Подобные ошибки не прощают, и я не дерзнул бы просить о милости. Я должен был помнить, что несу ответственность не только за свою жизнь, но и за честь своего дома.

— Да уж, сглупил ты порядочно, — я поцокала языком, пытаясь собраться с мыслями. — Мог бы и догадаться, что ведьма не позарится на какого-то рогатого черного выходца из преисподней, когда можно взять сторону такого красивого и храброго господина, как Огасто… Ну что уж теперь себя винить… Не думаю, что твой батюшка-демон так уж зол на тебя, ведь он тоже опростоволосился, когда поддался на ее уговоры, своя голова на плечах у него ведь имелась. А война — дело недоброе для обеих сторон, и то, что она так быстро закончилась, — всяко к добру.

— Что ты можешь во всем этом смыслить? — с горечью промолвил демон. — Зря я заговорил об этом…

— Говоришь, ведьма открыла вам дорогу в Лаэгрию? — не унималась я. — Это что же — вы, демоны, не знали, как сюда добраться? Ха! Даже я знала, что нужно идти на восток месяц и две недели, чтобы попасть сюда из Олорака! И ты еще попрекал меня неученостью!..

Узник вздохнул и пробормотал что-то на своем наречии.

— Это еще что? — я насторожилась. — Не говори при мне на своем проклятом языке! Может, ты при этом и не колдуешь, но тут и без всяких бесовских ругательств скверно воняет!

— Я не сказал ничего нового — всего лишь вновь удивился, до чего же темен твой ум, — пояснил Рекхе. — Неужели ты думаешь, что владения моего отца лежат за какой-то горной грядой по соседству?

— Что, еще и море какое-то надо переплыть? — недоверчиво спросила я, так как знала доподлинно, что в нашем мире имеется одно-единственное великое Южное море, далее же находится край света, вода с которого низвергается в бездонную пропасть.

— Видишь ли, Фейнелла… — Рекхе с трудом подбирал слова для объяснений, верно угадав, что сведения эти меня немало озадачат. — Даже если ты пойдешь далеко-далеко на север и будешь идти год за годом, переходя горы и преодолевая реки, то все равно не найдешь поселений нашего народа. Мы живем не в ином королевстве, но в ином мире, и давно уже не нарушаем границу, которая разделила нас и людей в далеком прошлом. Когда-то мы правили и здесь, но людей становилось все больше, и в итоге нам пришлось оставить эти земли. Вы живете недолго и слабее нас, но куда быстрее плодитесь…

— Плодимся быстрее, чем вы успеваете нас жрать? — не удержалась я от неприязненного замечания. — Ах нет, вы же предпочитаете цедить из нас кровь!..

— Кровь, которая многих из нас погубила, — объяснения демона казались мне все чуднее, но верила я им отчего-то больше, чем россказням Харля. — Ваш мир, будучи чуждым для естества моих соплеменников, ослаблял их магические способности. Мы не могли черпать энергию непосредственно из местных источников силы и быстро теряли способность к колдовству. Ваша кровь на время прибавляла могущества, позволяла стать частью этого мира и пользоваться всеми его дарами, в том числе и магией. Ты, должно быть, слышала, что в человеческой крови есть своя, особая сила? Действие ритуалов, скрепленных кровью, всегда сильнее и вернее, а договоры, подписанные кровью, нерушимы. Мы же, испив человеческую кровь, помимо прилива сил испытывали кратковременный приступ необычайного удовольствия, эйфории. Схожим образом на людей действует вино — надеюсь, это сравнение тебе поможет понять, о чем я говорю. Точно так же, как и вино, человеческая кровь становилась дурной привычкой, неутолимой потребностью, сопровождаемой саморазрушением. Но и те, кто покидал мир людей, потом возвращались вновь, желая испытать то удовольствие. Старейшины приказывали остановиться, но их не слушали до того времени, пока порок не поразил большую часть нашего народа…

— И ты ни разу не пробовал человеческую кровь? — сощурила я глаза, испытывая закономерное недоверие.

— Пробовал… однажды… — В голосе Рекхе мне послышалось напряжение, и меня тут же посетило подозрение.

— Ведьма тебя угостила, — озвучила я свою догадку, не скрывая, что довольна своей смекалкой. — И после этого ты окончательно рехнулся. Вот, стало быть, отчего колдуны частенько якшаются с твоими родственничками! Наверняка взамен на кровь вы способны мать родную продать!..

— Да, — неохотно согласился Рекхе. — С тех пор как мы ушли из вашего мира, только самые падшие из нас, живущие вне закона, убивают людей ради крови, ведь их подстегивает неутолимая жажда. Но если кровь предлагает сам человек, то мало кто устоит перед соблазном.

— Свою кровь или чужую? — деловито уточнила я.

— Любую, — тон Рекхе становился все натянутее.

— То есть все эти распроклятые колдуны, похищавшие простых людей и приносившие кровавые жертвы, пытались с вами сторговаться? — воскликнула я, хлопнув себя ладонями по ногам в знак того, как меня возмутила открывшаяся истина. — А вы, стало быть, делились с ними своей силой и черными колдовскими секретами? Вот уж подлость какая!

— Какое нам дело до того, что смертные убивают друг друга? — бросил презрительно Рекхе. — Наказывайте своих убийц сами. Мы не виновны в том, что люди не останавливаются ни перед чем, когда стремятся к власти и богатству.

— Ну да, этого у нас не отнять, — согласилась я. — Однако чего же хотела твоя ведьма? Если она невидимкой шныряет здесь, подновляя чары, лежащие на господине Огасто, то, выходит, своей цели она все еще не достигла? Как спасти от нее его светлость?..

— Зачем спасать того, кто сам себя погубил? — безо всякого интереса произнес узник. — Он заключил договор с колдуньей и позволил наложить на себя чары. Я не знаю, что она пообещала ему, однако свою часть договора выполнила, раз уж заклятие до сих пор в силе.

— Ты точно знаешь? — с подозрением переспросила я. — Что же она посулила, если он согласился подчинить ей свой разум?

— Ответ можно найти в прошлом Огасто. Если окажется, что она обманула его в чем-то, то соглашение можно будет расторгнуть.

— В прошлом… — я раздосадованно вздохнула. — У его светлости нет прошлого, никто не знает, откуда он родом. Быть может, его наемники…

— Они тоже ничего не знают, — тут же сказал Рекхе, словно ожидавший этих слов. — Их разум помрачен схожим заклятием, заставляющим верно служить Огасто и охранять меня. Но жить им осталось куда меньше, ведь их околдовали, не спрашивая, желают они того или нет. Эта разновидность чар куда губительнее, их сознание уже уничтожено…

— Сам герцог нипочем не признается, почему он пошел на сделку с ведьмой, — размышляла я вслух, чувствуя, как от беспомощности мысли мои путаются. — Наверняка она запретила ему об этом говорить, и он не сможет нарушить этот запрет, пока повинуется ей. Где же взять человека из его прошлого? Если ты, демон, не знаешь, откуда пришел господин Огасто, то кто же может знать? Ох, ну почему же все так сложно…

И я принялась вздыхать и шмыгать носом — в подземелье было холодновато.

— Я не рассказал тебе кое-что из того, что знаю об Огасто, — нарушил тишину Рекхе. — Но поведаю, если ты выполнишь мою третью просьбу.

— Третья просьба! — я совсем позабыла о том, что демон собирается меня еще раз о чем-то просить. — Ох, как мне не нравится то, как ты к ней приступаешь! Раньше ты просто требовал, да и все. Никак ты задумал сущую пакость, на которую я не решилась бы и после всех твоих угроз!

— Ты угадала, — не стал отпираться Рекхе. — Я хочу, чтобы ты принесла мне хорошо наточенный нож.

— Но-о-ож?! — повторила я потрясенно. — Это никуда не годится! Что хорошего ты можешь сделать этим ножом?

— Убить себя, — просто ответил демон. — Выпив чистой воды и попробовав хорошего мяса, я вспомнил свободную жизнь, которая уже начинала казаться мне далеким сном. Благодаря разговорам с тобой мой ум ожил, и я заново осознал, как велика и непростительна моя ошибка. Проводя во тьме и одиночестве день за днем, сойти с ума можно быстрее, чем под воздействием чар. Мои мысли давно уже путались, а былые устремления забылись. Но ты помогла мне на время вспомнить то, кем я был, и понять, кем я стал. Мне необходимо покончить с этим существованием.

— Чтобы развязать руки своим соплеменникам? Чтобы вы вновь пошли войной на Лаэгрию? — вне себя от страха и возмущения воскликнула я. — Этому не бывать!

— Никакой войны не будет, — возразил Рекхе, чей голос начал заметно слабеть, как это всегда бывало перед нашим прощанием. — Она не была нужна никому, кроме колдуньи. И кроме меня, поверившего ей. Я стал заложником не потому, что чародейка боится продолжения войны. Она боится за свою жизнь, ведь обманывать моего отца ей не стоило. Поэтому моя смерть — это самый сильный удар, который ты можешь ей нанести, Фейнелла. И к тому же я расскажу тебе, кто знает правду о прошлом Огасто. Быть может, ты сумеешь найти этого человека и поговорить с ним… Ты ведь хочешь спасти своего герцога больше всего на свете, не правда ли?

— Да… — прошептала я потерянно.

— Тогда принеси мне нож. И я клянусь, что выполню свою часть сделки.

На этом закончился наш разговор — демон захрипел, закашлялся и умолк, не попрощавшись. Я не знала, что и думать по поводу его третьего желания — дать в руки темному существу оружие, пусть даже столь ничтожное, как нож, казалось мне настоящим преступлением. То, что я делала до сих пор, могло сойти за безобидную глупость, но это!..

— Что он попросил у тебя на этот раз? — сурово спросил из темноты господин Казиро, и я оступилась от неожиданности.

— Он попросил… вина, — неловко соврала я.

— Ты обманываешь меня, — домовой дух показался на границе тьмы и света, исходящего от моего светильника. Глаза господина Казиро зеленовато светились, словно в каждом из них прятался мертвый огонек, знающий все тайны на свете.

— Нож! Он попросил нож! — я уже не скрывала своей растерянности и досады. — И что же мне делать? Он говорит, что хочет убить себя!

— Убить себя? — переспросил Казиро и поднес к своим уродливым губам руку, погрузившись в глубокие раздумья. Несколько крыс тут же прильнули к его ногам, словно оберегая его покой.

— И что же вы обо всем этом думаете, господин домовой? — нетерпеливо воскликнула я, слегка обидевшись на то, что о моем присутствии, казалось, позабыли.

— Я думаю, что мертвый демон всегда лучше, чем живой, — промолвил медленно господин хранитель, все еще витая в каких-то далеких размышлениях, заставлявших его глаза светиться ярче. — Но я не желал бы, чтобы его кости гнили в подземелье. Это темное, враждебное этому миру создание, и его смерть осквернит эти стены ничуть не меньше, чем жизнь…

— Что, если он обманывает меня, когда говорит, что желает принять смерть? — мои сомнения становились все сильнее.

— Я знаю о нем не так уж много, — домовой покачал головой, и монеты, составляющие его одеяние, негромко зазвенели. — Мои подданные и раньше редко спускались в подземелья, не желая нарушать границы наших владений. Приближаться к проклятому созданию для них смертельно опасно — хоть оно и слепо, однако чутья и ловкости у него доставало, чтобы охотиться на самых быстроногих моих слуг. Но силы его истощались день ото дня, ведь он чужой здесь. Сама земля высасывает из него энергию. Сейчас он настолько слаб, что не сможет восстановить прежнее могущество, какими бы средствами для этого ни воспользовался. Его тело обречено, он живой мертвец. Но искра жизни будет теплиться в нем еще долго. Он знает об этом и не надеется на спасение. Не думаю, что он лжет, когда говорит, что хочет умереть.

— То есть вы считаете, мне нужно выполнить его просьбу? — моя растерянность усилилась, несмотря на то, что слова господина Казиро, казалось, должны были облегчить мой выбор.

— Само появление демона здесь — дурное знамение для дворца и города. Ничем добрым эта история завершиться не может, и смерть его, возможно, не самый худший итог… — отрешенно промолвил господин Казиро и снова затих.

Мне стало ясно, что домовой не даст прямого совета, не желая подначивать меня. Что ж, не было смысла скрывать, что ввязаться в дурное дело я могу и без чьей-либо помощи.

— Господин Казиро, — решительно произнесла я. — Мне нужно узнать, как спасти его светлость. Демон обещает рассказать о какой-то тайне господина Огасто, когда я выполню его третью просьбу. К тому же — если он умрет — чародейка окажется в серьезной опасности. Пусть уж повертится мерзкая ведьма, раз натворила столько зла! Коли вы говорите, что он не сможет навредить людям и не обманывает… я принесу ему нож.

— Прошли те времена, когда он мог кому-то навредить, — в голосе домового мне послышалось мрачное удовлетворение. — Но ты должна понимать, что его смерть сильно разгневает чародейку, с которой ты надумала потягаться силами. Она непременно захочет найти того, кто помог темному созданию уйти из жизни. Это искусная колдунья, умеющая искать следы в воздухе. Нож расскажет ей, кому принадлежал до того, как пронзить сердце демона.

— Можно ли ее перехитрить? — услышанное мне не понравилось, однако я не собиралась сдаваться так легко.

— Не знаю, не знаю… — домовой был очень серьезен. — Но раз уж ты решилась, то попробую помочь тебе. Вот как следует поступить, чтобы запутать колдунью: оберни руку той тряпицей, в которой ты несла угощение для демона, и сорви с моего наряда столько скойцев, сколько поместится в пригоршне…

Я послушно проделала все то, что сказал господин Казиро, хоть и не понимала, к чему он ведет.

— Эти монеты не должны касаться твоего тела, — предупредил домовой, прежде чем приступил к дальнейшим объяснениям, и я осторожно положила сверток, покрытый пятнами крови, в карман. — Не вздумай отдать демону тот нож, которым когда-либо пользовалась ты сама: если он убьет себя твоим ножом, тебя будут преследовать несчастья долгие годы, избавиться от такого проклятия куда сложнее, чем разрушить чары, наведенные колдуньей! Да и разыщет ведьма тебя очень быстро. Если же ты купишь новый клинок, совершив честную сделку, то на нем тут же появится невидимый знак, указывающий на тебя как на хозяина, — так всегда бывает, когда человек отдает честно заработанные деньги за какой-либо товар. Любая чародейка умеет читать такие знаки и при помощи магии легко находит хозяина предмета, который был оплачен. Тебе придется украсть оружие, но этого может оказаться недостаточно, чтобы сбить со следа колдунью. Оставишь на месте украденного ножа эти медяки. Если прежний его владелец возьмет их в руки — сделка будет считаться завершенной, пусть даже он об этом никогда не узнает. Нож скажет ведьме, что его купили, а монеты, принадлежавшие мне, укажут ей на дворец — ведь я дух этих стен, а не человек, и деньги мои — это древнейшая казна Таммельна. Оружие, которым убьет себя демон, оплатит этот замок и каждый из его обитателей, и ведьма должна понять это… Ей не следовало привозить сюда своих пленников!

— А я? Она не найдет на клинке следов моего участия? — я все еще беспокоилась, хоть и не столь сильно, как следовало бы.

— Нет, ты станешь посредником, одной из моих безликих и бесчисленных подданных, — господин Казиро оскалился — то была, по всей видимости, улыбка — и погладил одну из крыс, незаметно взобравшуюся во время нашего разговора на плечо домового духа.

Я кисло улыбнулась в ответ — мне не слишком-то польстило подобное определение моей роли в зловещем предприятии, последствия которого я представляла себе весьма смутно. Но кто, как не крыса, способен тайно пробираться по подземельям и вынюхивать мрачные тайны, спрятанные далеко от людских глаз в тесных каменных мешках, где никогда не увидишь солнца и не вдохнешь свежий ветер?.. Сердце мое сжала странная тоска, не оставившая меня и после того, как я улеглась в свою холодную постель. Но только под утро, когда мне довелось проснуться от тягостного, страшного сна, я поняла, отчего так тяжело у меня на душе: то была непрошеная жалость к Рекхе.

Два дня у меня все валилось из рук — дядюшка Абсалом повторял, что устал браниться на меня: я разливала и просыпала все, к чему прикасалась. Я бы ни за что не призналась дяде в том, отчего так рассеянна и встревожена, но, хвала богам, ему не было никакого дела до моих переживаний — господин придворный лекарь пребывал в зените своей славы и думал о том, как половчее использовать всеобщую к нему благосклонность.

Скойцы, завернутые в окровавленную салфетку, вызывали у меня отвращение. Я то и дело разворачивала сверток, чтобы посмотреть на медяки, которыми мне предстояло оплатить смерть демона. Как ни пыталась убедить себя в том, что попросту страшусь мести чародейки, но правду от себя утаить невозможно: мне вовсе не хотелось становиться пособницей смерти Рекхе, хоть расстаться с жизнью он собирался по доброй воле.

Случай раздобыть нож представился мне неожиданно: сияющее лицо дядюшки Абсалома сразу вызвало у меня подозрения, но не успела я спросить, отчего это он насвистывает себе под нос, как дядя тут же приказал мне собраться для выхода в город.

— Старый Кориус наконец-то признал, что я недаром ем свой хлеб, — объявил он. — Так как господин Огасто выздоровел, каждый верный слуга его светлости обязан меня чтить и благословлять. А уж породниться со мной будет честью и для самого господина управляющего. Свадьбы не миновать, клянусь своим брюхом! Малец Кориус, Мике, сегодня едет в город по делам, и ты составишь ему компанию. Надо же вам хотя бы рассмотреть друг друга!

— Дядюшка! Снова вы за свое! — вскричала я, немного придя в себя. — Сколько раз повторять, что я не пойду замуж ни за какого Мике Кориуса?!

— Угомонись-ка! — шикнул на меня дядюшка. — Я уж сказал Мике, что тебе нужно непременно побывать в храме. Что подумают таммельнцы, если узнают, что ты не бываешь на молебнах? Не раз уж говорил тебе, что людям, не отличающимся благочестием, следует молиться в два раза усерднее и громче, нежели прочим. Вот тебе десять скойцев для пожертвований, и чтобы до обеденного времени вы не возвращались. Уж будь так любезна, расстарайся: этот сопляк к вечеру должен решить, что женится на тебе, как бы ни кочевряжился его папаша.

— Вот уж нет! — пробормотала я, но спорить с дядей Абсаломом далее не стала, чтобы тот не заподозрил, чего доброго, что я до сих пор не оставила мыслей сблизиться с господином Огасто.

Мике Кориуса я пару раз видела издали, но всячески избегала встреч с ним после того, как узнала о нашей бестолковой помолвке. Как мне показалось, сам он точно так же старался держаться от меня подальше, что свидетельствовало о какой-никакой смышлености, но этого, с моей точки зрения, было явно недостаточно для того, чтобы выходить за него замуж. Теперь же нам пришлось столкнуться нос к носу, ведь мне предстояло прокатиться по Таммельну в нарядной повозке-двуколке, сидя рядом со своим нежеланным женихом.

Мике ожидал меня у конюшни, куда я нарочито медленно подошла, глазея то в небо, то на крышу дворца, то себе под ноги, чтобы сразу дать понять — любое зрелище меня интересует гораздо больше, нежели мой нареченный. Подойдя поближе, я встала, подбоченившись, и выразительно осмотрела Кориуса-младшего, заметно смутившегося от моего нахальства. То был невысокий хрупкий юноша с миловидным, хотя и несколько угрюмым лицом, выдававшим в нем урожденного молчуна. Одет он был необычайно аккуратно, а его русые волосы уложены волосок к волоску. Словом, это был молодой человек из весьма добропорядочной и богатой семьи, который еще недавно показался бы мне сущим принцем. Однако после того как я твердо решила, что мое сердце принадлежит господину Огасто, Мике, разумеется, представился мне пресным и скучным, как сухарь. Пф-ф! На него наверняка никогда не накладывали и самого мизерного проклятия!

Я продолжала держаться с вызовом — не приняла руки, которую Мике протянул мне, чтобы помочь взобраться на повозку, и, усевшись рядом с ним, развалилась в настолько развязной позе, что увидь это дядюшка — непременно отвесил бы подзатыльник. Сам Кориус-младший, теперь косившийся на меня с явной неприязнью, сидел очень прямо, точно аршин проглотив, а в его движениях угадывалось изящество — пусть и не столь явное, как в облике его светлости. Я с невольной завистью подумала, что мой жених наверняка выучен куда лучше меня самой. Мне доводилось слышать от Харля, что самые лучшие учителя — это те, что колотят линейкой по сгорбленной спине ученика не менее пяти раз за урок, потому-то хорошее образование человека всегда можно узнать по его осанке.

Вначале я не собиралась разговаривать с Мике, однако укротить мой болтливый язык было делом непростым. Как ни крепилась, любопытство все равно взяло верх, и, поерзав на месте, я все-таки спросила, зачем он едет в город.

— Мне нужно передать ценный подарок от его светлости настоятелю храма святого Саллюстия, — сдержанно и сухо ответил Мике. — Обычно это поручение выполняет мой отец, но сегодня он занят, и господин Огасто разрешил мне подменить батюшку.

Я отметила про себя, что о ценности подарка Мике мог умолчать — за язык его никто не тянул. Скорее всего, юноша не удержался от небольшого хвастовства оттого, что хотел показать мне, каким высоким доверием его семья пользуется у господина герцога. Следовательно, мой лощеный жених хоть и задирал нос, однако все-таки желал произвести на меня впечатление.

— Его светлость водит дружбу со святошами? — удивилась я, сделав вид, что не заметила безобидной уловки Мике.

— Господин Огасто давно уже является попечителем городских храмов и щедро жертвует на их нужды. — Кориуса-младшего явно покоробил мой тон, и я мысленно обругала себя за то, что позабыла добрые советы дядюшки. После исцеления Его Светлости лекаря-чужестранца таммельнцы уже не называли открыто мошенником и шарлатаном, однако наверняка до сих пор считали тайным безбожником или еретиком. Не стоило давать лишних поводов для пересудов…

— А много ли в Таммельне святилищ? — поторопилась я задать следующий вопрос, чтобы в памяти Мике сгладилась моя оплошность.

— Пять храмов праведной веры и один — старой, — принялся объяснять мне жених, и я немедленно почувствовала желание зевнуть — так уныло он перечислял имена святых угодников, покровительствующих Таммельну. Будь на его месте Харль, я бы без промедления узнала обо всех таинственных и жутких происшествиях, случавшихся в городских молельнях. Тут же мне пришлось удовольствоваться сухой скучной справкой, из которой поняла лишь то, что храмов в Таммельне имеется ровно в пять раз больше, чем надобно.

— …так же щедры пожертвования его светлости и старому монастырю, что находится в лесу Флистерн в двух днях пути отсюда, — продолжал Мике, не замечая, как стекленеют мои глаза. — Посвящен он святой Икарнии и основан еще в те времена, когда Лаэгрия была разделена на три герцогства, не подчиняющиеся королю…

— Еще и монастырь!.. — пробурчала я, вновь позабыв о своих намерениях показаться образцом благочестия. — Сколько ни видала я монахов — все они были похожи на бочонки! Наверняка немало золота уходит на это богоугодное дело…

— Сестры из монастыря святой Икарнии весьма набожны и скромны, не возводи напраслину на этих добрых женщин! — это было произнесено строго, с осуждением, на которое я ответила презрительным взглядом. — А тому, кто замаливает великие грехи, негоже скупиться.

«Похоже, ты, сын управляющего, хоть и гордишься доверием своего господина, однако недолюбливаешь его точно так же, как и все остальные!» — мысленно припечатала я Мике Кориуса, а вслух выпалила:

— Уж такая прорва священников и монахов точно замолит любой смертный грех. На кой ляд они нужны, если не для того, чтобы отмаливать грешников? Если господин Огасто так плох в глазах богов, то всем таммельнцам полагается усердно просить у небес милости для своего господина! Таков долг верных подданных!

Мике что-то пробормотал себе под нос, и я, не расслышав, воскликнула:

— Эгей, говори громче, если не смолчал! Или ты боишься, что с меня станется донести на тебя? Я верно служу дому его светлости, однако не имею привычки наушничать!

— Я говорю, что господину Огасто недолго осталось править в Таммельне, — раздраженно отозвался юноша, явно сожалевший о том, что ввязался в этот разговор, но не находивший в себе сил попросту оборвать его, оставив последнее слово за мной.

— Это еще что за крамольные речи?! Его светлость непременно выздоровеет! А те болтуны, что распространяют сплетни о неизлечимости его болезни, еще прикусят свои ядовитые языки! — как всегда, защищая герцога, я растеряла даже жалкие остатки вежливости, до сих пор с грехом пополам заставлявшие меня помалкивать.

— Хвала богам, если так, — как Мике ни старался смолчать, однако мой запал передался и ему. — Ни я, ни моя семья не желаем зла господину Огасто. Однако все знают, что он метил куда выше, когда женился на госпоже Вейдене. У короля Горденса нет наследников, кроме двух племянников, и любому ясно, что супруг его дочери заявит свои права на корону, как только встанет вопрос о престолонаследии. Пройдет год-другой, и герцог Таммельнский переберется в столицу — его и сейчас не заботит, чем живут его земли!..

В речи Мике появилась неестественно важная интонация, и я поняла, что сейчас он пересказывает речи, которые слышал от своего батюшки, старого господина Кориуса, — а тот не стал бы болтать зазря. Королевский трон! Моя голова закружилась, когда я поняла, как высоко может вознестись господин Огасто. Быть может, именно ради этого он пошел на сделку с ведьмой? Я вспомнила, как герцог говорил со мной о любви, каким погасшим был его взгляд, и озадаченно нахмурилась: его светлость не походил на человека, стремящегося к власти любой ценой.

— Так ты думаешь, что господин Огасто вскоре покинет Таммельн? — я всерьез задумалась.

— Не моего ума дело рассуждать, как собирается поступить господин герцог, — спохватился Мике, попытавшись придать себе важный вид, ничуть не шедший его юному лицу. — И не твоего! Я слышал, что ты не слишком-то воспитанна и часто ведешь себя неподобающе. Теперь я и сам сужу по твоим речам, что это именно так — сразу видно, что вы с дядюшкой те еще прощелыги, невесть как втершиеся в доверие к госпоже Вейдене. Скажу без прикрас: носить фамилию Кориус нужно с достоинством, мы не потерпим такого неприличия в нашей семье…

— Ха! — вскричала я. — Чтоб я начала мямлить да извиняться перед каждым своим словом или, чего доброго, спрашивать чьего-то разрешения, прежде чем сказать все, что думаю?.. Не много ли чести для семьи Кориусов? Да кто сказал, что я собираюсь породниться с вами, неблагодарными слугами, за спиной поносящими своего господина?

Мой жених покраснел от досады и злости, явно проклиная себя за излишнюю откровенность, а я с победным видом принялась рассматривать улицу, по которой мы катились, хотя она ничем не отличалась от других улиц, которые я повидала на своем веку. Однако когда вдали показалась нарядная разноцветная черепица, которой был крыт храм, дома по обе стороны чудесным образом похорошели: рядом со святилищем преподобного Саллюстия обитали самые богатые таммельнцы. Уж не святой ли одарил их этим завидным достатком? Я углубилась в раздумья, пытаясь решить сложную задачу: то ли боги награждали богатством тех, кто желал держаться к ним поближе; то ли соседствовать с обителью богов разрешалось одним лишь богачам?..

Храм святого Саллюстия располагался на возвышенности, и его белоснежная колокольня высотой могла поспорить с самыми старыми башнями герцогского дворца. Все многочисленные строения, относившиеся к угодьям святилища, были обнесены высокой каменной оградой, увенчанной коваными остриями, — эта твердыня могла выдержать серьезную осаду, и, по всей видимости, тут хранилось достаточно добра, чтобы всерьез опасаться нападения.

Ворота, ведущие во двор, оказались гостеприимно распахнуты, однако у входа скучал тощий привратник из числа храмовой братии — это угадывалось по его долгополому одеянию серого цвета. В руках у него имелся короб для пожертвований, при виде которого я тут же приуныла: мне претила сама мысль о том, чтобы добровольно делиться деньгами невесть с кем. Там же, у ворот, сидели несколько нищих попрошаек. Среди них, к своему удивлению, я узнала тех двух разбойников, что гнались за мной по пустырю. Идея с посещением храма мне окончательно разонравилась, и я заявила Мике, что останусь сторожить нашу повозку у коновязи.

Кориус-младший, прихватив с собой увесистый ларец, подошел к воротам, но был остановлен бдительным привратником, указавшим на небольшой кинжал, который юноша носил у пояса, как это было заведено даже у самых худородных дворян.

— В божью обитель вход с оружием невозможен! — донеслись до меня слова, заставившие встрепенуться. «Должно быть, и святому Саллюстию угодно, чтобы демон себя прикончил», — подумала я с неожиданной горечью. Мике, вернувшись к повозке, смерил меня подозрительным взглядом, однако подал мне кинжал, сдержанно попросив присмотреть за его имуществом. Я дождалась, пока он скроется из виду, и осмотрелась по сторонам: привратник, убедившись, что улица пустынна, ушел дремать в тени старого дерева, а нищие затеяли между собой свару, и до меня никому из них не было дела. Безо всякой спешки я припрятала клинок под одежду, а медяки господина Казиро, которые всюду носила с собой, бросила в повозку, себе под ноги.

Когда Мике вернулся, я с растерянным видом сказала, будто на минутку отлучилась от повозки, и знать не знаю как так вышло, что его кинжал пропал. В раздосадованном взгляде юноши ясно читалось, что теперь в мире нет существа, на котором он желает жениться менее, нежели на мне.

— Должно быть, его стянули те бродяги! — заявила я, показывая на разношерстную компанию у ворот.

На лице Мике проступила понятная тревога — попрошайки все как на подбор выглядели отпетыми разбойниками, и ссориться с ними представлялось делом опасным, особенно для домашнего юнца-чистюли, как я мысленно с презрением называла своего горе-жениха.

— Мерзавцы! — сказал он, впрочем, не слишком громко. — Ну ничего, сегодня же мой отец подаст на них жалобу в префектуру!

— И то верно, — поддакнула я, мстительно подумав, что у моих недавних обидчиков вскоре случится немало неприятностей, а затем с невинным видом ткнула пальцем под ноги. — Не из твоего ли кошелька просыпались эти скойцы?

— Может, и из моего, — согласился Мике и наклонился, чтобы подобрать медяки. Я незаметно вздохнула с облегчением: сделка состоялась, кинжал с этой секунды считался купленным.

Вечером дядюшка Абсалом, разумеется, выбранил меня: управляющий, выслушав жалобы сына, заявил прямо, что не примет в свою семью наглую рыжую девицу, которая ведет себя так, будто выросла в канаве около дрянного кабака, и лучше уж отправит Мике учиться в столичный университет, хоть до сих пор и полагал это опасной новомодной блажью.

— Ну и пусть пачкает там чернилами бумагу хоть десять лет кряду! — мстительно ответила я, услышав известие, которое принес крайне раздосадованный дядя. — Самое подходящее занятие для зануд! Однако вряд ли в том университете он обучится верно служить своему господину. Все Кориусы — змеиное неблагодарное племя, дядюшка. Они только и ждут, что господин Огасто преставится или променяет Таммельн на Лирмусс! Этот гадкий Мике плел, что его светлость зарится на королевский трон и ждет не дождется, когда король Гордене отойдет в мир иной!..

— Да у тебя самой язык как помело! — вспыхнул было дядя, совершенно естественным образом опасавшийся всуе упоминать венценосных особ, но затем лицо его просияло. — Так его светлость имеет виды на столицу? О, как бы славно было поселиться в Лирмуссе! Вот уж где не переводятся покупатели… Что же это — я могу стать королевским лекарем?!

— Если господин Огасто исцелится, — вполголоса заметила я, нахмурившись, как это всегда бывало, когда дядюшка ударялся в мечты.

— Он уже исцелился, — уверенно заявил дядя Абсалом. — Я снял с него порчу!

«Нет, дядюшка! Вы просто-напросто разгневали очень злую и могущественную колдунью! — мысленно огрызнулась я, но тут же с самоуверенностью, не уступавшей дядюшкиной, прибавила: — Однако я все исправлю, и мы еще посмотрим, кто ухватил настоящую удачу за хвост — господин лекарь или его племянница! Быть того не может, чтобы господин Огасто не женился на той, кто освободит его от черного заклятия!»

Приободрив себя этой мыслью, я привычно дожидалась времени, когда во всех окнах дворца погаснут огни, а дядюшка Абсалом крепко уснет. Однако до сегодняшней ночи я не ощущала подобной тяжести на душе. Не сразу я решилась взять в руки кинжал, завернутый в старое тряпье, — что-то словно удерживало мою руку. Если медяки господина Казиро внушали мне отвращение, то одна мысль об оружии заставляла содрогаться. Мне казалось, что его лезвие уже покрыто ядовитой кровью демона, и я бы не решилась заглянуть в сверток без крайней на то нужды.

Спускаясь по тайной винтовой лестнице, я вдруг сообразила, что иду этим путем в последний раз, и уныние охватило меня с удвоенной силой. То зазвучал голос совести, который мне доводилось слышать не так уж часто. «Это всего лишь демон! — сурово одернула я себя. — Существо, пришедшее из преисподней, чтобы властвовать над людьми, как это было в давние времена! Убить нечисть — благое дело, а я к тому же просто дам ему кинжал и прямого отношения к его смерти иметь не буду…»

Господин Казиро ждал меня на том же месте, что и обычно, — у границы своих владений. Несмотря на волнение, снедавшее меня все эти дни и ночи, на этот раз я не позабыла об угощении для крыс и бросила на пол пригоршню хлебных крошек. Самому же домовому духу я с почтением отдала скойцы, которые мне полагалось пожертвовать храму святого Саллюстия сегодня утром, и, как мне показалось, господин Казиро остался очень доволен моим обхождением.

— Ты добыла оружие? — спросил он, конечно же зная наперед ответ на свой вопрос, а затем обнюхал сверток с кинжалом, который я ему протянула.

— Да, все сделано верно, — признал он. — Что ж, отправляйся к демону и отдай ему нож.

— Он и правда убьет себя? — в очередной раз спросила я, но теперь, честно говоря, мне не так уж сильно хотелось услышать утвердительный ответ.

— У него нет иного выхода, — сказал домовой дух уверенно и с нескрываемой злой радостью.

Помрачнев еще больше, я продолжила свой путь, как всегда, завершившийся бочкой.

— Ты все-таки пришла, — тут же произнес Рекхе, который, казалось, ждал меня. Впрочем, что еще оставалось ему делать?..

— Да, я здесь, — у меня едва получилось выдавить этот немудреный ответ.

— Ты принесла мне то, о чем я просил? — голос демона дрогнул; это было заметно, несмотря на хрипы и бульканье, которыми сопровождалась обычно его речь.

— Да, — это утверждение далось мне с еще большим трудом.

— Давай сюда клинок, и я выполню свое обещание, — нетерпеливо промолвил Рекхе, и мне показалось, что тяжелое дыхание его участилось.

— Ты… ты собираешься сделать это прямо сейчас? — пролепетала я, крепко сжимая сверток в трясущихся руках.

— Я могу подождать, пока ты уйдешь, — ответил он с некоторым недоумением. — Впрочем, не думаю, что ты сможешь что-то разглядеть в темноте. Бить я буду наверняка, и ты не услышишь ничего, что смогло бы вызвать у тебя большее отвращение, нежели мой голос.

— А как же стража? — я дрожала все сильнее. — Разве они не обнаружат вскоре, что ты мертв?

— Не беспокойся, это произойдет не так уж быстро. Они приходят для того, чтобы швырнуть мне какие-то объедки, и ничуть не интересуются тем, съел ли я их. И даже когда мое тело начнет разлагаться, здешняя вонь поначалу заглушит это запах, — Рекхе отвечал на мои вопросы обстоятельно и бесстрастно, но меня это не успокоило.

— Ты и вправду хочешь умереть? — я уже не знала, что еще спросить, однако отдать демону кинжал все никак не решалась.

— У меня нет иного выхода, — повторил Рекхе то же самое, что недавно сказал мне господин Казиро.

— Умереть в этой вонючей темной дыре…

— Думаешь, жить в ней намного лучше? — демон, уловив мои колебания, стал говорить резче. — Ты помнишь, что я пообещал тебе? Если ты хочешь узнать, что сокрыто в прошлом твоего господина, — отдай мне клинок!

— Да, я хочу… — неуверенно прошептала я и сделала шаг вперед, к решетке. Вновь из тьмы показалась черная иссохшая рука. Теперь я могла рассмотреть ее лучше — каждый изуродованный палец, и дрожь моя усилилась.

— Ну же, давай нож! — прохрипел Рекхе.

Сделав над собой отчаянное усилие, я протянула сверток, однако в последнюю минуту отдернула руку, от отчаяния то ли зашипев, то ли застонав, словно пальцы мне защемили дверью.

— Я не могу! — воскликнула, едва сдерживая слезы.

— Что? — демон, казалось, растерялся.

— Я не могу стать соучастницей твоего самоубийства, — сказала я немного тверже и отступила назад. — Это большой грех.

— С каких это пор? — зарычал Рекхе, и я увидела, как черные пальцы вцепились в прутья решетки. — Ты знаешь, кто я! Ты ненавидишь меня, я твой враг! Пусть бы ты сама всадила кинжал в мое сердце — никто бы не осудил тебя!

— Возможно, и так, — я утерла нос рукавом. — Монахи и священники говорят много такого, отчего мои мысли путаются. Слишком уж сложны их проповеди! Да и какое дело богам до таких ничтожных людей, как я? Они, поди, даже не знают о том, что я хожу под их святыми небесами. Что толку мне спрашивать у них, как поступить? Таким, как я, нужно жить своим умом. И я чувствую, что не должна помогать тебе в этом деле. Подохнуть здесь из-за какой-то колдуньи, которая измывается над всеми, кто с ней связался?! Мне не нравится то, что ты задумал!

— Отдай мне нож, Фейн! — едва слышно прошептал Рекхе.

— Нет!

Наступила тишина, затем из темноты донесся глухой, низкий вой отчаяния, оборвавшийся хрипом.

— Тогда уходи! — слова эти он словно выплюнул, так много в них было ненависти.

— Но…

— Уходи, я не желаю больше с тобой разговаривать.

— Послушай…

— Убирайся! — рявкнул он так громко, что я единым махом, по-кошачьи взобралась на край бочки, ожидая, что сию же минуту здесь появятся охранники. Но они, видимо, и вправду не обращали ровным счетом никакого внимания на звуки, доносившиеся из подземелья.

— Убирайся, — повторил Рекхе, теперь уже тихо и безжизненно. — Я не скажу никому, что ты здесь бывала. Просто уходи и никогда больше не возвращайся.

Я открыла рот, чтобы возразить ему, однако, подумав, промолчала и тихо юркнула в тайный лаз, почти ничего не слыша из-за бешено бьющегося сердца. Отголоски тоскливого воя доносились до меня еще долго — почти до самой лестницы.

— Ты отдала ему оружие? — обеспокоенный господин Казиро ждал меня, нетерпеливо перебирая монеты, нанизанные на нитку.

— Нет, — кратко ответила я и, обессилев, присела на каменную ступеньку.

— Отчего же? — домовой дух вопросительно уставился сначала на меня, потом перевел недоуменный взгляд на своих крыс, точно заподозрив, что они лучше разобрались в устройстве моего ума.

— Вы же сами говорили, что его кости не должны гнить в подземелье, это будет скверно для всех обитателей замка, — начала я, как всегда, почесывая макушку — она гудела от мыслей, роившихся у меня в голове.

— А еще я говорил, что кости демона — все-таки лучше, чем живой демон, — заметил господин Казиро, настороженно ожидавший следующих моих слов.

— Но все-таки еще лучше будет, если он умрет где-нибудь в другом месте, — развивала я свою мысль, не обращая внимания на то, как забеспокоились крысы и как глаза домового духа мерцают от тревоги. — Если он действительно ослабел и не способен больше никому навредить — можно его освободить, не так ли? Господину Огасто нет никакой пользы от этого демона, он нужен одной чародейке. Ну так пусть мерзкая ведьма кусает себя за локти — заложника своего она лишится…

— Отпустить темную тварь? — переспросил господин Казиро, и шерсть на его теле встала дыбом.

— Демону не остается ничего другого, кроме как покончить с собой, не так ли? — я смотрела на домового, отчетливо выговаривая каждое слово. — Почему бы ему не сделать это под звездным небом, а не в грязном каменном мешке, где воняет так, словно там уже издохло с десяток демонов? Ни одно существо не заслуживает того, чтобы гнить перед смертью столько же, сколько ему доведется гнить и после смерти!

Раздумья домового духа были такими долгими, что ластящиеся крысы успели облепить его сверху донизу, точно меховой серый плащ. Я не мешала хранителю, понимая, что без его помощи мне не справиться.

— Твои слова не лишены смысла, — наконец сказал он, встряхнувшись и одарив меня своей жутковатой улыбкой, открывающей его острые зубы. — Но как ты собираешься освободить его?

— Думала, что вы поможете мне… — я растерялась. — Вы же знаете все тайные входы и выходы дворца, все лазы и норы…

— Подземелья — не мои владения, я уже говорил тебе, — покачал головой домовой дух. — Господин подземелий давно уже не встречался мне, он стар и немощен. Его разум затуманен, силы иссякли, и я не хотел бы заговаривать с ним лишний раз — очень уж недобрый у него нрав, как у всех истинно древних духов. Но если ты желаешь пробраться в самую тайную, самую темную, самую глубокую щель — тебе следует обратиться с этой просьбой к подземному духу. Нет камня под землей, который не повиновался бы ему!

— Но где мне найти господина подземелий? — на мгновение я почувствовала страх, однако тут же напомнила себе, что человеку, сведшему знакомство с демоном, негоже бояться местных духов, хоть они и выжили из ума по причине преклонного возраста.

— Раньше он чествовал полную луну так же, как и я, — господин Казиро говорил медленно, все еще пребывая в раздумьях. — Мы встречались с ним на границе наших владений и кланялись друг другу, показывая, что между нами царят мир и уважение, несмотря на то, что мы относимся к разным родам. Он уже давно одинок, последние из созданий, составляющих его свиту, вымерли более ста лет тому назад. Хранитель подземелий застал времена, когда люди еще были простыми неразумными животными, и недолюбливает их за то, что они изменили этот мир. Он не враг человеческому племени, как демоны, но и не друг.

— Можно ли его как-то задобрить? — спросила я, невольно покосившись на скойцы, украшавшие господина Казиро. Движение моих глаз не осталось незамеченным, и домовой покачал головой, словно отметая мое невысказанное предложение.

— Господин Подземелий не ценит медь и серебро. Он помнит те старые порядки, при которых казна любого духа наполнялась одним лишь золотом или драгоценными камнями.

— Стало быть, он любит золотые кроны… — Произнеся это, я приуныла. Никогда в жизни мне не доводилось держать в руках золотой монеты.

— Да, иной платы он не берет. Это и впрямь очень старый дух, упрямый и своевольный. В ту пору, когда он пребывал в расцвете своих сил, мир был иным, куда более жестоким и богатым. Драконы наполняли свои пещеры золотом сверху донизу, гномы добывали драгоценные камни, от одного вида которых нынешние короли сошли бы с ума… Звезды в погожую ночь сияют не так ярко, как те рубины и изумруды… Да и люди были куда сильнее нынешних, ведь выжить в ту пору им было намного труднее. Пожалуй, во всем королевстве сейчас не найдется храбреца, способного удержать в руках меч из темных веков. Тогда чего-то стоили только драгоценные камни, золото и… — тут домовой дух неожиданно умолк, хотя совершенно точно собирался что-то добавить.

Еще недавно я бы не догадалась, что смутило господина Казиро, однако беседы с демоном не прошли впустую.

— Драгоценные камни, золото и человеческая кровь? — спросила я, пристально глядя на домового.

— Да, именно так, — не стал отрицать он, хоть мой прямой вопрос и заставил его усы встопорщиться. — Даже мы, домовые духи, когда-то ее любили и с благодарностью принимали кровавые жертвы. В темные века люди иначе чтили нас. Самые древние из нашей братии сильнее прочих тоскуют по тем обычаям, однако они никогда не нападали на людей, можешь не опасаться. Мы всегда довольствовались теми подношениями, которые люди сами приносили к нашим алтарям. Сейчас все изменилось — я, ночной господин дворца, довольствуюсь медью, молоком и зерном, а вместо алтаря мне остались одни щели между камнями в полу. Все те из нелюдей, кто убивал из-за крови, давно уж истреблены, а демоны — самые жадные и безжалостные убийцы — изгнаны в свой мир. Но если ты хочешь поговорить с древним духом, не желающим тебе помогать, то тебе придется предложить то, о чем тоскует его сердце…

Завершив свою речь, господин Казиро испытующе посмотрел на меня, словно проверяя, не поколебалась ли моя решимость. Конечно, услышанное меня не обрадовало, однако надеяться на то, что освобождение Рекхе окажется плевым делом, не приходилось. Я вздохнула и объявила:

— Что ж, так тому и быть. Я найду золотую монету.

— Я бы подарил тебе крону, — вздохнул в ответ домовой дух, явно не зная, то ли радоваться моему упрямству, то ли готовиться к череде несчастий. — Но то, что попало в мои руки, навсегда остается мне принадлежащим, и господин подземелий может не принять такой дар, посчитав оскорбительным мое вмешательство.

— Так я и думала, — пробормотала я. — Что ж, придется исхитриться…

— Ты уверена, что желаешь встретиться с ним? — господин Казиро казался очень встревоженным и задумчивым. — Знаешь… я мог бы стереть воспоминания о нашей встрече, о подземелье… Это все еще мне по силам. Подумай хорошенько, хочешь ли ты помнить обо всем, что ты узнала за последние дни? Вряд ли эти знания сделали тебя счастливее…

— Вы можете меня заколдовать? — с некоторым опасением переспросила я.

Домовой дух сделал странный резкий взмах руками, словно поймав что-то в воздухе, а затем раскрыл ладони — на них сидели три огромных ночных мотылька, крылья которых были отмечены знаками, напоминающими черепа.

— Двое из них сядут на твои глаза, и ты забудешь все, что видела в башне и в подземелье, — вкрадчиво сказал ночной дух. — Только сердце будет иногда напоминать тебе о случившемся, но третий мотылек коснется твоих губ, и ты не сможешь никому об этом рассказать. Сердце не любит тщетных усилий и вскоре уймется…

С опаской я коснулась черных траурных крыльев, и на секунду мне показалось, что мое лицо в ответ погладили прохладные легкие пальцы. Колдовство ночных созданий могло принести облегчение, я чувствовала это, но я не была уверена в том, что желаю избавляться от груза, который зачем-то взвалила на свои плечи.

— Да уж, эти знания — порядочная головная боль! — согласилась я, неохотно опуская руку. — А демон к тому же высокомерен и груб со мной! Но… — тут я умолкла, пытаясь подобрать разумные доводы, да так и не преуспела в этом деле. — Но я решила, что попробую ему помочь, и все тут!

Домовой дух ничего не ответил на это, однако бабочки тут же вспорхнули с его ладони и скрылись во тьме. В прощальном оскале господина Казиро я вновь угадала улыбку. В этот раз она получилась грустной, словно он предчувствовал большую беду, которую был не в силах предотвратить.

Торопливо я взбежала по каменным ступеням и, оглянувшись напоследок, подумала: «Все-таки я еще вернусь в подземелье! Это был не последний раз». Хоть тревога и заставляла меня вздрагивать от каждого шороха, но уныние и тоска отступили, и я решила, что поступила правильно сегодня ночью.

Вернувшись в свою комнату, в кровать я забралась не сразу, хоть глаза давно чесались и горели от недосыпа. При свете догорающей лампы я швыряла в сумку свои немногочисленные ценности — все медяки, припрятанные за вывалившимся камнем в стене, все браслеты, все кольца — и даже то изящное серебряное, что подарила мне госпожа Вейдена. Совсем не так я надеялась распорядиться этими сбережениями, однако с той поры, как призналась себе, что хочу освободить Рекхе, сожалений не испытывала.

Положив сумку под подушку, впервые за несколько дней я заснула, не мучаясь тягостными размышлениями, — не успела подумать, что нужно изобрести предлог для того, чтобы завтра поутру отправиться в город, как тут же провалилась в глубокий сон. Это было и к добру, и к худу — проснулась я в хорошем настроении, однако безо всякого плана действий. Хвала богам, дядюшка быстро позавтракал, не заводя постылого разговора о неудаче с Кориусами, и сразу же направился засвидетельствовать свое почтение госпоже Вейдене. Обычно это оборачивалось долгими светскими беседами, во время которых дядя Абсалом щупал пульс у всех фрейлин по очереди и заверял каждую, что здоровья ей хватит, чтоб дожить до Страшного Судилища, ежели не забывать об отваре пустырника перед сном и теплой грелке на живот после каждого приема пищи.

— Харль, дружище! — преувеличенно весело обратилась я к юному Лорнасу, чувствовавшему себя в нашей лаборатории куда уютнее, чем в собственных покоях, ведь здесь не водилось строгих учителей и пучка розог. — Раз уж ты здесь, то наверняка тебе не составит труда приглядеть за нашими делами. Мне нужно отлучиться на часок-другой, так что говори всем, будто кто-то меня позвал помочь, но ты не расслышал, куда я пошла… Да что мне тебя учить — сам придумаешь, как половчее объяснить!

— Пустая твоя затея! — со знающим видом отозвался Харль, и слова эти заставили меня на мгновение похолодеть. — Уже все во дворце знают, что помолвка твоя с Кориусом расторгнута! Теперь сколько ни верти перед ним хвостом — ничего исправить не получится. Мике зол на тебя необычайно — ведь то был кинжал, который достался ему от деда. Поговаривают, им когда-то предок Кориусов защитил герцога Таммельнского от наемного убийцы, и с тех пор у каждого господина Таммельна нет более доверенных лиц, чем Кориусы. А клинок тот — символ верной службы дому герцога. И надо же тебе было его не уберечь! Дурной знак! Теперь все шепчутся, что управляющий вскоре попадет в немилость…

Уж не знаю, на что надеялся Харль, сообщив мне все это, однако я лишь выдохнула облегченно, поняв, что он говорит вовсе не о моих намерениях выменять золотую монету. Напоминание об украденном оружии пришлось весьма кстати — я сообразила, что могу присовокупить его к моим жалким ценностям, и, вернувшись в комнату, достала клинок из-под тюфяка. Харль недоуменно следил за моими перемещениями, но вряд ли даже у него хватило бы воображения на то, чтобы догадаться о сути моего тайного замысла.

— Всего пару часов, Харль! — умоляюще повторила я и торопливо скрылась за дверью.

Невезение прилипло ко мне в тот день, словно сор к подошве. Вначале я едва не столкнулась с одним из наемников господина Огасто — он с потерянным видом блуждал по хозяйственному подворью, глядя перед собой пустым взглядом. Теперь, когда я знала, что охранники заколдованы, их посеревшие безжизненные лица вызывали у меня еще больший страх, чем ранее. «Их сознание давно мертво!» — вспомнила я слова демона, и мне показалось, что я вижу покойника, поднявшегося из могилы. Так оно и было, если разобраться, — его телом управляли злые чары, и если бы они исчезли — этот человек наверняка тотчас бы погиб.

Не только у меня охранник вызывал ужас — я увидела, как несколько служанок жмутся у двери, не решаясь выйти во двор, пока там бродит живой мертвец. Слуга, шедший к кухне со стороны ворот, тут же повернул назад, завидев зловещую фигуру, чьи движения порой напоминали конвульсивные подергивания человека, видящего во сне что-то кошмарное.

— Ну же, мертвая твоя башка, — раздраженно бормотала я, выглядывая из-за угла. — Отправляйся в подземелье да пей свое вино, если оно тебе хоть немного помогает! Не повезло тебе повстречаться с мерзкой ведьмой, убившей твой разум, но ты, бедняга, все равно уже ничего понимаешь… Вот уж кто заслужил очутиться в каменном мешке на веки вечные, так это колдунья, сотворившая с тобой эдакое…

Словно услышав мои тихие напутствия, наемник направился к старому крылу, на котором словно лежала невидимая печать всяческих несчастий и зла — по крайне мере, стоило мне посмотреть в ту сторону, как в груди поселилась щемящая боль. Мне на минуту стало любопытно, чувствуют ли черные чары остальные обитатели дворца, однако спрашивать было бессмысленно: наверняка все они пребывали в уверенности, что это происходит из-за присутствия там демона. Я же точно знала, что близость Рекхе порождала совсем другие чувства — он внушал страх, отвращение, злость, но то были естественные ощущения, не оседавшие на душе темной липкой пеленой, в которой я без сомнений опознала отголоски черной магии.

Впрочем, тратить время на подобные рассуждения было глупо. Я направилась к воротам, едва удерживаясь от того, чтобы не бежать, — уж это точно привлекло бы чье-нибудь внимание.

Привратник, увлеченный разговором с каким-то своим приятелем, не смотрел в мою сторону, и мне подумалось, что уж тут-то никаких проволочек не предвидится, как вдруг голос, от звучания которого мои колени подогнулись, произнес:

— Племянница лекаря! Ты опять отправляешься на поиск неприятностей?

Я резко повернулась, краснея и бледнея попеременно. Господин Огасто, вновь верхом на своем прекрасном коне, приближался к воротам. Походило на то, что он собирался, как обычно, в одиночку прогуляться по окрестностям. Невольно я отметила, как посвежело его красивое лицо — неудивительно, что дядюшка Абсалом так возгордился! Его светлость выглядел совершенно здоровым — лучшее свидетельство того, что придворный лекарь потрудился на совесть. Блестящие живые глаза герцога пристально смотрели на меня безо всякой неприязни, словно при последнем нашем разговоре он не прогнал меня восвояси. Быть может, он и не помнил об этом случае?

— Ваша светлость… — промямлила я, растерявшись едва ли не сильнее, чем во время первого разговора с Рекхе. — Доброго вам утра…

— Куда ты идешь, Фейн? — прямо спросил герцог, остановив коня рядом со мной. — Кажется, я говорил, чтобы ты одна не покидала дворец. У тебя короткая память? Или ты не принимаешь во внимание мои приказы?

Мне оставалось разве что открывать и закрывать рот, как рыбе, выброшенной на берег, — в присутствии господина Огасто я теряла последний ум. Соврать другим мне никогда не составляло труда, тут же язык отнялся, точно его ужалила пчела.

— Ну же, Фейн! — его светлость повысил голос. — Ты опять собралась куда-то, не поставив в известность своего дядю, не так ли? Если я прикажу найти его — скажет ли он, что ты сейчас выполняешь его просьбу?

— Ваша светлость, я просто… просто… — жалко проблеяла я, совсем пав духом. В голове было пусто, как в дырявом ведре, и ни одного годного объяснения, зачем мне нужно прогуляться по городу, я не находила.

— Эй, Филиберт! — еще громче крикнул господин Огасто, и обеспокоенный привратник, с опаской прислушивающийся к нашей беседе, со всех ног бросился к своему господину.

— Что угодно вашей светлости? — запыхавшись, торопливо спросил он.

— Знаешь племянницу моего лекаря? — господин Огасто кивнул в мою сторону, хоть этого и не требовалось, — привратник тут же принялся заверять его светлость, что не спутает меня ни с кем другим.

— Проследи за тем, чтобы она не выходила одна в город! — продолжил герцог, тон которого не был злым или суровым, однако отбивал всякое желание спорить. — Покидать дворец она может в сопровождении своего дядюшки или иного достойного человека из числа дворни, и никак иначе.

— Будет исполнено, ваша светлость, — тут же отозвался Филиберт.

Я не могла скрыть своего огорчения, но господин Огасто покровительственно улыбнулся, увидев кислое выражение моего лица.

— Ты слишком бесстрашна, рыжая девочка, — сказал он мне, и от теплоты, звучащей в его голосе, сердце едва не разорвалось от сладкой муки. — Жаль, что о тебе некому позаботиться как следует. Что ж, надеюсь, хоть от одной беды я тебя уберег.

«Ох, но я же просто пытаюсь помочь вам! Отчего вы не чувствуете, что все это — ради вас?» — мысленно вскричала я, а вслух упавшим голосом поблагодарила господина Огасто за доброту и заверила, что не желала его огорчать своим непослушанием. О чарах заводить разговор не имело никакого смысла — во всем Таммельне о колдовстве знали я, демон да домовой дух с его крысами, и вряд ли слова, исходящие от кого-либо из нас, показались бы господину Огасто достойными доверия. Мне оставалось только проводить взглядом его светлость и пробормотать: «Да ухожу я, ухожу!» в ответ на ворчание привратника.

Порядком приуныв, я побрела обратно к кухне, размышляя, как бы перебраться через высокий забор, огораживающий двор и сад при дворце. Около старого крыла ограда давно начала рушиться, ее оплел девичий виноград, да и ветви деревьев, растущих у стены, могли помочь мне… Но приближаться к той части дворца я боялась — слишком велик был риск попасться на глаза кому-нибудь из наемников, охранявших подземную тюрьму. Мне пришло в голову, что стоит расспросить Харля о лазейках, которыми можно было бы воспользоваться для побега, но отчего-то мне слабо верилось в успех этого предприятия: мальчишки давно и след бы простыл, знай он, как сбежать из дворца…

Уйдя со двора, я бродила взад-вперед по заброшенной открытой галерее, где раньше находился небольшой сад, сейчас же от былого великолепия здесь остались битые кадки да ряд пересохших фонтанчиков. Слуги редко заглядывали сюда, и я надеялась, что в тишине мне удастся придумать что-то толковое. Однако одиночество не очень-то помогло мне — я попеременно пинала ногой мелкий мусор и бессмысленно таращилась в замковый двор, опершись на перила. В конце концов я приметила внизу Мике, с достоинством шествовавшего к главным воротам. Сначала вид его фигуры, затянутой в строгий черный костюм, заставил меня скривиться, но после недолгих раздумий я довольно ухмыльнулась, сообразив, как использовать эту встречу себе на пользу.

— Эй, зануда! — окликнула я его с наглым видом, перегнувшись через перила. Отчего-то при виде своего бывшего жениха меня тянуло вести себя еще грубее, чем обыкновенно. Должно быть, меня все-таки задевало то, что Кориусы сочли племянницу лекаря слишком низкородной и дурно воспитанной, но вместо того, чтобы исправить это впечатление, я решила его усугубить.

От неожиданности Мике едва не споткнулся, затем принялся вертеть головой и наконец увидел меня.

— Это ты мне? — в голосе его смешались недоверие и обида.

— Ну а кому ж еще? — хмыкнула я. — Ты же у нас ученый господин, а они все зануды как на подбор.

— Я не желаю выслушивать оскорбления от какой-то глупой полуграмотной девчонки, бродяжничавшей по всем окрестным торжищам! — оскорбленно заявил Кориус-младший, но я добродушно отмахнулась, показывая, что его слова ничуть меня не обижают. Да и с чего бы мне обижаться на сущую правду?..

— У меня к тебе есть дело, зануда, — сказала я, свесившись пониже, чтобы эта часть разговора не дошла до случайных ушей.

— А у меня с тобой более нет общих дел! — вспылил Мике, и его нежные щеки заметно порозовели.

— Зря ты так думаешь, — подмигнула я, состроив самую похабную рожу, на которую была способна. — Посмотри-ка, что у меня есть!

И я достала из сумки кинжал, подняв так, чтобы Мике мог хорошо его разглядеть.

— Так это ты его украла! — задохнулся от возмущения юноша.

— Я, — не стала отрицать очевидного. — Но отдам его тебе, если ты скажешь привратнику Филиберту, что я сопровождаю тебя в город по важному делу. — Тут я заметила, что Мике подался вперед, явно собираясь попросту отнять у меня клинок, и предостерегающе подняла палец. — Но-но, не вздумай забрать его силой! Пока ты взберешься сюда — меня и след простынет, а твой нож я выброшу в какую-нибудь дыру, так что никто его уже не сможет найти!

— Да я… я… — Мике начал заикаться от злости.

— А если ты скажешь, что кинжал украла я, — мой тон стал приторно-сладким, — то я заявлю в ответ, что ты наговариваешь на меня из-за того, что не хочешь на мне жениться! Бедная Фейн пришла попросить прощения за свое плохое поведение, — тут я заговорила омерзительно плаксиво, — а ты ее прогнал и оболгал, жестокий и высокомерный Мике Кориус! Госпожа Вейдена от чистого сердца желала нас поженить, а ты делаешь все, чтобы ее огорчить!..

— Фейнелла, ты самая гадкая девчонка, которую я когда-либо знал! — выпалил он, поняв, к чему я клоню.

— Проведи меня в город — и я никогда больше с тобой не заговорю, — вкрадчиво произнесла я. — Да еще и кинжал снова окажется у тебя. Слышала, эта зубочистка очень важна для всех Кориусов… Сам подумай, разве я так много прошу за твой клинок? Нет, ты, конечно, можешь выкупить его у меня за деньги, но я потребую за него не меньше золотой кроны…

— Ничего себе! — охнул Мике, вытаращившись на меня с возмущением и злостью. — Да ты жадна, как распоследний гном!

— Вовсе нет, — ухмыльнулась ехидно, — если я пройду через ворота, это не будет стоить тебе ни скойца.

Как я и предполагала, Кориус-младший не отличался решительностью, и мои уговоры пополам с угрозами возымели на него действие. Будь он человеком иного склада характера, то непременно поймал бы меня за косу и потащил к своему отцу, по дороге так излупив ремнем, что я бы призналась в краже с самого порога. Однако Мике был робким домашним мальчиком, не привыкшим к наглым и грубым замашкам, обычным для ярмарок и дешевых харчевен, и мне удалось заморочить ему голову.

— Ладно, — согласился он, понуро склонив голову. — Я проведу тебя через ворота.

— Клянешься добрым именем своей семьи? — Мой сощуренный взгляд заставил его помрачнеть еще сильнее. — Если ты, получив нож, тут же побежишь жаловаться своему батюшке, то я скажу, что ты, растяпа, попросту потерял его, затем нашел, но вину хочешь переложить на кого-то другого.

Мике побагровел, услышав слово «растяпа» — видимо, именно так назвал его отец, узнав, что кинжал украли. Он был из тех людей, что боятся бурных ссор и споров, поэтому картина, обрисованная мной, привела его в ужас: вряд ли он смог потягаться со мной в искусстве убедительных и громких речей.

— Клянусь, — нехотя произнес он.

— Вот и славно! — воскликнула я и спустя несколько мгновений уже перепрыгивала через ступеньки, быстро спускаясь по старой лестнице.

— Ты воровка и обманщица, — с презрением и обидой сказал мне Мике, когда я очутилась рядом с ним. — И стыда у тебя нет ни капли!

— Правда же замечательно, что при всем этом тебе не нужно на мне жениться? — легкомысленно отозвалась я и тут же безо всякого перехода спросила: — А что у тебя за дела в городе?

— Уж не думаешь ли ты, что я буду после всего этого с тобой разговаривать? — огрызнулся Кориус-младший.

— Фу-ты ну-ты! — я вновь сморщила нос. — Какой ты обидчивый! Молчи, как каменный истукан, если уж тебе так хочется!

Привратник Филиберт с подозрением осмотрел меня, заметив на этот раз издали.

— Она идет с вами, мастер Мике? — спросил он, нахмурившись.

— А что, не видно? — я подбоченилась.

— Да, Филиберт, она со мной, — подтвердил юноша, покосившись на меня с откровенной неприязнью.

— Что-то здесь неладно, — пробурчал привратник, от глаз которого не укрылись странности в нашем поведении. — Проходите, раз уж так… однако твой дядюшка, хитрая девица, узнает об этих проделках, обещаю!

— Дядя Абсалом будет сердечно рад узнать, что мы с мастером Мике нынче гуляли вдвоем по городу! — с этими словами я ухватила бывшего жениха под руку, и он, попытавшись отпрянуть, запутался в собственных ногах и едва не повалился на землю.

…Начало нашей прогулки выдалось не из приятных — мой спутник не обронил ни слова, когда я протянула ему кинжал, и продолжал угрюмо молчать все то время, что я шла рядом с ним. К несчастью, дорогу мы держали в одном направлении, и разойтись сразу нам не удалось.

Далекий бой часов заставил Мике сбиться с шага. Он с тревогой прислушался, а затем издал расстроенный возглас.

— Что случилось? — тут же спросила я.

— Я и не думал, что так с тобой заболтался! — воскликнул он, снова бросив на меня взгляд, полный бессильной обиды. — Мне нужно доставить важное письмо без опоздания, а теперь нипочем не успеть к указанному времени! У меня не получится так быстро обойти рыночную площадь!

— Зачем ее обходить? — удивленно спросила я.

Мике не хотелось отвечать на мой вопрос, однако признался, помявшись:

— Батюшка запрещает мне подходить к этому сборищу мошенников, особенно в торговые дни. А нынче канун праздника, и там наверняка многолюдно. Он говорит, что меня непременно обманут или обворуют, — последнее слово он произнес с явным упреком в мой адрес.

Что ж, в предусмотрительности господину Кориусу нельзя было отказать — на рынок всегда стекались бродяги, не отличавшие уважаемых горожан от прочих и готовые обокрасть любого, чей кошелек покажется им легкой добычей. Мике же относился к тому типу юношей, которые самой судьбой предназначены в жертву ушлому мошеннику, и его батюшка, по всей видимости, отдавал себе в этом отчет. История с кинжалом укрепила его в нелестном мнении, и обижался Мике на меня не зря — я выставила его в дурном свете перед отцом. На душе у меня стало неспокойно, и я вновь услышала голос совести, который не смогла заглушить.

— Да уж, такого растяпу не грех обворовать, — я выразительно осмотрела Мике с ног до головы. — Твой отутюженный наряд — ясный признак того, что тебе можно щипать перышки сколько угодно. А твои начищенные башмаки! Они же кричат о том, что ты ходишь в них по мягким коврам и по чистой мостовой!

Эти слова заставили Мике в очередной раз засопеть от возмущения, но я добродушно ухмыльнулась и жестами призвала его к спокойствию.

— На правду не стоит обижаться, зануда. Что поделать, если ты кажешься ровно тем, кем и являешься? У всего есть свои дурные стороны: ты же рассудил по моему внешнему виду и поведению, что я не гожусь тебе в жены, почему ж ты обижаешься на ярмарочных воришек, которые ясно видят в тебе ротозея с большим кошельком? Но раз тебе так нужно поторопиться, я провожу тебя и прослежу за тем, чтобы ни одна жадная рука не залезла в твой карман.

Мое предложение сначала показалось Мике унизительным: все-таки покровительство девчонки-ровесницы кому угодно встало бы поперек горла. Затем он неуверенно произнес, словно пытаясь в очередной раз меня оскорбить, однако во взгляде его при этом читалась надежда:

— Да уж, ты-то знаешь толк в воровстве…

— Именно! — воскликнула я, панибратски хлопнув его по плечу. — Слушайся меня, держись рядом, и мы минуем торговые ряды безо всякого ущерба, обещаю!

Мое щедрое предложение не обошлось мне сколько-нибудь дорого — именно на рынок я держала путь, и сопроводить Мике Кориуса мне не составило бы труда. Хоть обошлась я с ним грубо и нечестно, однако не со зла, и мне не хотелось, чтобы у него случились серьезные неприятности из-за моих затей. Шум ярмарки мы услышали издали: сегодня и впрямь был большой торг вроде того, что некогда заманил в Таммельн дядюшку Абсалома. Я ощутила мимолетную тоску по тем временам — все-таки жизнь наша тогда была истинно свободной, однако тут же вспомнила, как приходилось ночевать на задворках харчевен или вовсе под забором, и решила, что нынешние обстоятельства не так уж скучны. К тому же после спасения господина Огасто от чар уж никто не стал бы мне запрещать выходить из дворца!..

Однако эти волнующие размышления не помешали мне заметить, как к Мике устремилась целая гурьба гадалок — пришлось вступить с ними в громкую скандальную перепалку. Подобные происшествия здесь никого не удивляли, и покрасневший было Мике успокоился, когда понял, что никому нет дела до нашей свары. Я же, ощутив прилив чувств, схожих с теми, что посещают путешественника, вернувшегося на родину после долгой отлучки, не скупилась на сочную брань, отгоняя попрошаек и бездельников.

Мы миновали ряд за рядом, держась окраины рынка, и мой спутник выказывал признаки здорового любопытства, быстро вытесняющего опаску: он вертел головой, заглядывал в корзины и коробы и выглядел куда смышленее, чем обычно. Мне даже подумалось, что он не так уж плох — живость шла его лицу.

Однако не успела я сказать Мике, что он держится молодцом, как юноша остановился как вкопанный, а затем попятился в ближайший темный угол, заваленный мусором.

— Что это с тобой? — недоуменно спросила я, глядя на его позеленевшее лицо.

Неловким жестом Кориус-младший указал на компанию молодых бездельников, расположившихся на каменном крыльце, пристроенном к какому-то заброшенному строению. Как лес поглощает покинутые деревеньки, так и рыночная площадь обступила и разрушила красивый некогда дом — камни из его стен теперь укрепляли торговые палатки и служили стульями для нищих. Выщербленные ступени были завалены всяческим сором, однако верхняя их часть хорошо освещалась солнцем и наверняка манила к себе пьяниц и бродяг, ищущих теплое местечко.

Вот и юнцы, шумно обсуждавшие все, что попадало в поле их зрения, пребывали во хмелю, несмотря на ранний час. Но этого добра всегда хватало на ярмарке, и испуг Мике показался мне излишним.

— Это всего лишь какие-то подвыпившие лоботрясы! — сказала я, сморщив нос. — Не слушай то, что они говорят, да проходи мимо! Мы можем обойти этот дом с другой стороны, если хочешь, но потеряем время…

По отчаянному выражению лица Кориуса-младшего я поняла, что все не так уж просто.

— Рассказывай, — вздохнула я, сочувственно глядя на беднягу.

История оказалась проста и понятна, несмотря на сбивчивую и смущенную манеру рассказчика. Несколько лет назад, когда Мике посещал школу при одном из городских храмов, его принялись изводить забияки. Мальчишку частенько поколачивали и не упускали случая сделать ему пакость, так что походы в храм вскоре стали для него сущим мучением, и господин Кориус-старший запретил ему дальнейшее обучение.

— Мне наняли учителя, но он был едва ли не безграмотнее тебя, — Мике жалобно завершил свое повествование. — Батюшка сказал, что не видит смысла в том, чтобы тратить на такую ерунду значительные средства!

— Но почему же он, будучи управляющим такого огромного имения, не наказал каких-то жалких мальчишек? — удивилась я от души. — Как они посмели нападать на тебя? Ты же происходишь из такой богатой семьи! Меня тоже немало изводили в Олораке, но я считала, что будь мы с дядюшкой побогаче…

— Батюшка всегда был недоволен тем, что я много времени уделяю учебе, — упавшим голосом произнес Кориус-младший. — Он считал, что это чушь, не стоящая денег и внимания. Я все время умолял его отпустить меня учиться в Лирмусс, но он и слышать об этом не хотел. И когда я жаловался на них, — он кивнул в сторону юных пьяниц, — батюшка говорил, что это не его заботы и я сам должен расхлебывать все беды, раз уж решил таскаться в храм. Только когда госпожа Вейдена решила во что бы то ни стало поженить нас, он подумал, что учеба в университете — меньшее из зол, и согласился меня отпустить… Признаться честно, я был так счастлив, что расстроился из-за кинжала вовсе не так сильно, как следовало бы…

Последние слова он произнес столь обреченно, словно считал, будто все сегодняшние неприятности постигли его в качестве кары за недостаточную скорбь по утерянному ножу. Мне тут же захотелось дать ему подзатыльник, чтобы согнать с его лица выражение покорной вины, однако вместо этого я наклонилась к куче мусора, пошарила там и нашла славный подгнивший кочан капусты.

— Что это ты собираешься делать? — Мике выглядел все так же подавленно, однако в голосе послышались нотки любопытства.

— Мы подзадержались здесь, пока ты лил слезы из-за своих прошлых обид, — ответила я, недобро прищуриваясь.

— Но зачем…

— Думаю, теперь нам следует немного пробежаться! — ухмыльнулась я и, громко свистнув, метнула заплесневелый вилок в голову одного из юных забулдыг. Кочан попал точно в цель — осклизлые ошметки разлетелись во все стороны, заставив случайных зрителей расхохотаться. Завсегдатаи ярмарок ценили такой род шуток более всего.

— И что теперь? — растерянно промолвил Мике, таращась на непривычное его глазам зрелище.

— Как что? — я схватила его за руку. — Бежим, пока они нас не поколотили!!!

Последние слова я прокричала на ходу и не расслышала, что в ответ крикнул Мике, однако, оглянувшись, убедилась, что он верно все понял и не жалеет ног. Мы ныряли то в один ряд, то в другой, перепрыгивали через тележки и прошмыгивали под брюхом у лошадей у коновязи. Позади нас слышались проклятия, угрозы и ругань, но хмель всегда отнимает у человека способности ясно мыслить и быстро двигаться, и у нас с Мике имелось неоспоримое преимущество в сравнении с нашими преследователями. После того как мы перемахнули через забор, отделяющий рыночную площадь от обширного огорода при зажиточном доме, и затаились среди буйных грядок, погоня потеряла наш след.

Мике тяжело дышал, все еще потрясенно таращась, а я, переведя дух, деловито надергала себе в подол гороховых стручков, посчитав, что негоже покидать чужой огород безо всякой добычи. Затем, осмотревшись, указала на тропинку, ведущую к небольшой калитке, рядом с которой дремала добродушная старая собака, ничуть не встревожившаяся из-за нашего вторжения. Тут мне подумалось, что рыночные сорванцы наверняка не раз наносили урон столь слабо охраняемым посевам, и я, усовестившись, оставила в покое гороховые стебли.

Калитка выходила в сторону, противоположную рыночной площади, и в тихом переулке, где мы очутились, гомон рынка был едва слышен.

— Зачем… зачем ты это сделала? — наконец-то к Мике вернулся дар речи.

— Да просто так, потому что мне захотелось, — пожала я плечами, всем видом демонстрируя, что вопрос этот показался мне на диво глупым.

— Но ведь в этом не имелось никакого смысла! — воскликнул бедный Кориус-младший, выглядевший совершенно растерянным.

— Ну как же не имелось? — я отвечала с добродушной рассеянностью, на ходу жуя сладкий горох. — Мне было приятно швырнуть гнилую капусту в негодяев, которые изводят людей ради своей потехи!

— Разве это что-то изменило? — вопросил Мике с отчаянием.

Я покачала головой, удрученная его недомыслием.

— С чего ты взял, что нужно непременно либо что-то менять, либо вовсе ничего не делать? Видел бы ты себя! Только завидев этих мелких паршивцев, ты стал похож на жертвенного барана, точно перед тобой оказались какие-то злые божества, сошедшие с небес! Одно дело — бояться, а другое — считать себя ничтожеством!

— Но мы сбежали!

— Конечно сбежали, — я начинала терять терпение. — Иначе они могли бы извалять нас в той куче мусора с ног до головы!

— Батюшка говорил, что человек, вступивший в бой, не имеет права сдаваться, и лишь тогда он может считать свое поведение достойным, — заявил Мике. — Он полагал, что я должен был встретиться с обидчиками лицом к лицу и драться до последнего, если уж цель так важна для меня!

— Да простят меня боги, — пробормотала я, набив полный рот гороха, — но твой папаша смерти твоей желал, не иначе. Что бы ты смог сделать против троих или четверых? Они бы измолотили тебя еще сильнее, да и все.

— Но…

— Слушай меня, Мике Кориус! — важно объявила я, оборвав его речь властным жестом, которым обычно заставлял умолкнуть меня дядюшка. — Я научу тебя главной житейской премудрости. Если твои враги сильнее тебя, не вздумай бороться с ними благородно, сбегай при первой же возможности и береги свою шкуру. Коли представится возможность им навредить — пользуйся ею, особенно если это доставит тебе радость. Но самое главное — никогда не стой столбом. Из этого точно не будет толку.

— То, что ты говоришь, — оправдание любой подлости, — упрямо возразил Мике.

— А ты предпочитаешь считать, что правда всегда за тем, кто сильнее? — я сощурилась. — Слабый имеет право разве что сломать себе шею, честно колотясь лбом об стену? Поклянись мне, Мике, что тебе не захотелось засмеяться в тот момент, когда кочан разлетелся во все стороны!

Соврать мне Мике не смог и понуро кивнул головой, подтверждая, что испытал греховный позыв к злорадству.

— Вот и славно! — обрадовалась я. — Стало быть, я не зря это сделала.

— Так ты запустила в них капустой, чтобы меня порадовать? — недоверчиво уточнил Мике, но, не успев договорить, тут же помрачнел еще сильнее.

— Ну да, — согласилась я, — а еще я хотела, чтобы с твоего лица сошло это баранье виноватое выражение, потому что твое желание учиться не было преступным, что бы там ни болтал твой батюшка… Эй, отчего это тебя перекосило?

— Ты ведь сама называла меня занудой, — обреченно сказал Мике. — И презираешь тех, кто учен.

— Да нет же! — я остановилась и топнула ногой. — Просто… просто я тебя дразнила. На самом деле я считаю, что ученость — это хорошо, и очень сожалею, что не могу связать и пары слов, когда речь заходит о… о всяких сложных штуках.

— И ты бы хотела чему-то учиться? — с недоверием переспросил Кориус-младший.

Мне на ум тут же пришли слова демона, постоянно насмехавшегося надо мной за темноту, и я подумала, что господину Огасто уж точно не пристало держать при себе неграмотную девицу, которую будет стыдно показать прочим знатным соседям… До сих пор эта мысль была неясной и доставляла небольшое беспокойство, но теперь я нахмурилась, поняв, что меня и его светлость разделяют не одни лишь чары.

— Да, — задумчиво промолвила я. — Я бы хотела получить хорошее образование и научиться тем премудростям, что описаны в самых толстых книгах, чтобы меня не стыдились…

Выражение лица Мике странным образом переменилось, но я, углубившись в размышления о том, чему мне следует научиться, чтобы быть достойной спутницей жизни расколдованного господина Огасто, не придала этому значения.

— Вот и тот дом, куда меня посылали! — воскликнул Кориус-младший, указывая на богатое строение. — Подожди меня у ворот, я только отдам письмо!

— Честно сказать, у меня не так уж много времени… — я заюлила, не зная, как отделаться от юноши.

— Обернусь за пару минут.

— Но мне нужно вернуться на рынок! — произнесла зловещим тоном.

— Я пойду с тобой! — храбро заявил Мике, и я тут же пожалела о том, что взялась вправлять ему мозги.

— Но я… я… Я собираюсь к менялам-старьевщикам, скупающим всякую ерунду, — а там куда опаснее, чем в рядах, где торгуют зеленью и свеклой! — выпалила я, уже не представляя, как отпугнуть своего настырного спутника. — Там, где ищут ссуду под залог последнего добра, всегда вертится всякая шваль!

— Тем более я не брошу тебя! Филиберт видел, как мы уходим вместе. Как мне потом оправдаться, если с тобой что-то случится?

«А как мне оправдаться, если что-то плохое случится с тобой?!» — мысленно возопила я, однако времени и впрямь у нас было маловато, так что пришлось махнуть рукой в знак вынужденного согласия.

Долго ждать Кориуса-младшего не пришлось — я как раз успела дожевать последние горошины и отряхнуть подол платья. Беззвучно ругая себя, шла рядом с ним по улице, которая, по заверениям Мике, должна была вывести нас к одному из входов на рынок, и все больше убеждалась, что затея моя начата под несчастливой звездой. Заслышав торговый гомон, я остановилась у дерева и принялась наматывать на голову цветастый платок, который должен был скрыть мои волосы — самую явную примету. Встретить компанию, с которой у нас случилась стычка, опасаться не приходилось — наверняка они отправились в ближайший трактир, чтобы промочить пересохшее после беготни горло, а вот старьевщики и менялы отличались хорошей памятью. Нередко им приносили краденые вещи, и риск этот требовал весьма сознательного отношения к своему делу.

После того как платок занял свое место, я плюнула на палец и, извозив его в пыли, старательно замазала брови — они тоже были рыжими, точно лисий хвост, и выдавали мою редкую масть. Поразмыслив еще немного, я несколько раз мазнула грязной ладонью по лицу, решив, что чумазую девицу скупщику припомнить будет куда сложнее. Платье после беготни по рынку выглядело достаточно измятым и грязным, чтобы удачно дополнить мой новый образ.

Мике, глядя на меня с выражением, которое мне не нравилось все больше, повторил мои действия, а затем обмотался моим старым плащом так, что стал напоминать сородича тех самых гадалок, от которых мы недавно отбивались. Вид у него был решительным, и я страдальчески вздохнула, вновь зарекшись творить какое-либо добро сверх того, что было обращено на всеблагую цель — спасение господина Огасто от колдуньи.

Старьевщиков найти оказалось несложно — торговцы сразу признавали в нас обычную клиентуру менял и безо всяких сомнений указывали дорогу. Она вела конечно же к самой вонючей и мрачной части рынка, где не так давно случился большой пожар — обычный спутник темных дел. Лавки тут опирались на горелые столбы и ютились среди закопченных развалин. Дядюшка Абсалом всегда заклинал меня не соваться в столь недобрые места, но я знала, что сам он не раз имел дело с менялами весьма гнусного пошиба.

Прижимая к себе сумку, я осторожно ступала по извилистой дорожке, петлявшей от одного низкого грязного навеса к другому. За каждым из кривых прилавков виднелась гнусная рожа, и чем глубже в царство скупщиков хлама мы заходили, тем более разбойничьими мне казались эти физиономии.

Испуганный вид Мике, плетущегося позади, придал мне решимости, и я наконец-то шагнула к одному из торговых мест, показавшемуся мне чуть более респектабельным: вместо крыши из гнилых досок и пучков соломы его покрывал пестрый ковер, а здешний хозяин щеголял хитрым восточным головным убором, напомнившим мне сдобный рогалик.

Поприветствовав его с некоторой робостью, я сразу объявила, что мне нужна любая золотая монета, и под скептическим взглядом торговца принялась раскладывать по прилавку свои жалкие сокровища.

— Айе! — воскликнул меняла, поцокав языком. — Этого не хватит! Точно говорю!

— Мне подойдет любая, — умоляюще сказала я. — Пусть даже она будет немного обрезанная по краям или же потертая…

— Мало! — гортанно каркнул он.

Отчаяние захлестнуло меня: я могла обмануть дядюшку Абсалома и утаить от него пару монет, но обокрасть своего родственника у меня бы рука не поднялась. При мысли о воровстве в герцогском замке я тоже испытывала странное противление, хотя, видят боги, мое намерение освободить демона показалось бы любому разумному человеку куда более злодейским.

— Что же делать… — я потерла свой грязный нос. Оставалось только одно — отстричь и продать волосы, но рыжие косы, как я уже говорила, были приметны, да и утаить от дядюшки такую утрату было бы чертовски сложно…

— А если прибавить вот этот кинжал, вы дадите нам золотой? — раздался вдруг голос Мике, и я от неожиданности то ли поперхнулась, то ли икнула.

Фамильное оружие Кориусов пришлось по нраву торговцу — его глаза блеснули, он внимательно осмотрел и лезвие, и рукоять, непрерывно цокая языком, после чего согласился, что вместе с ножом мое добро можно оценить в золотую крону. По его тону было понятно, что без клинка это предложение в его глазах не стоит и половины серебряной монеты.

— Так забирайте кинжал и давайте нам крону, — сурово заявил Мике, и продавец, для виду посомневавшись, согласился.

Дрожащими пальцами я взяла монету, сияющую словно солнце. С одной стороны на ней был выбит лик короля Горденса, на другой — герб его рода: чудной зверь с тремя глазами. Еще ни разу я не держала в руках королевское золото, и тайная причина, по которой я добыла его, была воистину ужасной. Монета стала зримым воплощением моего безумства, и оттого мне было страшно смотреть на нее.

Торопливо мы покинули ряды менял, скупщиков и старьевщиков — мне казалось, что жадные глаза видят золотую крону сквозь кошелек, запрятанный для надежности у меня за пазухой.

— Зачем ты отдал свой кинжал? — напустилась я на Мике, не зная, как еще выплеснуть обуревающие меня чувства.

— Я уже получил свою долю брани из-за его утраты, — он держался, как по мне, чересчур развязно для того, чтобы я поверила в его спокойствие. — Ты права, я должен идти тем путем, который выбрал, и не стыдиться этого. Кинжал у меня украли бродяги, и довольно об этом.

— Но с чего вдруг ты решил помочь мне?

— Просто я захотел тебя порадовать! — с вызовом произнес Мике, явно намекая на мои же недавние слова.

Я не нашлась, что ответить на это, однако мысль о кроне в моем кошельке начала жечь меня вдвойне сильнее. И студеная колодезная вода, которой я умыла лицо перед тем, как вернуться во дворец, не охладила мои горящие щеки. Теперь мы с Мике поменялись ролями — до самых ворот я угрюмо молчала, с неохотой отвечая на вопросы юноши, становившегося все более разговорчивым. Попрощался со мной он сбивчиво и сердечно, и я помрачнела еще сильнее.

Плохое предчувствие оказалось вещим: по возвращении я немедленно получила затрещину от дядюшки, поджидающего меня в компании Харля, который от нетерпения перебирал ногами, как стреноженная лошадь.

— Это за то, что сбежала без спросу! — прогремел дядя, но я не поверила в его гнев — затрещина была слишком уж легка.

И вправду, долго изображать свирепое выражение лица дядюшка не смог. Не успела я открыть рот, чтобы начать плести какие-нибудь небылицы, как он расплылся в довольной улыбке и с одобрением взъерошил мои волосы.

— Умна, чертовка! — умиленно промолвил он. — Я знал, я верил, что ты выкинешь из головы свои бредни и сделаешь все как нужно! Ну, как там сопляк Кориус? Все еще ерепенится?

— Ох, дядюшка!.. — раздраженно воскликнула я, ничуть не преувеличивая степень своей досады из-за этих расспросов. — Мы всего-то по городу прогулялись!

— Верно сделано, — тут же согласился дядя Абсалом и еще раз энергично потрепал мою макушку. — Ежели взять его в оборот излишне резко — можно спугнуть! Больно уж малец нежен и робок…

— Да что за околесица… — пробурчала я, в немалом смущении рассматривая носки своих башмаков, но дядюшка, не обращая внимания на мои покрасневшие щеки, довольно потирал руки.

Харль же испытывал досаду, сравнимую с моей собственной, — он ожидал, что дядя Абсалом задаст мне серьезную взбучку, которая, по мнению мальчишки, могла стать презабавным зрелищем. Однако ему пришлось довольствоваться куда более скучными сценами из жизни семейства придворного лекаря: дядя объявил, что желает пообедать в семейном кругу, и отправил меня на кухню с многословным поручением для стряпух. Я и сама была голодна, как волк среди зимы, оттого поторапливала кухонную челядь от души.

Уныние Харля, наблюдающего за тем, как мы с дядюшкой обедаем, достигло крайней степени, однако боги смилостивились над ним и не дали погибнуть от скуки. В нашу дверь требовательно и коротко постучали.

Дядин сварливый возглас оборвался, когда он увидел, что на пороге стоит сам господин управляющий, мэтр Кориус-старший. Это был пожилой, но крепкий еще мужчина, весьма напоминающий дядюшку Абсалома и лицом, и сложением, и сверкающей лысиной, но державшийся так, словно с придворным лекарем его не роднит даже самая ничтожная мелочь. За его спиной я заметила взволнованного Мике, и кусок хлеба немедленно встал мне поперек горла — я закашлялась до слез.

— Что за удивительная честь! — вскричал тем временем дядюшка, изящно и непринужденно стукнув меня по спине так, что я едва не врезалась носом в тарелку с остатками супа. — Мэтр Петор! В моем скромном жилище! Ох, что я говорю — разумеется, единственно милость его светлости и ваша любезность позволили мне обрести этот кров и стол…

— Довольно! — резко прервал его господин Кориус-старший, и стало очевидно, что он необычайно сердит. — Не изображайте, будто не знаете, отчего я здесь! Мне претит ваше лицемерное многословие, господин лекарь, и я этого никогда не скрывал. Будьте так же честны со мной и признайте, что это ваши мелкие козни… низкие уловки…

— Мэтр Петор! — дядюшка Абсалом прижал руку к груди. — Что я слышу? Какие козни? Что за черная кошка пробежала между нами?

— Рыжая! Рыжая кошка! — возопил управляющий, безо всякой деликатности ткнув пальцем в мою сторону. — И это вы ее подослали к моему сыну, не отпирайтесь! Не знаю, что она наплела ему, но глупый сопляк теперь твердит, что желает на ней жениться во что бы то ни стало!

— Ушам своим не верю! — вскричал дядя, порозовев от удовольствия. — Какая прекрасная новость!

— Чего? — я подпрыгнула на своем месте. — Это еще зачем?!

— Ах, оставьте свои ужимки! — громыхнул мэтр Петор, с презрением глядя на наши взволнованные лица. — Ваша семейка этого и добивалась! Мошенники и плуты! Наглые бродяги, опутавшие ее светлость! Все во дворце знают, что вы представляете собой на деле — ярмарочные шарлатаны!

— Я бы попросил! — усы дядюшки Абсалома воинственно встопорщились. — Быть может, в моем прошлом и можно найти темные полосы, однако они не помешали мне исцелить его светлость!

— Возможно, это просветление временно, и вскоре в вашей жизни вновь наступит пора темных полос, — ехидно заметил мэтр Кориус, и я отдала должное его проницательности.

— Мне чудится, что вы говорите о повторном приступе болезни с надеждой, мэтр? — не остался в долгу дядя. — Подобает ли это верному слуге?

— Ах ты, грязный жулик! — окончательно вышел из себя управляющий.

— Побойтесь богов, мэтр Петор, — ласково и кротко улыбнулся дядюшка. — Разве пристало будущим родственникам затевать склоки между собой? Обидное слово — как семя сорняка: непременно взойдет, распространится и погубит добрые посевы…

— Мой сын не женится на вашей племяннице!

— Отчего же?

— Оттого, что Кориусы — честная семья, в жилах которой течет благородная кровь, — с гордостью объявил мэтр Петор. — Из-за нужды, заставившей нашего предка продать свой титул, мы сейчас не имеем дворянского звания, но все знают, что на протяжении веков мы роднимся только с достойными семействами. Любой житель Таммельна почтет за честь, если один из моих сыновей посватается к его дочери!

— Прах меня побери! — воскликнул дядюшка, распахивая объятия. — С недавних пор я таммельнец и душой, и телом! И, как видите, желание вашего сынка жениться на Фейн обрадовало меня больше, чем праздничный пирог с жаворонками!

— Да вы цепкий репей, а не человек! — в голосе управляющего появились нотки отчаяния. — Вас гонишь в дверь, вы лезете в окно! Я прямо говорю, что знать вас не желаю, а с вас как с гуся вода! Как еще вам объяснить? Ваша племянница — грубая, невоспитанная девица, выросшая на улице и не умеющая даже имя свое написать без ошибок! Посмотрите на ее платье — оно же все измято и в пятнах, а на ее щеках я явно вижу следы грязи! Выдайте ее замуж за конюха или за кучера, там ей самое место. Но в моем доме принято вести себя иначе, и я не потерплю этих простонародных ухваток!

— Фейн — девочка смышленая, — тут же отозвался дядя, ничуть не смущенный справедливыми обвинениями в наш адрес. — Она быстро обучится всему, что нужно, уж поверьте! Сами посудите: как-то раз я показал ей, как выдернуть коренной зуб при помощи обычной столовой вилки. И что вы думаете? Она тут же освоила эту науку, хоть пациент и сопротивлялся, как черт! А как она вскрывает чирьи!.. Едва ли не ловчее меня! Скажете, вам в доме не нужен человек, который извлечет из вашего уха серную пробку быстрее, чем вы сами раскупорите бутылку вина? А вежливому обхождению она научится за пару недель, если не давать ей спуску и следить за тем, чтобы она умывалась…

— И кто же ее обучит этим премудростям? — с издевкой спросил мэтр Петор.

— Я бы мог давать уроки Фейн, — раздался тихий голос до того молчавшего Мике. — Она сама сказала мне, что желает обучаться!

— До чего же славный малец! — дядюшка Абсалом одарил Мике добрейшей из своих улыбок. — Именно такого я всегда хотел видеть рядом со своей любимой племянницей!

— Этому не бывать! — рявкнул Кориус-старший, у которого побагровела даже шея. — Молчи, недоросль! Мал еще, чтобы вмешиваться в такие разговоры!

— Не так уж мал, если разговор идет о моей женитьбе! — Мике с трудом преодолевал свою обычную робость, однако сдаваться не собирался. — Я хочу жениться на Фейн, и ее светлость покровительствует этому намерению!

— Да что наплела тебе эта девица, если ты позабыл обо всем на свете? — возопил управляющий, воздев руки. — Из-за нее ты потерял фамильный кинжал, который я доверил тебе из одной надежды, что ты позабудешь о своих ученых бреднях!..

— В потере кинжала виноват я сам, — упрямо ответил Мике. — Я не изменю своего решения, что бы вы ни говорили, батюшка. А если вы будете противиться — пожалуюсь госпоже Вейдене, так и знайте. Назначайте день свадьбы!

— Да что ты себе возомнил… — начала было я, гневно сведя брови, но дядюшка пребольно дернул меня за косу.

— И правда, мэтр Петор, — поддакнул он. — Назначайте день свадьбы, пока над нами не начала потешаться вся дворня. Виданное ли дело — то соглашаетесь, то отказываетесь, словно на рынке торгуетесь!

— Провалиться бы вам и вашей племяннице в преисподнюю! — сдался господин управляющий после долгого недоброго молчания. — Пусть они поженятся в первую неделю зимних гуляний. Но к тому времени эта драная подзаборная кошка должна походить на приличную даму, иначе порога моего дома она не переступит!

— Всенепременно, — легкомысленно пообещал дядя Абсалом, и Кориусы удалились. За ними выскользнул и Харль, все это время сидевший в своем уголке тихой мышкой, — он как губка впитывал каждое слово, чтобы потом как следует его приукрасить и распустить слухи о произошедшем по всему дворцу.

Мике на прощание махнул мне рукой и радостно сообщил, что с завтрашнего же дня станет давать мне уроки. Он полагал, что сначала мне стоит уделить основное внимание арифметике и чистописанию, а затем прибавить к ним историю и географию и, возможно, приправить небольшим количеством геометрии. От этих слов у меня стало во рту горько, как от самых противных микстур дядюшки, и я подумала, что выпущу из подземелья десяток демонов, если это позволит мне избежать знакомства со столь неприятными штуками. Нет, я все еще помнила, что ради господина Огасто должна измениться, однако, заслышав диковинные названия, тут же решила, что это стоит отложить в самый долгий ящик, который имеется у меня в запасе. Обучаться арифметике и прочим странным наукам, которые отчего так почитались благородными господами, можно было и после того, как чары с его светлости падут. Ни в одной истории про войну со злыми колдуньями не говорилось, будто рыцарь или принц хвалился ученостью перед тем, как вступить в бой! Что уж говорить про настырных родственников, которые гнали бы доблестного героя к алтарю, в то время как ему полагалось совершить подвиг, — нет, им не было места в таких рассказах!

…Вновь ненавистная свадьба рушила все мои планы. Коварная ведьма представлялась мне в ту минуту менее опасным врагом, чем Кориусы и дядюшка, соединившие свои усилия для того, чтобы отправить меня под венец. Я видела только одну картину будущего, с которой готова была согласиться: господин Огасто, освободившись от чар, отсылает прочь нелюбимую супругу, подает руку мне и увозит в свои дальние владения, о местонахождении которых знала разве что наука география, да и то я не была в том так уж уверена. Я не желала променять прекраснейшую мечту на свадьбу с каким-то Мике, хоть он и оказался не таким уж высокомерным занудой, как мне думалось вначале. От бессильной злости мне то и дело хотелось расплакаться, но я твердо сказала себе, что боги просто поторапливают меня, намекая: излишние сомнения могут привести к тому, что от раздумий я очнусь унылой госпожой Кориус, сидящей за ученической партой перед горой тетрадей с чистописанием. Нет уж, я не собиралась терять время зря! Золотая крона сегодня же пойдет господину подземелий в оплату за добрый совет и помощь!

— Я еще не разобрался, что за мысли бродят в твоей голове, — с подозрением сообщил мне дядюшка перед тем, как отправиться ко сну. — Но если ты вновь намереваешься сорвать помолвку с Мике, то, видят боги, я тебя выпорю ремнем на глазах у всей челяди!

— Спокойной вам ночи, дядюшка, — медоточивым голоском ответила я и захлопнула дверь перед его носом. Для виду я забралась под одеяло, однако платье не снимала, а кошелек с кроной был все так же припрятан у меня за пазухой.

Ни разу до того я не ждала наступления ночи с таким нетерпением. Едва дядюшка Абсалом принялся похрапывать, я тут же вскочила с кровати, прихватила свою крохотную лампу и отправилась к библиотеке. Там я едва не столкнулась с господином Огасто, который в сопровождении личного слуги шел к своим покоям. Я быстро задула огонек в лампе, шмыгнула в темный угол и со сладостной тоской наблюдала, как отблески огня свечи, что нес в руках слуга, бросают тени на красивое лицо его светлости. Глаза господина Огасто казались полностью черными, как у чудовища из страшной сказки, но и эта зловещая черта не показалась мне отталкивающей. Те мгновения, что я могла его видеть вблизи, показались мне короткими, как вспышка молнии. О, как бы мне хотелось, чтобы он почувствовал, с какой любовью я сейчас смотрю на него… Быть может, это придало бы его измученной, околдованной душе немного сил для борьбы с чарами?..

Но он прошел мимо, не повернув головы в сторону моего укрытия и не расслышав моих тихих печальных вздохов.

Выждав немного, я вновь подожгла фитилек лампы и тихонько скользнула в библиотеку, где привела в действие хорошо знакомый механизм потайной двери.

Спускаясь по лестнице, я шепотом звала господина Казиро, отчего-то испугавшись, что сегодня домовой дух не покажется мне. Однако мои опасения оказались пустыми — ночной господин дворца ожидал меня как обычно — на той ступени, что была невидимой границей между его владениями и подземельями. В руках у него была небольшая костяная дудочка, из которой он извлекал звуки, напоминавшие грустные крики ночной птицы. Крысы, слушавшие его, сидели неподвижно, точно погрузившись в сон. Мое появление заставило их разбежаться в стороны. Я бросила им подсохшую корку хлеба, оставшуюся с обеда, и заслужила одобрительный взгляд домового духа.

— Вы отведете меня к господину подземелий? — выпалила я, напрочь забыв о вежливом приветствии.

— Ты не передумала… — грустно произнес господин Казиро.

— Нет-нет, напротив! — я произнесла это быстро и громко, ведь в глубине души конечно же боялась этой встречи.

— Ты нашла золото? — спросил домовой дух, отдав свою дудочку одной из крыс.

— Да, вот оно, — я показала крону и увидела, что в глазах господина Казиро загорелись золотистые огоньки. Домовой дух, как и господин подземелий, помнил старые времена и тосковал по ним, перебирая свои медяки и серебро.

— Когда я освобожу господина Огасто от чар злой ведьмы, то осыплю вас золотыми монетами с ног до головы! — с горячностью пообещала я, прижав руки к груди. — Но сегодня у меня всего-навсего одна монета, и я должна поговорить с господином подземелий!

— Я помню, — коротко ответил дух, и огоньки в его глазах погасли. — Что ж, попробуем позвать его. Задуй огонь в своей лампе, старые духи не любят его жара.

Я погасила лампу, очутившись в полной темноте, и страх тут же отозвался дрожью в моих руках. Тьма ночи — стихия домового духа — всегда была враждебна нам, людям, и вид золота мог пробудить в душе господина Казиро древние страсти… Но не успели черные мысли отравить мне душу, как свечение мертвого огня ослепило мои глаза — в руках ночного господина дворца появился один из тех фонарей, что освещали дорогу торжественной процессии в честь полнолуния.

Мы с домовым духом принялись спускаться вниз — крысы остались ждать своего хозяина на привычной для них ступеньке, взволнованно привставая на задние лапки и попискивая.

Вначале мы шли по уже знакомому мне пути, но вскоре спуск начал казаться мне слишком уж долгим, точно у лестницы волшебным образом прибавилось ступеней. Поразмыслив, я решила, что так оно и есть. Домовой дух испокон веков незаметно передвигался по дворцу, пользуясь своим умением растворяться в одной тени, чтобы потом возникнуть в другой. Конечно, без волшебства здесь не обошлось, но если магия злой ведьмы заставляла меня чувствовать страх и отвращение, то чары господина Казиро казались чем-то естественным и безобидным. «Наверное, это оттого, что людям колдовать грешно, а духам — положено от природы», — подумала я.

— Что за существо этот господин подземелий? — принялась расспрашивать я домового духа, так и не сумев совладать со страхом и любопытством. — Есть ли у него имя? Что за жизнь он ведет в своей темной норе? Вы говорили, он очень стар… Значит ли это, что он может умереть, как обычный человек?

— У господина подземелий нет прозвища на твоем языке, а его истинное имя ты не сможешь выговорить, — ответил господин Казиро, посмотрев на меня с тревогой и жалостью, причину которых я еще не знала. — Что же до смерти… мы оканчиваем свои дни не так, как люди, и ты не знаешь, о чем спрашиваешь.

— Но что тогда означает старость для вас?

Домовой дух усмехнулся, мои вопросы хоть и забавляли его, однако я заметила признаки удивления в его голосе. Похоже, моя любознательность стала для него неожиданностью.

— Старость… — повторил господин Казиро. — О, она похожа на то, что случается с любым твоим сородичем, дожившим до преклонных лет. Тело дряхлеет, кровь бежит по жилам все медленнее, а кости становятся хрупки, точно сухая ветка. Разум омрачается, и сны начинают путаться с явью. Но после того как сердце устает биться, сущность создания высшего порядка может найти иное обиталище, если на то у нее достанет сил.

— Вы перерождаетесь? — я наконец-то сообразила, о чем толкует господин Казиро.

— Да, это можно назвать перерождением, — согласился домовой дух. — Когда этому телу придет время истлеть, у дворца появится новый хранитель…

— Но это будете уже не вы? — неуверенно уточнила я.

— Отчего же? Дух дворца всегда будет помнить все, что помнят камни, из которых состоят эти стены. Знания эти перейдут к новому хранителю замка, и не будет ровным счетом никакой разницы, что это тело, — он вытянул вперед свою когтистую руку, — давно уже рассыпалось в прах. Один из моих фонарщиков станет новым ночным господином дворца, а его место займет кто-то из крысиного племени, как случалось и раньше… И время это не за горами, мои силы давно уж иссякают. Если к тому времени обитатели замка не забудут о том, что в щели пола нужно изредка бросать скойцы и серебрушки, а у очага должна стоять миска с молоком, то моя душа не исчезнет вместе с телом… Видишь эти монеты? — он огладил себя по бокам. — На нити нанизаны не просто медь и серебро, а человеческие вера и уважение, из которых я черпаю силу, как испокон веков черпали силу мои сородичи из жертв, которые им приносились. Если потребность во мне не иссякнет, то я смогу переродиться. Монеты в тот же миг превратятся в пыль и ржавчину. И мой преемник на протяжении всей своей долгой жизни будет собирать новую казну в надежде, что сумеет накопить достаточно к тому моменту, как придет время покинуть старое тело. А вот господин подземелий давно уж забыт людьми, все его верные слуги уничтожены, более сотни лет ему не жертвуют даже медяков… Вскоре ему предстоит уйти в небытие.

— Он исчезнет навсегда?

— Люди давно уж позабыли о том, что дворец этот возведен на руинах подземного лабиринта, ходы которого пронизали толщу земли еще в те времена, когда у человеческого племени не было королей. Сейчас земля стала всего-навсего последним прибежищем для ваших покойников, да и для них вы копаете не слишком-то глубокие ямы. О былых временах, когда войны между подземными и надземными царствами были страшнее, чем все нынешние людские распри вместе взятые, уже никто не вспоминает, как и о древних твердынях народов, не ведавших солнечного света. Последнему господину подземных угодий, ведущему свой род от королей, также было уготовано забвение, постигшее его еще при жизни, — речь господина Казиро казалась равнодушной, но я заметила, что голос его стал глуше. Должно быть, в судьбе своего сородича он видел свое будущее, и оно его, естественно, печалило.

Я же из услышанного уразумела, что мне повезло родиться не в самые дрянные времена, ведь постоянно ожидать нападения не только со стороны, но еще и из недр земли, наверняка было чертовски неприятно для древних правителей и их подданных.

— А как же демоны? — спросила я, сбившись с шага из-за тревожной мысли, запоздало посетившей меня. — Они тоже умеют перерождаться? Что будет с Рекхе, когда он убьет себя?

— Злые духи во многом похожи на нас, хоть и пришли из иного мира, — согласился господин Казиро, но было заметно, как отвратительно ему это сравнение. — Они платят за обретение нового тела такую же высокую цену, как и мы. Однако черпать силу в этих краях они могут из человеческой крови, им не поможет ни медь, ни серебро, ни золото. Демон изможден и телом, и душой. Ему нипочем не добыть кровь, а без нее ему не достанет силы и на перерождение…

Увлекшись беседой, я совсем потеряла счет ступенькам и не бралась более угадывать, куда меня завел господин Казиро. По его осторожной походке и тревожному шевелению ушей я догадывалась, что он чувствует здесь себя чужим, как и я. Мне давно уже не хватало воздуха, а на плечи словно взвалили весь дворец разом, но я не жаловалась, помня, что сама вызвалась сюда прийти.

О древнем каменном лабиринте, построенном загадочным подземным народом, я смогла бы рассказать немногое: в призрачном свете мертвого огня все вокруг казалось зыбким, как во сне. Колдовство домового духа сбивало с толку — просторные залы сменялись низкими коридорами, под ногами я видела то старые грубые камни, то яркие глянцевые плиты с дивными рисунками. Когда я думала, что мы спускаемся, ноги вдруг начинали путаться, не повинуясь мне, — и я осознавала, что на самом деле все это время двигалась куда-то вверх, а затем все повторялось в точности наоборот. Иногда глаза мои сами по себе закрывались, и я проваливалась в короткий глубокий сон, завершавшийся ощущением падения в бездну. Вздрагивая всем телом, я просыпалась и видела, что за моей спиной остался полуразрушенный мост над темным провалом или же тропа на краю обрыва.

Вскоре мне начало казаться, что лабиринт простирается далеко за пределы надземной части дворца, и, судя по рассказам домового духа, это впечатление могло оказаться верным. Возможно, для ученых господ это стало бы удивительным открытием, но меня подобное свидетельство величия исчезнувшего королевства порядком огорчило: я очень устала и замерзла, а прогулка наша все продолжалась и продолжалась.

— Пожалуй, ниже спускаться не стоит, — произнес господин Казиро, остановившись около темного проема, выглядевшего неприятно узким и более всего напоминавшего колодец. Слова эти отозвались гулким эхом, перемежающимся унылой капелью — должно быть, там, внизу, было сыровато.

Я нащупала крону и вопросительно посмотрела на домового духа. Он кивнул и попятился, оставляя меня перед черной дырой, ведущей, как мне подумалось, в саму преисподнюю.

— Господин подземелий! — крикнула я дрожащим голосом, склонившись над отверстием. — Покажитесь мне, сделайте милость! Я принесла вам отличную золотую монету!

Повинуясь знакам господина Казиро, я положила крону у самого края зловещего провала и сделала шаг назад. Золото тускло поблескивало в свете мертвого огня, и я незаметно вздохнула, вспомнив, сколько добра на него перевела.

— Придется подождать, — прошептал домовой, указывая мне на место подле себя, и я послушно уселась с ним рядом, не отводя взгляда от золотой монеты.

Долгое время мы не двигались с места. Из-за спертого воздуха меня одолевали приступы дурноты, сменявшиеся острым страхом, от которого взмокала спина, точно ее окатили из ведра. Мне начинало казаться, что я никогда не выйду из этой тесной темной норы, что домовой привел меня сюда, чтобы погубить и отобрать крону. Разумеется, я тут же сурово твердила себе, что господину Казиро не было нужды вести меня в такую даль, чтобы прибрать к рукам монету, но на душе становилось все муторнее.

— Где же он? — прошептала я, потеряв терпение. — Не могло так статься, что этот одинокий господин тихо помер без вашего ведома?

— Возможно, твое подношение показалось ему слишком бедным, — ответил домовой с некоторой неловкостью, и я поняла, что он не желает меня обидеть, прямо сказав, насколько жалко выглядит одна-единственная золотая крона в глазах древних духов.

— Какой привередливый господин! — промолвила я, окончательно приуныв. — Неужто мы пришли сюда зря? Быть может, еще раз позвать?

— Уговоры его лишь рассердят, — вздохнул господин Казиро, разводя руками. — Господин подземелий недолюбливает болтунов и лишние слова. Много лет он дремлет, сберегая остатки сил, и пробудиться захочет, если посчитает причину достаточно важной…

С кряхтением я поднялась, чтобы подобрать крону, однако, повертев ее в руках, решила попытать счастья еще раз. Коли уж мне довелось столько раз услышать от Рекхе и господина Казиро, что человеческая кровь высшим созданиям по вкусу, то стоило попробовать применить эти знания. Я сильно прикусила губу, подождала, пока во рту появится солоноватый привкус, и сплюнула на монету немного крови, а затем вновь положила ее у края колодца.

— Эй, подземный сударь! — крикнула я вниз. — Мне очень нужно с вами перемолвиться парой слов! Обещаю не отнять у вас много времени!

Произнеся это, я еще раз сплюнула кровь, на этот раз попав на край каменной кладки. Возможно, мне почудился тихий вздох, донесшийся из темной глубины, но я невольно попятилась, во рту у меня тут же пересохло, и даже кровь на губе мгновенно запеклась.

— Он идет, — тихо произнес господин Казиро, подавшись вперед и чутко ловя какие-то тайные звуки своими небольшими мохнатыми ушами. — Ты разбудила его.

Пришло время сожалеть о том, что я не расспросила домового заранее, как выглядит хозяин древнего лабиринта. Возможно, для господина Казиро облик господина подземелий казался естественным и приятным глазу, я же содрогнулась, увидев, как из черного зева колодца показалась тонкая бледная рука с длинными пальцами, на которых, казалось, не было плоти — кости и суставы обтягивала белая морщинистая кожа, слабо светящаяся в полумраке. Увиденное напомнило мне о стеблях травы, пытающейся пробиться к солнцу из-под тяжелого камня или бревна, — такими же белесыми тонкими нитками сухожилия, проступающие под кожей, обвивали чудовищные руки.

Когда показалась округлая голова подземного духа, мне и вовсе стало не по себе: на ней виднелись крошечные черные точки глаз и темный провал беззубого рта. С усилием страшное существо перебралось через край колодца. Не обращая на нас с господином Казиро никакого внимания, хранитель подземелий потянулся к монете и неловко поднял ее — я поняла, что страшные пальцы с трудом повинуются ему, как это бывает у стариков. Поднеся крону ко рту, дух, казалось, рассматривал ее, хоть это и нельзя было понять наверняка по его пустым глазам, похожим на крохотные горелые угольки.

Господин Казиро, заметно взволнованный этой встречей, обратился к своему сородичу с речью, состоящей из потрескиваний и шипящих звуков, напоминавших те, что издают некоторые насекомые. Но тот, казалось, не слышал его, сосредоточив свое внимание на кроне. Затем из страшного огромного рта показался длинный черный язык — господин подземелий лизнул окровавленную монету, и глаза его блеснули.

— Хороший… дар… — медленно промолвил он, и меня поразило, как легко ему дается человеческая речь. Домовой дух с трудом выговаривал многие звуки, привычные нашему уху, это же существо всего лишь слегка пришепетывало. — Зачем… зачем человек вспомнил обо мне?

— Добрейший подземный сударь! — я нерешительно шагнула вперед, стараясь не показывать, насколько пугает меня облик древнего духа. — Я пришла попросить вас о помощи… Возможно, вы дадите мне совет…

— Мне нет дела до человеческих бед, — ответил господин подземелий, продолжая изучать монету. — Скверное золото. Дрянное. Кровь… кровь была хороша. Чистая, славная кровь.

— Господин, — мне становилось все страшнее и страшнее. — Я пришла спросить вас о демоне, что заключен в ваших подземельях. Знаете ли вы о нем что-нибудь?

— Демон! — повторил дух, резко повернув ко мне голову. — Что за дело человеку до демона?

— Рекхе… демон хочет умереть, — сказала я, вдруг почувствовав странное смущение, ведь просила сейчас за узника, словно за друга. — Но я думаю, что ему перед этим нужно покинуть дворец. Ведь вам не по душе то, что он здесь находится, ведь так? И его смерть осквернит ваши владения…

— Демон хочет умереть… — вновь повторил хранитель лабиринта мои слова и затих, о чем-то задумавшись. Я боялась нарушить ход его размышлений и тихонько ждала. Домовой дух держался поодаль — я припомнила, что он говорил, будто сородич может посчитать его вмешательство оскорбительным. Просить о чем-либо мне следовало без посредников и расплачиваться за свои ошибки, по-видимому, тоже предстояло самой.

— Я помню, как он появился здесь, — наконец проронил подземный дух, придвинувшись ко мне. — Много лет я спал, но почуял его. Большего оскорбления люди мне никогда не наносили. Не сразу я решился посмотреть на него. Извечный враг! Чужак! Он был слеп и слаб, но все еще сильнее меня. Я ждал, пока силы наши сравнятся. Тогда бы я задушил его. Он знал, что я слежу и жду. Он говорил со мной, но я не отвечал. Время шло. Я многое увидел и услышал. Зло пришло в эти стены. Зло человеческое. Он слабел. Но я больше не хотел его убивать.

— Он сам убьет себя, — я говорила твердо, хоть и понимала, что моя уверенность ничем не подкреплена. — Но его нужно выпустить!

— Еще недавно я сказал бы: нет, я не помогу темному духу. Сейчас я скажу по-другому: нет, я не смогу помочь ему, — отстраненно промолвил господин подземелий, словно беседовал сейчас с голосами в своей голове, а не со мной.

— Что за разница… — начала было я, сердито насупившись, однако оборвала себя, сообразив, о чем толкует подземный дух. — Добрейший сударь, вы хотите сказать, что раньше не пожелали бы его выпустить, а сейчас желаете, но не можете? Но почему?

— Когда-то я мог приказать каждому камню, — от слов подземного хозяина веяло печалью. — И камень повиновался мне. «Расколись!» — говорил я. И самая крепкая стена давала трещину. То были времена моей силы. Сейчас я слаб. Во сне я жду, когда придет небытие. Оно уже близко. Быть может, я не дождался бы и следующего полнолуния. Но твоя монета продлила срок моей жизни. Зло или добро видеть в этом даре? Не знаю, но принимаю его. Не в моей природе отказываться от подношений. Однако помочь демону не могу.

В ту пору я была слишком молода, чтобы понять его печаль, и узнала из этой речи лишь то, что господину подземелий не хватит сил открыть темницу. Что за досада! Я так надеялась, что из этой встречи выйдет толк! Все мое врожденное упрямство восставало, когда я думала, что придется отказаться от моего изначального замысла.

— Но, сударь… — я терла нос, сводя в уме воедино все то, что разузнала о высших созданиях за последние дни. — Разве нельзя восстановить вашу силу хотя бы на время? Я слышала, что золото…

— Много ли у тебя золота, человек? — спросил господин подземелий, и в его голосе мне почудилась насмешка, которую нельзя было счесть незаслуженной.

— Зато у меня есть кровь! — выпалила я, сжав от волнения кулаки. — Разве не она помогла вам нынче очнуться? Я знаю, что любое колдовство на крови становится сильнее и что вам она угодна более чем золото! Сколько нужно крови, чтобы вы смогли открыть темницу?

— Твоя кровь хороша, — после некоторого промедления согласился подземный дух, буравя меня своим страшным пустым взглядом. — Но ее потребуется много. Очень много. Ты тяжело заболеешь после этого. Быть может, даже умрешь. Мое колдовство будет отзываться в тебе долгое время, отнимая силы. Не торопись с ответом. Если согласишься, я не пожалею тебя. Приходи через три ночи, если все-таки решишься… — Услышанное странным образом остудило мою пылающую голову, и я почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Теперь уходи. Я долго слушал тебя. Люди так много говорят. Их золото дрянное, пустое. Но кровь хороша… хороша…

Бледное рыхлое тело скрылось в черном провале колодца, по-паучьи перевалившись через каменную кладку бортика.

— Нужно уходить, — нарушил тишину голос домового духа, и я поняла, что он рад. Должно быть, опасался, что встреча с господином подземелий закончится менее удачно, и теперь желал покинуть чужие владения как можно быстрее.

— Он может освободить демона! — пробормотала я, приложив ко лбу заледеневшую руку. — Он может!

— Тебе больше не стоит приходить сюда, — тихо произнес домовой, жестами призывая меня следовать за ним. — Ни через три ночи, ни через год. Господин подземелий очень долго ждал смерти, его голод сильнее разума. Я не знал, что он так переменился. Раньше я мог бы поклясться, что он не убьет человека, но теперь он не желает помнить древние клятвы мира, которыми мы когда-то обменивались с человеческим племенем. Не нужно было приводить тебя к нему…

— Но ведь он согласился! — от волнения я не вполне понимала, что говорю. — Если ему нужна кровь… У меня отменное здоровье, дядя твердит об этом, сколько я его знаю. Если я не умру, то непременно выздоровею!

— Это не тот договор, на который соглашаются, едва заслышав предложение! — никогда еще господин Казиро не говорил со мной так резко. — У тебя есть три дня на раздумья, и даны они были неспроста — ты должна принять верное решение, поскольку от него зависит твоя жизнь. Делиться кровью с духом губительно для человека! Ты отдашь господину подземелий большую часть своей жизненной силы, и еще нескоро она вернется к тебе. Причин твоей болезни не разгадает никто, и я не смогу сказать тебе, чем обернется для тебя эта жертва. Если хранитель не пожалеет тебя и выпьет слишком много крови, то ты можешь надолго потерять голос, оглохнуть или ослепнуть! Кожу покроют незаживающие язвы, а кости станут так хрупки, что сломаются от малейшего удара. Пройдут месяцы, прежде чем ты сможешь оправиться от этого ритуала!

— Но господин Огасто страдает от куда более злого колдовства! — воскликнула я, чувствуя, как вновь начинает пылать моя голова. — Если я хочу спасти его, то не должна бояться каких-то болезней! Ведь не случится же со мной все дурное разом? Этот подземный сударь не показался мне таким уж недобрым созданием, пусть даже вид его противен глазу. Я думаю, что выдержу.

— И все же подумай хорошенько, прежде чем соглашаться на сделку с ним, — промолвил домовой дух с заметным сожалением.

Прогулка по теням и призрачным галереям оказалась очень утомительным занятием. Готова была поклясться, что мы с господином Казиро блуждали по подземному лабиринту всю ночь напролет, однако, к моему удивлению, вернулась в свою комнату я задолго до утра. В кровать рухнула как подкошенная. Перед моими глазами все еще мелькали пестрые фрески, а под ногами я чувствовала скользкие плиты из полированного камня. И куда бы я ни повернула, куда бы ни пошла, на моем пути возникал старый полуразрушенный колодец, на одном из камней которого я видела яркие брызги своей крови.

Проснулась я в крайне дурном настроении: чем более смутными и странными казались мне воспоминания о сегодняшнем ночном приключении, тем сильнее становился запоздалый страх. Совершив усилие над собой, я на время выбросила из головы мысли о тайной ночной стороне своей жизни, где разговоры с демоном соседствовали с кровавой магией древних духов, однако обычная жизнь тут же нанесла мне коварный удар, не намного уступавший в силе прочим испытаниям. На пороге наших с дядюшкой покоев показался Мике Кориус, за которым следовал пожилой слуга с горой книг, толщина которых повергла меня в отчаяние. Я была уверена, что если прочту от начала и до конца хотя бы одну из них, то моя голова непременно треснет пополам, как спелый арбуз.

Неприятные сюрпризы на этом не закончились: вслед за Мике на пороге показался Харль, походивший сам на себя не больше, чем перо из хвоста щипаного петуха на павлинье. Обычное его выражение лица, любопытное и оживленное, сменилось на беспросветную тоску. Объяснялись эти перемены просто: госпожа Эрмина Лорнас, узнав о том, что Мике Кориус пошел по доброй воле в учителя к племяннице лекаря, посчитала, что здесь имеется возможность сберечь немалые деньги. Учитель, которого госпожа Лорнас нанимала для своего сына, по ее мнению, драл с нее втридорога за свои услуги, несправедливо именуя Харля упрямым тупицей, учить которого — сущая каторга. К тому же юный Лорнас при малейшей возможности удирал от своего наставника и отсиживался в лаборатории дядюшки. Вывод напрашивался сам собой: раз мальчишка торчит день-деньской рядом со мной, то пусть разделяет со мной не только безделье, но и учебу, коли уж мне эти уроки обходились совершенно бесплатно.

Мой жених возлагал на наши совместные занятия несколько иные надежды, но протестовать не решился.

— Завтра подкину ему дохлую мышь в карман, — пробурчал Харль, слушая, как Мике, борясь со смущением, объясняет, что умение чисто и ровно писать буквы пригождается человеку в жизни едва ли не больше, чем все остальные умения вместе взятые, включая способность держать ложку и ходить на двух ногах, поскольку за первое никто не платит вовсе, а второе оплачивается весьма дешево.

— А вот для того, кто умеет вырисовывать завитки у заглавных букв, всегда найдется работа при богатом храме!.. — заунывно бубнил он.

— Давай-ка сострой ему глазки, а я залью книгу чернилами, — не унимался юный Лорнас. — Что там торчит у него из кармана? Непременно нужно стащить эти бумажки и сжечь. Наверняка там какое-нибудь дрянное задание, над которым он полночи сушил мозги!

Я же, не в силах сосредоточиться ни на одном слове, что влетало в мои уши, медленно выводила кривые буквы в своей тетради, уже успевшей измяться и испачкаться.

— Ах, Фейн! — с огорчением произнес Мике, заглянув мне под руку. — В каждом слове есть ошибка и не одна! Ты пишешь то, что слышишь!

— Святые угодники! — воскликнула я, бросая с раздражением перо. — И как, скажи на милость, у меня получится написать то, чего я не слышу?

— Неужели ты не знаешь, что есть звуки, которые обозначаются сразу несколькими буквами? — Мике смотрел на меня с тревогой, явно заподозрив, что мое обучение окажется не столь уж легким и приятным делом. — Если ты не напишешь так, как положено по правилам, то у слов может поменяться значение! Да что там! Все предложение будет означать совсем не то, что должно!

— Постой-ка, — я с подозрением уставилась в свою тетрадь. — Из-за каких-то неслышимых букв слова меняют свое значение?

— Именно так! — подтвердил мой жених.

— Не знаю я, откуда ты это взял, — решительно заявила я, — но это очень уж смахивает на колдовство! Только в заклинаниях бывает так, что, икнув не вовремя, можно вызвать дождь из лягушек вместо упряжки волшебных лошадей. Я не буду обучаться твоим правилам, пока не спрошу у дядюшки Абсалома, что он думает по поводу этой бесовщины!

Как ни бился Мике со мной, убеждая, что у правил правописания нет ничего общего с черной магией, я стояла на своем. Мне казалось, что за мной и так числится немало грехов, чтобы прибавлять к ним очередную тайную ересь.

Пришло время арифметики. И вновь мы повздорили: мне не нравились задачи из учебника, который дал мне Мике.

— Три зернышка да пять зернышек! — вскричала я, потеряв терпение. — Кто же считает пшеницу по одному зерну? Разве что полевые мыши!

— Ну так попробуй решить другую задачу, — покладисто согласился Мике.

— Она еще глупее! — я отпихнула от себя учебник. — Там написано, что у некого горожанина было сто золотых монет! Сотня крон! Да разве у кого-то, кроме герцогов и королей, бывает столько золота? Вот пусть они и учатся его считать, а мне без надобности такие задачи!

— Ну а какие расчеты ты бы хотела научиться вести? — в отчаянии вопросил мой жених.

Я промолчала, ведь на языке вертелся ответ: «Хотела бы знать, сколько моей крови нужно выпить древнему духу, чтобы у него достало сил выпустить демона из подземелья!» Только об этом я и могла думать все те три дня, что мы бились над чистописанием и арифметическими задачами. Но упрямства Мике было не занимать — в этом мы с ним были похожи как две капли воды. Его желание меня хоть чему-то научить было приблизительно равно моему нежеланию учиться. Итог был не так уж плох: мой добровольный наставник решил действовать тоньше и принялся выспрашивать у меня, о чем я на самом деле желаю узнать.

— Знаешь ли ты истории о том, как люди побеждали чародеев? — спросила я, прищурившись.

Мике задумался и сказал, что припоминает несколько таких случаев из книг по истории.

— Так расскажи мне о них! — я подалась вперед, готовясь запоминать каждое слово.

— Пф-ф-ф! — зафыркал Харль, за прошедшие три дня опробовавший на бедняге Мике почти все пакости, которые знал. — Всякие сказки могу рассказывать и я!

— Колдун Арду похитил дочь короля Элдуара из Висконтии, — раскрыл Мике одну из своих книг. — Он хотел жениться на ней, чтобы стать следующим правителем. Но в том королевстве трон не наследовался по женской линии, и многие знатные господа не признали колдуна наследником, хоть Элдуар вскоре умер. Тогда племянник покойного короля собрал большое войско и изгнал Арду далеко за пределы королевства, запретив возвращаться. Колдун в гневе убил принцессу и вскоре после этого покончил с собой, не снеся позора…

Я приуныла: эта история свидетельствовала о том, что простому человеку, не приходящемуся родственником королям и не имеющему войска, спорить с чародеями не стоит. Однако тут подал голос возмущенный Харль:

— Что за ерунда написана в твоих дурацких книжках, Кориус? — безо всякого почтения крикнул он и, чтобы придать убедительности своим словам, плюнул в бедолагу Мике жеваной бумагой из трубочки. — Все было вовсе не так! Чародей Арду был столь силен, что простое войско его не одолело бы! Торко, племянник короля, пошел за советом к старому королю троллей и пообещал, что подарит ему самый большой мост в Висконтии, если тот поможет ему одолеть Арду. Тролль принял дар и послал своих свирепых воинов на помощь Торко, но перед тем сказал, что чародей вернется в другом обличье и будет жестоко мстить. «Но как убить колдуна?» — спросил Торко. «Чародей умрет, если его проклянет перед смертью чистая душа!» — ответил тролль. Тогда Торко подстроил так, что Арду заподозрил в предательстве свою жену, принцессу Илору. Колдун убил бедняжку, хоть она была писаной красавицей, и перед смертью она успела проклясть его, как и задумывал Торко. Проклятье выело все нутро чародея, довело его до безумия, и он повесился на старом дереве в чистом поле. Его гнусные останки так и не предали земле, поэтому в костях, упавших на землю, свили гнездо гадюки, а веревку, которой он удавился, отнесли в ближайший храм — говорят, прикосновение к ней излечивает чахотку.

История Харля, хоть и заставила меня поежиться, однако понравилась куда больше, чем справка из книги Мике: из нее следовало, что я все делаю верно, спрашивая советов у старых духов и заручаясь их поддержкой. Если королевскому племяннику не зазорно было ходить на поклон к дикому троллю, то и мне нечего переживать из-за того, что я свела знакомство с духами дворца.

— И это все? — вслух спросила я. — Неужто люди так редко побеждали магов?

— Отчего же, — Мике принялся листать свою книгу. — Вот, записано, что триста лет тому назад злая чародейка решила извести одного знатного рыцаря по имени Лиселат. Он был великим воином, но по неосторожности оскорбил колдунью, не пригласив ее на празднество в свой замок. Колдунья напускала на него заклятие за заклятием, от которых рыцарь сошел с ума и в беспамятстве убил немалое количество простого люда, так что именем его до сих пор пугают детей. Так продолжалось до той поры, пока господин Лиселат не попросил помощи у странствующего монаха. Тот сказал, что чары падут, если рыцарь пожертвует свои богатства храму. Так и вышло: едва монахи при храме принялись молиться за душу Лиселата, как колдовство обернулось против ведьмы, и она погибла.

— Все враки! — тут же заявил Харль. — Всем известно, что Лиселат пообещал чародейке, будто женится на ней, а после этого обручился с красивой добродетельной девицей. Оттого ведьма и мстила ему. Ну и поделом, нечего путаться с колдовским отродьем. И про чудодейственные молитвы всё сочинили храмовые монахи, желающие, чтобы им больше подавали на нужды монастыря. На самом деле Лиселат узнал, что ведьма получила свои силы от демона, и вызвал злого духа к себе, принеся в жертву немало крови. Демон потребовал загубить не менее тридцати человеческих душ, и рыцарь под покровом ночи перебил целую деревню, чтобы насытить дьявольское создание. Упившись крови, злой дух согласился убить колдунью, но это не принесло счастья Лиселату: демон продолжал его преследовать и требовать жертв. Рыцарь постригся в монахи и до конца своих дней отмаливал грехи — на его совести было немало смертей!

На лице Мике отразились смешанные чувства — истории Харля оказались куда мрачнее, чем те, что рассказывали умные книги. Я же, напротив, немного приободрилась: храброму рыцарю Лиселату тоже пришлось платить кровью за победу над ведьмой, пусть даже и не своей! Оно и понятно: суровому воителю проливать свою благородную кровь иначе как на поле битвы не следовало…

— Вот третья история, — промолвил Мике, покосившись на Харля. — Король Хельбергона, Одрик, славившийся своим богатством, отказался выплатить дань магу Санофару. Чародей пообещал, что все золото в казне Одрика превратится в пыль, а сам король умрет от проказы. Одрик заявил, что не боится колдовства, и прогнал прочь чародея, посмевшего ему угрожать. Как ни бесновался Санофар, однако не смог причинить зло храброму королю, поскольку в жилах правителя текла кровь эльфов, защищающая его от любой порчи. Однако закончил свои дни Одрик в бедности, и до сих пор никто не знает, куда подевались его неисчислимые богатства.

Он отложил книгу и с победным видом обратился к Харлю, на лице которого отражалась напряженная работа ума:

— Ну-с, господин всезнайка? Скажешь, и здесь ученые историки соврали?

— Сейчас-сейчас, — отвечал Лорнас, не собираясь сдаваться. — Я точно слышал эту историю, но короля в ней звали не Одриком, а Карунасом, а маг прозывался Финодом. Король тот приобрел свои богатства потому, что заключил сделку с колдуном, и все золото его было проклятым. Финод же требовал все больше и больше власти, и король понял, что вскоре в его стране будет править чародей, ведь чем больше золотых монет оказывалось в подземельях королевского замка, тем слабее становилось здоровье Карунаса. От своей старой няньки король узнал, что чародейское золото на самом деле — ослиный навоз, ведь даже самый искусный маг не может сотворить золото из воздуха. Карунас в гневе сказал магу, что расторгает договор, раз тот его обманул, и едва он произнес эти слова, как золото исчезло, казна оказалась сверху донизу набита навозом, а мошенник-чародей сбежал. Вот и остался тот глупый король здоровехоньким, прожил долго-долго, сто лет и три года, однако бедствовал до конца своих дней. Так случается со всяким, кто идет на сделку с бесчестными волшебниками, никогда их помощь не оборачивается добром!

— Это совсем другая история! — закричал Мике, хлопнув в расстройстве рукой по столу. — Ничуть не похожа на ту, что я прочитал!

— Правильно! Потому что твои ученые перевирают все, что видят и слышат, — важно ответил Харль, с пренебрежением глядя на стопку книг. — Всякие богатеи платят им деньги за то, чтобы на добром имени королей и рыцарей не осталось темных пятен. Вот они и врут, изворачиваются, дабы никто не прознал, как знатные господа заключали сделки с колдунами, польстившись на быструю наживу, а затем не знали, как откупиться от проклятых чернокнижников. Пустая затея — люди всё помнят, и до сих пор среди поля растет дерево, на котором повесился колдун Арду, а на том месте, где принес кровавую жертву демону рыцарь Лиселат, никто уж не посмеет поселиться!

Хоть я и не любила, когда Харль строил из себя всезнайку, однако сейчас его слова показались мне здравыми. Знатные господа наверняка не раз прибегали к услугам чародеев, а затем делали вид, будто стали невинными жертвами черных магов. Что, если господин Огасто совершил ту же ошибку?.. Какая тайна могла храниться в его прошлом?

Харль и Мике увлеченно спорили, забрасывая друг друга именами давно умерших королей и магов, я же задумчиво водила пером по бумаге и сама не заметила, как нарисовала черный палец с огромным когтем. Увидев, что вышло из-под моей руки, я вздрогнула и быстро посадила кляксу на свой неловкий, но понятный рисунок.

— Так что же, — громко сказала я, перебив спорщиков. — Человек может расторгнуть договор с чародеем, если узнает, что тот его в чем-то обманул?

— Возможно, что и так, — согласился Харль. — Я знаю еще пару историй, где об этом говорится. Итак, жил-поживал на свете бедный сын мельника, к которому повадился ходить чародей в образе кота…

Но Мике, встревоженный и рассерженный тем, что мы ушли далеко от изучения истории, оборвал его и сказал, что обязательно пожалуется госпоже Эрмине на дерзость ее сына. За это он тут же получил по лбу огрызком от яблока — Харль ни во что не ставил своего нового учителя, рассудив, что Мике ни за что не попросит расчет, пока эти уроки позволяют ему таращиться на мои рыжие косы.

Однако мои расспросы и проказы юного Лорнаса все-таки обернулись неприятностями: Мике решил вначале рассказать о нашем поведении дядюшке Абсалому. Его жалобы очень не понравились дяде, который, заслышав о колдовстве, тут же принялся коситься на меня с подозрением: у него достало ума, чтобы понять — неспроста я завела разговор о магии и чародеях. «Как бы дядюшка не решил запирать меня в комнате на ночь!» — подумала я, однако у моего родственника, к счастью, недоставало воображения для того, чтобы представить, сколько глупостей я успела сотворить, пока он сладко спал.

Когда пришло время свидания, назначенного господином подземелий, я преисполнилась решимости: иного пути у меня не имелось, победить ведьму без помощи духов и демонов не могли даже короли. Мне отчего-то все больше казалось, что подземный хранитель не пожелает моей смерти, несмотря на то, что к людям относится недобро.

Дождавшись нужного часа, я вновь отправилась на тайную ночную прогулку. Словно отозвавшись на мой страх, над отдаленными окраинами Таммельна зарокотал гром, и я, проходя мимо окна, увидела, как ночное небо озаряют частые молнии. Это заставило меня выбраниться про себя — дядюшка Абсалом боялся грозы и мог проснуться от грохота.

Но останавливаться я не собиралась. Выбросив из головы все разумные мысли, бежала со всех ног по пустынным коридорам, на стенах которых отражались отблески молний. Сегодня ночью меня ждало самое опасное приключение в моей жизни, и я торопилась навстречу беде так, как торопятся к обрыву люди, собирающиеся перепрыгнуть бездонную пропасть в горах. С собой я взяла лишь старый плащ и нож, которым обычно срезала стебли трав в поле. Больше у меня не имелось ничего, что я могла бы подарить демону сверх свободы, но я надеялась, что Рекхе не останется в обиде и все-таки расскажет то, что обещал.

— Я говорил, что не стану останавливать тебя, — сурово сказал господин Казиро, ожидавший меня сегодня в одиночестве. — Но сейчас я хочу очистить свою совесть и дать тебе непрошеный совет: уходи.

— Нет, — упрямо мотнула я головой.

— Я ничем не смогу тебе помочь с той минуты, как ты скажешь господину подземелий, что согласна принести ему ту жертву, которую он потребует, — дух дворца держался непривычно чинно и произносил фразы, словно объясняя правила некой придворной церемонии. — Я не распоряжаюсь жизнью своих подданных в его владениях. И тем более не смогу вступиться за тебя.

— Пусть будет так, — я скрипнула зубами, добавляя себе решимости.

— Человек сам совершил этот выбор, — объявил господин Казиро, обращаясь к стенам дворца. — На мне нет вины! Что бы ни случилось с его телом и душой — не мне расплачиваться за этот грех, я не нарушил клятву о вечном перемирии между моим родом и человеческим!..

От того, с какой значимостью была произнесена эта речь, я на некоторое время оробела, но упрямство заставило меня продолжить путь. Теперь я не могла сказать точно, что двигает мной: желание спасти господина Огасто, сочувствие к демону или же стыд перед домовым, которому я бесчисленное количество раз повторяла, что ничего не испугаюсь. Каждая из этих причин была глупа по-своему, но в ту пору я не задумывалась об этом.

Господин Казиро привел меня к старому колодцу и, слегка поклонившись на прощание, скрылся в лабиринте. Фонарь с мертвым огнем он оставил мне, напомнив, чтобы я не вздумала касаться зеленоватого пламени. Я осталась одна и от страха не сразу смогла произнести хоть звук.

— Господин подземелий! — крикнула я, и собственный голос показался мне похожим на крик тех ночных птиц, что сопровождали домового духа в полнолуние. — Я здесь! Я пришла, чтобы заключить с вами сделку!

Сегодня подземный дух не заставил себя долго ждать, и уродливые пальцы вцепились в каменную кладку почти сразу. Должно быть, хранитель подземелий не спал с тех пор, как мы встретились, — мне показалось, что его маленькие черные глаза запали глубже, а бледная кожа приобрела сизый оттенок.

— Говори, чего хочешь, — прошипел он, грузно перебравшись через край колодца.

— Я хочу, чтобы вы выпустили на свободу демона, заточенного в подземельях дворца, — я старалась скрыть то, как дрожит мой голос. — Взамен я отдам вам столько крови, сколько вы потребуете.

— Я потребую много, — господин подземелий шагнул вперед, и я невольно попятилась, даже понимая, что мне некуда бежать.

— Но вы ведь не хотите меня убивать? — жалобно спросила я, отбросив всякие попытки казаться храброй.

— Мне незачем сохранять тебе жизнь, — голос духа был равнодушен, а поступь хоть и медленна, но неотвратима.

— Но вы сами говорили, что во дворец пришло зло, исходящее от человека! — я сжала руки у груди в умоляющем жесте, продолжая понемногу пятиться. — Во всем виновата ведьма! И одна я во всем городе знаю, что за беду сотворили ее злые чары. Я… я найду способ уничтожить их, обещаю! Но для этого мне нужно, чтобы демон открыл мне тайну господина Огасто. Если я умру, то больше никто не станет искать разгадку…

— Дела людей меня не касаются! — оборвал мою речь господин подземелий, однако замедлил ход, впав в задумчивость.

— Человеческое колдовство — самое скверное, — наконец произнес он, веско роняя каждое слово. — Люди учатся волшебству, но не становятся мудрее. Слишком короткая жизнь. Слишком много страстей. Великая сила попадает на службу к низшим созданиям. Внутренней силы человека не хватает, чтобы совладать с магией. Проклят тот день, когда люди поняли, что могут перенять колдовские умения у духов. Ведьма нарушила тайные законы, приведя сюда демона. Нужно, чтобы она расплатилась за это. Ты не сумеешь ее одолеть в одиночку… — Тут он молчал особенно долго, покачивая своей обтянутой голой кожей страшной головой. — Но самая крошечная пылинка порой сдвигает чашу весов. Я обещаю, что ты не умрешь.

— Благодарю вас, — едва слышно прошептала я. Запоздало сообразила, что от страха все это время почти не дышала.

— Сделка! — громко объявил хранитель подземелий, протягивая мне свою ужасную руку.

— Сделка! — повторила я, чувствуя, как горло сдавливает невидимая петля.

И стоило мне коснуться кончиков пальцев древнего духа, как он с внезапной силой схватил меня за шиворот, точно паршивого кота, и быстрее молнии утащил в колодец. Я не успела даже вскрикнуть, как очутилась в кромешной тьме, пахнущей болотной водой и мертвечиной.

Господин подземелий небрежно бросил меня куда-то вниз, на скользкие камни, между которыми стояла вода — я почувствовала, как промокает моя одежда. Мне хотелось кричать изо всех сил, но я понимала, насколько бессмысленна эта затея: в старом лабиринте никто не услышал бы моих воплей и не пришел бы на помощь. Да и к тому же я сама позволила сделать с собой все это. Мне оставалось негромко всхлипывать и дрожать, ожидая своей участи.

— Дай мне руку, — раздался тихий голос духа, и я послушно протянула вперед свою руку, ничего не различая в темноте.

— Ты пожалела темное злое существо, — моего запястья коснулось что-то холодное. — Я знаю, ты могла бы просто дать ему умереть. Но ты решила выпустить демона — и из-за этого я возьму двойную плату.

— Я согласна, — пропищала я, уже не понимая толком, что со мной происходит.

Резкая боль заставила меня вскрикнуть — что-то острое полоснуло по руке, и я попыталась высвободиться, позабыв обо всем на свете. Но цепкие пальцы хранителя держали меня крепче любых оков. Вскоре слабость и оцепенение охватили меня, и я перестала трепыхаться, безвольно уронив голову на камни.

Все остальное запомнилось словно бессвязный странный сон. Что-то ощущалось ясно, что-то тонуло во тьме. Чары господина подземелий залечили рану на моем запястье, и впоследствии сам дядюшка Абсалом не смог найти следов порезов на моей коже. Я же почувствовала лишь странный удар куда-то под дых, от которого все мое тело содрогнулось, а перед глазами вспыхнули искры, но слабость не позволила мне ощупать себя — я продолжала лежать на камнях, пока подземный дух вновь не поднял меня. Обращался со мной он без всякой деликатности: выбираясь из колодца, просто швырнул мое тело на пол, так что я разбила лоб и едва не вывихнула руку.

Свет, исходящий от фонаря, придал мне сил — я попыталась было встать, но господин подземелий вновь грубо сгреб меня и, прихватив с собой фонарь, направился по одному из коридоров, без усилия перекинув мое тело через плечо. Двигался он плавно, тихо, словно плыл по воде. Я смогла разобрать, что он несколько изменился внешне — стал куда выше, на плоском страшном лице проявились черты, схожие с человеческими, а руки, особенно сильно меня пугавшие, перестали напоминать кости, обтянутые кожей. С каждым шагом в движениях его чувствовалось все больше силы, и мертвецкий холод его тела сменился слабым теплом.

Из-за приступов дурноты я не могла сказать, как долго мы брели по коридорам: глаза сами по себе закрывались, и я проваливалась в беспамятство.

— Мы пришли, — наконец сказал господин подземелий, и я вновь очутилась на полу, теперь пребольно ударившись спиной.

— Ты не удержишься в сознании, когда я буду колдовать. — Мне казалось, что теперь он в два раза выше обычного человека. — Мои чары будут отзываться в тебе еще долгое время. Вынести эту тяжесть тебе будет непросто. Но если ты хочешь что-то спросить у демона, тебе придется вытерпеть боль.

С этими словами он повернулся к глухой стене и звонко ударил огромной ладонью по камню. Мне показалось, что мои внутренности рвут чьи-то острые зубы, а глаза лопнули и горячая кровь течет по щекам. Ни крикнуть, ни застонать уже не было сил, и я подумала, что лучше бы проклятый подземный дух выцедил мою кровь до последней капли и бросил тело в своем вонючем колодце.

Когда я очнулась, мне на мгновение показалось, что мое пожелание исполнилось: перед глазами у меня стояла непроницаемая тьма, а в нос било зловоние.

— Спрашивай у темной твари, что хотела! — услышала я голос древнего хранителя и сообразила, что мы очутились в том самом каменном мешке, где так долго ждал своей смерти Рекхе. Мучительная боль не отпускала, скручивала внутренности в тугой жгут, но я понимала, что второй возможности у меня не будет. Я скорчилась на полу, обхватив руками живот, и изо всех сил пыталась отрешиться от боли хотя бы на несколько секунд.

— Демон, ты будешь свободен, — с трудом произнесла я, ничего не видя перед собой. — Я заплатила за то, чтобы ты мог уйти. Скажи мне, что ты знаешь о прошлом господина Огасто?

— Я не просил тебя об этом! — сдавленно прорычал Рекхе откуда-то из темноты.

— Ты просил у меня нож… — я тряслась, но продолжала говорить. — Я дам тебе его, и ты сможешь сделать с ним все, что пожелаешь, после того как уйдешь. Я не… не смогла дать его для того, чтобы ты сдох в этой дыре. Но теперь выполняю свою часть уговора. Скажи мне то, что я хочу знать!

— Скажи человеку то, что он просит, темная тварь, и уходи, — подал вдруг голос подземный дух. — Убирайся из моих владений. Я не желаю, чтобы твоя проклятая кровь пропитала камни моего дворца.

— Какое мне дело до твоих желаний, древнее дряхлое создание? — неожиданно зло огрызнулся Рекхе. — Подавись ими! Я знаю, что ты хотел меня прикончить все то время, что я гнил здесь, но боялся, что я сумею свернуть тебе шею первым. Жалкий трусливый дух! Я бы не стал сопротивляться, ты зря боялся. Об одной смерти я и просил все это время. Перед глупой девчонкой, возомнившей себя моей спасительницей, у меня нет никакого долга!

— Ты не желал свободы, демон? — голос старого хранителя напоминал шипение змеи.

— Зачем мне свобода? — почти крикнул узник. — Я навлек позор на свой дом и не посмею просить о прощении. И даже если бы меня простили — влачить существование калеки? Это тело уже нельзя исцелить… Так какая мне разница, где умереть?

— Тогда возьми нож, который тебе принес глупый человек. Уходи и убей себя, как собирался. Но выполни свое обещание.

— Я не уйду.

— Значит, человек зря щедро оплатил мне твою свободу? — спросил господин подземелий, и мне внезапно показалось, что он не так уж равнодушен к моей судьбе. — Ты знаешь, чем обернется для него эта жертва. Еще долго ему придется страдать.

— Пусть раскаивается хоть до самой смерти и винит свою глупость, — отрезал взбешенный демон.

— Человек глуп, однако собирается бороться со злом. Хотя мог бы остаться в стороне, — промолвил старый дух. — Ты умен и имеешь повод для мести. Но желаешь умереть.

— Месть? — Рекхе, казалось, обезумел. — Ты говоришь мне о мести, выживший из ума дух? Неужели ты думаешь, что я не хотел бы отомстить? Ничего другого я не пожелал бы! Но я уничтожен! Я бессильнее слепого червя! Как я смогу отомстить? Не насмехайся надо мной, старик, иначе, клянусь своей проклятой жизнью, которая все никак не закончится, я все-таки попытаюсь тебя удавить.

— Не лги мне, демон, — господин подземелий становился все бесстрастнее. — У тебя есть выход.

— Его нет, — прорычал Рекхе. — То, что ты называешь выходом, — невозможно.

— Как знать, — подземный дух не посчитал нужным спорить далее. — Однако ты уйдешь отсюда. И поступишь после этого так, как сочтешь нужным. Но перед этим скажешь человеку то, что обещал. Я немногое знаю о вашем роде, но неблагодарность не в почете и у темных созданий.

Демон лишь коротко и угрюмо прорычал что-то в ответ, но я обессилела от боли, и меня покинула последняя отчаянная надежда. Тонко и жалобно я застонала, надеясь, что милосердное беспамятство вот-вот придет, но не успела ощутить падения в бездонную пропасть, как почувствовала, что меня трясут точно дерево, увешанное спелыми плодами.

— Глупая Фейн! — словно издали я услышала голос Рекхе. — Ну же, ты слышишь меня?

Я сумела разлепить губы и что-то пробормотать в ответ.

— Запомни мои слова хорошенько, если и впрямь собираешься разгадать тайну своего господина, — демон говорил торопливо. — Ты спрашивала, что за человек может знать, откуда пришел Огасто. Так вот: в ту пору, когда я попал к нему в плен, рядом с ним была не только чародейка. Везде и всюду его сопровождала женщина, которую он звал сестрой. Они и впрямь были одной крови, я чуял это. Она не мертва, я знаю это — Огасто упоминал о ней, когда приходил вести со мной беседы, и говорил о ней как о живой. Узнай, куда он спрятал ее, и ты получишь ниточку, ведущую в его тайное прошлое.

— Спасибо тебе, — с трудом пробормотала я, чувствуя, как нарастает боль где-то глубоко внутри меня.

— Это я должен сказать тебе спасибо, глупая девочка, — ответил демон неожиданно мягко, и волна боли окончательно погасила мой разум — подземный дух вновь начал творить свои чары.

Когда я очнулась, в глаза мне бил яркий солнечный свет, а лицо освежал теплый летний ветер, несущий ароматы полей, над которыми недавно пролился дождь. Я узнала свою комнату и заплакала от радости, подумав, что все произошедшее было кошмарным сном.

Дядя Абсалом, услышав мои всхлипывания, тут же появился в моей комнате, и я увидела, что его лоб прорезала глубокая морщина, которой раньше я не замечала.

— Что же ты наделала, Фейн? — спросил он так встревоженно и горестно, что я похолодела. — Куда ты ходила этой ночью? Я сбился с ног, пытаясь тебя отыскать… Страшная гроза бушевала всю ночь, а тебя нигде не было видно! Под утро тебя нашли в старой башне, ты была холодна как лед и едва дышала. Все лицо твое было в крови, а на теле сплошные синяки!

— Я ничего не помню, дядюшка, — пробормотала я, смутившись и испугавшись.

— Это все проклятая нечисть, ее полно в старых дворцах и замках, — дядя Абсалом сокрушенно качал головой. — Наверняка ты повстречала домового духа, и он заставил тебя плясать всю ночь, пока ты не упала замертво! Сколько раз я говорил тебе, чтобы почтительнее относилась к старым обычаям и жертвовала хранителю дворца хотя бы пару медяков. Эти существа памятливы, как ростовщики, и наверняка у местного домового имелся на тебя зуб… Как же тебя теперь на ноги поставить?..

— Это всего-то обычное недомогание, дядя, — я попыталась улыбнуться. — Скоро все пройдет!

— Пройдет? — дядюшка Абсалом всплеснул руками. — Посмотри на свои косы, Фейн!

— А что с моими косами? — Я потянулась к волосам, отметив с досадой, что столь простое движение дается мне с большим усилием.

— Да у тебя же полная голова седины! — воскликнул дядя, не скрывая своего огорчения.

Я недоверчиво перекинула волосы на грудь, чтобы получше их рассмотреть. И впрямь — рыжие пряди теперь перемежались совершенно седыми полосами, серебрившимися на солнце. Я с опаской перебирала их, не в силах поверить, что так изменилась, и думала, что все-таки плохо представляла последствия своего решения.

Но, увы, это было не самым плохим известием. И к вечеру этого дня, и к утру следующего я так и не смогла подняться с постели — ноги отказывались мне повиноваться. Дядюшка сам осмотрел их несколько раз и вновь разразился огорченными вздохами — все признаки указывали на то, что если я и смогу когда-либо встать, передвигаться без костылей у меня не получится.

Как ни крепилась я, напоминая себе, что готова платить любую цену за ключ к тайнам господина Огасто, но, выслушав мнение опечаленного дяди Абсалома, разразилась горючими слезами и рыдала до той поры, пока не забылась тревожным, тяжелым сном. Проснулась я с криком — мне привиделось, что подземный дух вновь утаскивает меня в свой колодец. Но рассказать об этом я никому не могла, потому молча терла запястья, которые, как мне казалось, все еще кровоточили.

Весть о том, что племянница лекаря ночью повстречала домового и тот заставил ее танцевать, пока у нее не отнялись ноги, быстро разлетелась по всем углам. Жадные до чудес и страшных происшествий толпились у дверей дядюшки, желая хоть одним глазком посмотреть на жертву жуткого колдовства. Слухи обрастали все новыми подробностями, которые мне охотно пересказывал Харль, и вскоре я стала едва ли не главным предметом обсуждений среди горожан. Все сходились во мнении, что я сама виновата в своих несчастьях, поскольку часто бездельничала и слонялась по дворцу.

— Вот спала бы она ночью в своей постели — ничего плохого с ней бы не случилось! — повторяли на разные лады таммельнцы, которым уже поднадоело мусолить байки о пленнике-демоне и безумном герцоге. Возразить на это мне было нечего. Свою беду я выпросила у судьбы сама.

Сама госпожа Вейдена проведала меня, опасливо прикрывая лицо платком — ей, видимо, казалось, что моя болезнь может оказаться заразной, но слишком уж манили ее тайны духов, чтобы не прийти.

— Ты видела хранителя дворца, Фейн? — спросила она, глядя на меня со смесью ужаса и любопытства. — Каков он собой? Правду ли говорят, что у него крысиная голова?

Но я покачала головой, прикрыв глаза словно от усталости, — всем любопытствующим я говорила, что ничего не помню. «Колдовские штучки!» — понимающе переговаривались между собой мои незваные гости и сами придумывали, что же я видела той ночью в разрушенной башне. «Сам хранитель дворца играл для нее на своей дудочке из человеческой кости! — доносились до меня отголоски этих россказней. — А призраки с огненными глазами кружились вокруг, как стая воронья!»

В конце концов даже господин Огасто справился о моем здоровье у дядюшки Абсалома и, по мнению дяди, всерьез опечалился, узнав, что я еще не скоро поднимусь на ноги.

— Его светлость сказал: «Что за злая ирония судьбы! Дитя полей, лесов и вольного ветра заперто в клетку», — дядя пересказывал слова герцога, сморщив нос от возмущения. — Ох, Фейн, не будь ты сейчас больна — выпорол бы безо всякой жалости! С чего бы это господину Огасто говорить о тебе всякие глупости? Самым отъявленным безумцам не стоит в подобных выражениях обсуждать незамужних девиц с их родственниками! Думаешь, я не знаю, зачем ты бродила ночью по дворцу? Я давно говорил, чтобы ты выбросила из головы свои глупейшие выдумки и глаз не смела поднимать на господина Огасто! Разве твой старый дядюшка был не прав, когда считал, что из этого не выйдет ничего хорошего?..

Я промолчала, отвернувшись, и до самого вечера смотрела в стену, смаргивая слезы, непрерывно катившиеся из глаз. Проклятая неподвижность оказалась самым тяжелым испытанием в моей жизни — мне казалось, что я, выпустив демона, теперь заняла его место и буду сохнуть в четырех стенах до конца дней. О, как это было ужасно! Я никогда еще не болела всерьез и представления не имела, насколько мучителен подобный «покой».

Окончательно я пала духом после разговора с Мике, пришедшим меня навестить: он смотрел столь сурово и грустно, что я догадалась обо всем еще до того, как он заговорил.

— Это ничего не значит, — решительно объявил он. — Все равно я женюсь на тебе!

И самый бесчувственный пень догадался бы, что эти слова — эхо долгой, тяжелой беседы в семействе Кориусов, и без того не желавших принимать к себе какую-то сомнительную девицу. Конечно же, узнав, что я стала калекой, мэтр Петор с удвоенной силой принялся убеждать сына не связывать свою жизнь со мной. Я невольно посмотрела на свои посеревшие слабые руки, на неподвижные ноги и горестно вздохнула.

— Глупый Мике! — сказала я как можно сердитее и значительнее, хоть это выходило неубедительно при моем нынешнем убогом положении. — Что за чушь ты тут городишь? Ты не представляешь, что за камень взваливаешь на свои плечи! Тебе сейчас кажется, что ты поступаешь благородно и правильно, жертвуя собой ради того, что ты считаешь любовью, но на самом деле в этом нет ровно никакого смысла! В мире полно девчонок, и некоторые из них даже рыжее меня, а уж к арифметике у них и подавно способностей больше. Уходи домой и забудь сюда дорогу, слышишь?

— Нет, — покачал головой Кориус-младший, сжав губы. — Я знаю, что выдержу все и не отступлю!

Это до того напомнило мне мои же собственные недавние слова, что слезы брызнули у меня из глаз, как сок из раздавленного лимона, и взволнованный Мике так и не смог допроситься до причины моих горьких рыданий. Он ушел, пообещав вернуться на следующий день, и я взвыла так громко, что дядюшка в испуге вытолкал моего жениха, приговаривая: «Быть может, лучше отложить этот визит на послезавтра?..»

На третью ночь болезни я проснулась оттого, что по моей груди пробежала крыса, а вслед за нею другая. Я едва не вскрикнула от неожиданности, когда увидела, что они сидят у изголовья кровати и пристально рассматривают меня, но почти сразу сообразила: слуги домового духа появились здесь неспроста. Отблески зеленоватого свечения подсказали, что сегодня сам господин Казиро пришел проведать меня.

— Теперь ты знаешь, чем оборачивается излишняя смелость, — сказал он грустно, приблизившись к моей кровати. — Разве ты не жалеешь теперь, что заключила сделку с господином подземелий?

— Я не думала, что будет так страшно и больно, — у меня не достало сил соврать ему. — В тех сказках, что я слышала, говорилось совсем о другом! — Тут я запнулась, вдруг поняв, что раньше не задумывалась, чем на самом деле оборачивались для героев сказок события, которые захватывающе описывал Харль. — Господин подземелий… он ведь взял с меня двойную плату! И сказал, что это из-за демона! Быть может, если бы он не…

— Двойную плату? — казалось, услышанное несколько обескуражило домового духа. — И сказал, что это из-за темной твари?

— Да, именно так, — подтвердила я, размазывая непрошеные слезы по щекам. — Он рассердился из-за того, что я помогаю Рекхе…

— Нет-нет, — домовой призадумался. — Боюсь, ты неверно поняла его. Но тем хуже для тебя, тем хуже…

— Что это значит? — испугалась я, теперь уже хорошо представляя, чем может обернуться колдовство духа, по каким-то причинам тебя невзлюбившего. — Он будет меня преследовать? Он желает меня наказать?

— Не бойся, — господин Казиро коснулся моей слабой руки. — Скажи-ка, разве та боль, что ты чувствовала, когда господин подземелий творил чары, повторялась?

— Нет, больше приступов не было, — растерянно ответила я, невольно содрогнувшись от воспоминаний.

— Значит, он щадит твои силы и воздерживается от колдовства, хотя способности к нему и вернулись, — улыбнулся мне домовой дух. — Стало быть, он не держит на тебя никакого зла, не бойся. Я говорил о другом, и, быть может, оно не сбудется… Когда-нибудь ты встанешь на ноги и позабудешь о том, что видела в подземельях. Молодости свойственно совершать ошибки. Твоя же была следствием доброты, а не злобы или зависти. Тебе не нужно ее стыдиться.

— Демон убил себя? — спросила я о том, что занозой сидело в моей памяти.

— И демоны, и люди обрывают нить своей жизни, когда не находят причин для того, чтобы жить дальше. У темного существа таких причин не имелось, и даже огонь мести не мог согреть его стылую кровь, — господин Казиро говорил отвлеченно, поглаживая мою руку. — А жажда мести порой жжет сердце куда сильнее, чем самый яркий огонь. Не знаю, найдется ли что-то иное, способное заставить его жить далее. Господин подземелий посчитал иначе… Но говорить об этом нет никакого смысла. Демон покинул дворец, и это было благим делом. Спи, храбрая девочка, и не кори себя за то, что совершила…

Мне казалось, что тепло окутывает мое тело с ног до головы, и страх, поселившийся в душе с той самой минуты, как я очутилась в колодце подземного духа, отступил. То были чары господина Казиро, помогавшего мне в который раз.

На следующее утро я почувствовала себя немного лучше и смогла как следует позавтракать — до того меня мутило от одного вида еды: мне повсюду чудились черная плесень и засохшая кровь. Но стоило одному страху ослабеть, как на смену ему пришел другой: каждую минуту я ждала, что побег демона обнаружат. Связать это с моей странной болезнью хватило бы ума и у пустоголового Харля, и я знала, что не сумею соврать, если правду из меня решат вытрясти всерьез. Однако дни сменяли друг друга, а отсутствия демона, казалось, никто не замечал.

Господин Казиро, навещавший меня почти каждую ночь, усмехнулся, узнав о моем волнении, и сказал:

— У подземного духа теперь появились силы на то, чтобы изредка выбираться из своего колодца. А тюремщикам достаточно того, что узник стонет и воет в своей яме да подбирает кости, которые они оставляют у решетки.

Так я узнала, что господин подземелий помогает мне скрыть следы моего преступления, и сны о черном бездонном колодце перестали меня донимать. Странное древнее существо хоть и казалось безжалостным, однако не было злобным или ненасытным. То, что было ему предложено, оно взяло без колебаний и обошлось со мной жестоко, но так уж было, видимо, заведено в те времена, когда подземный дух правил своим лабиринтом. И бояться теперь его не стоило — он не собирался приходить за мной еще раз.

Чары домового духа пошли мне на пользу — через десять дней, показавшихся мне вечностью, я смогла пошевелить пальцами на ногах, а еще немного погодя — встала с кровати без посторонней помощи. Дядя заказал для меня костыли, и я быстро приноровилась управляться с ними. Пришлось забыть о том, как я когда-то перепрыгивала ступеньки, — господин Казиро не давал прямого ответа на мои расспросы о возможности полного исцеления, но мне удавалось кое-как ковылять по нашим покоям, а с помощью Мике я смогла как-то раз выйти во двор. К тому времени лето уже подошло к исходу, и я с особенным чувством смотрела в выгоревшие от недавней летней жары небеса — впервые я столь полно осознала, как хрупка человеческая жизнь и как тяжко жить, не видя над головой вольного неба.

«Мир твоему праху, Рекхе, — мысленно обратилась я к демону. — Пусть эти небеса и чужие тебе, но лучше над твоей головой в последний миг будут они, а не глухой мертвый камень». После этой беззвучной эпитафии на душе стало легко и пусто, точно история с подземельем окончательно завершилась.

Однако прошлое не отпустило меня так просто, как, должно быть, надеялись втайне и дядюшка, и господин Казиро. Как-то вечером я заметила, что дядя Абсалом отвечает невпопад и ест без всякого аппетита. Вначале было подумала, что он рассорился с госпожой Лорнас — моя болезнь нанесла немалый урон этим отношениям, ведь дядюшка был вынужден и день и ночь находиться при мне, — но, приглядевшись, поняла, что дело куда хуже.

Говорить со мной дядя не желал, однако я измучила его вопросами, и в конце концов он сдался.

— Болезнь его светлости возвращается, — неохотно признался он. — Я вижу, как усиливаются ее признаки. Боюсь, вскоре он вновь сляжет с приступом. Мне конец! Что подумают люди о лекаре, племянница которого передвигается с костылями, а главный пациент — и того хуже, хиреет на глазах, точно у него одновременно и паразиты, и чахотка, и черная лихорадка? Моей репутации конец!

Я не стала напоминать дяде, что репутации, которой он так гордится, нет от роду и нескольких месяцев, меня занимало одно: господин Огасто вновь погружался во тьму безумия, насылаемого колдуньей. А я… я была не в силах покинуть свою комнату без сторонней помощи!

Дядюшка Абсалом заметил, как помрачнело мое лицо, и тут же грохнул кулаком по столу:

— Не вздумай! Поэтому я и не хотел тебе ничего говорить! Болезнь господина Огасто — не твоего ума дело!

— Это не болезнь, а злые чары! — воскликнула я. — Вы же сами видели…

— Видел! — громыхнул дядя. — А еще я вижу перед собой свою племянницу, едва не отдавшую душу богам оттого, что ей хотелось разузнать побольше о колдовстве и войнах с чародеями. Смотри у меня! Стоит мне заподозрить, что ты вновь суешь свой нос в это дрянное дело, — вышлю из города хоть к твоей матушке, хоть к тетке, хоть к лешему! Или переломаю твои ноги, раз уж они все равно увечные! Скройся с глаз моих, неугомонная, да не забудь свои костыли. Едва в голову придет новая мыслишка о том, как снять порчу с господина герцога или убить колдуна, — тут же смотри на ноги, затем на косу свою седую и набирайся ума!

В былые времена я бы вскочила из-за стола и грохнула дверью так, что тарелки со стола посыпались бы, но теперь на мою долю остались старческое кряхтение да шарканье ногами. Дядюшкины слова были тем более обидны, что правды в них содержалось чуть больше, чем думал дядя Абсалом, однако это горькое чувство тут же поблекло, когда я вспомнила о болезни господина Огасто.

Достав небольшое зеркальце, я в который раз изучила свое поблекшее, исхудавшее лицо, а затем, привычно утерев нос, впервые серьезно задумалась о словах демона, что обошлись мне так дорого. Мне отчаянно не хотелось верить в то, что все жертвы были напрасными, поэтому-то я твердо решила, что таинственная сестра герцога знает ответы на все мои вопросы, и стоит только разыскать ее, как победа очутится у меня в кармане. Те уроки, которые я получала до сих пор, были, без сомнения, важны, однако извести под корень мою губительную самоуверенность им было не под силу.

«Куда же мог спрятать свою сестрицу герцог? — напряженно размышляла я, держась подальше от ставшей ненавистной за время болезни кровати. — Демон говорил, что господин Огасто упоминал о ней — значит, он привязан к сестре и не бросил бы в первую попавшуюся канаву… Дядюшка всегда грозится, что отправит меня к родственникам, но ведь никто не слышал о родственниках его светлости, даже существование сестры сохраняется им в тайне… А вдруг она вернулась в их родные края? Тогда эта ниточка оборвана окончательно. Нет, быть того не может! Что же остается еще… Родственниц выдают замуж, отправляют в монастырь или же пристраивают к какому-то делу — вроде прачечной тетушки Вандины, которую дядя поминает каждый раз, как вздумает меня приструнить. Однако вряд ли такой благородный господин, как его светлость, позволит, чтобы его сестра трудилась точно простолюдинка…»

Тут мне показалось, что я пропустила какую-то подсказку, и досада принялась грызть меня, как кусает за спину клоп, попавший за шиворот. Я снова и снова повторяла то, что мысленно говорила о сестре господина Огасто, пытаясь понять, что же заставило меня сбиться, и наконец озарение снизошло на меня.

— Монастырь! — вскричала я вслух, да так громко, что дядя Абсалом немедленно появился на пороге моей комнатушки, решив, что у меня случился неожиданный спазм.

— Монастырь! — повторила я в ответ на его взволнованные вопросы. — Я слышала, что здесь неподалеку есть женский монастырь, который его светлость поддерживает щедрыми пожертвованиями с тех пор, как появился здесь. Это очень святое намоленное место! Думаю, мне следует отправиться туда и попросить у богов исцеления.

— Что? — опешил дядюшка, впервые услышавший из моих уст нечто подобное. — С чего ты вдруг решила стать богомолкой?

— А вы, стало быть, считаете, что паломничества к святым местам неугодны небесам? — с нажимом спросила я, буравя дядюшку возмущенным взглядом. — Или, чего хуже, сомневаетесь в том, что здоровье тел и душ человеческих находятся всецело в руках богов? Уж не решили ли вы, возгордившись, что умения лекарей стоят выше, чем божественная воля? Неужто все те болезные и немощные, что идут молиться к старым храмам, глупцы в ваших глазах? Высшие силы, возможно, не станут исцелять того, чья болезнь наслана грешным колдуном, чтоб не вмешиваться в дела людей, но меня-то изувечил какой-то дух. Когда возникает спор между нелюдями и людьми, всегда следует призывать богов, разве не так?

Моя пылкая речь окончательно запутала дядюшку, и он в сердцах махнул рукой, поняв, что стоит ему начать со мной спорить, как я тут же обвиню его в богохульстве и гордыне. «Язык — что помело! — рявкнул он и, осмотрев меня с ног до головы, прибавил: — Я знаю, что ты задумала какую-то пакость, раз приплела небесные силы и святой храм». Но к исходу вечера он так и не придумал, как возразить мне, не выставив себя при этом жестокосердым еретиком, и неохотно согласился, что мне не повредит паломничество к святым местам, благо они расположены не так уж далеко от Таммельна.

«Сестра господина Огасто должна прятаться именно там!» — повторяла я, не в силах заснуть, и воображала, как утру нос ведьме, раскрыв ее тайну.

На следующий день дядюшка Абсалом недоверчиво, но смиренно сообщил мне, что от одной богомольной придворной дамы госпожи Вейдены слышал, будто множество паломников из Таммельна собираются отправиться к лесному монастырю через несколько дней — в канун какого-то большого праздника.

— Вот с ними я и пойду! — объявила я. — Сами боги хотят, чтобы я как можно быстрее припала к их ногам!

— Ох, сдается мне, вовсе не боги тебя туда гонят… — проворчал дядя Абсалом, однако пообещал, что непременно выхлопочет для меня разрешение на паломничество: поклонение богам совершалось отнюдь не по одному лишь велению сердца, но и по благословлению настоятеля главного храма Таммельна. Впрочем, этот достойный святой отец не посмел бы отказать приближенному его светлости и не нашел бы в себе сил отказаться от щедрого пожертвования, приложенного к прошению дядюшки, так что путь к монастырю легко открылся передо мной и обещал быть мирным и легким.

Насколько я могла судить, остальные обитатели дворца не нашли в моем желании ничего неожиданного или подозрительного, все считали, что после подобного злоключения набожность может проснуться в ком угодно.

Мике порывался сопровождать меня, но я обратила его внимание на то, что помолвленных молодых людей, отправившихся вдвоем в путешествие, пусть и богоугодное, непременно заподозрят в грешных помыслах, как бы сдержанно они себя ни вели и как усердно ни молились бы, не смея бросить и взгляда друг на друга.

— Но ты же ходишь с таким трудом! — горестно восклицал Мике, заглянув ко мне накануне отъезда.

— К святому месту идут поклониться одни увечные: пяток хромых, горбатый, подслеповатые и глухие старухи, да еще, говорят, у одного пена изо рта идет, стоит ему увидеть черную собаку или выпить сырой воды. Славная компания! — я развела руками. — Кто из них будет меня подгонять? Как бы половина не отдала богам душу еще по дороге! К тому же дядюшка сказал, что вместе с паломниками к храму отправится повозка, груженная всяким добром для монастыря, и тем, кто ослабеет в пути, разрешат туда забраться, если они поклянутся спасением своей души, что не посягнут на мешки с изюмом и орехами.

— Тебе придется ночевать в лесу, на сырой земле!

— Велика беда! — я отмахнулась. — Пока ночи теплые, а спать, подложив под голову сумку, я привычна. Разве ты не слышал, что люди, идущие к святым местам, никогда не болеют, если их помыслы чисты и угодны богам? Ну а кто утопнет по дороге в трясине или подхватит лихорадку — тот просто тайный грешник, туда ему и дорога.

— А твои помыслы обращены к добру? — спросил Мике, пытливо взглянув, — до сих пор он так и не поинтересовался у меня, на что я истратила золотую крону, однако я понимала, что вряд ли он позабыл то наше приключение.

— Клянусь своей душой! — ответила я без колебаний. — Во всем Таммельне не найдется человека, у которого нужда в паломничестве к лесному монастырю более велика, чем у меня!

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — отозвался мой жених, склонив голову. — Я верю, что в тебе нет зла, но любой может обмануться…

— Я иду правильным путем, — отрезала я. — И когда я вернусь, ты сам поймешь, что меня в путь благословили сами боги.

— Я буду ожидать тебя у городских ворот, какое бы в ту пору ни приключилось ненастье, — пообещал Мике перед тем как попрощаться. — Дождь или ветер меня не остановят.

За минувшие дни я так привыкла к тому, что он заботится о каждом моем шаге, что перестала испытывать досаду из-за его обещаний, которые в глубине души считала пустыми и бессмысленными. Хоть Мике того не знал, но в том будущем, которое я упорно рисовала перед собой, не было места нашей с ним дружбе. «Я уеду из Таммельна! — говорила я себе, воображая далекий дивный замок, куда должен был увезти меня освобожденный господин Огасто. — Он позовет меня в те края, о которых дядюшка Абсалом слыхом не слыхивал, да и в книжках Мике о них не написано. Если дядя захочет, то поедет с нами… Хотя он ведь собирается жениться на госпоже Лорнас — вот пусть и остается в Таммельне, ему по нраву здешние обычаи, а госпожа Эрмина отлично готовит, да и из Харля выйдет славный наследник для рода Рав. Ее светлость Вейдена уедет в столицу и там быстро утешится, ведь если бы она любила мужа по-настоящему, то сама бы спустилась в подземелья и расплатилась кровью за тайны демона! Разве можно любить такого прекрасного господина, как Огасто, и при этом бездействовать, видя, как он угасает? Будь его женой я, отдала бы все золото духам и богам, чтобы узнать, отчего он болен! А она всего лишь наняла лекаря с ярмарки… Нет, она не любит своего мужа! И когда он поймет это, то узнает, чем отличается огонь любящего сердца от того поддельного золотого блеска, что исходит от госпожи Вейдены. Она красива и благородных кровей, но кровь эта холодна, а сердце наверняка крошечное, с булавочную головку… Да и есть ли сердце у принцесс? Должно быть, они рождаются без него, ведь им нельзя поступать согласно его велениям…»

Мои страстные размышления прервало появление домового духа — он приходил проведать меня едва ли не каждую ночь, и мне иногда казалось, что каждый раз он ищет во мне какие-то изменения, суть которых понятна только ему.

— Ты протягиваешь руки к огню, который куда опаснее, чем мертвое пламя, — сказал он, видя, что я не отказалась от своего намерения найти сестру господина Огасто. — Дороги назад не будет, ты не вымолишь пощады у своих врагов, если они заметят тебя в пыли у своих ног…

— Я не поверну, — твердо ответила я. — Да, я понесла немалый урон из-за того, что шла по этому пути. Но если я сойду с него, то мои жертвы и вовсе окажутся пустой тратой. Я пойду до конца, говорю вам, и не сверну, даже если увижу перед собой ведьму.

— Лучше бы тебе ее никогда не видеть, — господин Казиро вздохнул. — Что ж, быть может, она все еще не догадывается, где искать тайного врага… Но я вновь дам тебе непрошеный совет, хоть ты их никогда не принимаешь. В дороге остерегайся незнакомцев и не верь их обличью. Волшебство — это искусство личин и обмана, а у тебя нет знаний, позволяющих распознать фальшь. Берегись тех, кто предложит тебе помощь. Все твои истинные друзья остались здесь, но им ты не открываешь правду. Не открывай ее и тем, кто встретится тебе на пути к монастырю.

Этот совет показался мне не столь уж важным — я и без того не собиралась рассказывать направо и налево о том, зачем на самом деле иду в монастырь. Тем не менее я, как всегда, поблагодарила домового духа и сказала, что всю дорогу буду непрерывно молиться да перебирать четки, так что моему языку будет не до досужей болтовни.

И вот ранним погожим утром я, обрядившись в серое шерстяное платье и дорожный плащ, приковыляла к воротам храма, где собирались в дорогу прочие паломники. Дядюшка не провожал меня, однако дал множество напутствий и напоследок повторил, что видит меня насквозь, но все же надеется, что я не настолько безумна, чтобы воплощать в жизнь его худшие опасения. Бедный дядя и помыслить не мог, насколько дерзки мои истинные замыслы. Наверняка он считал, что я решила разузнать в лесной обители способы снятия порчи с господина Огасто или же купить у сестер какого-нибудь освященного масла, излечивающего наколдованную хворь.

Погода в тот день выдалась прекрасная, но в тени уже чувствовалась истинно осенняя прохлада, отдающаяся болью в моих распухших суставах. Как я ни торопилась, к месту сбора пришла одной из последних. Паломников было немного — двенадцать человек, включая трех монахов, сопровождающих тяжело нагруженную повозку, и я оказалась тринадцатой. Одного этого было достаточно для того, чтобы прочие богомольцы меня невзлюбили, но я к тому же была той самой девицей, на которой лежало проклятие страшного ночного духа, и каждому разумному человеку было ясно: держаться от меня нужно как можно дальше.

Старший из монахов с неприязненным видом просмотрел мое разрешение, выхлопотанное дядюшкой Абсаломом в последний момент, и со вздохом сожаления согласился с тем, что я могу присоединиться к сборищу. Хромые шустро посторонились, подслеповатые принялись рассматривать небеса, глухие не расслышали моих приветствий, и мне пришлось удовольствоваться компанией старушки блаженного вида, непрерывно что-то бормотавшей. Быть может, она дала обет молиться до самой святой обители, но больше походило на то, что старуха выжила из ума.

Вскоре старший монах, прозывавшийся братом Жиромом, объявил, что мы трогаемся в путь, и все паломники упали на колени, чтобы помолиться. Я знала всего-то пару коротеньких молитв, и мне надоело повторять их еще до того, как мы добрались до городских ворот.

За воротами, в предместье, нашу пеструю компанию поджидала целая толпа таммельнцев, преимущественно походивших на Харля либо возрастом, либо нравом, а то и тем и другим одновременно: зеваки из числа бедноты поджидали богомольцев, вполне справедливо предполагая, что такое множество увечных и кособоких творений природы не увидишь и в бродячем цирке.

Я слышала, как они громко переговаривались между собой: «А что за старая карга с бельмами на глазах?» — «Вдова Ульмар, живет около моста! Сквалыжная старушонка! Эгей, вдовушка, меньше бы пересчитывала свои заплесневелые монеты, глядишь, и бельма не появились бы!»

— Эй ты, красавчик с горбом! Смотри, не строй там глазки монахиням! — вопил какой-то чумазый мальчишка, покатываясь со смеху. — Благочестивые сестры давно уж не видали таких статных господ!

— Чтоб твоя матушка на тебя чан с кипятком опрокинула! — не остался в долгу горбун. — Чтоб тебе рыбья кость поперек горла встала! Век твоей семье хлебать помои!

— Экий славный богомолец! — расхохотались мальчишки. — Никак в своем горбу ты копишь добрые помыслы! Вон как он раздулся!

— А покажите-ка мне припадочного! — дергала за рукава своих соседей какая-то шустрая краснолицая дама, по всей видимости, из числа тех, что обитают при дешевых харчевнях, привечая самых непритязательных путешественников. — Где припадочный-то? Правду говорят, что у него изо рта летят бесы?..

— Посмотрите на хромых — да они так браво маршируют, что их впору отправить в королевскую армию! — покатывались от хохота юные бездельники. — Эй, брат Жиром, ты, часом, не на войну собрался? У тебя отличное войско, не хуже, чем у его светлости!

Досталось и мне:

— Рыжая девица, плясавшая с ночными духами! — кричали мне мальчишки. — Приглянулся ли тебе твой кавалер? Говорят, он похож на крысу!

— А рыжая-то как смазлива, недаром на нее польстился домовой! Ну, братья монахи, не упустите счастливый случай — в кои-то веки вам можно пощупать ночью не одни горбы да старушечьи бородавки!

Шли паломники медленно, и у толпы имелось время для того, чтобы посмаковать все внешние недостатки богомольцев, присовокупив к тому рассуждения о тайных причинах их болезней. Выкрики становились все громче и скабрезнее, движения толпы все беспорядочнее, и в конце концов у брата Жирома, важно шествовавшего впереди процессии, иссякло терпение. Он перехватил покрепче свой посох и с гневными воплями принялся колотить всех, кто попадался на его пути.

— Прочь, бесноватые голодранцы! Насмехаться над божьими людьми! — кричал он. — Совсем стыд потеряли!

Началась суматоха, ничуть не смутившая таммельнцев: здесь собрались отнюдь не самые добропорядочные горожане — их не так уж просто было впечатлить гневом самих богов, не говоря уж про немилость их служителей. Однако рука у брата Жирома была тяжелая, посох — крепкий, и вскоре поле битвы огласилось проклятиями, горестным воем и визгом.

Я всегда недолюбливала монахов — когда мы с дядей странствовали, то не раз делили со служителями богов кров захолустных постоялых дворов, и монахи неизменно демонстрировали скаредность, высокомерие и злопамятность. Лекарей и целителей они недолюбливали, оттого частенько нашептывали хозяевам гостиниц, чтоб те гнали нас в три шеи, и не упускали возможности очернить дядюшку в глазах сельских старост, называя его грешником и шарлатаном. И сейчас, когда я видела, как свирепо орудует своей дубиной брат Жиром, старые обиды всколыхнулись в моей душе. Пусть некоторых из мальчишек я бы и сама охотно вывозила в грязной луже, однако благочестивому монаху, как по мне, следовало вести себя куда терпимее.

— Брат Жиром! — я подковыляла поближе к монаху, который, войдя в раж, колошматил каких-то людей, попавшихся ему под руку. — Пристало ли нам начинать свой путь к святым местам с потасовки? Разве угодны богам расшибленные лбы и расквашенные носы?

Монах свирепо воззрился на меня, едва удерживаясь от того, чтобы приложить меня тем же посохом, однако он не мог не помнить о том, что мой дядя — важный человек при дворе герцога, а я сама вскоре войду в безмерно уважаемое таммельнцами семейство Кориусов. Поднять на меня руку он не решился, лишь побагровел еще сильнее и торопливо пошел вперед.

Я перевела дух — служителей богов я побаивалась и до сих пор ни разу не осмеливалась вступать с ними в спор, но за последнее время мне довелось повидать кое-что пострашнее склочных монахов, и решительности в моем характере прибавилось. Потихоньку я поковыляла дальше, но вдруг мне показалось, что меня окликнули.

Я обернулась — и впрямь один из тех бездельников, по которым прошелся посох брата Жирома, крикнул мне, потирая щеку, на которой уже проявился порядочный кровоподтек:

— Эй, рыжая! Благодарю за спасение!

Я не удостоила нахала ответом, однако с досадой подумала, что скоро шагу не смогу ступить без того, чтобы не спасти кого-то.

Мои дерзкие указания брату Жирому окончательно отмежевали меня от прочей компании — монахи всю первую половину дня переговаривались, кивая в мою сторону с возмущенным и презрительным видом, а прочие странники прислушивались и передавали друг другу то, что удалось понять из разговора монахов.

Вскоре стало ясно, что общая цель не объединила паломников в полной мере и уж точно не сравняла их между собой: те, что были позажиточнее, держались поодаль от бедноты и молились на свой лад, не желая обращение к богам делить с голытьбой. Согласно моему нынешнему положению мне, невесте Кориуса-младшего и племяннице герцогского лекаря, надлежало примкнуть к богатеям; по честному же рассуждению — манеры и выговор роднили меня куда ближе с бедняками, однако ни те ни другие не собирались и словом со мной перемолвиться.

Не возражала против моего общества одна полоумная старуха. Она то и дело пыталась свернуть в сторону и заблудиться в зарослях, которыми быстро затягивались заброшенные поля вдоль дороги. Эти случаи становились для остальных богомольцев поводом для обсуждения упадка, пришедшего в эти земли с новым герцогом: и дороги с той поры стали хуже, и канавы — глубже, и пустоши теснили поля все заметнее. Обрывки разговоров доносились до меня, хоть и велись эти беседы вполголоса — все знали, что мой дядюшка приближен к его светлости, и опасались гнева властителя, который мог обрушиться на непочтительных подданных по моему указанию.

В тяжелую повозку были запряжены две медлительные старые лошади, едва переставлявшие ноги. Один из монахов управлял ими, другой в это время беседовал с братом Жиромом, идущим за колымагой. Остальные же, молясь на разные лады или привычно сплетничая обо всем случившемся в Таммельне за последний десяток лет, ковыляли по дороге. Все паломники как на подбор были слабы, больны и бестолковыми без усилия им давалась разве что болтовня — самое естественное развлечение во время долгого и скучного пути. Я поспевала за ними, но держалась в самом хвосте процессии, видя, как тревожит прочих богомольцев мое присутствие.

Ближе к полудню мы сделали привал у старого колодца между двумя небольшими холмами. Вода в нем отдавала болотной тиной, однако солнце к тому времени припекало, словно в середине лета, и моя дорожная фляга уже нагрелась так, что ее содержимое не утоляло жажду. Раньше подобный переход не стоил бы мне никаких усилий, сейчас же мои ослабевшие ноги болели, словно я взбиралась несколько дней кряду на высокую гору. Я с трудом отгоняла тоску, поселявшуюся в моей душе каждый раз, как я задумывалась о том, сколь многого лишилась в одночасье, пожертвовав здоровьем ради глупой мечты. Все, что меня окружало, безжалостно напоминало, что я в одночасье стала калекой, слабым болезненным существом, на долю которому осталось с молитвами и божьей помощью ковылять от одного храма до другого.

На камнях, из которых был сложен колодец, я заметила знаки, напомнившие мне те, что попадались на глаза в подземельях дворца. Раньше я бы не задумалась над тем, какой смысл присущ им, однако теперь сразу сообразила: у этого источника есть свой древний дух-хранитель и следует проявить к нему уважение.

Пошарив в кармане, я нашла медный скойц и бросила его в колодец. Это простое движение приковало к себе внимание всех моих спутников, которые до сих пор казались полностью занятыми собственными мелкими заботами — все торопились подкрепиться перед тем как продолжить путь.

— Жертва духам! — возмущенно воскликнул брат Жиром, имевший на меня особый зуб. — Глазам своим не верю! Недаром же вас, юная госпожа, постиг тяжкий недуг! Хоть богам и неугодно порицание слабых и убогих, но, думается мне, мое возмущение покажется им справедливым. Уж вам-то должно быть известно, что дружба с духами добром не оборачивается! У богов мы ищем защиты от их темных сил, вы же продолжаете им поклоняться…

— Темна сила у духов, пришедших из иных миров, — не сдержалась я. — Хранители домов, лесов и полей — давние союзники людей и принесли вечную клятву не вредить нашему племени!

Слова эти вызвали столь явный ужас, что я прикусила язык, однако было поздно: и монахи, и паломники принялись восклицать: «Что за недостойные речи! Грех!»

Я хлопнула себя по лбу, пребывая в сильнейшем расстройстве, — можно было сообразить, что о старых порядках не стоит заговаривать в присутствии тех, чья воля эти порядки изменила. Да что там — еще недавно я сама бы немало испугалась, услышав подобные речи, ведь о различиях между духами до недавних пор ничего не знала и безобидные причуды дядюшки Абсалома, жертвовавшего духам то зерно, то хлеб, считала стариковской блажью. Но дело было сделано, и мне оставалось разве что отойти в сторону, пробормотав невнятные извинения. Я знала, о чем сейчас толкуют монахи с переполошившимися богомольцами: наверняка там сквозь зубы перечислялись все мои родовитые покровители, мир с которыми стоил того, чтобы стерпеть в своих рядах паршивую овцу. Путь наш должен был занять три полных дня и ночи, и я приуныла — само по себе путешествие относилось к скучнейшим затеям в мире, но теперь вдобавок ко всему мне предстояло стать изгоем в кругу самых несчастных и обездоленных жителей Таммельна.

К вечеру я совсем выбилась из сил, и осознание этого стало горче иного предательства. Тело отказывалось мне служить так, как я привыкла, и мне приходилось переставлять ноги, скрипя зубами от натуги и едва сдерживаясь, чтоб не кряхтеть непрерывно, точно дряхлая старуха. Но просить о преждевременном отдыхе я не стала бы, пусть мне пришлось бы ползти за паломниками, как ящерица извиваясь в пыли.

Когда пришло время остановиться на ночь, я едва смогла достать из сумки свои съестные припасы. Монахи раздавали паломникам медовые хлебцы, сушеные фрукты, отлили в наши кружки немного сладкого красного вина. Не обошел брат Жиром и меня, хотя по его насупленному лицу было видно, что тратить доброе вино на столь нечестивых людей он считает щедростью, излишней даже для богов. Я же была так слаба, что попросту приняла его дар безо всяких дерзких замечаний и, устроившись в отдалении от остальных, жевала хлеб, не чувствуя его сладости.

Монахи развели большой костер, вокруг которого путешественники улеглись, кутаясь в плащи. Меня не звали поближе к огню, да я и сама понимала, что никто не захочет спать рядом с человеком, который якшается с ночными духами. Кто знает, не придут ли они расчесывать мне волосы своими длинными когтями? Не сидит ли у меня в груди какой-то подлый бес, выжидающий подходящего часа, чтобы при луне выбраться наружу и украсть у честных людей то ли жалкие остатки здоровья, то ли припрятанный кошелек со скойцами и серебрушками?.. Я вздохнула, поплотнее закуталась в свой плащ и прилегла у корней большого дерева, чувствуя, как из небольшого леска, на опушке которого мы остановились, все сильнее тянет сыростью и прохладой.

Сон мой был некрепок и тяжел — слишком болели ноги, донимал холод, однако я не сразу поняла, что меня тихонько толкают в бок, пытаясь разбудить.

— Рыжая! Эй, рыжая! — шептал кто-то, плохо различимый в темноте.

Я резко приподнялась, на мгновение забыв, кто я и где нахожусь, — мне показалось, что я вернулась во времена бродяжничества. Костер все еще пылал и потрескивал, однако тот монах, что был назначен часовым на первую половину ночи, крепко спал, протянув ноги к огню. Его легкомыслие можно было понять: на паломников и монахов редко нападали разбойники, ну а опасных хищников в этих лесах водилось немного.

Но все же кто-то тайно подобрался к нашей стоянке — я видела темный силуэт, настороженно замерший рядом со мной. Мне подумалось, что это может быть лесной дух, почуявший на мне метки своих дворцовых собратьев, но догадка не подтвердилась — ночной гость, убедившись в том, что я не собираюсь сразу поднимать шум, придвинулся, обдав меня ароматами дешевой харчевни, и торопливо прошептал:

— Тебе грозит опасность! Нужно уходить отсюда и затаиться в каком-нибудь овраге, да побыстрее!

— Это еще почему? — я не собиралась верить словам незнакомца, чьего лица не видела, а по запаху к тому же безошибочно определила беспокойного завсегдатая злачных мест. — Кто ты такой и что здесь делаешь?

— Ты меня не помнишь, наверное… — он говорил сбивчиво, и я заметила его странный, чуть гнусавый выговор, вызвавший в памяти пузатых и угрюмых северян, обвешанных оружием, которых я пару раз встречала еще в Олораке. — Утром… у городских ворот я поблагодарил тебя, когда ты остановила божьего слугу, впавшего в грех гнева и решившего не дожидаться божьей кары для своих обидчиков, — тут ночной пришелец не сумел сдержать смешок, и в моей памяти всплыл неясный образ того, кто окликнул меня утром, но ни лица, ни одежды я припомнить так и не смогла. Единственное, что я могла сказать с определенностью, — то был молодой оборванец, с которым я бы не решилась заговорить и в те времена, когда сама бродяжничала по Лаэгрии.

— Так уж вышло, что вскоре после этого я зашел в один кабак, где свел случайное знакомство с какими-то господами не самого достойного вида… Я не так давно прибыл в Таммельн, но такие люди есть везде, и я хорошо знаю эту породу, — он снова тихонько хохотнул. — Они обсуждали одно прибыльное дельце — грабеж повозки, которая следует вместе с паломниками в монастырь. Прошел слушок, что она нагружена не одними съестными припасами и отправлена без охраны потому, что к ней не хотят привлекать внимания. Уж не знаю, сколько в этом правды — ребята эти умом особым не блистали, иначе бы не звали в подельники первого попавшегося собутыльника. Я сказал, что мне не нужны сейчас лишние неприятности, и мы разошлись по-доброму. Сегодня ночью они хотят на вас напасть, едва догонят, а нагнать вас даже кучке глупых пеших разбойников не составит труда, тащитесь вы, как снулые мухи. Думаю, я не намного их опередил, так что времени у тебя в обрез — уходи от повозки, и подальше.

— С чего бы мне верить, что ты говоришь правду? — Сон с меня как рукой сняло, и множество самых черных мыслей сменили одна другую, чтобы в итоге сплестись в тугой клубок. — Ладно, допустим, монахов и впрямь хотят ограбить… Но отчего тебе взбрело в голову предупреждать меня? Ты имени моего не знаешь, как и я — твоего!

— Назвать имя — дело несложное, — в голосе моего собеседника послышались нетерпеливость и досада. — Считай, что я предупреждаю тебя из благодарности. Не так уж часто меня спасали, пусть и делали это мимоходом и не ради меня самого.

Курам на смех! Моя помощь явно не стоила того, чтобы гнаться за паломниками весь день! Это объяснение мне не понравилось еще больше, чем все то, что я услышала ранее, однако я продолжала расспросы, чувствуя, как все внутри застыло от страха.

— Но что мне грозит? — начала я рассуждать с деланым простодушием, незаметно при этом отодвигаясь. — Пускай разбойники забирают повозку, да хоть вместе с монахами. Не собираются же они нас всех перерезать?

— Нет, они не из душегубов… А эти увечные богомольцы не похожи на тех, кто способен оказать сопротивление, которое разозлит грабителей. Но я слыхал от них, что ты не из простого люда, — небрежно ответил незнакомец, и его тон показался мне таким же наигранным, как и мой собственный. — Ты родственница какого-то важного челядинца при здешнем герцоге, у тебя имеется богатый жених, да и сам герцог к тебе неравнодушен… Один из разбойников клялся, что видел тебя с ним где-то за городом, и по всему выходило, что герцог к тебе гораздо благосклоннее, чем это положено знатному господину. Как бы оно ни было, кто-нибудь из них — родственник, жених или тайный любовник — не пожалеет денег на выкуп, а может быть, и все трое решат, что ты стоишь десятка золотых монет…

Вот дьявольщина! Я все еще не привыкла к тому, что стала важной персоной, хотя в мечтах своих порой возносилась еще выше. И мне в голову не пришло, что я сама по себе могу показаться кому-то стоящей добычей. Упоминание о том, что кто-то видел, как я встречаюсь с господином Огасто, заставило меня покраснеть, однако странным образом укрепило доверие к словам моего собеседника: о том случае с бродягами знали сами бродяги да его светлость и, следовательно, чистым враньем история не была.

— Шевелись, рыжая! — поторапливал меня неизвестный доброжелатель. — Насколько я понял, ходишь ты еще медленнее, чем думаешь!

Посомневавшись еще пару мгновений, я принялась неловко подниматься — ноги совсем не повиновались мне из-за усталости и холода. Сильные руки помогли мне, потянув вверх, и я вновь испугалась едва ли не до смерти.

— Но… но разве можно вот так бросить остальных, не предупредив? — пробормотала я, пытаясь высвободиться. — Это подлый поступок! Здесь одни увечные, и монахи их не защитят, если разбойники разозлятся из-за скудной добычи!

— Нет времени! — Спаситель отпустил мои руки, сообразив, что пугает меня своей напористостью, однако продолжил попытки убедить: — Твои хромые и слепые приятели отделаются парой затрещин, если не будут упрямиться. Пока разбойники с ними провозятся, мы успеем уйти подальше…

— Ну уж нет! — я ощутила прилив решительности, всегда предшествовавший самым глупым поступкам в моей жизни. — Эй! Э-ге-гей! Просыпайтесь! Тревога! На нас хотят напасть! Брат Жиром!!! Проснитесь все!

Кричала я истошно, и почти сразу мои спутники заворочались и принялись тереть глаза, пытаясь прийти в себя.

— Разбойники близко! — надрывалась я. — Прячьтесь!

— Я должен был догадаться, — вздохнул незнакомец и тут же насторожился. — Слышишь? Они уже здесь! Бежим!

И впрямь — из темноты раздались хриплые окрики, лязганье оружия и топот ног. Переполошившиеся паломники, вопя на все лады, принялись вскакивать со своих спальных мест, насколько это им позволяло состояние здоровья.

Я, забыв о том, что не могу полагаться на свои ноги, инстинктивно отпрянула, собираясь бежать в темноту леса, но тут же повалилась на землю, застонав от боли.

— Черт тебя побери, рыжая! — Я почувствовала, как меня поднимают. — Забирайся мне на спину и держись крепко!

Я послушно вцепилась в незнакомца, окончательно растерявшись, и сосредоточилась на том, чтобы не свалиться. Бежал он так быстро, как только может бежать человек, несущий на спине другого, и вскоре мы, проломившись через колючие кусты и скатившись вдоль небольшого обрыва вниз, в какое-то болотце, остановились. Я попыталась было слезть, но на меня сердито шикнули:

— Тут вода под ногами. Ты, кажется, шла к богам для того, чтобы попросить здоровья, а не растерять то, что оставалось! Если придется сидеть здесь до утра — непременно заболеешь.

Никогда раньше я не думала, что забота может показаться такой пугающей. На ум мне шли предупреждения господина Казиро, и в конце концов я пришла к мысли, что уж лучше бы я осталась с прочими богомольцами, пусть это и означало попасть в лапы к разбойникам — по крайней мере, их мотивы были понятны и просты.

Мы убежали не так далеко от стоянки, и я слышала крики, визги и лошадиное ржание. Затем неподалеку послышались отзвуки торопливых шагов, и мой спутник, хмыкнув, жестом указал в сторону ближнего холма, серебрящегося в лунном свете. Я пригляделась и увидела, как три человека в долгополых одеяниях торопливо взбираются наверх, спеша скрыться за перевалом. Двое из них несли на небольших носилках что-то темное, напомнившее мне очертаниями сундук или бочонок.

— Отважные монахи успели спасти самое ценное, — пояснил мой спаситель, что и без него было очевидно. — Ну что ж, разбойники тоже внакладе не остались — у них теперь есть пара кляч и повозка, набитая едой. Выждем, пока они уберутся прочь, и выберемся из этой лужи…

Ждать пришлось недолго — грабители торопились скрыться с места преступления и дележ добычи оставили на потом. Мы слышали, как скрипят колеса повозки, проезжающей мимо того болотца, что послужило нам укрытием.

Наконец все стихло, и мой загадочный спаситель с чертыханиями и проклятиями выкарабкался из кустов на дорогу. Там он не слишком-то бережно ссадил меня на землю и принялся разминать затекшую спину. Я могла разглядеть лишь общие очертания его фигуры, показавшейся мне вполне обычной: он не был очень уж высок или широкоплеч, но в движениях его чувствовались ловкость и сила, свойственная тем, кто порой прячется, но куда чаще — нападает.

— Вернемся к вашей стоянке и посмотрим, не позабыли ли в спешке что-нибудь ценное твои бывшие приятели, — предложение было сделано мимоходом, и мне не показалось, что произошедшее сколько-нибудь взволновало моего странного помощника.

Я не знала, куда еще могу податься ночью в одиночку, вдобавок лишившись своих костылей. Вернуться стоило хотя бы для того, чтобы их отыскать — вряд ли кто-то позарился бы на них, несмотря на то, что дядюшке Абсалому они обошлись весьма недешево. К счастью, о ценности подобных предметов люди задумываются тогда, когда начинают испытывать в них нужду. Вот и я, попытавшись сойти с места, в очередной раз плюхнулась в придорожную траву.

Мой новый приятель присвистнул, вновь поднимая меня.

— И как тебя угораздило податься в путешествие, если ты на ногах не стоишь? — недовольно произнес он и опять взвалил меня на спину точно куль с мукой.

Несмотря на усталость и слабость, злость крепла во мне вместе с подозрениями, и я с трудом удержалась то того, чтобы не выпалить все, что я думаю по поводу подобных замечаний, да еще из уст незваного спасителя, возникшего из ночной тьмы безо всякого веского повода.

— Костер еще не потух! — заметил он, вглядываясь в темноту. — Славно! Скоротаем ночь около него. Надеюсь, твое невезение не простирается так далеко, чтобы нам на голову свалилась еще дюжина-другая разбойников.

— Мое невезение? — поперхнулась я.

— Ну а чье же? Внешне ты мало похожа на человека, который переживает светлую полосу своей жизни. Я хорошо разглядел тебя у ворот — у тебя премилое личико, хоть и простоватое. Но все краски с него стерла та же болезнь, что изувечила твои ноги… Можешь мне не верить, но мне было искренне жаль, когда я понял, сколь многого ты лишилась. По глазам можно угадать, какой быстрой ты была недавно…

Я кипела от сдерживаемого гнева, слушая его, и наверняка бы не смолчала, но мы к тому времени оказались у самого костра, угли которого все еще подергивались огненной сетью при порывах ветра. Нужно было поторапливаться, пока они не потухли окончательно, и я решила, что откровенный и честный разговор можно ненадолго отложить.

Вскоре огонь вновь весело пылал — хвороста, припасенного на ночь монахами, оставалось еще предостаточно — и я смогла рассмотреть того, кто так неожиданно пришел мне на помощь этой ночью. Не знаю, что именно я ожидала увидеть, однако внешность ночного спасителя оказалась хоть и не совсем обычной, однако вполне человеческой, причем того рода, что свойственен людям не самых честных правил. Длинные спутанные волосы обрамляли молодое лицо с крупными резкими чертами, красноречиво свидетельствующими о том, что в жилах моего нового знакомца нет ни капли благородной крови, зато хоть отбавляй крови дурной — разбойничьей и дикой. Хоть кожа его была не намного темнее моей, он неуловимо походил на бродяг-джеров: в его ушах сверкало множество дешевых украшений — серебряных и медных колечек, придававших ему лихой, но в то же время простецкий вид — так безвкусно и обильно украшали себя варвары, бродяги и прочие голодранцы. Одежда также выглядела потрепанной и не очень опрятной — несуразное сочетание предметов красноречиво свидетельствовало: большая часть из них была украдена, едва подвернулся удобный случай. Еще пара-тройка безделушек была вдета в его ноздри, а на руках виднелись темные рисунки, выполненные плохоньким мастером. Прямые, давно не остригавшиеся волосы почти полностью скрывали раскосые глаза, и лицо казалось узким, точно хитрая лисья морда. Через плечо его была перекинута тощая дорожная сумка, некогда расшитая яркими узорами, а теперь напоминавшая кусок старого ковра, давно уже выброшенного на помойку. Из голенища потертого сапога торчала рукоять охотничьего ножа, но больше никакого другого оружия при нем не имелось — по меньшей мере, мне так показалось.

Мне подумалось, что внешне он походит на джера-северянина — дядюшка часто говаривал, что от них нужно держаться подальше, ведь они куда хитрее и злее своих смуглых собратьев, но небеса, словно смилостивившись над нами, ни разу не свели нас в пути с подобными проходимцами. Однако я сейчас чувствовала бы себя куда спокойнее, если бы верила, что передо мной сидит именно бессовестный бродяга с севера. Нет, этот облик не казался мне истинным… Господин Казиро говорил, что любое колдовство лживо во всех своих проявлениях и мне не следует верить ничему, что я увижу или услышу в пути.

— Дождемся утра, и я провожу тебя обратно в Таммельн, — тем временем рассуждал бродяга. — Тебе не стоило покидать свой дом, пускай за твое здоровье молятся монахи, живущие неподалеку, — они наверняка ничуть не хуже, чем те, что забрались в лесную глушь…

— Как тебя зовут? — перебила я его.

— Зовут? — казалось, он удивился. — Ах да… Можешь называть меня Хорвеком.

Сказано это было непринужденно, да и само имя прозвучало в лад со странным акцентом моего нового знакомца, однако я становилась все мрачнее и мрачнее.

— С чего же ты, Хорвек, решил мне помочь? — я смотрела на него пристально и сурово, показывая, что не доверяю ни единому слову, услышанному ранее.

— Я же сказал, — он слегка досадливо пожал плечами. — У меня есть небольшой долг перед тобой, и я хочу его поскорее вернуть.

Ответ этот и в первый раз показался мне глупым до невозможности. Услышав эту чушь снова, я окончательно уверилась в том, что мои подозрения верны.

— Довольно притворяться! — вскричала я, потеряв терпение. — Ты — не кто иной, как паршивый демон! Думал, я тебя не признаю?

— Демон? — переспросил Хорвек, глядя на меня со спокойным любопытством. — У тебя есть знакомые демоны, рыжая?

Тон его был таким невинным, что я на мгновение прикусила язык, но тут же мне почудилась издевка в этой удивленной полуулыбке, с которой бродяга смотрел на меня, и я тут же позабыла о том, что стоило бы помалкивать о своих тайнах.

— Да, у меня есть знакомые демоны, будь они неладны, — прошипела я. — И сдается мне, ты знаешь, о ком я говорю! Не вздумай отпираться — ты темный дух, сменивший обличье благодаря своему проклятому колдовству!

— И с чего ты это взяла? — Хорвек потешался надо мной почти открыто.

— Ты сказал, что благодарен мне за спасение, а демон должен быть мне признателен за то, что я помогла ему сбежать из тюрьмы!

— Разумеется, я благодарен — за спасение от самого злобного и неистового монаха, когда-либо ходившего под божьими небесами. А ожидать благодарности от злых духов — глупая затея, — его улыбка стала еще шире.

— Ты сказал, что я соображаю еще медленнее, чем хожу! Рекхе постоянно повторял, что я глупее курицы!

— Чтобы это заметить, не обязательно быть демоном, — снисходительно заметил в ответ Хорвек.

— Ты сочувствовал моей болезни!

— Никогда не думал, что сочувствие и доброта могут считаться явным знаком нечистой силы, — он становился все невозмутимее.

— А ну-ка поклянись, что ты не демон! — мое терпение лопнуло. — Клянись честью — души у тебя все равно нет!

— Клянусь честью, что я не демон, — легко и без запинки произнес Хорвек. Но не успела я придумать, почему этой клятве нельзя верить, как он тут же прибавил, понизив голос, точно секретничая со мной: — Но должен предупредить, я уже нарушал самые страшные клятвы…

— Тогда ты точно демон! — я торжествующе хлопнула ладонями по ногам. — Превратиться в человека он мог только с помощью колдовства! Но он поклялся, что никогда не будет колдовать и не продолжит свой род, — иначе его не приняли бы в семью!..

— Мне кажется, этот твой знакомый демон был тем еще неудачником, — тон Хорвека был преувеличенно серьезен, и я поняла сразу: он все еще насмешничает надо мной. — Не хотел бы я им оказаться. Что ж, ты загнала меня в угол: мои клятвы в непричастности к нечистому племени тут же доказывают обратное. Можешь считать, что я демон, если ты веришь в доброту темных духов больше, нежели в человеческую. Однако я не думаю, что тебе стоит рассказывать о своих странных убеждениях слишком часто и громко… Да и история с побегом демона из тюрьмы не из тех, что выбалтывают первому встречному, не так ли?..

Я покраснела под его внимательным взглядом и мысленно принялась ругать себя на все лады — и впрямь я легко открыла едва знакомому человеку тайну, которая могла стоить мне жизни. Недаром господин Казиро напоминал мне, что нужно молчать — мой предательский язык мог легко погубить меня.

Но Хорвек больше ничего не прибавил к своим словам и, отведя от меня взгляд, делал вид, что целиком и полностью сосредоточился на костре, пламя которого отбрасывало причудливые тени на его узкое лицо. Что угодно можно было увидеть в его переменчивом выражении — и хитрость, и жестокость, и внезапное насмешливое веселье. Но ничего такого, что ясно подтвердило бы мои подозрения — что это и в самом деле Рекхе, раздобывший невесть где человеческую личину, я не обнаружила, да и не знала толком, что следует искать Хорвек, кем бы он ни был на самом деле, казалось, не испытывал беспокойства из-за того, что молчание становилось все более напряженным. Набросив на голову капюшон, он наклонился вперед, и темные волосы скрыли его лицо почти полностью — мне оставалось разве что рассматривать его руки, изрисованные странными северными знаками и увитые множеством кожаных шнурков. Пальцы были покрыты многочисленными шрамами, и я вздрогнула, вспомнив, как господин Казиро говорил, будто ведьму можно будет узнать по повязке на руке. Что, если один из этих шрамов настоящий, а все остальные — морок? Вдруг сама колдунья решила свести со мной знакомство, перед тем как убить?..

Когда из кустов донесся шорох и плаксивый голос одного из паломников вопросил, убрались ли разбойники восвояси, я после секундного замешательства ощутила истинное облегчение — компания Хорвека тяготила меня все сильнее. Разгоревшийся костер стал маяком для испуганных и растерянных богомольцев, наконец-то решившихся выбраться из своих укрытий. Вскоре у огня столпились все бедняги-странники. К моему удивлению, полоумная старушонка не увязла в болоте и не провалилась с концами в глубокий овраг — видимо, боги все-таки покровительствовали тем, кто шел им поклониться.

Впрочем, паломники имели по этому поводу иное мнение.

— Нечестивцы! Где это видано — напасть на божьих людей? — возмущались они наперебой. — Всякое бывало в наших краях, но разбойники никогда не ущемляли паломников! Всякому известно, что к богам лесного монастыря идут одни увечные и больные, которых и без того высшие силы подвергли страшнейшим лишениям! Десятикратный грех! Стократный!

Мне не нравилось то, какими взглядами одаривали меня во время этих речей, и я догадывалась, к чему ведут обозленные богомольцы.

— Боги бы не позволили случиться такому возмутительному преступлению, будь им угодно наше путешествие! — наконец объявил один из хромых, прозывавшийся, как мне помнилось, господином Сигардом. — Среди нас был неугодный им грешник!

— Не иначе! — тут же загалдели прочие. — Тайный богохульник!

— Черная душа!

— Злонамеренный обманщик!

— Наш путь изначально был отмечен несчастливыми знаками, не стоило его и начинать!

— Боги не желают, чтобы нога сквернавца ступила на землю святилища!

Не требовалось никаких разъяснений и знаков сверх того, чтобы понять: говорится все это именно обо мне. Я насупилась и упрямо заявила, обращаясь то ли ко всем сразу, то ли ни к кому вообще:

— А я все равно собираюсь идти в монастырь. Уж не знаю, довольны ли боги нынче своими паломниками, но на их месте я бы точно не обрадовалась, узнав, что они поворачивают назад, встретив на своем пути всего лишь каких-то разбойников, которые к тому же не подвесили никого на дереве вверх тормашками и не сунули ничьи пятки в костер. Я слышала, в былые времена богомольцы не шли на попятный даже при виде драконов и химер!..

Быть может, прозвучи эти слова из уст какого-нибудь другого человека, их воздействие оказалось бы совсем иным, но после моей речи паломники окончательно приуныли.

— С первыми же лучами солнца мы возвращаемся обратно в Таммельн, — сказал господин Сигард, глядя на меня с неприязнью, и решение это было тут же поддержано прочими.

— Весьма разумно, — подал голос Хорвек, до того сидевший так тихо и неподвижно, что на него обращали внимания не более, чем на старый пень. — И тебе, рыжая, следует отправиться вместе с ними.

Не успела я возразить, как паломники всполошились, запоздало распознав в Хорвеке чужака. Конечно же, его внешний вид не заставил бы насторожиться разве что слепых. Мне самой, честно говоря, внешность бродяги показалась чересчур диковатой, что уж говорить о более добропорядочных таммельнцах, видавших подобную публику разве что на ярмарках да у позорных столбов!.. Мои спутники с ужасом рассматривали побрякушки и наряд странного ночного гостя да бормотали молитвы.

— Святые угодники, откуда взялось это исчадие ада? — пробормотала пожилая вдовушка, уличенная таммельнскими мальчишками в скупости.

— Точно ли это не один из разбойников? — перешептывались другие.

— Был бы я одним из них — распивал бы сейчас доброе монашеское вино и делил бы прочее храмовое добро, — Хорвек ничуть не смутился из-за откровенно недоброжелательного внимания, обратившегося на него.

— Кажется, я видел тебя в городе! — произнес господин Сигард с нескрываемым подозрением. — Ты околачивался около кабаков в предместье, не помня себя от пьянства, и я сам говорил стражникам, чтобы тебя вышвырнули из города, если ты надумаешь шататься по приличным улицам средь бела дня! Не хочу знать, из каких краев к нам приходит подобное отребье, но если там тебе не грозит виселица, то лучше бы тебе вернуться в родные места. На твоем лбу написано, что ты окончишь свои дни в петле. Не стоило отправляться так далеко, чтобы найти добрый кусок пеньковой веревки…

— Быть может, та веревка, на которой меня повесят, еще не сплетена, а вот доски, из которых сколотят твой гроб, уже просушиваются, хромой, — равнодушно отозвался Хорвек. — И ты это знаешь, раз отправился молить богов об отсрочке.

— Вот мерзавец! Дерзкий бродяга! — раздались возмущенные возгласы, но дюжины хворых паломников было маловато, чтобы тягаться силами с молодым и ловким на вид проходимцем-северянином, так что ворчание вскоре стихло.

Полночь давно уж миновала, и усталость после всех злоключений, выпавших сегодня на долю богомольцев, свалила бы с ног и более здоровых людей. Со стонами, жалобами и оханьями все вновь улеглись у костра, кутаясь в изодранные и грязные плащи. Хорвек остался сидеть у самого огня, неотрывно глядя на пылающие угли.

— Я продолжу свой путь, — упрямо сказала ему перед тем, как заснуть.

— Твой демон не говорил, что ты еще глупее, чем кажешься поначалу? — спросил он, ничуть не заботясь о том, что нас могут услышать: остальные уже спали, похрапывая и бормоча во сне.

Я неопределенно пожала плечами, не зная, что ответить, не навредив при этом себе еще больше.

— Тогда это скажу я, — он едва заметно усмехнулся. — Не одним демонам позволено изрекать очевидные истины.

Утром моя решимость несколько поколебалась — все кости ломило от сырости и холода, живот свело от голода, а мои недавние компаньоны торопливо собирались в путь, точно сбегая от меня и Хорвека, — и я не стала бы их за это винить.

Рассмотрев своего спасителя как следует, я и сама с удвоенной силой захотела очутиться от него как можно дальше — более разбойничьей рожи я не видала за всю свою жизнь. Приходилось признать — если бы я знала точно, что за этой личиной не прячется злополучный демон Рекхе, знакомство это все равно не показалось бы мне приятным. В моей груди еще теплилась надежда на то, что Хорвек все-таки пойдет своей дорогой, убедившись в том, что я не вернусь в Таммельн, но ей не суждено было сбыться.

— Ты не дойдешь одна, — уверенно произнес он, наблюдая за тем, как я пытаюсь подняться.

Костыли нашлись без труда, но и с ними я передвигалась медленнее, чем старая хромая утка. Конечно, Хорвек был прав, но я бы не признала это в обмен на все золото мира.

— Дойду, — упрямо соврала я, достав из сумки пару сухарей, чтобы хоть как-то обмануть чувство голода, терзающее меня все сильнее.

— Я помогу тебе, рыжая, — сказал он непререкаемым тоном, и я смогла разве что процедить в ответ: «Меня зовут Фейн, и ты это знаешь, проклятый обманщик». Но прозвучало это далеко не так уверенно, как мои прежние обвинения, — я и в самом деле была сбита с толку увертками Хорвека.

Однако немного погодя мне пришлось признать, что из него и впрямь получится толковый спутник: не успели паломники скрыться за одним из холмов, как костерок вновь начал весело трещать, а котелок, во время ночной суматохи улетевший в кусты, занял свое место над огнем. В моей сумке нашлось несколько горстей крупы для каши, которая хоть и не отличалась приятным вкусом, но хорошо утолила голод. После скромного завтрака я почувствовала себя самую малость увереннее и почти поверила в то, что мой тайный план не столь уж безумен. Хорвек от пищи отказался, не снизойдя до объяснений, и я сказала себе, что стоит запомнить все странности, связанные с бродягой, чтобы потом как следует расспросить господина Казиро о демонах, принимающих человеческое обличье.

Бродяга же вел себя непринужденно, точно его не заботило, что я о нем думаю и в чем подозреваю. Странное дело, но спустя пару часов я поймала себя на мысли, что путешествовать с Хорвеком куда веселее, чем с толпой унылых таммельнцев, непрерывно бормочущих молитвы. Он был немногословен, но внимателен ко мне — стоило мне замедлить и без того тихий шаг, как он останавливался и подавал мне фляжку с водой. Когда я совсем выбивалась из сил, он безо всяких лишних церемоний взваливал меня себе на спину, пропуская мимо ушей мои смущенные протесты, становившиеся все менее бурными — я быстро привыкала к его обществу, казавшемуся мне теперь хоть и странным, но не тягостным.

— Зачем ты идешь со мной? — спрашивала я, крепко обнимая его.

— Я всю жизнь куда-то иду, — отвечал он равнодушно, но беззлобно. — Какая разница — куда именно? Если этот монастырь достаточно хорош для того, чтобы ты, безногая, отправилась в путь, то и для меня он сгодится. Может, и я найду там что-нибудь нужное для себя?..

— Но можно странствовать по миру, не взваливая себе на спину лишний груз!

— Тяжесть на плечах не так страшна, как тяжесть на душе. А ты мне нравишься, хоть и бестолкова до крайности. Тебе не стоило покидать свой дом, и я хочу, чтобы ты туда возвратилась. Еще не поздно повернуть обратно, рыжая Фейн.

— Мне нужно попасть в лесной монастырь, — я говорила так твердо, как это возможно для человека, вольготно расположившегося на чужой спине.

— И что ты там надеешься найти?

— Это не твое дело, Хорвек.

— Значит, ты все-таки не веришь, что я демон, — усмехался он. — От демонов у тебя секретов нет…

В таком же духе проходили все наши беседы, и вскоре я, поддавшись равнодушно-легкому тону, заданному Хорвеком, начала ловить себя на мысли: «И впрямь — какая разница, Рекхе это или нет?» Размышления о том, кем может оказаться мой помощник, если первая моя догадка неверна, я старательно отгоняла, хоть и понимала, что поступаю все опрометчивее и опрометчивее. Но из-за них в моей душе словно появлялся черный бездонный колодец, похожий на тот, где обитал господин подземелий. Что-то подсказывало мне: поддаться растерянности и замереть на месте как кролик, загипнотизированный змеей, будет самой страшной ошибкой.

Около полудня мы сделали привал на берегу небольшой речушки, куда нас вывел старый тракт: какой-то крестьянин, повстречавшийся на нашем пути, сказал, что здесь проходит более короткая дорога к монастырю, непригодная для тяжелых повозок, но вполне удобная для пеших странников.

Погода стояла чудесная — прохладная, ветреная, но солнечная. И до того со мной случалось, что окружающий мир вдруг казался мне дивно прекрасным, а от бега облаков и дрожания зеленой листвы замирало сердце. Но сегодня я ощущала каждый луч солнца, каждый порыв ветра особенно ясно: в блеске серебристых листочков осин я видела мерцание крылышек лесных фей, а в солнечной ряби на воде — сверкающую чешую русалок. Сначала мне подумалось, что все это из-за недавней болезни, заставившей меня столько времени провести в постели, но случайно взглянув на Хорвека, опустившего руки в речную воду, я поняла: это его настроение удивительным образом передалось мне. Кем бы ни был бродяга, он действительно радовался и солнцу, и ветру, и течению темной речной воды, пусть радость эта была тиха и отдавала горечью.

Во время наших с дядюшкой странствий я не раз видала лихих ребят вроде Хорвека — это была особая порода людей, появляющаяся средь бела дня в городе лишь для того, чтобы прокутить свой нечестный ночной заработок. Кто-то из них был черен лицом, кто-то — бел, разукрашен пестрыми рисунками или несуразными побрякушками — они словно показывали, что им нет дела до обычаев тех краев, куда их завела кривая дорожка, и единственная их родина — это бесконечная дорога. Хорвек, казалось, внешне ничуть не отличался от этого племени вечных странников — такой же жилистый, битый жизнью и людьми, диковатый и временами походящий на лесного или полевого духа. Вот только лицо у него не было отмечено печатью жадности до удовольствий, проявляющейся обычно у бродяг при виде денег, еды и вина, — глаза всегда оставались холодными и спокойными. Вкрадчивый и тихий голос точно так же не подходил к его внешности, как и отрешенность, с которой он воспринимал все, что встречалось на нашем пути.

Задумавшись обо всех этих странностях, я рассматривала Хорвека словно диковинное животное, но так и не нашла ясного ответа на свои вопросы. Переведя взгляд на свои запылившиеся ноги, на замызганный подол платья, я вздохнула — вода манила и меня. Ополоснуть лицо, горевшее от солнечных лучей и ветра, постоять в прохладной воде у берега, чтобы боль в ногах унялась хоть ненадолго…

Хорвек, оглянувшись, без труда угадал, отчего на моем лице застыло страдальческое выражение.

— Уж не думаешь ли ты, что меня взволнует вид твоих босых ног или что-либо другое после того, как я полдня тащил тебя на своей спине? — насмешливо промолвил он. — Купайся сколько твоей душе угодно, я не стану за тобой подглядывать. Но если ты начнешь тонуть или же какая-то водяная нечисть захочет утянуть тебя в омут, то, надеюсь, у тебя достанет ума позвать на помощь, несмотря на то, что это будет выглядеть совершенно непристойно…

Конечно, мне не стоило полагаться на слова какого-то бродяги — или даже демона! — но я с радостью согласилась с его доводами и, отойдя чуть в сторону, с наслаждением принялась брызгать водой себе в лицо.

Заслышав плеск воды в той стороне, где остался бродяга, я поняла, что он тоже решил искупаться, и, замирая от страха и стыда, тихонько высунула нос из камышей: мне подумалось, что если мой новый знакомец — демон Рекхе, то у него вполне может обнаружиться хвост или иное непотребство. Однако краснеть от смущения мне пришлось совершенно зря — из того, что я смогла разглядеть, ничто не указывало на нечеловеческую природу Хорвека. Конечно же, вконец смутившись и разозлившись на саму себя за дурацкое любопытство, я попятилась и зашуршала камышами. Бродяга не мог не услышать этот звук, но, словно не желая ставить меня в еще более неловкое положение, и ухом не повел. Я перевела дух и еще долго плескала себе в лицо холодной водой, пытаясь прогнать предательскую красноту со щек.

Затем я сидела на берегу рядом с Хорвеком, закутавшись в плащ. Мое кое-как постиранное платье сушилось на ветвях кустов. В котелке вновь булькала каша, над водой летали стрекозы, среди листвы трещали и чирикали какие-то лесные птицы, а за излучиной реки виднелось поле, подернутое голубоватой дымкой… Мир казался мне таким чудесным, что я на время позабыла, зачем отправилась в этот путь, точно так же как выбросила из головы мысль, что дядюшка Абсалом и прочие мои знакомые непременно испугаются, когда узнают, что я продолжила свой путь в монастырь после нападения разбойников, да еще и в компании какого-то дикого оборванца.

Но еще удивительнее было другое — после небольшой передышки я встала на ноги так легко, как это мне не удавалось с начала болезни. Нет, мне все еще с трудом давался каждый шаг, однако еще недавно я была куда слабее!

«Колдовство! — подумала я, не понимая, от испуга или от радости забилось быстрее мое сердце. — Что же это значит? Ах, как жаль, что я ничегошеньки не понимаю в колдовских делах! Быть может, ведьма забавляется со мной? Она может принять любое обличье, может подослать ко мне какое-то магическое создание из числа своих подручных… Но избавиться от меня ей легче, чем прихлопнуть комара! Неужели она играет со мной, как кошка с мышкой? А если это Рекхе, то стоит ли верить в его бескорыстную помощь?»

Но вновь меня отвлекали то птицы, пролетающие над нашими головами, то дикие лесные козы, перебегающие старую дорогу, и мне казалось, что я попросту отправилась на неспешную прогулку, наконец-то вырвавшись из каменного нутра таммельнского дворца, камни подземелий которого теперь были испачканы моей кровью. Когда тени между деревьями стали глубже и чернее, как это бывает под вечер, я испытала приступ страха — ночлег в лесу наедине со странным, едва знакомым человеком, который, быть может, и не человек вовсе… нет, моего ума хватило на то, чтобы сообразить, какой опасности я себя подвергаю. Но не успела я как следует поразмыслить, как меня отвлек вид глубокой царапины на руке Хорвека: он отвел в сторону колючую ветку, нависшую над дорогой, чтобы я смогла пройти, не наклоняясь.

«Его кровь похожа на человеческую… — подумала я, зачарованно глядя на кровоточащую рану. — Говорят, у демонов кровь черна. Но можно ли верить своим глазам? Что, если из его раны сейчас сочится страшный яд?»

Хорвек заметил мой пристальный встревоженный взгляд и правильно истолковал его.

— Это обычная кровь, Фейн, — мягко произнес он. — Смотри — она падает на траву, и трава не чернеет, да и земля не горит. Я человек, такой же, как и ты. Какие еще признаки темной силы ты во мне ищешь? Клыки? Когти?.. Отсутствие тени? Посмотри — вот она. Видишь — я не бессмертен, мой век так же недолог, как и твой. И у меня нет другого облика.

— Всегда ли так было? — спросила я, торопясь использовать миг откровенности, который, как мне показалось, случился между нами.

— Так всегда будет, — ответил мне Хорвек.

Спали мы, тесно прижавшись друг к другу — ночь была по-осеннему холодной, промозглой. «Пообещай, что ты не выпьешь мою кровь, когда я усну!» — сурово приказала я Хорвеку перед тем, как улечься рядом, и он рассмеялся: «Ты продолжаешь верить обещаниям клятвопреступника?» Но затем, поняв, что я и в самом деле напугана, прибавил куда серьезнее: «Если бы я нуждался в твоей крови, то взял бы ее, а не тащил тебя на своей спине день-деньской», и это меня успокоило — в самом деле, кем бы он ни был, я давно уже находилась в полной его власти.

Под утро начался мелкий, тихий дождь и я, наспех съев ломоть зачерствевшего хлеба, отправилась в путь вслед за Хорвеком, едва рассвело. Непогода усиливалась, но около древней дороги не селились люди, и нам негде было попросить приюта.

Тот лес, в чащобу которого завела нас дорога, был стар и тих — я повсюду видела отметины, показывающие, что некогда здесь почитали лесных духов: высокие камни с грубыми узорами; поросшие папоротником и мхом основания древних каменных башен; зеленые холмы, форма которых была слишком правильной для того, чтобы посчитать их творением природы… Однажды, услышав шорох за спиной, я оглянулась, и мне показалось, что в колючих зарослях ежевики замерло высокое рогатое существо, едва различимое за пеленой дождя.

— С чего бы этим монахиням забираться в такую глушь… — пробормотала я. — Тут нелюдей наверняка в сотню раз больше, чем людей!

Тут мне подумалось, что лесным духам наверняка бы не понравилось, забреди в их владения демон, — как это разгневало духов дворца. Но я не чувствовала ничего недоброго — во взглядах тех, чьи глаза порой блестели в зарослях, как дождевые капли, светилось лишь любопытство. По этой дороге давно уже никто не ходил, и лесным созданиям мы наверняка казались странными гостями. Так кем же был Хорвек? Как он смог обмануть духов? Неужели демон сумел изменить свою природу?

В следующий раз мы остановились у старой каменной стены, самую малость защитившей нас от дождя. Когда-то на нее упало большое дерево, образовав своими ветвями подобие крыши, — вьющиеся растения со стены тут же добрались туда, оплетя все сплошной густой сетью. Хорвек развел небольшой костер, около которого мы немного просушили наши плащи и обувь.

— Я так устала… — вырвалось у меня, и я тут же умолкла, ожидая язвительного замечания: «Но ты же собиралась дойти в одиночку!» Однако Хорвек жестом указал, чтобы я поближе придвинулась к огню, и уверенно заявил, что лесной монастырь должен быть совсем неподалеку. Я задремала, прижавшись к нему, а когда костерок погас окончательно, мы опять зашагали по дороге, и я снова удивилась тому, как прибавилось силы в моих ногах.

Случайно ли мой спутник угадал, что конец нашего пути близок, просто желая меня подбодрить, или же куда лучше знал лесные тропы, чем пытался показать, но и в самом деле мы вскоре вышли на наезженную дорогу. А спустя час-другой я услышала печальный звон колокола — смеркалось, и монахинь созывали на вечернюю молитву.

Сама лесная обитель оказалась небольшим каменным строением, которое окружала стена, некогда украшенная коваными решетками, но сейчас почти полностью скрытая под побегами плюща и дикого винограда. Многоскатная черепичная крыша позеленела ото мха, и издали казалось, что на пригорке возвышается исполинский трухлявый пень, а не человеческое жилище. Солнце, почти скрывшееся за лесом, бросало последние полосы света на дорогу, словно поторапливая меня, — лесная тьма наступала и готова была поглотить путника, не успевшего найти приют в стенах монастыря.

— Твоя цель рядом, — Хорвек остановился у края небольшого поля, окружающего монастырь. — Если ты не передумала — иди. Надеюсь, ты хорошо знаешь, о чем собираешься просить здешних богов… или людей…

— Ты не пойдешь со мной? — я испытующе смотрела на него.

— Нет, пожалуй, мне не место рядом с монахинями, — рассмеялся он. — Но не торопись вновь обвинять меня в том, что я беглый демон. Сама посуди, стоит ли в моей компании показываться на глаза благочестивым сестрам, если ты желаешь с ними поладить?

Возразить на это было нечего. Разрисованный с ног до головы дикарь, украшений на котором было больше, чем на иных ярмарочных прилавках, действительно показался бы обитательницам монастыря — да и не одним им — странным спутником. Вряд ли Хорвеку удалось бы уверить даже глупейшего из простофиль в своей набожности, честности намерений или миролюбивости.

— Что ж, тогда мне остается поблагодарить тебя, — я протянула ему руку, и, несмотря на то что мы не раз касались друг друга за время нашего небольшого путешествия, это простое движение отчего-то стоило мне усилия над собой. — Без тебя я не смогла бы сюда добраться.

— Возможно, это было бы к лучшему, — ответил он, пожимая мои пальцы как-то особенно осторожно.

— Когда я отправлюсь обратно в Таммельн, ты… ты снова появишься? — решилась спросить я, сама не зная, какой ответ встревожил бы меня больше.

— А ты хочешь, чтобы я появился? — не стал облегчать мои душевные терзания Хорвек.

И пока я вновь пыталась то ли доказать самой себе, что Хорвек — демон, то ли опровергнуть свою догадку, чтобы испугаться еще более, мой предательский язык сам по себе произнес:

— Да.

— Тогда я подожду тебя, — ответил он и не прощаясь шагнул куда-то в сторону, бесшумно скрываясь в лесной чаще.

И я, не помня себя от внезапного приступа смущения, в одиночестве направилась к воротам, рядом с которыми висел начищенный медный колокол — с его помощью путники подавали знак обитательницам монастыря о своем приходе. Над ним я увидела табличку, надпись сообщала: здесь рады любому честному гостю и готовы предоставить кров уставшему в дороге путнику. Быть может, я не могла считаться честным гостем, но определенно выбилась из сил и продрогла, оттого с чистой совестью дернула за веревку.

Вскоре отворилась небольшая дверца, и милейшая тетушка в строгом одеянии тут же впустила меня внутрь, не переставая охать и сочувственно вздыхать — должно быть, выглядела я ужасно: промокшая до нитки, проголодавшаяся, да еще и опирающаяся на костыли.

Возможно, боги захотели показать мне, что моя неприязнь к их служителям не столь уж оправданна: монахини из лесной обители оказались добрейшими созданиями, хоть и излишне суетливыми. Не успела я в двух словах описать, как подверглась нападению разбойников, в моих руках появилась стопка чистой одежды, пахнущей какими-то лекарственными травами, а в гостевой комнатушке я нашла достаточное количество горячей воды, чтобы привести себя в порядок.

Меня любезно позвали к общему столу, накрытому к ужину, и я в подробностях рассказала, как бессовестные грабители угнали повозку с припасами для лесной обители. Умолчала я только о помощи Хорвека да о том, что видела, как брат Жиром улепетывал с таинственным сундуком. Что-то мне подсказывало: монахи решили обстряпать это дельце себе на пользу, и любой, посмевший утверждать, будто главная ценность не досталась разбойникам, станет их личным врагом. Мне же было достаточно того, что во враги я сама себе назначила могущественную и безжалостную колдунью.

— Божья кара непременно падет на мерзавцев, — покачала головой главная из монахинь, назвавшаяся мне сестрой Аурандой. — Но милость добрых людей не оскудеет. Светлейший господин Огасто не позволит, чтобы мы остались без запасов в преддверии зимы…

Заслышав имя его светлости, я встрепенулась, тут же вспомнив, зачем я так стремилась в обитель. В груди вновь поселилась щемящая, сладкая боль, и я с удивлением подумала, что за последние дни успела о ней слегка позабыть, но теперь она вернулась, казалось, с удвоенной силой.

— Сестра Ауранда, — я старалась говорить серьезно и даже чуть испуганно, как это свойственно людям, сознающим исключительную важность некой миссии, им порученной. — Я упоминала, что мой дядюшка служит при его светлости и является его доверенным лицом. И когда речь зашла о том, что я отправляюсь поклониться здешним святыням, то господин Огасто счел, что будет уместно воспользоваться этой возможностью… Видите ли, я должна встретиться с той дамой, что была поручена вашим заботам… Мне не объясняли толком, кто она, да я и не посмела бы расспрашивать, ведь кто я такая, чтобы задавать лишние вопросы, однако… Быть может, я неправильно что-то поняла, но если все же здесь есть госпожа, близкая его светлости…

Уловке этой я научилась от дядюшки Абсалома, который не раз говаривал: «Чем глупее и смущеннее ты себя ведешь, тем более честным человеком тебя считают». Не раз дядя отсылал меня к недовольным клиентам с тем, чтобы я изобразила перед ними тупицу, способную перепутать ногу с рукой, а глаз — с ухом. И почти всегда мне удавалось состроить вид достаточно глупый для того, чтобы гнев покупателей сошел на нет или же запал их уменьшился до такой степени, чтобы дело не закончилось судебным иском. Вот и сейчас я мямлила так долго и робко, что сестра Ауранда начала чувствовать себя неловко, как это бывает с сострадательными людьми, видящими перед собой старательного болвана.

Знаком она указала мне следовать за ней и пригласила в свою комнату, похожую как две капли воды на ту, которую отвели мне самой.

— Дитя мое, вы не ошиблись, все верно, — ласково сказала она мне. — Одна из наших сестер, Лауресса, приходится господину Огасто родственницей. Несчастная больна и не желает, чтобы эта болезнь бросила тень на имя его светлости…

— Больна? — я распахнула глаза как можно шире, что не составило труда, ведь я и впрямь была необычайно взволнована тем, что моя смелая догадка оказалась правдой.

— Ее ум время от времени помрачается, — с грустью сказала сестра Ауранда то, чего я ждала. Слова «помраченный ум» я с недавних пор понимала только как «черное колдовство» и никак иначе.

— Могу ли я поговорить с нею? — едва смогла промолвить я, сознавая, как близко подобралась к разгадке тайны, само существование которой ведьма оберегала так старательно.

Бесхитростный этот вопрос неожиданно сильно смутил монахиню.

— Поговорить? — Она принялась беспокойно сплетать свои бледные слабые пальцы. — Но ее болезнь… Временами она обостряется так, что бедняжка никого не узнаёт, и я не думаю, что она поймет…

«Ах, словно господин Огасто не таков! — с неожиданным раздражением подумала я. — Но ему при этом позволено быть герцогом, пусть за спиной его болезнь и обсуждают! А с женщинами разговор короткий — лесной монастырь и забвение…» Но вслух я объявила, что меня не пугают проявления душевных болезней, если, разумеется, безумцы не склонны к внезапным приступам бешенства.

— Нет-нет, сестра Лауресса — тишайшее и кротчайшее создание, — покачала головой монахиня, заметно тяготясь какой-то мыслью. — Но при всем том… Ох, милое дитя, вам не стоит с нею говорить!

— Но почему же?! — воскликнула я, нахмурившись. — Поймет ли она мои слова или нет, но я буду считать, что выполнила поручение! Что я скажу, если меня спросят, повидалась ли я с госпожой Лаурессой? До нее рукой подать, а я не решилась зайти к ней в комнату?!

Моя пылкая речь окончательно растревожила сестру Ауранду, взгляд которой бегал по сторонам, как это бывает с людьми, не желающими говорить какую-то неловкую для них правду, однако не находящими другого выхода.

— О, юная госпожа… — наконец пробормотала она. — Поверьте, я не желаю чинить вам препоны. Но если вы не верите в мои добрые намерения… Прежде чем говорить что-то еще, я хочу вас заверить, что и я, и все добрые сестры этой обители безмерно сострадаем Лаурессе и никогда не выказывали в ее адрес неприязни. Но то, что я скажу сейчас, может показаться вам свидетельством недоброго отношения к ней. И если вы расскажете об этом господину Огасто, то он, упаси боги, еще подумает, что мы обходились с его родственницей без должного почтения…

Я поняла, к чему ведет монахиня: разумеется, здесь высоко ценили поддержку герцога Таммельнского и не желали ее потерять из-за кривотолков, да еще и накануне зимы, когда щедрые пожертвования особенно необходимы. Сестра Ауранда не знала, насколько близка я к господину Огасто, и наверняка подозревала, что каждое ее слово может дойти до ушей его светлости. Как можно чистосердечнее я заверила сестру, что выпытываю правду вовсе не затем, чтобы превратить ее в сплетни. Мои неловкие уверения перевесили чашу весов в пользу искренности, и Ауранда решилась говорить прямо.

— Да простят меня боги за то, что я скажу, — страх монахини был искренним, сомневаться в этом не приходилось. — Но безумие сестры Лаурессы не похоже на обычное помрачение рассудка. До сих пор я не слышала, чтобы сумасшествие переходило от человека к человеку точно простуда, если речь, конечно, не идет об одержимости бесами. Известное дело, бесы могут выпрыгнуть изо рта припадочного и тут же вселиться в того, кто открыл рот не для того, чтобы помолиться. Однако же ни один бес не смог бы жить так долго под кровом святой обители, следовательно, дело не в злых духах… Но я не солгу, если скажу, что каждый, кто заговаривает с сестрой Лаурессой, чувствует приближение безумия…

Я недоуменно воззрилась на сестру Ауранду, мысленно призывая не ходить вокруг да около, и монахиня, вздохнув, продолжила:

— Столь юному и невинному созданию, наверное, сложно будет понять, отчего мы боимся приближаться лишний раз к сестре Лаурессе. Откуда вам знать, юная госпожа, как черны бывают тайные мысли? Вы не успели еще толком повидать жизнь… Но у тех, кто несет на своих плечах груз тяжких воспоминаний, в памяти оживает все самое темное, недоброе, страшное, стоит только услышать ее голос. Нет, она не говорит ничего пугающего, однако ужас сковывает всякого, кто пытается остаться рядом с ней. Признаюсь честно, я и сама как-то рухнула без чувств, выйдя из ее комнаты. Несколько дней не могла спать — перед моими глазами мелькали чудовищные картины, отогнать которые было невозможно… Не ходите к ней, госпожа Фейнелла. Ее безумие высвободит то, о чем, быть может, вы не подозреваете…

И вновь я с уверенностью подумала о колдовстве. Ведьма наверняка желала, чтобы сестра господина Огасто помалкивала о том, чему стала свидетельницей. Когда бедняжке хотелось с кем-то поговорить, чары надежно удерживали монахинь от сближения с жертвой колдовства. То, о чем рассказала сестра Ауранда, очень походило на ведьминский морок, сродни историям, которые рассказывали обитатели таммельнского дворца, когда речь заходила о плаще с серебряным шитьем. Чародейке вовсе не нужно было сотворять ложные образы и вкладывать их в голову каждому, кого она хотела опутать. Ее заклятия словно подсказывали людям, о чем следует задуматься, и сейчас они говорили обитательницам монастыря, приблизившимся к Лаурессе: обратитесь мыслями к дурному, вспоминайте все самое страшное, что с вами приключилось, терзайте себя из-за прошлых ошибок! Демоны, живущие в человеческом уме, куда страшнее тех, которые приходят из других миров — их нельзя посадить в подземелье и вырвать когти… Пробудившихся старых страхов оказалось достаточно для того, чтобы монахини держались подальше от сестры господина Огасто.

— И все-таки я хочу с ней повидаться! — решительно заявила я, стараясь не обращать внимания на грустное и испуганное лицо сестры Ауранды.

Комната Лаурессы располагалась в самом конце мрачного коридора, и я ощутила магию, роившуюся вокруг, еще до того, как лицо сестры Ауранды исказилось от напряжения. После того как моя кровь однажды превратилась в волшебство, я стала чувствительнее к действию заклинаний: тупая боль поселялась где-то глубоко под сердцем, и, казалось, самой малости не хватало для того, чтобы она вырвалась на свободу и принялась рвать мои внутренности. Возможно, поэтому я не сразу ощутила тот испуг, о котором говорила монахиня, — его заглушил страх перед знакомой болью.

— Вы можете не сопровождать меня, — сказала я, и сестра Ауранда торопливо попрощалась, не заметив, что мои слова прозвучали не слишком-то вежливо.

Только когда я постучала в двери, заклятие, наложенное на сестру господина Огасто, обрушилось на меня. Тоска и уныние сжали сердце — до меня вдруг дошло, что Хорвек поджидает меня за воротами монастыря, чтобы жестоко убить. Затем мне подумалось, что моего дядю непременно казнят, когда узнают о выпущенном демоне, — я отчетливо видела виселицу, к которой тащат бедного дядюшку, все еще ничего не понимающего и горько плачущего. И вновь господин подземелий бросал меня в черный колодец, чтобы высосать в зловонной могильной тьме всю мою кровь… А господин Огасто, перед которым я стояла на коленях, говорил, отталкивая меня ногой: «Убирайся, Фейн! Я никогда тебя не полюблю! Ты глупа и некрасива! Зачем ты вмешиваешься в мои дела? Кто ты такая, чтобы поднимать на меня глаза?»

С трудом мне удалось вспомнить о том, что это воздействие чар. Тяжкие мысли причиняли такую боль, что хотелось бежать со всех ног, лишь бы они перестали мучить меня. «Морок! — сказала я себе. — Этого всего не случится, если я сумею поговорить с Лаурессой! Если бы ведьма не боялась, что кто-то выпытает у нее правду, то не стала бы окружать ее зловредным колдовством».

— Госпожа Лауресса! — позвала я, отдышавшись после приступа страха. — Госпожа Лауресса, вы слышите меня?

Комнату освещала единственная свеча, и мне с трудом удалось рассмотреть, что на узкой кровати неподвижно лежит женщина. Услышав мой голос, она повернула голову и удивленно отозвалась:

— Кто здесь? Мне кажется, что я слышала свое имя!

Ее ответ хоть и заставил меня вновь сжаться от страха, но тем не менее приободрил. Я шагнула вперед и наконец-то рассмотрела лицо Лаурессы. О, как же она походила на своего брата! Даже болезнь, истощившая ее, не смогла скрыть это сходство. Некогда она была очень красива, как и его светлость, — тонкое смуглое лицо с большими темными глазами. Но глаза эти были окаймлены черными кругами, губы побледнели и пересохли, а благородный высокий лоб иссекли глубокие морщины.

— Я пришла к вам от господина Огасто, — сказала я, не решившись на обман — так много горя было в глазах измученной женщины.

— Огасто? — удивленно переспросила она, безуспешно попытавшись приподняться. — Я не знаю этого имени…

— Ваш брат! Вы же помните своего брата? Он герцог Таммельна!

— Да, у меня был брат… — прошептала женщина. — Но его звали… Его звали… Не помню его имени! Как же его звали? Где он?

Колдунья стерла ее воспоминания! От жалости и разочарования я едва не застонала. Неужели все это было впустую? Чары уничтожили сознание Лаурессы точно так же, как это случилось с наемниками его светлости, ведь она, по всей видимости, не представляла собой никакой ценности в глазах ведьмы. Ее околдовали, не спросив на то разрешения, а такие чары куда злее и разрушительнее — так говорил Рекхе…

— Ко мне так давно никто не приходил, — шептала Лауресса. — Я ни с кем не говорила много дней… месяцев… Все боятся меня, ведь я сошла с ума… Я ничего не помню… Подойди ко мне, девочка! Я хочу посмотреть на твое лицо!

Преодолевая сопротивление чар, я шагнула вперед и взяла в руки свечу со стола, чтобы женщина могла рассмотреть меня. Внезапно Лауресса вздрогнула всем телом и подалась назад, словно пытаясь спрятаться от меня.

— Рыжие волосы! — вскрикнула она. — Рыжие волосы! Ведьма!

— Нет-нет! — я испуганно оглянулась, словно нас мог кто-то подслушивать. — Я не ведьма! Но… Вы вспомнили ее! Вы помните рыжую ведьму, которая вас околдовала! Что она пообещала вашему брату? Почему он позволил сделать это с вами?

Некоторое время сестра Лауресса дрожала, словно не слыша меня. Но постепенно ее волнение унялось, и мои слова, казалось, были поняты.

— Рыжая колдунья… Она не раз приходила в наш дом! Однажды ее прогнали. Нельзя прогонять ведьм! Они всегда возвращаются! Но мысли мои путаются, я не вижу лиц, я не слышу голосов… Знаю только, что ночью мой брат пришел на берег моря, чтобы встретиться с ней. Он говорил, что хочет умереть. Я отправилась вслед за ним… Ведьма вышла из темных волн и сказала, что вернет моему брату счастье, если он позволит околдовать себя.

— Но почему он был несчастлив? — я склонилась над ней и коснулась ее руки, хотя чары заставляли меня бежать со всех ног. — Почему хотел умереть? Что она пообещала ему?

— Я не знаю, — она почти плакала от бессилия. — Но он согласился, а я не смогла его отговорить. Дальше все как в тумане — наш разум стал принадлежать чародейке, она всегда стояла за спиной брата…

— Но ведь он не стал счастливым! — я тоже почувствовала, как начало жечь глаза. — Значит, она не выполнила своего обещания! Что она собиралась дать ему? Власть? Деньги?..

— Нет, нет… — больная бормотала почти в полусне, окончательно измучившись. — Все это было… Мы были богаты, знатны, и даже ведьма не посмела погубить наш род открыто, когда прогневалась на нас. Она ждала, ждала, пока мы сами попросим ее о помощи…

— Сейчас у господина Огасто есть богатство, титул, красивая жена, — я перечисляла это, загибая пальцы. — Но золото и власть его не радуют, а жена… Я раньше думала, что он равнодушен к ней, однако как-то услышала, как он умоляет о прощении, стоя у ее портрета…

— Портрет! — глаза Лаурессы вдруг широко открылись. — Портрет! Я помню его!

— Да, — терпеливо подтвердила я. — На том портрете изображена госпожа Вейдена, жена его светлости.

— Нет! — почти крикнула она. — Ее звали не Вейдена!

Я подумала, что бедняжка снова путается: она раз за разом повторяла эти слова и в конце концов затихла, то ли уснув, то ли потеряв сознание. Я поняла, что больше ничего не добьюсь, лишь измучу ее расспросами, и направилась к двери, вздыхая то ли от жалости к госпоже Лаурессе, терзаемой чарами и одиночеством, то ли к господину Огасто, которого вскоре ожидало то же самое.

Но она напоследок нашла силы окликнуть меня и удивительно ясно и твердо произнесла:

— На том портрете изображена не Вейдена.

И я наконец-то поверила ей.

Стоило мне очутиться в коридоре, тихо прикрыв за собой двери, как колдовство обрушилось на меня, точно кто-то выплеснул на мою голову ведро ледяной болотной воды. Я едва смогла удержаться на ногах, но на помощь звать не стала и сама добрела до гостевой комнаты, почти ничего перед собой не видя.

Там я упала на кровать и все же поддалась заклинаниям, безжалостно рвущим мои воспоминания и выворачивающим их наизнанку, как выворачивают охотники окровавленные шкуры освежеванных животных. За то, что я не поддалась сразу, меня наказывали вдвойне. Быть может, это длилось всего несколько мгновений, но, как это всегда бывает, из-за боли и страха мне показалось, что я пролежала так много ночей подряд.

Я не заметила, как заснула, но сон, привидевшийся мне, показался вначале продолжением все тех же кошмаров о подземелье таммельнского дворца: вновь я шла вдоль старой каменной стены, ничего не видя перед собой в слабом свете лампы. Тут передо мной возникла дверь — ее я тут же узнала, это была комната Лаурессы, но я еще не понимала, зачем вернулась сюда во сне.

Теперь я не только чувствовала черную магию, но и видела ее: грязная густая паутина с алыми прожилками затянула дверной проем. Я не хотела ее касаться, однако какая-то сила заставила повторить меня свои же недавние действия — меня словно втолкнули в комнату. Я хотела счистить с себя остатки паутины, но руки не повиновались. Снова зазвучал печальный голос Лаурессы, похожий сейчас на неразборчивый стон. Все повторялось, но теперь я наблюдала, как липкие нити лопались и рвались, когда я приближалась к сумасшедшей монахине.

В этот раз я увидела правду — ее рот был зашит такой же грязной ало-серой паутиной, и с ног до головы монахиню опутывала колдовская мерзость, не давая Лаурессе шевельнуться. Я помнила — сейчас она должна увидеть мои рыжие волосы и закричать — так оно и случилось: уродливые швы, стягивающие ее губы, лопнули и изо рта бедной безумицы потекла густая черная слюна, напоминающая смолу. Вот она заговорила, давясь чародейским ядом, и толстые витые нити, тянущиеся к ее рукам и ногам, задрожали.

«Но если это паутина, — подумала я отстраненно, — то должен быть и паук! И он почует, как его плетение рвется!»

Словно подтверждая мои слова, паутина дрогнула особенно сильно, и Лауресса принялась тереть глаза, освобождая их от липкой белесой пелены. «Она вспоминает!» — я хотела бежать, но ноги мне не повиновались, ведь мне полагалось дослушать монахиню. Ее слова в этот раз я плохо различала, да мне и не нужно было их заново слышать — сейчас все мое внимание было приковано к паутине: нити лопались одна за другой, сеть содрогалась, и я слышала громкий треск, похожий на тот, что раздается, когда мясник рубит кости своим топором.

Пришло время мне уходить — Лауресса упала на свою кровать, и теперь я видела, насколько свободнее и спокойнее она дышит. Все так же меня повлекло к двери, и я, похолодев, уже знала, что произойдет сейчас.

— На том портрете изображена не Вейдена, — услышала я издалека.

И паутина вспыхнула алым огнем, корчась и сворачиваясь в черные комки. Издалека я услышала страшное рычание и испуганно повернулась к Лаурессе, но та мирно спала — огонь ее не касался. Бесновалась и гневалась другая женщина, которой я не видела, но знала, что ее волосы так же красны, как пламя вокруг.

«Ведьма знает!» — поняла я и хотела закричать от страха, но сон все еще не отпустил меня. Я принялась биться о стены бесконечного каменного коридора, пытаясь вырваться из кошмара, и в какой-то миг камень поддался, а я вскочила с кровати, беззвучно крича. Ноги, как всегда, подвели меня, и я упала, но тут же поползла к дверям, помня об одном: колдунья узнала, что я приходила к Лаурессе и порушила ее чары.

Моя сумка лежала на полу, я схватила ее, почти ничего не соображая от испуга, и в отчаянии подумала, что проклятые костыли не дадут мне далеко убежать. Ни на что не надеясь, попробовала подняться и внезапно поняла, что ноги меня все-таки держат — пусть я при этом и пошатывалась.

Конечно, я шла не очень быстро, но сердце колотилось так, словно я бежала со всех ног. Наитие вело меня к воротам, и я поднимала засовы и открывала щеколды, не задумываясь о том, что бросаю чужой дом открытым. Бедные монахини крепко спали и не знали, что их гостья-обманщица бежит прочь, словно святая земля жжет ей пятки. Повозившись с калиткой, я почти упала на каменистую тропу, по которой совсем недавно пришла сюда. То на четвереньках, то приподнимаясь, я катилась кубарем по склону холма, ничего не видя в темноте, но запах лесной листвы, пахнувший прохладой мне в лицо, подсказал, что я уже на опушке.

— Хорвек! — закричала я, срывая голос. — Хорвек, ты здесь? Хорвек!!!

Из темноты раздался спокойный тихий голос:

— Я же обещал, что подожду тебя.

Я протянула руку, вслепую шаря перед собой, и он помог мне подняться.

— Быстро же ты справилась, — вот и все, что он сказал, а я не знала, нужно ли что-то ему объяснять. Можно ли?..

— Колдунья, — произнесла я, запинаясь от волнения и неуверенности. — Колдунья знает, что я приходила сюда. И она очень зла…

— Демоны… колдуньи… — легкомысленным тоном ответил на это Хорвек, беря меня под руку и направляя куда-то в темноту леса. — Несмотря на юный возраст, ты успела обзавестись на редкость дурными знакомствами, рыжая Фейн. Если и существует на свете что-то опаснее темных духов, то это именно ведьмы. Нужно убираться отсюда, и побыстрее, иначе твои дела плохи.

— Я порушила ее чары, — говорила я, торопясь рассказать побольше, прежде чем голос разума напомнит мне о том, что в обличии бродяги Хорвека на моем пути мог появиться не один лишь демон. — Какие же они были ужасные! Гниль, мерзость и тлен — вот чем они пахнут!

— Колдовство — та еще дрянь, — согласился Хорвек. — Там, где пролилась кровь, вскоре всегда появляется туча мух, а колдуны не брезгуют проливать чужую кровь, когда им не хватает собственных сил, это всем известно. С чего бы их заклинаниям хорошо пахнуть?

— Стало быть, в колдовстве ты смыслишь? — не преминула заметить я.

— Любой знает, что колдовские затеи не оборачиваются добром, — хмыкнул бродяга. — Разве не поэтому чародеев и ведьм гонят из поселений поганой метлой, стоит им выдать свою истинную сущность? Я не открою тебе никаких тайных знаний о ведьмах, да тебе они и не нужны. Знать стоит одно — с ними не стоит связываться. Но ты уже упустила свой шанс на спокойную и долгую жизнь, судя по твоим же словам.

— Ох, до чего ж ты скользкий — точно болотный уж! — проворчала я и почувствовала, что страх потихоньку отступает, словно оставшись там, в стенах монастыря за моей спиной. — А скажи-ка, почему ты меня не бросаешь, раз знаешь, что мне грозит множество бед?

— Ты ведь думаешь, что можешь извлечь из своей тайной затеи какую-то выгоду? — ответил он вопросом на вопрос. — Не так уж ты глупа, чтобы подвергать себя подобной опасности без причины. Мне все равно, в какую сторону идти и где ловить удачу за хвост. Таммельн мне не по нраву — немало жалоб подано на меня местной страже, однако в преддверии холодов долгие путешествия не идут на пользу никому. Все равно мне придется бродить по предместью этого городишки — или такого же другого — и высматривать, не завалялась ли где-нибудь монетка, желающая, чтобы я обменял ее на выпивку и ужин. Когда-то этого мне было достаточно, но не сейчас. Я давно уж думал, что следует разыскать лазейку, которая поможет мне выбраться из канавы туда, где крыша над головой не всегда означает тюрьму. Быть может, ты — моя самая большая удача, и если я сумею удержаться при тебе, то изменю свою жизнь.

Прозвучало это в меру убедительно, но мое недоверие тут же подсказало, что для обитателя грязных подворотен этот проходимец чересчур витиевато изъясняется, да и на пьяницу он не походил — я хорошо помнила его ясный, цепкий взгляд, несвойственный опустившемуся бродяге. Однако что толку было уличать во лжи человека, который твердо вознамерился не говорить правду? Вздохнув, я с опозданием поблагодарила его за то, что честно ждал меня.

— Мне нужно вернуться в Таммельн как можно быстрее, — сказала я, вновь почувствовав дрожь, ведь перед моими глазами словно приоткрылась дверца в преисподнюю, когда я услышала крик колдуньи. — Довольно вранья, мне нужно предупредить дядю Абсалома и увести его из герцогского дома. Ведьма еще не прознала о том, что я выпустила из темницы… демона, но если узнает, то не успокоится, пока не найдет виновника. А я все еще не добралась до тайны господина Огасто, в которой заключен ответ на вопрос, может ли его светлость разорвать с ней договор. До той поры он будет повиноваться колдунье, и если она скажет, что следует казнить всякого, кто покажется ей подозрительным, то так оно и будет. Дядюшка, конечно, разгневается, когда узнает, сколько глупостей я сотворила, но лучше уж гневающийся живой родственник, чем смирный покойный… Я ведь даже не знаю, не поднимается ли ведьма в эту минуту по ступеням дворца!..

Хорвек ничего не ответил — и понятно, отчего так: ведь если он был демоном, то о ведьме-предательнице, погубившей его, говорить ему не хотелось; если же он ничего о колдунье не знал, то и сказать ему было нечего, как и обо всем остальном, что я торопливо бормотала. Разъяснив это сама себе, я дала зарок больше не терзать своего спутника расспросами, на которые он не желал отвечать, однако тут же нарушила это тайное обещание.

— А вот скажи, Хорвек, отчего моя болезнь отступила? — спросила я, подпрыгнув на ходу пару раз, чтобы насладиться как следует вернувшимися ко мне способностями. — Хоть ты и уверяешь, что ничего в чарах не смыслишь, однако что-то мне подсказывает — ответ ты знаешь.

— Разумеется, знаю, — невозмутимо ответил бродяга. — Ты же побывала в святом месте, вот боги и благословили тебя. Разве не за этим ты сюда шла?

— Нет, проклятый притворщик, — огрызнулась я, поняв, что он увернется без труда от ответа на любой мой вопрос. — С чего бы богам этой обители помогать мне, если я не успела ни разу им помолиться? Одно что — порвала мерзкую магическую паутину…

Хорвек кашлянул и рассудительно промолвил:

— Если ты разрушила какое-то заклинание, то, стало быть, некая сила высвободилась, как проливается вино из разбитого кувшина. Если же у стола, по которому растекается вино, стоит пустая кружка, то часть жидкости может стечь в нее. Болезнь ослабила тебя, и ты была как та пустая кружка — вот и получила небольшую награду.

— Гм! — только и ответила я, понимая, что замечать вслух, как вольно рассуждает Хорвек о магии, не имеет никакого смысла, раз уж он решил изображать простого бродягу, пару дней назад выбравшегося из сточной канавы при трактире.

Между тем небо, виднеющееся в просветах межу деревьями, начало светлеть — близился рассвет. Это вызвало у меня невнятное беспокойство, словно ночная темнота помогала мне скрыться от глаз всесильной колдуньи.

— Туман, — сказал Хорвек задумчиво, и мне показалось, что он отвечает на мои мысли. — Утро сегодня холодное, и с болот принесло много сырости… В тумане легко потеряться, но легко и потерять…

И впрямь, светлая дымка стелилась у нас под ногами, клубилась в оврагах и низинах и молочно-белыми полупрозрачными полосами перехлестывала старую дорогу.

— А если в нем скрывается что-то страшное? — я с недоверием смотрела на небесное облако, упавшее отчего-то на землю и вобравшее в себя запах листвы, трав и стоячей воды.

— Что-то страшнее, чем девчонки, выпускающие на свободу демонов и рушащие чары ведьм? — засмеялся Хорвек. — Не думаю. Если уж ты решила прятаться, то болотный туман твой друг, а не враг.

И мы нырнули в первую полосу мглы.

Вскоре оказалось, что туман, хоть и не затрудняет шагов, однако порядком морочит голову странникам. Иногда нам не удавалось рассмотреть ничего, кроме каменистой земли под нашими ногами. Поднявшись на высокий пологий холм, который я смутно припоминала, мы увидели пасмурное утреннее небо и бескрайнее молочное озеро у подножия горы. Кое-где из него выступали, словно острова, верхушки самых старых деревьев, прочий же лес полностью утонул в тумане. Большой камень отмечал распутье, и мы не смогли припомнить точно, по какой дороге шли. Наобум выбрав тропу, спустились, но вскоре поняли, что ошиблись, ведь по обе стороны дороги не темнели стены леса. Мы шли по заброшенному полю, пахнущему пожухшей горьковатой полынью и дымком дальнего костра — должно быть, где-то там, на невидимой окраине поля, пастухи коротали ночь у огня. Лишь хриплое воронье карканье изредка нарушало тишину — здесь не было шелеста листьев или скрипа ветвей.

— Мы заплутали, — огорченно сказала я. — Не стоит ли вернуться к тому камню и выбрать другую дорогу?

— Иногда случайности идут на пользу тем, кто изначально действовал неразумно. — Мне показалось, что, говоря это, Хорвек прислушивается. — Намеренные твои действия добром не обернулись. Посмотрим, не принесет ли пользы ошибка?

— О чем это ты? — я покосилась на него, мысленно проклиная склонность моего нового приятеля говорить обо всем исключительно путано и неясно, точно любая понятная фраза позволила бы мне немедленно раскрыть все его тайны.

— Если колдунья, которой ты насолила, знает, что ты была в монастыре, то непременно отправит туда своих слуг, — ответил Хорвек, пожимая плечами. — Слуги эти, не найдя тебя в лесной обители, будут искать добычу на дорогах, ведущих в Таммельн. И если сейчас мы свернули на тропинку, идущую в сторону, то сможем избежать весьма неприятной встречи…

— Слуги? — я удивленно воззрилась на Хорвека, говорившего, казалось, вполне серьезно. — Ведьма далеко, иначе давно бы появилась в городе. Как ее подручные так быстро достигнут монастыря? Даже на самых резвых лошадях за ночь они не успеют обернуться! Или у колдуньи имеются волшебные кони? Пусть те кони многокрылы и быстры как ветер, разве слугам ведьмы удастся прочесать все тропы, ведущие в обитель? Отыскать путников в бескрайнем лесу — все равно что иголку в стогу сена!

— Да, пожалуй, человеку эта задача не по силам, — согласился Хорвек. — Однако в слугах у колдуньи не одни люди.

И тут же лицо его потемнело — где-то далеко раздался крик, несколько похожий на карканье ворона, однако более протяжный и заканчивающийся звуком, напоминающим злой хохот. Я поняла, что Хорвека встревожил этот звук, но едва открыла рот, чтобы спросить, что за птица издает такие громкие и пронзительные вопли, как вновь послышался каркающий смех, став громче и ближе, и мой спутник замер на месте.

— Что это… — все-таки решилась спросить я, но Хорвек, схватив за руку, уже тащил меня прочь, сойдя с дороги. Невидимое в тумане поле оказалось поросшим всеми видами сорных трав, которые я знала, и их высокие сухие стебли немилосердно царапались и цеплялись колючками за мою одежду. Крики повторялись, словно две птицы перекликались между собой, и я подумала, что в голосах их слышна ярость, как в рычании злобной охотничьей собаки.

— Держись как можно ближе к земле, — сказал тихо Хорвек, толкая меня в какую-то рытвину, оставленную стадом диких свиней. — Они могут взять ложный след. Вскоре солнце поднимется высоко, и ночным созданиям придется спрятаться в каких-нибудь развалинах, чтобы дождаться ночи.

— Кто это? — прошептала я, невольно прижавшись к нему. — Кого она послала за мной?

— Судя по крикам — двух гарпий, — любезно разъяснил мне бродяга. — Удачный выбор, когда речь идет об охоте на людей. Они быстры, остроглазы и не пропустят даже мышь, показавшуюся из норы. Но солнечные лучи им не по нраву, оттого они и злы.

— Гарпии? — охнула я, чувствуя, как мой язык от страха перестает ворочаться. — У ведьмы в подручных есть такие чудовища?

— Чародеи, которые не жалеют чужой крови, многим темным созданиям кажутся завидными хозяевами, — ответил Хорвек. — Тебе следовало подумать об этом до того, как переходить дорогу ведьме.

Некоторое время мы лежали, уткнувшись носами в землю, — крики становились глуше, гарпии удалялись. Хорвек подал мне знак подниматься и показал, чтобы я делала это как можно тише.

— Они очень зорки, но слух у них не слишком чуток, — пояснил он шепотом. — Сейчас нас прячет туман, затем, когда он рассеется, нашей защитой станет солнце. Хорошо, что мы не в лесу — в тени деревьев они чувствуют себя вольнее и могут охотиться дольше. Если мы не выдадим себя, то уже через час-другой будем в безопасности до самых сумерек.

Я кивнула, ведь ответить из-за испуга все равно ничего не смогла бы.

— Нам нужно уйти подальше в сторону, чтобы ни им, ни их хозяйке не пришло в голову искать нас там, — продолжал Хорвек, держа меня за руку и увлекая за собой. — Хорошо бы вернуться в город другим путем… Но еще лучше туда не возвращаться.

— Ну уж нет! — тут я нашла в себе силы возражать. — Мне нужно предупредить дядюшку! Мне нужно… — Тут я запнулась, поскольку крайне смутно представляла себе, что еще могу сделать. У меня по-прежнему не имелось никакого оружия против ведьмы. Вряд ли получилось бы снять заклятие, просто указав на портрет — Огасто, судя по всему, и так знал, что на нем изображена не жена, и, стало быть, мои слова ничего бы не изменили.

— Я не знаю, что делать, — пробормотала я подавленно и растерянно. — Но вернуться я обязана! Это я знаю!

— Дело твое, — Хорвек равнодушно пожал плечами. — Но с прямой дороги стоит сойти, далеко по ней ты не уйдешь. Учись пользоваться кружными путями, Фейн.

— Они хотят схватить меня и утащить к ведьме? — тоненьким голоском пискнула я, снова услышав чудовищную перекличку гарпий.

— Они хотят убить тебя, вырвать сердце из твоей груди и отрезать голову. Перья на их крыльях остры как бритва, а когти — как охотничьи ножи, — серьезно, но безо всякого отвращения или ужаса ответил бродяга, точно речь шла о вполне обыденном деле. — Чародейке не нужен живой человек для того, чтобы получить ответы на свои вопросы. Ее заклинания сделают так, что мертвое сердце забьется и мертвый язык ответит, что видели мертвые глаза.

— Зачем ты мне это говоришь? — от страха я едва не заплакала и попыталась забрать у него руку. — Ты хочешь меня испугать?

— Я хочу, чтобы ты узнала своего врага, — ответил он, крепче сжав пальцы и ускорив шаг. — Возможно, это продлит тебе жизнь.

Трава кое-где была так высока, что ноги путались, а от влаги, осевшей на ее стеблях, подол моего платья и полы плаща обвисли, точно на меня выплеснули ушат воды. Хоть мне подчас и начинало казаться, что бредем мы так бесконечно долго, я понимала — уйти действительно далеко столь медленным шагом мы бы не успели. Крики, перемежаемые хохотом, от которого стыла кровь в жилах, все еще доносились издалека.

Быть может, нам удалось бы улизнуть из-под носа у гарпий, но в дело вмешалась случайность: мы вспугнули сразу несколько диких свиней, нашедших убежище в небольшой болотистой низине, окруженной ивняком. Они бросились врассыпную, визжа и громко треща ветвями.

— Проклятье, — прошипел Хорвек, застыв на месте.

Шума этого оказалось достаточно, чтобы гарпии откликнулись на него торжествующими криками. Бродяга потащил меня в сторону от болотца, толкнул почти не глядя на землю и приказал лежать неподвижно, что бы я ни услышала. Сам он, пригнувшись, одним прыжком скрылся в тумане, особенно густом здесь, в ложбине.

Я услышала, как тяжелые крылья рубят воздух, словно острое лезвие меча, и сжалась, беззвучно прося богов о спасении. От ужаса мне хотелось зажмуриться, но я заставила себя повернуть голову в ту сторону, куда ушел Хорвек. Хохот гарпий был кошмарен — так смеются только безумцы, желающие убивать.

Свист ветра и тяжелые взмахи крыльев дали мне знать — гарпии снижаются, кружа над низиной. В тумане мелькнула быстрая тень и снова растаяла. Затем, спустя мгновение, темное пятно вновь выступило из дымки — то был огромный крылатый силуэт, тут же пропавший в тумане, и несколько высоких стеблей травы упали рядом со мной, срезанные острыми перьями. Было ясно, что еще несколько кругов — и гарпии почуют меня, дрожащую среди жухлой травы. Мне хотелось вскочить и бежать от этих существ, близость которых была почти невыносимой, но я понимала, что так они сразу же услышат меня, и продолжала жаться к земле.

«Где же Хорвек? — подумала я в отчаянии. — Может быть, он оставил меня им, а сам убежал? Пока они будут искать меня, времени у него хватит, чтобы уйти подальше… Они будут рвать мое сердце, а он пойдет дальше в поисках другого спутника… Быть может, я ошиблась, и он никакой не демон, а просто сумасшедший мошенник, которому и впрямь нет никакой разницы, с кем болтать по дороге?.. Может, сама ведьма решила надо мной посмеяться, а затем отдать своим слугам, убедившись в том, что я глупа и ничтожна?»

И словно отвечая на мои мысли, хриплый пронзительный голос гарпии раздался совсем близко, почти над моей головой. Как зачарованная я следила за стальными отблесками на огромных страшных крыльях, вокруг которых клубился туман. Я не успела рассмотреть ее голову — почти сразу она скрылась во мгле, но мне показалось, что она красна от крови. Еще пару взмахов крыльями, и она пролетела бы над моей головой. «На следующем круге она меня заметит», — поняла я, чувствуя, как горло сводит жестокая судорога.

Но не успела я проводить взглядом крылатую тень, как крик, которым гарпия оглашала невидимое в тумане поле, перекликаясь со своей подругой, прервался, а затем раздался хрип и глухие удары о землю. Несколько мгновений я выжидала: все звуки заглушались ударами моего сердца, а туман надежно скрывал все то, что происходило за его завесой. Но пережитый страх не давал мне оставаться на своем месте — я чувствовала, что не выдержу больше вида этих крыльев, простирающихся над моей головой. Все что угодно казалось мне лучшим исходом, чем повторное ожидание кружащейся неумолимой смерти.

Я приподнялась и тихонько поползла вперед, к тем странным звукам, что доносились из тумана. Каждое движение давалось с трудом — где-то далеко звучал голос второй гарпии, казавшийся все более беспокойным: на ее крики никто не отвечал. Я вглядывалась вперед и чуть вверх — куда-то туда, где я видела в последний раз силуэт летящей гарпии, и оттого для меня стала неожиданностью резкая боль в руке. Опустив взгляд на землю, я сдавленно вскрикнула и отпрянула назад, едва не упав: рукой я наткнулась на сизо-стальное крыло и порезала пальцы о перо, край которого матово серебрился.

Гарпия лежала на земле, раскинув свои ужасные крылья и откинув голову. Вся грудь ее была залита черной кровью — кровью чудовищ. Я зажала рукой рот, чтобы не закричать, и тут же из тумана ко мне шагнул Хорвек.

— Я же сказал тебе оставаться на месте, — недовольно прошипел он. — Уходи! Скоро появится вторая!

— Это ты ее убил? — едва смогла спросить я.

— Да, но не стоит переоценивать мои силы, — быстро ответил он, беспокойно озираясь и прислушиваясь. — Ее ослабили туман и утренний свет, а я попросту выждал, когда она спустится пониже.

Я плохо слышала его тихий голос и понимала едва ли каждое второе слово. Меня притягивало красное огненное свечение вокруг головы мертвой гарпии, и я подползла поближе, чтобы рассмотреть ее. Увиденное ужаснуло меня едва ли не больше, чем все остальное за сегодняшнее утро. Нет, гарпия не была уродлива. Ее голова была точь-в-точь как у человека. Точнее говоря, как у прекрасной красноволосой женщины с кожей белой как снег. Алые губы, черные ресницы, зеленые остекленевшие глаза…

— Это же лицо ведьмы! — я не могла оторвать взгляда от мертвой красавицы. — Мне говорили, что она именно такова!

— Чародейки любят свою красоту больше всего на свете, — промолвил Хорвек, смотревший на прекрасное лицо холодно и брезгливо, — и стремятся отражать ее повсюду. Им мало портретов, мало зеркал, и они награждают своими чертами каждое создание, пришедшее в этот мир благодаря их заклинаниям. Чары уже рассеиваются, присмотрись.

Я сморгнула, послушно прищурилась и увидела, что по белоснежным щекам пробежала едва заметная сеточка, лицо темнело, приобретая серо-зеленый оттенок. Вот и в глазах появилась змеиная желтизна, а губы почернели, и показались острые клыки… Я отвернулась, не желая видеть истинное лицо гарпии.

— Что ты собираешься… — я повернулась к Хорвеку, но тот жестом приказал мне умолкнуть.

— Слишком тихо стало, — прошептал он, припадая к земле рядом с телом гарпии.

Действительно, уже некоторое время второе чудовище не звало своего сородича, словно поняв, что ответа не дождется.

— Может, она улетела к своей госпоже? — жалобно спросила я.

— Не думаю, — коротко ответил бродяга и, приподняв огромное крыло мертвой гарпии, велел мне: — Спрячься под ним, но только осторожно — крайние перья острее ножа. Остальные тоже прочны, как железо, и защитят тебя, если…

Слушая его краем уха, я покорно подползла под огромное крыло, укрывшее почти всю меня. Вонь от мокрых перьев, смешанная с чем-то, напоминающим запах ржавчины, пахнула в лицо, и я почувствовала, как накатывает тошнота. Не успел Хорвек договорить, как громкий крик почти над нашими головами заставил меня зажать уши, а бродяга, оборвав свою речь на полуслове, отпрыгнул в сторону. Вторая гарпия, теперь непрерывно вопившая от гнева и ярости, упала сверху, и я увидела, что когти схватили воздух на том самом месте, где еще мгновение назад находилась ее добыча. Меня она не заметила и, захлопав крыльями, метнулась наискось вверх, чтобы оттуда вновь броситься на Хорвека, которому уже не удалось бы скрыться — туман редел и испарялся.

В этот раз гарпия поступила хитрее: один бросок был ложным, второй же достиг цели, и клубок из звенящих словно кольчуга перьев покатился по земле, остановившись рядом с телом первой гарпии. Я хорошо видела, что на лице Хорвека, изрезанном перьями, показалась кровь, но на нем не отражалось ни испуга, ни злости, точно он не чувствовал своих ран. Гарпия, прижавшая бродягу к земле, царапала острыми когтями его грудь, легко взрезая одежду, и в движениях этих было видно сладострастное желание причинять боль.

— Я могла бы вырвать твое сердце из груди в один миг! — хрипло прокаркала она и полоснула кромкой крыла по руке противника, в которой был зажат нож, теперь совершенно бесполезный, ведь когти гарпии были куда острее, и каждый из них был нацелен на сердце врага. Хорвек успел увернуться от этого удара, спасая свои пальцы, но нож отлетел в сторону. Гарпия, склонив свою огненно-рыжую голову к его лицу, принюхивалась, а затем ее длинный раздвоенный язык слизнул кровь со щеки Хорвека. Вкус ее не пришелся по нраву чудовищу — оно начало шипеть и плеваться, точно отведало желчи.

— Что за дрянная кровь! — хрипела она. — Ты человек, но больше похож на ходячую падаль! Помои, гнилье! Откуда ты взялся, человек? Как ты посмел убить мою сестру? В тебе нет магии, нет силы, твоя кровь подобна гною, грязной воде из сточной канавы! За то, что ты совершил, положена долгая смерть, я изорву тебя на крохотные кусочки, исполосую, изрежу и не дам умереть, пока ты способен чувствовать боль!..

Приговаривая это, она совершенно по-птичьи быстро поворачивала голову, рассматривая Хорвека, а хриплое бормотание напомнило мне куриное кудахтанье — однако от него шел мороз по коже. Она собиралась убить бродягу, в этом не было никаких сомнений, и мне следовало как можно тише отползти в сторону, пока она сосредоточила свое внимание на нем.

Смотреть на это было страшно, но, чуть повернув голову, я тут же увидела чудовищный оскал мертвой гарпии, окончательно преобразившейся, и ее черную густую кровь, медленно стекавшую на землю. У нее было перерезано горло: шея твари в отличие от остального тела не была защищена перьями, и Хорвек знал, куда бить. Я поспешно перевела взгляд и заметила, что несколько перьев из крыла — тех самых, что были острее мечей и ножей, — торчали вкривь и вкось: должно быть, в агонии чудовище сломало их, ударяя крыльями о землю.

Я быстро спустила рукав, чтобы обернуть ладонь тканью, и с некоторым усилием выдернула перо — оно было тяжелым, точно какой-то дух-кузнец выковал его, разогревая на адском пламени. Тихонько выползла из-под крыла, задерживая дыхание, точно очутилась под водой. Нужно было уходить — я была уверена, что Хорвек желал именно этого, равнодушно и молча слушая, как взбешенное чудовище обещает ему мучительную смерть. Я не знала, сможет ли он спастись и хочет ли этого, как не могла до конца понять, зачем он следовал за мной. Однако и просто оставить того, кто нес меня на своей спине, согревал ночью, держал за руку, когда за мной по пятам неслись обрывки черного заклинания, я тоже не могла… Если бы я послушалась Хорвека и осталась на месте, вторая гарпия не застала бы его врасплох, и у него появился бы шанс спастись. Нет, я не могла уйти…

Гарпия не видела, как я поднялась на ноги, очутившись у нее за спиной. Ей не пришло в голову, что у человека был спутник — ярость требовала истязать того, кто очутился в ее когтях. Думая о том, что у меня нет иной возможности спасти себя и своего приятеля, я прыгнула на спину твари, вцепилась в ее роскошные волосы, запрокидывая ее голову, и полоснула острым пером по белой нежной шее. «Это не человек, — твердила я себе, стискивая зубы до скрипа. — Это чудовище, каждую минуту своего существования желающее убивать и мучить!»

Гарпия забилась, взмахнула крыльями, но, едва оторвавшись от земли, я повалилась на бок, сотрясаясь всем телом. Отпустив ее волосы, покатилась в сторону, однако удары крыльев настигли меня, и я почувствовала острую боль в ноге — острия перьев легко пропороли одежду и глубоко вонзились чуть ниже колена. Но я уже отползала, не зная, получилось ли всерьез навредить чудовищу, и ожидая, что сейчас в мою спину вцепятся еще и когти.

Хриплый крик заставил меня обернуться, хотя при этом рука у меня подвернулась и я едва не упала. Хорвек держал гарпию за шею, приподняв так, что взгляды их встретились, а рукоять его ножа торчала из груди чудовища — ему не составило труда пробить те самые перья, что были, по словам бродяги, крепки, словно доспехи.

— Тебе нужно было уходить, — сказал он, не глядя на меня.

— Но она бы убила тебя! — воскликнула я.

— Не думаю, что у нее вышло бы, — ответил он, улыбаясь, но в этот раз улыбка показалась мне слишком похожей на оскал мертвой гарпии, и я отвернулась, не выдержав ее вида. Вместо этого принялась рассматривать свое платье, превратившееся в лохмотья, а затем вспомнила о ране — пока что резкой боли я не чувствовала, но знала, что спустя несколько часов порез может воспалиться. Я видела, что одежда моего спутника тоже залита кровью, но держался он так, словно серьезных ран у него не имелось. Он присел около трупа первой гарпии, деловито рассматривая ее серую голову с огромными желтыми глазами без зрачков и зубастым ртом, пересекающим лицо от уха до уха.

— Что ты собираешься делать? — мне совсем не понравилось то, как Хорвек перехватывает поудобнее свой нож.

— Я говорил тебе, что у чародеев есть заклинания, позволяющие допрашивать даже мертвых свидетелей, — ответил он, снова не удостоив меня взгляда. — И что для этих чар нужны сердце, язык и глаза. Не стоит облегчать задачу твоим недругам… Пусть хотя бы некоторое время чародейка поломает голову, что же здесь произошло…

Несколько раз мне доводилось помогать дядюшке Абсалому, когда тот штопал довольно неприглядные раны, однако сейчас я поспешно отвернулась, увидев, что нож занесен над мертвыми глазами. Действовал Хорвек быстро и сноровисто и вскоре окликнул меня:

— Теперь уходим. С наступлением ночи за нами последуют другие слуги ведьмы, и нам нужно сбить их со следа. Запах крови так быстро не выветривается.

— Но когда мы вернемся в Таммельн…

— Вскоре ведьма узнает, что в монастыре побывала рыжая Фейн, — Хорвек вытирал окровавленные руки о сухую траву. — И это случится, возможно, еще до того, как ты достигнешь Таммельна. Ты думала об этом?

Я в досаде закусила губу, признавая, что слова его не лишены смысла. Монахини действительно знали мое имя, а рыжая макушка была лучшей приметой, известной почти каждому жителю Таммельна благодаря истории с моей таинственной болезнью.

— Твоя жизнь уже не будет прежней, Фейн, — Хорвек в который раз помог мне подняться. — Тебе придется прятаться, лгать и отказаться от собственного имени. Это тяжелая жизнь. Но если ты не согласишься на нее — никакой жизни у тебя больше не будет.

— Но ведь ты мне поможешь? — жалобно спросила я, не будучи уверена в том, кого я сейчас прошу о помощи.

— Не знаю, способен ли хоть кто-нибудь тебе помочь, — ответил он, смотря на меня со странным выражением, напоминающим сожаление. — Мне подвластно не столь уж многое, ведь я всего лишь человек, как бы тебе ни хотелось верить в обратное. И времени у меня осталось мало.

Мне не понравились его слова еще больше, чем то, как ловко и быстро он вырезал языки и глаза гарпиям. Но по его спокойному и бесстрастному взгляду я уже научилась угадывать, когда задавать вопросы нет никакого смысла.

Мою рану наскоро перевязали лоскутом, оторванным от юбки, свои же порезы Хорвек оставил без внимания, отмахнувшись от моих попыток помочь. Я видела, что он торопится побыстрее уйти отсюда, да и меня все сильнее мутило при виде мертвых чудовищ. Туман почти рассеялся, и стало ясно, что мы ушли не так далеко от дороги. Вдали серебрилась небольшая рощица, за нею — другая, и, как мне показалось, за ними располагалась большая долина, тонувшая в остатках дымки. Хорвеку, наверное, приглянулся этот вид, и он произнес:

— Если там внизу есть какая-нибудь речушка, нам стоило бы перейти ее, чтобы сбить со следа тех, у кого хороший нюх…

Я вздрогнула, но не решилась спросить, о ком он говорит — мне подумалось, что если я услышу об очередных жутких существах — оборотнях или упырях — то меня покинут последние силы. Обычно я полагала, что лучше знать правду, чтобы не пугать себя домыслами, но что-то мне подсказывало: в этот раз мое воображение вряд ли сможет состязаться с действительностью.

Первые часы после ужасной встречи с гарпиями смазались в моей памяти — я даже не чувствовала боли в ноге, раз за разом переживая тот ужас, что недавно испытала. Их крики, уродство, прячущееся под прекрасной личиной, не шли у меня из головы, и в конце концов Хорвек, заметивший, что я сама не своя, окликнул меня, что-то спросив. Я была настолько взвинчена, что от звука его голоса вздрогнула как от удара, сбилась с шага, а затем принялась что-то бормотать, точно пьяная — язык заплетался, и я тут же забывала, о чем хотела сказать. Так ничего и не сумев объяснить, я разрыдалась и, если бы не помощь Хорвека, непременно упала бы на землю, потому что хотелось мне одного: долго-долго плакать, свернувшись калачиком, и прогнать из своей головы скалящихся мертвых гарпий. Но бродяга удержал меня, и я ткнулась лицом в его грудь, едва прикрытую изорванной окровавленной одеждой. Должно быть, это причинило ему боль, но он ничего не сказал, продолжал обнимать меня и вполголоса повторял, что все закончилось.

— Но я… я убила ее! — прошептала, захлебываясь от рыданий.

— Ее убил я, — сказал Хорвек, поглаживая мои волосы. — Ты порезала ей шею — совсем неглубоко, а этого недостаточно даже для того, чтобы прикончить курицу. Но гарпия убила бы тебя безо всякой жалости, забрала бы то, что нужно ее госпоже для чар, и всласть бы попировала на твоих останках — они любят человечину. Не стоит сожалеть о том, что ты пыталась ее опередить.

Однако я расплакалась еще горше, теперь уже не зная, о чем сожалею.

— Все так… так… страшно! — едва смогла промолвить я, всхлипывая и икая, но Хорвек негромко рассмеялся.

— Ты воистину самый храбрый человек из тех, кого я знаю, Фейн, если страшно тебе стало только сейчас, — сказал он. — Я бы подумал, что ты наконец-то поумнела, но… Если я сейчас спрошу, отказалась ли ты от своей изначальной цели, — что ты ответишь?

Тут же перед моими глазами встало лицо господина Огасто — бледное, измученное, но все еще прекрасное. На секунду мне показалось, что мы с ним вновь встретились на заброшенном пустыре — о, как хорошо я помнила тепло его рук! Он легко приподнял меня, чтобы усадить на коня, ведь моя нога болела почти так же, как и сейчас… Меня окатило волной жара, чудесным образом прогнавшего озноб, в котором я совсем недавно сотрясалась всем телом. Но волшебство тут же развеялось, когда я подняла взгляд — передо мной было странное, хищное лицо Хорвека, ничуть внешне не походившего на его светлость. Пустырь, где мы встретились с господином Огасто, был усеян цветами. То были жалкие сорные травы, но сейчас вокруг меня раскинулось дикое поле, давно пожухшее и выгоревшее. И руки мои были в тот раз грязны от земли, а не от черной крови чудовища…

Должно быть, мои чувства отразились на лице, поскольку Хорвек криво усмехнулся и отпустил меня, словно предугадывая мое желание отстраниться.

— Вот видишь, ты опять хочешь идти дальше, слезы высохли и страхи позабыты, — сказал он. — Не стоит терять время, день не так уж долог, а вечером по твоему следу пойдут новые охотники.

Я покраснела — моя слабость и впрямь выглядела глупо и постыдно — и торопливо зашагала вперед, стараясь не слишком сильно прихрамывать. С Хорвека сталось бы вновь взвалить меня себе на спину, но теперь, после того как я вспомнила о господине Огасто, дружба с новым знакомцем вызывала смущение, точно его светлость мог бы увидеть, как я совершенно неподобающим образом взгромоздилась на закорки к какому-то бродяге.

Боги благоволили к нам — должно быть, им претило встать на сторону злобной ведьмы, несмотря на то, что в противниках у нее значились глупейшая Фейн и бродяга Хорвек, который временами походил повадками то ли на демона, то ли на хитрого безумца. В долине и впрямь обнаружился неглубокий ручей, местами больше напоминавший канаву. Мы прошли вниз по течению, пока мои ноги не начало ломить от студеной воды и я не запросила пощады, позабыв о недавнем намерении быть стойче всех славных героев разом взятых. Выбравшись на один из берегов, я в изнеможении упала на траву. Хорвек же, словно не чувствуя ни холода, ни усталости, снял изодранную куртку, рубаху и принялся смывать подсохшую кровь, которой был покрыт едва ли не полностью. От холодной воды раны снова начали кровоточить — их было немало, и многие из них оказались довольно глубоки.

— Что же ты молчал! — я с беспокойством осматривала порезы. — Тебя нужно перевязать!

— Пустое, — тут же ответил Хорвек. — На мне все заживет как на собаке, уж поверь. Лучше побеспокойся о своей ноге.

Я поняла, что он не подпустит меня к своим ранам, и принялась копаться в своей сумке — дядюшка снабдил меня изрядным количеством лекарских припасов, но явно не мог представить, что в пути меня одолеет отнюдь не несварение желудка и не вши. Чистой ткани, годной на перевязку, нашлось совсем не много.

С грустью я осмотрела свое верхнее платье, превратившееся в лохмотья. Его мне дали добрые монахини, и оно не отличалось изысканностью кроя, но то была добротная, удобная в дороге одежда. Теперь же сквозь дыры на подоле совершенно неприличным образом виднелись мои сбитые в кровь колени, нижняя юбка тоже была изодрана и грязна, точно в нее завернули десяток диких кошек, завязали узлом и бросили в канаву.

— Нам нужна другая одежда, — только и сказал Хорвек, наблюдая за тем, как я пытаюсь оттереть пятна с ткани, забредя в воду поглубже.

Сам он к тому времени уже накинул еще не просохшую рубашку на свое изрисованное диковинными знаками тело — выглядело это еще непотребнее, чем мой нищенский наряд. Возможно, в таком виде считалось допустимым бродяжничать в варварских северных землях, однако в срединных королевствах швырнуть булыжником или плеснуть помоями в столь неприглядных оборванцев считал своим долгом любой встречный. По всему выходило, что нам следует найти какое-нибудь поселение, чтобы разжиться едой и одеждой. У меня имелось немного денег, переданных дядюшкой Абсаломом для пожертвования лесному монастырю, и я надеялась, что их окажется достаточно — желудок от голода подводило все сильнее, а уж после купания в холодном ручье мой живот урчал, как злая цепная собака.

Немного отдохнув и согревшись, мы вновь побрели по воде — башмаки я связала шнурками и перебросила через плечо, Хорвек поступил схожим образом, хотя мне казалось, что и до разницы между сухой обувью и мокрой ему точно так же нет дела, как он не разбирает, кровоточит ли рана или гноится.

Когда на нашем пути возник мостик-брод из пары старых бревен, от которого в лесную чащу уходила натоптанная тропа, мы не сговариваясь выбрались на берег: где-то здесь полагалось обитать людям, и нам следовало их отыскать. Удача продолжала нам сопутствовать: неподалеку, около небольшого озерца, притаился зажиточный хуторок с пасекой, где нас не только накормили, но и предложили за умеренную плату довезти до селения покрупнее: родственники, гостившие у хозяев, как раз собирались возвращаться домой, нагрузив повозку медом.

Хорвек, разумеется, не глянулся хуторянам, однако на их лицах читалась мысль: «Пока что этот разбойник просит еду и одежду, предлагая взамен хоть какие-то деньги. Откажешь ему — и он придет ночью с приятелями, возьмет задаром все, что захочет, да еще и прикончит кого-нибудь в сердцах». Нетрудно было сообразить, что в этих лесах частенько появляются лихие молодцы, охочие до того добра, что перевозят по здешним дорогам, и хуторяне стараются по возможности жить с ними в мире — дойную корову никакой дурак просто так не прирежет.

Видя, что мы не слишком-то требовательны и не обозлены, нам предложили сущие обноски, приговаривая без конца, что, мол, у бедных крестьян за душой одни башмаки на всех, а штаны и вовсе передаются по наследству уже пять поколений. Лица у хуторян при этом круглились и румянились, заплаток на куртках не виднелось, а выводок детишек, выглядывающих из-за забора, был обряжен в добротные рубахи по размеру. В то, что здесь снашивают одежду до дыр, верилось с трудом. Однако мы покорно приняли тряпье и согласились прокатиться на нарядной повозке. Даже я понимала, что чем меньше мы оставим следов на здешних дорогах, тем лучше.

Поношенные крестьянские наряды не изменили нас до неузнаваемости, однако после того как Хорвек избавился от своих побрякушек, а я повязала голову клетчатым платком, скрыв рыжие волосы, мы перестали совсем уж откровенно походить на бродяг худшей разновидности — тех, что ищут приключений и легких денег. Скорее нас могли теперь принять за нищих крестьян, которых погнали из родных мест голод, война или жадный господин. Конечно, чтобы заподозрить неладное, стоило приглядеться к жесткому лицу Хорвека, на котором ясно была отпечатана воля богов, запрещавшая ему жить честным и мирным трудом; или же к моим рукам, которые хоть не были белы, как у знатной дамы, однако ж и не огрубели, как у крестьянки, но я все еще надеялась, что нас ищут не настолько старательно.

В том поселении, где мы очутились ближе к вечеру, имелся небольшой постоялый двор — оно располагалось у дороги, ведущей к Таммельну с юга. Хорвек, нахмурившись, начертил в пыли подобие карты — видно было, что он с усилием припоминает что-то, — а затем сказал, что мы сделали хороший крюк и вряд ли нас будут искать в этой стороне. Ночь мы провели на чердаке одного из сараев при гостинице, и, несмотря на усталость, я очнулась ото сна, услышав далекий пронзительный вой. Что-то мне подсказало — этот полный тоски и злобы звук издает колдовское существо, чужое в этих краях.

— Да, оборотни-псы колдуньи вышли на ночную охоту, — ответил Хорвек на мой молчаливый вопрос, а затем, прислушавшись, прибавил: — Но они промахнулись, мы сумели сбить их со следа. Спи спокойно, ведьма сегодня останется без улова и сварит в своем котле другое сердце…

С рассветом мы вновь пустились в путь — дорога здесь была оживленная, хоть от недавних дождей ее и развезло. Мы шли не слишком быстро — я прихрамывала, да и не полагалось людям нашего сословия нестись со всех ног: бедные крестьяне никуда не торопятся, в их походке всегда видна въевшаяся вечная усталость.

К вечеру мы подошли к южным воротам Таммельна. Стражники были хмельны и благодушны, и мне сразу бросилось в глаза то, что въезд в город украшен лентами и флагами, а дорога у ворот усеяна растоптанными цветами. Должно быть, в городе нынче отмечали какой-то праздник.

— Проваливайте, здесь нет для вас работы, — сказал один из стражников. — Город и без того переполнен бродягами!

— Пусть идут, — второй оказался благодушнее. — Быть может, успеют подобрать объедки с праздничных столов. Когда еще они сумеют набить брюхо… Идите ко дворцу его светлости, голодранцы, — там сегодня щедро угощают!

Сбивчиво поблагодарив их, я прошмыгнула в ворота, поторапливая Хорвека, становившегося все молчаливее и задумчивее.

— Что за праздник сегодня у господина Огасто? — бормотала я, чувствуя, что сердце от волнения трясется, как погремушка в руках у ребенка. — Что за событие отмечают дармовым угощением? Ох!.. — Тут я замерла, поскольку меня ужалило ужасное подозрение. — Неужто в герцогском доме вскоре появится наследник?!

Догадка эта потрясла меня едва ли не сильнее, чем все пережитое до сих пор. Позабыв об усталости и боли, я спешила к замку, старые полуразрушенные башни которого возвышались над городом, увенчивая его словно покосившаяся корона.

У ворот слышался пьяный и радостный гомон — хмельные таммельнцы все еще выцеживали последние капли вина из огромных бочек, выкаченных на площадь перед домом герцога. Грубо сколоченные столы почти опустели, и в огромных чанах в поисках костей шарили жадными руками оборванцы и нищие. Вокруг костров танцевали, пошатываясь и падая, их собратья, некоторые из них украсили себя обрывками лент и увядшими венками. Я замерла, не зная, что и думать.

— Пожалуй, нам пора прощаться, — нарушил тишину Хорвек, поравнявшись со мной. — Ты пришла туда, куда стремилась. Во дворец мне ходу нет, и я ничем не смогу помочь тебе. Надеюсь, свой долг я оплатил сполна и ты не держишь на меня обиды.

— Обиды?.. — я едва вслушивалась в его слова, ведь все мои мысли были о загадочном празднике, случившемся внезапно в Таммельне. — Нет-нет, я ничуть не обижена на тебя… Ты спас меня, и не раз! А я… я всего лишь попросила монаха не избивать тебя, не так ли?

— Ты торопишься, — сказал Хорвек, без труда угадав, отчего я бормочу околесицу невпопад. — Что ж, иди во дворец, но помни, что опасность может быть рядом.

— Я знаю… — сердце мое упало. Прощание тяготило меня, оттого я махнула рукой, еще раз поблагодарив странного бродягу, и повернулась к замку, яркие флаги на башнях которого притягивали мой взгляд. Когда я вновь оглянулась, Хорвека за моей спиной уже не было. Странные чувства — смесь сожаления, облегчения и самую малость — досады от того, что я так и не смогла вынудить его сказать правду, — охватили меня, заставив на несколько мгновений застыть в нерешительности. Но затем я тряхнула головой, пытаясь избавиться от оцепенения, и направилась к воротам, еще не зная, стоит ли мне просто постучаться и назвать себя либо нужно прежде разузнать, что происходит в городе…

Словно в ответ на мои сомнения ворота распахнулись, и к пирующей черни вышли несколько людей в праздничных одеждах цветов герцогского дома.

— Добрые таммельнцы! — звонко выкрикнул один из них, и я, к своему удивлению, узнала в нем Мике Кориуса. — Его светлость просит вас выпить за здоровье его семейства в этот славный день!

С этими словами он и его помощники принялись разбрасывать скойцы, завидев которые, нищие бросились грести землю, точно оголодавшие куры. Видимо, их одаривали медяками, чтобы выпроводить с площади и прибрать остатки затянувшегося пиршества.

Я осторожно обошла копошащихся попрошаек и, остановившись чуть поодаль, за одним из пустых котлов, окликнула Мике, изо всех сил показывая знаками, чтобы тот не выдал мое присутствие слишком сердечным приветствием. Мой жених не сразу узнал меня, однако его недоуменное лицо вскоре просияло, а затем он вновь растерянно вытаращился — я прижимала палец к губам и подзывала его к себе.

Сказав что-то слугам, Мике подошел ко мне, едва сдерживаясь, чтобы не побежать со всех ног, и, недоверчиво глядя на меня, прошептал:

— Фейн! Это и в самом деле ты! Но в каком виде… Что за ужасный наряд! Ты жива! О боги, как мы с твоим дядюшкой волновались за тебя!..

Эти слова, такие естественные и обычные, заставили меня заплакать, ведь в том, что я пережила недавно, не было и капли обыденности и естественности.

— Ты плачешь? Что с тобой случилось? — забеспокоился Мике, невольно протягивая ко мне руки, но я тут же сердито и испуганно знаком приказала ему не сходить с места.

— Все только и спрашивают, куда ты подевалась после того, как разбойники напали на паломников! Говорят, один из них забрал тебя с собой! Что он с тобой сделал? Почему ты не идешь домой, к дяде? Почему молчишь? Зачем стоишь здесь? Пойдем быстрее со мной, все будут так рады, когда узнают, что ты жива!.. — Мике волновался все сильнее, и я почти поверила в то, что могу принять его сочувствие с чистой душой, позабыв все страхи.

— Что… что за праздник сегодня во дворце? — наконец смогла я спросить, сглатывая комок в горле. Вопрос этот был совершенно глупым и несвоевременным, ведь мне и впрямь нужно было идти к дядюшке как можно скорее, обнять его, повиниться и признаться, как много глупостей я сотворила…

— Праздник? — растерялся Мике. — Ах, это!.. Ты что же, недавно вернулась? Ах, Фейн… Действительно, в доме его светлости сегодня большая радость! К господину Огасто приехала сестра, которую он не видел много лет!

— Сестра? — я пошатнулась, ведь земля ушла из-под моих ног, а в ушах зазвучали крики гарпий и вой ночных псов. — Сестра господина Огасто? Но ведь она… Мике, как выглядит эта дама?

— О, она очень красива и похожа на господина Огасто до чрезвычайности, они с его светлостью точно две капли воды! Добрейшая и благороднейшая дама! Господину Огасто сразу стало лучше, когда он узнал, что госпожа Лауресса вскоре прибудет в город. Вчера вечером к нам прибыл гонец, извещающий о том, что она совсем близко… Такая неожиданность! Господин Огасто даже встал с кровати, чтобы встретить ее у ворот, хотя до этого не мог подняться уже два дня… Но зачем тебе слушать все это? Пошли со мной, и ты сама ее увидишь — во дворце сегодня пир, и твой дядя приглашен за стол его светлости…

— Мике, Мике! — почти крикнула я, перебивая его восторженную речь. — Скажи мне… скажи! Это очень важно! Ты не видел, нет ли у сестры господина Огасто какого-либо увечья на руке? Все ли пальцы у нее целы?

— Но откуда ты знаешь? — удивился Кориус-младший. — Да, у госпожи Лаурессы нет одного пальца на правой руке — она говорила госпоже Вейдене, что во время охоты с нею случилось несчастье…

Должно быть, на моем лице отразился ужас, который нельзя было не заметить, поскольку Мике умолк, а затем бросился ко мне, пытаясь подхватить на руки, — ведь я и правда, казалось, вот-вот должна была упасть.

— Стой где стоишь! — мой голос был сдавленным, точно меня душила невидимая рука, я же сама в это время пятилась от Мике, точно увидев за его спиной призрака с огненными глазами. — Не подходи ко мне! Не говори никому, что видел меня!

— Как? Но твой дядюшка…

— Нет! Никому не говори! — Я схватилась рукой за грудь, сердце болело так, что, чудилось, вот-вот разорвется пополам. — Впрочем… Если обо мне спросит сестра его светлости, расскажи ей об этой встрече. Ей нельзя лгать, она не пощадит… Скажи ей, Мике, что я пришла и разорвала нашу помолвку! Да, так и скажи! Теперь ты ничем не связан со мной! И ты ничего не знаешь о том, куда я ушла! Я не скажу тебе этого!

Бедный Мике, совершенно растерянный, стоял неподвижно, и лишь его руки, которые он бессильно уронил вдоль тела, подрагивали от волнения. Он пытался что-то сказать, его губы кривились от обиды, но я повторяла: «Я ухожу! Я ухожу!» и тряслась так, словно меня одолела лихорадка.

Крик, раздавшийся у ворот, сумел привести нас в чувство. Проклятия и визг раздавались там, где только что пьяно хохотали, собирая медяки.

— Крысы! Крысы бегут из герцогского дворца! — услышала я.

И впрямь, серые зверьки протискивались в щели под створками и бежали прочь от замка, где раньше хозяйничали по ночам. Кто-то с руганью бросил в них камнем, кто-то — обглоданной костью, но поток грызунов не убывал — они в ужасе бежали куда-то вниз по улице, ведущей от ворот.

«Колдунья знает, что демона нет в темнице!» — поняла я и, повернувшись, бросилась вслед за крысами. Позади меня что-то кричал Мике, в спину мне летели камни, а я, задыхаясь от страха и боли, беззвучно звала единственного, кто мог мне сейчас помочь, — не надеясь на ответ. Ведь он уже уплатил свой долг.

Content

Мария Заболотская
РЫЖАЯ ПЛЕМЯННИЦА ЛЕКАРЯ

ПРОЛОГ

* * *