Владимир Шитов

Один на льдине

От редакции

Книга эта написана бывшим "фармазонщиком", который четверть своей жизни провел в системе исправительных трудовых лагерей, в следственных и пересылочных тюрьмах.

Некоторые из операций, проведенных им под прикрытием милицейских документов на имя вымышленного капитана Аристова, вошли в учебные пособия по изучению криминалистики. В свое время они широко освещались украинской и российской прессой.

Одаренный паренек из простой украинской семьи, он мог бы стать руководителем крупного производства, артистом, незаурядным военным. Но человеческая душа беззащитна перед злом. И юноша с обостренным чувством справедливости и остро чувствующий циничную двойственность общественной морали, скорее невольно, чем умышленно, избрал иной жизненный путь, о котором он и рассказывает в своей книге — исповеди.

Он был талантливым и артистичным мошенником. И это, разумеется, не пример для подражания. Так ведь не умирает поговорка, гласящая: от тюрьмы да от сумы — не зарекайся. Нынче он — преуспевающий бизнесмен, однако о начале бизнеса в современной России он пишет следующую книгу.

Автор во многом противоречив, расценивая свою деятельность и ее мотивы. Личные обиды в его сознании, зачастую затмевают искреннее желание отнестись ко всему происшедшему с ним объективно. Но возможно ли требование объективности от самого себя? Дорого само желание покаяния и раскаяния. Ценен сам человеческий опыт осмысления собственного жребия. И не случайно автор так часто предостерегает молодых от детских и дерзких попыток обмануть Систему.

В наше время, переполненное глобальной ложью и невиданным в истории ограблением народов бывшей Российской империи, автор этой книги выглядит романтической личностью, сполна оплатившей свои заблуждения и осудившей их.

Он говорит:

"Заключение — это долгая разлука человека с собственной душой. Она, как осиротевшее дитя, оставленное тобою на воле. И, похоже, что, не написав этой книги, я до конца своих дней не смогу с ней воссоединиться. Она уже никогда не вернется ко мне, если я не напишу этой книги… Таковы мы, люди, что слезно просим у Бога прощения, а потом отвернем Боженьку ликом к стенке: не мешай нам, Боженька, грешить".

Как верно это сказано обо всех нас!

Редакция считает, что самое ценное в этой рукописи не столько само описание криминальных акций, сколько жизнь сокровенного, внутреннего человека, который жил и живет в Мыколе Конотопском, или капитане Аристове, или Коле Шмайсе.

Его масть — "один на льдине".Это не "воровская" масть. Ею определяется человек, не зависящий ни от кого на зоне и в "обычной" жизни и не держащий в зависимости никого. Сам по себе. А это совсем не просто.

Согласитесь, что в нашей мемуарной литературе еще не было ничего подобного. Что это за тип — "один на льдине" — читатель узнает, ознакомившись с книгой.

Перед читателем — жизнь талантливого, предприимчивого и жизнестойкого человека из самых народных глубин. Без преувеличения, книга эта — история российского Рокамболя, рассказанная им самим.

Глава первая. Конотоп

1

Мне хочется, чтобы читатель понял, откуда у моей судьбы ноги растут. А это невозможно, если я не расскажу о своем Конотопе, который предъявил себя мне, ребенку, как целый мир — огромный и колдовской. Можно забыть какие-то подробности, но сумма детских ощущений определяет всю дальнейшую жизнь. Верно сказано, что все мы родом из детства. Городской житель, проведший детство в пустыне — любит пустыню и движение барханов, что трудно понять человеку, родившемуся в лесу. Повторяю: я люблю Конотоп.

Человек не рождается мошенником.

И не место рождения делает его таковым. Я думаю, что по психотипу я артист или художник. Фантазер, как сказала бы мама. Но случилось так, что я стал аферистом и мошенником. И вот людей с такой амплитудой колебаний, мне кажется, дают маленькие городки, где почти все друг друга знают хотя бы в лицо и где ты знаешь каждую подворотню и злую собаку, знаешь и то, какие цветы у тетки Одарки в палисаднике, а какие огурцы у дядьки Григория в огороде. Там, и проказничая, нужно быть артистом.

Конотоп для меня — это гармоничный мир, понятный до сокровенных глубин, несмотря на мистическую дымку, которой окутано его прошлое.

2

Все имеет свое начало.

Я родился в первой половине двадцатого века в этом городе, где узлом завязаны железные дороги на Сумы и Харьков, на Сочи и Санкт — Петербург, на Киев и Москву. Говорят, что все пути ведут в Рим. Что касается Конотопа, то позволю себе согласиться лишь отчасти. Не знаю, пребывал ли в священном городе Риме гетман Мазепа, уроженец здешних мест, и поцеловал ли италийский сапожок гетман Хмельницкий после того, как едва унес свою голову из-под града Конотопа при заключении договора о воссоединении Украины с Россией. Может быть, в Рим заворачивал проездом через Конотоп, Владимир Маяковский и позвякивал шутовскими погремушками певца революции. Может быть, Константин Малевич, проживая в Конотопе, ужаснулся ему и написал свой "Черный квадрат", а потом убыл, к примеру, в Рим.

Простого смертного, вроде меня, все дороги вели в серое каре Красной армии или в черный квадрат тюремной камеры. А уж там уж, если скажешь, что из Конотопа — тишина. К тебе особое уважение. Потому, что Конотоп считался бандитским городом на Украине. Это крупное перепутье втягивало в себя окрестный криминалитет, подобно портовому городу.

И в смутные времена, которыми полна русско-украинская история, банды произрастали в деревнях под Конотопом, как трюфеля где-нибудь на французских пустырях. Банда Шешени[1], например. Или политические братья-разбойники Радченко, которые аж в Швейцарии ходили в преданных товарищах товарища Ленина и соучаствовали в его преступлениях против коренных народов России.

Что касается Красной Армии, то множество ярых бойцов поставили в ее ряды полуголодные дети Конотопа.

Сидор Ковпак со своим партизанским соединением прошел до Карпат от Путивля, что отстоит в трех верстах от нас и где произрастает довольно густой Сарнавский лес.

Несколько военных летчиков стали Героями Советского Союза во время войны. Кто знает: кем стали бы они в мирное время…

Много зловеще известных фигур — парни из нашего города.

Пройдите в те времена в вечернее время по его станционным улочкам, где не было ни одного фонаря, где не было церквей, где колдовски шепчутся невидимые во тьме деревья. Они стонут на ветру, как души наших мужчин, убитых войнами, раскулачиваниями, искусственным голодом, пересылочной тюрьмой. Репрессивные жернова постоянно временных властей крутятся, жирно смазанные маслом, которое давят из народного ядра, из крепких орешков. А, чуть погодя, очередная пропагандистская машина обессмысливает жертвы Молоха с их предыдущими усилиями по переделке материального мира.

И очередная власть пирует на крови, и какой-нибудь бывший революционер вроде Александра Герцена сокрушается, как сокрушался он в своих "Письмах к старому товарищу": "Разрушь буржуазный мир: из развалин, из моря крови возникнет все тот же буржуазный мир".

Здесь безо всяких деклараций о дружбе народов жили украинцы и мадьяры, русские и китайцы, цыгане, поляки, жиды. Со времен черты оседлости город был заполонен жидами и много было у меня подружек среди красивых жидовок, и все почти мои будущие подельники были жидами.

Пусть читателя не шокирует употребление мною слова "жид". У нас на Украине никто не говорил слова "еврей". Жид — древнее и общепринятое название, сходно звучащее на всех мировых языках и во всех транскрипциях Они и сам себя так называли, как украинцев издавна называют хохлами, а русских — кацапами. И еще одно наблюдение: их вроде бы никуда не принимали учиться. Но тем не менее врачи в Конотопе были жиды, директора магазинов тоже. Это весьма корпоративный народ. Возможно, этим они и раздражают другие народы, среди которых обитают.

В Конотопе даже был и есть жидовский район называемый Палестиной. Это район в центре города, где были добротные, по тем временам, двухэтажные дома из кирпича, в которых жила городская знать.

3

Наша станционная улица Буденного была одна из самых небогатых, мягко говоря, со всеми ее тринадцатью Буденновскими переулками. Прямо за нашим огородом, по высокой пятнадцатиметровой насыпи проходила железная дорога из Киева на Москву (а позже — на Харьков).

Внизу этой насыпи тянулся глубокий овраг, где во время войны стояли то немецкие, то советские зенитные орудия. И в одной из депеш августа 41-го года маршал Жуков телеграфировал Сталину:

"Возможный замысел противника: разгромить Центральный фронт и, выйдя в район Чернигов — Конотоп — Прилуки, ударом с тыла разгромить армии Юго-Западного фронта". И дело не в том, что телеграмма была провидческой. А в том, что заваруха была с пересолом.

Город раз десять переходил из рук в руки и артиллеристы-зенитчики, по рассказам мамы, жили почти в каждом доме по нашей улице. Множество детей родились от немцев, и у всех у них была одинаковая кличка — "фриц". И у нас квартировали немецкие офицеры — зенитчики. Мама рассказывала, что кое-кто из них говорили: Сталин и Гитлер — два бандита, что Германии "капут". Это в то время, когда они еще успешно наступали.

На немецких галетах и сгущенном молоке я и рос до сорок третьего года. Впоследствии это независящее от моей воли обстоятельство самым трагикомическим образом повлияло на мою жизнью, поскольку я родился на "временно оккупированной территории".[2]

4

Хата наша — глинобитная, крыша — соломенная. Если смотреть на факт с позиций здравого смысла и, как бы отстранившись во времени, то были в этом и свои плюсы. Задолго до моего появления на свет в таких хатах жили предки и, говорят, на здоровье не жаловались. Однако мы с младшей сестренкой страдали в детстве какими-то легочными заболеваниями, что называлось "застоем воздуха в легких". Думаю, это скорее следствие недоедания и неимения теплой одежды, нежели экологии самой хаты, как ни странно звучат эти слова в одном ряду.

О, сколько было преодолено темных и первобытных детских страхов в этом колдовском городке и в этой хате со старинной резной мебелью и мутными зеркалами в резьбе! Мы боялись ходить мимо кладбища, боялись дурного глазу, боялись неведомого чего, бесформенного и темного, и были суеверны! "Да не все ли дети таковы?" — спросят меня. Однако я прошу не забывать о вековых сатанинских наслоениях, словно бы висящих в атмосфере города.

Дальше за нашим домом — огромное поселение цыган, которые крали даже там, где нечего украсть. Единственная тропа от табора к станции шла за нашим забором. И если ты забыл вовремя яблоки собрать — прощайте, яблоки. А уж если курица выскочила за пределы двора — то она уж тебе не снесет яичка ни простого, ни какого-нибудь еще. Цыгане жили в десятках шатров и среди них властвовали очень богатые люди, а на верху иерархии — барон.

Я ходил к ним в гости. Они, возможно, из любви к ребенку, предрекали мне счастливую богатую судьбу в конце жизни. Сегодня я обеспеченный человек. Сбылось? Я не настолько наивен, чтобы не понимать вероятностных законов и что мертвые, которым тоже было обещано счастье — молчат. И все же спасибо цыганскому гаданию.

Не было на Украине лишь засилья кавказцев, кстати и сейчас нет — за это спасибо здоровому национальному инстинкту украинцев.

И среди всяких этнических групп были свои богатые и свои бедные. А уж послевоенной нищеты хватало всем, хотя кому-то и война — мать родна.

Но куда же вели юношу дороги из маленького пристанционного городка?

5

Экзотический город Конотоп! А может само детство экзотично, этот навсегда утраченный рай.

***

По субботам в послевоенном Конотопе бушевал страстями базар.

Тогда не говорили слова "рынок". До сих пор, если перефразировать Чехова, рынок против базара, "как плотник против столяра". В самом понятии "рынок" есть нечто приглаженное и упорядоченное, несравнимое с базаром по накалу человеческих страстей, по трагикомичности и азарту. В рынок вписалось все низменное из области надувательства, а дикая красота базара осталась за бортом современности. Вот и в Москве исчезли "блошиные базары" и мы лишились чего-то очень существенного. Базар — это философия и алхимия бытия, это гладиаторская арена, рынок — всего лишь глобальный загон для купли-продажи.

Рынок — это скучная повседневность. Базар — это сказка.

Такой сказкой был для меня конотопский субботний базар, где молдаване и молдаванки, цыгане, цыганки и цыганята, болгары и румыны, китайцы и русские, хохлы "западеньски" и восточные и, конечно, жиды — все это картинное смешение человеческого гомона, патефонной музыки, собачьего лая и гусиного клекота, рискованного любопытства и неодолимой человеческой алчности, хлеба и зрелищ одновременно. Держи карман шире, что называется.

Тут, в городе нехристей, на бурлящем его базаре было полно жуликов и воров, попрошаек и побирушек, погорельцев с обожженными оглоблями и культяпых калек, которые покидали на субботу — воскресенье вагоны пригородных поездов. Иногда кое-кто из них обретал навсегда утраченные конечности, засосав склянку горилки и схватив кого-то из шпаков за грудки, кричал ему о мешках пролитой на фронте крови.

Подобного рода метаморфозы производили на ребенка неизгладимое впечатление. Наверное, тогда семена пестрого и бурного мира влетали в замкнутое сознание ребенка через широко распахнутые глаза. И неведомые миру растения пускали в нем свои корни.

Тут за пятачок вам погадает морская свинка или, по вашему желанию, попугай, или же старая цыганка вся в монистах восседающая на алой бархатной подушечке. Все гадали всем — все хотели знать то, что ожидает их в туманном будущем…

6

Для ясности и правильного понимания дальнейшего хода моего повествования, скажу о том, что в городе почти не было коммунистов. И у меня в детстве было о них такое представление: коммунист — это хороший дом с "железной" крышей. Очевидно, потому, что на наших улицах были так называемые уличные комитеты — уличкомы, а ответственного за их работу человека, назначенного управой, тоже называли Уличкомом. У него, коммуниста, был добротный дом под железом. Этот человек, как бы, надзирал за порядком на улице, следил за внешним видом дворов, за тем, чтобы все вовремя исправно платили государству за свет, за радио. А с приходом демократа Хрущева — и налог за каждую гуску, за свинку, за каждое фруктовое деревце. Уличком ходил по дворам должников вместе с участковым Кислицей или с финагентом, или с электромонтером, олицетворял собой советскую власть, коммунистов. По его прямому указанию монтер часто отрубал у нас в хате свет: отрежет на столбе провода по самую репицу, а провода смотает в круг и бросит во двор.

И вот делают они очередной обход улицы, а во всех наших бедных хатах паника и мама смотрит в окно.

— Коля, бачишь коммуниста?

— Бачу, мамо

— Колы пидростэш — спалы його хату!

Может быть, и скорее всего, она так мечтательно шутила. Но я воспринимал это, как материнский наказ, а ближе и дороже мамы у меня никого не было. Теперь я понимаю, что мещанам Конотопа — и маме в том числе — по большей части было все равно: фашисты ли, коммунисты ли, демократы ли, как теперь, у власти…Все они приходят на готовенькое.[3] Была бы шея — хомут найдется. Был бы сук — петлю приладим.

Так и пилили товарищи коммунисты под собою сук.

Ведь известно: сытый голодного не разумеет. И наоборот.

7

Кислица — это фамилия участкового, который был грозой всего Конотопа. Естественно, участковый — коммунист. У него тоже был шикарный дом под металлической кровлей. А у большинства народа — камышит да солома, рубероид или тес. Крыша терпит пять — десять лет — и меняй. Многие из них война порушила, а восстановить не на что — латка на латке. И по крыше можно было судить об уровне благосостояния домовладельца без боязни ошибиться.

Сам Кислица был дерзок, хамоват, спесив оттого, наверное, что мнил себя местным богом, думая, однако, что на безбожье сам богом станешь, что свято место пусто не бывает. А еще и по причине полной вседозволенности и безнаказанности. Он ловил подвыпивших после смены рабочих, ходил изымать самогонные аппараты и штрафовал! Штрафовал нищету безжалостно. При царе он был бы городовым или околоточным. Прихвостень, одним словом.

Это был второй коммунист в хромовых сапогах, после уличкома, с которым жизнь столкнула меня, мальца. И столкнула на подножке трамвая.

Теперь эта улица называется улицей Свободы.

Тогда она была улицей Ленина.

И по этой улице Ленина пустили к Первому Мая первый в городе трамвай. Событие для Конотопа эпохальное. Такого чудища, как трамвай обыватель Конотопа не видывал. Это событие было похоже, может быть, на пуск первой линии метрополитена в Москве, когда собирается неисчислимая толпа, произносятся речи и на глазах обнадеженных ощутимостью светлого будущего людей сверкают слезы гордости и умиления: знай, де, наших! Все с цветами, все нарядные. Аккордеон играет. А уж детям-то как весело и у кого-то в кулачке медный алтын на проезд!

Все же пять лет строили трамвайную линию и вот оно — чудо о колесах!

Мне шесть лет.

Я в пальтишке с чужого плеча, перелицованном из солдатской шинели. Оно мне на вырост, до самых пят. Мне тоже весело, да алтына нет на билет. И я выждал свой час, который едва не стал для меня смертным.

У недалекого от нашей хаты железнодорожного переезда, где по вечерам после танцев вершились большие драки, трамвайный путь делал крутой поворот почти под прямым углом. И соответственно вагоновожатый снижал скорость по соображениям безопасности. И те, кто помнит эти трамваи, помнит и то, какими были в них дверцы. Они были вполовину человеческого роста и свободно отодвигались вдоль вагона. Можно было вскочить и спрыгнуть на малом ходу. Можно было ехать "на колбасе", прицепившись к вагону сзади, можно было прокатиться на подножке, держась за дверцу или легко отодвинуть ее и проскочить в тамбур.

И я на этом повороте вскочил на подножку, открыл дверцу и всунулся внутрь. Но тут же получил удар в лицо ментовским кованым сапогом капитана Кислицы, который устроил засаду на таких, как я, безбилетных.

А впереди пути раздваиваются — там стрелка. Если попадешь на стрелочный перевод, то все твои косточки будут перемолоты. И меня тянет уже в этот железные жернова за длинную полу пальто, которая зацепились за боковой щит, укрывающий колеса трамвая, тянет вдоль всего пути к стрелке, где рельсы расходятся. Кто-то в трамвае понял что происходит и закричал, что ребенка тянет под стрелку. Потом закричали все и вагоновожатый — хорошо скорость была невелика! — остановил трамвай.

И вот я грязный и окровавленный иду домой. Мне стыдно. Я помню это жгучее чувство стыда. Чего же я стыдился? Своей неудачи? Своего внешнего вида? Унижения?.. Может быть, мне было стыдно за взрослого человека в офицерских погонах, который так понимал свой служебный долг? Вряд ли. Наверное, мне стыдно было идти к маме в испорченном пальто, сгоношить которое ей стоило немалых трудов. Когда я впервые прочел у Есенина:

"…И навстречу испуганной маме

Я цедил сквозь разбитый рот:

"Ничего… Я споткнулся о камень…

Это к завтрему все заживет…"

Я не в первый уже раз вспомнил эту детскую обиду. Как бы то ни было, но если уж говорить о колее, по которой меня тащила судьба к очередной стрелке, то и без психоаналитика можно выстроить причинно- следственную цепочку. И первой причиной, толчком к моей будущей мошеннической деятельности в личине "капитана Аристова", к моим путешествиям по стране с поддельными билетами особо важной персоны был именно тот случай из детства. Моя "любовь — ненависть" к военной форме и подсознательное ощущение своей мизерности перед жерновами власти, жалость к маме и желание сделать ее счастливой и гордой — все это теснейшим образом переплелось в сознании и превратило мою жизнь в смертельно опасную игру. А игра стала полной мучений жизнью.

И тот проезд "зайцем" на первом конотопском трамвае, возможно, в большой степени определил ход моей жизни. Сколько я объездил потом тысяч километров в полном комфорте мягких вагонов и холуйствующими перед моими поддельными литерными документами проводниками! Похоже, я по-детски, с наслаждением мстил властям в лице участкового Кислицы, за то, что они так жестоки к людям с мозолями на руках.

Я сладко ненавидел и презирал физический труд, невольно уподобившись им, властям предержащим. Но в отличие от них, я заплатил за это годами каторжного бытия.

И очень прошу вдумчивого читателя запомнить эту предысторию для правильного понимания психологического подтекста моих последующих проделок.

Что же касается капитана Кислицы, то судьба его вознаградила за песье рвение: капитанский труп нашли однажды утром насаженным за подбородок на штырь металлической ограды паровозоремонтного завода. Так расправились работяги с этим мерзавцем. А мой трамвай еще стучит по рельсам…

И я до сих пор люблю этот, стотысячный при всех властях городок. Объехав полмира, и давно уже проживая в Москве, я тянусь туда летом. Наверное, потому, что я остаюсь украинцем. Я готов писать о Конотопе без конца, дни и ночи. Там, как всякий мальчишка, я впервые страдал, любил, дрался, голодал и тонул, вдыхал неповторимый густой запах его цветов и слушал мистический лепет листвы многовековых деревьев.

8

В известной многим по украинской классике повести "Конотопская ведьма" Квитко — Основьяненко писал, что это город, где обретаются бесы всех мастей, заполненный ведьмами и ведьмаками, прорицателями, колдунами и гадалками. Не знаю: крестила ли меня мама, потому что в оккупированном фашистами городе не было ни одной православной церкви. Может, потому с детства каким-то болезненным ознобом отзывался во мне сумеречный шелест конотопских деревьев. Особенно с наступлением ночи, когда ни света, ни огонька.

Деревья жили по всему нашему мещанскому городу, как молчаливые хозяева — эти деревья, многие из которых были древнее конотопских старух из первой, может быть, половины девятнадцатого века. Город словно забежал в сад — и обмер под его кронами. Потом люди стали как бы отгораживаться друг от друга высокими заборами. Так казалось мне, ребенку, что город состоит из заборов. И — сезонная непролазная грязь на черноземных улицах, посыпанных "жужелкой"[4]. Нередкие на крупной узловой станции автомашины, как катера, рассекали эту грязь, распугивая уличных кур, гусей и поросят — больших ценителей грязи.

Но не прекрасное лето помнится своею быстролетностью, а осень своими моросящими дождями, когда все меркнет вокруг.

И все эти черные улицы, черное вечерами небо и черные скрипучие ивы, черные шелковицы — как волновали они своей значительностью!

Черными были они, да не чернее жизни…

9

Всякий человек, похоже, иногда вдруг подумает: кто я? Откуда и зачем я пришел в этот мир? Где мои корни и где исход?

Говорили, что мои бабушка с дедом по маме прибились к Конотопу невесть откуда и имели столько золота, что и ночные горшки у них были золотыми. Может быть, это всего лишь слухи, предвосхитившие нынешние байки о золотых унитазах. Однако не бывает дыма без огня. Люди еще из времен "мрачного царизма" вынесли кой-какое золото. Как же изъять у них золото и драгоценности, нажитые трудом поколений? А очень просто. Организовать гражданскую войну, которая сама потянет за собою разруху, безработицу. Когда хлеб и соль станут дороже золота, подставляй большой и глубокий карман — магазины Торгсина[5], прикрыв ими, греховное во всех приличных религиях, ростовщичество сетью скупок. Начнут людишки пухнуть от голодной водянки — придут и принесут. Их ждут добрые дяди, которые дадут тебе и твоим детям хлеб в обмен на лом.[6] Не миновала чаша сия и моих пращуров. Все их достояние конфисковали Советы в тридцатом году, когда началась коллективизация.[7] А зачем общее хозяйство зажиточному мужику? Общий котел нужен голытьбе и лишь до той поры, пока не встанет на ноги. Так говорит здравый-то смысл.

Тетушка моя по отцу Нина Георгиевна в восемнадцать юных лет ушла в какую-то банду с антибольшевицкой идеей, что на ее месте сделал бы каждый, кто остался человеком в царстве Хама. Она была красавицей от Бога. Тетушку убил следователь НКВД на одной из сходок в Конотопе. Так рассказывала мне мама.

Но тогда никого не арестовали. Потом уже дедушку по отцу, Георгия Михалева, расстреляли в З8 году как украинского националиста. Тогда расстреляли по той же интернациональной статье всех мужчин старше 40 лет улицы Буденного, на которой мы жили. Их ночью забили в "воронок" и с почетом расстреляли в тюрьме НКВД областного города Чернигов. Бабушка умерла следом. Что было проку в той бумажке о помиловании деда, о его реабилитации, которую мы получили в пятьдесят шестом году! Что в том жалком трехмесячном пособии, которое выдали его детям "в связи с потерей кормильца"!

Оставшиеся в живых сестры моих родителей повыходили замуж за фамилии Ждановых с Кучмиными и фамилии эти достаточно известны. Летчик-испытатель современных самолетов, полковник Иван Жданов, например, мой родственник. А сгорел он на земле. От водки. Запил по-черному под конец жизни. Что мучило его генетическую память?

Кучма Пылып пошел служить шуцманом в КриПо[8] в период фашистской оккупации. Пришла советская оккупация. Ему дали червонец и отправили на Воркуту вместе с детьми со всеми. Кому пять, кому шесть лет отроду. Еще недавно в Конотопе жив был из них Виктор Филиппович Кучма, и ему было бы скоро шестьдесят пять лет — год назад повесился. Чего, казалось бы, ему не хватало? Работал мясником без ложного гуманизма, и он знал, что такого мясника, как чека, мир еще не видел. И деньги у него, как у всякого мясника, водились. По человеческим качествам он был лучшим из всех, кого я знал в Конотопе. Видно детская травма, глубокая обида, как осколок, дошла до сердца и оно не смогло жить как сердце шуцманова сына.

Что касается мамы, она перед самой войной вышла замуж. Но отец мой, Александр Георгиевич, погиб в 41 под артобстрелом, так и не увидев меня ни разу. Где его могила и есть ли она — неизвестно. И кто знает: такой ли была бы судьба моя, будь он жив.

Всё.

Мы — это я, моя старшая сестренка Нина и мама — остались совсем одни на постоянно оккупируемой территории

10

… У моей мамы было три сестры и два брата — всего пятеро. Так вот в 49-м году или в 50-м одного из братьев, Алексея Михайловича Хорошко, пригласили на свадьбу. Он лихо играл на гармошке. В деревнях тогда свадьбы играли на Октябрьские, то есть, только по осени, после сбора урожая. Никто не приглашал на эту свадебку банду вышеупомянутого Шешени — она явилась нежданно во главе с коноводом. Кто успел — попрятались, а дядя Алеша сидит, как сидел со своей гармошкой. Шешеня требует ведро самогона, дядя отвечает, что он здесь в гостях и самогоном не заведует, что он всего навсего гармонист. Тогда один из бандитов достает из-за халявы[9] нож-финку и для начала бьет дядю Лешу рукоятью в лоб. Дядька утерся, достает свой нож из-за хромовой халявы и употребляет бандита адекватно в лобешник. У нас в породе было так. Если кто преступил понятие дозволенного, то: царь ли ты, царевич, король, королевич, сапожник, портной — неважно: кто ты будешь такой получи по квитанции. Никто у нас в родне обидчику не уступал. Тогда уже этот Шешеня вынимает нож и принимается пороть им дядю Лешу. Тот бросает гармонь, сам в окно и — ну ледком по деревне хрустеть.

А куда помирать бежит человек? К дому.

Бежит дядя Алеша, бежит да упадет. А Шешеня его лежачего да финкой в спину. Тот в горячке-то подскочит и снова ходу. Вот он дом, совсем рядом. Тут из дома выходит мой дед, Хорошко Михаил, видит всю эту кровавую картину. Хватает во дворе кувалду, подбегает к непобедимому всею советской властью Шешене и бьет его в лоб, как быка. Тот падает и не мычит. Дед выхватывает у него нож и этим же ножом, что в сыновней крови, перерезает героическому Шешене его поганую глотку. Теперь уже самогон пить затруднительно. Да и ни к чему покойнику свадебный самогон, разве что чертей на том свете поить.

И что же следует за сим?

Обыск. При обыске находят где-то в тряпочке ракетницу — эхо прошедшей войны. Ну что такое ракетница? В деревне их было тогда больше, чем коров. Собирались вечерами по праздникам и устраивали фейерверки. Далее арест. Суд. Советское правосудие вламывает дедушке Михаилу десять лет за убийство с превышением пределов необходимой самообороны. Кого он убил? Он убил главаря дерзкой банды и вооруженного, заметьте, главаря.

А исполосованному ножами дяде Алеше отсчитали пять лет за хулиганство и за ракетницу добавили еще пять лет.

И так поплыли мои родные на отсидку в Южкузбасслаг. Дед и Алеша. Алешу выпустили в пятьдесят третьем году по амнистии. А дед, которому при аресте было уже за пятьдесят лет, отбыл весь срок. Освободился, прожил несколько лет и помер.

Вот судьба непокорных. Их нагибала дьявольская безбожная власть в первую очередь, а если спины не гнулись, то их с хрустом ломали.[10]

"…По плодам их узнаете их…"

Язык отсохни у того, кто назовет советские расправы с порабощенным народом и непрекращающийся поныне геноцид — правосудием. В гены каждого живущего здесь человека, как в вечную заполярную мерзлоту, впаялся большевицкий концлагерь.

Тут хочется вспомнить строки двух больших русских поэтов советского времени.

"…Если не был бы я поэтом, значит был бы мошенник и вор." Это написал Сергей Есенин, убитый вместе с русской деревней и тамбовскими крестьянами, с раскулаченными и расказаченными…

"…Кто народ превратил в партизан?" — спросил через шестьдесят почти лет Юрий Кузнецов, живущий поныне, но потерявший на войне отца.

Что же творят безбожные власти с человеком, который по православному определению должен иметь трех отцов: отца родимого, отца государственного помазанника Божия и Отца Небесного, попранного и оскорбленного, Отца отцов!

У врагов рода человеческого множество личин. Вчера они были коммунисты. Сегодня — они либералы, демократы. А мы — все то же, источенное паразитами древо с подрубленными корнями.

Какая демократия? Какой капитализм? Какая свобода в концлагере, где начальство, если чего и боится, то лагерного бунта. А иногда, когда ему, начальству бунт выгоден, подогревает его. В политологии это называется стратегией и тактикой управляемых конфликтов. На какой стадии обезглавить массу недовольных — вот и вся задача.

Так что сушите сухари и мажьте лбы зеленкой, господа.

11

Из раннего детства — одно неизгладимое воспоминание: голод и нищета. Это фон, на котором рисуются все остальные картины.

Вся наша улица, все мои друзья росли без отцов. У кого-то из них они были расстреляны чуть раньше, чем родился я, у кого-то погибли во время войны сороковых годов. И откармливали нас матери — непроходимо нищие, вечно голодные и полураздетые во имя торжества коммунистической идеи.

Конотоп, как уже говорилось, всего лишь крупная узловая станция и вся производственная жизнь теплилась вокруг завода, где умельцы ремонтировали увечные паровозы и "больные" вагоны. Мама моя, Александра Михайловна, поднимала двоих детей: меня и сестру, которая родилась в сороковом, двумя годами раньше, чем я. Работы — никакой. Негде оторвать копейку. Торговать нечем и некому. Топить печь — забудь. Полы в хибаре глинобитные. Если б не те две козы-кормилицы, что изловчилась купить мама, то не писать бы мне этой книги. Но до сих пор я не могу переносить запаха козьего молока. Каково же было маме? Не напрасно говорят, что холод и голод в обнимку ходят. Мама, как и другие, надевала "беспалые" перчатки и в сорокаградусный мороз да с утра пораньше шла на дорожные тупики. Там выбирала несгоревшие куски угля из отбросов паровозного шлака, черные окатыши мерзлого бурака, который оставался на путях после грабительских ночных налетов голытьбы на товарные вагоны. Я хотел бы ей иной судьбы…

Почему она, а не жена коммуниста — начальника тюрьмы? Почему ее пальцы, а не пальцы жены коммуниста — начальника станции окоченевали до бесчувствия, до ломоты в суставах? Почему все дети в наших разоренных семьях переболели туберкулезом и пневмониями? Почему жена какого-нибудь честного работяги, а не жена картавого палача Надежда Крупская ползала у разграбленных ворами эшелонов, собирая мерзлый бурак, чтоб сварганить детям похлебку?

Не надо быть записным психологом, чтобы представить себе ту болезненную и взрывоопасную смесь эмоций, творящуюся в детском сознании. Ведь это коммунисты декларировали на словах аскетизм и отрекались от материальных благ во имя идеи строительства рая на земле. А на деле — всех обули и одели: обобрали трудягу почище, чем сто Шешеней вместе взятых. И то: зачем в раю еда, обувка и одежка?

К шестнадцати годам я с мамой объехал почти всю Россию.

А начал — в пять лет.

Со своего огорода и сада мы снимали сочные вишни, клубнику, яблоки, перебирали их с сестрою, затаривали и на себе таскали в багажный вагон. Тщедушные и голодные, грузим их, а менты посмеиваются, издеваются над беззащитными и безденежными. Даешь им, копеечникам, взятку и без билета едешь торговать. В грузовом вагоне или в паровозе. Несколько раз за лето едешь куда-нибудь на север: в Вологду, в Кандалакшу, в Сыктывкар или Мурманск, в Архангельск или Сегежу, Кандалакшу или Москву. Я таскал мешки и сторожил их на вокзале, пока мама в чужом городе искала грузовичок подешевле…

Я помню Бериевскую амнистию пятьдесят третьего года. Она застала нас с мамой в лагерном крае — в Карелии. Я видел, как изможденные зека громили станционные киоски Они отняли у меня, огольца, семечки. Они вырвались из ада. И теперь я понимаю, что они мстили режиму, который на каждой и самой захудалой станции имел своего Ильича, указующего путь к коммунизму. Видно, где-то в сокровенных глубинах детского сознания сама по себе приросла, а потом и дала свои горькие плоды мысль, что и там живут люди. И люди неслабые… Сколько ночей я проспал на Киевском вокзале Москвы на мешках, давленных картонках, на дорожном тряпье! Чем можно было меня испугать после этого?

Только нечаянной радостью. Вот с вырученных денег купит она мне, голубка, какую-нибудь футболку или рубашонку пошьет, а я боюсь: порвут в уличной драке. Однажды она купила мне магазинный игрушечный кортик: как я это забуду? Кортик этот запомнился потому, что не было у нас магазинных игрушек. Лыжи, санки делали сами. Сами строгали и, размачивая, загибали лыжи, мастерили какие-то пушки, автоматы, лимонки взрывчаткой начиняли. Те, кто остался жив после этих игрищ могут подтвердить мои слова. И мне было радостно и тяжело. Потому, что мама отрывала эти несчастные деньги от семьи, от своего скудного рациона. Вот что страшно вспоминать, а совсем не то, что зимой в школу приходилось бегать в тапочках.

В шестьдесят пятом, когда меня впервые посадили, маму оставил ее второй муж и мой отчим, бывший полковой разведчик Сергей Васильевич Пронкин. Хороший русский человек, он прошел всю войну до самого Берлина. Этот враг рейха стал другом нашей обездоленной семьи. В детстве он беспризорничал на Украине и, как русский, был лишен нормального человеческого общения даже среди себе подобных, поскольку национализм украинский особо крутого замеса.

Мы были еще несмышленышами, когда он пришел к нам жить и стал работяжить кузнецом на паровозоремонтном. Всю жизнь за копейки. Зимою и летом — в единственной своей некогда черной, а потом — белой от соленого пота, застиранной рубашке. Он воспитывал нас с сестренкой, как умел, после каторжного труда, обычно, лежа на диване с самокруткой и каким-нибудь историческим романом. Кто может упрекнуть его в этом? Я не могу. Он был хороший человек, и мы звали его папой. Вскоре в нашей семье появилась младшая сестренка Катя.

И все же, понимаю, как не хватило мне мужского примера!

Через три года после того, как меня посадили, отчим умер, от инфаркта. Прости меня, Господи: каюсь… Так и не увидел его после своего освобождения в 1968 году.

Верно назвали нашу измученную страну бабьим царством… А еще вернее было бы назвать ее бабьей зоной. Но об этом — после.

После и о том, чем стали для меня железные дороги.

12

В четыре года — уже стал помнить себя — подсаживался я вечером в огородные лопухи к соседу и ждал, аки тать, когда потухнет свет в окошках и все уснут. А к утру выщипывал семейства роз, пионов и прочая, как советская власть выщипывала цветущие семьи, и нес краденые цветы в полусвете утра к московскому поезду. В этом поезде кочевали на Крым курортники. Им нравились туземные дети Конотопа, нищета и дешевизна, они швыряли нам от щедрот своих. И я, в числе других, мог утром отдать прибыток маме, а если подфартит, то спереть походя еще где-либо и что-либо нужное для домашнего обихода.

В чужом огороде — и хрен слаще.

У еще одного нашего соседа в саду росла старая шелковица — огромное, корявое дерево, усыпанное жирной ягодой. Мне лет семь. И так мне хотелось этой шелковицы, что ночью я не выдерживал: через плетень — и вот оно дерево. Стараюсь не оставлять следов. Ночь черная, шелковица черная, мысли розовые: вкусная ягода, сочная! Только все кругом густо пахнет дерьмом. Наелся я шелковицы и домой скользнул, а запах дерьма — скользит за мной. Да простит меня Читатель за столь неприятные контрасты с ароматами летней украинской ночи, но как же мне было мерзко осознать, что сосед измазал ствол благородной шелковицы содержимым отхожего места! И как приятно было думать об отмщении!

Я насобирал в тире латунных гильзочек, начинил их серой, заклепал и заложил в консервную банку с ватой. Вату эту я поджег и ровно за пять минут до шести утра устроил этот заряд под утренним стульчаком соседа. Я знал, что он посещает уборную в шесть утра, аккуратно, как немец. Далее, нетрудно представить себе драматургию происшедшего со стрельбой и прочими выхлопами.

С тех пор на улице меня иначе как Коля-партизан не называли.

Но все это являлось больше мужскими рискованными играми, чем хулиганством. Мы — дети войны.

Возможно именно поэтому и еще под воздействием героического кино, мы всерьез увлеклись "рельсовой войной". Строили каменные завалы на пути поездов и путевые обходчики уже знали участки риска. Они, матерясь в полный голос, разбирали наши завалы, останавливали поезда. Однажды ночью мы старательно разболтили двенадцать с половиной метров железнодорожных рельсов и утром через весь город пропёрли рельсы в скупку металлолома. Нас было четверо и лет нам было на четверых — от силы тридцать шесть. А за килограмм металла мы получили бы по семь копеек. Будь на нашем месте взрослые — получили бы минимум по двадцать пять лет срока за килограмм, потому что нас поймали и — слава Богу! — не произошло крушения поезда. Это ведь называется диверсией, как и поджог нефтебазы, который мы же, щенки, устроили, чтобы посмотреть как оно будет гореть. Горело, как в кино. Нечто подобное я видел позже на лесоповале в Коми АССР.

Детские игры за гранью дозволенного!

13

Все же стоит поблагодарить судьбу за это детство, давшее мне крепость характера и неистребимую живучесть. Голод, нищета и ненависть, детское бесстрашие, когда не понимаешь реальности смерти и она случается с кем-то, но только не с тобой — вот, что гонит подростка бессознательно и изощренно мстить благопристойному миру. Слепая ярость и темный лес творят из щенка волчонка. И всю последующую жизнь человека уже не оставляет острая, всепроникающая интуиция изгоя, нелегала, существа, ведущего двойную жизнь…

14

До сих пор с большим почтением я отношусь к учителям.

Как ни покажется кому-то странным, но ходил я в школу, как на праздник. Может быть потому, что учился хорошо и, что маме грели сердце мои похвальные листы.

В Конотопе было около десятка школ. Из них две только на украинском языке, остальные — русские. В русских школах украинский язык изучался, как иностранный: два-три раза в неделю по два часа. Это один из факторов русофобии и национализма на Украине.

В школах было раздельное обучение мальчиков и девочек. Я считаю, что это было правильно. Останься все по классической системе раздельного обучения — сейчас не было бы проблем с бесполыми господами и дамами и законодательной возни аж в самой Государственной Думе и Кремле: сажать голубых или не сажать?

В 1954-55 учебном году произошла очередная педагогическая реформа, повлекшая за собой и сексуальную, как нынче говорят, революцию. Всплыли легкомысленные суждения Инессы Арманд о свободной любви. Уже в пятом классе у нас в 37-й железнодорожной школе появились довольно пышнотелые девчушки, что не редкость на Украине. Мы развлекались, задирая им грубо подолы и бестрепетно настегивая их по ягодицам. У нас, будущих мужчин, были достаточно извращенные, дикие понятия об отношениях с будущими женщинами. Мамы, конечно же, не входили в их число.

Когда весь город делится на пять — шесть враждующих бандитских группировок, дети врагов ходят в одни и те же школы. И в нашей единственной в городе железнодорожной школе существовали враждующие кланы с самого первого класса. А явление девочек подлило масла в огонь страстей — "шерше ля фам", как говорят на Украине.

Быть круглым отличником считалось зазорным. Паренек я был видный и хорошо учился. Особенно любил литературу, историю и девочек. Они тоже находили во мне свой интерес. И пошли с пятого этого класса "разборки" прямо на уроках, на глазах мадемуазель. Для этого годились стеклянные чернильницы в сеточках и перья номер пять или "пионер". Не думаю, что подобные коллизии чем-то особенным отличали нас от других послевоенных школьников. Но всякий боевой опыт индивидуален для каждого нового на земле человека. Вот и я читал азбуку жизни с листа, и эти азы помогали впредь освоить высшую науку этой жизни. В ней каждый человек по-своему одинок и должен быть готовым к одиночеству, чтобы принять его достойно.

И к драке ты был готов каждый день.

15

Идешь из школы часов в пять — шесть, еще не вечер — сумерки. Самое время, когда сбиваются стаи. За тобой увязывается "погоня" из чужой группировки. Они или ушли раньше с урока, или на урок вообще не пошли. Ты налегаешь на ноги и до дома-то из школы метров пятьсот, но это не значит, что ты пройдешь их без боя. Где-то ждет тебя "засада" — все, как в партизанской войне. У меня школьная кличка была Гусак, потому, что был долговязым и неплохо бегал на лыжах. И вот ты ломишься домой, как лось через таежные дебри, и тут из-за кустов — подножка! Ты юзишь по шлаконасыпной дороге скользом, кровь из ссадин. И догадываешься, что все, что цель врагом достигнута, что это всего лишь акция устрашения в партизанской борьбе за контроль над территорией. Ты в уме ставишь галочку, потом утираешь красные сопли и идешь домой выколупывать шрапнель из-под кожи.

В мои коленки навсегда втерлась черная "жужелка" конотопских улиц.

16

Шестнадцать лет — девушки и танцы.

Пьянит сирень, дурманит яблочный цвет, на верхней губе пробивается, а в голове еще не посеяно. Драки переходят в новую и качественно иную стадию. Провожая девушку с танцев, ты "заглубляешься" на вражескую территорию куда-нибудь аж в Загребелье.[11] Договоришься проводить девушку из чужого ареала обитания. Девушкам нравились и нравятся чужие. А уж если приехал ты из Москвы или Киева — ты предмет девичьих вожделений. Ты для нее, как инопланетянин.

Танцы кончаются в одиннадцать. Трамваи ходят до двенадцати, а любви хочется тем сильнее, чем темнее. Туда, в запретную зону едешь на трамвае и, конечно, возвращаешься заполночь или, как говорили романтики, под пологом ночи. И пешком это пять-шесть километров. И было тогда по всей стране железное мужское правило: никогда не трогать парней при девушках. И было другое, золотое мужское правило: проводил чужой парень свою избранницу, а уж потом ему надо хорошо вломить. Следовательно, рубль за вход и два за выход. И дело даже не в том одном, что ты чужой, а еще и в том, что эта девочка нравилась, как правило кому-то из местных и в том еще, что родители ее частенько просто "нанимали" знакомых парней для острастки приблудных. И таким образом родители стерегли свое чадо возлюбленное от преждевременного материнства. Разумеется, дома у девушки никто тебя не оставит. Это сейчас юнцов укладывают спать вдвоем по месту прописки девушки.

И вот идешь туда и видишь, как перемигиваются в темноте огоньки цыгарок. Ты уже ищешь пути отхода. Примечаешь тропки в садах-огородах, наносишь на карту памяти неприметные щели в заборах, подворотни, закоулки.

Местные давят на психику, показывают, что они есть и намекают, кто они есть. Они до утра тебя будут ждать. Отломают от забора дрыны-баланы. И ты уже слышишь, как трещат заборы, когда тихонько идешь обратно. И ты видишь уже не глазами, а всею битою шкурой, что будет она еще раз бита. Это естественно, будь ты хоть чемпионом мира по самбо. Тут лучше быть чемпионом города по стайерскому бегу. Потому, что уличная драка по своей свирепости и беспощадности сравнится только с зековской. Какой там тайский бокс! А дорога у меня одна — к вокзалу. Рост у меня был под два метра, ноги длинные, вес — шестьдесят пять килограмм. Когда знаешь, что за тобой гонятся с дрынами, — море перепрыгнешь. Но у тех, кто преследует тебя, мотивация слабей: не догоним, так согреемся. Или: ладно, сегодня упустили завтра придешь. А тебя километра два гонит страх. И очень жаль, что никто не фиксировал мои юношеские рекорды.

А завтра ты — ученый муж. Ты уже находишь связи с местными "авторитетами". Ставишь им выпивку, получаешь "аусвайс". А утром, целый и невредимый, идешь в техникум из материнского дома.

Когда мне было пятнадцать лет, я перешел на второй курс единственного на весь Конотоп техникума. Как бы, само собой разумеется, что техникум был железнодорожным.

Но по своей престижности в масштабе Конотопа — говорю это без всяческой попытки юмора — он мог сравниться с Московским университетом в масштабах страны

17

Тогда мало кто из станционных мальчишек мог позволить себе протирать штаны за школьной партой аж десять лет. Мы стремились скорее стать самостоятельными и независимыми. Главной моей идеей уже тогда была идея вырваться из Конотопа в большой мир, стать великим человеком — каким-нибудь министром: либо путей сообщения — либо строительства. То — есть, сделать карьеру. А главной задачей было учиться технической грамоте. И я преодолел огромный конкурс, чтобы поступить в этот железнодорожный техникум.

Если помните, в 1956 году произошло сокращение Вооруженных сил на одну треть. И учиться хлынули десятки тысяч молодых, до тридцати лет, офицеров. Во всех учебных заведениях были созданы специальные группы, куда направляли без экзаменов уволенных в запас офицеров, получивших звание в восемнадцать — девятнадцать лет. Они имели уже военное образование и учились два года, а я с семилеткой и подобные мне учились четыре года. Что ни говори, а офицеры — лучшая часть общества. И эти были взрослые, серьезные и ответственные парни. Они внесли армейский порядок в жизнь техникума. Они укрепили физкультуру, самодеятельность, стенную газету. У меня был второй юношеский разряд по лыжам, второй — по стрельбе из мелкокалиберной винтовки. На силовые виды спорта по причине своей хилости я покусился всего один раз. Это был бокс. И меня в первом же бою нокаутировали так, что я лишь на третий день вспомнил свою фамилию.

Штанги-манги поднимать было не интересно. Да и силы, как я уже говорил, не доставало. У военных можно было многому научиться, но они нам мешали тем, что девушки в большинстве случаев предпочитали их своим, привычным, зеленым и неинтересным. А эти — орлы!

И скорее больше для того, чтобы привлечь к себе утраченное внимание особ прекрасного пола, я по-мелкому хулиганил. И вследствие этого постоянно лишался стипендии, о которой приходилось впоследствии хлопотать, конечно же, маме.

Не надо забывать, что было мне тогда пятнадцать лет… В пятнадцать лет я кипел избытком энергии. С первого дня в техникуме тянуло меня вытворить нечто, и я вытворял.

…Однажды мама просила за меня, стоя на коленях перед директором техникума. Она умерла от инфаркта холодным январем девяносто шестого года, у меня на руках. Как же больно сознавать с годами, сколько рубцов я оставил на ее сердце! Она-то все мне простила, а сам себе как простишь?

Таковыми были я и город Конотоп — город бродячих артистов, одним из которых я и стал. Я пытался быть другим.

Но другие — на то и другие…

18

Заключая эту главу, не могу не сравнить реалии своего детства и детства сего дня.

Всю мою жизнь коммунисты-интернационалисты были заняты внутрипартийными разборками, разбоем и насилием, где основным элементом камуфляжа являлась "забота о благе советского народа", а разменной монетой и рабочим скотом был тот самый народ, которому к восьмидесятому году обещали земной рай — коммунизм.

Но они же были бесконечно озабочены формированием социальной среды, и регулярно промывали "темное сознание масс" партсъездами, партсобраниями, покорением высоких рубежей и т.д.

Действительно: чем грандиозней ложь, тем легче верят в нее. Те, бывшие дети, кого смолола в костную муку государственная машина — уже не скажут ничего. Ну, а те, кто выжил подобно мне в голоде и нищете, тот, кого проморгали и не уничтожили, кто заматерел, как волк-одиночка, думаю, как и я, засвидетельствует, что основной массе нынешних детей не позавидуешь. Сравнение даже с нами — не в их пользу. Как за коммунизмом, так и за советским капитализмом стоят беспощадные, людоедские мировые деньги и ростовщический капитал. Но, если в мою бытность ребенком бизнесмены от политики, еще боясь народа и закона, вынуждены были блюсти "моральный кодекс строителя коммунизма", то теперь — увы! Бояться им некого в бабьем русском царстве.

Во время моего детства, как бы то ни было, я мог уже с четырнадцати лет содержать себя, хорошо учиться и видеть перспективы своего социального роста. Нас, детей, все старались чему-то научить полезному: как держать ручку, инструмент, как чистить туфли и гладить рубашку, как правильно ходить, как правильно говорить — все бесплатно. В порядке дружеской опеки. Нынешние взрослые люди все засекречивают, ибо все стоит денег. И я не могу не привести, как пример социальной защиты, следующий пример.

В пятьдесят каком-то году мама обратилась с письмом к Швернику.[12]

Она писала о потере кормильца, просила помочь. И нам назначили пенсию. По сто восемьдесят пять рублей мне и сестренке аж до совершеннолетия. Мама работала санитаркой в больнице и получала триста рублей. В техникуме мне за хорошую учебу платили государственную стипендию сто восемьдесят рублей.

Простое арифметическое действие покажет, что мой личный доход превышал доход работающего человека. Я мог купить себе пиджачишко и уже не бегать на танцы в перелицованной рубашке — одной на троих.

Да, учиться было трудно. Трудно на утлом угловом столике делать курсовые, вычерчивать на миллиметровке сотни километров железных дорог, когда в доме отрезан свет за неуплату и горит керосинка, когда протекает крыша и на пол с нее течет глинистая вода с потолка. Но сегодня безотцовщины не меньше — больше. Что будет с ними?[13] Вологодский конвой шутить не любит…Как и прежде.

Мы-то еще с сознанием своей необходимости обществу чертили на миллиметровке сотни километров железных дорог…

"…А поезд шел на Магадан…"

Глава вторая. От техникума до Кума

1

"…Месяц не приступал к своим записям — уезжал в турецкую Анталью.

Впервые я, Мыкола Конотопский, уезжал отдыхать вдвоем с женой, Ириной Вологодской, без своих шумных и чрезмерно занятных детей. Оказалось, что без них скучно. Скучно в клубном отеле, на великолепном пляже у моря и при шестиразовом питании, скучно в барах и ресторанах, скучно на развлекательных программах. Получается, что не нужен нам берег турецкий, как в старой песне.

Что ж, в другой раз полетим в Африку. И хорошо бы с детьми. Или они уже взрослые?..

А я? Стал ли я взрослым? Старым — да.

Мне скоро шестьдесят, дамы и господа, но в своей взрослости я до конца не уверен. Большинство моих товарищей, моих коллег по криминальному бизнесу — людей в высшей мере значительных для меня и не обычных — отошли в мир иной. Я, думаю, что обязан завершить эту книгу в память о них, о маме, о людях которые желали мне счастья, вопреки капризам бесенят, живших во мне, как загулявшие командированные в районной гостинице. А сейчас у меня один друг остался — моя Ирина. Может, для нее я пишу эту книгу и ищу себе оправданий в ее глазах? Не все же шли по моему пути. У других детям по сорок лет, а наши, сын и дочь, еще юноша и девушка. Хватит ли сил довести их до ума?"

(Из записей 2001 года)

2

Итак, окончив железнодорожный техникум с красным дипломом, я уехал из нашего Конотопа в сияющий куполами старинного кремля город Смоленск времен хрущевской "оттепели".

По Смоленску, как и по всей стране, шел вперед к коммунизму шестидесятый год минувшего столетия. Передо мной лежал красивейший древний город с городским парком "Булонь", как зовут его горожане на парижский лад. Я видел смоленский Кремль, под стенами которого протекал юный в истоке Днепр.

И со всей энергией восемнадцатилетнего юноши, который метит сесть в министерский кабинет, я бодро начал производственную карьеру практичного советского юноши. Но через пять уже лет, будучи студентом четвертого курса Всесоюзного Заочного института инженеров железнодорожного транспорта, сел на тюремные нары. Статья моя была 173 часть вторая — вымогательство взятки. Что же этому предшествовало в моей новой и взрослой жизни?

Об этом и речь.

Первым предприятием, куда я попал, был проектно-изыскательский отдел службы путей, зданий и сооружений Управления Калининской железной дороги. Это инженеры — геодезисты, многие уже в возрасте. Стало быть, родились они в начале века, когда живы был еще Н. Гарин-Михайловский, А. Попов, Д. Менделеев, что позволяло думать о преемственности ими лучших черт русской технической интеллигенции.

3

Еще стоят мосты и пути, построенные их трудом и мыслью. Достаточно вспомнить моего земляка из небогатой и многодетной дворянской семьи с Черниговщины — Миколы Миклухи. Не могу отказать себе в удовольствии немного рассказать о нем.

Его старший брат Сергей обучался в Нежинской высшей гимназии вместе с Николаем Гоголем — они дружили. Именно Гоголю Сергей рассказал о происхождении своей фамилии. Оказывается, что предок их — Охрим, был куренным атаманом в войске Сечи Запорожской и имел прозвище Макуха. На украинском языке это слово означает жмых. Все три сына его — Омелько, Назар и Хома — воевали вместе с ним. Неожиданно Назар воспылал страстью к польской панночке и переметнулся к ляхам… "Стоп, стоп, стоп! — воскликнет читатель. — Да ведь это же Тарас Бульба!" — и окажется прав. Гениальный Гоголь на основе этого предания и написал свою знаменитую повесть.

А в жизни было так. Братья выкрали Назара, чтобы судить его казацким судом, и при этом Хома погиб. Тогда Охрим собственноручно казнил сына-перебежчика.

Прадед Николая Миклухи — Степан по прозвищу Махлай, что означает "вислоухий", был телохранителем у одного из военачальников в войске графа А.П. Румянцева. Махлай первым ворвался в крепость Очаков и поднял над крепостной стеной боевое знамя. Сама Екатерина Вторая наградила его чином хорунжего, даровала дворянство с орденом Владимира 1-й степени. Было это в 1788 году…

"Стоп, стоп!" — снова воскликнет просвещенный читатель. Да! Это род знаменитого путешественника Николая Миклухи-Маклая. Сам же будущий русский инженер путей сообщения Николай Миклуха едва ли не пешком пришел в Санкт-Петербург, где скитался по туманным набережным без средств к существованию. Лишь по малоросскому картузу заметил его земляк — граф А.К. Толстой и помог определиться в институт на казенный кошт.

Ныне его имя почетно среди тех, кто знает историю железных дорог России.

Вот из каких глубин идут традиции инженеров-путейцев.

4

И мои добровольные старшие учителя еще хранили понятие об инженерной чести офицера-геодезиста. Вот один пример из множества.

…Когда прокладывали в тридцатые годы Байкало-Амурскую магистраль, где-то на Енисее строили один из тоннелей. Осуществлялась проходка с двух сторон. Два инженера-маркшейдера[14] вели ее навстречу друг другу. И не встретились в определенном планом пункте проходки. Хотя по всем замерам количества вынутого грунта и по иным техническим параметрам, ошибки не должно было произойти. Значит, геодезический расчет был некорректен. Один из геодезистов, кто посчитал себя единственно виновным, застрелился. А на другой день эти штреки сошлись.

Вот среди людей той, высокой профессиональной культуры, мне довелось работать. На железных дорогах, которые нельзя было фотографировать, на трассах, где непозволительны даже незначительные плюс — минус, работали лучшие из профессионалов.

А так называемую "Книгу реперов" из чрезвычайно секретного сейфа мог выдать только начальник дороги под расписку.

Я впервые увидел тогда этих людей с обветренными лицами, в классической полевой форме, какая была еще при царе Горохе. Мужчины и женщины с теодолитом или нивелиром на плече — высокая романтика эпохи индустриализации. Тогда в Смоленске я впервые узнал многое. В том числе и то, как должен быть заточен карандаш, увидел, какое счастливое лицо может быть у человека, когда он смотрит на тысячекилометровые схемы железных дорог.

Там я узнал, что после отхожего места надо мыть руки. И сегодня не стесняюсь говорить об этом.

Советский строй со всеми его недостатками, бережней, чем нынешнее квази-государство, относился к молодежи из "низов".

5

Мне исполнялось восемнадцать лет.

И в первый день моего рождения вне родного дома ко мне в общежитие пришел весь отдел — двадцать человек. Принесли подарки. А тогда, при вожде Никите, и поесть-то было проблематично — какие уж там подарки! Но восемь человек из двадцати подарили мне по коробочке с бритвенными принадлежностями, поскольку я начинал бриться. Остальные принесли пять пульверизаторов для одеколона, красивые помазки. Никто не пил. Потому, что берегли мою, чужую им, юность.

Я был несказанно тронут тем, что ко мне пришли взрослые и значительные люди, что у меня появляются личные, только мне принадлежащие вещи.

Мог ли я забыть этих людей, как меня ни штормило потом в житейском море!..

Почему же я стал мошенником, зная все это? Не умел ценить хорошего? Не знал, что лучшее — враг хорошего? Может быть, генетическая предрасположенность? Может быть, я интуитивно понимал, что от трудов праведных не нажить палат каменных? Сегодня у меня есть все, что нужно человеку для спокойной старости: загородный дом с сауной и земельным наделом, большая квартира в доме с индивидуальной планировкой… Стоп! А не желание ли детского реванша погоняло меня по той темной дороге?

И не эхо ли юношеских мечтаний то, что я сегодня имею? Сразу вспоминается элитный жилищный кооператив "Березка", с которого и пошли мои этапы. Но обо всем — по порядку.

6

Единственный в отделе я был на должности техника-путейца и попал туда как обладатель "красного диплома".

Мои друзья — однокашники: Боря Гусаченко, Виктор Зимула, Раиса Козикова приехали работать через три дня после меня. Я уже писал, что мне всегда нравилась военная форма. Я хотел бы встретить их в новенькой железнодорожной форме, в кителе с нарукавными шевронами, в отутюженных брюках с зеленым продольным кантом — молодым генералом. Но в пятьдесят шестом — не помню каком году — военную экипировку отменили.

Потому при зарплате шестьдесят четыре целковых, я встретил друзей весьма скромно. Позже осмотрелся — украсть нечего. Рельсы, как вы помните, я уже крал в детстве — не понравилось. Мне постоянно хотелось есть, а надо было содержать сестренок и маму. И жил я с одной главенствующей мыслью: где взять деньги?

Мы с коллегами рутинно "химичили" с командировочными отчетами: едет один, а удостоверения отмечает на всех. Система отработанная и в эту игру играли все, кто по роду деятельности часто разъезжал по командировкам. На это вышестоящие и ниже размещенные закрывали очи: а что у нас еще воровать? Что ж, и на том спасибо. Хватает на пирожки с повидлом по семь копеек штука. Вслед за предъявлением советскому обществу Совнархозов наше Управление дороги упразднили. Сама Калининская дорога была создана искусственно, когда Хрущев решил заиметь больше дорог одним росчерком пера. Тогда кусок дороги оторвали от Киевской, кусок — от Московской, кусок — от Октябрьской. И назвали все это Калининской. В итоге, после упоительно красивого Смоленска, я проживаю в отдельном купе одного из вагончиков строительно-монтажного поезда № 316 станции Сухиничи Калужской области.

Там перезимовал у чугунного нагревательного котла: спиной повернешься к нему — на животе иней и — наоборот. За ночь на пол у порога купе с внутренней стороны наметает сугроб. Как не понять Наполеона с Гитлером? Но я к этому отнесся стоически и, вроде бы, адаптировался.

7

Далее с теодолитом и нивелиром я прилежно обследовал Брянскую, Смоленскую и Московскую области, работая в "Калужтранстрой". И в "трансе" я пробыл недолго — смошенничал со справками, дающими право студенту-заочнику право брать сорок дней в год на подготовку к сессии. Эти сорок дней оплачивались государственными предприятиями стопроцентно, как рабочие, по предъявлении студентом справок из деканата. У меня таких дней в году получилось сто двадцать. Самого управляющего возмутило подобное моё прилежание в учебе и академическое рвение. И я по весне уехал в Брянск, где был открыт Ростовский филиал института "Гипростройдормаш" и тут меня взяли старшим техником в конструкторский отдел. Потом перевели в инженеры. Добрые люди хотели, чтобы я учился. И всячески мне помогали.

В Брянске — тут уже работали в основном молодые ростовские флибустьеры, такие же, как я, но приехавшие чуть раньше. Они приехали из южного красавца-города в эту северную, по их мнению, "дыру", в "дырмаш". Они могли остаться в Ростове рядовыми инженерами, а здесь, в Брянске, который чума — не город, им грезились мощные темпы карьерного роста. Идиоты сюда не ехали — ехали те, кто хотел от судьбы большего, чем заранее предопределенное, тиражированное в сотнях тысяч экземпляров существование рядового советского инженера.

На то и молодость честолюбивому человеку.

Я с восхищением смотрел на огромные листы ватмана и на то, как они работали чертежным инструментом! Да, за моими плечами техникум, но я же путеец: ширина колеи — тысяча пятьсот двадцать четыре и допуски плюс шесть — минус два миллиметра. Кто на путях? Бригадир и десять баб с ломиками рельсы рихтуют. Бригадир кричит: " — Заряжай!" Каждая баба заряжает ломиком через три — четвертую лунку под рельс. А бригадир командует:

— Чайник медный… — гоп!

Рванули.

— Чай горячий… — гоп!

Рванули.

— Девки любят… — гоп!

Рванули.

— Дуб стоячий… — гоп!

Рванули.

Таков трудовой процесс. И он может бригадиром на путях до самой смерти всю жизнь под эту бодрую песню баб гонять. Вот им был бы я, если б остался в Конотопе по окончании техникума. А тут мне дали карандаш, линейку — черти фасад здания! Тут впереди — мосты, эстакады, фабричные корпуса! И я черчу этот фасад, а мне говорят:

— Коля, ты хоть понимаешь: что ты делаешь? Ты же коровник нарисовал!

— Почему?!

— А ты карандаш от карандаша не отличаешь: где один — эм, где два — эм, где нужен тэ-эм и где эм-тэ?

Вспомнился мне Алеша Пешков в учении у чертежника. А ведь они меня все два года учили. Их никто не заставлял. А сейчас кто-нибудь кого-нибудь добровольно и бескорыстно научит полезному делу, к слову сказать? Сейчас смотрю, как мои сын и дочь — учащиеся колледжа — чертежи подписывают: это мрак!

А Брянск — город бандитский, разбитной.

Я бегаю на танцы, иногда уже и вино пью. Меня тянет к людям с сомнительной репутацией — ума-то нет. Мои амбиции растут, как на опаре. И вот уже ростовчане меня предостерегают:

— Коль, ты плохо кончишь! Учись! Окончишь институт — все будет! И развлечения будут!

Да где уж там…

Правда, видел я потом на зонах людей и с двумя дипломами о высшем образовании. Но это — судьба. Каждый роет себе что-то: кто — окоп, кто подкоп, а кто и просто глазами хлоп.

И все же, все же…

Техническим специалистом, своим молодым и стареющим львам, советская власть платила катастрофически мало. До жалкого, до ничтожного, до умопомрачительного мало. Она принуждала их, свою гвардию, химичить, а когда надо — умела закрыть на это глаза. Старшим техником без высшего образования я получал восемьдесят рублей чистых. Инженером — девяносто, но за вычетом 10 % — восемьдесят один рубль.[15] И это тоже во мне позже аукнулось и легло кирпичиком в фундамент криминальной биографии.

8

И побежал я из Брянска в Москву, куда никак нельзя было попасть иначе, как через фиктивный брак — лимит уже отменили.

Был 1963 год.

Человек ежечасно стоит перед выбором. И каждый его последующий миг следствие выбора слова, вещи, дела, товарища, жены. Так вот я и подумал: если жениться, то на москвичке. И не то, что это был план, но что-то похожее на выбор жизненной магистрали.

В Москве мир пошире и можно жить поближе к своему заочному институту и к очагам культуры. Даже если ты и не замышляешь погреть руки у этих очагов. А там видно будет, думал я, уже имея московских знакомцев среди своих студентов и зная немного чарующий флер столичной жизни. Товарищи-студенты и нашли мне невесту для фиктивного брака. Она была буфетчицей в ресторане "Балчуг". Морально я уже созрел для двойной жизни, только еще не сознавал этого, как сознаю сегодня, по прошествии каторжно тяжелых своих лет.

9

Есть в жизни, наверное, каждого человека дела, которые он ощущает, как бесчестные и даже позорные. Будь он даже профессиональным мошенником, как я, у него все же есть понятия о своеобразной пусть, но этике. Так теперь называют то, что раньше называли совестью. И пусть простит меня Читатель, если самое начало моей криминальной карьеры я оставлю затемненным и не озвученным, поскольку оно не кажется мне достойным внимания. Мне достаточно церковного покаяния и церковной исповеди, чтобы не загружать любознательного читателя подробностями своих юношеских безобразий.

Москва любого человека ломает сразу.

Где бы ни жил раньше этот человек — попадаешь в Москву и сам не свой. Пиджак твой и ноги твои, а ты как бы другой. Словно все, что было до того подготовительная группа начальной школы. Здесь другие денежные отношения между людьми, другой счет этим деньгам, другая одежда и манеры, образ жизни и ее наполнение, стиль работы, говор, транспорт — все другое. Ты, как бы взошел на вершину горы, глядишь — облака-то внизу, но небо ближе не стало. И дальше идти некуда.

Мне показалось, что я попал в такой тупик, откуда нет выхода.

Конечно, можно было вернуться назад в Брянск, Калугу или Конотоп — к мамочке. Но кого не держало силовое поле Москвы и кто добровольно возвращался из нее? Кто из юношей не Растиньяк — покоритель Парижа?

Москва сейчас — волчий город. Но и в те мои годы, и раньше, наверное, она слезам не верила. Била с носка. Не знаю, есть ли еще мировые столицы, где умирали бы без прописки великие художники, артисты, спортсмены! Что уж говорить о нас, простых смертных, и об институте прописки вообще?

И живу я, дитя Конотопа: ни носков лишней пары, ни сорочек. Не было такого района в Москве, где бы я ни ночевал у случайных подружек или не снимал угол, не было вокзала, где бы я не ночевал, если хозяева изгнали тебя за неуплату. Не было огонька в чужих окнах, который бы не резал глаза до слез обиды, не было ночной тени, от которой не шарахнешься. Зима, а ты ночуешь на "бану"[16] и на работе о таком положении дел — не заикнись: переодеться не во что. И тусуешься на стройке между этажами в корочках на тонкой подошве и нейлоновых носочках потому, что в прорабскую пойти нельзя — там начальство. И оно единогласно считает, что мастер должен быть на объекте. Греться мастеру не по чину даже в тридцатиградусный мороз. Прячешься и от рабочих в таком виде.

Рабочим им что: они косят, косят — литовки бросят. Пошли на обед валенки с галошами, ватники, "тормозки"[17] домашние… Выпили в бытовке водочки и — по боку мороз. Вот и думаешь: " — Ну что, Мыкола? Тяжела тебе шапка Мономаха? За этим ты в столицу вперся? Ты ж прораб, мастер!" А вечером идти в институт — где мои книжки, где конспекты? И что делать: спиваться? Вот уж увольте — перезимуем! Грабить я не умел, воровать не умел. Где взять копейку?

10

Устроился мастером в строительный трест.

Сто двадцать рублей окладу и из них сорок — отдай за комнату, десять за проездной билет, а уж о карманных расходах умолчу. Дайте же мне подработать, я могу пахать на двух-трех работах! Нельзя — это незаконные заработки, нельзя нарушать трудовое законодательство. А ты ведь в Москве живешь. Маму и двух сестренок надо поддерживать, везти подарки — ведь мастер, не путейский рабочий с ломометром в руках! Наивно? Наивно! Да ведь не наивные-то в тюрьмах не сидят. Чтобы сносно жить, снова надо подворовывать. У кого красть? У равного себе — грех. Значит, остаются барыги и коммунистические чиновники.

Продал я там задешево годовой запас хозяйственного мыла. Приписал нуль в фактуре. И получи на складе вместо семидесяти аж семьсот кусков копеечного хозяйственного мыла — всю годовую норму нашего строительного треста. Получил да за полцены сдал через знакомую в прачечную детского садика. И все еще не для того, чтобы купить на эти деньги пирожков с ливером, а чтобы рассчитаться с квартирной хозяйкой за три месяца проживания в ее апартаментах.

Обычная практика мелких, повседневных по тем временам хищений со "строек социализма". Уличили. Изгнали из "кандидатов в кандидаты". Забудь, парень, о КПСС, без членства в которой о почетной старости и персональной пенсии даже и не мечтай.

Ладно.

Я сделал себе все же фиктивный брак с московской буфетчицей из ресторана "Балчуг" Галей Ореховской, которая была чуть старше меня. Знакомые подсуетились. Женитьба давала право на московскую прописку. Родители Галины долго недоумевали: почему мы с молодухой не спим в одной постели? А мы такие.

Собрал я мошенническим путем деньги и мы внесли пай в жилищный кооператив в Текстильщиках. Галина не знала о происхождении этих денег, а обычным путем эти тысячу четыреста пятьдесят рублей я бы и за двадцать лет не собрал. Разве, что начни жить на воде и ржаных сухариках, а это в молодости невозможно: есть хочется всегда. Квартиру до самой пенсии тоже бы не получил, живи я честно. На многое не претендовал — светила однокомнатная квартира в "хрущевке". Не избалованные, чай.

Если в Конотопе, в Брянске, в Смоленске я находился в кругу здоровых нравственно людей и они меня, сами того не желая, воспитывали по своему подобию, то в Москве я уже жил — сам себе голова. Воспитывать меня стало некому, а классического воспитания я, как известно, не получил. В Москве я растворился. Я утратил знакомую социальную среду: город большой, а ты маленький и никто тебя не знает. Бога нет. Мама далеко. Сверкают огни ресторанов, шуршат такси, цокают каблучки девушек. Хорошо! Делай, что хочешь, но успевай отбежать за угол, где легко потеряешься в толпе себе подобных. Ты песчинка среди мириад песчинок. Лишь бы выжить и пожить! Вот вам и проблема больших городов — проблема поистине дьявольская…

11

Немного освоившись с банальными мошенническими трюками и большими деньгами, я стал подумывать и о больших делах. Можно расценивать мою нацеленность, как злонамеренную. Однако я втягивался в профессию мошенника, как бы в жажде реванша за прошлые воздержания. Я чувствовал упоительность риска и обнаруживал в себе мощнейший творческий ресурс. Грабь награбленное — так учили большевики. Спасибо. И ваш "пример — другим наука".

Я и мои новые товарищи отрабатывали манеры поведения ревизоров ОБХСС и тренировались с перегрузками. В сороковом, известном коренным москвичам, магазине на площади Дзержинского, например, да и в других бойких торговых точках, я разыгрывал роль неумелого, начинающего соглядатая за массовыми обмерами и обвесами — основным занятием торгашей. А выглядело это так.

12

Вы одеваетесь дорого и консервативно: костюм, галстук, шляпа, папка подмышкой, дорогая авторучка в нагрудном кармане пиджака. И приходите в магазин. Постоите эдак минут с полчаса, изображая скрытое, но пристальное внимание к процессу обжуливания и объегоривания — подходит посыльный от заведующего. И вы уходите домой не только с солидной суммой на кармане, но и с дефицитными продуктами в портфеле. А дело в том, что продавцы при таком раскладе терпят большие личные убытки, поскольку вынуждены во время моего бдения прекратить обсчет и обвес.

Все шло в руки и сходило с рук. Квалификация созданной мною группы росла и матерела. Множились варианты способов изъятия излишков у тех, кто их имел в достатке.

Но однажды меня с фальшивым удостоверением внештатного сотрудника милиции прихватили опера с Петровки, 38. Я был доставлен к майору Николаю Савельевичу Лосеву[18] в Октябрьский райотдел.

Он, начальник уголовного розыска, оглядывал меня с нескрываемым интересом. Так ребенок глядит на слона в зоопарке. Так человек, не умеющий рисовать, следит за работой художника. Не стану пересказывать банальных подробностей допроса и того, как он пытался вербануть меня на службу по защите интересов их бандитской власти. Он увидел, что я не колюсь, что умен и артистичен. И сказал мне о своих финансовых затруднениях. В итоге мы договорились, что он выписывает мне настоящее удостоверение внештатного сотрудника и снабжает меня информацией о валютчиках, подпольных торговцах золотом и драгоценностями, антиквариатом и прочая, и прочая. При любых задержаниях он меня прикрывает и имеет долю с наших будущих "бомбежек". Каково? Это уже горизонтом выше. Об одном еще он попросил: показать ему на деле мою работу.

— Идемте в самый крутой кабак, — сказал я ему, любознательному. Идемте, к примеру, в "Националь". Вы увидите хороший блеф. Я "хлопну" всю головку ресторана.

13

А что такое "Националь"? Это аквариум, где плавают не только золотые рыбки в основном иностранного происхождения, но и акулы из КГБ, стукачи, слухачи, ходатаи и соглядатаи. Вижу, майор побаивается, но любопытство и алчность — два несущих в пропасть крыла — уже изготовились к полету. Хорошо.

Вечером он, одетый в штатское, и я в весьма респектабельном костюме идем в ресторан. Я, не глядя в меню, делаю заказ рублей на двести: армянский коньяк, черная икра, осетровые, лососевые, свежая зелень, дичь все, что в советские времена можно было заказать в больших кабаках.[19]

И мы сидим, отлично сидим, немного выпиваем, много беседуем со взаимным интересом почти до закрытия кабака. Где-то около двенадцати я вежливо прошу официанта принести счет. Он приносит. Копия счета у меня в руках. Я обнаруживаю приписку в двадцать-тридцать рублей.

Тогда "я достаю из широких штанин свою краснокожую книжицу", которую мне ранее выписал майор Лосев, и говорю:

— Контрольная закупка! — Хотя какая может быть контрольная закупка, если нет ни того, кто купил, ни того, кто продал. Нет и свидетелей, а есть лишь удостоверение внештатного оперуполномоченного. — К вам едет ревизор!

Но ведь ему, утомленному на "чайной плантации" официанту, некогда анализировать ситуацию. Ему нужно реагировать мгновенно. И он реагирует. Он сдергивает скатерть с нашего стола и все с шумом и звоном летит на пол: коньяк, графинчики с водкой, икра, все оставшееся. Вокруг майора какая-то лужа, словно он писает от страха. Майор хватает гарсона за руки, т. к. тот выхватил у меня копию счета и пытался ее съесть.

В итоге, сильно кусает майора за большой палец руки. Майор брезгливо взвизгивает, но окровавленная копия — счета остается у него. Я говорю официанту:

— Ну, все! Это уже семь лет лишения свободы! Ты укусил майора при исполнении!

Тот в полном ужасе пустился в бега, но уже появляется администратор и, как гимназист, которого обматерил бродяга, глазками — хлоп-хлоп:

— В чем дело, товарищи?

Я поясняю: обсчет — раз, укушен майор — два.

Он по телефону вызывает среди ночи директора ресторана "Националь", а в то время это почти правительственная фигура. И фигуры такого ранга все на КГБ работали. И он не сидел в ресторане заполночь и не считал выручку, как это делается сейчас. Не королевское это дело. Но приходит директор:

— Что случилось? Ребята, успокойтесь. Неужели мы не найдем общего языка! Будьте любезны, пройдемте ко мне в кабинет — там и поговорим без эмоций!

Хорошо, идемте.

14

Приходим в отдельный кабинет с залом, а там уже накрыта скатерть-самобранка, начинай сначала. Ешьте — пейте, извините, пожалуйста, с кем не бывает, жена, дети, долги, рассрочка… У нас такого отродясь не бывало и впредь не повторится. И никто не просит предъявить удостоверение, потому что стиль нашего поведения говорит сам за себя. В итоге, дают нам шампанское, коробку икры, всякой всячины, двести рублей на такси и мы откланиваемся, а они расшаркиваются.

В такси бледный майор Лосев говорит:

— Вот это работка! Я себе такого не представлял! Какой цирк, какой пилотаж!

— А что сегодня было в цирке? — спрашивает таксист.

— Дрессированные гиены! — отвечаю я.

С тех пор майор Лосев полностью поверил в меня. Фактически, я был его правой рукой. И он давал мне всю интересующую меня информацию. И в наше с вами нынешнее время информация не подешевела, а лишь стала дороже на всех уровнях жизни человека и общества. А кто не знает, какое это мощное и действенное оружие — необходимая информация!

15

Об агентурной информации хочу сказать отдельно. Наша братва, может, знает, а, может, нет, но тогда у каждого сотрудника милиции было двадцать пять — тридцать платных агентов. У всех, начиная с участкового. Другое дело, что не у всех они, вероятно, были в таком количестве. Но на это есть классические "мертвые души", которые проходили в платежных ведомостях, как строго засекреченные под конспиративными кличками шариков и бобиков. Они были в каждом ресторане, в каждом магазине — везде, где крутятся большие деньги. Как правило, это были люди не связанные непосредственно с финансовыми операциями. Но были агенты, которые шли по делу вместе со всеми, кого заложили. И их все знали, ибо в уголовной среде тайны подобного рода быстро становятся известными. Были среди агентов люди, которые шли на сотрудничество с ментами, зная, что, если совершат прокол, то придет его шеф и скажет: "- Да, он совершил преступление, но в целях оперативной разработки такого-то и такого-то", — и отмажет его. И свидетелей уговорят, и кому надо деньги дадут.

О степени конспирации и заинтересованности в сохранении крупных агентов — разговор особый. Оперативная работа с агентами — святая святых МВД. Даже между своими, находясь на ментовской зоне, они не говорят на эту тему. Девяносто процентов раскрытых дел — это работа агентуры. Так что имейте в виду: если агент попадается братве — ему просто башку отрывают.

И все это знали.

Но я хочу сказать следующее: на тюрьме многим предлагают вступить в сексоты. Там хочется пить, хочется есть, хочется женщин, многого, в чем отказал тебе суд. Как соблазнительны подобные предложения в таком случае! И там очень многие, кто слаб духом, идут на вербовку. Сегодня, если посмотреть очень много серьезной братвы на просвет, то окажется, что в те времена они работали в агентуре. Но в итоге произошло то, что в физике называется диффузией: братками перекуплена вся милиция, а многие братки стали полубратками. Однако если коснется, я вас прошу: не идите в агенты, как бы вас не искушали. И Бог это увидит и зачтет.

Я вот сорок лет занимался преступной деятельностью. И знаю: сейчас за сто долларов милиция даст мне на агента всю информацию. А она будет стоить этому безумцу дороже денег. Но вернемся к нашим баранам.

16

Был в Столешниковом переулке знаменитый магазин "Табак" — мечта курильщика. Самый шикарный в России и СССР табачный магазин. В нем, действительно, были табаки со всех плантаций мира и на любой самый взыскательный или самый непритязательный вкус. А директором его служил Джон Папиросник.

Днем Джон исправно нес торговую службу, и занимался с нами "разгоном". Когда мы с ним познакомились, мне было двадцать три года. И я был очень активен. Джон занимался камнями и золотом. В чем заключалась наша совместная деятельность?

Брался хорошо ограненный фианит.[20] При хорошей его огранке — пятьдесят шесть граней да еще в руках еврея-ювелира — фианит, который по физическим свойствам мало чем отличается от алмаза, становится неотличим от бриллианта. Были фианиты в один карат, и два карата, и три, хорошо ограненные в "старинном" изделии пятьдесят шестой пробы. Клеймо ставится поддельное в оправе из белого золота на желтом — это вещь. Бери и вези хоть на европейский аукцион.

И был у нас в бригаде человек, хорошо знающий немецкий, английский, французский языки. Он — это следующая стадия акции: респектабельный, похожий на иностранца, мужчина. Акула Уолл-Стрита, каким его изображали на страницах популярного журнала "Крокодил". Он — человек в обязательных темных очках, в шляпе, с сигарой в зубах. Таким наш полиглот и выходил на дело.

Останавливается он в каком-нибудь из переулков на улице Горького, или в Столешниковом переулке — там, где иностранцы дефилируют, где промышляют черные друзья России — узбеки, таджики, кавказцы. Мы их называли "бонабаками". А в руках у него коробочка — атлас и бархат, все по классике.

И тут к нему подходит один из наших, а разговор идет приблизительно так:

— Что у вас?

Продавец:

— Камень три карата.

Потенциальный покупатель оживляется:

— А сколько стоит?

— Пять тысяч.

Подходит еще один свой человек, тоже "заряженный", и начинает камень смотреть, вертеть, ногтем царапать, дуть на воду. Обычно еврея заряжали. Он начинает торговлю:

— А давайте за четыре! Давайте дешевле! Подходит третий наш:

— Ай, какая вещь!

Подходят посторонние, "бонабаки" особенно. Их там всегда тьма. Осень прошла — хлопок сдали и едут в Москву скупать золото, камни. В магазинах камни были 0,2–0,3 карата, а здесь — гигант алмазной индустрии!

Кто-то из наших "разводит":

— Все, я беру, пошли!

И это очень тонкий момент блефа: если публика недостаточно впала в торговый кураж, то наши уйдут. И — начинай сначала в другом месте. Этот момент надо прочувствовать.

Это сейчас все просто, а в те времена и менты кругом, и КГБ.

И тут "бонабак" какой-нибудь решается взять инициативу:

— Я беру! Даю больше!

— Ну, бери.

Теперь камень надо оценить у какого-нибудь ювелира.

И у нас есть такой оценщик-знаток. Едем в дом, где вход один, а выход совсем другой. В центре таких подъездов было достаточно много. Мы знали все их. Едем в какой-либо, подымаемся на второй или третий этаж, а ювелир уже спускается.

— О-о! Здравствуйте, Абрам Моисеевич! Дорогой вы наш оценщик-ювелир!

Он извиняется, ему некогда, он спешит. Мы уговариваем.

— Ну, я уж не буду возвращаться — примета плохая… Посмотрим здесь?

Мы не возражаем. Он достает лупу, кислоту какую-то, смотрит, нюхает.

— Да… — говорит. — Это стоящая вещь. Сколько же вы хотите за нее?

— Пять тысяч!

— Вы в своем уме? Эта вещь стоит минимум пятнадцать тысяч долларов! Вы шутите. Я пошел. А если не шутите — давайте мне, я заберу ее у вас! У меня есть покупатели — сей же час придут!

И начинается ажиотажный спрос — не ниже. Покупатель в шоке. С нами еще пять человек, все хотят купить. "Абрам Моисеевич" говорит:

— Я пошел, я пошел, я спешу… — и уходит с обиженным видом.

Деньги нами получены, камень продан. Покупатели уходят обычным путем, продавцы же поднимаются на пятый этаж и уходят через запасной выход.

17

И это долго длилось.

До тех пор, пока не попал я на Петровку, 38, в отдел по борьбе с особо опасными преступлениями, с мошенничеством в особо крупных размерах. К Юрию Александровичу Гамшееву, будущему своему подельнику. Потом у него была кликуха Юра Малаховский, потому что сам он был из Малаховки. Вот он меня и привлек к ответственности. Он уже давно ночей не спал, нас вычисляя. Десятки заявлений от кинутых "бонабаков" не давали ему спать ночами.

И говорит мне Гамшеев:

— Информации на вас много, заявлений тоже. Что будем делать?

Я говорю, в общих чертах, следующее:

— А что поделаешь? Придется работать вместе. С такой информацией ты будешь нас отмазывать, а мы будем тебе долю давать!

И — пошло. У нас уже было две ментовских крыши.

Позже мы с Юрием Александровичем на зоне повстречались.

А пока жизнь продолжалась. И не забывайте, дамы и господа, что я работал еще и прорабом.

18

У нас был золотой слиточек в форме пластины весом в сто грамм.

Обычно покупателя находили среди торговых работников. Приходишь к директору магазина, это обычно еврей: " — Надо такое дело?" "- Надо." Сам он на прямой контакт не идет, с кем-то совещается, кого-то посылает — все тихой сапой, все подпольно. Ведь на чем основан классический "разгон"? На запрете открытой торговли. Люди боятся купить и боятся продать. И никто не рискнет продавать дома.

И мы идем, в сквер, например, на Пушкинской. Или крутимся на площади у ресторана "Узбекистан". Я нечасто исполнял роль продавца, мой конек — роль оперативного работника. Роль продавца бралась Джоном Папиросником, и еще были ребята — типажи, которых нет смысла называть. А события развиваются по такому сценарию.

Держит продавец в руках эту золотую пластину.

Покупатель ее берет, на зуб пробует, взвешивает, трет-мнет — все нормально: золото и отдает "продавцу". Начинает отсчитывать тысячу рублей денег: пятерки, десятки, трояки, четвертные. Продавец с пластиной в руках ждет, когда придет время пересчитывать их, как принято. И в тот момент, когда и пересчет денег идет к концу, и пластина еще не отдана и деньги уже вручены, он делает рукой условный маячок. Тогда из кустов высыпает "опергруппа" с двух сторон с криками:

Стоя-а-ать! — и покупатель золота бежит в одну сторону, "продавец" — в другую. "Опера" бросаются за тем, кто продает, быстро нагоняют, потому что он не быстро бежит, валят на землю, руки заламывают и берут в наручники, все конфисковывают. Потом публично ведут в черную "Волгу" — и, якобы, в кутузку.

Но до того как этот конфуз случился, продавец и покупатель, естественно, обменялись номерами телефонов. Ведь оба они порядочные люди. А после покупатель, счастливый, что его не поймали, конечно же, звонит продавцу, еще надеясь на что-то:

— Ну как дела? Где деньги? Где рыжье?

— Какие деньги? Какое рыжье? Все изъяли мусора поганые! Хорошо, что нам по червонцу не определили!

Надо знать человеческую психологию, чтобы понять, что покупатель в этот момент счастлив, как ребенок, которого пообещали высечь, да ремня не нашлось.

И эти сто граммов крутились по первопрестольной минимум полгода и каждый день. Но пришло время, и по всей блатной Москве прошел слух, что какие-то сто грамм золота уже полгорода полгода покупали, а купить не смогли.

И Гамшеев с Петровки говорит нам:

— Кончайте! Вся Москва гудит!

Глава третья. Первый арест

1

Я работаю прорабом.

Вот она, карьера: комсомолец, кандидат в кандидаты, студент- заочник. Далее: прораб — главный инженер и далее. Правда, в прорабство я попал по протекции крупного московского жида. Его юная родственница имела на меня виды. Она пошла, шепнула — и тут же я получил производство. Самое бы время завязать с "романтикой", но бес-то уже в меня вселился. Он вселился в меня прежде, чем я — в кооперативную квартиру, ради которой и занимался мошенничеством. Так мне казалось во всяком случае. Вот, думаю, вселюсь в Текстильщики — и завяжу.

Но как бы то ни было, а фатальные события развивались своим чередом, в прямом соответствии с народной мудростью, которая гласит, что от сумы придешь к тюрьме.

Мы отделывали дом № 4 по Бережковской набережной. Для тех, кто не знает, что это "за дом такой на семи ветрах", скажу: это дом так называемой элиты. Говорю "так называемой" потому, что раньше определение "элита" применялось к флоре и фауне, но отнюдь не к людям. Однако это несколько иная тема. Скажу лишь, что в этом доме жили артисты ансамбля Игоря Моисеева, солисты ансамбля "Березка", валютные, заслуженные, народные и иже с ними. Словом, люди, вкусившие прелестей западного полусвета или деми-монда, как говорят французы. Квартиры в нем строились по индивидуальным проектам.

Их обладатели вожделели, алкали всего импортного от обоев до сантехники.

Ну что ж, добро. Давай пятьсот — будет финская сантехника. Читатель подумает: "А где ж ты ее возьмешь?" И я отвечу.

В то время на Таганке было скопище магазинов скобяных и хозяйственных товаров.

И все, что надо, можно было купить у евреев из-под полы. С переплатой, но и не в урон себе…

Итак, я говорю:

— Давай пятьсот.

Он — хозяин квартиры — мне:

— Пятьсот нет. Но есть триста. Двести отдам завтра там-то и там-то…

Хорошо, маэстро. Приезжаю, как договорились. Получаю остальные двести и — на моих руках защелкиваются наручники. Кто же знал, что номера и серии купюр аккуратно переписаны ментами.

Коготок увяз — всей птичке пропасть.

И самый молодой, перспективный прораб СУ-119 треста "Моспроммонтаж" идет из ментовской под подписку о невыезде.

2

А ведь я уверял себя, что построю свою кооперативную квартиру и навсегда завяжу с двойной жизнью. Я уже и в жеребьевке поучаствовал, когда разыгрывали жилые этажи в новом доме. И работа у меня была уже интересной, связанной с установкой металлоконструкций по всей Москве. Представьте себе: я работал на монтаже предпраздничных гостевых трибун у Мавзолея на сказочной Красной площади.

Кроме того, однажды проснувшись спозаранку, Хрущев росчерком пера превратил Карело-Финскую ССР в автономную область и один герб исчез из состава гербов союзных республик. На кремлевской стене были установлены металлические контуры, на которых крепились тросами златошитые по тонкому шелку эти гербы. Приблизительно пять на пять метров. Парусность их такова, что пока монтажники натягивают эти парашюты на тросах, кремлевские златошвейки вдергивают нитки в ушко своих иголок. Достаточно было малейшего перекоса при натяжке тросов, как ткань рвалась. И меня охватывает непонятная какая-то профессиональная гордость оттого, что я работал на этом монтаже.

Работал я и на здании Исторического Музея по монтажу огромного полотнища транспаранта, напоминающего обывателю, что "КОММУНИЗМ — ЭТО ЕСТЬ СОВЕТСКАЯ ВЛАСТЬ ПЛЮС ЭЛЕКТРИФИКАЦИЯ ВСЕЙ СТРАНЫ!" Он был шестьдесят метров в длину и двадцать в высоту. Не знаю — читал ли его в розовом детстве Чубайс. Я не только читал, а и как мастер устанавливал это полотнище четырьмя лебедками. Потому, что Хрущев приплюсовал к ленинским словам еще и свое пророческие слова плюс "химизация сельского хозяйства".

Теперь какие нужны лебедки, чтоб Россию из тьмы чубайсовской "химизации" вытащить! Но особо трудоемким был монтаж стометрового, клееного слоями, вертикального древка на Лобном месте, на острие которого крепился макет советской ракеты, устремленной к Луне. Так пока его монтируешь, оно раз пять сломается на ветру.

Наша прорабская была в туалете здания ГУМа на Красной площади, которая перекрывалась на целых две недели, пока шел монтаж. И в Мавзолей этим временем никого, кроме иностранных делегаций, не пускали. Я смотрю из окна своей прорабской — ага! И с ними, я к Ленину заходил запросто. Плачущих большевиков там не встречал, но учился у вождя мирового пролетариата гробовому молчанию на будущих допросах. И, казалось бы: чем не умопомрачительная карьера для молодого специалиста! Тогда уже я постепенно привыкал к определенному внутреннему комфорту столичного жителя, но чувствовал, что арестовать могут каждый день.

Я ходил на работу, в институт. Странно, но детскую веру в чудо я испытал тогда в полной мере и, может быть, в последний раз в жизни.

Меня арестовали 10 мая 1965 года.

3

Что такое начало мая в Москве шестидесятых? Это двадцатилетие Победы. Ликует вся страна. И нет, кажется, такого из людей, кто не вышел бы на улицу. Многим из фронтовиков около сорока или сорок с небольшим. Еще жениться впервые впору. Год, как сняли Никиту Хрущева и взошел на трибуну Мавзолея Брежнев. Властям, слава Богу, еще более чем всегда не было дела до людей и никаких особых потрясений общество не испытывало. Москва праздновала, но что же испытывал я? Тоже праздновал — это очень искренний, это мужской праздник, когда невольно чувствуешь свою сопричастность со своим несчастным народом.

Статья моя — 173-2 — по новому указу о борьбе со взяточничеством подходила под особо тяжкие. Она предусматривала от восьми до пятнадцати лет и аж до высшей меры. Из КПЗ меня через трое суток переводят в ДПЗ.[21] Там обычно колют и через десять суток выгоняют. Меня продержали в ДПЗ два месяца. Я писал жалобы во все инстанции. Я не кололся. Придерживался одной версии: этот человек был мне должен двести рублей и решил таким образом свою проблему, посадив меня куда подальше. А свидетелей против меня всего один: мой юный бригадир, которого не арестовали в обмен на показания против меня и сам любитель финской сантехники, с которого я, якобы, вымогал взятку.

И, учитывая молодость, безотцовщину, хорошую учебу, молодую семью и первую судимость, мне оставили три года. Ниже нижнего предела. Прокурор Ленинградского района с итальянской фамилией Манелли говорил мне через серебряную трубочку в гортани:

— Коля, ты, конечно, хороший парень — не колешься. Но есть разница в том: с улицы ты приходишь на суд или из камеры. В первом случае дадут тебе срок условно, а во втором приговор отягощается запирательством! Сознайся! Чего ты уперся? Ведь есть уличающие тебя показания! Признайся — и пойдешь домой.

Ах, как хотелось на майские улицы, к сирени, к девушкам и простой газировке с двойным сиропом.

— Все оговор, — отвечаю я и остаюсь в тюрьме на Петровке,38.

"Эх, Мыкола, — думаю, — лучше б ты не косил от армии! Все было бы по-другому!"

И уже сидя в полуподвальной одиночке, на голых деревянных нарах, слыша, как по асфальту цокают девичьи легкие каблучки, и чувствуя запах майского жасмина, я искренне и сильно жалел о загубленной строительной карьере и о том, что не пошел служить.

Каковы же были мои взаимоотношения с вооруженными силами?

4

Существует ходячее выражение "Геркулес на распутье". Я хотел бы напомнить Читателю, откуда оно пошло. А пошло оно из аллегории. Юноша Геракл, сидел на распутье и размышлял о выборе жизненного пути. К нему подошли две женщины: Изнеженность, сулившая ему, полную удовольствий и роскоши, жизнь, и Добродетель, указавшая ему тяжелый путь к славе. Выражение это и применяется к тому, кто затрудняется в выборе жизненно важного решения.

О такой ситуации распутья я и хочу рассказать.

5

В 1960 году, когда я уже поработал старшим техником в Управлении Калининской железной дороги, потом инженером в Сухиническом строительно-монтажном поезде № 316 мне исполнилось восемнадцать лет. Подкатил призывной возраст.

Паренек из Конотопа, я окончил техникум, поступил в заочный институт. Впереди мнится головокружительная карьера. А тут военкомат призывал в одну сторону, а девушки и сирень — в другую. Не сказать, что я плохо относился к трехгодичной службе в армии, скорее наоборот. И в обществе отношение к армии было сочувственным и уважительным, и наши техникумовские офицеры запаса были завидными ребятами. И все игры раннего моего детства были военно-полевыми. Тогда не было дедовщины, не было горячих точек, не было "черных тюльпанов" и хладнокровного истребления самых здоровых парней во имя квазигосударственных интересов, как это происходит сегодня.

Но на пьянящей волне хрущевской "оттепели" среди учащейся молодежи как-то немодной становилась военная служба в двухмиллионной армии. Это было своего рода юношеское фрондирование, нежели принципиальный отказ от рекрутчины. Недавно прошел Московский Всемирный фестиваль молодежи и студентов, куда я изловчился съездить. Иностранцы казались нам людьми свободного и чарующего мира. Общественный организм, лишенный иммунитета в советской изоляции, — зазнобило.

Начался раскол между рутинным, на наш взгляд, общественным сознанием взрослых и передовым миропониманием молодежи, к числу которой и принадлежал ваш покорный слуга в те розовые времена. Мы жили в ожидании своего часа перемен, в атмосфере культурологического бунта, с желанием дать "пощечину общественному вкусу". Пиджаки из ткани букле с широченными плечами, туфли на толстенной микропорке, рок-н-ролл на самопальной пластинке из рентгеновской пленки, набриолиненные коки — вот что царило в сознании, а не солдатское "хаки".

А что была Советская Армия тогда? Для массы людей — путевка в жизнь. Это так называемая интеллигенция не хотела служить. А для фабричных, для молодежи из беспачпортных до пятьдесят шестого года колхозов, для спустившихся с гор чурок всех мастей — начало судьбы и приобщения к цивилизации. Все ж хотели в город.

Армия давала эту возможность сотням тысяч и миллионам. В армии вербовали на большие стройки. Лишь в армии многие впервые поели кашу и котлеты. Для многих и многих она была отдушиной, окном в большой мир и шли в армию с охотой. В армии можно было получить аттестат о среднем образовании и иметь льготы при поступлении в институт. Хорошо это или плохо — вопрос особый.

Но западная поп-культура разъедала именно лишенную иммунитета молодежь. Она покорила нас, которые считались стилягами, которым на танцах бригадмильцы ножами взрезали брюки- дудочки. Ножницами обрезали с трудом взбитые набриолиненные "коки". В доджинсовую эпоху эти "дудочки" перешивали матери из обычных брюк и, чтобы надеть такие, нужно было залечь в них в ванну и уже мокрые натянуть на тело, а снимать их — мука. Уже потом стали вшивать замки-"молнии" в штанины. Нам хотелось танцевать буги-вуги и рок-н-ролл, а не маршировать на плацу в сапожищах.

Мы казались себе свободомыслящими и "продвинутыми", как теперь говорит молодежь. Нам хотелось иметь деньги на жвачку и на шикарную, по западному образцу жизнь. Мы казались себе идейными борцами за эту красивую жизнь, хотя подобные представления глупы, поскольку идейная борьба — это годы страданий и лишений, а не лабание рок-н-ролла на деревенской танцплощадке. Видимо, на Западе в пропаганду и новейшие технологии капиталисты вкладывали огромные деньги, а у нас коммунисты их вкладывали в желудки своих тупиц-догматиков, отвыкших шевелить извилинами за широкой спиной армии и за мощным хребтом народа.

Впрочем, в изречении тех лет, которое звучало как "сегодня он лабает джаз, а завтра Родину продаст", был момент истины. Потом, когда меня мордовали в ШИЗО, мысли подобного рода меня навещали частенько. Но обо всем по порядку.

Как бы то ни было, а я, обуянный гордыней и невесть почему уже относивший себя к образованной части общества, не то чтобы решил, а попробовал "откосить" от призыва. Вдруг получится. И это была одна из моих глубочайших ошибок, хотя сами обстоятельства, казалось, подталкивали к этому.

…В 61-м году мне исполнилось девятнадцать и весенним призывом я должен был уйти на срочную. Но весной расформировывают нашу Калининскую железную дорогу с центром в Смоленске, а производство и штаты раскидывают между Московской, Октябрьской и Юго-Западной дорогами. И по перераспределению штатов я был переведен в "Калужтрансстрой" с центром в Сухиничах.

Система была такова: если ты выписываешься в паспортном столе, то обязан сняться с военного учета. А я уже прошел медицинскую комиссию. По всем физическим кондициям и образовательному цензу меня должны были призвать в полк охраны Кремля, после службы в котором можно поступать хоть в МГИМО. После того, как тебе доверили охранять Мавзолей с телом Ленина, карьера обеспечена. Но я же об этом не был извещен. И когда я сказал в военкомате, что пришел сниматься с учета — они оцепенели от растерянности: "Как?! Ведь уже заказаны на тебя сапожки по размеру, форма тютелька в тютельку, зубная щетка по зубам! Все до миллиметра! Мы не можем тебя отпустить ни в какие Сухиничи!"

Тут я и понял, почему меня так тщательно обмеряли на медкомиссии. И мне, молодому карьеристу из Украины, стало интересно: это же самого Хрущева охранять, присутствовать на кремлевских приемах, маршировать на брусчатке Красной площади! Это ж не в желдорбате служить и шпалы по всей географии укладывать! А до призыва остается около месяца.

Но с учета сняли. Куда им деваться? У меня на руках серьезные переводные бумаги из Министерства путей сообщения. И не становясь в Сухиничах, в этой деревне на воинский учет, я, при разъездном характере работ, через четыре месяца перебираюсь в город Брянск.

Мой весенний призыв ушел. И теперь, думаю, если уж загребут, то куда-нибудь северным оленям пути сообщения торить. В Брянске — серьезный проектный институт, дают общежитие и надо, хочешь не хочешь, идти в военкомат и становиться на "картотеку". И тут уж я окончательно определился: надо "закосить", поскольку "косили" все молодые парни в этом строительном общежитии. Тут я впервые узнал, как это делается и во множестве вариантов. Надо "закосить", иначе останешься в дураках. А если ты умный, то пойди, к примеру, в психоневрологический диспансер. Там скажи, что тебя мучают головные боли, что не обращаясь в больницу перенес два сотрясения мозга, что были травмы черепа в детстве, что бывают потемнения в глазах и кратковременные потери сознания — словом, надо "забодяжить". Такова модель жизни: умный прикидывается дураком, дурак — умным.

Я сходил и все это выдал эскулапам. Психоневрологи, честно отрабатывая свой хлеб, поставили меня на учет. И вот — сбылась мечта идиота: я свой среди психов. И когда пришло время переосвидетельствования на предмет призыва вашего покорного слуги в армию, я обстоятельно рассказал врачам всю симптоматику, обогащенный качественно новыми знаниями в области психиатрии. Они спрашивают медово:

— А на учете в психоневрологическом диспансере вы состоите, Николай?

— Состою, к сожалению, — сахарно отвечаю я.

А для них это самое страшное: подпусти меня такого к пирамиде с оружием — мировой пожар раздую! Таким образом, мне дают отсрочку от призыва с популярной среди тогдашней образованной молодежи статьей 9"б".

Так я и пустил свою жизнь по чужой колее "посттравматической энцефалопатии" и "шубообразной шизофрении". Уже окончательно и бесповоротно, как выяснилось позже.

Недолго, я думаю, за мою душу боролись Бог и дьявол.

Тогда победил последний. И я получил впоследствии вместо трех лет службы в парадных войсках три года тюрьмы. С той разницей, что из армии я бы вышел уважаемым человеком, а из тюрьмы вышел — бичом.

Тогда армия была самой здоровой в физическом и нравственном отношении частью общества. Как, впрочем, и сейчас, несмотря на ужасающую своей некомпетентностью вереницу министров обороны.

Но, слава Богу! Он дал мне возможность осмыслить мою жизнь критически и потому лишь я пишу эту покаянную книгу, которая имеет задачу рассказать людям о том, как не надо жить. А уж как надо — пусть каждый думает сам.

6

Сегодня, когда на каждом колхозном углу, а не в подворотне, вы можете купить и продать валюту, читателю, наверное, интересно и нужно узнать следующее.

Уже в то время, смертельно опасное для так называемых валютчиков и цеховиков, среди них были весьма талантливые люди, которые построили в СССР параллельную экономическую систему — теневую. И это были сильные люди. Да, они подвергались смертельному риску. В те годы на всю страну прогремело "расстрельное" дело валютчиков Рокотова и Файбышенко. Рокотова я не знал, но видел, а с Файбышенко был знаком достаточно близко: встречались по делам. Они начали заниматься валютным бизнесом в пятьдесят шестом году, а встретился я с ним в шестьдесят первом году. Тогда я работал в Брянске. В Москве бывал наездами к своим знакомым, многие из которых уже окунулись в атмосферу запретного мира: купили джинсы — продали джинсы, купили валюту продали валюту. Это, конечно, комедия, что доллар фиксированно стоил семьдесят шесть, кажется, копеек.

Я не стану погружать читателя в пучины валютно-финансового блефа, но если пачка "Мальборо" стоила два доллара в Германии или Америке, то в России она стоила пять рублей — это реальность. Простой арифметический расчет: если в России джинсы стоили двести рублей, а доллар семьдесят копеек, то, значит, в переводе на доллары джинсы должны стоить…сто сорок долларов! Мыслимо ли это? Это фантастика. Вот потому на украинско-польской границе поляки скупали доллар по пять рублей, в Грузии он стоил семь рублей, в Узбекистане — двенадцать-пятнадцать и это — реальность. Серьезные люди это понимали, а толпа — увы!

Так вот Рокотов и Файбышенко рассылали нанятых ими парней по известным им "рынкам валюты" и те скупали ее у иностранцев, которые на свой семидесятикопеечный доллар могли купить в России всего лишь две с половиной буханки хлеба. Они сами стремились сбросить валюту по два-три рубля. Они нуждались в связях и передавали налаженные связи другим. В результате Рокотов и Файбушенко сколотили себе состояния.

Что подразумевалось под этим понятием? Каждый имел несколько квартир, а в квартирах — о ужас! — пианино там или рояль. Каждый построил себе дачу. В шестьдесят втором году их взяли. Какой вред они нанесли советской валютной системе? До восцарения Хрущева за подобного рода деятельность "давали" два года. В новом уголовном кодексе с 1 января 1961 года за валютные операции была предусмотрена мера наказания 10 лет лишения свободы. Однако, Н.С. Хрущеву этого показалось мало и от 25 июля 1962 года вышел новый закон об усилении борьбы с этим видом деятельности, которым предусматривалась высшая мера наказания. Оживились куплетисты-сатирики, протерли очки стукачи, из мухи выдули слона.

Но вернемся к Рокотову. Он — неглупый человек, и он понимал, что давно засвечен органами КГБ и МВД. Он решил не дразнить гусей, а тормознуть, понимая, что как товар он вдруг вздорожал по этому Закону и что прихватят его когда захотят. Но его все же взяли. И взяли у него миллион. И по этому конкретному делу приговорили к высшей мере. "Но ведь смертная казнь была после падения Берии отменена!" — скажет дотошный читатель. "А какие могут быть миллионеры в СССР?!" — ответил бы ему и мертвый Хрущев. Ведь он просто сказал своим сатрапам: "Надо издать Указ Президиума Верховного Совета о том, что закон может иметь обратную силу по этому конкретному делу. И по фигу нам международное право, мы по нему — башмаком!" Долго еще потом правоведы-международники во всех иностранных государствах репу чесали…

А Хрущеву нужны были для отчетного доклада конкретные фамилии тех, кого они, коммунисты-ленинцы, уже побороли. И он упомянул эту историческую уже пару в своем докладе. Следовательно, Рокотову и Файбушенко готовят "вышак". Но тут Международная Ассоциация юристов запрашивает на экспертизу всю бумажную прорву этого дела. И что делает наша самая гуманная, но самая туманная в мире правовая система? Она точно так же, как и я, пацан из Конотопа, который подделывал проездные документы, фальсифицирует судебно-процессуальные документы.[22] И спокойно отсылает всех по указанному адресу, а сама уходит в "несознанку". А уж материально-то техническая база у них была чуточку посолидней, чем у меня…

Рокотова и Файбушенко расстреляли.

Тогда и до самого недавнего времени мы не состояли в Международной Ассоциации юристов. И коммунякам это было на руку. У них на все был один ответ: "А у вас негров линчуют! Свободу Анджеле Дэвис!"

Для коммунистов правосудие не имело ни малейшего значения, как и отдельно взятый маленький человек, желавший устроить свою судьбу сам, без их патронажа.

Хрущеву стоит памятник на Новодевичьем.

Рокотову — где-то в Германии с надписью типа "Первому советскому миллионеру от восхищенного бюргера". Возможно, что это всего лишь легенда, которыми полон уголовный мир. Аминь.

Глава четвертая. Погружение во мрак

1

Возможно, что, несмотря на столь непростую жизнь, я остаюсь закосневшим идеалистом. Мне сегодня кажется, что наши карательные органы совершают непоправимую ошибку, применяя меру наказания без учета индивидуальных черт личности, т. е. не дифференцированно. Не скажу, что тюрьма не исправляет. Она не исправляет больного: маньяка, клептомана, например. Она не исправляет упрямого глупца. Туда может уйти навечно человек, которого она устраивает больше, чем воля — это или высшая мудрость или болезнь сознания. А в большинстве случаев там, где иному не хватает для осознания своей вины ста лет одиночества и ему генетически, зачастую, определено сидеть, то другому достаточно показать кнут. Третьему — хорошей публичной порки, к примеру, или позорного столба. И скольких можно было спасти, не сажать туда без надобности! Но в мире все устроено вопреки здравому смыслу. Закон слишком слеп и общ. Человек же всегда индивидуален, хотя и носит типичные черты социума. Ведь если бы это было не так — не было бы ни литературы, ни произведений искусства, которые мы любим, и которые входят в наше сознание, как близкие по миропониманию. Не было бы классики, где о нас, еще не рожденных, уже сказано все. Их не было бы, потому, что все уже было до нас. Только нас не было, мы живем на земле впервые. И совершаем детские ошибки, которые закон квалифицирует как преступные. Вывод один: нужно совершенствовать закон, а не человека. Но боюсь, что существующий абсурд создан искусственно и выгоден людям, стоящим за ширмой любой власти в наш сатанинский век.

2

Многие могут говорить, что тюрьма — это ничего. Я сам иногда говорю: да что тюрьма? Оставайся и там человеком. Но сдается мне, в нашей стране все: или сами сидят, или в отцах и дедах сидели, или в детях и внуках будут сидеть.

"…У нас в России весь народ

Прошел сквозь каторги и ссылки,

Сквозь карцера и слабосилки,

Сквозь рудники и лесопилки

Угрюмых северных широт…

В тюрьму, как в армию идут:

Кому-то нынче срок дадут?

…И нынче нация зека,

Сменив фамилии на клички,

Стоит на Божьей перекличке

Без имени, без языка…[23]

Страна — это большая тюрьма, в ней есть тюрьмы поменьше, еще поменьше. Матрешка, одним словом. Национальный символ.

И когда я выходил из тюрьмы — а сидел я многие годы — то мне казалось, что я в той же тюрьме, только в другом формате, что только размер этого формата имеет существенное значение. Возможно, это искажение сознания. Но кто-то и что-то же его исказило. Все знают побасенку о сержанте, которому казалось, что все его отделение идет не в ногу, а он один идет так, как надо.

Да, только размер формата имеет существенное значение. Можно и в тюрьме почувствовать себя счастливым в полете, а можно и на воле почувствовать себя глубоко сидящим в застрявшей под землей рудничной клети. Мне казалось иногда, что в лагерях мне было свободней. Можно посвящать этому философские труды: Свобода, Воля, Каторга, кто сидит, как сидит, где, за что, виновен, не виновен. Скажу лишь, что многое о человеке познается только там. Там, а не в телешоу, настоящий "русский экстрим" существенно отличный от эффектного какого-нибудь авторалли.

И сейчас, ближе к рубежу своего шестидесятилетия, я говорю некоторым молодым: "Хороший ты парень, Вася, но тебе бы в тюрьме посидеть…"

Там тебе не тут, как шутят отцы-командиры.

Там ты под гигантским микроскопом, в который с отвращением смотрит на тебя Создатель. А в "волчок" на тебя смотрят скучающие "попкари". И твоя плачущая детская душа отделена от тебя рядами колючей проволоки…

3

Живу. В первые трое суток в КПЗ мне казалось, что если меня сейчас выпустить, то я никогда в жизни не преступлю границ законопослушания. Я стану, как многие, кто умеет довольствоваться данностью. И, достаточно мужественный человек, я впервые тогда заплакал…

Это не были только мысли об утерянном "кооперативном рае"… Не только о девушках, чьи каблучки цокают по недоступному отныне асфальту, о музыке, которая звучит уже как бы не для тебя. Это был горький комок, которым давишься, не можешь его проглотить и оттого плачешь. Это, не дающие покоя, знакомые и воображаемые картины тихого обывательского счастья, которое ты не заметил и не оценил, как и все самое дорогое. А самое дорогое — мама. Чем же я её осчастливил? Я опозорил ее. Ведь ее материнское счастье дороже всего золота мира. В чем же ее счастье? Ее счастье — в счастье сына. "А кто ж твой сын?" — спросят люди. Вы думаете, она ответит: "Мой сын заключенный, он мошенник и жулик…" Нет. Она ничего не ответит, а если и ответит, то скажет, что ее сын — самый умный, сильный и добрый, но несчастный человек. Он попал в дурную компанию там, в Москве, где бьют с носка и где живут не только многие великие и известные всем современники, но и великие неизвестные совсем жулики.

4

О матерях надо бы особо сказать. Конечно, никто так не страдал, как матери зека. Как поется в старой каторжной песне: "…Жена найдет себе другого, а мать сыночка никогда…" Так оно и есть. Жена пришла — ушла. А матери, я думаю, страдали больше, чем сами осужденные — преступники всех мастей и направлений.

Они, матери — настоящие страдалицы. Она, моя единственная мама, была моей совестью, мама будила ее, когда я красными от слез глазами осматривал свой казенный дом. Мысли о ней привнесли в мою одиночку ощущение борьбы. Оно постепенно крепло во мне. Я стал понимать, что прямых доказательств на меня нет. Я даже не осознавал, что я совершил. Или не хотел понимать, верно следуя инстинкту самосохранения.

Теперь-то я думаю примерно так: не крали у государства те, кто очень бы хотел, но страшно. Он шел и отнимал у старушки пенсию. Почему? Потому что за хищения социалистической собственности наказывали сурово. Вплоть до высшей меры. При царях и за терроризм судили мягче. Мы же вполне естественно считали, что можно сколько угодно красть у государства, ограбившего нас в поколениях. А что я такого сделал? — так я думал, сидя в одиночке.

5

Что же она собой представляет — камера-одиночка в КПЗ?

Это деревянный пол в полуподвале или в подвале. Это нары, если повезет, как я понял впоследствии. В моей первой камере нары, очевидно, были в бегах, то есть их не было. Трое суток там "сидишь".

Ничего страшного. Спишь в охотку, сколько хочешь. Вещи положено иметь при себе. Если есть телогрейка — постелешь, а под голову сидор. Если нет обходись голыми досками.

Далее: решетка, сетка, мерцающий свет электрической лампочки, кормушка — небольшое квадратное отверстие в металлической двери с откидным столиком, откуда ты получаешь чай, воду, похлебку.

Я и впоследствии всегда сидел один, если только "наседку" не подсаживали. Но это особый разговор — "наседки"[24]. За трое суток в КПЗ их проходит через камеру человек пять.

Через сорок восемь часов прокурор дает санкцию на арест и предъявляет обвинение. По некоторым важным для государства делам, когда следствие считает необходимым дальнейшую "раскрутку" подозреваемого, его перемещают не в следственную тюрьму а в ДПЗ (Дом предварительного заключения). Что такое ДПЗ на Петровке, 38, при Управлении Внутренних дел Мосгорисполкома? Хотя есть следственный изолятор — Бутырка, например, или Матросская тишина — но там своя агентура. Она подчинена начальнику СИЗО, который работает в контакте со своими операми. Это разные ведомства: система исправления наказаний и следственные органы. Они, разумеется, сотрудничают между собой, но каждое хочет отличиться. Следствию надо навешать на тебя как можно больше. Это дом, где ты находишься полностью в их власти: охрана, надзиратели.

И в ДПЗ я сидел в одиночке, что сегодня многим подследственным покажется красивой сказкой…

Но едва ты успел разместиться на новом месте, едва свои вещи разложил, как вводят "сокамерника".

6

Я вас сразу предупрежу, что все, кто подброшен, подсажен, кто присуседился к вам во время предварительного заключения — наседки.

Я толкую этот термин так.

Тюрьма — дуб. На дубу сундук — камера. В сундуке яйцо подследственный. В яйце игла — информация. Она нужна следствию, как Иванушке — Кощеева смерть. И наседка эту информацию из яйца выпаривает.

Итак, кто же такие "наседки" без столь сказочного флёра?

В Бутырской, например, тюрьме работают агенты из ИТУ[25] или "местные", сами же зеки с особо выдающимися провокаторскими способностями. Они ходят бродят по камерам и собирают информацию для оперчасти. А на стадии предварительного заключения они идут отборные, со свободы. Особенно на таких персон, как я, который попался с удостоверением сотрудника МВД и, естественно, имел связи в этом ведомстве. Вот связи их и интересовали в первую очередь. В стачке с кем я устраивал свои дела — это вопрос, на который они так и не получили ответа. А Петровка аж гудела от желания посадить кого-то из своих ментов в свете вышеупомянутого Указа о борьбе со взяточничеством.

В ДПЗ на Петровке,38, я пробыл аж два месяца, ни больше — ни меньше.

Это отдельный корпус о двух этажах. Заезд — аркой, но не там, где ходят менты, а неприметной такой, сбоку припека. Дом поделен на двухместные, прошу прощения, камеры, т. е. в камере два деревянных топчана с деревянным же подголовником, как лежак в сауне.

Что это за уходящее понятие такое — топчан? Это мебельный долгожитель, прадед койки. К нему выдаются постельные принадлежности: матрац, "матрасовка"[26], одеяло, подушка. Если деньги есть — можно купить через надзирателя приличной еды в ларьке ДПЗ. Сколько хочешь и чего хочешь, кроме, разумеется, спиртного. Все чин чином. Все для усыпления бдительности и для тихой доверительной беседы с "наседкой".

"Наседки" в моем понимании существуют в двух видах. Бывает, попал человек в тюрьму, а в каждой тюрьме есть камера "наседок". Они там хорошо питаются, выпивают. Вместо того чтобы идти этапом на лесоповал, в каменоломни, в жернова пенитенциарной системы, они остаются при тюрьме и работают по системе Станиславского. Утром разнарядка и — по камерам.

А есть агенты из оперативной части, которая заинтересована в сохранности тюремного распорядка. Их подсаживают приглядывать: кто и на что способен, у кого какие если не замыслы, то настроения. Или кто из коридорных "вертухаев"[27] работает на заключенных. Их вербуют и перевербовывают. Этот тюремный бизнес неискореним. Столетиями с ним безуспешно борются осужденные. Со всей уверенностью заявляю: нет в тюрьме ни одной камеры, где не было бы "наседки" — хряпай потихоньку свой хлеб и ни о чем не болтай из сокровенного. Да и на свободе тоже этот неписаный закон в силе. Есть и специальные агенты, которые засылаются с учетом психотипических особенностей того или иного серьезного преступника. Они приходят с воли — на тюрьме таких нет.

А теперь о первой разновидности пернатых.

Он входит: "О-о! Здравствуйте!.." — и такой словоохотливый, такой говорливый, что тебе после трех всего дней одиночки, как бальзам на душу, эти его иудины разговоры.

— По какому делу?"

Ты ему:

— Да вот не знаю, мол, никакого дела-то и нет… Ни за что парюсь…

И он тоже попал по недоразумению! Начинает свою легенду тебе излагать.

7

Потом уже я узнал, что к мошенникам подсаживали якобы мошенников, к "хищникам" — расхитителям социалистической собственности — якобы "хищников" и тому подобное. Должен сложиться общий круг интересов, чтоб пошел доверительный разговор. И у нас он пошел, хотя, опять же интуицией, я понимал, что ни на какой вид откровенности идти по-прежнему не следует.

Он:

— А откуда ты?

— Со Студенческой, — говорю, — Киевский район. На Соколе учился, там работал.

— О-о! И я тоже там работал! А ты такого знаешь?

— Знаю, — и тут он уже чуть ли не козыри на стол:

— А профессора имярек знаешь?

— Знаю.

Полученную от оперов из уголовного дела информацию на меня он так творчески ограняет, так преподносит, что сдается тебе: вы с детства знакомы. Но ему нужно выяснить твои связи и он начинает выбирать помалу:

— А где такой-то и такой-то? А Васю с хутора давно не видал?

По сто раз одно и то же. Устаешь от его допросов. Он интересуется тем, какие книги читаешь и откуда у тебя английские туфли, где можно купить такие же и был ли ты на американской выставке. Он спешит выявить твои связи, порадовать своего патрона сведениями о делах, которые можно присовокупить к твоей и так уж донельзя серьезной статье. Он жаждет заработать свою чечевичную похлебку. Мне могут возразить, мол, не кощунствуй, ссылаясь на священное писание. Но Христос простил раскаявшегося в крестных муках разбойника, а грех Иуды несмываем.

Приходишь ты с променада, наливаешь себе чайку из большого стойкого оловянного чайника — глядь: а этого живчика и след простыл. Только приспособишься вздремнуть — другого подсаживают с той же песней. Так каждые два-три дня.

Бывает, если ты не колешься, то и на неделю кого-нибудь подсаживают. Его начальство уже знает, что на хапок тебя не взять, и он вживается в тебя, как подкожный паразит. Ему, якобы, с воли передачи поступают, и он тебя подкармливает. Как меня, например. Поскольку у меня в Москве никого не было. Правда, моя фиктивная жена буфетчица Галя передала мне немного денег, все еще надеясь на кооперативную квартиру.

"Наседки" теребили меня два месяца, но, что самое любопытное, ко мне засылали, как я потом выяснил, людей авторитетных, которые раньше сидели и имели вес в клейменом преступном мире.

И еще советую запомнить, что он, "наседка", всегда в твоей камере первый и последний день, поскольку информация на него якобы не подтвердилась, что он будет завтра на свободе и может передать записку. Кто распознает его — гонит выгодную для себя дезу, а кто неопытен и кто потерял голову от кажущейся беспросветности будущего — тот сам под себя помогает рыть. И попадали туда люди с одним делом, а уходили на зону с десятком. От них в арифметической прогрессии расходились ниточки к новым делам.

Повторяю, что на "наседках" держалась вся пенитенциарная система.

На тюрьмах были целые реабилитационные камеры "наседок" по типу профилакториев, где они могли вволю отдохнуть от своих иудиных бдений и зализать психические и физические увечья. Если завербованного агента из уголовного мира не смогли отмазать его покровители — он шел по этапу агентом и уходил агентом на зону, агентом жил и агентом издыхал. Из разведки, как говорится, не уходят. Агентами пропитана окружающая нас людская масса, как воздух пропитан невидимыми стратами пылинок.

На этот счет у зеков есть вопросик к говорунам: "Ты в натуре или квохчешь?"

Сейчас боссы этой системы сильно переживают, что она развалилась, как, впрочем, и многое другое, о чем каждый из нас знает или догадывается. Потому и всплеск преступности, что любой агент — важнее десятка следователей, судей и прокуроров вместе взятых. И платить ему надо, как недавно говорили по телевидению, в десятки раз больше, чем любому из этих попок. Вот вам и либерализация общества.

8

Вчера я был у Евгения Павловича Бутенко, с которым мы паримся. Это знаковая фигура. Человек, сыгравший в моей жизни особую роль.

Сегодня 21 января 2001 года как раз Бородина арестовали, пробы негде ставить. Будучи мэром Находки или Магадана, он украл все, что накоплено на костях заключенных берзинских лагерей. Проворовался, нет сомнения. Они очень похожи с Бутенко.

Я ему вчера говорю:

— Бородина посадили, у него прогулки нет! Но зал тренировочный, волейбольный, баскетбольный, чтобы он тренировался по несколько часов, тренировок не пропускал. Но нет прогулки!

И он отвечает:

— Ах, козлы дратые! Гуманисты вонючие! Что же это за наказание лишение прогулки в тюрьме? Прогулки бывают разные.

Я пишу об этом вовсе не для того, чтобы испугать кого-то или же успокоить. Просто после вольной как-никак жизни начало неволи врезается в память и только постепенно все это становится тюремной обыденностью, рутиной…

После обеда на тюрьме — часовая прогулка.

Прогулочный дворик — крытый металлической сеткой каменный пенал со стенками, отделанными "под шубу".

Каждая камера имела свой прогулочный дворик. Все стены закрыты "шубой". Русская шуба, нигде в мире такой нет. Русский советский цемент самый лучший цемент в мире. А тут — "шуба": простой, застывший наброс цементного раствора на стены. Вот спину почесать хорошо, но ничего нельзя написать. В камере КПЗ — тоже шуба. Когда я вспоминаю эти боксы, прогулочные дворики, изоляторы, камеры — везде эти жесткие пупурышки. В Свердловской тюрьме — там "под шубу" все камеры. Вот в вагоне шубу не придумали, но там рисунок "под сеточку", нельзя цементом вагон обмазать, так они рисунок "под шубу" пластмассовый придумали в вагонзаках.

"Шуба" у них и на вагон распространяется, и на церковь, и на Бога — у них везде "шуба", все "под шубой". Как селедка или баба. Киев, Москва, Петров ли град — везде "шуба". Чтобы тебя подавить морально.

Вспоминается услышанная где-то на этапе песня:

Эх, шуба, шуба,

Шуба у Михея!

У Михея срок большой,

Как у гуся шея!

"Шубообразная шизофрения с маниакально-параноидальным бредом" мне потом диагноз поставили за мои же бабки в Москве в больнице им. Кащенко.

В мороз ли, в дождь ли, в жару ли нещадную — все ходишь и ходишь по этому не размыкаемому кругу. Обычно в следственных тюрьмах таких прогулочных пеналов несколько и количество людей, выведенных на прогулку, зависит от того, насколько опасно то или иное преступление каждого отдельного индивидуума. Выводят по одному, по двое, по десятку. Никогда не выведут вместе подельников. Более того, над каждым пенальчиком — вышка, откуда за невольниками наблюдает служивый: не пытается ли кто перекликнуться или перебросить записку на соседний плац. И это легко объяснимая логика: следствие — дело легко уязвимое. При возможности обмена информацией с нужными людьми легко разрушить первейшую задачу органов эффективность следственных действий.

В ДПЗ я однажды и от скуки начертил на песке этого дворика какие-то эзотерические иероглифы. Носком ноги. Тут же подходит капо:

— Что вы нарисовали?

Я говорю:

— Ничего. Игра такая… От скуки…

— Будьте любезны, сотрите!

Да будьте любезны — сотру.

И дальше, в жару и в холод, в пургу сокамерники друг за другом, гуськом, тупо и молча, ходят по этим дворикам с вышками на углах. С ума сойти можно по первости. Что спасает? Строительство планов на будущее, своеобразные улеты от действительности.

Такой прогулки захотел Бородин?!

9

Мне впоследствии приходилось сидеть в общих камерах Бутырки, там, где находятся по двадцать и более человек. Там есть пространство для ходьбы и кое-какой разминки. Двое могут ходить туда-обратно от окна до кормушки и беседовать, если им этого хочется. Потом — еще двое и так далее поочередно. Вот это называется "бить пролетку" или "тусоваться". И мне странно, грустно и смешно слышать сегодня такое сочетание слов в официальном языке как "великосветская тусовка". Неужели так называемая элита постепенно переходит на феню? Или тюремный язык настолько точен? Тусуются рыбы в аквариуме гляньте на них и найдите семь признаков, отличающих их от человека мыслящего. Тасуются карты в колоде, но никак не люди. Лагерный язык нечист, но точен при всей его кажущейся двусмысленности. Там нужно "фильтровать базар" и не открывать рта без нужды.

Прошло немало лет с тех пор, как я не сижу. Но где бы я ни был: дома или в отъезде — мне до сих пор нужно место, где я мог бы "бить пролетку", "тусануться". Голова наклонена вправо, руки за спиной в силу привычки случайно не задеть кого-то по роже, проходя между тесными рядами "шконок". Как пел Высоцкий: "…Руки за спину, как по бульвару…" Да не на бульваре приобретается эта повадка, а в экстремальных условиях — в заключении. Она уже вошла в гены. И жена моя Ирина Вологодская рассказывает, что наш с ней сын Алексей родился, держа голову набок… Хорошо, что руки не за спиной. Но я еще расскажу о сыне. А пока — по теме.

Еще одна немаловажная составляющая изоляции: В Бутырском СИЗО существуют десятки способов эпистолярного общения и плюс "тюремный телеграф". В следственной тюрьме тебе могут "помочь" сами же менты с единственной целью: обернуть твое желание облегчить свою участь — в собственную противоположность. И в следственных тюрьмах негласно поощряется оставление всяческих записок.

…В нашем уголовном деле один том состоял из цидулек, написанных мной или адресованных мне. Бывает, что спрячешь таковую в общем туалете под раковину куда-нибудь или в трещинку штукатурки закатаешь. Перекликаешься с подельником через тюремную решетку: возьми, дескать, там-то и там-то. И если служащие не найдут, то бывало и так, что твой подельник сам несет "почту" к следователю: "Посмотрите, гражданин следователь, как он пытается оказывать на меня давление!" Зачем? Об этом особом мотиве — потом.

А потому: попался — молчи.

Если невмоготу и если ты не навредишь никому, то лучше признаться на суде. Более того, суд облегчит тебе меру наказания, учитывая твое даже незначительное признание именно ему, суду, а не следствию. Зная это, на следствии я держался правила говорить только за самого себя: не знал, не слышал, не предполагал.

Я вообще мало говорил на судах, если не считать второго, где мной была разыграна настоящая трагикомедия. Суд — это тоже театр. С той разницей, что в театре вам нервы щекочут, а в суде их выматывают. Но всему свое время. А я два месяца просидел в ДПЗ. Информации от меня — ноль. Надо переводить такого в тюремный СИЗО.

Я ушел в Бутырку. В так называемый спецкорпус — двухэтажное сооружение в центре тюремного двора. Туда сажают особо опасных преступников по особо тяжким статьям, и он является логическим продолжением того же ДПЗ с Петровки, 38.

Глава пятая. Бутырская цивилизация

1

Толстые мрачные стены, длинный коридор, выложенные кафелем. Так называемый "вокзал" с маленькими боксами, куда ты сразу попадаешь.

Чистота — аж скулы сводит. У меня в Конотопе не было кафеля и такой чистоты. Были глиняный пол, керосинка, протекающая просевшая крыша. И этот кафель — кусок мертвой декорированной глины в детстве казался мне драгоценным, неотъемлемым аксессуаром иной жизни. Сытой и обеспеченной. Он казался мне в детстве едва ли не иконой иного бытия…

Тебя стригут, вещи отсылают на "прожарку". Одеваешься и — в камеру, где тебе сидеть невесть сколько. Машина работает — следствие идет. Но и срок тоже.

Что же такое тюрьма в общих чертах? Каков ее собирательный образ, как говорят люди искусства?

2

Оплот системы исправления наказаний — тюрьма. Это большой хищный организм. Иным он не может быть по определению. Однако эта формулировка не исключает возможности обитания в тюрьмах весьма незаурядных и неординарных личностей, о многих из которых я еще расскажу.

Но что же представляет собой она, тюрьма, как человеческое стойбище и жилище? То ли угличская, то ли харьковская, то ли киевская "У Лукьяна", то ли свердловская… Все они живут по одним неписаным законам и понятиям архипелага Гулаг, но все — со своим лицом. То есть они — двойняшки, тройняшки, но не близнецы. И все централы построены в эпоху нашей великой просветительницы Екатерины номер два, подруги Вольтера и Дидро. И до сих пор эти сооружения подавляют заключенного мрачной мощью крепостных стен и своей холодной грандиозностью. Попадая туда, маленький человек быстро понимает, что это не сон и что выхода отсюда нет — это конец жизни. Государственная машина его раздавила.

Он попадает в камеру три на четыре или два на два метра. Сводчатые потолки словно пропитаны миазмами загубленных минувшими столетиями жизней. Никаких плоских потолков — арки, арки и арки… Попробуй-ка, повесься! В камере на четверых можно встать на ноги и пройти только одному — четверо одновременно не поместятся. Окно. На окне — пресловутая решетка, за ней козырек из стальных, косо сложенных вертикально пластин. Это "баян". Как ни смотри на эти оконно-баянные меха — ничего не увидишь, кроме "кусочка неба синего и звездочки вдали".

Металлическая дверь с "кормушкой", о которой уже был разговор. Время от времени в нее стучит "попкарь" — коридорный надзиратель. Он стучит по разным поводам. У "попкаря" целая связка ключей от камерных и коридорных дверей. Ключи около двадцати пяти сантиметров длиной и в диаметре миллиметров шесть. Этой байдой коридорные очень любят больно бить зеков по загривкам. Он, "попкарь", обязан два раза в сутки водить арестантов на "оправку" в общий сортир. Это шесть утра и семь вечера и это "на коридоре". Коридор же обнесен металлической сеткой — наподобие того, которым выводят на арену хищных зверей в цирке. Если у тебя нелады с желудочно-кишечным трактом, и ты никак не вписываешься в этот сортирный режим, то сокамерники будут пинками гнать тебя из камеры, ты станешь стучать в эту пуленепробиваемую дверь, а "попкарь" будет лишь весело смеяться, а то и огреет по чем ни попадя.

Ну, допустим, с пищеварением у тебя все в порядке, но как быть с публичными естественными отправлениями?! Приводят тебя в сортир на два очка. Двое сидят — двое стоят, смотрят. Человеку мнительному такое невмоготу и я, бывало, стоял по десять минут безрезультатно, а потом уходил с тем же в камеру… Этих ощущений не пересказать…

3

А "на коридоре" — вечное движение. По нему постоянно кого-то куда-то ведут: тюрьма большая. Иногда подследственного ведут к начальнику из одного корпуса в другой по всем внутренним ее переходам. Ведут его без вывода во двор: еще, чего доброго, перескочишь через забор! И так как коридор один, а зека много и они не должны меж собой общаться ни на вербальном, ни на визуальном уровнях, то идущий впереди конвоир связкой ключей стучит по двери той камеры, к которой ты еще только должен подойти. Это значит в ней находится человек, и вы не должны даже мельком встретиться. Руки за спиной. Лицом к стене — и не приведи тебя Бог каким-то образом проявить признаки любопытства, повернуть голову влево вправо. На — ключами по загривку. Ты стоишь лицом к стене и в это время тот конвоир, кто стучал в двери чужой камеры, выводит из нее зека и слышишь лишь шаги за спиной да изредка покашливание. Кашляют почти все от карцерных чахотки, бронхита, легких простуд.

И твой конвоир, когда вы следуете дальше, постукивает в двери камер на тот случай, если там кого-то готовят к выводу "на коридор".

Эти стуки-перестуки беспрерывны по всей тюрьме. Стучат сутками. Ты и без того не можешь глаз сомкнуть оттого, что в камере постоянно горит зарешеченная лампочка. Она над входной дверью, под потолком. И хорошо, если она "свечей" на сорок, а не "сотка". А если ты сидишь не два-три месяца под следствием, а три-четыре года? А если через три-четыре года выясняется, что человек этот не виновен? Никто ни за что не отвечает. Как говорил Чехов: или ты украл, или у тебя украли. А пройди-ка эту пытку! А удали-ка попробуй эту пиявку из своего серого вещества!

4

Стучат и в прямом и в переносном смыслах постоянно. Может быть, принесли кому-то какую-то официальную бумагу или ответ на жалобы о неправомерных действиях следственных органов, которые заключенные неустанно пишут "наверх" Если камера на двоих или четверых — еще куда ни шло. А в "большегрузных" общих камерах, где мне, конечно, приходилось бывать, примерно, в одиннадцать утра буднего дня раздается стук, и все знают: "Левитан" пришел.

"Левитаном" в тюремном обиходе называется человек, который делает всякие сообщения и объявления. И в камере веселое оживление. Их, эти известия, потом обсуждают все, как в каком-нибудь современном пресс-клубе. Но на тюрьме вместо "пресс-клубов" — "пресс-хаты". И подъем в шесть утра, так по крайней мере было в 1965 году, когда "попкарь" молотит ключами в металлическую дверь, а сам смотрит в "волчок": на кого бы отвязаться. На каждого из вас у него есть карточка, как у футбольного судьи. В эту карточку он заносит нарекания. Вот он стучит, и ты должен быстро вскочить с нар, заправить постель. Потом тебе находят работу.

Мне, например, в ту камеру, где я обитал, бросали кусок какой-то мастики или воска, щетку для натирания полов. "Может быть, — подумает читатель, — в камерах следственных тюрем паркетные полы?" Разумеется, нет. Я так и не понял: что это за стройматериал, но по виду — нечто напоминающее пробковое дерево. Но каждый день я был должен натирать эти полы до блеска. Подчеркиваю — до блеска. Иначе попадешь на карандаш "попкаря". И для начала лишишься права на получение передач или на "отоварку" в тюремном ларьке, где за два захода в месяц ты можешь потратить десять рублей. На маргарин, на печенье. Скудно. Но в то время и в магазинах страны ничего не было.

5

За неповиновение, за протест, за отказ от работы — загремишь в карцер, потом ШИЗО на пятнадцать суток. Можно дважды и даже трижды по пятнадцать суток подряд окунуть тебя в ШИЗО. А далее — иди, мил-человек, в ПКТ. Это помещение камерного типа. Раньше, до шестьдесят первого года, это называлось БУРом — бараком усиленного режима. БУР — звучит звер-р-рски. ПКТ — не-е-ежно. А суть изменилась? Ни-ни. Фонетической нежностью хрущевская демократия и кончилась. ПКТ — та же крытая тюрьма, где камеры по типу камер смертников.

Я бывал в них. И расскажу о том, что это за флагманы исправительной системы, подробней.

Бросают в ПКТ человека. Так решила лагерная администрация, а санкцию подписывает вызванный прокурор. Мне кажется, что такие постановления у них заранее заготовлены, только проставляй число и фамилию заключенного. Вдумайтесь: какой может быть прокурор? Ты уже осужден. И никакой прокурор не вправе без суда избирать тебе новые меру пресечения и меру наказания. Тебя ведут в какие-то бетонные клетки. Но извините! Я сижу за мелкую бытовую взятку! И если я бунтую, то значит это вы, господа, меня довели до состояния бунта! Однако все эти мои здравые рассуждения хороши для мира, где правит не дышло квазизакона, а впитанная каждым человеком с молоком матери общественная мораль. Это потом уже ты понимаешь иезуитский смысл их афоризма: чем хуже, тем лучше. Потом, когда посидишь или почитаешь Макиавелли.

Итак, ПКТ — это могила три на три метра. Бетонные полы, бетонные "шубированные" стены. Посреди камеры — монолитом вбетонированный в пол столик. Рядом — металлическая скамейка, укрепленная таким же макаром. Металлические же нары, которые в шесть часов утра убираются, как в купе поезда, к стенке. Ты не можешь ни лечь, ни сесть. Но есть радио. Тебе, с присущим господам начальникам цинизмом, дают читать газеты, приносят маленькие шахматы, домино — наслаждайся игрой мысли. А чтоб совсем не скучал — поимей работу.

Подыскивают работу, а потом или приносят ее в камеру, если ты отказываешься выходить, или ведут тебя в рабочую комнату, если ты не противишься. В моем первом лагере в рабочей комнате стояли тиски. В тисках — стальные оправки. Я вот хорошо помню стальную гайку типа М-20, где метчиком первый-второй номер ты вручную нарезаешь резьбу. Тебе и вороток дается — на. А то, что такие гайки нарезаются на специальных станках забудь. Норму выработаешь — покормят тебя. Нет — уж не обессудь. А там несчетное количество этих гаек.

Так в ПКТ, гния заживо, погибали, авторитетные воры, которым воровской закон запрещал работать. От пищи они отказывались сами. Представьте, что в ПКТ могут бросить на шесть месяцев. Если через шесть месяцев ты и выйдешь оттуда, то со следами трупного разложения: без волос, без зубов, без желудка, без легких, с больными почками и т. д., и т. п.

Потому, находясь в помещении камерного типа, каждый желает оттуда "свалить". Закосить практически невозможно. Врачи-"лепилы" относятся к тебе, как к сволочи, отданной на заклание. Ты здесь, чтоб помереть. Но нет таких крепостей, которые не взял бы советский заключенный, мечтая уйти на "больничку".

Он заглатывает пару вышеупомянутых шахматных комплектов, не разбирая где черные, а где белые. Что происходит с желудком и пищеводом — легко себе представить. Или заглатывает пару-тройку комплектов домино. Или соберет в камере все алюминиевые ложки, из которых можно сделать самолет, и все равно уходит в хирургию. Рассказывают, что один несчастный человек-аллигатор заглотил две партии больших шахмат. Он победил и, может быть, ценою жизни. И скорее всего, после резекции желудка, две трети которого он теряет, человек получил инвалидность и его снова возвращают в ПКТ, но два — три месяца он был на больничке в другом лагере и это ему хорошо.

Все это — тюрьмы в тюрьме. Внутренние тюрьмы. Тюрьмы внутри огромной матрешки. Как их ни назови — что для зека изменится? Назови ты наши власти хоть самыми раздемократическими в мире — их бесчеловечная суть от этого не изменится. Назови ты уборную клозетом — разве из нее перестанет нести тем, чем несло до переименования? Все это лексические манипуляции. Итак, что же такое эти карцера, эти штрафные камеры, стоящие в ряд в подвалах и полуподвалах тюрем и лагерей?

6

Мизерные конурки. Температура в зимнее время примерно плюс десять-двенадцать градусов. Конурки, как бусы на нити, нанизываются на чугунные трубы, из которых сварены своеобразные регистры. Бетонный пол, бетонные "под шубой" стены. Однако эта "шуба" не обогреет штрафника. Она здесь для того, чтобы ты не прислонялся к стенам, не писал на них ничего, чтобы этот хладоемкий, мертвый бетон не только физически, но и психологически ломал тебя. Я исхитрялся привязываться своей легкой одеждой к этим трубам и так обогреваться, коротая ночь. Обвяжу ноги рукавами. Рубахой — грудь. В таком положении спал на весу.

Что же касается карцерной пищи, то эту бурдомагу дают через день. Существуют "летные" и "нелетные дни". Читателю, думаю, понятно, отчего они так называются. Но все же поясню, что в "нелетные" дни тебе вообще ничего из еды не дают, а в "летные" — все те же чай, хлеба четыреста граммов, каша-синюга.

После оправки — завтрак. Мешанина из перловки синевато-бурого с прописью цвета, какая-то невнятная жижа по кличке Чай и хлеб, который стоит сжать в кулаке и из него потечет вода. Почему? Да потому, что господа исправители нравов грешили примитивным обвесом, а всякий продукт с водою весит значительно больше, чем без оной. Что им человеческая жизнь и что им цена наших житейских ошибок?.. О каком мифическом исправлении нравов можно вести речь?

Нас сажали на уничтожение. Если дотянешь до лагеря, то еще и поработаешь бесплатно, за горбушку мокрого черного хлеба…

Позже, как человек протестный, я отсиживал в ШИЗО по сорок пять суток за один заход т. е. дают 15 суток, потом формально вроде бы выпускают на час, а затем снова дают 15 суток и так до бесконечности.

Человек не может выйти "на волю" психически полноценной особью. Он выходит с чистой совестью, но совесть эта чиста от благих намерений. Потому что если ими и выстлана дорога в ад, то он возвращается из ада.

И под сомкнутыми сводами этих тюрем трудно новичку.

Тени былого, как говорят лирики, чудятся ему в полумраке тюремного гробика.

Он погребен заживо…

7

А мысли в карцере были такие: освободиться и продать Родину.

Может это кому-то не понравится — тогда извольте посидеть в карцере. Что касается меня, то я даже английский стал изучать. Потом, когда отбывал срок в Сарнах, чуть заочно не женился на жидовке, чтобы уехать хоть в израильский кибуц какой-нибудь. В Сарнах тянули срока много видных жидов. Фактически я вписывался в диссидентскую картину как ярый антисоветчик по причине того, что все деды пострадали в Совдепии.

К тому же поддерживал движение украинских националистов, что квалифицировалось как поддержка сепаратизма в СССР. И книгу эту я уже писал, но кто бы тогда ее опубликовал! Рукопись я мог передать только на Запад, и она была моей единственной истинной ценностью. А то, что в поле зрения КГБ я был где-то года с 63-го, когда играл в кафе "Молодежном" и общался с иностранцами — это само собой разумеется. И во время очередной посадки мои тюремные рукописи — на воле-то писать недосуг — изымались.

Ночами я изучал английский и заготовил уже речь на английском, воображая, как я схожу с трапа самолета международных авиалиний в Тель-Авиве. Вижу толпу папарацци с блицами и импортными лицами. Тогда и толкаю эту речугу. Много знакомых жидов тогда уже работали на радиостанции "Свобода", которая вещает ныне в граде на семи холмах. Был у меня и знакомый из Конотопа Петя Рубан, который присутствовал при обмене "хулигана на Луиса Корвалана".[28] А больше всего было мыслей о реванше, как у всякого горячего и не очень рассудительного человека. Мой дух воспитывался и закалялся на образе жизни и поступках так называемых "диссидентов" В.Буковского, Натана Щаранского и других. А.Солженицина я слушал все ночи напролет по самодельному радио в зонах.

Но честно говорю: сбежал бы на Запад по освобождении да никаких государственных секретов не знал. Зато теперь я знаю большой секрет и передаю его вам, дамы и господа: я вдруг понял недавно, что советская-то власть сбежала на Запад уже давно, а здесь оставила только свои заградотряды.

Я повидал позже много тюрем и скажу, что Бутырская тюрьма в сравнении с другими — благородна. Она — ничего, она — терпимо. В ней была в мои времена великолепная, удивительная библиотека. Там еще оставались изъятые отовсюду труды Лаврентия Берии, собрание сочинений Сталина. Наверное, чиновники МВД небезосновательно полагали, что сколько бы ни менялись вожди, а звезды карательной системы гаснуть не должны. Кто-то из них даже остался в истории с изречением: "Вы сюда приходите не на исправление, а на уничтожение!"

И то: что бы зек ни читал, у него не убудет, не прибудет.

Оперчасти тоже хорошо. При случае можно поинтересоваться, что читает каждый из их контингента.

Но все же спасибо Екатерине Второй. По ее высочайшему повелению зекам уже который век приносят из библиотеки карточки с перечнем, примерно, двух десятков книг и каждый мог выбрать себе чтение, обменяться с кем-то книгами по их прочтении и обсудить прочитанное. Люди получили университетское образование, а я что — я конотопский ликбез.

— Как вы думаете, Николай, что толкнуло Анну Каренину под поезд? Не простая ли бабья дурь? А, может быть, с этим ей нужно было обратиться к дедушке Фрейду, а не к дедушке Толстому?

Многие из пожилых и высокообразованных людей снисходили до разговоров со мной, юным мошенником, только потому, что судьба сводила нас надолго в крохотном замкнутом пространстве тюремных камер. Бутырка — тюрьма аристократическая в своем роде, если вы понимаете, о чем речь

Может быть, какие-то из тех книг перелистывал Солженицын, который сидел в бутырской камере № 7–5…

И вот однажды меня из камеры № 2-9-2 бросают в камеру № 2-9-0. Оперчасть работает. Она меня "раскручивает".

9

Кстати, тогда в Бутырке в 1965 г. работал полковник Подрез, имевший орден дедушки Ленина за высокую раскрываемость дел именно в камерах.

Казалось бы, пришел в тюрьму, котомку бросил и отдыхай — камера большая. Ан нет, ты не имеешь права днем вздремнуть, прилечь, облокотиться о свернутый матрас. Тогда я понял, почему говорят: сидел. Именно так. Перемещаться негде и некуда. Вот и сидишь на деревянных решетчатых нарах. Это был шестьдесят пятый год, а сейчас, говорят, нары-то металлические! Высиди-ка, браток, на железяке худой задницей! Каждые пять минут надзиратель смотрит в "волчок": не прилег ли ты, которому положено сидеть. Прошу простить этот невольный каламбур, но иначе не скажешь.

Камеры там маленькие. Есть на две и есть на четыре заключенных персоны. Нары, на которых произвольно располагаются четыре этих самых персоны "нон грата". Среди четверых один — обязательно "наседка". Я попал в камеру два девять два, называемую в дальнейшем "хатой". В этой "хате" спецкорпуса четвертый год сидели под следствием два раскрученных босса с Черкизовского мясокомбината, по которому в ту пору шло громкое дело. То есть, все санкции Генерального прокурора на расследование уже прошли. Максимальный их срок — девять месяцев. А следствию конца не видать!

Столь объемным и запутанным было это их дело со всеми бухгалтерскими маневрами, что Президиум Верховного Совета СССР продлил эти санкции на сроки, свыше установленных законом. Это были советские подпольные миллионеры, одной своей сопричастностью к большим делам открывшие для меня новые грани криминального бытия. Таких воротил и акул я еще в жизни не встречал. "Вот кого надо было бы пощипать-то!" — думал я тогда, не понимая, что их, мясопромовцев, щипали, прикрывали и сдавали, когда надо, сами же кремлевцы, ведущие голодную страну в теперь уже известное нам всем светлое будущее.

Их стойкое поведение в заключении привносило оптимизм в мою ситуацию. Они казались мне глубокими стариками. За их плечами — жизнь, а они спокойно рассуждают о ее положительных сторонах, о том, как выдали замуж дочерей или куда пойти учиться внукам. И ведь сидеть им огромные срока. У них были дворцы и особняки, личные шоферы на государственных автомобилях, покорные их воле и силе женщины и властный росчерк пера — они всего лишились враз. И при всем этом спокойно рассуждают о капризах погоды на воле. А мне двадцать три года! Что мой срок? Какое вымогательство взятки или, как говорили в старину, лихоимство?

В православном нравственном богословии сказано, что"…не составляют взяток подарки за доброе лишь усердие к службе…" Ничего особо опасного для общества я не совершил. Мой взяткодатель был богат — я нищ. Я ему услужил — он в состоянии был заплатить мне. Но в итоге я — лихоимец, я в тюрьме, а он, иуда, на воле. Примерно так думал я, волчонок, глядя на них, матерых: "У меня все еще впереди, и я полон жизненных соков, полон сил! Жизнь идет. Можно жить и в тюрьме".

Проходили через камеру магаданские золотодобытчики, к чьим ладоням прилип золотой песок, невидимый постороннему оку. У одного из них рос огромный жировик подмышкой. И менты всерьез хотели вскрыть эту опухоль, полагая, что именно там укрывает он самородки и алмазы.

По-прежнему люди приходили и уходили.

Стало быть, в камере двое старожилов с мясокомбината плюс я, новичок. Дело мое простое, проходят по нему двое: я и тот молодой бригадир. Казалось бы, передайте дело в суд — и с концами. Нет. Прокурор России продлил санкцию следствия до полугода.

Проходит полгода — сижу.

…А на Украине — бедный, разваливающийся дом. Больная младшая сестренка и мама, которая никому из соседей не признается, что ее умница-сын, которым гордилась вся улица, сидит теперь на нарах, как король на именинах. Она говорила соседям, что ее сын Коля скоро получит квартиру в Москве.

Получил. Целый дом да еще казенный…

Эх, грехи вы мои тяжкие!

Глава шестая. Юдкин и др.

1

Однажды и появился в новой камере мой будущий подельник — Юдкин Юрий Грейманович. Этимология его фамилии говорит сама за себя. Он был выкрестом из жидяр, а крестили его волей папаши Греймана Юдкина — генерал- директора Московского пароходства, который к этому времени получил восемь лет за то же, что и я, — за лихоимство, то есть за взяточничество. Только никто из судейских не стал бы учитывать разницу в материальном положении мелкого служащего и генерал-директора, никто бы не принял всерьез различие мотиваций. Но потом папаше Юдкину скостили срок до пяти "пасок" и сидел он в той колонии, куда я потом попаду. И это я узнал уже потом, в колонии.

Сынок его — философ, художник, музыкант, песенник, психолог высших мастей. Все эти его ипостаси вместе сделали его не лауреатом государственных премий, но выдающимся жуликом и аферистом. Ходили слухи, что в одной церкви он, выкрест, украл паникадило, в другой — продал. Очевидно, он сам и выдумал эту легенду, а в самом деле я не знаю, за что он сидел в спецкорпусе. Но сидел якобы на доследовании по этому антиклерикальному делу уже полтора года.

Будучи старше меня на десять лет, он был уже дважды судим к этому времени. В лагерях не был, а в тюрьмах отсиживал свои срока. И работал, как очень нескоро выяснилось для меня, на все разведки мира: на КГБ, на ОБХСС, на Петровку, 38 — уголовный розыск. К этому времени он уже свои три года получил, и шла раскрутка по другому делу. К нему вроде бы свободно ходили все его четыре жены, многочисленные дети и дальние родственники. Носили любого ассортимента передачи. Он меня "по-семейному" подкармливает: у меня же в Москве — никого. Живем. Где-то ходят наши жалобы. Они не дошли еще до высоких, вплоть до Руденко[29] инстанций, а мы еще не дошли до лагерей.

Проходит два месяца. И что интересно: меня вызывают к следователю. Какие-то вопросы глупые задают, словно у них фантазии нет. Возвращаюсь в камеру, говорю: какую-то чушь несли. Через полчаса-час вызывают Юдкина. Часа два его нет, возвращается, приносит батоны колбасы, иной раз и коньячку. Ну, какой подследственный может себе позволить такое — подумайте сами, дамы и господа? Почему в голодное время не оскудевает его рука дающего и так щедро, но по-воровски щедро рассыпает по камере дары? Все это из раскуроченных оперативной частью посылок других зеков. А эти посылки собирают жены и матери, отказывая себе и детям во всем. Но об этом я узнал позже.

А пока я со свойственной мне глупой провинциальной прямотой говорю ему:

— Юра, где ты все это берешь? Как к тебе пускают? Ко мне вот никто не приходит…

— Ну, так что? — отвечает. Паразит был еще тот. — У меня четыре жены, четыре сына и всех я обеспечиваю. Они все меня любят. Вот Галка пришла и договорилась со следователем, чтоб передали. Берите да ешьте!

А я так прямо и выписываю:

— Юр, я считаю, что ты агент оперчасти! — и все гости как сидели онемели. Такого финта никто не ждал. Ведь как водится: подозревать подозревай, но говорить такое да еще человеку уже отсидевшему два срока! А в камерах тех бытовали неподъемно тяжелые оловяные чайники, порожний такой сосуд весил килограммов десять. Он берет этот чайник как детскую погремушку, и с силой в меня запускает. Не уклонись я — вот тебе и вышка без суда и следствия. Таким чайником он едва полстены не вывалил. Потом бросается на меня, мужики его держат. И ведь по тюремным понятиям он был прав: мое ли дело где он бывает?

Да, он был агентом, но никогда под пытками в этом бы не признался.

Другие — бывало и такое — хвастали:

— Коля, я агент!

Я говорю:

— Ты понимаешь, что ты — пидор?

— Ну-у… Ты так рассуждаешь, а я считаю, что и такая форма борьбы с преступностью — святое дело…

Так иди в милицию и борись, если у тебя такие представления о святости.

2

Я по-прежнему "в несознанке". Сижу довольно весело, как вы понимаете, уже около восьми месяцев. Все ничего, все притерпелось и притерлось, но когда от мамы пятикилограммовую посылку получу — сердце щемит и на глазах слезы… Она же из каких-то непонятных средств наняла одного из лучших в то время московских адвокатов. Его имя — Евсей Моисеевич Львов. Ему было тогда около семидесяти лет. Это значит, что этот импозантный седой старец начинал адвокатскую практику еще в бурные двадцатые годы и основывал ее на школе выдающихся русских адвокатов, таких, как Кони, Плевако.

Он, помню, говорил мне:

— Николай Александрович, усвой себе, что в Советском Союзе ты никогда, как Ротшильды, себя не обеспечишь. А бессрочную каторгу на всю жизнь ты себе обеспечишь.

Он говорил:

— Ротшильд переводится как "красный щит". Твой красный щит — это краснознаменное государство, где ты живешь. У этого государства, кроме щита — большой и острый меч. Острый, как бритва у парикмахера Хаима. Бросай мошенничать и живи, как все живут, за этим красным щитом… Мы все будем стараться, чтобы суд отнесся к тебе снисходительно. Отсидишь свое, вернешься и — в завязку. Женись и живи. В бедности жить все же лучше, чем в тюрьме, поверь мне и надейся…

Я еще надеюсь на снисхождение суда и на свое правдивое выражение лица. Раскрутка моя окончена. Уж Юдкин-то им, наверное, сказал, что с меня вытянуть нечего.

Везут на суд.

Против меня дает показания сдрейфивший мой молодой бригадир. Его хорошо припугнули, подержав в кутузке. Потом отпустили и он в приступе благодарности готов сделать все, что прикажут ему менты. Но я стою на своем: это примитивный оговор и этот хмырь — хозяин квартиры — не захотел отдавать мне занятые у меня деньги.

И суд с учетом смягчающих вину обстоятельств, как я уже говорил, определяет мне на пять лет ниже нижнего предела по моей статье. Отнимаем от нижней отметки под цифрой "восемь" пятерку. В остатке — три года, но усиленного режима. Все смеялись. Только моя мама Александра Михайловна Михалёва в полу-деревенском, лучшем своем наряде плачет в уголке зала судебных заседаний. Одна в чужом городе. Одна по жизни. Одна на льдине среди разодетой столичной публики.

3

А я отправляюсь в ту же Бутырку, но в камеру уже осужденных, в камеру общего режима на тридцать человек. И тут я узнал, почем она, копеечка!

Я впервые окунулся в уголовный мир. Ведь при коммунистах какой-никакой порядок, а все же был. Например, в камере, куда ты попадал по первой судимости, не должны были находиться иные категории заключенных. Это сейчас, как я знаю, в такие камеры вбивают по сто человек и неважно, кто ты: рецедивист, шпана, голубой, розовый, урка, баклан — вали всех до кучи!

Через месяц я ухожу на этап.

Господа! Обходите тюрьму дальней дорогой…

Двадцать лет я уже не сижу. Но боль от воспоминаний и чувство вины перед мамой лишь усиливается с возрастом.

В шестьдесят пятом году, когда меня уже осудили, моя мама поехала в Москву к прокурору Манелли за правдой. Прокурор ее успокоил. Он сказал ей:

— Александра Михайловна, благодарите Бога, что мы сейчас дали ему три года! Погуляй он на свободе еще пару лет — и получил бы вдесятеро…

Ей не было еще и пятидесяти лет, но за обратную ночь в поезде у нее выпали четыре зуба. Она теряла сознание и сильно поседела к утру.

Без комментариев. Царствие ей Небесное!

Глава седьмая. Этапы

1

Разумеется, я не шел в колонне колодников по Владимирке, как это изображено на известной картине Маковского. Несчётное стадо людей прошли этапом на старинную тюрьму княжеского и некогда стольного города, что вросла в ту же землю, на которой стоит святой и древний храм на Нерли.

Тюрьма эта в советские времена стала особо режимной. Но у каждого зека — своя Владимирка. Только уже никто из художников-жанристов не пишет этапы — иной нынче народ, как мне кажется, теперь называется русским. Тот, который плакал и сострадал несчастным, заблудшим арестантам, который на сибирской дальней и варначьей стороне выносил на завалинки ковриги хлеба для беглых. Тот народ уничтожен. Он исчез. Или спит до поры, во что слабо верится. Еще Н.А. Некрасов писал: "…Но спит народ под тяжким игом, боится пуль, не верит книгам… О, Русь! Когда ж проснешься ты?" Народ прошел через минные поля беззакония. Так оккупанты гонят впереди себя на минные поля завоеванное население, а уж потом продвигаются дальше сами. Лесоповалы, рудники, тройки ОСО, послевоенный голод, как в 33-м и 47-м годах, когда победители вымирали, отекая от водянки от голода, когда люди поедали людей в прямом смысле.

А чего стоят указы "один-один" и "один-два"! Когда крестьянину за "колоски", оставшиеся на поле после уборки или за их выборочную стрижку давали "на север срока огромные" — двадцать лет: вдумайтесь! Так и назывался срок: "за колоски".

А народ шутил! Когда кто-нибудь называл футбольный счет "один-один" всегда находился другой, кто пошутит: "В их пользу!"

Давали еще пять лет "по рогам" — поражение в правах. И пять лет "по ногам" — то есть гражданин лишался конституционного права свободно перемещаться и проживать там, где ему хочется, в стране своих отцов… Человек не мог вернуться домой, если это крупный областной город или столица республики. Посчитайте: двадцать и дважды по пять — тридцать лет! Чем это было для человека, отсидевшего срок и оставшегося живым где-нибудь в Воркуте или Коми АССР? Он вынужден был там и оставаться. Куда ему податься без паспорта и со справкой об освобождении в кавычках? Они там и живут доселе. В третьем уже колене и в четвертом — без рог, без ног. Они построили себе деревянные дома и родили детей. Еще не родившись на свет, они автоматически получили поражение в правах перед какой-нибудь Хакамадой или Боровым, Гайдаром или Абрамовичем, нынешним начальником Чукотки.

Не думаю, что во всем содеянном властями предержащими не было преступного умысла. Так, беззатратно, осваивался Север. Так добывались лес, уголь, свинец, молибден, золото, вольфрам. Так добывалась сладкая жизнь для нынешней сопливой "элиты".

Вот бастуют нынче шахтеры какой-нибудь Воркуты, а им говорят, к примеру, что добыча угля на Севере нынче нерентабельна. И это — так. Рентабельна она была, когда оплачивалась не рублями, а людскими жизнями. Впрочем, и сейчас им не платят: хотите — бастуйте, хотите — нет, куда вам деваться? Их в Москве никто не ждет.

Но лесоповалы и шахты еще дождутся новых своих ударников труда.

Было ведь на зонах пусто после амнистии пятьдесят третьего года. А тот же демократ Хрущев после бериевской амнистии ухитрился укрепить лагеря между ХХ и ХХII съездами. Свято место пусто не бывает…

Куда девать тучи конвойных и капо, которые больше ничего не умеют делать, кроме того, что делать грешно? Вагонзаки не будут стоять без своих пассажиров — они ждут. Вышки еще смотрят в зоны. И продувные бараки пустовать не будут.

Если это сон народа, то сон летаргический. Или это коматозное беспамятство, как следствие тяжелых травм и увечий, после минных полей советской истории. Да и зека подешевели, чего греха таить. Федор Достоевский — бывший каторжанин — сказал, что русский человек без Бога свинья…

2

Моя Владимирка прошла из Бутырской тюрьмы через Московскую краснопресненскую пересылку и Свердловскую пересылку, и через Харьковский централ в лагерь усиленного режима Нижнего Тагила, в "ментовскую зону" ИТК-13. Теперь она известна всему миру. Маршрут закручивали такой "загогулиной", что и знающий географию с астрономией, геодезию с картографией человек не мог определиться на местности.

В "вагонзак" посадили ночью.

Это был обыкновенный плацкартный вагон. Только по каждой стороне купе откидываются полки в три яруса и до самого потолка, чтобы входило восемь человек. Можно себе представить восемь человек в купе раскаленного летней жарынью вагона. Эти вагоны могут сутками стоять на безвестном полустанке в ожидании оказии. Но вагон железный. Он не ест селедки, которой усиленно кормят зеков на этапе. По причине дешевизны зеку выдают сухпайком эту неплохую жирную селедку на время всего этапа. Солоней некуда. Хошь режь, хошь ешь. Лопай: хочешь ртом, а хочешь — попой. Дают черный хлеб и сахар. Но воды-то набрать негде и не во что. И начинается пытка искусственно возжигаемой жаждой.

3

Куда идет этап — неизвестно. Все кругом воняет. Умыться — забудь. Мусорных бачков нет, салфетки — миф, кругом газетный, вонючий же мусор и "мусор" — конвоир.

Зека ропщут без воды и поносят конвоира. Вырывают друг у друга эту единственную на вагон алюминиевую кружку. А сопровождающий сам-то где возьмет? Запас теплой, почти горячей воды в казенном бочонке кончается вмиг. На станциях вода есть, но кто же за ней пойдет?

Зимой все то же, только со знаком минус на столбиках термометров и с лязганьем зубов в купе "вагонзаков".

О меню заключенных надо отдельные научные книги писать.

Скажу еще, что селедку хоть надо выловить где-то в морских пучинах, рассортировать, засолить, затарить. И, казалось бы, она по себестоимости дороже свиного сала. Однако по всем зонам от Украины до Крайнего Севера вплоть до бытовок были вывешены плакаты, которые гласили: "ПОЗОР САЛОЕДАМ!" Вдумайтесь только! Не убийцам и насильникам, а так называемым "салоедам". Категорически было запрещено сало и получать его в посылках не разрешалось. Масло можно, шоколад можно, а сало приравнивается к наркоте. С наркотиками — еще куда ни шло, но если тебя поймают с кусочком сала — бегом в ШИЗО или в БУР. И без разговоров. Казалось, что вот-вот за чифироварение и салоедение введут смертную казнь. Каково же нашему брату — хохлу! Я помню, как заховаю шматочек добытого правдами-неправдами сальца, и встаю ночью.

Встаю, одеваюсь, иду по морозцу в уборную и уж там-то этот шматочек съедаю с кусочком черного хлеба, натертого чесночком! Прямо на "очке" при чесночке. А в бараке, не дай Бог, заметят — сдадут по-свойски.

Может, страной ГУЛАГ руководили мусульмане и за что-то мстили всем, кому не воспрещено верою есть сало? Думайте сами, дамы и господа.

4

Так этапом из Москвы на Урал я оказался в Харьковской тюрьме. Тюрьма находится на Холодной горе — так место называется.

Тогда там была крупнейшая в стране "пересылка".

Все ночью. И, наверное, это гуманно, поскольку происходящее кажется сном. Подгоняются "воронки", лают овчарки, орут и матюгаются конвоиры, затворы щелкают — идет психическая атака.

— По одному выходи!

Выходим.

— Руки за голову! Садись!

Фонариками светят, считают поголовье. Сидишь на корточках, ноги затекают. Хочешь на колени встать — нет. Кричат:

— Шаг влево, шаг вправо, прыжок на месте — стреляем без предупреждения!

Известное дело: вологодский конвой шутить не любит.

Но то, что я увидел на Харьковской тюрьме, превзошло все мои самые мрачные ожидания. Там били всех подряд, и чем ни попадя. Оно и понятно. Сидишь ты, к примеру, по месту жительства в Москве. Побил тебя охранник, а ты выйдешь и на шее ему резьбу сорвешь, как голубенку. Тут же — все транзитные, залетные. Можно представить себе огромного удава, заглотившего жертву и пропустившего ее сквозь себя: где там голова? Где желудок? Где выходное отверстие? Тускло светят фонари. Темно, но ты чувствуешь окружающую тебя грязь, видишь загаженный асфальт двора. И попарно, попарно, подгоняя прикладами и пинками, матом и оскорблениями вас ведут куда-то из темноты в темноту…

— Козел дратый!.. Чмо!.. Тварь!.. Руки-ноги обломаю! — это кричат конвоиры.

Тиха украинская ночь!..

Кто-то из бывалых пытается одернуть конвоиров. Его самого выдергивают из колонны и бьют так, что слышен хруст костей да сдавленные стоны…

Бывалые же и говорили, что в харьковской беспредельщицкой тюрьме главное — молчать, окаменеть. Что нас сюда транзитом, а на месте дислокации все будет несколько иначе и будет нечто похожее на жизнь. Не один я, наверное, был потрясен увиденным.

Привели в "вокзал". Час… Два… Три часа сидим безо всякого малейшего движения. Потом унизительная процедура раздевания догола: вещи на прожарку в дезокамеру, где температура под сто градусов. Смерть вшишкам. Сейчас, наверное, прожарка не проводится. Господа, которые под видом коммунистов правили государством, устроили народу "разгон" и сбондили у него электростанции. И где ж эти сто градусов взять?

Все вещи кучей. После разберетесь, где и чья рванина. И пинками по коридору — стричься. Голого, заметьте.

Стригут местные зеки такой машинкой "чики-чики", которая, как старческий беззубый рот: что не прожует — то и так проглотит. Под этой тупой машинкой не один зек от болевого шока помер. Волосы заминаются и с силой выдергиваются. Тут лысому позавидуешь! Выходишь уродом после этого покоса — ладно, что голова в полоску — тоже нехай, но тебя гонят и гонят дальше голого, босого по каменному коридору с анфиладой камер. Как показывают в кинофильмах про немецкие концлагеря и газовые камеры.

К утру, когда уже брезжил рассвет, распихали нас по камерам Харьковской пересылочной тюрьмы.

5

То, что камеры эти человек на двадцать — в данном случае малосущественно. Если в бане нету пару — полезай, дружок, на нары. Нар на всех — всего две пары. Две пары. Эта тюрьма не предусматривает даже временного места жительства. Сиди на корточках, прислонясь к той же всесоюзной "шубе", только "шуба" эта крашена известью, а в извести разведен дуст-гексохлоран, чтоб из тебя расконвоированная вошь на свободу не выскакивала. Ты сидишь — и она пусть сидит. Никаких постельных принадлежностей. В других тюрьмах давали тебе хоть комковатый матрац и черную матрасовку, подушку со ржавой наволочкой и кусок вафельного полотенца, на каких гробы в ямки спускают, размером пятьдесят на пятьдесят. Здесь валяются на нарах какое-то рванье, на котором уже не один зек издох. Все и будь доволен. В камерах забито все пространство, негде приткнуться. Не на что лечь, если нет телогрейки. Это вам, милые, не автобуса ждать на трамвайной остановке.

Кормили водой с добавлением муки-тёрки, что называлось супом. Давали кипяток-вар и кусочки серого крупитчатого рафинада.

"Подогрева" с воли нет, ибо никто не знает где ты находишься. Ты на этапе. От кого мне и ждать-то было? Маме в Москве сказали, что я отослан в Сибирь. А для нее Сибирь — это Магадан, это порт Ванино, но уж никак не Харьков, дорога на который проходит у нас в Конотопе за огородом.

В общей сложности по разным, но однообразным камерам я просидел вот так на корточках около месяца. Чего из камеры в камеру тасуют? Почему? Это знают одни начальники. Знают и молчат. И ты молчи. С вещами на выход — и все.

6

Но вот повели нас в баню. Водили раз в десять дней, но в первый привод я впал в ступор: дали какую-то тряпку неизвестного назначения, один кусок хозмыла на десять человек и такое незабываемое ощущение, что в этой бане легче испачкаться, чем помыться.

В Бутырке нас мыли раз в неделю, стригли, одежду прожаривали, а тут огромный зал с ледяным полом и зимой, и летом. Пол бетонный и по нему шлепают, согнувшись полудугой, четверо босых осужденных или арестованных, или задержанных. У каждого в руке — четвертинка дустового мыла. Они помоются и отдадут эти обмылки следующим четверым. Мочалок не дают. Примерно десяток душевых "сосков", из которых бежит или крутой кипяток, или ледяная вода. Они почему-то никак не смешиваются, как лед и пламень, как запад и восток — вода не регулируется. Какая есть вода в котлах — такую и пользуй. Человек вскочит — выскочит, вскочит — выскочит из-под этого пыточного приспособления. Это чтоб жизнь тебе сладкой не казалась, да чтобы крутые зека не ошпарили один другого крутым кипятком. Вот и думай, откуда взялась поговорка: не спеши, как голый в баню.

Но все еще впереди.

Выходишь ты из этого "санузла" сквозь строй охранников. В руках у двух громил огромные квачи-мотовила, которые они обмакивают в ведро с вонючей карболкой и между ног тебе — шарах! "Конвейер" тащит тебя дальше — стоят еще двое ментов. Под мышки мотовилом этим — шарах! И дуй горой. Там тебя ждут и по стриженой башке квачом карболочным — тресь! Не ходи, дурак, на гору, а ходи, дурак, кругом. Ледяная вода, мыло не мылится, зубы стучат. Но самое приятное ждало нас при выходе, где по бокам стоят охранники, а впереди — два зека и два мента. У зеков в руках по квачу, а квач — это палка, обмотанная грязной тряпкой. В ногах у ментов — по ведру с вонючей жидкостью. И — бегом, как сквозь строй, да с поднятыми руками. Не успеваешь ни осмотреться, ни осмыслить происходящее, а тебе уже этим вонючим мотовилом по всем укромным местам! Вонища липкая, как пластырь. Полгода не отскоблишь: шкура облезала. А у них это дезинфекцией называется. Санобработкой. Сначала они нас обрабатывают. В кредит. А потом уж мы им кредит отрабатываем с лихвою. Кто кайлом, кто иглой, кто пилой зубатой, а кто — спиной горбатой…

7

А дальше со мной начинаются чудеса. Всех сортируют по статьям, по судимостям, кого налево, кого направо, а Михалев — отдельно. Что за чертовщина, думаю? Не орден же будут давать! Но цирк продолжается: отдельная камера, потом — отдельное купе в вагонзаке. Август месяц. Пекло. В вагонах набито по сто человек, как сельдей в бочках. Один на одном люди сидят. Нижние полки — тройная норма, верхние — смыкаются. Если конвойные позволят в туалет сходить, то еще попробуй своих невольных спутников обойти: семь человек в купе. Потом этап рассасывается, но до "потом"-то надо как-то дожить. Но я еду в отдельном купе — в чем дело? Так-то оно ничего, но за стенкой в мой адрес кричат: "Чо там, мент?" И это коробило и пугало меня, жулика.

Едем пять суток. Степи, реки, предгорья, вонь, селедка, порцайка сахара, жара. Все тело болит от голой полки.

Прибываем в Свердловск. Собаки рычат, наручники лязгают, менты смеются. У меня — отдельная камера в "воронке". Везут с железнодорожного вокзала на "вокзал" тюремный. На "вокзале" сортировка по крохотным боксикам, похожим на гнутые карцера, наподобие тех, что еще остались для показа туристам в упраздненной ныне страшной Тобольской тюрьме. Руки немеют, ноги мозжат. Вентиляции никакой, металлические двери закрыты. Там ты можешь вьюном прокрутиться и час, и два, и пол-суток. Система подавления личности действует. И в чем-то это похоже на своеобразное проявление гуманности: после всего такого кой-кому тюремная камера и нары покажутся лежаком на морском побережье.

Но вот о тебе вспомнили.

В Свердловской пересылочной тюрьме в приличной камере № 59 ларчик открылся. Он, как водится, открывался просто. Мне говорят обитатели:

— О-о! Нашего полку прибыло!

Я интересуюсь: что, мол, за полк?

Мне:

— Ты откуда?

Я:

— Из Москвы.

— Из какого райотдела?

О це да! У пытливого человека возникает вопрос: как же случилось удостоиться такого?

8

А случилось это, как я позже выяснил, потому, что в моем деле было написано "б/с" — бывший сотрудник. Знающий человек снова удивится и не поверит: как же, мол, так? Каким же макаром он попал в бээсы? А так. Сработало найденное у меня в кармане при аресте удостоверение внештатного сотрудника милиции. По тем временам оно значило почти то же самое, что сейчас, например, помощник депутата. Внештатное сотрудничество с правоохранительными, мягко говоря, органами в любом солидном и сильном государстве — явление едва ли не массовое.

В СССР, если кто помнит, в эти времена были и народные дружины, и БСМ — бригады содействия милиции, и оперативные отряды, действовавшие, как опричники. Так вот внештатный сотрудник — ступенькой выше. Менты в камере хохотали, когда я показывал им приговор. И оказывается, что я шел этапом в спецлагерь УЩ-349/13. Это единственная ментовская зона — специальный контингент — и расположена она в городе Нижнем Тагиле, в двухстахпятидесяти километрах от Свердловска. Зона работала по заказам Челябинского тракторного завода. Кстати, Челябинск находится недалеко от Нижнего Тагила и органически связан с экономикой последнего. К слову скажу, что "челяба" это болото. С местного диалекта можно перевести название города как Болотинск. Потом, когда я увидел, как от химии и радиации чахнут там люди, то и если б его переименовали в Гнилоболотинск — я б не удивился. По телевиденью теперь часто говорят о том, как в тех гиблых местах от радиации и химических захоронений народ мрет, как вошь в "прожарке".

Так вот. В Нижнем Тагиле три зоны — одна строгого режима, одна женская и вышеупомянутая "ментовская". По сибирским меркам расстояний — это рядом. Здесь при мне уже сидел за взятки некий Выборнов — председатель Московского областного суда. Он с выражением высокомерия на лице, но все же помогал мне с освоением азов юриспруденции.

…Вся его тумбочка и подоконник были завалены специальной литературой. И ютился-то он как-то бочком, в проходе. Словно показывал всем остальным, что ни на что не претендует. Я, де, здесь — временный и несправедливо обиженный человек.

Но московские менты рассказывали, как часами просиживали у него в приемной, чтобы получить какую-нибудь пустячную подпись в документе. А когда попадали в кабинет Выборнова, то видели длинный-предлинный дубовый стол под зеленым сукном. И в дальнем конце сукна — напыщенного, розовощекого человека. Он, не подымая глаз от бумаг, спрашивал, кто и по какому вопросу пожаловал. Можно понять, этимологию слова "суконец". А слева от суконца эти менты видели большую зеленую лампу, как в рабочем кабинете Сталина.

Позже, уже когда я освободился, подсел в наш барак известный всем зять Леонида Брежнева — Юрий Чурбанов.

Там внутри зоны находился и лагерь особого режима, где в гальванических цехах погибала в полном составе вся прокуратура Киргизской ССР во главе с Генеральным прокурором. Позже, работая у хозяина инженером и имея право свободного перемещения внутри зоны, я заходил к ним с едой под полою куртки. Это были страдальцы, работающие по щиколотки в ледяной воде, среди ядовитых испарений. Тут тянули срока весьма и весьма колоритные личности — так называемые "оборотни".

9

Скажу сразу, что уголовная среда мне не близка. Более того, она мне отвратительна, как нечто гнилостное. Не зря же говорят: не верь жиду крещеному и вору прощеному. В массе своей она, эта среда, состоит из сломленных и от того подлых людей. В чем я убежден на сто процентов, так в том, что сломленный даже по невидимой глазу черте человек — подл и ненадежен. Я не прокурор и не судья им, но, мягко, говоря, мне больше по душе преступники-интеллектуалы.

И если учесть, что простые менты в колонии и тюрьмы не попадали, то вы поймете мой человеческий интерес к той среде, в которую я попал вдруг в ИТК-13. Уже когда везли туда, то резко контрастным стало отношение конвоя к осужденным. Было похоже, что брат конвоирует брата. Конвой дает тебе натурального чайку: где-то "индюшник"[30] достали, заварили. И селедка не так солона, и хлеб к потолку не прилипает. Итак, мне хочется познакомить пытливого читателя с этой зоной. И с так называемым спецконтингентом ее.

Глава восьмая. Контингент

1

Знаменитая ныне на весь мир нижнетагильская зона усиленного режима понятие знаковое для того, в чьем сознании еще не распалась связь времен, и кто умеет мыслить диалектически. Да, там сидели менты, но менты бывают всякие. Кто-то из них говорил мне, что кончаешь юридический факультет и идешь в милицию приличным человеком. Начинаешь своеобразный "курс молодого бойца" с изучения "фени". "Феня" выразительна и забавна, заманчива своей иностранностью и некой циничной упрощенностью. Чуть позже, уже соприкасаясь вплотную с уголовным миром, который грубей, бессердечней, жестче и грязней всех твоих былых представлений о нем, а с другой стороны, с проделками высоких государственных мужей, — ты сам становишься зверем. Иначе сердце не вынесет. А потому — долой сердце.

Это были "государевы люди", которые, мягко говоря, проштрафились, но жили в этой зоне по той же иерархии, что и прежде на воле.

Карьера закончена — забудьте. Они испытывают что-то похожее на облегчение от тяжкой ноши и становятся ближе к определенной Господом каждой своей твари сути. Все ментовское с них свалилось, как кальсоны с молодожена. И там я прошел настоящую академию, господа, поскольку умел и любил учиться.

2

Первое, что я отметил, придя в эту колонию это порядок: выдали приличное постельное белье и в карантин. А свои шмотки сдаешь в общую каптерку и получаешь опись, затем выдают две пары фланелевых портянок, кирзачи или ботинки — по сезону, бушлат, черную робу х/б. Заключает перечень кепка-"пидорка", как у солдата Швейка. И ты, как новая копейка, звонко катишь в зону.

Там тебя помыли, постригли заново под "нуль" и целую неделю ты отдыхаешь под надзором врачей. Они выявляют общее состояние твоего пошатнувшегося, и без того небогатырского, здоровья. Они проводят анамнез и заводят на каждого медицинскую карточку. Каково?

Люди год, а то и два шли по этапу, чтобы оценить эти доступные каждому вольному блага… Они видят небо. Им светит солнце. Их бледные пастозные лица розовеют каким-то робким светом. Потом ты идешь в свой отряд. Но прежде надо пойти и доложиться коменданту лагеря. Комендант зек-повязочник. Он — один из самых главных ментов — из зека. На зоне, кроме него, есть еще повязочники такого уровня. Это начальник СВП — службы внутреннего порядка, вобравшей в себя самых отъявленных козлов. Даже среди ментов идти в СВП считалось за падло, хотя в чем, казалось бы, проблема? Помогай администрации — оставайся самим собой, ментом.

Но любое общество слоится, как дым над видимым из зоны НТМК Нижнетагильским металлургическим комбинатом.

3

Зона вплотную примыкала к НТМК.

Было слышно, как звенят трамваи на воле. Дым этого комбината в хорошую погоду зависал в небе разноцветными слоями. Здесь и волосы слоились. К концу срока у меня уже не стало той юношеской, густой шевелюры, которую так любила причесывать мама. Люди здесь тоже слоились. Забегая чуть вперед, скажу, что встретил людей очень приличных, босоты мало. Основной слой — от лейтенанта и выше: МВД, внешняя разведка — ГРУ. Резидентура КГБ держалась особнячком. Босотой же там были те, кто служил в конвойных войсках и каким-то образом слетели с катушек. Например, Петя Липкин из Питера представитель самого низшего слоя. Он служил в конвойных войсках. Эти мерзавцы, в основном, и блатовали на зоне. Они считали себя крутыми, а вследствие завышенной самооценки — чифирили, ширялись и прочая, и прочая.

…Но Петю-то Липкина жаль. Петя Липкин был дебилом. Его нельзя было брать в армию, но медкомиссия решила, что во внутренних войсках и такой сгодится. А Петя хотел в армию — он очень любил играть в войну. Солдатом внутренних войск он стоял на вышке и охранял зону. Из Петиных рассказов следовало, что ночью, когда особенно играет воображение, он и играл в свою неизвестную войну: наводил автомат на какую-нибудь воображаемую цель. Известно, что и незаряженное ружье раз в год само стреляет. Так с Петиным стволом и приключилось — он заигрался и пульнул в старика-инвалида. На своих костылях тот каждую ночь, ровно в два часа посещал холодную уличную уборную, чтоб посидеть вволюшку. Петя говорил:

— Я его на мушку возьму и веду-у-у от барака…

Так и "водил" до отхожего места. А тут видно задремал да на курок-то и нажми. Так смерть нашла инвалида, а тюрьма — Петю. А Петя не мог понять: что же он такого сделал? Ведь оно — само…

Это чудо природы было, а не Петя.

Состояли в низшем слое и азеры из конвойных же войск. По всему видно было, что в кишлаке ему жилось хуже, чем на зоне. Ходит довольный. Спросишь его:

— Ты кто?

А он по-русски знает только два слова:

— Я — вора!..

Опускали их свои же, били, унижали.

Но такие чудики не типичны для нижнетагильской зоны.

4

Идешь в одноэтажный барак. Справа в нем, к примеру, один отряд, слева — другой. Получаешь у завхоза барака свежее постельное белье; что, согласитесь, немаловажно после всего изложенного в предыдущих главах этой книги. Добавлю, что завхоз — должность "блатная". Завхоз — это уже повязочник.

Заходишь в помещение длиной двадцать пять метров и видишь разделенные проходом два ряда солдатских двух-ярусных кроватей вместо привычных уже нар. Кровати тщательно заправлены, тумбочки возле каждой. Полы — до блеска вымыты, окна в занавесочках. Пионерский лагерь, да и только!

Утром — обязательная зарядка, завтрак, потом поверка на плацу. В нашей зоне было под тысячу двести человек, но для пересчета нас вместе со всеми уже занятыми на работе охране хватало десяти минут. Идем на развод. Новички отдельно. Нас ждет нарядчик — одна из самых блатных ментовских должностей. Он, как вы понимаете, ежедневно распределяет: кого и куда определить на работу, что немаловажно для зека. Ты можешь попасть в хоззону и там будешь сажать цветочки — бить баклуши. А можешь туда, где баклуши будут тебя бить и все по голове. И за ту же зарплату. В литейку, например, на обрубку или в гальванику, не дай Бог. На гальванику и на обрубку в литейные цеха отправляли ООРов — особо опасных рецидивистов.

То есть, в зоне усиленного режима — еще одна, обнесенная колючкой зона особого режима. Что коммунисты придумали? Тогда не было особого режима для первой судимости. И за крупные криминальные дебюты высшую меру наказания меняли на пятнадцать лет особого режима.[31] Их одели в полосатую одежду смертников в порядке помилования.[32]

Но если ты грамотный, толковый специалист, то есть человек необходимый производству, то власть нарядчика над тобой тает, как струйка дыма.

5

Командовал всем этим заведением полковник Смирнов. Приходит на первую разнарядку наш этап. Строимся на плацу. Он спрашивает: какие есть специальности? Ему в ответ: мент, мент, мент, еще раз мент. Доходит до меня — я говорю про техникум, про институт, о том, что работал на производстве и был прорабом. Это же и в документах написано. Но на зоне же все давно и прочно построено, как и сам зона.

— Со станками и оборудованием знаком?

— А ка-а-ак же! — отвечаю. Хотя какое там знакомство. Только по теории машин и механизмов.

Тут же стоят начальники всех служб, в том числе — главный инженер капитан Гусев. Как выяснилось потом, великолепный человек. Он на меня посмотрел и спрашивает:

— Михалев, пойдешь в отдел главного механика?

— Как не пойти! Пойду…

И — все.

С развода — в отдел главного механика инженером. Зарплата девяносто рублей. В подчинении у меня ремонтно-механический цех. Шикарные станки: токарно-карусельные, токарно-винторезные. Алапаевские станки с программным управлением, может быть, первые в стране. Сам Гусев — технарь, окончил Уральский Политех, где была военная кафедра. Из-за жилья пошел вольнонаемным на зону. Потом аттестовался и прекрасно управлял этим хозяйством, с глубоким презрением относясь к деятельности лагерного начальства. Ни с кем из них не вступал в товарищеские отношения, он выполнял свою прямую задачу: комплектовал цех кадрами, способными обеспечить работу сложного оборудования.

Эта зона была неким хозяйствующим придатком Челябинского тракторного завода и выполняла его очень серьезные заказы. Цеха приличные, цветочки в клумбах, баня, отдельные бараки. Некоторые менты не умеют ничего делать и их нельзя научить ничему полезному. Просто прикинутся дурачками. А иные становились там слесарями, токарями, фрезеровщиками — становились людьми. Некоторые по возрасту уже не могли работать физически и шли в обслугу на жилую зону. И весь лагерь их трудами был изукрашен цветами в клумбах и рабатках, цветущей зеленью, все было побелено, покрашено — все радовало глаз. Были дневальные, следящие за идеальным порядком. Баня хоть каждый день. На производстве — вентиляция, освещение, техника безопасности, а если надо — респираторы, рукавицы-верхонки. Стружечка утилизировалась: отдельно бронза, отдельно сталь, отдельно латунь. Образцовые условия производства. На зависть воле.

Гусев же не только предоставил относительную свободу времяпрепровождения, но и снабдил нужной для самообразования технической литературой. Кроме меня, в этом отделе работали один молодой паренек и, как это не покажется странным, — вольнонаемная девушка. Тоже инженер-механик. Она попала в лагерь усиленного режима по распределению — представьте только себе! Во избежание мало ли чего, ее приводили в зону под конвоем и под конвоем же уводили в конце смены. Каково это зека, лишенным нормальной биологической возможности удовлетворения "основного инстинкта"? Одно спасало: она была на любой вкус уродлива. И может быть, сама напросилась в мужскую зону, где можно ощутить пусть иллюзорную, но все же власть над множеством мужчин.

Были, конечно, еще женщины, кроме нее: бухгалтерши, нормировщицы. Они иногда вели прием по производственным вопросам в оперативном штабе зоны. Этот штаб располагался невдалеке от КПП на тот, видимо, случай, если зека взбунтуются, то легче убежать от них. А основной штаб находился за пределами лагеря. Однако я-то работал не в штабе, а в цехе. И видел эту дурнушку пять раз в неделю.

Кроме всего прочего, у меня был свободный выход из промзоны в жилую.

6

Так началась моя новая жизнь.

Так я попал в категорию "производственных придурков". Позволю себе напомнить, что пишет о таких, как я Александр Исаевич Солженицын:

"…Это просто интеллигентные или даже полуобразованные работяги. Как и всякий зэк на работе, они темнят, обманывают начальство, стараются растянуть на неделю то, что можно сделать за полдня. Обычно в лагере они живут почти как работяги, часто состоят и в рабочих бригадах, лишь в производственной зоне у них тепло и покойно, и там-то в рабочих кабинетах и кабинках, оставшись без вольных, они отодвигают казенную работу и толкуют о житье-бытье, о сроках, о прошлом и будущем…"

"Умри, Денис, — лучше не скажешь!"

И я позволю себе попытку обрисовать коротенько картину этой новой жизни.

7

Там судьба надолго связала меня с великолепнейшим человеком Анатолием Георгиевичем Кашлюновым, бывшим первым заместителем прокурора Пермской области, который позже работал в нашей преступной "разгонной" бригаде.

К моменту моего появления на зоне Анатолий Георгиевич уже отбыл десять лет за хищение государственного имущества. И ему оставалось еще четыре. Друзья и крепкая круговая порука в обкоме родной партии, тот союз номенклатуры, о котором обстоятельно поведал Солженицын в своем "Архипелаге ГУЛАГ", пытались статью его переквалифицировать и оставшийся срок перепаять на четыре года условно.

За какие же, конкретно, грехи его законопатили на Урале родные и поднадзорные ему органы? Мне и другим он рассказывал следующее.

8

Жена его служила кассиром Пермского пароходства. И вот на какой-то производственной попойке, когда все были равно невменяемы от выпитого, а хотелось еще. Он берет у жены из сумочки ключи от сейфа, идет в ее святая святых — в кассу — и делает хапок. Овладев суммой в несколько тысяч денег, невольный экспроприатор берет на грудь еще какое-то количество спиртного и — падает у выхода из кассового помещения. Будучи мертвецки пьян, он тут же и засыпает.

Забегая вперед, скажу, что пил он и впредь. Так же и перед очень ответственными делами. Для него подшофе было обычным будничным состоянием. Нормой.

Так вот засыпает он и — засыпается.

Что ему снилось — не помнит, но явь оказалась страшней белой горячки: жена, придя на службу и увидевши опростанный подчистую сейф, действует по инструкции — она вызывает милицию. Милиция находит мирно спящего прокурора: кто это пьяный лежит? Она: да это мой родной муж типа объелся груш. Они: а-ах! Гру-у-уш! Обыскать грушееда!

Обыскали. Нашли и ключи от "медведя", и наличность. Так что проснулся Анатолий Георгиевич с мыслью, что все лучшее уже позади, а лучше бы и вовек не просыпаться. Но паника вскоре прошла и позже, как я уже говорил, он вписался в нашу "бомбёжную бригаду" так, что будто всю жизнь только и занимался "разгонами", о которых будет рассказано позже.

Все по закону единства и борьбы противоположностей.

Зачастую скрытый педофил работает учителем, утонченный садист психиатром, психопат, жаждущий власти и насилия именно над беззащитными согражданами — охраняет их покой в ментовском облачении. Люди и сами подчас не знают: что за бес тайно овладевает их сознанием. Называйте это дуализмом человеческой природы или как хотите, но вот пример.

9

Был там у нас в уральской колонии один бывший участковый, майор. Яркий и неглупый тип. На воле он очень любил свою жену и в заключении не забывал о ней. Но планида заштатного участкового такова, что, полагаясь на своё полувоинское здоровье, он в одном доме пропустит сто пятьдесят водочки, в другом — запрещенной бражонки стаканчик, в третьем — уже из спортивного интереса примет еще и к вечеру идет домой на погонах, на бровях, на автопилоте — как угодно. А дома ждет привычно покорная жена. Эта женская покорность часто провоцирует бред ревности у непрерывно пьющих мужчин. И вот этот любящий муж с мавританской подозрительностью вопрошает:

— Девочкой ли ты была, когда мне досталась?

— Ну, конечно! А кем же еще? — привычно говорит она.

— А вот у меня есть информация, что ты до меня была с тем-то и там-то! Сознавайся, неверная! Становись под иконы и молись, чтобы Бог тебя простил! — и затвор своего "Макарова" передергивает, а в обойме — холостые не женатые.

Ба-бах! Ну, реакция человеческого организма в таких случаях — медвежья болезнь. Оно и случилось. А майор входит в раж, но тормоза еще держат.

— Промахнулся, — говорит. — Во второй раз буду целиться в глаз! Точно убью! Или подписуй показания!

Что бабенке делать: правду о своей невиновности сказать — смерть, а оговори себя — он и успокоится. Есть шанс еще повременить на белом свете. Она и говорит:

— С Гришкой была, с Мишкой была, с Епишкой спала — каюсь!

— То-то, — доволен муж. — Ложись спать — утром разберемся…

Утром идет наш бедовый майор на обход заповедных территорий, напивается до полного героизма, а вечером — и так далее: снова расстрел. Соседи все с ушами на голове: что за стрельба? Вызывают наряд товарищей в красивых фуражках. Жена вынуждена написать заявление. Отелло получает пять "пасок" за хулиганство и мы встречаемся на перекрестке судеб за колючей проволокой, где нас тщательно охраняют, как не охраняют нынче и государственную границу.

В "контингент" гармонично вливались мытари служб суровой ГАИ. Разумеется, если бы сажать их всерьез, то не хватило бы просторов тундры под лагеря. Но и заниматься мздоимством на больших и малых дорогах стало бы некому.

10

…Вот мчится грузовик с картошкой, рассекает по осеннему киселю проселка. На посту ГАИ его стопорят и просят накладные на груз. А мужик везет свою картошку. К зиме припас готовит. Ну и ставит господам из автоинспекции фуфырик первача взамен требуемого документа. Вроде, все. Следует бедолага дальше. А дальше очередной пост — еще фуфырик отдай. На третьем посту дать уже нечего. Мужичок-то и говорит по своей простоте:

— Дак все, де, родимые: на том посту дал бутылочку, на другом дал, а на вашем — дать нечего, хоть штаны сымай!

— Ага! Где, говоришь, дал?

Записали государственные людишки показания. Вызывают государственных же людей из Особой инспекции МВД СССР, подразделения которой были во всех городах от Москвы до самых до окраин. А те шьют государственным же людям с первых двух особо бдительных постов дело о взятках — всем по семь полноценных лет. А теперь — арифметика: стоимость водки в то время — два рубля восемьдесят семь копеек, как и самогона — делим на троих. Получается, что по девяносто копеек и по семь лет на фуражку. Глупо? Глупо. Но старые нары всегда ждут половозрелого идиота.

11

Был мне по человечески приятен Адольф Адольфович Рандольф, бывший участковый из Пермской области. При задержании пятерых хулиганов — или "бакланов" по-лагерному — ему пришлось превысить пределы самообороны. Его чуть не пристрелили из его же табельного оружия, били ногами. У него хватило сил отнять у бакланов оружие. И двоих он ранил, одного убил. А пострадавшие недоросли оказались детками каких-то партийных бонз местного разлива. Вот он и пошел этапом.

12

Сидел у нас и работал начальником цеха некий Андропов, бывший начмил какого-то районного отделения из Тульской самоварной губернии. Мент по характеру, по духу, по внешности, по огромным размерам тела. Редкий пидор. Если брать таких на государеву службу, то сажать на цепь да еще и в наморднике.

Телефонируют ему в казенный дом из какой-то колхозной деревеньки: так, мол, и так. Была у нас свадебка, на свадебке драчечка. Хулиганишек мы повязали и — на цугундер: заперли под замчишки в местной кутузке. Что хотите с ними дальше делайте, а нам гулять спокойно хоцца.

Командир соображает: если свадьба, то пьет вся деревня и самогон льется уже рекой. Жалко стало самогона офицерским служивым душам. Сели на ИЖ с коляской и рванули за выслугой лет: один — пилот, второй — штурман, третий — бортмеханик. Приехали на свадьбу, самогону четверть засосали, с собой прихватили еще да под халявную закуску и делают боевой разворот. Им народные ходоки бают: дяденьки начальники, де, а как же наши узники-то? Они же в сельсовете заключены и ждут, как вы их судьбу решите, родимые Взбирается экипаж на драндулет — и в совет рабочих, солдатских и крестьянских, стал быть, депутатов местного значения.

Там находят мужичошку — забияку, буяна и дебошира. Но вот незадача: как транспортировать его в райотдел, если все места в экипаже заняты? И болярин Андропов приказал привязать того нарушителя общественного равновесия к заднему сиденью, как резвую скотину. Пусть, мол, эта скотина двадцать там или тридцать верст до райотдела трусит. Вот так.

И опохмелиться мученику перед смертью не дали, потому что дали по газам и к райотделу привезли скелет на тросике: стерся мужичок о гравий да о стерню. Как кусок мыла.

Вот вам и рай. Вот и отдел. А экипаж машины боевой получил на троих сорок пять лет срока за свое обыденное поганое изуверство.

13

Я дел не читал, приговоров тоже, но утаить что-то от людей, окружающих тебя в условиях заключения, практически невозможно. И пишу я об этих, мягко говоря, чудаках и чудовищах не для того, чтобы кого-то удивить, не потому, чтобы лишь просто показать типы современных мне заключенных. Я хочу сказать, что заключение — суровая микромодель нашего мира; мира, в котором мы живем. Как бы он не менялся видимо и осязаемо — суть его неизменна: держи ухо востро. Заключение — это срез, на котором прорисовываются все слои общества и все возможные человеческие психотипы и характеры, вся путаница добра и зла, в доведенном до полной тьмы человеческом сознании…

И ты, словно семечко, брошенное в сорное силовое поле. То, что заложено в тебе природой, воспитанием или отсутствием оного, дает мощные всходы. Только наклонности к дурному восходят и плодоносят быстро, а к хорошему — если даст Бог.

Глава девятая. Академия законников

1

Понятно, почему Иисус обличал фарисеев и законников.

Элементарная человеческая логика позволяет сделать вывод, что благонамеренному и благочестивому человеку достаточно жить в рамках религиозной морали. И он не преступит границ дозволенного.

О законе справедливо говорят, что он, как дышло.

Законы созданы непонятно кем, в чьих интересах и в чью защиту. Они пишутся на короткое историческое время, они все время меняются, противоречат один другому… Они словно бы и существует лишь для того, чтобы неимущие простодушно, как я, учились обходить их. А потом пополняли собою места исправления нравов как институт усовершенствования своих криминальных наклонностей. О больных психически я пока умалчиваю.

Законы созданы, чтобы толковать их, толмачить. Это хороший кусок хлеба с маслом, созданный словно специально для практикующего адвоката-законника.

Там, в ИТК-13, я решил, что сидеть больше не буду, а буду-ка я матерым инженером, от А до Я юридически подкованным.

Были ли к этому предпосылки? Несомненно.

Ведь имея только техникумовское образование, на воле я недурно управлялся со строительным коллективом и он, этот коллектив, выполнял план на все сто. Это притом, что я, как уже знает читатель, вовсе не горел на производстве. Здесь, на зоне мне препоручили огромный цех едва ли не в тысячу единиц незнакомого технологического оборудования. Днем и ночью я изучал его и переквалифицировался в механика по металлообрабатывающим станкам с программным управлением — первыми в СССР. Но в душе моей уже повенчался черт с младенцем. Что, если не выйдет из меня матерого инженера? И сколько тот инженер получает? Копейки. Как превращать сумму своих знаний в значительные суммы денег? Значит, нужно впитывать и осваивать науку высочайшего класса — науку крупного мошенничества. А для этого нужно изучать советское казуистическое правоведение. И Римское право. Благо учителей вокруг было вдосталь. То есть, я готовил себя к различным поворотам судьбы, так, во всяком случае, мне казалось. То, чему я учился раньше, казалось мне пустою мишурой.

В лагере весь "контингент" выписывал в огромном количестве бюллетени Верховного Суда, вестники Верховного Совета, а уж Уголовно-процессуальный кодекс был на тумбочке каждого и тщательно изучался на предмет мошеннических лазеек. Наверное, так еврейские хасиды изучают и толкут Талмуд. То есть, де-факто я попал в очную Академию законников.

Я осознавал это с огромным удовольствием. И поставил себе задачей, находясь в лагере — в этой кузнице кадров — подобрать себе "разгонную" команду уже из высококвалифицированных специалистов. Все равно им по профилю уже не работать. Долой самодеятельность. В бригаде должны быть подобраны люди яркие, талантливые, грамотные, закаленные, которые никогда не "колются". Государство в государстве, иначе говоря. Протестное миропонимание безо всяких манифестов объединяло нас, выводило из серого смога уравниловки на вольный воздух рискованных инициатив. Я хотел научиться юридически защищаться от лома советской юриспруденции, а при случае и помочь нуждающемуся найти лазейки в высоких заборах законов. И создать конспиративный частный сыскной отдел, который занимался бы экспроприацией экспроприированного. По крупицам, по одному человеку я стал комплектовать будущую команду.

Вторая смена идет, автоматические станки работают под моим чутким руководством и по-ударному. Мои бригадники — бывшие менты, а ныне слесаря и механики — приходят ко мне в "штаб" на чай и кофе. Далеко за полночь. Зона спит с мечтой о воле. А у меня — ликбез, у меня идут длинные беседы. Крутые профессионалы, эрудиты и знатоки рассказывают мне о том, как ведется оперативная работа, как действуют в той или иной ситуации и как могли бы действовать. Я воображал себя на их месте и то, как действовал, будучи не ментом, и лжементом. Изучал отходы — подходы. Подарок судьбы: мы говорим, станки работают, срок не идет, а катит.

Кто же был в числе моих просветителей и будущих подельников?

2

Юра Галкин с Петровки, 38. Профессионал экстра-класса и пионер милицейского рэкета в России. У него была обширная агентура, высокая раскрываемость, но не было денег. Наконец, он и два его подчиненных обложили данью Смоленский гастроном, что сегодня является банальной практикой милиции. И полюбили ребята отдыхать в Сочи, не зная прикупа. А прикуп оказался таков: двоих его подчиненных, которые признались в содеянном — расстреляли по приговору Верховного суда СССР. Юра же, который все отрицал, получил "пятнашку". Из зоны он неустанно, несколько лет писал кассационные жалобы во все инстанции. Времена менялись, слабые доказательства рассыпались, как труха. И вот ему уже скащивают пять лет, а по двум отсиженным третям выпускают через два-три месяца после меня. Его бы, возможно, и вообще оправдали, но по делу уже расстреляны люди. Позже мы плодотворно сотрудничали с Юрой в криминальном бизнесе.

Вошел в нашу группу уже упомянутый на этих страницах Кашлюнов Анатолий Георгиевич, имевший к тому времени два высших образования — юридическое и полиграфическое. До отсидки он занимался борьбой с фальшивомонетчиками и подделками дензнаков СССР, и все знал по этой части. Профессор! Тогда он приобретал третье и самое высшее образование — тюремно-лагерное.

Гамшеев Юрий Елизарович, который уже фигурировал на московских страницах этой книги и который пришел в ИТК раньше меня. Пока я тянул следствие и мотался по следственным тюрьмам, его за месяц раскрутили. К моему приходу он уже сидел.

Спрашиваю:

— Юра, а ты-то как подсел? — А у него уровень интеллекта — высочайший. В шахматах он блестящ: я у него ни разу за весь срок не выиграл.

Оказалось, что под его началом ходил в "разгон" сын начальника "БратскГЭСстроя" по фамилии Наймушин. Дали ему десять, а сынку Наймушина семь лет. И они переписывались. Наймушин пишет, что вот-вот трижды герой Леонид Ильич Брежнев будет вручать вторую Золотую Звезду его отцу, Наймушину-старшему, а во время вручения папаша и передаст Генсеку прошение о помиловании.

Забегая вперед, скажу, что сынка помиловали, а Гамшеева как бывшего начальника отдела по борьбе с мошенничеством оставили при своих десяти за то же мошенничество и взятки.

Скажу еще, что все они вошли позже в мою преступную бригаду плюс известный читателю по Бутырской тюрьме Юрий Грейманович Юдкин, который был одним из лучших "наседок" в МВД — психолог, философ, поединщик. Он заикался, когда говорил. Но когда брал в руки гитару и пел Высоцкого или Галича, или садился за пианино — женщины теряли головы и помрачались рассудком. Как?! На десять лет старше меня, лысый, седой — но каков!

Предполагалось, что войдет в нее и Миша Черкасский, единственный жид на зоне. Он имел срок 15 лет.

3

До того Миша был начальником медвытрезвителя в хлебном городе Киеве.

Когда "его бандиты" ходили на дело, он писал их в кондуит находящимися в его ведомстве. Не скупился выписывать штрафные квитки. То есть на вечерний сбор они как по свистку являлись в медвытрезвитель, оттуда — на дело, а утром уже выходили из казенного дома с полным алиби. На местах их боевой славы ошалевшие от хлопот менты снимают отпечатки пальцев. Совпадение полное. Масса улик, их опознают по фотографиям пострадавшие, но — увы и ах! — в эту ночь они де-юре находились под стражей в казенном доме. Так три года вилась веревочка. А однажды, под известной читателю крышей и утратив осторожность по известным причинам психологического характера, они тихо, чтобы не скончался, бьют какого-то профессора вышибают золото. А золото — оно было не то в патефоне, не то в клавесине. Однако профессорская жена, подобно куску мыла, выскользнула из бандитских рук на балкон и закричала так, что тут же всю компанию и изловили с поличным.

Так Миша Черкасский получил пятнадцать лет усиленного режима, так стал числиться у меня в отделе механиком. Голова, философ, психолог.

Учеба наша идет. Срок заключения истекает. И куда же плыть без руля и без ветрил? Но об этой зоне, об этом лагере у меня остались самые хорошие впечатления.

4

Такая вот механика, дамы и господа.

Статья у меня была "звонковая". Условно-досрочное освобождение не светило, а сидеть оставалось уже три месяца. А перед тем, как освободиться — и это потом повторялось — лукавый меня подстрекает к бунту против лагерного начальства: то не так и это не по мне. Может быть, поднадоело инженерить. Может, счел себя крупным юристом, а, может быть, наслушался "радиоголосов".

Может, делать стало совсем уж нечего, но я принялся качать права лагерному начальству по неправильному содержанию осужденных. Стал писать петиции "наверх". Написал начальнику УИТУ СССР о своих претензиях. Лагерное начальство от такой дерзости онемело! А когда отошло, то меня быстренько переводят из механиков в слесаря, потом фабрикуют на меня дело по отказу от работы. Дают мне раз пятнадцать суток ШИЗО. Выпустят — да еще раз ШИЗО. Выпустят еще раз — и в ПКТ. Это обычная их практика. Контора пишет. И полтора месяца чистого времени с краткосрочными выводами на зону я обитаю в карцерах. Сорок пять суток в ПКТ.

А тут выходит Указ Президиума Верховного Совета СССР о гласном административном надзоре. Это весна 1967 года. В мае 68 года мне вешают через суд, как положено, два года надзора, и я освобождаюсь.

Что это значит?

Это значит, что я двадцатишестилетний молодой человек может появляться на вольных улицах лишь с шести часов утра и до восьми часов вечера. Один раз в неделю он обязан отмечать в отделении милиции факт своего присутствия на отведенном для его жизнедеятельности клочке суши. Менты же могут навещать бывшего зека в любое время суток, заглядывать к нему под одеяло, совать свои рабочие органы обоняния куда им заблагорассудится. Мне запрещаются рестораны, вокзалы, аэропорты, т. е. пребывание в местах "массового скопления людей".

Кто не знает, тому впоследствии расскажу подробнее о том, как тяжело уходить из-под надзора, чтобы не загреметь обратно на нары. Достаточно двух пустяковых нарушений правил надзора и — гуляй, Вася: ты нам не показался!

Вот я и думал: куда ж мне двигать с моей справкой об освобождении, на основании которой мне выдадут паспорт и сделают в нем отметку для начальников на воле? Кому я там нужен, кроме терпеливой мамы? Тогда Миша Черкасский и посоветовал мне ехать на Киев.

Он написал мне рекомендательное письмо к евреям города Киева, полагая, что я опытный, отпетый, тертый мошенник, необходимый киевским коллегам для повышения нашего общего благосостояния.

Любой еврей — прирожденный гешефтмахер, ничего ты с ним не поделаешь. И с христианской моралью к нему не подступайся — даже в карточных играх масть, обозначаемая крестом, зовется трефной, т. е. нечистой. Еврей страдает, как грешник в аду, если он не приращивает копейку к копейке в тех обстоятельствах, когда христианину кажется, что в этом особой нужды нет. Но в этой его жидовской одержимости есть своеобразное обаяние цинизма дьявольское обаяние.

5

И вот 1968 год. На мне клеймо — справка об освобождении, а я полон сил и энергии. На кармане — двенадцать рублей ассигнациями. Железнодорожные билеты до Москвы и далее до Киева. Но в обеих столицах мне жить строго воспрещалось законом. Минимум два года гласного административного надзора предписано очередным Указом.

И осел я в маленьком городке Жуляны под Киевом. Многие знают аэропорт Жуляны. Осел с мыслью последовать совету Миши Черкасского и, осмотревшись передислоцироваться в Киев.

Что же значит Киев в моей изуродованной азартом жизни?

6

Людям просвещенным о Киеве известно многое. В этом плане я перед собой не ставлю просветительской задачи. И все же, что бы вы ни знали об этом городе, который зовут матерью городов русских, не могу не сказать: Киевом нельзя пресытиться, как нельзя пресытиться родниковой водой.

Летописи рассказывают, что в 988 или 989 году над Киевом "воссиял свет" Христовой веры — святой киевский князь Владимир признал византийское православие. Как в свое время римский император Константин[33] должен был легализовать христианство и сам стать христианином, поскольку войско его на три четверти состояло из христиан, так и святой Владимир, дружина которого в значительной части своей была из христиан. Но народ держался за старую веру, как это всегда бывает с народом. И из Ростова, где прошло крещение, сбежали два первых епископа, а третьего, Леонтия, чуть не убили горожане. И только четвертому — Исаии — удалось предать огню языческие идолы и, вероятно, не без содействия военной силы. Главный мотив христианской догматики — мотив искупления — был глубоко чужд народам Приднепровья, которые жили в совершенно других хозяйственных и социальных условиях, как я понимаю, чем Священная Римская империя и Византия — это тогдашняя ООН.

Но не мне судить историю, которую с древнейших времен творят торговые интересы, и из которой уже ничего, к спокойствию нашему, не вычеркнешь. Православие, по меньшей мере, великолепно.

И те же летописи говорят о том, что еще при Игоре, то есть за полвека до вышеозначенной даты, в Киеве уже была церковь во имя Ильи. Но как бы то ни было, как бы не толковали ангажированные историки мотивы введения христианства на Руси, а для меня лично тот воссиявший над Киевом свет не меркнет и по сей день. Мне кажется, что я вижу его, когда закрываю глаза и вспоминаю Киев…

7

…Киев златоглав не менее чем Москва. Он златоглав по-иному. Он сказочней, по-южному пышней. У него иное внутреннее звучание. Он отличается от Москвы, как украинская песня от русской, он словно изнемогает от неги на берегах чарующего, языческого Днепра. В нем больше цвета и радуги, как в венке молодой украинки. Он словно румяный парубок стоит перед арктически бледной красавицей Москвой. Улыбка его жемчужна, глаз с туретчинкой, а дыхание глубокое, свежее и здоровое. Без "Ментоса".

Вряд ли человек, подъезжающий на поезде со стороны Москвы, забудет то, как открывается ему антикварной своей роскошью златоглавый, сиренево-зеленый, алый и белый город Кия, Хорива, Щура и сестры их Лыбеди. У меня, например, комок подкатывает к горлу, и я испытываю какое-то очищение чувств. Праздником в душу мою до сих пор вливается Киев…

И с отвращением читая жизнь свою, я вдруг вспоминаю, что киевлян я редко встречал в тюрьмах, в зонах, на лесоповалах. А много ли в Москве киевлян? Есть всякие: конотопские, жмеринские, закарпатские, тернопольские, ивано-франковские, донбасские, но нет почти киевлян.

Наверное, это можно объяснить объективными причинами и сказать, что по России и москвичей не встретишь. Однако оставляю за собой право любить и идеализировать мой Киев, ибо можно ли быть объективным в любви и глубочайшей приязни…

Да, я живу и работаю в Москве. Здесь моя семья, мои дети. И сын Алексей вырос в Москве. Однако из Киева его бывает вытянуть очень трудно. Собирается менять квартиру в Москве на киевскую.

— Как же так? — я его спрашиваю. — Ты же мой наследник! У нас в Москве квартиры, заправки, автомобили! Здесь у меня процветающее предприятие! Зачем я это наживал?

Ни в какую.

Спрашиваю, а сам понимаю его.

Москва — она и мне дорога по-своему. Но в Москву я въезжаю, как захватчик, а в Киев — с благоговением. И жил-то я там всего два лета из двадцати восьми. Но душа моя там. В Москве урвал что-то: то ли посадили, то ли нет. Или не урвал, а уже посадили. То ли побили и обокрали, то ли — все по отдельности. То ли сняли номера и сожгли машину, а то ли ребенка утащили и требуют выкуп. Могут спалить дом лишь потому, что ты хохол. Приходишь с деловым разговором и твой предполагаемый партнер норовит тебя хотя бы за жопу ущипнуть, когда услышит украинский акцент. Аж рожу перекашивает. Вот и станешь националистом поневоле, если им не был.

Национализм вообще — чувство здоровое. Не зря в больной России душится все национальное, уничтожается древняя русская ментальность. Москва скоро станет черножопым городом, если не изменит свою национальную политику. Черные хотели свободы и независимости — они получили свой суверенитет. Так пашите у себя на родине, тащите ее из грязи. Нет. У них две родины, а у убогих русских — ни одной.

И Москва нынче — проходной двор, где бродят сексуальные маньяки. Пенящийся нечистотами отстойник России. Умело декорированный ее гроб, где лежит косметически обработанный покойник с подвязанной выбитой челюстью. Читатель волен считать сказанное мною в этой главке глупостью или шизофреническим бредом. Но, тем не менее: что сказал, то сказал. И дело не в том, что в Москве плохо приживаются каштаны, а Киев — каштановый рай. Это не моя заслуга — киевские каштаны. Дело в психологическом климате: цветет ли у тебя душа? Говорю, как на духу, граждане судьи: в Москве душа моя вянет…

Такова слегка затянувшаяся увертюра. К чему?

К оставшейся у меня тогда попытке жить со второй попытки.

Я очень хотел работать.

Глава десятая. Интербригада

1

1968 год. Лето.

К тому времени я немало знал и умел. Все-таки закончил техникум с блеском, четыре курса технического вуза без отрыва от производства, что тоже немаловажно, поскольку одно дело — лаборатория и совершенно качественно иное — практическая сноровка. Работая в Главмосстрое в должности прораба, я, молодой и беспартийный, что само по себе нонсенс, вел серьезные проекты в Чухлинке, Перово.

Многое дала мне как технарю и трехгодичная "колониальная школа" инженера-механика. И все это записано в трудовой книжке. Я хотел идти избранным, как мне казалось — навсегда — путем и сразу же кинулся искать рабочего места хотя бы мастера с минимальной какой никакой, но зарплатой. Нет: вас тут не стояло. Клейменому рабу, прокаженному не найдется места среди "досидентов". Увидит начальничек мою печать в паспорте и сразу:

— За что сидели?

Скажи я ему, сатрапу, что сидел за то, что не желал всю жизнь жить в условиях уравниловки, прозябать в подлом ожидании десятирублевой прибавки к жалованью, убивающем всяческую инициативу в молодом человеке. Ему, полному сил, глубоко безразлично то, какой путь развития производства обозначили нам кремлевские сидельцы: интенсивный или экстенсивный. Скажи я их сатрапу, что не пью, что не курю, что нищету переживаю как надругательство над высоким человеческим предназначением, что не хочу черного хлеба, а хочу булочку с повидлом — так он и психбригаду вызовет.

И ответствуешь ты ему как нашаливший первоклашка, глядя дяденьке в очи. Мол, я, несмышленыш, конкретно отбывал срок за взятку. Именно в то время, когда вы, дяденька, приблизительно, строили себе дачку. Словом, жизнь указывала мне, нетерпеливому и самолюбивому человеку, мое не мое место. Ни о какой работе, где пригодились бы мои профессиональные навыки и практическое умение, даже и речи не заходило в отделах кадров. Я обошел более пятидесяти контор и везде был принят, как вирус гриппа в детском саду.

Единственное, где предложили работу по третьему разряду бетонщика это бетонный узел. И я согласился, несмотря на то, что с детства ноги больны вследствие рахита, а, стало быть, физический труд строго мне противопоказан. Согласился потому, что гласный административный надзор не вникает в проблемы каждой отдельной особи. Он гонит заклейменного человека обратно в зону, если тот в течение недели не сунет свою вольную шею в казенное окаянное ярмо. До сих пор мне видится дьявольская усмешка в этимологии слов "Рай-исполком" и "Ад-министрация".

По большому счету, участковому я не был интересен как социально-опасный. И то: я не вор, не баклан, не насильник и прочая, и прочая. В справке написано "б/с", что понималось ментами как социально-близкий. Их брат — взяточник. Это уже позже он всполошился. Когда узнал месяца через три, что я автоматически выписан из общежития со своего койкоместа с оплатой три рубля в месяц. Получилось, что я самым грубейшим образом попирал правила административного надзора. Это он мог жить у себя в квартире, а я — на койкоместе.

А я работал уже инженером в пуско-наладочном управлении.

Но — обо всем по порядку.

2

Итак, я поселился в строительной "общаге".

В улиточном ее чреве и в помрачении сознания сивухой дрейфовали в никуда и стар, и млад, и сед, и сер. Я говорю это отнюдь не для того, чтобы указать на человеческое свинство и недостатки, а себя отличить и пометить идеально розовым колером. Хочу лишь сказать этим: люди рождаются аристократами, а умирают — быдлом. Вот что печально.

И я вкалываю на этом бетонном узле с большою лопатой в руках так, как не вкалывал на своем железнодорожном узле. Везут тебе щебень, цемент, песок. Ссыпают прямо на земной шар, словно возвращают взятое взаймы из недр этого шара. А я по тридцатиметровому дощатому трапу таскаю всю эту начинку и валю в жерло бетономешалки.

Потом приходит самосвал за готовым бетоном. И я совковой лопатой кидаю раствор в кузов. Бывало, что приезжает машина, раствор не готов, а я готов.

Проработав две недели с восьми утра и до пяти вечера, я сбил в кровь руки и получил за свой стахановский труд аванс две десятки и зарплату четыре. Все пока шло не худшим образом. Но физическое мое состояние было таково, что впору бы повеситься или уйти обратно на тюрьму инженером, чем пластаться в передовых бетонщиках.

Это ложь, что физический труд укрепляет здоровье. Он укорачивает жизнь. И хоть бы один из конторских воскликнул, как некрасовский герой: "Бочку рабочим вина выставляю и недоимку дарю!"[34] Куда там…

И тут я хочу вернуть свое повествование к началу этой главы, чтобы читатель понял на каком психологическом фоне происходили мои трудовые подвиги.

3

Так вот. Выше я писал о Мише Черкасском, о его рекомендательном письме к евреям города Киева. И они встретили меня в самые первые часы моего там появления, жидовская компания киевская, мои будущие подельники: Аркадий Изяславович Моргулис по кличке Томулис, Яков Григорьевич Богатырев, Юрий Борисович Ашкенази, Гниденко, Гвозденко, Джижуленко по кличке Джоуль. Словом, Яша — он и в Африке Яша. Все они впоследствии составили основу нашего криминального предприятия.

А пока они встретили меня, повели в ресторан, дали на обзаведение сотни три, помнится, денег в расчете, вероятно, а то, что сам Миша Черкасский из далекой пока уральской зоны прислал человека, который посеет дело и даст им пожинать большие деньги. Я понимал это, видел, что от меня ждут больших заработков, я имел предпосылки к занятиям преступной деятельностью, но уже понимал, что ментовская наука и система государственного подавления — сильнее меня или, если угодно, каждого из нас

Мне хотелось разомкнуть круг и жить, как подавляющее большинство людей: работа — дом — семья. Потому я и мешал мешанину на растворном узле. Но на этой стезе членство в партии мне, как трижды изгнанному из кандидатов, а теперь и ранее судимому, не светило. Стало быть, прощай, обывательская карьера. Стало быть, не судьба! И это вы понуждаете меня мошенничать, господа коммунисты, господа воры при законе, что и выявило время после 1991 года.

Вот я надрываю пуп на бетоне, а господа киевские жиды смеются и советуют переквалифицироваться в управдомы. Мы, говорят, тебя берем, Колёк, в наш институт автоматики, который занимается наладкой вычислительных машин, таких как "Минск", "Оптиум", "МСС". Инженером-наладчиком в пусконаладочное отделение пойдешь? Там, говорят, все свои и отдел кадров наш. Начальником участка — двадцатидвухлетний Аркадий Моргулис, инженер Яша Богатырев, и тебе, Колек, вместе со всеми нами место найдется.

Действительно, как оказалось, у жидов все схвачено.

И я пошел, не раздумывая. Как говорили тогда, назло кондуктору.

А жиды с большим терпением ждут моей дебютной идеи.

Почему они предложили инженерную работу, а не та, канувшая в бездну истории, власть рабочих и крестьян, как она обзывала себя сама? В каждом, наверное, честолюбивом и дерзком юноше, к коим я отношу себя тогдашнего, неистребимо живет бесенок обидчивости:

— Ах, та-а-ак! Ну, так получите, господа коммунисты! Прощай, жизнь советского итээровца!

4

Можно подумать, что я ищу повода оправдать антиобщественную направленность своей деятельности стечением обстоятельств и гипертрофированной обидчивостью. Только отчасти, поскольку вся жизнь — это всего лишь стечение обстоятельств. Но я отдаю себе отчет в том, что какою-то генетическою ненавистью, смешанной с брезгливостью, ненавидел безнаказанно подворовывавшую, вялую партноменклатуру и мстил ей с веселым оскалом матереющего волка. Зачем, прокравшись в кошару и зарезавши одну овцу на пропитание, он режет их всех без разбора? Да потому, что они жалкие овцы, неспособные дать отпор. Возможно, я заблуждался, воображая себя идейным борцом с коммунистами. Но прошло тридцать лет, и Советы рухнули, как болотная осина со слабой корневой системой. Разница лишь в том, что семечко дерева растет там, куда обронил его ветер, а Советы сами сгноили свой корень, имя которому — человек.[35]

И вот — институт, напичканный вычислительной техникой, как бабушкин сундук нафталином. Не зря подобные предприятия именовались "ящиками". На всех военных заводах, на всех командных пунктах слежения за космосом и секретных НИИ и промышленно-монтажных фирмах типа "Каскад" стояли эти громадные ячеистые машины — лучшие в нашем лагере, поименованном социалистическим.

Они стояли везде, по всей стране от Норильска до Ташкента подмигивали они любознательному человечеству своими красно-зелеными огоньками и революционно внедрялись в производство. Деятельность инженеров-наладчиков КИП и автоматики считалась высоко престижной. Она сравнительно недурно оплачивалась. Сами же наладчики едва ли не постоянно пребывали в командировках, что тоже положительно сказывалось на доходной части личного бюджета. То есть, командированный — это почти профессия, если смотреть на вещи шире. А профессия — она обязывает к профессиональному совершенствованию.

Этим я и занялся, имея опыт самодеятельного мошенничества в прошлом.

Третью форму допуска на секретные объекты, как новенькому, мне сделали. И вот не под конвоем, а под личной охраной из двух обычно солдат, я шагаю по секретным "совковым" объектам страны и это вам не бетон мешать совковой лопатой.

Где-то далеко от Москвы, куда не ходят поезда и авиабилет стоит 130–150 рублей в один конец. Плюс суточные три шестьдесят. Командировочные выписываются на пять инженеров-наладчиков. И вот мы шагаем, к примеру, по "столице Колымского края" Магадану, но вдвоем, а не впятером. Идем отлаживать автоматику и ориентируемся на месте: если чудо-машина в порядке, если смонтирована удачно, то достаточно одного нажатия кнопки и она запустится, если же нет — труба: нажимать кнопку там можно вечно, но одинаково безрезультатно. Машина упорно будет пребывать "в несознанке". Все это понимали, но вокруг автоматики тогда крутились огромные деньги. И все, кто мог, их у государства вымарщивали. Но так или иначе, мы угощаем местное начальство горилкой и без проблем отмечаем командировочные удостоверения на всех пятерых наших жуликов, которые прожигают жизнь в Киеве.

И вот уже Моргулис дает на Крайний Север телеграмму-молнию по предприятию: "В связи с острейшей производственной необходимостью прошу откомандировать таких-то специалистов в Киев с переоформлением командировок в Ташкент". А мы и не выезжали, к примеру, мы в Киеве ждем. Руководству докладывается, что два инженера в Магадане с работой успешно справляются, а троих нужно переоформить в Ташкент. Это плюс к общей сумме еще тысяча рублей только на билетах туда-обратно.

И катаются наши наладчики по стране, как сборщики налогов с государства. Кто-то мудро сказал, что самое дорогое у человека — его свободное время. Так вот, если командировка рассчитана на месяц, то обернешься за неделю — и спокойно вынашиваешь в тени каштанов будущие большие дела. Это были первые киевские деньги. Под тысячу рублей в месяц на фоне тех цен деньги ощутимые. Часть отстегивалась боссу Моргулису, который пощипывал всех инженеров, что-то шло на подарки управляющим предприятиями. То телевизорчик, то холодильничек, то еще какая-нибудь байда.

Возникает вопрос: как же проходило дело по части бухгалтерской отчетности? Весьма бесхитростно.

В то время авиабилеты заполнялись шариковыми чернилами. Кассиршам удобно: не надо макать перо в чернильницу или пачкать маникюр вечно подтекающим содержимым авторучек. Штамп продажи билета тоже — синяя штемпельная краска. Берешь ты уксусную эссенцию, берешь в аптеке перекись водорода и марганцовку — и готов отбеливатель для чернил, какой и самой тете Асе не грезился. Чернила исчезают, "как сон, как утренний туман". Но вместе со штампом Аэрофлота. И после этого все, как в детской скороговорке: четыре черненьких чумазеньких чертенка чертили черными чернилами чертеж. То есть, начисто пишешь то, что доктор прописал, а уж штампы-то самопальные были у каждого уважающего себя командировочного. Соберемся на "летучку" и пошло:

— У тебя есть Уральского аэрофлота?

— Есть.

— А у тебя есть украинский?

— Есть.

Все у каждого в портфеле. Все перемывают билеты. Что же касается неизрасходованных суточных — два шестьдесят в сутки — то мы их аккуратно сдавали в бухгалтерию. За все за это мы получали зарплаты, премиальные и почетные грамоты.[36]

И так делалось за многие десятилетия до моего появления в среде киевских жуликов.

И так вот неплохо, хоть и не звонко, они жили. Коттеджи, особняки, иномарки тогда не возникали даже в отдаленной области социальной фантастики, но появились у всех кооперативные квартиры. Получалось в кабаки ходить. До полудня на службе, а с полудня — в кабак, где приличный обед на двоих стоил двадцать рублей.

Полно украинских девчонок.

А киевский футбол тех лет — сказка! Биба, Сабо, Серебряников, Лобановский… Мы не пропустили ни одной премьеры в театре Русской драмы, ходили в национальный театр имени Ивана Франко, где администратором работал папеле Яшки Богатырева.

Мы посещали оперу, где пели великие певцы — Зиновий Бабий, Виктор Ворошило, Евгения Мирошниченко, в которую я был влюблен, как в небожительницу. Так как в театральных кругах Киева меня знали в качестве сотрудника Особой инспекции МВД СССР, то мой платонический роман за кулисами воспринимался с традиционной снисходительностью.

Помню, как она выходит из служебного подъезда. Снег, пороша. А она ступает по огромному туркменскому ковру, по алым цветам, которыми поклонники, в том числе и я устлал ее путь. В свое оправдание скажу: сознаю, что не имел права так жить. Но просто ли юноше из небогатой, мягко говоря, украинской семьи взять и вдруг отказаться от ощущения полноты жизни! Каким волшебным звучанием отзывались во мне строки Пушкина:

Уж тёмно: в санки он садится.

"Пади, пади!" — раздался крик;

Морозной пылью серебрится

Его бобровый воротник…"

Моим жидам этого было мало, а мне казалось, что так хорошо я никогда не жил.

Но господа киевляне выжидали.

Они ходили в Киевскую синагогу, я — в православную Владимирскую церковь на бульваре Тараса Шевченко. Зрели большие дела, и они терпеливо ждали от меня "плодотворной шахматной идеи".

И я отличился. Однажды дозрел и объяснил им: для того, чтобы иметь по-настоящему большие деньги, нужна своя подпольная типография. Не зря же говорят, что дьявол живет в типографской краске, а деньги — что ни говори изобретение дьявольское.

Для изготовления всевозможных удостоверяющих личность документов. Под видом и с документами сотрудников милиции мы будем заниматься экспроприацией дензнаков и ценностей.

— У кого деньги? Деньги у скромных жидов, — говорили мне жиды, мои друзья.

— У кого информация о припрятанных деньгах? — спрашивал я. — У них же. Надо идти под видом милиции и брать эти деньги.

Как помнит, читатель, этим я ранее занимался и в какой-то мере поднаторел. Идея была оценена влет. Наши жиды очень обрадовались.

И вот мы, в предвкушении большой охоты, стали творить техническую базу подпольной типографии, где можно наладить производство всевозможных советских документов, отдавая приоритеты документам милицейских служб и подразделений. Тогда, как известно, не было еще цветных принтеров и всевозможных компьютерных причиндалов. Однако издавна справедливо считалось, что голова дана человеку, чтобы ей не только есть, но и думать.

6

В этом институте чуть позже числилась инженерами-наладчиками вся наша мошенническая интербригада. Прибыл освободившийся к тому времени из нижнетагильской колонии Кашлюнов. Оформили на службу Юдкина с сохранением московской прописки. Юра Галкин подтянулся ближе к делу.

Примкнул Ашкенази со товарищи.

Каждый попугай в профиль кажется себе орлом.

Каждый человек искушается обмануть судьбу. Не думаю, что у кого-то этот трюк получился. Ибо весь мир и все в нем тяготеет к равновесию. Первые становятся последними и наоборот. Все возвращается на круги своя. И нет ничего нового в этом "прекрасном и яростном" мире…

Но — обо все по порядку.

Глава одиннадцатая. Бес в типографской краске

1

В Тарасовке под Киевом у родителей Джоуля имелся свой дом.

Мы попытались, было, оборудовать примитивную типографию там, однако родители эти строго бдели. А делать такие дела, боясь папу с мамой, — это надо быть большим игруном в опасные игры. Не стоило и пробовать. Найти готовый цех? Хорошо. Но все действующие типографии со всею начинкой находились под жесточайшим наблюдением Комитета Госбезопасности.

Однако водка дырочку найдет, были бы деньги на нее.

И Киев пал.

Мы нашли пьющих цинкографов[37] аж в двух типографиях — "Красном Октябре" и Киевской Военной. Говоря языком подполья, мы их завербовали с уговором платить сто рублей за каждое сработанное клише и печатали тихой сапой институтские дипломы, водительские удостоверения, гаишные талоны предупреждения, всякие удостоверения в кожаном тиснении. До серьезных дел пока не доходило, ну и мелкие аферы с командировками ушли как бы на второй план.

Я уже полностью погрузился в подготовку будущих дел. И уже отлыниваю от командировки в Иран, куда проложили в то время газопровод и где отлаживали технику, контролирующую прохождение по нему газа. Именно это мне вскоре припомнит высокий суд. Я во всю занимался подготовкой к профессиональному изыманию "бабок" и проведению обысков.

2

Через три-четыре месяца, при финансовой поддержке всей честной компании были отпечатаны все из нужных для дела бумаг: постановления на обыск с гербовыми печатями, удостоверения личностей сотрудников МВД СССР, проездные железнодорожные билеты формы № 3-К, 2 и 2-А, которые все вместе и по отдельности давали право бесплатного и в высшей степени комфортабельного проезда по чугункам всея страны. Поезжай куда надо совершенно беспрепятственно. Проводники впадали в священный трепет, если к ним в вагон подсаживался товарищ с формой 2-А. Горбатые вытягивались в струнку и преданно смотрели в твои глаза.

Позже, когда я уже был в розыске, и мои фотографии были развешены по всем привокзальным стендам, эта форма два давала прекрасную возможность скрываться, перемещаясь по всей географии. Сажусь на поезд Москва-Улан-Батор-Пекин и отдыхаю от погони до какого-нибудь сибирского города дня три. А в купе — закуски, шоколад, шампанское, девочки-проводницы. Падшие, но милые созданья, как говаривал Александр Сергеевич Пушкин. Все — от начальника поезда. Презент. Он-то не знает: зачем ты сел? Может, поезд проверяешь. А уж рыльце-то у начальника точно в пушку. И не надо конспиративной квартиры — отдыхай в купе на двоих международного вагона. И не надо денег — у тебя форма два с удостоверением. Театры, стадионы, рестораны, такси — все бесплатно. Так месяц поколесишь и отдохнул, глядишь, и с мыслями собрался.

Но это потом.

А пока — существовала на случай отлова подобных типов транспортная милиция и вышестоящее ее подразделение в МВД. Что же могло внушить транспортным ментам страх и ужас? Только Особая инспекция МВД СССР. Делаем себе удостоверения. Я становлюсь старшим оперуполномоченным Особой инспекции. Зовут меня капитаном Аристовым. Почему капитаном? Возраст капитанский. Почему Аристов? Подразумевалось повергающее в шок простых смертных родство с членом Политбюро ЦК КПСС. Кто же он в ЦК? Он — куратор всех административных органов, в том числе прокуратуры, милиции, КГБ.

К тому же ассоциативно в этой фамилии улавливалось страшное слово "арест".

Итак, я — капитан Аристов, старший оперуполномоченный особо важняцкой инспекции. Честь имею, господа работодатели с бетонного узла.

3

Чтобы успешно работать в избранном мною направлении, нужно было хорошо знать общественные рефлексы. Это, во-первых.

Во-вторых, необходимо выявить личностные качества своих интеллигентных коллег, намеревавшихся идти со мною по скользкой дороге экспроприации. Любая исполнительская неточность каждого из новичков, любая актерская лажа грозили провалом всей хорошо продуманной системе. Я-то три года провел с ментами и был готов к роли. Но нужно психологически настроить молодежь, которой набрался целый оперативный отдел.

То, что мы делали тогда, сегодня назвали бы психологическим тренингом. Моделировались ситуации, в которых мои кадры должны были в считанные минуты суметь принять решение, соответствующие менталитету стереотипного мента. Этот стереотип должен был стать едва ли не сущностью каждого. Его альтер эго.

Столь же необходимо было проверить на деле качество изготовленных документов.

Сам я проверялся неоднократно.

Выходил со товарищи на Крещатик, и мы шли к любому посту милиции. Небрежно козыряю и не показываю, а предъявляю свое важняцкое удостоверение Особой инспекции МВД СССР, а затем прошу срочно предоставить мне служебную "Волгу" для оперативных целей. Они независимо от их званий останавливают по моему требованию любую машину, а позже отмечаю водителю путевой лист.

И, как расшалившиеся в отсутствие родителей дети, мы катаемся на этой тачке по всему Киеву и терроризируем послушных "кислиц". Таким образом снимался внушенный человеку с детства страх перед милиционером нашей лагерной страны. Не раз я вспоминал участкового Кислицу, которого потом конотопские хлопцы нанизали за подбородок на металлический прут заводской ограды. Вот, думаю, попался бы ты мне, кат! Мы закаляли психику каждого бойца в полевых условиях. Например, таскали с ними в угрозыск тех, с кого позже должны были брать бабки. В Киеве — на Короленко, в Москве — на Петровку. Не обходилось и без казусов.

4

Однажды я остановил машину министра, как оказалось, просвещения Украины Удовиченко. Шофер в растерянности — ему нужно забрать этого министра в положенное время, чтобы везти по срочным каким-то делам. Нет, говорю я ему, оперативные соображения диктуют мне мое решение воспользоваться именно этой машиной. Шофер просит: давайте, мол, заедем в министерство, я доложусь и — в вашем полном распоряжении. А пока разговоры разговаривали на ходу, он свернул под арку Министерства просвещения на проспекте Карла Маркса, а там — менты.

И куда ж деваться?

Идем с не настоящим удостоверением и настоящим шофером к настоящему же министру, а он уже злой из-за машины, аж дар речи потерял от подобного унижения своего престижа. Он едва рот открыл, когда я говорю, что прибыл в Киев из Москвы со спецзаданием от самого Щелокова.[38] Тут он берет мое удостоверение, кладет в ящик стола и, обретая речевую способность, спрашивает меня о том, кому я непосредственно подчиняюсь на рiдной неньке Украине.

Я ему поясняю, что такое особая инспекция и что она не подчиняется никому кроме министра Внутренних Дел СССР генерал-полковника Щелокова. Хорошо же, говорит мой визави, но поставлен ли в известность о вашем витийстве на проспектах Киева украинский министр внутренних дел, и если коллега извещен, то он, Удовиченко, сейчас же позвонит и попросит у того внятных объяснений.

Я повторяю, что операция — строго секретная и особо важная, что машину я изъял для оперативных целей.

— Эге ж! — восклицает эта VIP-персона. — А вы знаете, что мы с вашим министром товарищем Щелоковым в таком-то году работали вместе в советском посольстве в Канаде? Мы с ним знакомы лично, и я сейчас позвоню ему по ВЧ!

Вот тут я и повел носом — пахло паленой липой.

— Товарищ министр, — говорю, — поступайте, как вам вольно, но бороться с преступностью — общее дело всех коммунистов.

— Может оно и так, — говорит товарищ Удовиченко. — Только почему же именно на моей машине нужно бороться с отбросами общества?

Но призадумался.

— Так сложилась оперативная обстановка, — долдоню я. — Пока мы с вами выясняем пустяковые отношения, она может измениться непоправимо! Следственные органы вправе рассчитывать на помощь лучших людей страны!

— Впредь советую вам, капитан, действовать с большей осмотрительностью, — умягчается он и протягивает мне мое дорогое удостоверение. — Что ж… берите мою машину и постарайтесь уважительно относиться к украинским властям. Двух часов вам хватит, чтоб решить ваши проблемы?

— Это проблемы общегосударственные, — упрямо говорю я.

— До свидания, капитан!

И опять неискоренимая дерзость едва не сыграла со мной злую шутку.

На министерском авто я гонял целый день. Ездил в дальний район Киева Оболонь на подпольную квартиру, где жила одна из моих девушек. И освободил я машину лишь в девять вечера. Видимо, это окончательно возмутило требовавшего уважения министра. Он, наверное, все же позвонил куда-то, потому что утром двор оказался полон товарищами в красивых фуражках. Я увидел их из окна квартиры с седьмого этажа. Позже я узнал, что киевские менты часа четыре ходили по подъездам, спрашивали обо мне дворников и старух. Вот так я понял, что засветился и стал гораздо осмотрительней. Как и советовал, впрочем, советский министр Удовиченко.

Жаль, что на будущем следствии я не назвал его в числе своих подельников.

5

А киевских жидов мне отчасти жаль…

Так случилось, что это я втянул их в крупный преступный бизнес.

Жили они себе в славном Киеве. Тихо-мирно подворовывали. Приехал какой-то конотопский паренек — помогли с трудоустройством, с родителями перезнакомили. Обогрели. Приютили. Дали какое-то жилье, деньги.

Мне надо было сказать:

— Орлы! Имеем мы по тысяче в месяц — радуйтесь и наслаждайтесь жизнью! Это пять месячных зарплат советского инженера!

А мы ж "тюремщики", как принято было тогда говорить, взрослые дяди: Кашлюнов, Галкин, Юдкин, я, имеющий уже за плечами этапы — использовали их. Так получается. И когда нас посадили, то их матери, наверное, прокляли меня.

Звоню я недавно в Филадельфию Яшке Богатыреву, а трубку берет его мамеле. И она меня через столько лет узнала:

— Коля, это вы?

— Да, — говорю, — Эстер-Мария. Это я…

— А что вы, Коля, хотели?

— А что Коля хотел? С Яковом поговорить.

— А разве вы еще не забыли, что есть Яша?

— Почему же я должен забыть его, Эстер-Мария? Яша для меня близкий человек.

— После того, что было?

— А что было? Немножко посидели в тюрьме… — говорю.

— Вы нам столько горя принесли, Коля. Мы все боимся: как бы в Америку не приехали…

Без комментариев.

А, может, это они использовали нас? Вопрос остается открытым. Да и стоит ли сейчас ломать над ним голову.

Пойдешь в Киево-Печерскую лавру, к дальним святым мощам лбом прикоснешься — легче становится…

6

Пришла пора "рубить капусту", как любил говаривать один мой знакомый поэт.

Известно, что в те времена приличные деньги делались на торговлишке простой газировкой, а уж что говорить о пиве! Местные жиды с пивной базы, похоже, давно сушили сухари и собирали "допровские корзинки", ибо существует определение: жадность фраера сгубила. Сухари-то сушили, а красть — это страсть. И мы стали их "бомбить": заходим в квартиру, проверяем документы жидовского набоба и его ближайшего окружения, предъявляем сияющий печатью ужасной Генеральной Прокуратуры ордер на обыск. Кашлюнов и я выступаем в качестве оперативных работников из Москвы. Понятые наши "коллеги". Приступаем к изъятию ценностей, которых повидали неимоверное количество. Деньги наши стали ваши, а потом — наоборот.

Классика, господа лавочники. Зачем тебе, Изя, сорок пар обуви одного размера, которые стоят упакованными в платяном шкафу? Может быть, ты сороконожка? Нет? А на кой тебе, Додик, пятнадцать костюмов? Моль подкармливаешь, как бывший юннат и тимуровец? Это излишнее проявление гуманизма, это гуманистическая истерика, Давид. А настоящий гуманизм в советской кутузке. Там тебя бесплатно побреют и костюмчик принесут. Ах, не хочешь в тюрьму? Вычеркиваем. А денег-то! По всем карманам и пистончикам брюк напихано! Да во всех костюмах! Не успеваешь вынимать? Сара не успевает их утюжком гладить? Нет, мы тебя не вычеркиваем. Посмотрите, товарищи, как неуважительно относится к денежным знакам страны этот боец торгового фронта! Посмотрите, граждане судьи, какие они пожульканные и помятые, наши советские рубли, трояки, пятерки, червонцы и двадцатьпятки! Их не то что утюгом, их дорожным катком не разгладить! Какое неуважение к нетрудовому рублю, господа жиды! Какое босяцкое отношение к Государственному Казначейскому Билету! Это же экономическая диверсия — не ниже!

В таком, примерно, контексте успешно шли наши "разгонные" будни. Когда мы прошлись по киевским жидам, то стали выезжать в азербайджанский город Салани на самой границе с Ираном, где все уважающие себя эфенди[39] занимались контрабандой хны. А еще — торговали анашой. Золотое дно, кто понимает. Изымали мы у них, обкуренных и обдолбанных, золото.

Мы забирали его у ювелиров Грузии, мы вытрясали его из трикотажных подпольных цеховиков Каунаса и Вильнюса, Риги и Таллина.

За два года работы наша реанимационно-экспроприационная бригада достигла высочайших производственных показателей. Бомбили всех по-черному. За бабушку, за дедушку, за папу, за маму. Приходишь в аэропорт, бывает, а билетов нет на полмесяца вперед. Предъявляешь удостоверение: задержать такой-то рейс. Мы — оперативная группа МВД СССР в таком-то количестве. И чтоб молчать! И чтоб ни одна душа! Борт задерживали беспрекословно. Снимали пассажиров с рейса, а нам находились места, и мы летели "бомбить".

Это уже был размах.

7

Все шло, как по маслу, но меня тревожил гласный административный надзор.

Ментам стало известно, что я уволился с прежней работы и что три месяца не появляюсь по месту прописки в общежитии, где лежит для меня повестка в милицию. А в общежитии меня, как оказалось, автоматически выписали. Это реально грозило мне возвратом на зону. Я туда к ним явился, чтобы сообщить, что живу у невесты, что жениться собрался.

— Женись, — говорят. — Вот если женишься, пропишешься тогда надзор снимем. Ты инженер, характеризуешься на производстве положительно. Женись.

Что делать?

Но для себя решил, что из общежития, где был прописан, срочно нужно линять. А значит жениться на красивой, разумной дивчине, которая бы меня понимала правильно.

Едем как-то электричкой к Томулису в Тарасовку: Яшка Богатырев, Джоуль, я. Лето, светло, ярко, маршрут знакомый. И едет в этом вагоне среди всех прочих красивая, слегка жеманная девушка лет эдак восемнадцати. Не просто красивая — красавица.

Я подошел:

— Здравствуйте! Куда путь держите? Никак в Тарасовку?

— Да, — отвечает, — в Тарасовку!

И я набиваюсь ей в провожатые.

Зовут ее Лилей. Мы друг другу нравимся. На другой день она с нашей компанией идет в ресторан, танцуем, веселимся. И через три дня идем в ЗАГС.

Родители невесты знали обо мне, что работаю инженером и сидел за взятку. Ее отец — еще молодой майор в отставке, связанной с сокращением армии пятьдесят шестого года, работал ревизором на железной дороге. Фамилия — Швец. А мама работала фельдшером. Жили семьей: он, жена, две дочери в хорошем особняке. Лиля готовилась поступать в Киевский Державный Университет имени Шевченко на филфак. Приняли меня в дом, прописали. Все по-людски, я хорошо живу в этой семье. В саду птицы поют, сентябрь, яблоки падают и стучат, в окно свисают спелые вишни. Любовь у меня какая, чи шо?..

Сейчас, когда мне под шестьдесят, я считаю: надо было жить, создавать семью! Лиля была великолепным существом. Мне было двадцать шесть, ей восемнадцать. Я ведь и в заочном институте восстановился через Киевский филиал. Работать бы инженером по пуско-наладке, бросить эту игру в Рокамболя. Никто меня не просил много работать, никто у меня не просил денег — живи, парень.

И вот я обратил внимание на то, как судьба вела меня по диалектической спирали. Для того чтобы было понятно, о чем я говорю, мне придется забежать вперед описываемых событий и прибегнуть к обобщению. Схема такова: второй моей — северной — женитьбой я бессознательно скалькировал первую, киевскую.

Первая моя жена Лилия Петровна Швец 1950 г.р., как и вторая Ирина Владимировна Савенкова — 1952 года рождения. Украинский мой тесть Петр Иванович — военный, майор в отставке. Владимир Дмитриевич Савенков военком Усть-Вымского района КОМИ АССР, подполковник. Та теща, в украинском городке Тарасовке, работала медсестрой в детском саду. И эта теща, Валентина Артемьевна — тоже.

В обеих семьях не было сыновей — только невесты-дочери.

Я отнюдь не склонен привносить в эту простую схему мистического налета. Понятно, что вся Россия была одним огромным военно-промышленным комплексом. Военный на военном сидел и военным же погонял. Понятно, что офицеры женились после военных училищ скорее в панике перед дисбатом и целибатом где-нибудь в отдаленных гарнизонах, чем делали это осмысленно. Понятно и то, что офицерские невесты не успевали получить высшего образования и, не имея выбора, служили вместе с мужьями. Однако совпадения ситуаций в жизни всегда удивляют и наводят на размышления.

8

Но я перетащил под крышу тестева дома все наше темное подполье.

Не могу сказать, следствием чего это было… Три ли года лагерей сделали свое дело или инстинкт большой мужской охоты, где или ты медведя или он тебя? Ложные ли представления о мужском престиже? Безотцовщина ли, когда ты не имеешь перед глазами поведенческого отцовского примера примера обычного семейного равновесия. Представление ли о шальных деньгах, которые отличают тебя от сермяжного работяги? Грязь ли легких отношений с женщинами, в том числе и с младшей сестрой жены, грязь неподъемная в юном возрасте, доводила меня же до приступов ревности, а Лиля сносила ее.

Но и Лилю, которая стала уже Михалевой, это юное существо из той летней электрички, я вовлек в свои дела. Мы с ней вместе Гознак "бомбили". Вместе. Но — слава Богу! — она прошла лишь свидетелем по многим моим делам. Она "бомбила" со мной Азербайджан и Грузию. Мы штурмовали Ереван.

И она поступила в университет на филологический факультет, но с фальшивой справкой о наличии трудового стажа. Сам я восстановился в институте и перевелся на заочку же в Киев. Тут бы и остановить пролетку. Но отношения наши были надломлены. Они были подточены неправдой и двойственностью образа жизни, которые были в глубине души чужды ей, быстро взрослеющей женщине, воспитанной совсем иначе, чем я. Да никто меня и не воспитывал в радикальном понимании этого процесса.

Романтические игры кончились.

Она хотела ребенка — я считал, что ребенок не ко времени. Через год мы развелись. Слава Богу, что на суде потом удалось ее отмазать. Скорее всего, судьи ее пожалели.

Она окончила университет, а потом, я слышал, работала на Киевском телевидении и пресс-секретарем у Леонида Кучмы. Красавица и умница. У таких жизнь зачастую складывается непросто. Они не хотят обычной жизни, пока не обломаются. А я совершил банальную подлость в отношении всех, кто возлагал на меня надежды на "глупое счастье с тихими окнами в сад"…

…В конечном-то итоге все это криминальное молодечество — дерьмо и ничто перед глупым человеческим счастьем.

Потом в лагерях, когда я рассказывал о Лиле, о ее семье, и о том, как я цинично поломал это все, то люди говорили мне:

— Коля, ты, наверное, больной на голову.

И Бог мне воздал и еще воздаст по моим грехам. Хотя и сейчас у меня прекрасная жена Ирина Вологодская. Лучше мне и не надо. О ней и ее служении семье еще я расскажу. Может быть, женщины в своей неразгаданной тайне лучше нас, недочеловеков? Лучше хотя бы потому, что они матери. Потому, что умеют ценить каждую каплю добра и ласки и прощать.

Ах, как хочется верить, что я прощен…

И рад бы в рай, да грехи не пускают.

9

… Не так давно я был в Киеве после пятнадцатилетнего перерыва. Пришел на пляж, так ко мне экскурсии водили, как к костям мамонта. Весь цвет-полуцвет Киева думал, что меня, "капитана Аристова", Коли Шмайса нет давно в списках живых. Что убили где-то или сам дал дубаря. И не удивительно: много моих товарищей уже почили в бозе.

Идут:

— О, Шмайс! Ты?! Пойдем в кабачок — выпьем, закусим, пообщаемся!

Не скрою — как профессионалу мне это льстило. Однако такое чувство, что я уже преподавал там, где они учились. Что уже пройден период осмысления своей жизнедеятельности, что все прожекты остались там, за колючей проволокой.

Но все думали, что старый Коля Шмайс приехал "бомбить" Киев, изымать деньги в местах их концентрации, рубить капусту — как угодно. Я ведь известный экспроприатор и мне рассказывали о том, как и кого можно тряхануть.

Я говорил о своем легальном бизнесе в Москве и о своем категорическом нежелании идти на очередную отсидку. О том, что деньги мне не нужны и сам я человек состоятельный.

— Как не нужны?! — была первая реакция, а потом на меня пошли ходоки с коммерческими предложениями.

Одни предлагали построить мойку, другие — автосервис, третьи — купить землю и заложить жилой элитный дом. Были предложения расставлять по Киеву биотуалеты. Но высшим бизнес-планом из предложенных мне я счел строительство в центре Киева шикарной гостиницы для домашних собак и кошек, чьи богатые хозяева часто уезжают за границу. Украинский бизнес полностью ориентирован на Запад, а не на Восток.

— Этим нуворишам жизнь своего четвероногого фаворита дороже денег, говорили мне, — а гостиница окупится в полгода!

И, наверное, был в этих предложениях интерес. При соответствующем мониторинге и взвешенных капиталовложениях на всем можно делать деньги. Однако все они забывали, что не только моя масть, но и суть человеческая выражена по жизни в двух словах: "один на льдине"…

10

Напомню, что работали мы с размахом.

И этого уже казалось мало. Тогда я решил провести свою, как оказалось, крупнейшую операцию. Позже она вошла в хрестоматии следственной практики. За десять минут мы без сучка, без задоринки обчистили крепость социализма ГоЗнак СССР. Зачем? Поймете. Но мы едва чохом не изменили систему высшего образования в стране.

Рутинная система изживала себя. Я говорю не о качестве советского образования вообще, а о практике поступления в ВУЗы. Бездари, которые знали, что без диплома о высшем образовании и ромбика на лацкане пиджака не выбиться в начальство, поступали в институты за взятки, как и теперь. Экзамены сдавали за взятки, потом эти взятки выбирали с других, идущих в фарватере. Особенно процветало взяточничество на заочном обучении. Наверное, не один я думаю, что техникумовские выпускники были лучшими производственниками, чем выпускники заочных вузов. Они знали производство от и до, они раньше подключались к нему и в силу юношеской восприимчивости быстрее осваивали его. Ему как специалисту ничего не добавит заочное обучение. Ведь что оно такое без фундаментального нуля? Нуль. Пустая корочка о высшем образовании. Он стоил на "черном рынке" пятьсот рублей. Но без него выпускник техникума, способный и перспективный специалист, теряет карьерный темп. Он обречен. Он никогда не будет начальником цеха, строительного участка, директором завода, министром, прорабом крупного строительства.

И я, шизик, подумал: зачем они страдают? Мы будем печатать дипломы о высшем образовании. Мы будем снабжать ими таких людей за небольшое вознаграждение. Я всегда находил благородные мотивы для самооправдания.

Попробовал — увы! Мы сделали несколько образцов, но они, как говорится, до первого полицейского. Это суррогат. Нужна была офсетная печать, немецкие станки, а таковые были в тогдашнем СССР только на упомянутом выше ГоЗНАКе. Там же изготавливали номерные дипломы. И все производства, что имели право выпускать мало-мальски ценные бумаги, медленно, но неуклонно переходили на офсетную печать. Сама жизнь наступала нашему "разгонному" бизнесу на хрип.

Нужно было менять профиль. Потому, что нам, солидным мошенникам, уже приходилось заниматься пустяками, о которых даже рассказывать не стоит.

Глава двенадцатая. Операция "Гознак"

1

В молодости мы не замечаем нервных перегрузок, достаточно двух-трех часов сна, чтобы чувствовать себя свежо. Однако хронические перегрузки нервной системы дают гудки, сигналят тревожно: то внезапным приступом необъяснимого ужаса, то острой сентиментальностью, когда вскипают забытые слезы, и ты заплачешь навзрыд, увидев улыбку чужого ребенка — что ждет его в продажном и жестокосердном мире?.. Как в помрачении сознания ты живешь дальше, смеешься, ласкаешь женщин, но страшное ощущение, что все это — не твое, превращает тебя в актера, смех — в гримасничанье, женщину — в манекен.

И не зря говорят люди, что лучше плохонькое, да свое.

А что было у меня своего? Даже сама жизнь мне не принадлежала, а была как бы вещью, привычной, дорогой и все же купленной на толкучке. Один на льдине — такова моя блатная масть. Не козырная. Но сверхнадежная. Об блатных мастях я расскажу позже, а пока вернусь к тому времени, когда я внимательно изучал одну из полезных в моем ремесле книг.

Я просмотрел Уголовный кодекс РСФСР. Там ясно написано, что за подделку денежных знаков государство карало высшей мерой, то подделка документов, в том числе и дипломов, штампов, печатей — до пяти лет. Так не пятнадцать же! Есть ощутимая разница. А у нас был такой спрос на дипломы и академические справки для поступления в аспирантуру, что я рассчитывал на них заработать.

И я стал думать, как "охреначить" этот Гознак, который был всегда под серьезным контролем и под опекой КГБ, чтобы на их технике печатать фальшивые дипломы.

2

События же стали развиваться в такой последовательности.

Под видом работника милиции я прошел по ряду институтов, выспрашивая в учебной части: откуда они получают корочки дипломов.

— С Гознака, — отвечают мне.

— А какова процедура?

— Заказываем, — говорят, — в конце учебного года нужное количество, нам выставляют счет, мы берем доверенность, оплачиваем счет и едем на Гознак получать заказ. Там отдаем оплаченный счет, доверенность. Нам выписывают накладную. Затем мы получаем свой выполненный заказ, загружаемся — и до встречи в новом учебном году.

И вот я решил проделать все это в своекорыстных интересах, о которых говорил выше. По моей инициативе, по моему плану группа успешно работала далее и вся сама операция, как я уже говорил, длилась четверть часа, а подготовка к ней — неделю.

С удостоверениями Особой Инспекции МВД СССР мы шли по институтским бухгалтериям с якобы проверкой: когда получали дипломы, где получали, сколько недополучили от заказанного и почему.

На большое количество нереализованных дипломов мы не рассчитывали. Нас было пять человек и нам нужно было по сто дипломов на каждого. И вот в Плешке — в Московском государственном институте народного хозяйства имени Г.В. Плеханова — мы обнаруживаем искомое: институт оплатил заказ, но недополучил пятьсот один диплом, а должен дополучить их к следующему сезону. Стоял нв Москве май, следовательно, в июне, после сдачи экзаменов эти дипломы уйдут, уедут, улетят.

Мы с Юдкиным делаем, якобы, анализ всей бухгалтерской документации и при этом я изымаю из одной бухгалтерской книги чистые бланки доверенностей с печатями и подписями высоких должностных лиц Плешки. Это обычная бухгалтерская практика. Чтобы не беспокоить начальство по мелочам в случае необходимости, такие бумаги заготавливались заранее. Взял я и копию оплаченного счета. Таким образом, все исходные документы оказались у нас на руках. Но это еще полдела. Как и кто получит груз на Гознаке? Нужен чужой паспорт с московской пропиской.

В то время во всех маленьких гостиницах сдавались паспорта на регистрацию, а через какое-то время возвращались владельцам. Обычно утром.

Так часов в одиннадцать вечера мы с Юдкиным устроили проверку паспортного режима в двухэтажной гостинице на Центральном рынке.

Из большой кипы никем не считанных паспортов Юрий Грейманович выуживает один и говорит мне:

— Коляш, посмотри, как эта морда похожа на рожу нашего Аркаши!

Действительно: вылитый Тамулис — один в один, но чуть моложе. И я тот паспорт тихонько положил в карман. Проверка паспортного режима окончена.

Дальнейший ход операции "Гознак" читатель без особого труда может себе представить. Несмотря на то, что владелец паспорта был из Воронежа. Штамп московской прописки был с нами всегда, как пожилая блоха с молодой дворнягой. На Гознаке был обыкновенный бардак, как на любой стройке, а получили дипломы Моргулис-Тамулис с моей красавицей женой Лилей Швец.

Какова же была подстраховка?

Ну, во-первых, я не раз бывал уже в бухгалтерии фабрики, где занимался, якобы, расследованием и где меня уже знали в лицо. Во- вторых, если будет какой-то шухер и приедут настоящие менты, то мы с Юдкиным должны были прямо на территории фабрики "арестовать" Тамулиса и Лилю как именно тех, за кем мы охотились.

Более того, ссылаясь на специальную операцию, я дал команду Гознаковской бухгалтерии, чтобы всем, кто приедет за дипломами в течение недели[40] не выдавать более пятисот штук. Это позволяло нашим людям быть в числе прочих, кто получал точно такое же количество дипломов и они не могли быть запоминаемы персоналом Гознака. А получать их приезжали гонцы со всей страны.

Все прошло, как по маслу.

Но когда выезжали из туннеля на Ленинградке возле метро "Сокол" и пересекали какую-то дорожную полосу, то увидели, что к нам бегут менты со всех сторон целой кучей. Каждый подумал:

— А вот и палево… Труба! Нелепый случай!

Однако незнакомый водитель зло сказал:

— Вчера полосы не было! Ночью, гады, нарисовали, чтобы бабки с водил снимать!

3

Без слабины не обходилась не одна операция. Даже эта, продуманная и проведенная совершенно.

Что касается поддельного паспорта, то позже я узнал, как мытарила милиция того доброго человека из Воронежа, чьим документом мы воспользовались. Этот человек, как оказалось, был директором крупного рынка. Долго он доказывал, что не верблюд, за что приношу ему свои запоздалые извинения.

А блеск на дело мы навели бы, когда под видом тех же проверяющих решили на следующий же день увести известные документы из бухгалтерии Гознака: оставленные там доверенность и остальные бумаги о получении заказа. И только тогда я мог бы считать операцию благополучно завершенной. Исполнить эту коду поручили Юдкину.

— Сделаешь, Юра?

— Сделаю, Колек!

В итоге "сделал" всех нас и себя в том числе.

Кое-какое количество дипломов мы оставили в распоряжение каждого, а остальное мне было поручено отвезти в Конотоп и там закопать где-нибудь на пустыре за огородом.

Я уехал поездом в отдельном купе и с важным грузом.

В Конотопе всю ночь копал — вырыл ямы. Проложил пачки дипломов рубероидом, обмотал изолентой. Зарыл. Сверху выложил пластами дерна — комар носа не просунет. И таких по разным местам я сделал около пяти.

Приезжаю в Москву, спрашиваю Юдкина:

— Подчистили на Гознаке? Забрали доверенность и прочее?

— Сделано! — отвечает Юдкин.

Покажи…

— Да я их уничтожил!

Козел! Это был козел, дамы и господа! Эх, даже выпить захотелось… Если б не он, то попробуйте-ка доказать нам что-нибудь на суде! Вот когда я почувствовал так называемое палево.

С ограблением Гознака мы подошли к черте, за которой любой шаг чреват арестами. Жуликов мы могли сколько угодно "бомбить" и никто не заявлял. Это равносильно было бы доносу жулика на самого себя. А вот государственное предприятие — извините. Наше время на свободе истекало, и это чувствовал каждый из коллег. Так и случилось впоследствии: не прошло и года, как нас всех плотно усадили.

Как это случилось?

4

Дипломы эти были объявлены в розыск и все же шустро расходились по стране. Все искали серию "Щ", но я убрал ма-а-аленький хвостик у этой буквы, а буква "Ш" была незапятнанной и не объявлялась в розыск. Буква "Ш" была девственницей. Серию на букву "Ш" никто не искал. Милиция напрасно сбивала каблуки. Петровка была в ужасе: вы посмотрите, какие мошенники бывают! Они ж могли весь Госзнак увести и весь банк СССР каким-то образом!

Были среди них люди неглупые, как я уже говорил. Поразмыслив, они поняли, что дипломы все равно на подпольном рынке появятся, и дело приплывет в сети само по себе. А ловить таких матерых жуликов — пустое занятие. Они решили правильно: будут ли реализованы дипломы — еще неизвестно, а вот по пять лет лишения свободы нам уже обеспечено.

Забегая в который уже раз вперед, скажу, что когда нас арестовали, следователь сказал:

— Лучше б вы убили кого-то! С точки зрения государства, это менее опасно, чем подделка документов. Это посягательство на саму систему!

Да уж это-то мы знаем: интересы человека и государства редко совпадают.

А до того я и мой приятель Юрий Борисович Ашкенази, который считал себя представителем еврейской знати со времен царя Давида, поехали по хорошо нам знакомому черноморскому побережью. Мы ехали сбагривать вузовские дипломы Плешки кавказским усачам. Там ведь каждый усач — работник торговли. И он желал бы иметь высшее образование и значок на пиджачок. И вот они мы. Мы как просветители Кирилл и Мефодий. Дипломы уходили бойко и стоили пятьсот, как я уже говорил, рублей.

Гербовые печати на них сияли добротностью исполнения. Как мы делали печати? В вышеупомянутой типографии "Красный Октябрь", как и в Воинской, могли делать все. Но печати на их базе изготовить было опасно. Мы работали, заменяя собой примерно сорок институтов страны — это сорок гербовых печатей.[41]

Кроме того, по системе "разгон" требовались печати на удостоверения сотрудников милиции, на постановления об арестах и обысках, и прочая, и прочая. Приводишь, например, задержанного в КПЗ и просишь поохранять его, пока мы ищем на него улики. Там предъявляешь удостоверение, а менты, гордые оказанным доверием, стерегут товарища советского мошенника.

5

Я уже говорил, что в ИТК-13 Нижнего Тагила выписывал много разных журналов научно-популярного направления, в том числе и великолепный журнал "Изобретатель и рационализатор". Это периодическое издание, как говорят постфактум, здорово продвинуло мировой научно-технический прогресс и совершенно бесплатно. И я, чтобы не отстать от семимильных шагов прогресса, воспользовался журнальной информацией, а в частности заметкой "Клише за двадцать минут". То, что сейчас делает американская фирма "Dupоn" флексографические клише, плоская печать было придумано в СССР и в 1966 году брошено, как завалященькая игрушка, на потребу читающей научные журналы публики.

Изобрели этот способ в Киевском институте химии, который, как позже выяснилось, уже вплотную работал с полиграфистами. Дело в том, что любой полимерный материал, в частности — полиэфирные смолы обладают таким свойством: если в смолу добавить фотосенсибилизатор, например, двухромокислый аммоний и облучить это кварцевыми лампами, то весь этот массив приобретает свойства резины. То, что надо. А технология изготовления самой печати упростилась до степени процесса вбивания гвоздя в сырую глину.[42]

Берется два стекла толщиной приблизительно пять миллиметров, между ними прокладывается так называемый ограничитель роста — обыкновенная плоская резина толщиной в два миллиметра и стягивается струбцинами. Потом берется смола, заливается в нее фотосенсибилизатор, и вся вышепоименованная химия зажимается между стекол. Потом рисуешь круглую печать, гербового орла, но самое сложное — шрифт по внутреннему периметру колец. Но и это проходимо: шрифтов полно в газетах и журналах, нужно просто вырезать буквицы и расположить их так, как требуется. Макет готов. Нужно переснять его на черно-белую широкую пленку. Можно использовать и узкую, но при увеличении могут вылезти мельчайшие огрехи качества.

Я обошел все комиссионные магазины города Киева, купил старый деревянный "Фотак" с гармошкой, очень симпатичную и полезную в домашнем обиходе машинку. В типографии приобрел высокочувствительную пленку ФТ-41, снимаешь на нее свой макет в масштабе один к одному и получаешь негатив нужной печати. Затем на одну из сторон стекла клеем БФ закрепляешь этот кадр. С благоговением — одну в правой руке, другую в левой — несешь к станку две обыкновенные медицинские кварцевые лампы (лучше ПРК-7). Ставишь их с обеих сторон этого бутерброда и облучаешь. А потом, опуская некоторые мелкотравчатые мелочи технологии, деньги получаешь. Хорошие по тем временам деньги. Позже, когда я освободился второй раз, все эти знания мне очень пригодились. Я создал подпольную типографию, где мы фабриковали уникальные изделия.

Но об этом — позже.

6

Некоторые более серьезные люди из наших "абитуриентов" хотели иного. Им нужен, говорил каждый из них, настоящий диплом, выданный институтом, а образования у них якобы хватает.

Тогда по заданию одного маэстро я стал говорить, что это возможно, что диплом будет легальным, но стоить не пятьсот, а пять тысяч рублей. Это в тогдашней стране стоило примерно столько же, сколько в сегодняшней — пять тысяч долларов. Довольно приличная сумма. Я спрашиваю: какой институт нужен? Называют желанный институт. Я еду туда с полномочиями Особой Инспекции МВД СССР и в личине капитана Аристова. Далее, по ходу "расследования", я просматриваю документацию за тот год, которым мой клиент хотел бы завершить свое высшее образование. В гроссбухах есть исходные данные обо всех выпускниках. Моя задача состояла в том, чтобы некоего имярека внедрить в этот список — и всего-то делов, как говорят на юге Магаданской области.

То есть, вписать фамилию и стереотипные данные заказчика в этот кондуит, потому что когда в институт приходит запрос о выпускнике, то институтские архивариусы смотрят именно в эти списки. Каждый выпуск приблизительно триста человек, а каждая страница вмещает приблизительно тридцать фамилий — иголку не просунешь. Если не находилось места для уважаемого клиента, то мы изымали документы на пару дней и полностью переписывали нужную нам страницу.

Мало того, мы вели клиента с курса на курс со всеми заведенными на него сопроводиловками. Для этого брали личное дело какого-нибудь студента и фабриковали дубль два. А потом осуществлялся тривиальный подлог. Возвращая в архив истинное личное дело, добавляли и подложное. Все? Все да не все. После всего этого я награждаю клиента моим дипломом, он его якобы теряет, получает в институте дубликат по запросу с места и уже тогда рассчитывается со мной. Как говорили в таких случаях скромные герои газетных полос: работа наша трудная, но в ней есть элементы творчества.

…Когда я вернулся в Киев, то узнал, что все из нашей бригады торгуют дипломами, а небезызвестный читателю Юрий Грейманович Юдкин продает их каким-то своим кагэбэшникам по десять рублей за штуку в гостинице "Лыбидь" в Киеве чтобы тут же в кабаке погудеть вечером.

7

Но пришла пора рассказать про то, на чем же мы засыпались.

Дело в том, что когда мы делали ночные шмоны у еврейских "коммерсантов" и гешефтмахеров, то наутро многие из них понимали, что ни к милиции, ни к прокуратуре ночные визитеры никакого отношения не имели. Но они, тертые калачи, не желали слышать от настоящих ментов: "Откуда у вас, простого советского человека, ценности на астрономическую сумму?" И они благоразумно помалкивали.

Но однажды Яшка Богатырев продал диплом своему знакомому, а коллеги Яшки ночью пришли этот диплом "с понтом" конфисковывать. Он, жадный до умиления чувств Яшка, практиковал одно время такую схему, глупее которой придумать мог бы только Петя Липкин, играющий в войну. Взяли яшкины люди этот диплом. Взяли кое-что из ценностей и кое-какие деньги. А брат "клиента" на нашу беду работал в уголовном розыске Киева. Он по информации "клиента" понял, что работает одна и та же бригада, о деятельности которой гудит вся киевская милиция. И обыватель, естественно, был наслышан.

Естественно, сыскарь включает верховое чутье и спрашивает своего униженного и оскорбленного братца о том, с кем он имел дело по диплому. Тот знает Яшу как облупленного и называет его. За Яшей устанавливается наблюдение. Дальнейшее нетрудно себе представить в динамике: наружное наблюдение — проходная завода — институт — отдел кадров — личные дела опознание. Все. Вся банда налицо.

Неутолимая Яшкина алчность стала началом очередного моего краха.

Меня в Киеве зовут Коля Шмайс. Почему? Я был дерзким. Был готов на все. Ирина Владимировна Вологодская, моя жена, всегда говорила: как же это нехорошо, Николай… Ей было противно, когда говорили Коля Шмайс. Я согласен с ней, но что можно теперь поделать? Я и пишу эту книгу. Пишу много лет, чтобы понять самого себя, а значит и тех, кому еще предстоят этапы. Их-то я и надеюсь предостеречь от борьбы с системой на криминальной стезе.

Система — самый сильный и многоглавый жулик. Как сказал один поэт: "…Ей отрубают голову, а у нее их три вырастает!"

Позже, на тюремных нарах у меня было много времени для раздумий… Как можно было суммировать все предшествующие нарам аферы и с какой личной меркой подходить к их оценке? Решил начать по алфавиту: на букву А — два вида преступлений, на Б — семь, на В, Г, Д… И далее — тоже не пусто. Наша группа была устойчивой и получалось у нас многое. А что в итоге? Кто мы и кто наши жертвы?

8

Ну вот, например, у того же Юдкина Юрия Греймановича был дальний родственник — Зиновий Аронович, живший под милой домашней кликухой Зюня. Шел Зюне девятый десяток на то время, о котором мой сказ. А отец Юдкина Грейман — был генерал-директором Московского пароходства, потом его посадили по линии ОРСа.[43] И у этого папеле Греймана была двоюродная сестра. Она была горбата и малоупитана.

Кто ее замуж возьмет?

Находят Зиновия Ароновича Кассо, такого же еврея, и говорят:

— Возьми ее замуж.

Зиновий Аронович говорит:

— Я бы взял-таки, я ее почти люблю, но какое уже приданое вы за ней дадите бедному Зюне?

А давали за ней пятьдесят монет золотыми десятками плюс автомашину АМО из первого выпуска правительственных машин.

Зюня женился, расписался в ЗАГСе, прописал невесту к себе в отчужденную у русской буржуазии коммуналку на улице имени своего земляка товарища Володарского. Но после первой брачной ночи немедленно изгнал не сказать, что девушку. Не успел донестись из-под мрачных сводов коммуналки девичий крик, постепенно переходящий в женский, как бывшая невеста стала бывшей женой.

Родственники обманутой мадам Цыли сказали тому Зюне, что он категорически не прав.

— Надо жить хорошо! — сказали те родственники тому Зюне. — Или же ты верни нам уже золото или же мы вернем тебе уже не Цылю, а разбитое вероломством беременное существо!

Зюня напрягся и взял вес, ибо как правоверному еврею жить хорошо, не имея золотого запаса из резервов страны проживания.

И так с двадцатых годов и по семидесятые, когда мы уже-таки Зюню растрясли, они с женою жили в одной комнате той коммуналки. Но стояли у них две кровати. На одной кровати кочевал в будущее столетие Зюня, а на другой ночевала его жена. Так пятьдесят лет, пока не явились мы, я и Джоуль, с постановлениями на обыск.

А наколку дал — кто бы вы думали? Ее дал родственничек старого Зюни юный Юра Юдкин. Он сказал, что Зюня так и живет с продажи царских золотых червонцев. Хватит.

Приходим. Зюня дома — Цыли нет. Она работала где-то гардеробщицей.

Я ему:

— Зиновий Аронович, мы из ЧеКа!

Говорю так потому, что ни КГБ, ни НКВД он уже знать не хотел — ему подай ЧеКа.

— Мы пришли произвести у вас обыск на основании подозрений, что вы экономический диверсант, что много лет совершаете незаконные валютные операции…

Старик молчит.

Мы ему вкачиваем:

— Статья 88-я… Высшая мера наказания… Петровка, 38…- и тому подобное.

Молчит.

Мы начинаем шмон.

Обыскали все. Нашли несколько золотых челюстей — монеты нет. Нашли золотые часы фирмы "Павел Буре" с четырьмя камушками, часы-медальон женские "Мозыръ" и еще какую-то мелочь. Всего грамм сто пятьдесят золота.

Я сделал вид, что пришла пора везти старика в подвалы "ЧеКа" и ломать. Сказал, что он уже не выйдет оттуда по причине преклонных лет и что золото ему уже не понадобится. Оно вернется к бывшей невесте Цыле.

И тогда Зюня говорит примерно такую речь:

— Товарищи советские милиционеры! И я сам, и моя супруга — бывшие сотрудники ЧеКа… Мы расстреливали беляков за большевицкую власть в суровые годы гражданской войны! Мы стреляли-таки в тридцать седьмом году троцкистов-бухаринцев! Но скажу чистую правду: я работал шофером уже на труповозке! И после этого мне уже горбатые девушки казались красавицами! А расстреливала людей она — моя жена Цыля!.. И монеты уже продавала она! Это-таки были ее монеты!

И он рассказал такое, от чего уши в трубочку скручиваются даже у менее чувствительных людей, нежели я. Мерзость так и полезла из него. Было ощущение, что ты босой ногой наступил на мерзкую тварь. Мутился рассудок. Все инстинкты требовали добить эту смердящую, скользкую тварь…

— Где монеты? — спрашиваю. — Составим акт о добровольной выдаче, и вам скостят срок, Зиновий Аронович!

А он все валит на жену, топит ее и зримо радуется, что наконец-то Цылю арестуют и кончится его самый страшный срок — срок пяти десятков лет супружеской жизни…

Монеты он указал. Они были в трубках кроватных стоек. Под никелированными шариками. Теперь Зюня оплачивал золотыми вожделенную даже в дряхлой безобразной старости свободу.

И вот на тюремных нарах я впервые задумался… Даже не задумался, а словно бы что-то нашло: а чем я в сущности отличаюсь от этого Зюни?..

Глава тринадцатая. Провал

1

Я не случайно использовал в названии этой главки слово "провал". Если учесть, что более половины своей жизни я жил и действовал, как нелегал, т. е. человек, живущий в чужой стране под прикрытием легенды и ведущий фактически двойную жизнь, то слова точней не подобрать. Поверьте, я ни в коей мере не хочу оскорбить гражданские чувства читателя, который вправе воскликнуть: "Да полноте! Эдак вы себя, уголовника и разбойника, ставите на один уровень с героями!" Да упаси меня Бог! Я всего лишь человек с воображением. Я вот думаю иногда: хорошо, я преступник. Но вследствие чего? Мир нормально развитого ребенка чист и восприимчив к справедливости и несправедливости. Не была ли моя жизнь всего лишь глупой попыткой в частном порядке установить справедливость, как я ее понимал?

2

И пошли мои орлы, как ощипанные…

Яшка Богатырев пошел первым…

За ним Моргулис-Тамулис. Юдкин, орел, вспомнил родину и порхнул в Москву аж на самолете. Кашлюнов — туда же. Учил я их не колоться, да где там! На меня у следствия даже концов не было, чтоб клубок размотать. Я и остался в Киеве, полагая, что нахожусь на перекрестке всех роковых событий и могу вовремя принять нужное решение.

Не устану повторять, что никогда и ни одно прилично продуманное преступление менты раскрыть не были в состоянии, когда бы допрашиваемые не "кололись" и не шли в агентуру.

Меня арестовали через месяц на конспиративной квартире в Киеве. Произвели обыск и ничего из искомого не нашли. Я успел уже все уничтожить и перепрятать. По линии "разгонов" — полное отрицалово: находился в командировках. По линии опознания — тоже. Люди есть люди — им свойственно ошибаться. Но уже-таки еврейские повинные за месяц лежали в столе у следователя. А делу нужен был "паровоз", и я подходил на роль тягача со своей второй судимостью. Что же касается психологии взаимоотношений следователя и подозреваемого, то необходимо сказать, что у начальников свой кураж и они уважают стойких. Сломать стойкого — это возвыситься в собственных глазах и в глазах коллег. И в то же время где-то в темных глубинах ментовского сознания происходит безотчетное отождествление себя с подследственным, как отождествляет себя с каким-нибудь самцом мальчик, просматривающий порнографический фильм. Он, этот мент, обладает фантазией, необходимой для ролевого воплощения в меня, капитана Аристова, например. Мы как бы равны и родственны. И это — не внесешь в протокол. Они говорят между собой:

— А-а, это тот самый "Аристов", который жидов грабил? Ах, ты ж гад! и думают: "Хороший хлопец!" В душе-то они сами жулики, чему подтверждением пусть послужит мое деловое окружение. Им не может не нравиться, что есть чурки такой древесной породы, которая не колется. Пост-перестроечное время, когда большая часть милиции небезвозмездно служит браткам — лучшее тому подтверждение.

И я продолжал испытанное: не слышал, не знал, не предполагал. И верно. Берите потом на "сходняке" любое мое дело, а там на все один ответ: нет. На "нет", в данном случае, и суда нет.

3

И сижу я в камере "У деда Лукьяна", как издавна зовется следственный изолятор г. Киева на ул. Лукьяновской.

Два года шло следствие.

Меня раз в неделю на три дня увозили в КПЗ Министерство Внутренних Дел на Короленко,15. Часто утром нас возили на следствие, а вечером возвращали на тюрьму.

Что это такое?

Это в 5 часов подъем, на завтрак дают чай и кашу, в 6 часов утра сидишь в отстойнике на одного человека, где ждешь, когда за тобой машину подадут. Все, вроде предусмотрено, чтоб не шел процесс обмена информацией.

Машину подают, всех сажают в машину в боксы. Но все равно информация передается. Спросишь, там у вас такой-то не сидит, передай ему то-то… У нас по делу — одиннадцать человек арестованы.

Дело по Киеву гремит, гремит по Союзу, и Киев чувствует себя пупом криминального мира. Капитан Аристов — криминальная звезда, как сказали бы сегодня. В каждой камере меня встречают как национального героя, как артиста, сошедшего с экрана популярного детектива. В каждой камере ждут, как новогодние дети ждут дедушку Мороза. Дел такой постановки и размаха еще не бывало в Киеве.

Постоянные очные ставки с кем-то, опознания, связанные с Азербайджаном, Грузией, Прибалтикой, Киевом, Москвой. Со всей страной. Множество потерпевших. Коллеги наши по этому делу сами добросовестно сдавались, раскалывались. Потому эпизоды наших деяний исчислялись сотнями. Преступлений было много, но — докажи! Только тогда они считаются раскрытыми.

Сижу. Все уже знакомо. Раскрутка: ксивы-малявы, "наседки", хотя это камеры строгого режима и квохтать им затруднительно. Я это уже не беру в голову. Отдыхаю, развлекаюсь, в шахматы играю.

Тем временем, как я понимаю, всплывают зарытые в схроны дипломы. Через три месяца — по камерам перестук:

— Капитан Аристов у вас?"

— У нас.

— А вот его пидор Кашлюнов у нас наседкой,[44] анаша у него. Анашой малолеток угощает — они колются.

— А Юдкин сдал всех, но только устно следователю. В деле ни одного показания.[45]

А Маргулис спит у параши…

Итак, сижу, ничему не удивляюсь. Приходит иногда общий "воронок" — и на допрос. Спрашивают меня по дороге:

— Маргулис такой у вас в бригаде был?

— У нас.

— О-о! Он нам такие истории рассказывает!

Так вот: бедного Маргулиса, как оказалось, сломали спецпроверкой.

Что же она такое — Киевская следственная специальная проверка, метод, применение которой запрещен всеми законодательствами развитых стран, формально и в СССР, но в Киеве процветал и плодоносил!

КГБ применяет экстрасенсов, шаманов, колдунов, ведьмачек, гипнотизеров и прочую нечистую эзотерическую силу, чтобы подчинить сознание и волю допрашиваемых.

Милиции недосуг работать поштучно. Они не столь уважают клиента, они работают как бы горизонтом ниже, чтобы получить признание вины подследственным. Степень изощренности приемов для достижения этой цели достойна того, чтобы посвятить ей отдельную главку этого повествования.

4

В то время киевский мещанин, страстно любящий громкие судебные процессы, прямо-таки наслаждался ими. Впрочем, обыватель — он и в Африке обыватель. Может быть, во всем подсолнечном мире обыватель одинаков. Процессы щекочут ему нервы, ведь мысленно многие из людей совершают преступления, а изобличение преступников и преследование их "под фанфары" не только укрепляют его в законопослушании, но в какой-то мере и утоляют его жажду преступить закон. Так вот ко времени нашей "посадки" уже по три-пять лет шли расследования громких дел по Киевскому мясокомбинату, по знаменитому "свечному делу" Киевской Патриархии, а проходили по ним в основном евреи, известные всему городу. Они сидели в следственной тюрьме, и маячило им по 10–15 лет.

По нашей статье срока были меньше, но сам шум, который оно вызвало, понуждал следствие к решительным и привычным действиям. Менты старались. И вот как они обработали Маргулиса.

Итак, его предупредили в кабинете следователя о том, что если он не расскажет всю правду, то к нему применят такие методы, от которых подследственные теряют здоровье и, что самое страшное для большого жизнелюбца Аркадия Изяславовича, мужчины перестают быть таковыми. Не надо говорить, что это значило для Аркаши, который в присутствии женщины даст себе зуб без наркоза выдрать. Но надо отдать ему должное — он манкировал ментовской угрозой и в тот раз вернулся в СИЗО чистым. Тут его отправляют в заботливо уготованный ему и ему подобным гордецам подвал КПЗ на Короленко 15 и опускают, извините, в этот подвал.

Менты работают на контрасте: "Проходите, садитесь, Аркадий Изяславович!" Вежливо открывают перед Аркашей дверь камеры и — пинка под задницу — ба-бах! Аркаша летит, как Иван Крякутный с колокольни, и плюхается в воду, которая сантиметров на десять стоит над уровнем пола. Дверь ловушки захлопнулась, интеллигентный Аркаша осматривается. И что он видит после блеска роскошных кабаков? Он видит тусклый свет лампочки ватт на двадцать пять, но вполне достаточный для того, чтобы прочесть надпись, якобы, кровью на "шубе" стены: "ЛУЧШЕ СМЕРТЬ, ЧЕМ СПЕЦПРОВЕРКА!" И автограф какого-нибудь несгибаемого криминального авторитета. Он, потрясенный, видит, что нар — нет, столика — нет в помине. А вместо столика — кормушка в двери, обитой равнодушным к Аркашиным страданьям железом.

Аркаша любит читать, и он читает следующую кровавую надпись: "СДАЮСЬ, РАСКАИВАЮСЬ, ПРИЗНАЮСЬ!" — и очередной автограф. И стоит он час, и два, и три по щиколотки в воде. Октябрь на воле. Ему, Аркаше, холодно и перед глазами котлета по-киевски. Он думает про все про это, чтобы успокоить душевную тревогу: ерунда какая-то! Ан нет, господин Маргулис-Тамулис или как вас там — не ерунда. Потому что точно таким же фертом после мощного удара пинком под задницу в камеру влетает еще один черт комолый. Он точно так же падает в грязную воду, вскакивает, но уже закрывает руками голову и кричит примерно следующее:

— Вай! Лучше подохнуть, лучше заживо сгореть, в дерьме утонуть! Какой садист придумал эту спецпроверку!

Или:

— Я уже не человек! Я уже животное! Фашисты! Что вы делаете с людьми?!

Аркаша смотрит: что это за Дахау такое? Тот встает, горемычный и спрашивает Аркашу:

— А вы почему здесь? Ведь вы сын уважаемого имярек, если я не ошибаюсь! Выйдете — расскажите своему папеле о том, что в этом гестапо с людьми творят!

— Да я вот… по делу капитана Аристова…

— А-а, по делу Коли Шмайса. И вы еще ничего не рассказали?

— Да я и не знаю ничего!

— О-о, сердешный! Он, видите ли, не знает! А я со спецпроверки! Они там северного оленя говорить заставят! Вкалывают психотропные вещества! Садисты, каты, палачи! И как мужчина я отныне покойник! Покойник! Импотент! Что они мне вкололи? А ведь меня предупреждали! Мне говорили, что запираться бесполезно! А печень, а селезенка? Весь ливер болит! Жить осталось — раз по нужде сходить! О-о, бедная моя Рахи-и-иль!

И он расскажет про датчики, которые закрепляют на голове, про детектор лжи, про наркотические средства. И опять стонет да за голову держится.

Через час-другой его уводят.

Наступает ночь — время одиноких раздумий.

Но снова дверь распахивается — ба-бах! На бреющем пролетает тот же измотанный бескрылый человек и — плюх!

Снова то же самое:

— О-о! Аркаша вы уже такой молодой! Мне-то старому еврею уже все равно, а вы-таки пожалейте себя…

И пошло.

С утра летит на том же бреющем один, второй, третий. Кидают, кидают и кидают. Ни пить, ни есть не дают. А на следующее утро Аркашу ведут на второй этаж к следователю.[46]

— Ну что, Аркадий Изяславович, будем чистосердечно признаваться?

— Не-э-эт! Мне не в чем признаваться!

— Ну, ведь вы человек интеллигентный, не выдержите спецпроверки, и мы все равно добудем на вас информацию!

Приводят его в специально оборудованное под медицинское помещение. Там стоит кресло наподобие гинекологического.

— Садитесь.

Аркаша садится. Входят специалисты в белых халатах. Лепят ему на голову кучу датчиков, на руки, на ноги. И следовательша ему задает якобы последний вопрос:

— Вы будете говорить правду? Если вы не согласны, то начнем спецпроверку.

Он уже почти готов, но надежда умирает последней. Тут входит здоровенный мужик со здоровенным шприцем и набирает в этот шприц ведро какой-то жидкости. Аркаше пережимают жгутом вену и поясняют:

— Сейчас мы вас уколем, и вы будете пребывать в состоянии эйфории. Вам будет не больно. Вам ничего не угрожает. Вам будет так хорошо, что наплевать на понятия, на подельников, на тюремные будни, пропади оно все пропадом: вам-то — хорошо! У вас разыграется фантазия, и вы не будете отличать собственные правду от лжи. А нам будет наплевать на то где правда, а где ложь. Бумага стерпит… Иных способов воздействия на упрямых наука еще не придумала.

Все. Надежда умерла в гинекологическом кресле.

Аркаша говорит тогда:

— Стоп, мадам следователь! Ничем не говорите! Я сам имею чем сказать!

И в новой сухой камере-одиночке, где есть стол и нары, Аркадий Изяславович Маргулис написал столько, что менты, как дрессированные муравьи, всю ночь носили ему бумагу. Он раскололся до мелких юношеских прегрешений, а уж что говорить о наших разбойных делах, где он наплел все, чего знал и чего не знал.

И этот шедевр исповедальной литературы бережно хранится в архивах Киевского сыска.

А финал таков. Приходит Аркаша в общую на сорок человек камеру. Напыщенный, прошедший, по его мнению, огни, воды и медные трубы. Ему, как водится:

— Кто такой?

Он важно:

— Да я по делу капитана Аристова!

— Ну, садись, рассказывай… У вас же дело такое интересное, и люди вы, похоже, интересные…

Аркаша считает себя крутым:

— Да! Я вот только что со спецпроверки!

"Ха-ха-ха!" — в камере. Он ничего не может понять: что же смешного, когда он выбрался из самого, можно сказать, ада? Он и спрашивает: чего ж, мол, смеетесь? А ему говорят:

— Сознался во всем?

— А как же! — с видом мужественного страдальца подтверждает Аркаша и слышит приговор:

— Ну, ты и пидор!

И, поняв, в чем тут дело, малыш заплакал.

Смешная и печальная история.

Жалко Аркашку.

5

У всех преступлений один конец — тюрьма.

В справедливости этой идеи я убедился не раз, как в прошлом, так и в настоящем, и в будущем. На своем и на чужом опыте.

Итак, адвокат мне не нужен — защищать уже нечего. Все сдано. Срока определены: больше пятерика на нос нам не светило. Впереди — этапы, тюрьмы, зоны, общие камеры, а уже не отдельные, как по первому сроку. Я не хочу погружать непосвященного читателя во всю эту грязь и мерзость, во все особенности сложных взаимоотношений внутри камер.

Но вкратце расскажу, как мог бы рассказать дед внуку о своей большой окопной жизни: так, чтоб не запугать мальца, но дать посмотреть на мир без розовых очков. А что касается братков, если кто-то из них будет читать эту книгу, так их чем ни пугай — эффект нулевой. Они уже сделали выбор, их поезд идет под уклон — не спрыгнешь…

Скажу только, что в Киевской тюрьме провел два года, пока шло следствие.

Это были два года зависания над бездной. Если это состояние еще на что-то похоже, то лишь на борьбу в партере из классики: зрителю — скучно, борцу — тяжело, судьям — все равно, кто победит в этой схватке.

6

Хочу напомнить читателю, что вживание в образ капитана Аристова или вживление этого образа в собственное сознание, как некий чип, не прошло бесследно. Работа в имидже мента оставила в моем сознании соответствующие поведенческие стереотипы. Даже мыслил я по-ментовски, как разведчик приучает себя думать на языке врага. Меня не стригли, как всех — еще шли очные ставки и опознания. И это усугубляло настороженное отношение сокамерников ко мне. Все сознавали, что актер в роли мента — не есть мент, но тупость и агрессивность среды я ощущал постоянно… Вообразите себе кота и собаку. Каким ни будь этот кот индифферентным в отношении собаки — собака все равно проявит инициативу, она будет гонять кота, гонимая темным инстинктом.

Тупость и юридическая беспомощность даже видавших виды заключенных непреодолима. А образование, полученное мной в "Нижне-Тагильской юридической академии", давало мне возможность оказывать заключенным консультативную помощь, многие дела стали разваливаться и возвращаться на доследование. Это не нравилось в "кумовской"[47] но позволяло мне не только сохранять личную суверенность в камере, но и быть над ней.

Остап Бендер говорил, что нужно чтить уголовный кодекс, и если б те, кто попадает на нары, исполняли наказ Великого Комбинатора, то девяносто, примерно, процентов заключенных тискали бы по кабакам своих пассий, а не тюремные подушки, не зависели бы от "шнырей"[48], от "Левитана".[49] Они не терпели бы голод и холод "трюмов".[50]

Им не пришлось бы "косить", чтоб попасть на свежие простыни "больнички", не надо было бы, привязав к зубу хвост селедки, заглатывать его на ночь, чтобы вызвать отравление организма собственной желчью и симулировать так называемую "механическую желтуху", весьма опасную для истощенного зека.

Им не надо было бы заглатывать наборы шахматных фигур, чтобы пусть ценой резекции желудка загибаться на той же "больничке" и ловить "сеансы", глядя на белые халаты медсестер.

И я постоянно пребывал в состоянии войны на два фронта: ментам я был неугоден как юрисконсульт, а заключенным — как мент, пусть и знаменитый, пусть и сам капитан Аристов. И я шел через "трюмы", через камерные "кипежи", через "отрицаловку", через личные одиночные бунты против тюремного паскудного быта.

…Шло время. Раз в два-три дня, как я уже говорил, меня увозили на очные ставки. А они шли и шли — всплывали по делу все новые и новые эпизоды, связанные с Азербайджаном, Грузией, Прибалтикой, с Киевом и Москвой. Кто-то из потерпевших из приграничья соглашался лететь на опознание, кого-то и шанежками не заманить. Но зека спит, а срок идет.

7

Позволю себе коротенько остановиться на этом, чтобы читателю было понятно: если ты на воле, среди людей ощущаешь иногда дежавю полного одиночества, то здесь оно усиливается стократно. Как-то я уже говорил, что если человека силой тянут на дно, то у него остается один путь — это путь наверх. И мне, чтоб уйти наверх, поступки диктовало не столько знание Уголовно-процессуального Кодекса, сколько звериный инстинкт самосохранения.

Повторяю, я все отрицал.

Что такое очная ставка, на которой ты узнаешь пострадавшего, а он мучительно выбирает тебя из нескольких похожих на тебя человек. Милиция берет их обычно с улицы, а потом дает им справки — освобождения от работы, после чего они, блея от счастья, бегут сачковать на законных основаниях. Пострадавший же вглядывается в эти лица. Они сливаются в одно, и уже все кажутся схожими и преступными. "Вот если бы нос Петра Иваныча да к подбородку Ивана Кузьмича…".

И чаще всего не опознает никого.

Или он все же находит своего обидчика. Но раздумывает: а надо ли того уличать? Дело-то сделано, незаконно приобретенный и незаконно отнятый капитал не вернешь, а хлопот чуть-чего — не оберешься.

Бывает и опознают.

Но ты ведь не знаешь, стоя среди прочих: что в черепе опознавателя?

Я хитрил, как мог.

Следователь говорит обычно:

— Сядьте в таком-то порядке.

Потом идет за пострадавшим и в коридоре тихонько советует ему обратить внимание на второго, например, слева гражданина. То есть, на тебя. Он и будет до упора рассматривать этого второго слева. И вот, зная эту процедуру, я успевал поменяться с кем-то местами.

А однажды привезли из Москвы Зюню Кассо. Того, жена которого не хотела верить, что золотые червонцы и пятерки у Зюни изъяло ЧЕКа, и была уверена, что Зюня пропил их с дружками в московских рюмочных.

И здесь мое глупое сердце умягчается.

…Оказывается, что когда разгонщики ушли, забрав из кроватных стоек золотые червонцы и пятерки да ничтожные часы, пришла со службы Цыля. Хитрый Зюня подумал, что мы тоже пришли следом за ней, но стоим за входной дверью и подслушиваем: что же он будет говорить? А потому стал громко работать на нас. Он кричал:

— Были уже у нас из ЧеКа! Я отдал им все: царскую монету, часы Буре и твои золотые-таки часики! Ты ответишь перед суровым законом за хранение валюты и махинации! Стыдно, Цыля! Ведь ты член партии!

Цыля-таки не поняла: какие чекисты?! Какие золотые пятерки?! Она была уверена, что Зюня лжет, как радиоприемник. Пьет в рюмочных водку и закусывает плавленым сырком с перчиком за двадцать две советских копейки на проданные алкашам часы! Она в крик, она срывает с головы шиньон и посыпает голову пеплом старческих надежд. Она бежит на Петровку и заявляет на мужа Зюню, что он со своими алкоголиками утащил у нее приданое. Зюню трясут. Зюня говорит, что это было ЧеКа, а не какие-то мнимые алкоголики. Ему объясняют, что с Петровки никого не посылали с обыском по этому адресу. Значит, были алкоголики! Цыля требует арестовать мужа и вернуть ей дамские часики фирмы "Мозыръ" с медальоном. Зюня от тяжких и форсированных переживаний получает легкий инсульт.

Вот как объяснял ситуацию Юдкин.

8

Зюня пришел на моё опознание, как маршал на парад. Весь бостоновый пиджак в значках — от ГТО до комсомольских — и в юбилейных медалях. Кажется, он сразу меня узнал. Узнал, но, видимо, подумал, что здоровье дороже.

И вот он здесь, на грани свершения возмездия. Ему хочется возмездия, и он, щурясь, смотрит на меня, жует бледными в старческих родинках губами, и открывает, было, рот. Но я с яростью ору:

— Чего вы так на меня смотрите?! Я никого не резал, не убивал, не грабил! Чего уставился?!

Интеллигентный и благовоспитанный читатель подумает: "А чем ты, Коля Шмайс, бахвалишься? Тем, что обчистил убогого Зюню, довел старого едва ли не до края могилы?" Разумеется, в тон моего повествования иногда врываются оттенки приязни или неприязни к персонажу. Но прошу меня простить: тогда Зюня казался мне отпетой мразью и в оценке этой личности я до сих пор не могу быть хоть сколько-нибудь объективным.

И Зюня принимает мудрое решение: нет, говорит, я этого человека не опознаю среди присутствующих. Он понимал, что ничего не поправишь, а молча жить спокойней. Следователь сильно поморщился. И сказал мне с еле сдерживаемой яростью:

— Завтра я приготовлю вам сюрприз!

И меня удалили в камеру.

В Киеве шел снег. Es Schnee, как говорят в Германии. Я видел его ход через решетку камеры, когда утром выводили в "воронок" и везли к неугомонному следователю. Снег как снег. Я вовсе не предполагал, что он мог сыграть в моей судьбе роль уходящей натуры, которую так любят снимать кинематографисты и которую ловят, как птицу счастья.

9

На следующее утро я увидел в кабинете следователя нечто похлеще, чем орденоносный пиджак маэстро Зюни: столешницы письменных столов были покрыты дипломами, печатями, справчонками, льготными билетами из моего конотопского схрона…

Я спрятал всю эту "канцелярию" не в мамином огороде, чего никому и не советую делать, а как положено — в знакомом с детства старом саду, под корнями деревьев. А сами деревья я пометил одному мне понятными знаками. Когда те деревья были большими. Смейся, таежный житель! Заброшенный конотопский сад, который в детстве казался мне непроходимыми дебрями, подвел меня и выдал дотошным ищейкам. Но прежде меня выдали мои: Юдкин, Кашлюнов, Тамулис — не суть важно.

А дело было так.

Менты осмотрели все полянки и лужайки, перерыли муравейники и слазили в сорочьи гнезда. Потом пригнали пожарную машину из депо и — не будь дураки! — залили водой уже лишенную травяного покрова землю сада. Стали смотреть: куда уходит вода. Засекли. Потом пустили трактор с метровой сохой и — ну пахать-бороздить! Так и наткнулись на один из моих пяти схронов. Выгребли содержимое — и вот оно лежит передо мной на казенном столе.

А утром следующего после выемки дня и в Конотопе выпал обильный снег.

Выпади он сутками раньше — покрыл бы улики аж до весны, пока земля сама не осела бы, как оседает она на свежих могилах…

Глава четырнадцатая. Крах

1

Славный город Конотоп, где едва ли не каждый знает каждого в лицо, наслаждался значительнейшим событием, затмившим в общественном сознании заботы об огуречной рассаде — трава не расти! А событием этим стал арест сына Александры Михалевой. Его взяли за шпионаж в пользу американской разведки, нашли радиопередатчик и машинку для печатания денег. Понимаете: шпионаж, американская разведка и еще печатал деньги! Сказала свинка борову, а боров всему городу. Весь город об этом говорил, потому что дело это невиданное. Все видел Конотоп. Здесь убивали, резали, стреляли, насиловали, крали — все что угодно, но подобными делами никто не занимался. Маму мою бедную вытащили из дома, соседей пригласили, изымают это, показывают то, фотографируют сё, языками цокают и осуждающе головами качают. Все кому не лень. Кто знает нравы маленьких украинских городков, тот без труда вообразит себе этот зоопарк, а точнее — зверинец. И наши соседи вдруг ощущают, что в их жизни сбылось нечто самое значительное, когда видят, что моя мама опозорена. Такова человеческая природа. Сидя в навозной жиже по грудь, он чувствует себя едва ли не счастливым, если на его глазах в эту жижу суют кого-то по самые уши. А мама очень переживала саму публичность позора.

Наконец, дело подошло к суду. Следствие шло где-то около года, генеральный прокурор санкции продлевал. Районный — два месяца, городской еще один, до шести месяцев — республиканский прокурор. Так как это дело являлось объемным, громоздким, то Генеральный прокурор СССР продлил следствие до девяти месяцев. За это время кто-то зачал дитя, и оно уже явилось в нашем безумном мире.

2

Суд шел где-то около 3 месяцев. Зал судебных заседаний, разумеется, полон. Толпа, как и в священной Римской империи, требует хлеба и зрелищ.

Киевские писаки скрипят золотыми перьями журналистских своих самописок. Суд превращается в спектакль, потому что, как выясняется, никто и никого не грабил. Половина потерпевших отказалась выставляться на этом вернисаже, а лишь половина их говорила: да, это мы помним.

Полностью доказанными посчитали приблизительно пятнадцать эпизодов. Этого хватало, чтобы дать нам всем по пять лет. Что касается командировок, то все наши фальшивки таковыми и были признаны. Следователь во время следствия говорит: "Я ничего не понимаю". Взяли, мол, командировочные всего треста, всего института, где работали уважаемые доктора, профессора, где множество людей занималось вычислительной техникой.

— И нам показалось, — говорил он, — что они все поддельные: и профессора, и билеты. Перфорация дат на билетах — поддельная, их перебивали. Понятно, зарплата у профессора небольшая, французских духов юной практикантке не купишь. Хватало только на уксус с марганцовкой. Берешь папку с отчетными документами, а оттуда — пары этого уксуса, как из узбекской шашлычной, где мошенники эти и проводили свой академический досуг.

Все всем понятно. Нашему институту мошенничества вынесли так называемое частное определение. Руководство поснимали, а мне и Кашлюнову припаяли еще и тайный сговор в хищении государственного имущества: билеты подделывали, в командировках не были, а только числились, занимаясь в это время преступной самодеятельностью и имея алиби.

Михалев, например, числился на собраниях, а в это время было совершенно много крупных преступлений. И они доказали, что я не был в командировке ни в древней Персии, в иранском королевстве. И за это крупное хищение государственных средств мне вменили статью 82-ю часть 2-я. До 6 лет. Их я и получил по максимуму.

Кашлюнову дали 5 лет по статье и добавили 1 год из оставшихся не отсиженных по предыдущему приговору. Ему должны были бы дать больший срок, но спас его я, т. к. я шел "паровозом" по делу и его срок психологически не мог превышать моего. Остальным навесили различные срока. Существенное различие лишь в том, что я пошел в лагерь, а кто-то остался на тюрьме насиживать информацию для оперчасти.

Одного выпустили из зала суда. У него была статья в два года, и он их отсидел под следствием. Это был пьяница из типографии, который за хорошую, в его понимании, мзду прилежно делал нам печатные формы-клише.

Публика аплодировала с большим чувством социального оптимизма.

3

Шесть лет по максимуму, но в части хищения государственного имущества Киевский областной суд в кассационном порядке возвратил дело на дополнительное расследование, утвердив мне срок 5 лет. В дополнительном расследовании дело было прекращено. Таким образом, у меня остался срок 5 лет лишения свободы с возможностью условно-досрочного освобождения по двум третям. Снова мысли о пропавшей, загубленной жизни: могла быть семья, работа, учеба, приличная зарплата! Мне двадцать семь лет… Как стыдно перед мамой, плачущей в зале суда! Как она опозорена!.. Вот вам и "Мой сын — инженер!" Обида за несбывшиеся мамины надежды и раскаяние душили меня, едва останусь в одиночестве.

Еще до суда я видел шанс уйти от статьи. Я решил "закосить". Хочу об этом тоже рассказать вкратце.

Еще так недавно в нашем частном сыскном оперативно-следственном отделе существовала строгая субординация: я — капитан, Кашлюнов — капитан, Яшка старлей, Джоуль — лейтенант.

И надо постараться выставить ход событий таким образом, что наша организованная группа идейно и сознательно шла в бой на барыг, валютчиков, проституток, спекулянтов и контрабандистов всех мастей, поскольку органы милиции прогнили и не могут справиться с этим злом, с этой отрыжкой капитализма. А это уже — идейная борьба, политика. А коли политика — добро пожаловать на психиатрическую экспертизу, ибо лишь псих в нашей стране может и т. д. Правильно: Робин Гуд был психопатом, и Дон Кихот был шизофреником, Юра Деточкин — явным психопатом особенно в исполнении Смоктуновского, который после Гамлета мог играть лишь людей с психическими отклонениями. Чем уж не образец для подражания, когда ты имеешь дело с прокурором.

И следователь незамедлительно направляет меня в Киевский Институт судебной экспертизы.

Я до того писал ксивочки своим олухам и советовал им все валить на меня. Говорить, что я — невменяем, что они попали в сильное индукционное поле шизофреника. В психиатрии, кстати, существует диагноз "индуцированный бред", но об этом я узнал позже. Я же интуитивно гнул единственно верную в моем положении линию и вовсе не из альтруистических, а из прагматических побуждений. Но главный психиатр института охладил мою самодеятельность и пояснил, диагноз, с которым я мог выйти на волю, дается лишь тем, кто уже наблюдался в психлечебницах до совершения преступления.

Забегая по обыкновению чуточку вперед, скажу, что через несколько лет я получил вожделенную группу в Кащенко. Просто дал денег кому надо и стал шизофреником.

Но в этот раз эксперты написали: вменяем.

Мне и вменили по полной программе, но и без конферанса.

4

Нет, сдается мне, нужды рассказывать в этой книге о циничных экспериментах над человеческой натурой, производимых палачами от медицины в этих институтах — об этом аду на цветущей земле. Сколько уже написано о них во времена так называемой свободы слова жертвами больниц специального типа! Можно ставить под сомнение психическое здоровье врачей Ленинградской и Московской школ, которые вели себя, как в песне "Служили два друга в нашем полку": "…если один из них "да" говорил, "нет" говорил другой". То есть, если ленинградцы ставили диагноз, то москвичи его опротестовывали. И наоборот.

Можно писать об уму непостижимой глубине физических страданий испытуемого после инъекций аминазина и сульфамизина, об отвратительных проделках симулянтов, прыгающих из одного безумного мира в другой через высочайший болевой порог. Но об этом пусть расскажут другие, если их сознание еще не помрачилось и если есть охота говорить об этом. А я хочу лишь в который уже раз сказать о выдающейся игровой способности человека, которого насильственно превращают в животное. Но и в условиях ада он ведет свою игру. И ведет ее при любом раскладе.

Вот рядовой случай из тех, что я наблюдал.

…Один человек работал зам. директора ГУМа в Москве и "незаконным" образом зарабатывал хорошие деньги. Его взяли. И он объясняет свои проделки тем, что ставит научные эксперименты и работает над диссертацией. А эксперименты заключались в следующем. Он якобы брал рубль, бросал на тротуар и изучал реакцию прохожих. Один прохожий увидит рубль, но не нагнется за ним, пройдет. Второй — станет озираться, наступит на рубль башмаком, а потом, словно бы ненароком, поднимет бумажку. Третий возьмет, не раздумывая, еще и на зуб попробует. Потом наш торгаш бросает трояк, потом пятерку, десятку и так — до самой крупной в те времена купюры достоинством в двадцать пять рублей. А сам подсматривает из укрытия и ведет записи, которые прилагаются к делу — пожалуйста. Он не воровал, он занимался научными исследованиями. И ему врачи ставят диагноз: шизофрения. Он уходит на волю с гордо поднятой головой, но…

Дотошный следователь не поленился съездить в Ленинку и просмотреть список литературы, которой пользовался мой ученый сосед. Бац! — есть картина симуляции. Один в один. Так вернули мужичка за решетку, побили-постукали и бросили на топчаки.

Зная все это, я позже и купил себе диагноз. Так надежней. Но об этом впереди.

Глава пятнадцатая. Неразмыкаемый круг

1

Итак, в 1969 году я был арестован, год находился под следствием, потом был суд, а весной 1971 года пришел этапом в ИТК-46 на Западной Украине, которая теперь "во-о-она где!"

Западная Украина — не Южный Урал, где от повышенной радиации с меня начали падать волосы, как пена с молока, а давление в двадцать семь лет прыгало до отметки сто шестьдесят-сто семьдесят. На Украине все по-другому. Тем более здесь, на тысячу километров западнее Конотопа, где девять месяцев в году царит лето. Сам этот флагман лагерной индустрии был некогда польским, украинским.

Шесть раз он был немецким, и семь — советским. Сидели там поляки, молдаване, румыны, русские, украинцы, иудеи. Грешно и смешно говорить, но об этом лагере у меня остались самые хорошие воспоминания, которыми я и хочу поделиться с читателем.

Руководил "учреждением" полковник с редкой фамилией Дендиберов. Был он и редкостно хитер в ведении лагерного хозяйства, изощрен в тактике наказаний и поощрений, и умел делать деньги так, что волки были сыты и овцы бриты. Колония считалась машиностроительной.

Так оно и было: большие чистые цеха металлообрабатывающего оборудования высокого уровня, кузнечно-прессового, гальваники теплотехническое, электротехническое, ремонтные. Все работали. У Дендиберова блатных и отказников почти не было. План выполнялся и перевыполнялся. Заключенные питались отменно, имели передачи и многие даже пренебрегали завтраками и ужинами. Сказать, что я на воле в ресторанах не едал таких ухи из хека и украинского борща — никто не поверит. Но это так.

Я там неплохо зарабатывал и выписывал периодики на тридцать рублей в месяц, то есть на сумму, которая была равна пенсии рядовой колхозницы. Я выписывал реферативные журналы на английском языке.

С первых же дней в этой зоне я стал работать инженером в ОГМ — отделе главного механика, а по существу руководил ремонтно-механическим цехом, ядром предприятия. Пригодилась школа зека Нижнего Тагила. То есть, все сложное оборудование находилось в нашем ведении. Здесь составлялись технические расчеты новых деталей, сложных шестерен, здесь реанимировалось отжившее оборудование и отлаживалось новейшее. Мы как работники этого цеха имели массу привилегий: внеочередные "свиданки", свой ларек для отоварки, сколько хочешь посылок. Иногда сам хозяин выписывал нам в качестве поощрения чего-нибудь сладкого к чаю или денежные премии.

Рационализаторские предложения шли на бис, и я получил несколько авторских свидетельств. Все, кто сидел, знают, насколько тяжело переносится воздержание, но у нас были женщины и определенного рода отношения с ними. Ко мне по паспорту моей сестры, в котором попросту переклеивалась фотография, приезжала знакомая девушка восемнадцати лет. Приезжала и мама, любившая во мне свое горе.

Из промышленной зоны в жилую выход был свободным, часто крутили кино.

Все начальство из администрации лагеря сильно и спокойно воровало при полном понимании полковника Дендиберова. Сам он был сторонником здравого, как мне кажется, смысла. Подумать только: у него прекрасная техническая база, есть дешевая высококвалифицированная рабочая сила — относись к ней по-людски и купайся в чинах и деньгах.

А уж умельцев-то по ГУЛАГу хватает! Здесь изготавливались штучные пистолеты-зажигалки из черненой, вороненой стали, которые на воле шли нарасхват. Целые бригады по двадцать-тридцать человек работали день и ночь, чтобы к приезду какой-нибудь бригады инспекторов сделать уникальные по технике исполнения и отделки сувенирные ножи, смастерить картины из тщательно подобранных кусочков шпона. Всевозможные комиссии из всевозможных инстанций гнали всю эту продукцию возами.

И полковник Дендиберов строил свою политику в отношениях с заключенными так: работай хорошо и ты освободишься условно-досрочно. Каждый месяц уходило за зону по тридцать-сорок досрочно освобожденных.

Надолго ли — иной вопрос…

2

Запас не тянет, а запас знаний — тем паче.

Я осваиваю электротехнику и думаю в который раз о своем будущем поприще на воле. Что мы имеем в остатке? Пачка дипломов, припрятанных на черный день, обеспечат мне какое-то количество денег. Железнодорожные билеты формы два для свободного проезда в поездах я сделаю, удостоверение сотрудника милиции — тоже. И что из этого следует? Дерзкими "разгонами" заниматься хорошо по молодости, когда дерзость поступка сам по себе важна для своеобразной диагностики собственного характера. А насколько эта дерзость истощает душу — снилось ли хоть одному актеру, впавшему в депрессию?

Лицедейство не такая уж безобидная штука, как это может показаться со стороны зрителю или читателю. Ничего порою так не хочется человеку, как побыть самим собой, а точки возврата нет…

Можно заплутать в глухом лесу и звать, аукать, искать, залазить на деревья, пытаться определиться по солнцу. К себе возврата нет. Твой ангел-хранитель запутался в твоих личинах, заплакал, потерявши тебя средь множества лиц, взмахнул крылами и отлетел восвояси… Так я думаю сейчас.

А тогда я имел много свободного времени.

К "хозяину" был вхож по любым вопросам. Посадили ли работника моего цеха в ШИЗО — иду и говорю, что этот человек ни больше, ни меньше, а лучший фрезеровщик. Того отпускают. Авторитет мой растет, как бройлер.

Надо сказать, что в каждом лагере существует своё "теневое правительство". Каждое утро хозяин приходит в зону на планерку, и тут же к нему устремляются бригадиры, нарядчики, мастера, начальники цехов. И кого он к себе приблизит в то утро, кому скажет: "К ноге!" — тот и фаворит.

Там, на зоне давно отработана управленческая система сдержек и противовесов, как в любом государстве до и после времен Никколо Макиавелли. То приблизит к себе "хозяин", то удалит от себя, а значит и от кормушки. А продержаться на видном и хлебном месте — это вам не норму ГТО выполнить, поскольку в любом тираническом государстве процветает доносительство и подсиживание. Все, как на воле, только более рельефно. Я знал это. И мы с моим мастером Борисом Ивановичем Стариченко подстраховались — установили подслушивающую аппаратуру в кабинете самого хозяина, когда чинили электроосвещение. Поставили под светильник миниатюрный микрофон и писали всю малину на магнитную пленку. Слышали многое. То, например, как за хорошие деньги покупаются "помиловки" и освобождения.

На работу приходил позже других и сразу начинал орать на подчиненных по причине того, что станки стоят. Станки запускались, шпинделя крутились. Все. Достаточно. Придет хозяин — станки в строю и пашут. И пять человек, оформленные у меня в цеху только лишь для того, чтобы получать зарплату, следят за тем, чтобы в цеху было спокойно и без кипежа, как на Северном полюсе.

А я иду думать.

3

В глупой жажде реванша, похожего на спортивный, я решил, что когда выйду на свободу, то начну печатать фальшивые железнодорожные билеты и продавать их либо в очередях вокзальных касс, либо через сами эти кассы.

И, находясь за колючей проволокой, я снова создаю целый технический отдел по изготовлению клише железнодорожных билетов. Собираю у "вольняшек"[51] самые разнообразные проездные документы, нахожу фотоаппараты, переснимаю билеты, увеличиваю до нужных размеров. И здесь самое главное сетка. Как с максимальной точностью скопировать ее? И я делаю из пластмассы лекала, беру листы ватмана и черным карандашом вывожу все эти хитросплетения и волнистые линии. У меня получилось. И вскоре было передано на волю.

И вот теперь как бывший работник чугунки я начал продумывать способ внедрения в систему продажи железнодорожных билетов.

Отсидев по двум третям, я освободился и прописался в Конотопе. Здравствуй, мать, — дурак приехал! Но сразу же, едва повидавшись с мамой, поехал к жидам в Киев.

Молодой, энергичный, сильный, я знал, что все мои люди уже на свободе.

Был март 1973 года.

Глава шестнадцатая. На побывку

1

Вышел я с поезда и — на Ратманвскую улицу Киева, на Подоле. Вышел окрыленный, чувствующий себя самым умным и самым хитрым жуликом во всемирной истории. И почти шесть месяцев, до самого третьего ареста, жил в этом счастливом заблуждении.

В Киеве Колю Шмайса — это моя киевская кликуха — уважали.

Встретили меня мои проходимцы энд мошенники, пропели дифирамбы, дали пару тысяч рублей. Пухлыми руками седовласых швейцаров эти деньги распахнули для меня двери всех лучших кабаков Киева. Я бросал букеты цветов к ногам выдающихся певиц из Оперы. Особенно я поклонялся Евгении Мирошниченко. Все масти, все колера, все оттенки шальной жизни — всё закрутилось, зазвенело передо мной, как в цыганской пляске. И так же быстро все это надоело. Мелочные аферы и кабаки. Кабаки и мелкое жульничанье в паре с Профессором Хубером.

2

Был в Америке профессор Хубер, компьютерщик и заядлый карточный игрок.

Был и с нами в доле Совенко Анатолий Юрьич с кликухой Профессор Хубер, один из серьезных киевских аферистов. Сидел. Потом расскажу за что. Он и сейчас живет в Киеве. Нищенствует, говорят. Чем он занимался? Он гениально играл в карты, а в нашем синдикате занимался еще продажей самопальных водительских прав и шулерством. Такси, аэропорты, поезда, электрички, метро — известное дело.

Позже мы с Профессором объехали всю Армению и весь Азербайджан.

Откуда Хубер взялся?

Папа у него заслуженный конструктор Туполевского завода, мама заслуженный учитель Украинской ССР. У них двое детей: он и сестра. Хубер высокий, красивый, с открытым лицом, тонкими губами и пальцами Клайберна. Он учился и был изгнан с какого-то институтского курса — играл в карты. Обыгрывал он всех подряд в небесах, на земле и на море.

Подзавел одного неприметного паренька и обыграл того в пух и прах, после чего проигравший говорит:

— У меня больше ничего нет. Нечем отдавать долг.

Хуберт ему:

— Иди воруй!

Тот и пошел. Одну квартиру поставил — Хуберу отдал деньги, вторую туда же, и, как говорится, пошло. Пацана когда арестовали, за ним числилось сто тридцать пять квартир, и он ни разу не попался.

Как же он погорел? В одной жидовской квартире нашел горшок, полный монет, золотых пятерок и червонцев царской чеканки. Ему было пятнадцать лет, малолетка, и он не знал им цены. Пошел продавать. И вот если на пятерке набита цифра пять — он ее за пять рублей и продавал. Резонно? Ну, горшок большой, спрос тоже. И знай себе деньги Хуберу носит в уплату карточного долга. Его менты легко прихватили. Сделали ему больно, а тайное стало явным. Спрятали криминальный талант на малолетку, но и Хубер получил свою "пятерку" за подстрекательство малолетнего к совершению преступных действий и за соучастие в разделе награбленного.

В Беличах под Киевом он два года отсидел, освободился по двум третям, а к этому времени я приехал. Яша нас познакомил, и мы создали целую систему беспроигрышной игры в карты.

Ни для кого не тайна за семью печатями, что по меньшей мере полстраны поигрывало в карты. По-блатному карточная игра — шпилевка. Возможно, слово это произошло от немецкого глагола spielen — играть и через идиш вошло в жаргон. Но это не суть важно. Важно, что играли в поездах, самолетах, на пляжах, в гостиницах, в зонах, на пересылках, в штабах, бурах — бараках усиленного режима, играли везде и азартно. Играли лохи, играли миллионеры, дамы, нищие, инвалиды войны и труда, дети и даже дрессированные собачки в цирках.

Не знаю как сейчас. Но промысел, думаю, остался.

А тогда я, глядя на игру Хубера, думал: как поставить шпилевку на промышленную основу? Как создать стройную систему шулерского бизнеса, приносящую стабильный доход нашему синдикату? Нам хватало шмона, разгона, хватало обкуренных контрабандистов и содержимого их тайников, однако так уж избирательно поставлен был к тому времени мой угол зрения. И пришло решение. Я провел операцию под названием "Стенка".

3

Так что же это за операция?

На Подоле, на улице Ратманской, дом 33[52], в двухкомнатной арендованной квартире, где у меня располагалась собственная типография, расположилась и "стенка". В одной комнате мы поставили шкаф, ломберный столик, стулья, может быть, из тех, которые искал Бендер, одно шикарное кресло, раскладная двуспальная диван-кровать — и больше ничего. Какова была творческая идея?

Тогда все серьезные шпилевщики играли в "деберц",игра по мастям. Раздается девять карт: буби, черви, крести, вини. Вероятность выигрыша зависит от того, знаешь ли ты, что у твоего партнера на руках после сдачи карт. Разумеется, может не пойти масть, но это маловероятно.

Система же была такова: на полу лежит ковер, под ковром укрыта кнопка, от кнопки идут провода, — а куда? А идут они в книжный шкаф, набитый ходовыми книгами. В одной из книг переплет изготавливается из целлофана, а внутрь вмонтированы четыре лампочки, как в декатроне. Такие декатроны, если помните, стояли в кассах: одну копейку бросаешь — однерка на табло высвечивается, вторую копейку — двойка высвечивается и так до десяти.

Далее. В стене, разделяющей комнаты, было проделано окно и закрыто ничего не говорящей картиной в постмодернистском стиле.

Мы сделали эту картину на заказ. Если смотреть на нее от ломберного столика — картина на стекле, цветные полосы и пятна, мазня как мазня. Но из другой комнаты глянуть — окно как окно, видны все карты на руках шпилевых. Там же на уровне этой картины была устроена подвесная лежанка, и на ней возлежал наш человек с пультом управления. На пульте — четыре позиции, на каждую масть — своя позиция. Наш шпилевой нажмет ногой кнопку под ковром табло высвечивает информацию о картах, которые на руках визави.

И вот Хубер вечером идет по Крещатику. Все знают и уважают Крещатик, а на Крещатике все знают и уважают Хубера. Как шпилевого. С ним все здороваются.

— Ну шо, сыграем? — говорит Хубер, а искал он не просто лоха, а равного себе, у кого водятся бабки и кого можно "на бабки поставить".

Мы стоим на углах Крещатика: я, Тамулис, Яшка, другие. И когда Хубер находит того, с кем играть, встает вопрос: где играть? Играть надо где-то на хате. Дело к ночи, все немного подвыпивши после кабака. Куда идти? В гостиницу идти? Там менты. А азарт только подогревается. И тогда Хубер говорит, что у него есть хата, правда, немножко далековато, но на такси пятнадцать минут. Поехали? Едем. Тогда Хубер дает "маяк", и мы катим: я, Яшка и его киевская девушка, Орендаревская. Мы спешим приехать до появления Хубера с его партнером, чтобы успеть закрыть Яшку с пультами на висячий замок в "смотровом кабинете", а самому разложить диван, раздеться и лечь с Яшкиной девушкой под одеяло.

Минут через пятнадцать стук в дверь. Я подхожу и громко через дверь спрашиваю:

— Что такое?

Хубер рассыпается:

— Откройте, будь ласка, мы тут с друзьями приехали немного поиграть!..

Я грозно и утомленно:

— Какая игра?! Час ночи! Мы легли спать! Идите и вы спать, хлопцы! Это семья! Повадились ночь-заполночь! — и открываю дверь заспанный, угрюмый.

Хубер громко шепчет:

— Коляша! Десять процентов!

Уговорили. Заходят. Я убираю постель, провожу всех на кухню: Хубера, "клиента", который никогда не поедет один, а всегда с сопровождающим. Во время игры он наблюдает, чтобы не было так называемого "кидалова". Но единственное кресло расположено так, что удобно разместиться шпилевой может лишь в нем. Это кресло — составляющая "кидалова".

А Хуберу негде сесть, он садится на табуреточку в темных очках, чтоб никто не мог перехватить его взглядов на табло. Принесены лимоны, шампанское. Ночь идет на утро, деньги визитеров — на убыль. Но сколько таких ночей впереди!

А гости идут. Садятся, садятся и садятся за ломберный столик.

Пять партий на картах Хубера, пять — на гостевых. Страховка от "коца".[53]

И все клиенты проигрывают. Проигрывают много. Потому что играют в открытую. И быстро потому, что играют в "деберц".

Не стану утомлять читателя излишними подробностями наших неблагочестивых и грязных дел, а скажу лишь, что по Киеву поползли слухи: на Подоле, мол, есть "хата", где "хлопают" всех подряд, как ОТК на конвейере. "Пацаны! Хата точно "заряженная", но как?! Чем?!"

Иные клиенты просили слезно: "Хубер! На тебе бабки, но расскажи: как вы смотрите? Что за система? Где электроника?"

Надо было сворачивать производство. И после двухмиллионного Киева мы поставили к "стенке" семимиллионную Москву.

4

Уже через 3 месяца я отпечатал первые железнодорожные билеты, и они получились отменного качества. Где взять компостеры? Знаю. На станции Лосино-Островская есть неприметный в отечественной индустрии заводик, где изготавливают те самые компостеры, что стоят в кассах вокзалов. Переделать их на ручную тягу — пара пустяков, главное, чтоб зубки клацали. Взял. В немыслимо быстром темпе и не чувствуя перегрузок, собрал я бригаду маланцев[54] из Черновиц, из других украинских городков, лежащих в дрёме далеко от Москвы. Я рассчитывал на то, что в случае чего все они попрячутся, как тараканы по щёлкам. И — привет, Москва.

На квартире Юдкина по улице Зеленоградской в доме № 31 и в одном из номеров гостиницы "Урал" разместилось наше уютное портативно-конспиративное производство. Оно было призвано помочь гражданам страны преодолевать вечный дефицит билетов в период летних отпусков. Там мы выписывали, штамповали и компостировали билеты. Потом реализовывали ту туфту. Вы спросите: как? Отвечаю, что найти и обработать в нужном направлении кассира гораздо сложнее, чем переделать компостер. И все же наши красавчики ухитрялись заводить знакомства с молодыми женщинами-кассирами и вступали с ними в плотные плотские отношения, а это значит, что аванпосты взяты без боя.

Вскоре на нас стали работать четыре кассы. По одной на Ярославском, Ленинградском, Казанском и Савеловском вокзалах. Разумеется, они не могли продавать большое количество эрзаца: информация о проданных билетах централизуется, каждый билет имеет номер, серию и засветить кассира значит завалить прибыльный криминальный бизнес. Но до десятка билетов в день из каждой тесной кассы уходило в большой мир приключений и путешествий.

И это не все.

Наши стахановцы становились в очередь к кассам возврата и имели билеты куда душе угодно. Подходят клиенты:

— На Ташкент сдает кто-нибудь?

— Есть на Ташкент.

Следом еще:

— На Алма-Ату два есть?

— Есть два на Алма-Ату.

И так далее. Контора пишет. С июня по август — вал денег при минимальных вложениях. И, как всегда, поставив дело на крыло, я отдалился от него и уехал в Сочи лечить свои кости.

Далее — Сочи, Мацеста, минеральные воды, ванны, баден-баден.

И наступает, как обычно, вдруг какой-то чувствительный сбой с перечислением мне доли. Почему?

5

Прилетаю в Москву и, не заходя на Зеленградскую, еду на главный наш рынок — на Казанский вокзал. Узлы, тюбетейки, запахи пота и клозета — пик сезона, повышенный спрос на мой товар. Гляжу — наши люди тусуются, как нынче говорят, у касс.

Подхожу к Юре Калинковицкому:

— Как дела, Юра?

— Хорошо! — говорит Юра. — Сейчас продам пару билетов, а потом пойдем в "Урал" и все, как следует, обсудим!

Годится. Юра берет какие-то билеты и сбрасывает мне в портфель ненужные ему два билета, а сам улетучивается. Я стою с видом ожидающего в своей весьма яркой красной курточке. Едва перевел дыхание, как вот он милиционер. И спрашивает, как хорошая девочка Красная Шапочка несчастного Серого Волка:

— А что вы здесь стоите: билеты, никак, покупаете?

— Да, — говорю. — Купил два билета, жду вот подругу, чтобы уехать…

При мне было удостоверение сотрудника МВД СССР, но в какой-то момент я сдрейфил и не понял ситуации и не предъявил его. Я подумал, что при любом раскладе я чист: билеты — не мои, рука, заполнявшая их — не моя. Купил-протупил — вот и все. Но, как говорится, жизни в сослагательном наклонении не бывает.

В итоге дрейфа:

— Пройдемте!

Хорошо. По дороге в отделение я успел скинуть это удостоверение.

В отделении меня встречает аж полковник и аж из Петровки.

— Здравствуйте! Покажите-ка ваши билеты, пожалуйста… Спасибо… О! То чего и следовало ожидать: и номер, и серия — наши…

"Нет, думаю я, не ваши, а, что характерно, наши". Мы ведь не могли напечатать миллион билетов различных серий и с различными номерами. У нас через каждые двадцать квитков все шло сначала и я, признаться, считал, что это несущественно для дела.

И вот я вижу на столе перед задумчивым полковником папку. В ней, в этой самой папке я вижу сотни и сотни этих самых "билетов".

— Иди сюда, присаживайся, — указал полковник на стул. — Кто ты? Откуда и куда путь держишь, добрый молодец?

Я перехожу на "мову" и простовато рассказываю на ходу сочиненную сказку: "Товарышу полковник, я приихав з Конотопу, йиду в Йошкар-Олу з гарной дивчиной. У нее в Йошкар-Оле бабушка, которая лечит травами ноги, а они в мэни дужечко бильненки…" Говорю, что она ушла в магазин и не вернулась, что хотел сдать билеты в кассу возврата.

— Ваш паспорт!

Показываю паспорт, где штамп "Паспорт выдан на основании справки об освобождении" мною технично выведен, а на его место поставлен штамп "Паспорт выдан взамен утраченного". Полковник кладет мой поддельный паспорт на свой неподдельный стол.

— Пишите объяснительную!

И, забегая вперед, скажу. Что где-то в объяснительной, написанной на скорую руку, я допустил, видимо, какую-то логическую неувязку.

А в ходе нашего с полковником разговора мне становится многое понятно.

6

Оказалось, что двадцать второго августа, как водится, поменялось летнее расписание движения поездов на осеннее, что ряд поездов отменен, появились новые, а иные стали отправляться в иное время, не поставив нашу фирму в известность, разумеется. И вот они сделали свой железнодорожный маневр двадцать пятого, а я, как с горы на лыжах, явился двадцать восьмого и прямо в капкан.

Сколько раз я твердил своим "служащим" слова Козьмы Пруткова: не верь глазам своим! Не верь сообщениям, что высвечиваются на табло — пойди в справочное, не поленись разлепить губы и спроси: нет ли в расписании изменений.

Но жадность мутит рассудок и губит фраера.

Вообразите, сотни таджиков, казахов, узбеков, которые пришли со своими узлами на перрон и ждут поезда, которого не существует в расписании! И они, горемыки, многоязыко поделившись недоумением по этому поводу, возвращаются на станцию не с миром, но с войной. Они требуют принять билеты обратно и вернуть им их мятые червонцы. И кассы какое-то время исправно возмещали убытки гражданам, но уже засекли, что все эти билеты выданы кассой станции Рабочий поселок Московской области. Может быть, туда не дошла свежая корректива? Звонят туда, а там и знать ничего не знают, и говорят, что даже серий таких в глаза не видели. И тут доходит до ленивых умов государственных служащих: неужели мошенничество?

Кассы возврата на всех крупных вокзалах были заблокированы и взяты под плотное наблюдение. И вот он — я. Судьба, господа! Судьба!

7

Полковник, конечно, не знал, что я и есть — воплощение того зла, с которым он в данном конкретном случае борется. Он посмотрел мои "билеты":

— Ага! Серия, номера, сходятся! Фальшивка! А когда вы приехали с Украины? Где ваши вещи?

Но уж это — извините: на всех вокзалах Москвы у нас были абонированы ячейки, где мы хранили средства производства и какое-то количество продукции. На Киевском тоже. Я знал, что она сейчас пуста и на нее указал. Тут менты садят меня в "уазик" и везут туда. Я один — их четверо. Я больной — они здоровые, я думаю — они мечтают. Они мечтают отличиться и пораньше вернуться домой потому, что пятница. И вот мы приезжаем на Киевский вокзал, я небрежно и уверенно открываю свою ячейку и — о ужас! она пустая. Я кричу, что меня обокрали:

— Вкралы сало, трошки мяса було, тай бис з ным, а электробриту дуже жалко!

Я говорю печально:

— Нэвжэ дивчина? Вона… А хто ж еще миг знаты код? Вона! То ж вона, видьмачка!

Менты смотрят украдкой на часы — им, ментам, домой охота. Но возникает соблазн отличиться — еще и воровку поймать. Главный спрашивает:

— Где вы с ней ночевали? Может быть, она там вас ждет?

На вулыци Зэлэноградской, — говорю и называю приблизительно номер дома, который стоит напротив дома Юдкина. — Хиба, трыдцять, кажу…

Легенда должна быть абсолютно достоверной.

Юдкин жил в доме № 31. Значит, напротив, думаю, расположен тридцатый номер.

И, говоря это, я, разумеется, не знал, что дома тридцать по Зеленоградской не существует: вместо чётной стороны там почётная: железная дорога, а по ней идут поезда…

8

Едем. Я все время ною что-то про женское коварство. Зашли в один дом на девятый этаж — пас: не то. Во второй, в третий. Менты заскучали:

— Поедемте к нам в милицию, — говорят. — Там переночуете, а утром по свежачку…

И я говорю:

— Ребята, як жи ж так? Вона жи ж меня обворовала до нитки, носки сменить не могу! Давайте посмотрим еще во-о-он тот дом! Вроде, похож!

Договорились с тем условием, что они не будут бить ноги по этажам, а я один слётаю. Они же постоят на улице и меня подождут. Я поднялся не на девятый этаж, а на третий, вышел из лифта и быстро спустился на второй. Звоню в квартиру, окна которой не выходят на фасад, а смотрят в сторону леска.

— Кто? — спрашивает хозяйка.

— Милиция! Откройте! — и когда дверь распахивается, я проскакиваю квартиру насквозь и с вопросом типа: "Здесь бандиты не укрываются?" Потом как кочегар дверь топки раскрываю балконную дверь, срываю и сую подмышку свою красную курточку и с балкона уже спрыгиваю на ничейную землю. Смею предположить, что когда менты в поисках меня обходили квартиры, то хозяйка этой квартиры вряд ли открыла им дверь.

Возможно, описываемые выше события покажутся кое-кому незначительными на фоне изобилия детективного чтива. Но то, что призвано развлекать обывателя, жующего попкорн, и то, что может испытать на своей шкуре обычный волк, когда попадает в капкан и отгрызает себе лапу — не одно и то же. Говорю эту прописную истину потому, что впервые, может быть, ощутил тогда время, как живую тварь, которая может быть верной тебе или неверной, другом или врагом, мчаться мимо с космической скоростью или идти, как в киносъемке "рапид" — непознаваемо медленно. Так вот в этом эпизоде из моей авантюрной биографии оно, время, словно бы пульсировало, то ускоряя, то замедляя свой бег…

А что, казалось бы, произошло? Ну, повезло в какой-то момент. Увы, господа! Закон жизни таков, что везения в нем абсолютный нуль. Одному человеку не повезло: он до ста лет жил на Крайнем Севере и не ел ничего слаще морошки. Другому повезло: он всю жизнь жил у южного моря и ел виноград и халву, а сроку той жизни было двадцать лет.

Я временно победил тогда этих четверых парней с Петровки, 38, кинул их.

Я просчитал и вычислил их ментовскую реакцию, заставил их совершить ошибку, переиграл и потому победил.

Но ведь хотел-то я по максимуму — я хотел победить Систему. Я не мог поверить тогда, что это не дано никому, ибо все преходяще — Система вечна. Вот на моих глазах прогнил и рухнул социалистический строй. Но не Система дешевой эксплуатации человека властью. Наверное, не было, нет и не будет идеальных, кроме галактических, систем. Как поздно понял это я, маленький, как песчинка, и ничтожный в своей гордыне, как плененный павлин, человек! Ведь единственное и непреодолимое мое состояние — одиночество. Свой среди чужих, чужой среди своих, "один на льдине" — вот моя блатная масть, вот моя бессрочная каторга.

9

Я взял таксомотор и поехал на конспиративную квартиру в гостиницу "Урал". Приехал. Буквально в ста метрах — Казанский вокзал, где в линейном отделении милиции остались не только прямые улики против меня, но прибавились к ним и косвенные — побег из-под конвоя. Действительно получается, что преступника тянет на место преступления. Перехожу улицу, направляясь к гостинице "Урал", и — вот он — милицейский на мотоцикле "Урал".

— Гражданин, стойте! — и свисток. Первый порыв — бежать! Как же так, братаны? Уйти от верного ареста и упасть, споткнувшись о порог пусть кратковременной, но воли. "Значит, — думаю, — уже ориентировки на меня разосланы… Паспорт у них остался поддельный, а фотография-то в нем настоящая!" Они уже наверняка всю Москву перерыли и перекрыли. Это же пятно на лацкане мундира: уже неделю вся Петровка не может поймать организованную преступную группу, торгующую фальшивыми билетами!

По тем временам все едино: билеты ты печатаешь или прокламации против существующего строя — катастрофа! Изготовление печатной продукции! Но есть такая поговорка: куда бежать, Антон, — пятая судимость!

Я остановился:

— Что случилось?

— Вы перешли улицу в неположенном месте, платите штраф пятьдесят копеек!

Спокойно, говорю себе, спокойно. Не дай Бог мелькнет на лице глупая радость, а он, небось, понтуется и усыпляет мою бдительность. Я говорю, что пятидесяти копеек у меня нет, а вот есть рубль, берите, сдачи не надо, я спешу.

Он:

— Нет, стойте! — Лезет в планшетку.

Зачем? Он в ней копается, ковыряется. Снова время у меня с милицией идет на противоходе и с разными скоростями, снова хочется сорваться, побежать, а там хоть пуля в спину! Он явно тянет это время, а я стою на людном перекрестке, горят светильники на столбах. Они как-будто подмигивают: жми на ноги, Колек! Наконец он достает и в самом деле выдает квитанцию и сдачу 50 копеек.

Прошли какие-то секунды для него.

Для меня промчались годы…

10

Прихожу на хату.

Сидят все наши, как юные рекруты: коньяк пьют, дым коромыслом — гулям! Как это понимать? Козлы и пидорюги!

И в который раз сама форма изложения понуждает меня комментировать некоторые неясности мотивации определяющих и направляющих жизнь поступков. Казалось бы: зачем я вновь и вновь связываю свою судьбу с этими беспечными захребетниками? А на это я скажу, что вожак не выбирает стаи — стая выбирает вожака. А мы и жили по законам стаи. Так сейчас живет большая часть общества. Что касается тюрьмы, то садился я — садились и они. С той разницей, что я никого не обстукивал и не брал греха на душу, что шел на зону с определенной репутацией: "один на льдине". С определенной репутацией козлов шли и они. В этом смысле мне было, наверное, легче переносить заключение. И где уверенность, что в моем криминальном ремесле другие были бы надежней? Все и всех сдают в большинстве случаев. Не будь этого — менты имели бы ноль в графе раскрываемости преступлений. Многие меня сдавали. В итоге, многие зарыты в землю. Кто в Филадельфии, кто в Киеве, кто в Тель-Авиве, кто в Москве, кто и в тюрьме не отмоленным и неотпетым. А я живу и пью иногда хорошую водку.

Прости же всех нас, Господи!

— Я вам сказал, чтоб каждый поезд проверяли? Чтоб уточняли в справочном бюро, такой поезд есть или его отменили сто лет назад?..

— Ну, так вышло… Так вышло… — Профессор Хубер, и все остальные, и иже с ним, и паки, и паки.

— А что теперь делать? Мы засветились! Мне нужно уходить в бега, на меня, конечно, всесоюзный розыск объявят… А на всю жизнь не скроешься… Ну, и что будем делать, господа жулики?

Мнутся, глаза долу. А что нас объединяет, кроме "бабок"? Ровным счетом ничего. Каждый умирает в одиночку, да не каждый — в одиночке.

— Ладно. Поеду в Конотоп, с мамой попрощаюсь.

Выписал себе новую форму два, новое служебное удостоверение[55] на фамилию Карельский. А надо было — Комяцкий. Почему? Да потому что следующий срок я отбывал в Коми АССР. Но обо всем по порядку.

Пошли мы всем гамузом в ресторан "Прага" на Арбате, хорошо погуляли. А я не пьянею и все ищу версию, которой надо будет держаться на следствии. И говорю своим:

— Что ж, ребята… Может, последний раз встречаемся… Я уже, можно считать там. Но вы, прежде чем прекратить всю эту деятельность, должны сделать маневр прикрытия: печатайте билеты на все направления и разбрасывайте помалу на вокзалах… Теряйте их с понтом. В вокзальном клозете, в кассах на подоконнике. Кто-то найдет, потом еще кто-то, еще десяток другой… Меня нет, а билеты валятся, как манна с небес. То есть, я был в Сочи, билеты — в Москве. Теперь я у них, у ментов, а билеты по-прежнему идут. Значит, они были до моего появления в Москве, появляются и в мое отсутствие. И создается иллюзия у ментов, что я ни при чем. Понятно? Оставляйте метки везде: в Киев поедете — пометьтесь, в Питер тоже, и так далее!

— Гениально! — орут кореша. — Колек, ты гений! Мы это сделаем!

— Все, до свидания!

Но история с акцией прикрытия на Гознаковской бухгалтерии повторилась по сути.

Тогда Юдкин сдрейфил, мягко говоря. Он не пошел и не изъял из бухгалтерии наши "автографы": накладные, доверенность, счет. Тогда менты с ног бы сбились, но ничего бы на нас не смогли найти. Десятилетиями бы "висяка имели" и наградных часов не получали. Я мог бы пойти тогда и сделать все это изъятие вместо Юдкина, но ведь он сам кормил свои четыре семьи и детей строгал сам. Большой уже мальчик-то был Юрий Грейманович.

И на этот раз они меня подставили. А что? Они знали, что я не колюсь.

А пока я пошел на вокзал со своей "формой два", с которой можно весь век жить и скрываться в поездах. Нервное перенапряжение принимает у меня формы, неадекватные обстоятельствам. Иногда мне кажется, что я могу засмеяться на собственных похоронах. Вот и в этот раз я зачем-то позвонил в РОВД Казанского вокзала. Состоялся диалог, который я передаю почти дословно.

Я: — Здравствуйте! Михалев звонит!..

Мне: — А-а! Вы куда же запропали?!

Я: — Как куда? Я уже три часа здесь жду, уже с квартиры звоню! Вышел из подъезда — милиции вашей нету. Вокруг дома обошел — нету никого…

Мне: — Как нету?! Это вас нету! Они вас искали, весь дом перевернули и не нашли! Откуда вы звоните?

Я: — С Зеленоградской звоню! Я вышел — их нету! Мне приехать?

Мне: — Где вы находитесь?

Я: — На Зеленоградской стою!

Мне: — Так приезжайте!

Я: — Хорошо, я сейчас еду!

Вот так поиграли в дурачка.

…А в шесть утра я был уже в Конотопе. Обнял маму, боясь, что заплачу. Больно было думать о том, что можем не свидеться. Представил себе еще одно потрясение, которым благодарит ее сын за любовь, за умение понять и простить. Стиснул зубы, сказал, что у меня неприятности, вдохнул в себя знакомый запах ее седеющих волос.

Кто бы ни виноват — что делать?

11

Сентябрь и октябрь я — в Сочи.

Ноги подлечил Мацестой. Я считал, что в нашем деле они на втором месте после головы. Но вот голову-то подлечить, наверное, тоже не мешало. Иначе, чем объяснить следующее?

Приезжаю в Киев, звоню своим: Богатыреву Яше, Хуберу, Калинковицкому. Было все это в полдень. Пошли в кабак, выпили, а я уже перешел на какое-то звериное чутье. Встаю и с ними прощаюсь. Понимаю, что они не успели еще меня сдать. Ну, просто не успели.

И я иду на встречу со своей подругой. Она — человек надежный, работала в отделе кадров спецтреста по строительству космодромов. Жила она, как человек одинокий и непритязательный, в шикарной квартире старинного дома, где, может быть, жили некогда и ее родители. Мы с ней выпили шампанского, пробросили планы на этот вечер — время шло к пяти.

А Хубер и остальные знали эту мою лежку. И являются. Соскучились, якобы. Если сказать, что ссора вспыхнула ни с чего — ничего и не сказать. Они должны мне были деньги, они перешли грань, за которой у меня кончилось терпение, и я съездил кому-то по зубам, а Яшке въехал в лобешник фотоаппаратом. Орлы покинули насест, а я где-то через полчаса вышел на улицу с портфелем, полным дипломов, печатей, удостоверений МВД и прочих канцтоваров. То есть весь арсенал при мне.

Тут же подскочили менты, вдернули меня в наручники и повезли на уже знакомую читателю улицу Короленко.

Вилы, как говорят блатные. Пропади оно все пропадом! Опять тюрьма… Единственное, что немного грело самолюбие, так это то, что мной занимается сам полковник Хряпа, кавалер ордена имени Ленина и гроза киевских блатняков.

Он с неподдельным интересом ознакомился с содержимым вышеупомянутого портфеля. Потом приказал, не откладывая в долгий ящик, возбудить уголовное дело по факту изъятия поддельных документов и спустить меня в подвал КПЗ.

Всё. Меня сдали. В очередной раз меня сдали.

Подводя условно черту под этим периодом жизни, хочу сказать еще раз, но непременно: дамы и господа, все всех сдавали, сдают и будут сдавать на всех уровнях социальной пирамиды. Каждый из людей, обернувшись на свою прожитую жизнь, какой бы по длительности она ни была, вынужден будет согласиться со мной. И для этого совсем не обязательно сидеть в тюрьме. Просто в тюрьме, на "киче" все конкретней, жестче и, может быть, драматичней. Я много знал серьезных бандитов, сейчас многих знаю — все они уже там или завтра будут там. Цена воровского братства мне известна. Но я заметил по жизни: неправедный ко мне — неправедный вообще. Все те, кто хотел мне зла, были наказаны судьбой. А может быть хранит меня материнская молитва?

Я снова сел и никого из своих раздолбаев не сдал, и никто из них не сел.

И снова мысли: зачем я так живу и могу ли жить иначе? Мысли о том, отчего же идет на преступление неглупый человек, знающий о неизбежности предательства и неотвратимости наказания? Парадоксально, но я был идеалистом. Среди преступников больше, мне кажется идеалистов, каждый из которых надеется, что его-то именно и минет чаша сия. А из идеалистов, как показывает история человечества, и происходят самые жестокие и неисправимые преступники. Как избежать страшной участи многих и многих? Я видел один выход: пока тебя не сделали сумасшедшим — учись быть таковым и будь здоров.

Она единственный твой друг и покровитель — шизофрения.

Однако об этом чуть позже.

Глава семнадцатая. Дубль три

1

Я знал многих из крупных киевских бандитов и жуликов. И у них были все основания доверять мне.

А незадолго до моего ареста у одной известной пианистки кто-то утащил четыре золотых антикварных петушка, которые были подарены ей не то Шостаковичем, не то Ростроповичем. И весь киевский "менталитет", естественно, был поднят в ружье. Полковник Хряпа, понятное дело, желал бы иметь еще орденок-с, а тут я — предполагаемый носитель информации оказываюсь у него в застенке. Он мне напрямую:

— Николай Алексаныч, дело ваше — плевое! Ну, подумаешь, какая-то вшивая подделка документов! Детская забава! Два года — и здравствуй, свобода! Мы можем его вообще прикрыть, но!.. Расскажи мне, где золотые петушки, и я тебя отпускаю!

Я говорю:

— Как не знать… Знаю…

— Ну?! И где?

— Как я могу здесь в подвале рассказывать? Давайте я на Крещатике побеседую с этими людьми, которых я знаю, от которых я слышал про этот инкубатор. — Я бестрепетно торгуюсь, и сам не зная еще зачем, но только чувствую. — А в подвале-то сидючи — как?

Старый сыскарь и я продолжаем играть в поддавки. Он говорит:

— Вы скажите сперва, о ком вы говорите: фамилия, кличка! А уж потом мы посмотрим…

Я: — Не-э-э! У нас разные позиции… Вы на втором этаже находитесь, откуда вся Сибирь, как на ладони, а я — в подвале. Вы меня отпускаете — я вам помогаю. Другого не дано…

Он не дурак. Кончил с этими петушками.

Ладно, Николай Алексаныч. Давайте по существу.

Ну и что по существу? Что там в портфеле? Дипломы? Я за них отсидел. Форма два? Это старая история. Дорога мне как память, я и за нее отсидел. С чем меня кушать будете?

Ну вот билеты еще… — мнется он, будто хочет показать, что знает больше, чем я предполагаю. — По Москве…

Оказывается, пока я гулял в Сочи, на меня был объявлен всесоюзный розыск, и мои фотографии (какие? из паспорта?..) были растиражированы на всю страну. Мой невнятный фотопортрет украсил собой все людные места: вокзалы, отделы милиции, парки культуры и отдыха.

Полковник Хряпа интересуется, где, мол, будем дело вести — в Москве или в Киеве?

Конечно, в Киеве! — говорю гордо. — Мой родной город Киев!

И я был прав. Ведь собственноручно я ни одного билета не подделал это факт. Ни одного не продал — правда. Меня не было в Москве — тоже правда. Все это время бойкой торговли я лечился в санатории — и доказывать не надо: куча тому свидетелей. Мне бояться нечего — я был абсолютно уверен и вел себя легко и уверенно.

И определяют меня к "Деду Лукьяну" — в тюрьму на улице Лукьяновской.

О-о! — кричат мне. — Капитан А-а-аристов!

Оказывается, сидят еще люди, которые еще со времен той моей отсидки не освободились. И наседки заквохтали:

Как ты? За что?

Сам не знаю, — говорю. — В Сочи отдыхал. На один день приехал посмотреть, как в Москве люди живут — и вот!

Тюрьма встречала меня, как героя, как космонавта, сходившего в открытый космос. Вспомнилась песня Александра Галича:

"…Все хорошо здесь в лагере:

Есть баня и сортир,

А за колючей проволкой

Пускай сидит весь мир…"

Почему же провалилась идеально продуманная, изумительная афера?

Сижу в камере и размышляю. Да, подвел так называемый человеческий фактор. И что? К этому времени, думаю я, билетов отловлено количество, близкое к критической массе. Люди все опрошены. Потом начнутся следственные действия, опознания. Суть дела такова: люди купили с рук билеты — билеты оказались фальшивыми. Им покажут мое фото — фото предполагаемого сбытчика билетов — и они в один голос заявят: нет, это не он. Так мне казалось на этот момент. Так должно быть, как ни крути. Так и было: никто меня не опознает, истекает третий месяц моего осадного сидения у "Деда Лукьяна". Противная сторона в тупике. Тогда Киевская прокуратура берет санкцию на продление срока следствия, мотивируя это громоздкостью и многогранностью дела.

Проходит полгода — результат у ментов тот же: тупик. Где билеты печатались? Неизвестно. Кто продавал? И тогда — смех и позор! — они идут и берут санкцию Генерального Прокурора СССР Руденко, чтобы не выпускать меня. Ума-то нет, как говорит Миша Евдокимов. Объяснили, что я ранее дважды судим за подобного рода головоломки. Посадить — не ошибешься, но вот прямых улик найти не представляется возможным: хитер, матер, остер, о баланду зубы стер. Они, да и я, прекрасно сознавали, что остается последняя инстанция Верховный Совет СССР. Только этот орган мог санкционировать арест и следственные действия сроком свыше девяти месяцев.

2

Глас вопиющего в пустыне советской следственной практики. Я, конечно, понимаю, что в суде дело развалится, что они меня все еще не заглотили, что меня отпустят из зала суда. Но понимаю и то, что они меня не могут не посадить. Иначе как объяснишь прокурору: за что держали человека больше года? Пошла игра без правил. Я понял это и в сознании ощутил мрак.

Дубль три. Третья судимость. После второй — ты уже особо опасный рецидивист — ООР. ООР — это пожизненный надзор, а о надзоре я уже писал. Тот, кто видел стреноженного сильного коня, может почувствовать, каково это: жить в путах…

3

Судья был умный, "толковый малый, но педант". Этот его педантизм сослужил, вероятно, добрую службу многим действительно невиновным людям, попавшим в жернова самого гуманного в мире правосудия. В моем же случае он отправил дело на доследование, что само по себе было редкостью в судебной практике советского общества.

Но — все по порядку.

Большой судебный зал, десятки и сотни свидетелей из разных концов государства, которых судья пригласил явиться на суд. А отчего бы не посетить великолепный город Киев за государственный счет? И солирующий обвиняемый рассказывает им и суду свою печальную протокольную историю о больных ногах, о случайной знакомой, чья бабушка лечит травами, о билетах, купленных с рук и etc.

В наши либеральные дни, если ты правильно построишь свою защиту, то можешь не сесть, совершив любое преступление. Если ты, конечно, не болван. Пробовал я это сделать и тогда.

Ведь когда менты схватили меня на Казанском вокзале, а я сбежал, то ничего, кроме поддельного паспорта я у них за собой не оставил. Это основательная позиция, и я становлюсь на точку опоры. Далее. Я дал полковнику с Петровки точное описание того, у кого купил билеты: то есть Юры Калинковицкого, который уже давно слинял в свои Черновцы. Это также в мою пользу, поскольку совпадает наверняка с описаниями других пострадавших. И если б не этот поддельный паспорт и фальшивое удостоверение, которое я сбросил в вокзальную урну, я бы вообще с ними по-другому разговаривал, будучи сам фактически в числе потерпевших. И бежать бы от них не стал.

Но ведь за одно только предъявление поддельного паспорта мне грозило до шести месяцев лишения свободы по УК России. А у меня оставалось два года условных или недосиженных. Солидно и обидно. Поплыл бы я, как дерьмо по Енисею, на два с половиной гарантированных годка.

Третье. Никто не опознает меня. Все описывают маленьких чернявеньких "маланцев"[56], а я — высокий и стройный.

Четвертое. Та неточность в объяснительной, что я писал на Казанском вокзале, тоже не могла влиять на существо дела, и я мог бы ее объяснить в ходе следствия. Но именно эта неточность, как позже выяснилось, сыграла роковую роль в моем новом деле. Не думаю, что и судья был столь наивен, что считал меня ангелом с моими двумя ходками. Но, следуя букве закона, — как, кстати, и я в своих умозаключениях — он не находил за мной в данном случае доказанного состава преступления по части билетов. Кто их производил? Где? В каких количествах? Где уличенные распространители? Какова система сбыта в деталях? Все эти вопросы так и оставались без ответа. Сомнения вызывали, как я и думал, результаты почерковедческой экспертизы.

По найденной в моем портфеле "канцелярии" возникали сотни эпизодов, но все они были связаны с прошлым моим делом. В этом они ничего не проясняли, а, скорее, еще больше запутывали суд. Мало ли что носит человек в своем личном портфеле. Да я приехал его добровольно сдать, а вы меня — за ласты! Повторяю, что за дипломы я уже отсидел. Казус! Не удержусь, чтоб не ознакомить читателя с одним из занимательных логических построений криминалистики старых времен.

…Жаркое лето. Идет к железнодорожной станции человек с плотницкой разноской в руке. Подходит к вокзалу, выходит на перрон, чтобы перейти пути, но путь ему перекрывает остановившийся поезд. Окна купе открыты. От скуки этот человек скользит взглядом по окнам и вдруг видит то, что заставляет его побледнеть и покрыться испариной — он видит свисающую со второй полки изящную женскую руку, на которой не достает безымянного пальца. Он ставит разноску на асфальт, достает из разноски топор, входит в вагон. А когда выходит, то говорит милиции: "Арестуйте меня! Я ее убил!"

Его судили и оправдали.

Вопрос: почему?

Не буду мучить читателя длинной логической цепочкой вопросов и ответов. Скажу, что некогда эта женщина, будучи женою подсудимого, искусно имитировала свое, якобы, убийство. Сама она исчезла, и нашли, допустим, в бочке с капустой лишь отрубленный ее палец с обручальным кольцом. Этого оказалось достаточно, чтобы муж отсидел много-много лет за убийство, которого не было. И вот теперь он убил ее. Срок-то уже отсижен. Нельзя за одно и то же преступление сидеть дважды, гласит вывод.

Но — увы! Все это теории.

5

Время шло и по-свойски работало на меня.

Более сотни пунктов обвинения по "билетному делу" рассыпались в пух и прах. Из Москвы пришло заключение почерковедческой экспертизы, где говорилось, что экспертиза не берется утверждать: одна ли рука заполняла вышеозначенную объяснительную, надпись на штампе в моем паспорте и железнодорожные билеты. Мало им для этого общих признаков.

А все сомнения используются в пользу подозреваемого. Паспорт подделал, стало быть, не я.

— Кто же его подделал? — спрашивают меня отупевшие от моей изворотливости следователи. — - Как он мог у вас оказаться?

А это уже орешки! Я говорю, что терял его, потом получил новый. Это соответствовало действительности. А на днях получил старый по почте обычным письмом. Конверта не сохранилось, к сожалению, а то бы я показал. Сдать его в милицию не успел и, отправляясь в дорогу, по рассеянности взял этот старый паспорт.

Ну что: пришло время "закрывать" дело и передавать его в суд говорит следователь.

Я: — Ка-а-ак?!

Он: Так. Читайте заключение экспертизы.

Приносит мне заключение кабинета криминалистики МВД Украинской ССР, где экспертизы шли на почерковедческом уровне, и там написано черным по белому, что те два билета, которые были при мне на Казанском вокзале, и те, что взяты у пассажиров, заполнены одним и тем же человеком. И человек этот, разумеется, я, Михалев Николай Александрович.

И я в это мгновение почувствовал, как у меня заломило затылок — такой был скачок давления. Я был близок к инсульту. Боль и непонимание: как же так? Ведь я действительно не заполнил своей рукой ни единого карт-бланша! И образцов почерка у меня не брали!

— Где же образцы почерка? — говорю. — С чем вы сравнивали? Образцы почерка берутся при понятых!

Следователь усмехнулся: — А нам не надо… Мы взяли ваши контрольные работы в институте и по ним провели экспертизу…

— Да вы что, не знаете как заочники пишут контрольные?! Все знают, что за них пишут старшекурсники или выпускники! Ваша экспертиза недостоверна! Вы за погоны испугались, потому что девять месяцев содержали меня в изоляции незаконно! И натянули результат экспертизы!

Не хочу утомлять читателя ситуационной однообразностью последующих за этим коллизий.

* * *

Дело было передано в Народный суд Радянского района г. Киева. Состав суда оказался на редкость принципиальным и ознакомившись с материалами дела, допросив свидетелей, отправил дело, по существу, на новое расследование. Суд задал столько вопросов следствию, что следователи не смогли бы на них ответить и за 10 лет, а не то что за месяц, который положен на дополнительное расследование.

Все, казалось бы. Дело ушло на новое дополнительное расследование с выводами, что вина моя не доказана следствием. Что можно сделать за месяц, который закон предоставляет в подобных случаях следствию, которое уже почти год не может ничего доказать суду? Дела-то как такового нет. И сначала его не начнешь, следовательно, нет оснований держать меня в камере. Санкция Руденко уже использована. Меня надо отпускать через месяц. И разгонять следствие как профнепригодное. Но то, что сделали они, мерзавцы, ни в какие ворота не лезет. А в тюремные полезло.

Городской прокурор ходатайствует перед республиканским о том, что суд безо всяких к тому оснований поверил дважды судимому за мошенничество имяреку, отверг все доводы следствия, особенно, заключение почерковедческой экспертизы, и, вместо того, чтобы судить по существу этих доводов, отправил дело на дополнительное расследование.

Республиканский прокурор вносит протест в Верховный суд, где слово в слово отображает знакомую уже нам картину: дважды судимому преступнику, чья позиция голословна, суд верит, а версии следствия не дают хода. За сим следует определение Верховного суда: рассмотреть дело по существу с новым составом суда. Каково! Но я еще был в полной уверенности, что и новый состав суда не может принять другого решения, чем то, которое принял предыдущий. Время идет и по-партнерски играет на меня.

***

Скажу лишь, что в зале нового судилища — никого. Я один. Только открыл рот — судейские просят меня не утруждаться повторением показаний по причине того, что они все это уже читали. Суд удаляется на совещание. И выносят мне приговор, " руководствуясь социалистической законностью и внутренним убеждением". То есть, о законности речь не идет и, в который уже раз, признается, что закон, как дышло — куда хочу, туда и ворочу. Что с них возьмешь? Оправдательных приговоров, чтоб судьи плакали от умиления, в СССР не было вообще, а дело-то закрывать надо.

В итоге, только за эти два найденных у меня билета и оправданный по всем остальным пунктам, я получаю по статье подделка документов два года лишения свободы плюс треть минувшего срока. Всего три и звонковых. Большой прагматичный жулик — Система победила маленького романтичного жулика меня. Ладно, полсрока почти отсижено в СИЗО.

Если в большой книге золотыми буквами прочтешь уже в который раз, что суд независим и подчиняется только закону — не верь глазам своим…

Лучше спроси себя: откуда у правды золото?..

Глава восемнадцатая. В Сарновской путине

1

Закон таков: кто тебя не доисправил, к тому и возвращайся на доисправление хребта. На те же нары, на ту же шконку.

Философская историйка. Или истерийка.

Пол года назад я уходил из ИТК-46 в Сарнах победителем, вернулся побежденным. Начальство смеется, дескать, забыли духовой оркестр пригласить. Они ж думали: Михалев — инженер, с головой парень. Такой на воле будет процветать, узнав, что такое лагерный харч без соли. Того, что я вернусь в зону, не ожидал никто: ни менты, ни мои товарищи по зоне. И я себя внутренне оправдывал по-прежнему: разгонами не занимался, даже в реализации билетов не участвовал. Мое дело сторона. И сторона техническая. Но вот подсел за два дурацких билета…

Я словно забыл опять, что из сидящих там никто не виноват. Все считают, что их подвели обстоятельства, а не они сами — творцы этих обстоятельств, которые не могут сказать себе после первого срока: "Все! Труба! Хаблык! Туда я больше ни ногой!"

И говорил я сам себе: может быть, ты в самом деле болен на голову, Колек? Ну, сел ты раз. Думаешь: там-то и там-то сглупил! В другой раз умнее буду! Но сел вторично. Что делает здравомыслящий гражданин? Он решает: все! Преступником я стал по глупости — буду жить, как все добросовестные люди. Или ты болен и лечись, пока бесплатная медицина. Вот ведь продумал я до, казалось бы, мелочей классическую аферу! Провел уникальную комбинацию, а что в итоге? Надевай пиджак на ноги. Я снова сижу. Хожу — сижу и лежу сижу. И сижу не где-нибудь, а возвратом в ту же зону, но уже меньше думаю о вкусном украинском борще и лагерной ухе из рыбы хек. А просто чувствую себя, как в газвагене: что-то давит и душит, не дает глазам блеска и радости. Это теперь я понимаю, что тогда лишился окончательно романтического имиджа капитана Аристова, в котором жил свой взрослый век. Что на минувшем судилище с меня сняли защитную броню и кто-то в казенном мундире крикнул: "А король-то голый!"

Словом, я прочно инфицировался синдромом жертвы. А это, как утверждают современные ученые, среди которых встречаются очень неглупые люди, вирус социального характера. Он не поражает систем, которых не понимает. Не обладая "языком системы", этот вирус как бы не видит ее. Следовательно, пока я был в чужой маске — я был недоступен ему. И во мне страдал раньше обиженный общественным непониманием химерический капитан Аристов. Моя же система была наглухо им камуфлирована. А нынче потерпел крах я, Коля Шмайс. Это меня, презрев закон, силой государственного самовластья швырнули в зону. И это я, Коля Шмайс, страдаю. Это мне неловко перед лагерниками за неудачу и стыдно смешиваться с ними, себе подобными, копошащимися во мраке и мерзости лагерей.

Самооценка моя, видимо, здорово занижалась или завышалась.

Рухнула какая-то химерная композиция в сознании. Сиди от звонка до звонка… Глухо… Без всяких иллюзий. Мама узнала, снова обыски, позор. Ни тебе грева, ни помощи с воли. Только мама. Снова мама. Все было, как прежде. Она приезжала ко мне, собирала передачи. Я видел, как ее губы собираются в скорбную складку и глаза смотрят на меня с уже неземным спокойствием. Но с ней я очищался, я давал себе зарок стать другим. И я сам стал другим: удрученным и подавленным. Вероятно, легче было бы отбывать срок на новом месте, среди новых людей общение с которыми не разжигало бы во мне болезненную мнительность.

И вдруг — замаячило. В октябре 1973 года меня посадили, а в 75 году вышел Указ Верховного Совета СССР, по которому те, у кого звонковые статьи, могли освободиться на поселение по двум третьям. И я сразу ожил. Мне оставалось десять месяцев, но я сразу спросил хозяина: что нужно сделать, чтобы уйти из зоны. Хозяин, тот же полковник Дендиберов, говорит:

Подумаем…

Думай — не думай, а мне прыгать надо.

Куда же рвал я постромки?

Позвольте обратиться к Александру Исаевичу Солженицыну, который в "Архипелаге" пишет следующее:

"…Наверно, придумало человечество ссылку раньше, чем тюрьму. Изгнание из племени ведь уже было ссылкой. Соображено было рано, как трудно человеку существовать оторванному от привычного окружения и места… И в Российской империи… она законно утверждена при Алексее Михайловиче Соборным Уложением 1648 года…"

Эх, ма… Покорми-ка человека горьким, а потом дай корешок солодки и он, этот корешок, покажется ему слаще наливного яблока. Так и со мной было. Потому-то еще я рвался на поселение.

2

Хозяин "подумал" не без выгоды для себя. Он дал мне задание сконструировать несколько станков. Особая нужда была в пружино-навивальных полуавтоматах для изготовления пружин мягкой мебели, потому что мягкая пружинная мебель пользовалась непревзойденным спросом. Кто помнит беспросветный дефицит мебели в советском быту, тот поймет, что такое производство мебели при неучтенном сырье и практически бесплатной рабочей силе, которую являли и являют собой зека.

Я собрал шесть инженеров, и мы в зоне создали отдел нестандартного оборудования. Работая и дни, и ночи как одержимые мы сконструировали эти оригинальные станки: навивай, страна, пружины, расцветай, таежный край!

Кому-то из коллег было обещано досрочное освобождение, кому-то помиловка, а мне светило поселение в десять месяцев до конца срока.

Уже есть чего ждать. Снова зачесались крылья за спиной. И мысли приобретали соответственно привычно заоблачный характер.

И думаю я приблизительно так.

Поселение это находится недалеко от Ровно. Это карьер и добывают там гранит или мрамор. И чем я там буду заниматься? К тяжелому физическому труду на дробилке или на камнерезных машинах я неспособен. Вряд ли на таком малом производстве кто-то держит для меня место механика. Какие-то деньги я зарабатывать буду, там удерживают не сорок процентов зарплаты, как в зоне, а всего двадцать. К тебе могут приезжать женщины, местное жулье даст какое-нибудь жилье. Тот же подъем, тот же отбой. Тебе очертят жизненное пространство, но лагерь все же открытый. И там жить можно, как на воле, но имея деньги. Где их взять?

Я уже говорил, что решил завязать, чтобы не налететь на рецидивистскую статью по четвертой судимости, когда тебе грозит режим особого содержания и полосатая одежда. И поскольку я живу пока по-прежнему в зоне "семьей", где мало-мало доверяют друг другу и пользуются общей посудой и общими передачами, то и в разговорах постепенно теряешь осторожность.

Говорим о планах на будущее, кто и чем собирается заниматься на воле, куда вкладывать деньги и какие возможности имеешь, чтобы их иметь. Я мог их иметь только с продажи оставшихся у меня дипломов. Это не страшно, думал я. За них уже отсижено и теперь они только мои. Я, думаю, за них заплатил каторгой. И что если я буду их продавать. Подписывать не буду, печати ставить — тоже. А мои приятели по "семье" интересовались товаром.

А тут в зону приходит неожиданно вор в законе. Дубиняк Андрей львовский жид или полужид, и у него "пятнашка", четыре года из которой он отбывал не то во Львове, не то в Киеве. И он вливается в нашу "семью". Очень активный парень, и деньги у него есть, и, похоже, связи. Он прослышал про мои дипломы и подкатывает как-то утром на рассвете: не можешь ли, говорит, Колек, сделать мне пару дипломов? Почему бы нет — могу. И пишусь на это дело. Через вольного человека передаю Яшке Богатыреву, чтоб ехал ко мне в Конотоп и указываю место, где собака, то бишь дипломы зарыты.

Яшка едет, вгрызается в родную конотопскую землю тупой лопатой, потому что сам тупой. Он выхватывает с добрый — недоброй памяти! — десяток "корочек" и в интимной тишине благоухающего ароматом цветущих каштанов Киева ставит на два из них печати Львовского политехнического института. Потом через того же "вольняшку" передает их мне в зону. Далее события развивались, как течение музыки в "Хорошо темперированном клавире Баха".

Я заполняю корочки нужной информацией и шрифтом "полугост". Этот шрифт стандартен, он практическине подлежит экспертизе. До сих пор помню две фамилии будущих владельцев дипломов: Райтер и Яблонский. Осталось получить по пятьсот рублей за штуку на подставного вольнонаемного, опять же, человека. Прошло не так много времени — с полмесяца, может быть. Я звоню на почту и спрашиваю, не пришли ли деньги. Мне отвечают, что пришли. Все. Уже можно жить. И через две-три недели я оторвусь на поселение, где хоть голод мне не грозит.

Я отдал этому львовскому авторитету дипломы.

И вот отзаседала административная комиссия, отзаседал местный народный суд, и я еду на поселение в душном боксе милицейского воронка. Но какие это пустяки — я очень доволен, я почти счастлив, видя из зарешеченного оконца город Ровно.

Какой же город-то красивый! — в приливе чувств говорю я менту по кличке Ганс?… Он старшина по надзору, он десятки раз брал у меня сувенирные пистолеты-зажигалки, ножи и пр., и у нас были плотные деловые отношения. — Сходи за выпивкой! — продолжаю я, ломаю супинатор в башмаке и достаю оттуда червонец.

Но Ганс упирается: — Туда доедем — там и выпьем!

Я говорю: — Так ты открой хоть дверь бокса! Тут же не сауна, а душегубка!

Ганс, гестаповец, говорит: — Туда доедем — там и открою!..

"Да пропади ты!" — думаю. Но пропал то не он, а я.

3

Останавливаемся в городе.

Я еще закрыт от мрачных предчувствий светлым сиянием утра за решеткой. Я уже и самое решетку не замечаю — кто она такая? Коля Шмайс снова на коне и все, что позади, расточается, как дурной сон. И все же я спрашиваю поганца Ганса:

— Куда это мы приехали?

— Та зайду тут бумаги передам, — отвечает он.

Я читаю через окошко золотые по черному буквицы. Они складываются в страшные слова: "ПРОКУРАТУРА РОВЕНСКОЙ ОБЛАСТИ". Тут же этот иуда Ганс исчезает, а вместо него появляются трое "цветных" со словами: "Выходи!" — и ведут меня в застенок.

Все мое существо, как писали некогда в душещипательных романах благодушные сочинители, отказывается верить в случившееся и что-либо понимать.

— Это что: шутка такая? — говорю я, не найдя вопроса поумней. Только кровь шумит в ушах и ощущение, что закладывает уши, как ватой.

— Раздевайся…

— А где барышни? — пытаюсь я шутить, но меня раздевают догола: шмотки в одну сторону, котомка — в другую. Зовут понятых. Ганс тут же сопит и щурится, как сытый кастрат-котяра. Рвут на моих глазах брюки, выдирают супинаторы из обувки. Находят червонец, "находяи".

— Ганс, — говорю я, еще в шоке, — это что такое? — Нашел у кого консультироваться.

Ганс потупил взор и говорит, как второгодник: — А чё? Я ничё… Все нормально…

И ведут меня к прокурору в рваных штанах и раскуроченных ботинках.

Прокурор мне сразу говорит:

— Николай Александрович, рассказывайте все, как на духу. Расскажете все, как есть, — получите срок меньше, будете запираться — отмотаем по самый максимум. Выбирайте, вы ведь неглупый человек…

— Да я, гражданин прокурор, не знаю, о чем речь! Честно становлюсь на путь исправления, еду на поселение и вдруг — бац!..

— Бац… Ганс… — со скукой, разлитой по всему своему облику и кабинету, перебивает меня гражданин начальник, открывает папку, и я вижу в ней два диплома на фамилии неких недоучек Райтера и Яблонского. А к ним приложены показания этого львовского жульмана.

— Тэц… Бэц… — продолжает прокурор, берет показания и зачитывает:

— "…Попав в зону… твердо решив встать на путь исправления… я узнал, что есть человек, который имеет на продажу корочки дипломов и, выйдя на поселение, станет продавать их, нанося урон… системе высшего образования страны и вследствие этого — всему народному хозяйству…" и так далее, etc.

Оказалось, что этот львовский — агентурный осведомитель, завербованный на тюрьме и подброшенный, как кукушонок, в нашу "семью" специально под меня.

И не то, чтобы мне стало легче, когда прояснилась неопределенность возникшей коллизии, а вернулось привычное чувство протестного сопротивления — стихия. Еще раз повторяю, что когда тебя гонят вниз, то единственный выход — уходить наверх, используя все зримые и незримые свои силы.

А в зоне — шмон. После моего отъезда, якобы, на поселение мой барак перевернули вверх дном — искали "канцелярию" и "учебную часть". Поскольку экспертиза не подтвердила факт наличия моего почерка на дипломах, нужны были сами "корки" и печати. Несколько человек знали, где я кое-что припрятал. Например, Н. Хоминец, по кличке Коля Кинг, серьезный жулик из моего Конотопа, но он меня не сдал.

Снова рыли землю и осушали болота в Конотопе. Снова мама терпела позор. Опросили всех моих старых знакомцев — тишина. Один Яшка Богатырев, издохший недавно в Америке от рака легкого — сигар, видите ли, ему захотелось — стукнул, что через незнакомых людей поступало к нему предложение из зоны от Михалёва. Но он, иуда, якобы, при всем желании не мог выполнить эту просьбу, поскольку никаких дипломов и в глаза не видел отродясь.

И что в итоге имело следствие? Два диплома, которые оказались в оперчасти неизвестно как, и показания их агента, стукача, наседки, да дипломы на вымышленные имена. Даже по закону подлежали наказанию лишь те "деяния, которые влекли за собой незаконное освобождение…от каких-то обязанностей или незаконно дающие дополнительные права". Кому и какие права я дал? Несуществующим в природе людям? Именно это позже и отметит адвокат.

А меня везут в СИЗО Ровенской области, когда до конца отбытия трехлетнего срока остается девять месяцев.

И этого львовского "вора в законе" тоже привозят.

А мне перестукивают из камеры: "Колюня, менты его сами опустили, башку разбили и хлоркой посыпали, руку или ногу выломали". Не скрою, это слабое, но утешение. Потому, что раскрутка идет; в Конотопе, в Киеве, в Москве следствие собирает все старые приговоры, они ищут ниточки, которыми шьются дела. Я сижу в СИЗО еще в пределах старой санкции, срок нового следствия кончается, а дело не вытанцовывается.

И тогда меня до суда возвращают в зону ИТК-46.

Я прихожу туда в третий раз…

4

До суда я старался занять себя работой под завязку, а поскольку на руководящую должность меня поставить хозяин уже не мог, я пошел в бригаду Бори Стариченко, уже знакомого читателю. Ему еще, как медному котелку, было тянуть восемь лет, и он был грамотным специалистом по электрохозяйству. Человек свой, он научил меня разбираться в наладке и устройстве пускателей, в электроизоляционных работах, а я тем же временем готовлю из нашей братвы девятнадцать лжесвидетелей, которые на будущем суду должны показывать, что не я, а этот львовский кент продавал дипломы на зоне.

Православные богословы говорят, что "из клевет самая тяжелая — ложное показание на кого-либо в суде". Но не бывает ли так, что отказ от самозащиты граничит с грехом самоубийства? И так ли уж праведны сами мои обвинители? Так, если бы Мелхола не скрыла Давида, то тот был бы убит. Так Ревекка подвела к Исааку для благословения вместо старшего сына Исава младшего, Иакова. Так Авраам, прийдя в Египет, назвал Сарру вместо жены своею сестрою… А что же мне, глупому, оставалось делать, как не цепляться за соломинку в этом море обыденных лжи и предательства?

Я подготовил информацию от людей в Киеве о том, что когда мы грешили этим делом, то за дипломами приезжал именно этот человек, а значит, у него вполне могли остаться какие-то из них. Эти люди скажут, что он мне и многим другим еще должен деньги по зоне. А значит, у него есть мотивы, по которым легче отделаться от меня, чем выплачивать долг. И он, таким образом, решил от меня избавиться.

На день суда версия выглядела так, что я дипломов уже лет шесть и в руках не держал. Все мои лжесвидетели в один голос заявляют, что этот львовский торговал дипломами и говорил, что может сделать документ любого советского вуза. "И такие?" — показывают им дипломы несуществующих господ Райтера и Яблонского: других-то в деле нет. "Вот именно такие!" А мой адвокат сказал примерно следующее:

— Я не вижу в деле состава преступления. Разве может быть квалифицировано как преступление наличие в деле документов, неизвестно кому доселе принадлежащих и заполненных на фамилии лиц, которых в природе не существует? Это больше похоже на первоапрельскую шутку. Если даже мой подзащитный Михалев и развлекся подобным образом, то это никоим образом не подпадает под какую-либо из существующих статей уголовного кодекса! Представьте себе, что некто изготавливает диплом на имя президента Никсона — и что: давать ему за это срок?! Юридически это никакая не подделка документов. И этот суд — профанация права и законности!

Суд, похожий на цирк, уходит на совещание.

Совещание, похожее на пятиминутку, завершается.

Приговор похож на все остальные:

Обвинение признать имеющим силу… Девятнадцати свидетелям не верить как попавшим под влияние Михалева и дающим заведомо ложные показания… Показаниям самого Михалёва веры нет, и суд верит только показаниям львовского имярека. Определить меру наказания для Михалёва Николая Александровича — два года лишения свободы и присовокупить к ним не отбытые девять месяцев. Кстати, по УК Украины 2 года это максимальный срок за подделку документов.

Финита.

Я раскрутился в зоне. Тот из вас, многоуважаемые дамы и господа, знает, что это такое — раскрутиться в зоне, тот поймет меня. А кто не знает, тем вряд ли объяснишь. Когда в камере узнают об этом факте, то восклицают что-нибудь типа "ништяк". Мол, ты что: убил кого? И через тюрьму, которая встретила меня, как героя, меня этапируют в Волынскую область, в Маневичи. И все же, утешался я, меня не признали особо опасным рецидивистом, поскольку новая статья квалифицировалась не как мошенничество, а как дебютная в отношении меня — подделка документов. И задача минимум все же была решена.

Глава девятнадцатая. Дорога на север

1

И все же я ушел на поселение.

Зона в Маневичах занималась мебельным производством.

"Хозяин", узнав из материалов дела, что я "великий" изобретатель и конструктор, тут же предложил мне повторить Сарнинскую шутку — создать отдел нестандартного оборудования, изготовить пружино-навивальные станки, по образу и подобию, как в Сарнах.

Подобрал инженеров, быстро сконструировали и освоили в производстве новые станки, имея опыт сарнинской зоны. "Хозяин" выполнил свое обещание. Опять суд, я освобожден на поселение, но уже не на Украину, а на Север.

И через всю Украину — с запада на восток, через Россию на север идет, стучит по рельсовым стыкам мой временный дом — вагонзак.

Та же селедка, те же ополоски чая и мизерные порцайки сахара, те же духота и вонь. Нынче, вспоминая все это, я поражаюсь той чудовищной выносливости, которая проявляется в обычном человеке, загнавшем себя и гонимом законом в нечеловеческие условия несвободы.

И только единственное родное существо — моя мама, наверное, помогло мне выжить, хорош я или плох был для общества.

Ты можешь думать или не думать о ней головой. Но твоя замордованная душа сама знает, что тебя любят где-то на большой земле и ждут с сердечным теплом и надеждой. Тогда мне не дано было понять, что я выжил маминой, любовью, ее отвержением себя, ее способностью простить и не корить, понапрасну тратя верные слова. Ей уже оставалось жить совсем немного, когда я уходил этапом на север. И я, знавший различные меры судебных кар, говорю всем, что наказание вечной разлукой с той, кто родила тебя в муках и влила в тебя всю себя кровью, потом, материнским молоком и истекающим в позоре временем — самое страшное из наказаний. Оно не кончается и только усиливает со временем стыд и скорбь. Так поздно и так неизбежно приходит осознание неоплаченного, неоплатного долга.

2

Впервые увидев картины комяцкого края[57] на пересылке Микунь-2, я не мог и предположить, что судьба моя завяжется здесь в тугой жизненный узел.

С поезда выходим по двое. На каждого охранник с собакой, натасканной на человекозека. Звучит команда:

Присесть! Руки за голову!

В грязь, в болотину, в снег, в помет. Невольно и бесполезно думаешь: зачем руки-то за голову? Кто-нибудь может объяснить? Потом этап начинают поголовно пересчитывать — сидишь на корточках. Потом передают старшему офицеру — сидишь. Тут и понимаешь, почему на вопрос: "Где ваш Ванька?" отвечают, что сидит Ванька, если даже в это самое время Ванька валит большую ель на лесоповале.

Затем пересчет людей и зубов кончается. Собаки лают, хрипят, рвутся с поводков — этап садится по "воронкам" и вперед.

Когда этап пришел сюда, еще стояла северная пора бабьего лета — август на паутинках, сладкое обмирание природы и надмирное эхо летнего солнышка в низком-низком небе. Из этой вечности ты сразу же шагаешь в черный гроб пересыльной тюрьмы. Немало я их повидал, но такого вшивого бугра, тараканьих угодий и крысиной вольницы видеть не доводилось. Куда уж Ильичу с его Шушенским и охотой на дупелей с зайцами! Куда Сарновской колонии с ее борщами да ушицей из рыбы хек. Здесь уха из рыбы хер — ржавая селедка и жидкая баланда. С Украины приехали румяные, здоровые хлопцы и на свежий взгляд казались мне новобранцами в аду…

Здесь я впервые увидел чумазых и грязных, как босяки, зека. Здесь увидел чумазое, как роба интинского шахтера, небо, которое не отличается колером от луж и грязи, сквозь которую проброшены устрашающе же грязные досчатые тротуары. Попросту говоря, горбыль горбылевич, брошенный под ноги замызганных карантинных людишек с Урала и Украины, из Казахстана, Воркуты, Москвы, Мурманска. И вспомнил я не раз, как бросал цветы и ковровые дорожки под ноги оперных див у служебного театрального входа, как они шли по ним, умело показывая, что всего лишь снисходят к маленьким слабостям сильного пола. Ого! В каком мире, на какой планете, в каком веке или в чьем глупом сне все это было, господа?

И это та самая свобода, к которой я стремился, как глубоко нырнувший мальчишка стремится к водной поверхности: в глазах его сверкают радужные круги, в ушах звенит и сердце кажется вот-вот лопнет! Кругом лес и мшистые болота да несколько грязных, серых, трахомно-подслеповатых бараков…

Через две недели карантина — этап на Вежайку. От Микуни-2 она в ста километрах, но каких! Поезд идет со средней скоростью двенадцать километров в час через все поселения: Ёдва, Яренга, Ёдва-2, Вежайка, Мозындор. В общих вагонах едут на поселения и в зоны на свидания жены, матери, отцы, дети, невесты, хозяйственники зоновские, освобожденные зека. Поезд идет как бы вне исторического времени, он стоит у каждого столба, одни зека выходят, другие грузятся. Тени людей и все же люди…

И вот она, Вежайка — куча утлых бараков. Такое впечатление, что какой-то коми-великан налузгал шелухи от подсолнуха. А куда бежать трем сотням осужденным, таким же поселенцам, как я? За забором зона усиленного режима. Тайга и болота на сотни километров — надежней любой колючки. В бараках те же двухъярусные кровати, что и на Украине. Существенное отличие в том, что там были свет, радио, музыка, чистота, а здесь драки, пьянь, грязь. Нет бани, нет душа — каторга!

Страна — Коми, люди — комикадзе.

3

Полковник Шахов сказал все разом:

Вы прибыли на поселение. Вы прибыли не на исправление, а на истребление. Будете себя хорошо вести — похороним в белом белье, будете вести себя плохо — похороним голыми!

Он берег эти слова для нас. Он вынес их из сталинских лагерей, где начинал сержантом, и слышал их, может быть, от самого Френкеля или от Берзина. Время для него давно остановилось, вмерзло в полярную мерзлоту. Он давно забыл, какой век на дворе, и это помогало ему в пятьдесят лет быть бодрым, толстомясым и легким как на расправу, так и на милость. Он был государем императором своего маленького государства.

— Что ты умеешь делать? — спросил он, просмотрев мою сопроводиловку и сделав свои хитрые выводы.

Я ответил, что окончил три курса строительного института.

— Прорабом пойдешь? Надо строить жилые бараки. Кухню надо отремонтировать

"Вот те на! — думаю. — Сбылось! В Москве прорабствовал — посадили. А здесь-то я уже на месте, дальше Севера не загонят…"

Но и здесь чуть позже — посадили.

4

И вот под мое начало определены строители. Доставать краски, гвозди, известь, топоры, молотки и прочая, и прочая. Это в те времена было особого рода профессия — снабженец. Она была мне вменена по совокупности качеств характера. И рисовал, и проектировал сам. И снова пошли мне бабки.

Сидеть оставалось всего ничего, как мне казалось: год и два месяца.

А от Микуни в сторону километров двести — красивый город Сыктывкар, куда я начал ездить по снабженческим делам.

А в Сыктывкаре — кабаки и девки! Такие красавицы-метиски, что какая-нибудь Настасья Кински рядом не стояла. Вся породистая Украина с ее томностью и негой, с ее чарующей вишневостью губ и утренним румянцем щек была раскулачена и сослана Сталиным в северные районы. И на смешении кровей возникло такое северное сияние, что увидишь — не забудешь, пока жив.

Коми — честный, прямодушный народ. Предавали все — коми были не способны предать. Женщины их доступны, но словно бы непорочны. А что хорошего они могли впитать от пришлых людей? От таких, как я, как Шахов с его женой. Эти пришлые люди валили парму[58]. Десятки, сотни, тысячи эшелонов с их кормильцем — лесом шли отсюда десятилетиями направо и налево. Шахов и его жена, заведующая отделом снабжения, правили бал. Не святые, может быть, заключенные, но все же люди и невинные деревья взаимоуничтожались, а "хозяин с хозяйкой" все крали и крали. Им не нужно было даже фантазий, которые и заводят порой человека в тюрьму — они просто потребляли жизнь, пропускали ее сквозь утробы, как земляной червь землю.

И вот пойдешь в лес за грибами.

Идешь по ближним делянкам — давно нет леса. Чуть дальше по железнодорожной ветке — все брошенные бараки сталинских, времен, вышки, колючка, как перекати-поле… В равнинной-то части этот лес давно б на строительство дач порастаскали, а здесь — гниет. И гниют кости бывших до нас людей, кого в муках рождали матери.

На печальные размышления наводит север.

Но мертвым — мертвое. Жывым — живое.

Я уже приближался к сорока годам: ни дома, ни жены, ни деток… А стоит ли их производить в мир, что лежит во зле? Вон они, чьи-то дети валят лес в тридцатиградусный мороз. Они поднимаются в пять утра и под конвоем едут "воронками" на лесоповал. Добираются в восемь-девять утра и радуются, что не в дождь, не в слякоть, потому что лес на морозе стоит, как стеклянный. Деревья в мороз валятся, как срезанные бритвой, а люди деревенеют, если не двигаются.

И пошла бригада из семи человек: вальщик леса с бензопилой "Дружба" почему дружба? — он же бригадир; толкач — опытный вальщик; четыре сучкоруба прыгают как зайцы с дерева на дерево, а топорики у них на длинных топорищах; тракторист на трелевочном тракторе.

Делянка — двести метров туда и двести же обратно. И они, мамкины дети, проходят ее до обеда без перекуров. Норма — пятьдесят кубометров. Тракторист только успевает чекера цеплять за стволы и оттаскивать лесины на склад. Как бы хорошо после смены в баньку-то сходить! А где она? До ближайшей бани — семь верст до небес и все лесом.

Вот хозяин мне и говорит:

— Александрыч, давай построим зекам баню. Ты можешь?

Что толку мочь? Сметы нет, денег на нее ни копейки нет, труб нет, сварочных аппаратов тоже нет… Нет электродов, запорной арматуры, краски, заслонок, котла… Один лес. Того вволю. Тайга штабелей.

Но отвечаю:

— Могу. Но только мне нужна полная свобода действий и бригада. Бригаду я наберу сам.

— Добро.

Надо десять человек — я набрал тридцать, которым невмочь на лесоповале или не хотят работать принципиально. Не думали, как и я, что на поселении такая каторга. Шли на поселение отдохнуть, а там грязь до пупа, и менты с собаками в лес тебя гонят.

5

В зонах многие прикрывались от тяжелой работы тем, что давали нужному человеку четвертной. В основном это люди из блататы, которые имели деньги с воли. Они у тебя числятся, а на работу не ходят. Чай попили, покурили, спать изволили. А срок идет. И я в месяц, кроме зарплаты, имел еще пятьсот рублей — три зарплаты вольного инженера какого-нибудь КБ. Хватало на краску и на гвозди, и себе оставалось.

Кому-то, вероятно, не понравится, что я брал со своих бригадников деньги. Но не я придумал зоны, не я придумал законы, по которым она живет: сегодня плачу я, завтра, возможно, будут платить мне. Отдых в Сочи дороже стоит, но так ли уж он необходим, как здесь, на лесоповале — вопрос. Да и я не столько люблю деньги, сколько люблю, чтоб они у меня были.

И они у меня были в этом таежном краю. На гарниры хватало. Потому что зона не кормила и все из продуктов нужно было покупать на свои "бабки". Но фраер думал, что в "малине", а проснулся — жопа в глине.

И вот мы строим чисто подпольную баню — благое дело! Нет проекта, утвержденного крутыми архитекторами, нет сметы и непонятно, на какие шиши отстраивается она из пахучего дерева. Но она утвердилась на земле. Она тридцать метров длиной и четыре шириной. По бокам справа и слева чаны, трубопроводы с вентилями и водогрейный котел — металлическая бочка, а в нее заливается вода. Топливо солярка или дрова.

Такие же водогрейные бочки стояли в лесу для разогрева тракторов. Из леса приезжает по двести — триста человек, и всем должно хватать кипятку.

Я послал маме денег. Прилетела родная, как на крыльях. Видит: все хорошо, и я, вроде бы, на свободе. И она решила, что свобода мне опасна:

— Делай, что хочешь, — говорит, — но женись! Мне уже шестьдесят, здоровье никудышное, зубы выпали, сердце прибаливает… Я больше к тебе никогда не приеду…

Я и не понял, о чем это "никогда"… Мы ведь думаем, что мама будет всегда, хотя и знаем, что люди не вечны.

Снисходительно думал, что ей присоветовал кто-то женить меня, чтоб остепенился. А может быть, захотела увидеть внуков. Сколько ж можно ее мучить! И я сказал:

— Хорошо, мама… Будь спокойна…

Мне было тридцать пять лет. Я не курил. Не пил, в том понимании, которое существует на Руси.

Шел 1977 год.

Глава двадцатая. Женитьба — не напасть

1

Чтобы ездить в столицу Коми город Сыктывкар, мне выдали так называемый "волчий билет". Он существенно отличается не только от известного всем заячьего, но и от привычной "формы два". А здесь и этой корочки хватало. К ней командировочное — настоящее, заметьте — удостоверение. Поездки в стольный град занимали обычно три дня: сутки туда, сутки на закупку, и обратно тоже сутки. Для молодого мужика из леса две ночи в столице — это подарок.

Еду я в Сыктывкар в очередной раз. Останавливаюсь в гостинице "Центральная". Делаю свои закупки и начинаю вплотную думать о знакомстве с какой-нибудь хорошенькой девушкой. Кабаки открыты, деньги пищат. Но кабацким девушкам цена грош. И я набираю номера телефонов наугад. Где-то неопределенно мнутся, где-то делают вид, что не помнят. И вот слышу один очаровательный, окающий по-северному девичий говорок. Я говорю:

— Это Коля. Вы меня, наверное, не помните, а я вас помню. Даже номер телефона ваш раздобыл. Отчего бы нам не встретиться прямо сегодня вечером и не сходить в ресторан?

Она:

— Ой, мне в институт…

И такая простота, материнская какая-то простота и бесхитростность в этих словах, что я столь же бесхитростно говорю:

— Куда он денется, ваш институт. Давайте-ка лучше в кабак сходим!

И приезжает она в условленное место на простом советском автобусе, и смотрю я на нее. Нет в ней того перчика, который я предпочитаю диетической пище. Пресновата она, но высока, стройна, с открытым русским лицом, которое принято называть крестьянским, безо всякой броскости и яркости черт. А куда деваться? Пошли в центральный ресторан "Вычегда".

— Как вас зовут?

— Ирина.

Выпили, потанцевали. Она рассказала, что ей двадцать пять лет, что замуж как-то не вышла, что работает фельдшером-лаборантом, а вечерами учится. Было в Ирине что-то семейное, патриархальное, корневое. Что мог рассказать ей я, прожженный жулик и отпетый мошенник? Что хочу иной жизни, но так до конца и не знаю, получится ли она у меня?

Но уже принимал четкие очертания смутный замысел — жениться. И мотивы у меня весьма определенные: во-первых, маме обещал. Не так уж много я, грешный, выполнил своих обещаний перед нею. Во-вторых, на поселении мне остается жить год, и женись я, то получил бы отдельную квартиру, не вставал бы до зари и не ходил бы отмечаться. А уж заработать я всегда смогу нормальным, честным трудом. У меня уже была к этому времени комната в бараке: печка-душегубка, полы с выдранными половицами, просевшая сухая штукатурка, вечное шуршание тараканов, происки клопов-кровопийц, которые отведали крови многих, транзитом прошедших сквозь эту халупу и канувших во тьме времен.

Транзитным до сегодняшнего вечера был и я.

— Выходи за меня, — говорю я, кочевой, этой оседлой девушке.

— Почему бы и нет… — отвечает она.

А тогда наш разговор продолжился.

— А ты знаешь, кто я?

— Неважно, — отвечает она. — А кто вы?

Сказать, что я удивился, — это ничего не сказать. Забытое чувство защищенности, волна благодарности, тепло новых надежд — всему этому и сейчас нет простых словесных объяснений.

— Зека.

— Как зека? Зека не может развлекаться в ресторане! — простодушно говорит она.

Я объясняю ей, что такое поселение. Что мне можно жениться, и что мы будем жить вместе, когда кончится мой срок.

— Выйдешь за зека?

— Ладно. Выйду, — просто говорит она, окая по-вологодски.

Признаться, тут я и понял, что не совсем готов к такому развитию событий. Но эта ее готовность разделить со мной "тоску лагерей" обезоружила меня полностью и, принадлежа уже не себе, а ей, я сказал:

— Хорошо. Завтра свадьба.

…Есть женщины, мимо которых трудно пройти, чтоб не обернуться. Это эффектные женщины.

Но некий бытовой парадокс заключается в том, что эффект быстро прискучивает и тянет за собой желание другого, нового, более яркого эффекта. Отчасти поэтому, мне кажется, многие яркие женщины несчастны и изуродованы вечным ожиданием семейного счастья. Иногда смотришь на очень красивую одинокую женщину и думаешь, какой же мужчина мог тебя бросить? А потом понимаешь: обычный, такой же, как ты. Ему стало трудно служить сторожем при топ-модели, находиться в силовом поле всеоглядной красоты, и он ушел к серой мышке.

А есть красота ненаглядная. Есть такие, кто не слепит своей красотой да, красотой, потому что красота, как сказал кто-то, — аксиома, не требующая доказательств. Они как бы и не замахиваются на многое и воспитывают себя не как красивую и дорогую безделушку, а как будущих дорогих матерей… И эта неяркая красота тает и тает, светится и светится в них долго-долго. И если мужья уходят от них, то лишь для того, чтобы горько пожалеть об этом уходе впоследствии. Они необходимы и незаметны, как полевые цветы. Кстати, среди лучших актрис мира я не отметил ни одной, кто годилась бы в топ-модели. И на всю жизнь я склонил свою голову перед своим полевым цветком — Ириной Владимировной Вологодской, той девушкой, которую двадцать пять лет назад пригласил в северный ресторан и с которой мы уже двадцать пять лет вместе. На сей день у нас двое детей: сын и дочка…

Но они — особая статья.

2

Случилось все это сватовство двадцать восьмого, примерно, октября 1977 г.

Уже легли северные снега и тридцатиградусный мороз сделал их трескучими и сыпучими. Сыктывкар полыхал огнем красных флагов — народ готов был встречать празднование главного советского праздника. Народ наварил браги, наколол дров и уже колол свиней по деревням. И у меня впервые в жизни настроение как бы праздничное. После ресторана я приглашаю еще не мою Ирину в гостиницу и слышу:

— Не-э-э! Только после свадьбы!

Облом, как говорят нынче телевизионные ведущие. Пропал вечер! Ну, сказал по пьяному делу "А", но дальше думать надо. Подумал: нам, султанам, и свадьба не помеха.

На другой день она мне помогала чуть не до вечера эти банки с краской таскать, шпаклевку, гвозди. Отвезли мы все это на вокзал в камеры хранения и — умывай руки. То есть приводи себя в порядок перед визитом к родителям невесты. Одет я был вполне прилично: костюм, галстук, свежая сорочка. Пошли.

Смотрю — дом в самом центре города, напротив кинотеатра, который называется не-то "Елки-палки", не то "Лес", а на их языке "Парма". Заходим, и я вижу на вешалке в прихожей офицерские шинели. Вижу белые кашне под парадную шинель, фуражки, папаху! Ёлки, думаю, палки, думаю: куда я попал и где мои чемоданы! И здесь менты!

Я шепчу Ирине: — А кто твой батька-то?

А батька-то, оказалось, бывший военный комиссар Усть-Вымского района Коми АССР Владимир Дмитриевич Савенков, именно того района которому подконтрольны Микунь с его пересылкой, а значит, и все зоны и поселения, так называемой микуньской ветки.

С одной стороны, совсем неплохо, если готовить себя к "мирной жизни". А с другой стороны, — какой же здравомыслящий подполковник отдаст дочку рядовому необученному!

Вот и женись, Коля Шмайс, проходимец, жулик, идейный борец с советской властью на представительнице крупной советской буржуазии из маленькой, но все же столицы страны Лесоповал. Повезло или не повезло — уже не могу влет разобраться. Вроде бы пора начинать взрослую иную жизнь, но как-то вот так, сразу…

Сидим смотрим семейные альбомы: Ира в детском садике, Ира на Черном море, Ира в выпускном классе. Входят взволнованные родители. А Ирина сразу говорит им:

— Знакомьтесь, это мой жених Николай Александрович Михалев. Работает на Вежайке.

— Очень приятно. Пожалуйте к столу — почаевничаем…

С их стороны лишних вопросов задано не было. Исходя из нашей скупой информации, отец, вероятно, принял меня за мента из режимной зоны. Чего греха таить? Столько лет работы в амплуа мента на всю жизнь оставили во мне характерные черты и нюансы. Он так и думал, что я, как минимум, начальник отряда. Или — бери выше — заместитель начальника колонии по оперативно-режимной работе. Иное ему, как я понимаю, и в голову не могло прийти, а только в дурном сне присниться! Жених с четырьмя судимостями за мошенничество и подделку документов — это же не фунт изюму. Но у него три дочки, старшей двадцать пять лет — вот это уже фунт лиха! Пора давно его и сбывать — сбагривать дочек.[59]

Расписаться решили в ближайшие дни, а сделать это можно было только на Вежайке, по месту отбывания срока. Какой же грамотей меня в городском ЗАГСе-то "распишет"? Не положено.

Я уехал. И там, на каторге, ее активно жду. Активность заключалась в том, что я говорю полковнику Шахову:

— Квартиру давай — женюсь!

— На ком? — оправданно интересуется он. — На медведице?

— Ирина Савенкова… — говорю. — Ничуть не похожа на медведицу.

— Что?! — достал платок и утер вспотевшие лоб и шею. — Уж не дочь ли подполковника Савенкова, военкома?!

— Она самая…

У того — мел в лицо. Потом октябрьский кумач. Гражданская война цвета на лице. Смотрю: пот со лба утер. Головой качает в большом разносе чувств:

— Ё-моё! Куда ж ты попал! А он знает, что ты сидишь? Нет? Вот обрадуется товарищ подполковник! Повезло-о-о!

Но быть или не быть — не в том вопрос, товарищ Гамлет. А вопрос в том, как бы получше накрыть свадебные столы к приезду невесты. Шестерки бегают, тузы повелевают, козырная дама в прикупе. И все знают прикуп, но наступает следующий и назначенный вечер, приходит по расписанию микуньский поезд. Все встречают всех, а будущей дамы нет. Осталась в своем девическом уюте. Ну что ж… Возвращаюсь.

На улице мороз. А наш "красный уголок", словно красный уголёк — жарко протоплены печи.

Столы ломятся. Коньяки, усыпанные звездами, шампанское во льдах, огненная вода под клюквенный морс да с грибками. На столах лосятина, оленьи губы, соленья-варенья! Рыба северная всех мастей, языки копченые, языки вареные, языки заливные! Сидят офицеры, сидят бандиты и воры, сидит вся братва — их дружные чувства я вряд ли смогу описать. Все собственные языки проглотили. Мне стыдно, неловко. Хозяин пришел. Сам, как поезд, — точно в назначенный срок. Тоже проявил выдержку.

— Может, она опоздала на поезд? — предположил он. — Идем звонить в мой кабинет!

Идем. Звоню. Ирина плачет. Ее решительно не пустили родители. И Валентина Артемьевна, моя будущая теща и товарищ, говорит мне:

— Папа думал, что вы офицер! Но мы навели о вас справки: вы мошенник, аферист, проходимец, диссидент и антисоветчик! Вы от нас все это скрыли и еще хотите, чтобы мы вам отдали свою дочь?!

— Да что вы, что вы! Нет так нет, пусть будет по-вашему! Дайте Ирине трубку, пожалуйста!

Она дает дочери телефонную трубку. Нет нужды пересказывать наш разговор — Ирина ведь знала все, от нее я ничего не скрывал. Мы говорили не более двух-трех минут.

Комедия кончилась.

На другой день она приехала.

И была свадьба, и был пир, и я там был. И стала Ирина моей законной женой.

Клоповник мой преобразился. Она старается, как птичка, вьющая гнездо. Приезжает по субботам, привозит какую-то домашнюю утварь, еду, вино. Телевизор привезла. Шторы на окна повесила. Утром в понедельник ей надо на поезд и — в институт. И у нее уже невидимые чужому взгляду признаки беременности в облике.

Жить постоянно вместе не получалось. Строительство бани близится к завершению, а я как-то серьезней становлюсь.

Но время идет, а лихо не спит.

Или, как еще говорят: не гони старую беду — придет новая.

4

Была ли моя женитьба счастьем или несчастьем? Вопрос кажется некорректным даже наедине с самим собой. Это судьба. Многие помнят татуировку, гласящую: "НЕТ В ЖИЗНИ СЧАСТЬЯ". Может, его и нет, как чего-то из области иррационального. Но скажу, что счастье — это та цепочка радостей, которые дает человеку жизнь. И если он утратил способность радоваться, то счастлив не будет никогда. Счастье — чувство живое и ускользающее от того, кто слишком много хочет и кто не бывает доволен тем, что имеет.

Ирина Вологодская, как я уже говорил, несколько не соответствовала всем моим представлениям о моей жене-невесте. У меня были красивые женщины. Она была простая. Я считал и считаю до сих пор, что был королем в любой ситуации, что у меня могла быть любая другая жена, но только не такая. И вот живем уже 25 лет. Без большого восторга женился, без большого восторга строил семью, был деспотичен, груб, несдержан. Все наслаивалось: зоны, отсидки, поселение, сопротивление тещи с тестем. Вообще, зоны и лагеря это не место для семьи. Браки совершаются, как говорится, на небесах. Поселения, ссылки, лагеря — это слишком резкий контраст с небесами. Скажу лишь, что благодарен Ирине и склоняю перед нею свою отчаянную седую голову. И понимаю, почему говорят о небесности брака: он определяет судьбу. Или ломает или рихтует ее. То есть, определяет всю дальнейшую и оставшуюся жизнь.

5

И вот вызывают меня как-то по холодку в оперативную часть.

— А что это вы построили?

— Баню для поселенцев.

— А где же это вы такие деньги взяли?

А им бдительная агентура донесла, что я брал деньги со своих бригадников, что прикрывал их беспечное житье, что подженился, а сам пью-гуляю, в свою очередь прикрытый "хозяином". По результатам этакой моей жизнедеятельности надо сажать меня в СИЗО. За хищение государственного имущества.

— Да я ж нужное дело сделал!

— Мы тебе срок и тут еще добавим, коли ты такой волшебник! Без рук, без топоренка построена избенка — это как?

А это уже пятый срок, которого я смертельно боялся. Это ООР — особо опасный рецидивист. И я глупо спросил:

— Вы что, всерьез?

— Да уж куда серьезней.

Ведут в ШИЗО.

Плотно усаживаюсь. Мысли в голову не идут — шок. Наконец говорю знакомому дневальному, чтоб пошел и сообщил "хозяину": дела мои — табак.

"Хозяин" рвет и мечет:

— Кто посадил? Выпустить Михалева! И чтоб срочно ко мне!

Меня выпускают. Я уже иду по трапу докладывать, что и как, а навстречу — "кум".

— Михалев! Тебе надо в цирке фокусником работать! Я ж тебя посадил, а ты на свободе!

— Шахов, — говорю, — приказал меня выпустить!

Не-е-ет, дядя Авдей, никаких гвоздей! На нары!

И так несколько раз. Только я выйду:

— О-о! Такие люди и без охраны!

Оказывается, между хозяйственниками и оперчастью всегда идут войны. "Кум" не подчиняется напрямую начальнику колонии по оперативной работе, а принадлежит с потрохами Республиканскому управлению в Микуне. Об этом мне, играя желваками, сообщил полковник Шахов, выцарапав меня ненадолго из штрафного изолятора. Он обычно допоздна в зоне, пока свежий лес не рассортируют.

— Оперчасть, — резюмирует наш разговор полковник, — тебя хочет засадить…

— Сделай что-нибудь! Я же строил, хорошее дело делал. И жена ведь уже на сносях! Что ж выходит: благими намерениями устлана дорога на лесоповал?

Он глаза прячет. Все ясно. Сидеть мне не пересидеть, господа присяжные заседатели.

6

Проходит двое суток и приходит ко мне капитан Баталов, начальник оперчасти.

— Мы решили тебя не сажать. Мы переводим тебя в другую колонию на поселение. Собирайся, сутки тебе на сборы.

— Куда, начальник?

— За кудыкину гору… В Мозындор, это глубже на север… Самая окраина северная.

— Что я там буду делать? Жена беременная, уже семь месяцев!..

— Это тебя надо спросить, чем ты думал, когда баланду ел! Лес валить будешь. Быстро думать научишься.

Вот и не гони беду — новая придет.

Смотрю я на жену — не дай никому Господь испытать такое унижение через собственное бессилие… Свила она гнездо, натаскала в него уюта в клювике, а теперь бери эти оскорбленные законом узлы, хватай этот телевизор и что назад в Сыктывкар, к родителям, с мешками, как нищенка из дальнего поиска?

Забрали, что смогли. Что-то побросали, как балласт. Собирается моя Ирина. Живот вперед — со мной на Мозындор…

Куда уж той Волконской.

7

У меня достаточно гибкая психика артиста. Она закалена пересыльными тюрьмами, этапами, допросами, холодом, голодом и изощренной ролевою ложью. Но психика — не мышцы спортсмена. Не пятка каратиста, на которой можно нарастить дубовую мозоль. Психика имеет свойство истощаться, и душа умирает. Но если ты не ожесточил еще свою душу до крайних пределов, если она заплакала, как бессильное дитя, при виде незаслуженных мук близкого человека, значит, в такие моменты твоя душа рождается заново. Так вот когда я думал об Ирине, то чувствовал в себе рождение бесхитростной детской души. И думал, что, если освобожусь, то никогда больше не сяду и не подвергну унижениям этого вчера еще чужого человека, эту поверившую мне женщину. И совсем не думал: а возможно ли это? Просто думал: ни-ког-да!

Глава двадцать первая. Лесоповал

1

Надоело на даче писать. Переехал я домой. В общежитие для слушателей Академии Жуковского. Здесь у меня две комнаты: одна комната одиннадцать метров, другая — восемь. Небольшая кухня, небольшой туалет. Жить можно. Это было первое мое семейное жилище в Москве. За окнами — городские деревья. Комяцкая парма далеко позади во времени и пространстве. Но что в лагере, что на поселении, что в ссылке, что где — один хрен. Так же сижу в одиночестве и пишу…

Один на льдине.

Итак, я приезжаю в Мозындор.

В моих бумагах написано, что "прибыл для продолжения отбытия срока наказания".

Там все то же. Только режим покруче да "хозяин" куда жестче прежнего. Это железный боец МВД полковник Гненный. Шахов — бандит, а полковник Гненный, похоже, преподавал там, где Шахов учился.

На разводе спрашивает:

— Ты там строил, говорят?

— Да, — говорю. — Строил.

— Здесь строить будешь?

— Да, — говорю, — буду.

— Назначаю тебя мастером. Вот тебе прораб, шпарьте на стройку.

А строили там бараки. И надо сказать, что здесь порядка было больше. Строительство финансировалось и не приходилось выискивать лазеек, которые ведут в итоге на лесоповал. Под ремонтом стояла хорошая гостиница в центре поселка, за которую меня потом посадят. Неплохой магазин… здесь все было получше. Мне дали комнату барачного типа, но получше той, что была у нас с Ириной на Вежайке. Но режим жесткий до предела. Ничего, думаю. Не такое видали. Мне остается до конца полгода.

И начинаю "мастерить" весьма успешно.

2

Если на Вежайке была зона усиленного режима, на Мозындоре- зона особого режима "Полосатики". Зона и дальше примыкающее к ней поселение. Та же зона, только нет колючей проволоки. Можно выходить, не засиживаться. Жена уже с большим животом уезжает в Сыктывкар готовиться к родам. И вот, думая о последующих событиях, когда я решил написать Генеральному секретарю ЦК КПСС, как у нас обстоят дела в зонах вообще и на поселении в частности, я спрашиваю себя: на что ты рассчитывал в своих поисках справедливости даже в исполнении наказаний? У тебя с головой-то в порядке? И отстранясь, как сейчас, от тех событий на версты и года, посиживая с хорошим сухим вином на своей даче или в одной из своих квартир, отвечаю: наивен русак в поисках правды на земле. А в горячке обиды каждый, будь он и негром преклонных годов, глупеет. Приплюсуем сюда и вечную жажду реванша, которая выражается известным "ну, погоди!". И то, что я думал о долгом пути моего письма по инстанциям, о близком истечении срока моего поселения, о солидном тестюшке. Никто мне ничего не сделает — в этом я уверил себя без труда.

Я полагал, что можно попытаться побороться с Системой и рассказать "в верхах" о том, как на самом деле обстоят дела в нашей образцовой зоне. А поводом, толчком к этому послужило одно очень живописное своей характерностью обстоятельство.

3

На Мозындоре собрали Всесоюзный слет начальников всех до последнего поселений СССР. Со всей страны "слетелись" люди с большими звездами на погонах поучиться у полковника товарища Гненного уму-разуму. Наше поселение было образцовым за счет беспощадной эксплуатации поселенцев в режиме жестком до жестокого.

Трехдневное совещание было устроено в гостинице, которую я с рабочими перестраивал, превращая ее в "люкс". Менялась мебель, реставрировались и обновлялись ковры, оборудовался стойкой бара и отделывался по-современному банкетный зал. Вся эта показуха на фоне людского бесправия и уничижения, все эта пустая, бешеная трата денег, добытых каторжным трудом ссыльнопоселенцев, все это приводило меня в ярость и в уже забытое состояние борьбы. И вот, принимая желаемое за действительное, я в который уже раз становлюсь "на тропу войны". И после этого скажите, что я не шизофреник, как придуманный Сервантесом в неволе шизофреник Дон Кихот!

Вся эта золотопогонная шушера резвилась три дня. Вино лилось рекой и извергалось рвотой. Столы ломились. Икра всех видов прилипала к подметкам армейских ботинок. У семги изо рта торчала дымящаяся папироса типа "Герцеговины Флор". Кета, красная, как околыши ментовских фуражек, смотрела мертвыми глазами в мертвые же от перепоя глаза начальников. Белая рыба краснела от стыда — красная бледнела от ужаса. Кружки дорогих колбас, как печати, удостоверяли всеобщее благосостояние грядущих поколений. Словом, пир духа, как сказал бы Михаил Горбачев.

Через три дня "дорогие товарищи" рассосались по местам прохождения службы, а поселенцы — люди не склонные, в общем-то, к рефлексии, как-то приуныли. Словно бы впали в депрессию, словно им сказали, что Бога нет и не будет. Или сунули огромную фигу в сокровенный сейф, где каждый из них еще хранил какие-то иллюзии.

Словно кто-то вышний сказал им: "Да за что же вы мучаетесь? Вы ягнята. А вот настоящие-то воры — при больших звездах!"

И я решил все это описать Генеральному секретарю КПСС Л.И. Брежневу. Я составил жалобу на десяти листах, где перечислил сто пятьдесят пунктов юридически и нравственно обоснованных обвинений.

Начал я с нашего поселка. Ведь что такое наше население? Это сто пятьдесят семей с малолетними детьми. В 5 часов утра звенит рында, громыхает музыка гимна — это подъем для всех: для иссушенных каторгой женщин, для ни в чем не повинных детей, для стариков, которым по определению "везде у нас — почет". Зачем? Кому это надо? Стране нужны эти Дахау, эти Освенцимы, где утром все — правые и виноватые — вскакивают в пять утра, как ошпаренные варом? Все срываются мотать портянки, оголтелые дети рыдают, плачут. Потом, дорогой Леонид Ильич, развод. Мужчин увозят на войну с лесом, это их, Леонид Ильич, очень малая земля. Тыловое население трусит в магазин. Магазин — это восклицательный знак дискриминации. Продавцы в нем работают вольнонаемные и прилавок поделен на две с виду только равные половины: одна для офицеров и их жен, другая — для семей поселенцев. Да, я понимаю: я зек, я осужденный. А наши жены? Они что, разве осуждены тоже, многоуважаемый генсек? А дети, которые в отцовской ссылке за десять лет выросли, ходят в школу? Ведь им рассказывают, как широка их родная страна и как в ней вольно дышит человек. И что они видят? Кто вырастет из них вскоре: не идейный ли враг социализма и коммунистического завтра?

Они ведь рождены свободными. Они свободные граждане. Сын за отца не ответчик или как? Дети все ходят в одну школу с детьми вольных и военных, они вместе учатся разумному, доброму, вечному. Но приходят в этот долбаный магазин — и им уже не надо "Голоса Америки" слушать. Они видят сами каждый день картину дискриминации. Там, где их мамы не покупают, там есть все рыба, яйца, картошка, молоко. На этой же стороне прилавка — пища для негров: черный хлеб, овсянка, сэр, и больше ничего. Это признаки идеологической диверсии, дорогой вождь, писал я. Благо бы назвали минувшее совещание симпозиумом, что переводится с греческого как "дружеская попойка", но зачем же выдавать свои шкурные интересы и низменные инстинкты за общественно значимые мероприятия? И подводил счет генеральскому совещанию: сколько икры слопали, сколько балыков сожрали, вина и коньяка выпили, ets.

4

Изложил я все это и запечатал в почтовый конверт. Спокойно бросил в почтовый ящик, наивно полагая, что по почте в поселке оно уйдет. Однако письма из поселка на имя Генерального секретаря в Москву не уходили и поступали прямехонько на стол к "хозяину", военному полковнику Гненному, передовику и новатору перековки отсталых масс.

Он меня вечером вызывает пред гневны очи.

Мое послание уже лежит перед ним, как белый флаг, вырванный из рук мертвого капитулянта.

— Что-то не так, Николай Александрович? — спрашивает.

Я говорю, что все не так.

— Что, плохо вам, аферисту, было мастером-то работать?

— Да, отвечаю, плохо было. И письмо вот отправлял в Москву, а оно у вас, мол, на столе лежит — непорядок.

— Какое письмо? Ах, это! Так отсюда в Москву ничего не отправляется. Я вызвал вас, заботясь о вашем здоровье. У вас жена беременна, вы еще будете нужны ребенку. И вам надо чаще бывать на свежем хвойном воздухе, — и как заорет, — я посылаю вас в лес! На лесоповал! Сучкорубом!

И направляет он меня в самую "комсомольскую" ударную бригаду, где самая тяжелая, самая зверская работа.

5

В пять утра подъем, в шесть — выезжаем, в полдевятого — там. До смерти околевшие. Идем на делянку. Впереди вальщик идет, валит звенящие от мороза деревья. За ним сучкоруб прыгает, как заяц. Норма — пятьдесят кубов в день на бригаду из семи человек. А я Ирине сказал: привези мне водочки, сигарет. Думаю, мужиков "загощу" и, может быть, какое-нибудь послабление выйдет. Что мне там осталось: три луны да три месяца. Разойдемся, думаю, по-доброму. И то: какой из меня с моими больными ногами сучкоруб! Я к бригадиру: так и так. Бугор говорит примерно следующее: хрен не грыз, а мясом гадишь! Ничего подобного: двести метров — туда, двести метров — обратно, два перекура и никакого грева. Вперед и назад. Никаких выпивок, никаких чаев. Никаких. Понятно?

Эх-ма! Я прошел туда, прошел обратно — не справляюсь… Она ведь каторжная, эта работа. Еле живой возвращаюсь домой — не до бани…

А у бугров вечером планерка. Бригадир доносит, что я не выполняю норму выработки. Радостный хозяин вызывает меня:

— Что лес плохо рубишь?

— Я не могу. Здоровья нет. Да за день и не научишься.

— А-а, не можешь. Так заполучи пятнадцать суток штрафного изолятора за невыполнение норм выработки и за отказ от работы.

6

И вот я сижу эти пятнадцать суток. Многие знают, что такое ШИЗО. Но что такое ШИЗО на поселении, в лесу? Господа присяжные! Мыши в норке позавидуешь, мухе вольной, а уж что говорить о птице в небе… Света нет, отопления нет, собственным дыханием согреваешься. В коридоре, правда, "буржуйка" стоит, но там менты греют мясы и через "кормушку" чуть-чуть тянет теплом в камеру. Так не будешь ведь всю ночь у "кормушки" часовым стоять. Ни жратвы тебе, ни чайку — не положено ночью. Ведь сидишь ночь, скоротаешь ее, а наутро опять в лес. Это тебе не зона, где можно ходить, лежать — здесь сидишь и сидишь. И уж какие только откровения в голову твою шальную не приходят в этом творческом уединении! Я эту ночь продрожал, утром жена подскочила, что-то передала. Перехватил и — опять в воронок и в лес.

На второй день прихожу — все. Я хорош. Я уже не человек — я улитка, втянувшая свою плоть в раковину. "Шестой день сижу впроголодь и еще пахать?! В отказ!"

Ну, отказ так отказ. Полный отказ. И на лесоповал я больше не иду. Правда, ночью ко мне жена ходит. Хорошая она у меня, самозабвенно помогала. С животом этим из Сыктывкара вернулась, понимала, что беда. Она ночью, когда начальство спит, солдатам несет сигареты, водочку, а они мне котелок с котлетками. Пятнадцать суток проходят. А у меня история с ногами была, я вам рассказывал. Я здесь немного подхимичил, мостырку себе замостырил такую, что одна нога распухла, как грелка.

На другой день "хозяин" вызывает:

— Ну что, Михалев, пойдешь в лес?

— Конечно, пойду, только вот ногу разнесло…

Вызывает опять главного хирурга. Прямо, как в песне "Раскинулось море широко". Осмотрел он мою ногу.

— Михалеву, — говорит, — нельзя в лес. У него облитерирующий эндертерит, грозящий перейти в газовую гангрену. Это очень тяжелое заболевание.

Хозяин говорит:

— Нечего было сюда ехать, если у тебя гангрена! С гангреной — на Украине отдыхают, а здесь лес рубят, щепки летят. И ты пойдешь в лес! В другую бригаду пойдешь, но тоже в комсомольскую!

— Ах, ты неволя ты моя! Ну что ты будешь делать: нога-то болит всерьез! А Ирина — куда там Волконской! — начинает рвать постромки. Говорит: я за тебя сама пойду сучки рубить.

— Нет, это физически невозможно, — внушаю я ей. — Я, мужчина, не могу работать в лесу, а ты, да еще на сносях!

— А в лесу в Коми на лесоповалах бабы и работают! — говорит она. Мужики водку пьют, а женщины лес рубят! И довольно успешно!

Нет, мать. Я сам.

7

Два дня я ходил в лес, бригадир опять пишет: не справляется с нормой выработки. Опять пятнадцать суток. Сижу опять. Считаю: до конца остается два с половиной месяца. Жена, Ирина Вологодская, ночью подкармливает меня, носит домашнюю еду. Только вот сидишь в темнице. Жена принесла на деревянные нары телогрейки ватные. Сидишь, ждешь.

А раз в месяц в ШИЗО сидят люди, которых должны закрыть в зону, или на раскрутку люди, ожидающие суда. Многие считают, что на поселении можно спокойно жить. Это не так. Думаю, треть поселенцев в зону закрывают потому, что не справляются с работой, или за раскрутку — пьянка, разборка, новые проказы, еще какие-то преступления совершают. И раз в месяц приезжает в зону особого режима, в лагерь Мозындор, выездной суд.

Здесь решают граждане судьи, кого на поселение, кого досрочно отпустить, кого образцово наказать. И поселенцев везут в зону, как в театр. И рассаживают их культурно в так называемом красном уголке клуба. А пока мы сидим в ШИЗО, кто-то говорит: "Судья приехал!" Это значит — будет суд. Я думал, что меня это никаким юзом не касается. Мне ж два месяца остается. Ира вечером приходит. Разговариваем не спеша.

Я говорю:

— Судья, говорят, приехал.

— А какой судья?

— Сюда один ездит, Штенберг Эдуард Васильевич, немец.

Вдруг Ира переспрашивает:

— Штемберг? Уж не тот ли…

И выясняется, что когда еще ее отец работал военкомом района, они жили в Айкино в одном доме с семьей этого Штемберга. Ира еще в школе училась. И он был старше нее, но она знает, что есть такой, общались, встречались.

Райцентр Айкино — маленький поселок. Все административные службы располагались по обыкновению в двухэтажном доме барачного типа, где тебе и военкомат, и райком партии, и райисполком, и народный суд. Вся районная знать, в двух словах. Все хорошо знали друг друга.

И я вдруг подумал: вот шанс. Вот кто не даст мне загнуться в ШИЗО. И говорю Ирине:

— Ира, сходи, расскажи ему все, как считаешь нужным.

8

Вечером она идет в гостиницу к этому Эдуарду Васильевичу Штембергу и говорит ему все, как есть. Мой муж, мол, сидит в ШИЗО, больной, нога гангренозная, требуется лечение — два месяца осталось.

— Да, я слышал такую историю, — говорит судья. — Не подумай, Ира, что бы ни случилось, я никогда и ничего плохого твоему мужу не сделаю. Это даже не тема для разговора.

Вечером радостная, как только может радоваться любящая женщина, сумевшая облегчить участь близкого, она мне об этом говорит. И я расслабился — воля рядом, мы еще сильны и любимы. Спал в эту ночь, как младенец. Наверное, это редкое состояние умиротворенности можно объяснить не столько какими-то радужными надеждами, сколько простой человеческой склонностью к иллюзиям.

И вот утром вызывают из камеры на суд: "Иванов, Петров, Сидоров и Михалев — с вещами". Ну, думаю, шуточки ментовские. Однако собираюсь — и в воронок. Все едем в зону, рассаживаемся по камерам, покуда не вызовут в зал.

И вот вхожу я в этот зал судебных заседаний. Штемберг посмотрел в свои бумаги, потом на меня.

— Вы, Михалев Николай Александрович, обвиняетесь в систематическом отказе от работы, в призывах к бунту осужденных, в том, что пишете клеветнические жалобы…

А я действительно написал десятки жалоб, уже находясь в ШИЗО. Значит, жалобы все-таки пошли!

Судья доверительно так спрашивает:

— Что, Михалев, зеки картошки не наедаются, с голоду пухнут, а полковники, генералы икру жрут, коньяк пьют?

— Да, — говорю. — И жрут, и пьют.

— Вы на этом настаиваете?

— Да.

— Ну, хорошо. Суд удаляется на совещание.

Вот они удалились — лучше бы удавились. Потому что после их приговора удавиться впору было мне. Суть же приговора была такова:

"… За систематический отказ от работы, за клевету, за подстрекательство осужденных к неповиновению заменить Михалеву Николаю Александровичу поселение на лагерь строгого режима".

Вот вам бабушка и Юрьев день! Вот вам и шемякин суд! Ну что? Тут же закрывают меня в зоне. Давление ментов на судейское благодушие сильнее дружеских уз. Я уж думаю, не было ли команды из Сыктывкара от самого Савенкова: покажите, де, зятьку, где раком зимуют. Уж мне ли не знать, как это делается! Тем более, что замполит всей республиканской системы исполнения наказаний, по репутации которого в конечном счете и должны были ударить мои письма, приятельствовал с тестем. И, насколько мне известно, все мое дело они читали вслух на досуге, как занимательный детектив. Вот такой, господа, подтекст.

Итак, меня отправляют этапом из Мозындора на самый край комяцкой земли в зону строгого режима в п. Едва. Жена плачет, еле-еле собирает вещи и уезжает в Сыктывкар животом вперед паровоза.

…И одна у меня родня в этой северной семье — то живое и уже чувствующее существо, которое вынашивает Ирина в своем лоне.

Что ждет его на земле, где смешались племена и народы, языки, сословия, понятия о добре и зле? Что ждет его в этом алчном мире?

И родился мой сын Алексей здоровеньким и крепким, но головенку держал склоненной чуть набок. Готовый маленький зечонок, гуляющий в тесной квадратуре одиночной камеры. Что это? Объясните мне, господа-товарищи ученые, доценты с кандидатами…

9

Меня, как правило, в августе сажают. Это и был август — прощание с солнышком перед зимой.

Хозяин новой зоны п. Едва вызывает:

— Ну, что, Михалев, поиграли с огнем? Мы тебя выпрямим, а потом снова согнем!

Я только головой качаю — что тут говорить.

— Ты, говорят, еще и железнодорожник! Мало-мало техникум кончал? Кинем мы тебя, Михалев, на нижний склад, будешь там путя под кранами метлой мести, раз уж ты путеец!

Что ж, плох тот солдат, который не мечтает стать дезертиром. Беру я хорошую метлу, подгоняю по руке черенок, иду на рельсы. А на нижнем складе, где идет разделка леса, — кранов под тридцать: башенные, мостовые, козловые. Мету я всю эту щепу, весь мусор, чтоб краны могли ходить. Я с утра часа полтора обметаю рельсы, по-своему обеспечиваю фронт работы крановым. Потом бушлатишко кидаю на сухой штабель и — прею на нем до обеда. Курить стал много — есть мало. Наступает обед — пошел пообедал, потом уже этой метлой, как веселком, гребешь к отбою. Книги читаю, время коротаю, на свободу готовлюсь с чистой совестью. И тут кто-то подпалил нижний склад.

…Когда горят тысячи кубов сухого леса — немудрено стать пироманом. Это фантастическое зрелище. Оно околдовывает и примиряет человека с мыслью о мизерности и бренности его пребывания на земле. Торжество жоркого и жаркого огня, где погибает все — от травинки, по которой ползла божья коровка, до огнеупорного металла. Опоры огромных в нашем понимании мостовых кранов извиваются, крутятся в море огня, как живые существа, и металл плавится, подобно воску. Тогда ослабевшее туловище растерянно прогибается и падает в конвульсиях, неслышное в реве стихии.

Охрана, разумеется, вся разбежалась кто в лес, кто по дрова. Зона тоже частично стреканула в индивидуальном порядке, пользуясь предлогом. Так дети играют в салочки. Потому что там особо некуда бегать — лес кругом, а он сам бежит в зону.

Что только ни делали местные огнеборцы, пока уже из Москвы не прислали целый дивизион пожарных с помпой и бомбой. Эти бомбы разорвались и укрыли все кратной пеной. Тем не менее, склад выгорел дотла, это такое дикое зрелище, я такое не мог себе представить, все сгорело.

Далее события развивались так. Тех, кто работал на кранах, на подъездных путях — их всех побросали в камеры на предмет выяснения, кто виноват. И я, "враг познанья и свободы", подпадал под подозрение в числе первых.

— Кто курил?

— Я курил.

— Иди сюда.

Потому что посчитали поджог умышленным, хотя любой знающий человек не исключил бы и версию самовозгорания леса. Да ведь тот же знающий человек мог бы поставить законный вопрос из римского права: кому выгодно? Огонь, как война — все спишет. А дядя-стрелочник, разумеется, виноват. Ну, думаю, влупят мне срок за номером пять и тут уж точно: век воли не видать. Мне больше уже не выйти никогда. Сижу на своих нарах, как на сковородке, под которой вот-вот огонь запалят, да спичку пока найти не могут. "Хозяин" ищет крайнего, но как бы то ни было, а нас промурыжили несколько дней и всех выпустили.

Остается мне два месяца, работы никакой нет.

Досиживаю я их молча и получаю освобождение. Контора пишет мне административный надзор за систематические нарушения, отказы в работе, подстрекательства к бунтам.

Вот так и поиграли с огнем, граждане начальники.

И с жизнью, господа, поиграли.

Глава двадцать вторая. Зеро

1

Ехал я с поселения тем же зэковским поездом. Денег ни копья. На плечах все тот же шелковый плащ, в котором меня посадили. В кармане справка об освобождении под гласный административный надзор, впаянный мне за нехорошее поведение. За окнами — верстовые столбы, как вопросы.

Кто я? Сколько лет прожило мое "я" и что оно такое: партизан?.. капитан Аристов?.. Коля Шмайс?.. Мыкола Конотопский?.. Где я, где моя мама и где моя Украина? И я еще не знаю, что грядет перестройка и свобода предпринимательства, и что в очередной раз мир перевернется, а кто был последним — станет первым, и что лагерные псы будут служить иным хозяевам, которые им не станут даже платить за их поганую службишку. Но уже тогда я твердо знал, что Лагерь неистребим. Он — в генах страны, а не только во всех моих косточках, во всем моем ливере, во всем, что опасно зрело вокруг меня. Он врос в менталитет homo soveticus и его ничем его не изжить.

Тюрьма — внутри каждого из нас, людей лагерной страны…

И эта мысль словно бы примиряла меня с будущим. И этот зековский поезд, стало быть, ничем не отличается от иных, с виду не зековских. Разве что уровнем сервиса. Так сервис я себе обеспечу сам, пока еще силен, пока еще ждут меня на перроне столицы комяцкого края молодая жена Ирина и уже рожденный ею младенчик — сын Алексей.

2

Уже мороз, октябрь, холодно…

И не низко прогнувшееся к неуютной земле небо, и не пушкинское ощущение, что "вреден север для меня", и даже не обыденность долгожданной свободы угнетали… Угнетала ощутимая всей своей мертвящей тяжестью собственная невостребованность. Никчемность.

Вот мы втроем. Я, муж и отец, по идее, должен направиться к жене. А она живет у родителей. А они справедливо не хотят меня видеть. А какие могут быть у тебя, Шмайс, претензии? Спроси себя сегодня, отец дочери на выданье, устраивает тебя четырежды судимый зятек?

Теща не хочет взять нас к себе. Это видно даже стеклянными от дерзости глазами. Прихожу домой, никакой встречи, никакой радости, никакой улыбки, никакого приветствия, никакого сочувствия — никакого снисхождения. Такими женихами, как я, можно мостить дорогу от Сыктывкара до Ёдвы через Вежайку. Ира, как меж двух огней, она не в своей тарелке между нами, чужими взрослыми людьми. Что она может изменить?..

Поэтому я нашел квартиру у одной женщины на краю земной окраины. У нее частный дом… Я пошел к той женщине на окраину, в течение недели прописался, а первую ночь проспал там на диване. Маленький Алешка в деревянной кроватке плачет, орет. И так началась чудовищно непривычная новая жизнь.

В лагере было плохо, в тюрьме было плохо, а здесь не легче. Люди меня не хотят видеть. А надзор — значит, сразу к участковому являйся. Участковый говорит:

— Раньше шести-семи утра никуда не выходи. Позже семи вечера домой не являйся.

— Я же живу в деревянном доме, у меня жена и маленький сын! Нужны дрова, нужен уголь, а их надо оплачивать, стало быть, зарабатывать деньги! Как же мне быть при таких ограничениях свободы?

Участковый рожу корчит:

— Какой базар? Да, живешь ты тут. В рестораны не ходи, в магазины не ходи, а на работу устраивайся.

— Ах, ты, ментяра ты тупорогая! Будь по-твоему.

Как пел Галич: "…Ты меня, бля, сделаешь — я выживу. Вот я тебя, бля, сделаю: ты выживи!"

Я пошел и нашел себе работу в СПНУ — Сыктывкарское пуско-наладочное управление. Пришлось подсуетиться нашли мне начальника участка т. Федюнина В.И., хорошего человека. Взяли меня инженером, а недели через две-три я "хорошо себя проявил": прилично выпили и закусили с начальником.

Видишь, мент поганый? Я уже и старший инженер. Младший инженер получает 120 рублей, а старший — 130, с премиальными 160 рублей, да еще командировки. В сумме это пока нуль.

И оттого, приставлю ли я к этому нулю палочку и возведу ли это число в энную степень, зависело будущее моей семьи и оправдание терпеливой моей Ирины в глазах ее родни.

"Главное — не сесть", — думал я.

Будущее снова казалось мне не лишенным ясных и простых перспектив. Однако можно ли вообще понять абсурд? Абсурд поддается либо безответственному, либо софистическому подходу. "Бог мертв" и " Истины не существует" — вот направляющие колеи, по которой катит к пропасти наш мир. Но нет, господа. Господь вечен — это и есть Истина.

Глава двадцать третья. Сок Гевейи

1

Итак, сегодня 15 января 2001 г. Новое тысячелетие. Миллениум, слово нерусское, немножко непонятное. Работа над книгой будит и будит воспоминания — и несть им числа. И понимаешь всю тщету рассказать все от первого своего до последнего вздоха. И понимаешь, что нет в том нужды. Есть лишь необходимость осмысления роли Провидения в судьбе да еще глупое желание предостеречь мальчишек от повторения простых человеческих ошибок.

Крут и непредсказуемо опасен был мой путь. Сейчас меня окружают десятки таких же, как я, опустошенных погоней за призрачным благоденствием, знакомых. Но я ловлю себя на мысли, что иногда остро, как кислорода моей усталой крови, мне не хватает блестящих моих лагерных собеседников и тех шахматных партий, которые восторгали остроумием комбинаций. Новые товарищи, преуспевающие бизнесмены, как-то не дороги мне. Возможно, это тоска по молодости. Возможно, расплата за ложность устремлений.

Кто-то из молодых и честолюбивых скажет: ты не зря жил, Шмайс — ты нынче преуспеваешь, ты победил. Да речь-то не обо мне. Вы бы спросили тех, кто не выжил на этом пути. Что бы они вам сказали, и что вы сказали бы после этого — вопрос. Но мертвые молчат. И предатели, и герои.

А дорога в бизнес для многих — черная дыра небытия, господа.

И прежде чем перейти в следующей книге, посвященной началу легального бизнеса в России, я расскажу о некоторых моих конвульсивных попытках взять у жизни реванш в конце семидесятых — начале восьмидесятых годов. Когда обстановка внутри страны действительно напоминала застой. Или тишину. Тишина, как известно, бывает перед бурей. Тишина бывает, когда ребенок накакает в штанишки и не знает, что с этим делать.

Или посмотрите на картину "Княжна Тараканова". Стоит она, красавица, в закрытой камере, а в камеру хлещет вода и жизненное пространство непрерывно уменьшается.

Итак, возвращаемся в социалистический Сыктывкар.

2

Еще находясь в лагере и думая о безопасном для себя как четырежды судимого бизнесе, я в который уже раз внимательнейшим образом изучал Уголовный Кодекс Российской Федерации.

Мне подходили занятия частным предпринимательством. Таким, например, как подпольное производство какого-нибудь из многочисленных дефицитных товаров. Квалифицировались эти дела довольно мягко, поскольку не были направлены против государственной или личной собственности. Они не грозили мне рецидивом — ООР. Терпимо.

Там же, на зоне, я выписывал "Реферативный журнал АН СССР" на английском языке и проводил, как нынче принято говорить, мониторинг. И выбрал я для себя перспективу производства лучшей в мире жевательной резинки — чуингама. Простые арифметические подсчеты давали соблазнительные результаты.

Американская жвачка стоила по тем временам чудовищно дорого — пять рублей штука в нарядной упаковке. Доллар тогда приравнивался к семидесяти копейкам. А если перевести на такую неувядаемую внутреннюю валюту России, как водка, то за пять рублей вы могли купить пол-литра хорошей пшеничной водки. Не такой отравы, как нынешняя.

Технология изготовления жвачки не расписывалась в этих ученых журналах, однако компоненты ее перечислялись. Были описаны рецепты на основе переработки хлебопродуктов и клейковине. Были на синтетической основе, как основной поток жвачки из США. Но я ведь хотел, чтоб моя продукция была лучшей в мире, а потому решил творить процесс на основе натурального молочка каучуконосов.

Всем известно, что в России каучуковые деревья не растут. Но ведь где-то делают детские соски, презервативы — изделия № 2 — и некоторые медицинские препараты именно на основе сока дерева гевейя. Где? И я узнал где. В Киеве, например, на заводе резиновых изделий.

И эта информация обнадеживала.

Сама себестоимость продукта представлялась низкой, если учесть, что сырье в России очень недорогое, а рабочих рук на первое время и наших с Ириной бы хватило.

Я заинтересовался этим промыслом глубже и попросил своих, чтоб переслали мне на зону товарные образцы. Получил. И среди всех выбрал канадскую жвачку, на обертке которой были изображены индеец и кленовый лист. Сделать такую с моим полиграфическим опытом гораздо проще, чем железнодорожный билет, согласитесь. Все, заметано. Дело за волей.

3

И вот, работая инженером в Коми, я стал готовить техническую базу для подпольного производства жвачки.

Полетел в Киев, нашел возможность сходить на этот завод резиновых изделий. Увидел в промышленных ваннах этот молочно-белый изжелта экзотический продукт и…без особых ухищрений купил несколько бидонов сока гевейи. Заводу он обходился примерно в двести рублей — я брал на заводе по пятьдесят, то есть по цене десяти пакетиков жвачки.

Везу экзотическое молочко через весь Киев на таксомоторе и гружусь в московский поезд. В Москве кантую их в самолет — здравствуй, Сыктывкар! Вот он я, проводник западной цивилизации, привез из Бразилии восьмое чудо света — сок гевейи. У меня уже все готово к производству, дорогие сыктывкарцы и сыктывкарчанки: вместо сахара с трудом добытый сорбит — я забочусь о здоровье диабетиков. В это молочко мы с Ириной введем ароматические компоненты — лимон, апельсин, банан. И заполним нишу всеобщего дефицита вкусной, здоровой, лучшей в мире жвачкой. Ее смогут жевать даже беззубые старцы.

Вот только ее еще надо сварить.

4

Стоит зима минус сорок.

Мы не стоим. У нас все пока в плюсе.

Снимаем для подпольного производства домик за рекой Вычегдой в Лесном поселке Заречье. Пока дров наколешь да печь истопишь, ночь ли, день — в большом чане идет процесс варки. Масса получается очень вкусная. Но коричнево-черная, как бразильский негр Пеле. Нетоварного, навозного вида типа гематоген. Как быть? И не знал, и не ведал я тогда, что самая дорогая в мире жвачка именно такого цвета, потому что делается на основе натурального молочка каучуконосов. Такая потом появилась в стране в виде сигарет в сигаретных же пачках. И не знал я какое-то время, что белый цвет получается только при варке в вакуумных установках типа скороварок и в быту.

Ай-яй-яй! У меня уже формочки готовы — специальный заказ. Готова типография для изготовления оберток, новый старый "Фотак", купленный в Киеве, и полиэфирная смола, из которой делается клише оберточных этикеток. Что же делать? Где выход?

Нашли. Стали делать ириски по типу гематогена. Может быть, кто-то из читателей ел эти ириски и подтвердит — вкус их был необычайно нежен.

И к весне 79-го мы готовим большую партию товара, чтобы атаковать Москву, где полно приезжих, верящих в чудеса.

5

Дело пошло. Мы стали поднимать какие-то хорошие деньги. Вся наша московско-киевская бригада, члены которой поосвобождались к этому времени, работает на реализацию жвачки. И промысел этот законом не запрещен. В худшем случае — четыре года за организацию частного предпринимателя статья такая была.

Но, господа, те, кто организовал в 80-м году Московскую Олимпиаду, эту силу, которая смела наш бизнес, как перхоть с лацкана парадного пиджака, они махом восполнили этот дефицит. Со времени проведения Олимпиады и до сего дня прилавки самых завалящих российских магазинов полны жвачкой.

Фиаско. Но не крах.

Глава двадцать четвертая. Бизнес — пасьянс

1

И снова я беру на работе командировки, болтаюсь в Москву и по Москве изучаю рынок. Был у меня товарищ Коля по кличке Борода. Он предложил:

— Давай "самостроком" вельветовые юбки шить! Видал, как американские юбки с джинсами уходят? Только держи-лови! За счет чего, старик? За счет высокого качества и товарного вида! Что обеспечивает товарный вид? "Лейблы", молнии-зиппера, заклепки и пуговки. Так? Так. Что дает высокое качество? Хороший вельвет. Без хорошего вельвета все эти зиппера — игрушка в руках папуаса.

— Ну? — прошу я продолжить, хотя картина уже прорисовывается. Такие предложения я ловлю верхним чутьем, как хорошая охотничья собака.

— Хороший вельвет фабрикуют из узбекского хлопка в Орехово-Зуеве, в колыбели пролетарской революции, — продолжает он. — Идиоты наши не хотят шить из него сами и закупать технологии, а торгуют мануфактурой на Запад. И они возвращают нам, дуракам, наше же втридорога, вдесятеро! Вот где наша ниша! Если ты займешься, конечно, тиснением "лейблов". А вместе мы организуем пуговки из Тулы, желтую кожу на "Монтану" из Харькова, зиппера "юкка" из Японии…

— Стоп, Борода! — говорю я ему. — Дело-то заманчивое, но с криминальным душком. Как ты будешь добывать вельвет? Рыть подкоп под проходной завода? Как и кто будет шить? Нам ведь не две и не десять юбок нужно? Какова будет их себестоимость?..

Но Борода говорил то, что знал. Он говорил, что заказ на юбки мы раскидаем по обычным ателье, которых в Москве тысячи. Вот наш пошивочный цех — вся Москва и весь Советский Союз. Пошив юбки в ателье стоит пять рублей, брюк — червонец. А "фирменной" фурнитурой и "импортными лейблами" мы их изукрасим сами, как новогодние елки.

Но главное, что он знал: в Орехово-Зуеве все воруют. Самовывозом прут с завода рулоны вельвета из стратегического хлопка, тюки подкладочной бязи… И по дешевке спихивают направо, налево, в основном из-под себя. А правят там — таксисты, которые знают весь подпольный деловой мир. Они за деньги дадут любую справку и выведут на нужных людей.

На месте информация подтвердилась.

Значит, дело перспективное.

2

В бизнес-пасьянс городов-поставщиков, как я это называю, таким образом вошли города Орехово-Зуево — ткань, Тула — пуговицы, Харьков — желтая кожа с фабрики кожгалантерейных изделий, Москва — пошив, Токио — молнии "юкка".

А в городах-потребителях отбою не было. Вся городская Россия с колхозно-городским Кавказом во главе хотела быть чуть-чуть Америкой. И вообще тогда считалось престижным "достать". "Доставший" гражданин мог ощущать некую свою избранность и сопричастность с мировым цивилизованным сообществом.

Люди — дети.

Купили мы на "черном рынке" фирменную юбку, раскурочили ее и сделали лекала. Пошел раскрой. И пошла продукция.

Привожу я юбки молодежного размера в Тбилиси и сразу иду не куда-нибудь, а в центральный универмаг. Там меня уже знают. Раскрываю чемодан — все! Работы у продавцов нет — они становятся покупателями: Сулико — надо, Тамарико — надо, Софико — надо. Ах, Софико не входит в этот размер? А Зураб не входит в брюки? Они трещат, как северная ель на добром лесоповальном морозе! Что ж, расширим ассортимент по габаритности. Успевай только ставить тавро на желтой коже. Ставишь штамп клейма на кусочек этой натуральной, заметьте, кожи и горячим утюгом — хоп!

И мы расширяем ассортимент, как то диктует спрос.

А зачем шить в Москве, думаю я, и таскать по стране? Делаем наборы: ткань, лейблы, фурнитура — и пусть шьют сами. Красные, черные, зеленые и желтые. Продаем на червонец дешевле — именно червонец стоит индпошив.

Этот бизнес приносил четыреста процентов чистой прибыли. Каково?

Все бы хорошо, но все это — беспардонный и безучетный расход энергии. Все надо достать, ход реализации проконтролировать. Я уже немолод. А помотайся-ка с этими баулами по стране! Поживи на перевалочных квартирах. И не резон забывать, что работаю-то я в Коми АССР инженером по пуску и наладке электросистем и оборудования… И там дела идут неплохо, и там пошли хорошие деньги. Пошли чередой "шабашки". С каждой — до трехсот-пятисот рублей в среднем ежемесячно. Во сколько раз это больше инженерской зарплаты вместе с командировочными! Но об этом — чуть позже.

А пока — чем же кончилось дело с вельветом.

3

Наших поставщиков стали помаленьку сажать.

До нас они крали и крали, не таясь. Это видно было невооруженным глазом: дымят ребята.

Я чувствовал — надо сворачивать коза ностру.

Но однажды с одним своим товарищем из Прибалтики, Юрой Будрихом, я решил сгонять в Саратов, откуда поступили заявки на наш полуфабрикат. Товарищ этот уже имел заграничный паспорт. Его умоляли покинуть страну, изгоняли из нее за антисоветскую деятельность, за которую он оттянул три срока. А начал с "малолетки". Расклеивал он в школе в Риге националистические листовки, и за это ему приклеили первый срок. И вот уже перед самым выездом в Федеративную Германию он решил немного "наварить копейку".

Мы едем в Орехово-Зуево.

Берем и упаковываем в баулы вельвет. И — в Быково, откуда идет "борт" "в деревню, в глушь, в Саратов". В аэропорту нам эти баулы упаковывают в оберточную бумагу. Все, казалось бы! Прилетишь в пункт назначения и получи своё добришко. Но оказалось, что в Быково особенный режим посадки в самолет. Там нужно с вещами проходить через КПП. И я чувствую, видя эту ментовскую Сциллу с Харибдой, что наша "липа" начинает припахивать баландой.

Тут нюх меня не подвел.

— Что у вас в тюках? — это вопрос.

— Ткань, — отвечаю.

— Вскройте уголок!

Вскрываю.

— Вельвет! Откуда такой дефицит? Вызывайте ОБХСС!

Снимают нас с рейса, вяжут и — в кутузку при аэровокзале. В разные камеры.

Я знаю, что в портфеле моего напарника — газовый пистолет и пачка журналов "Плэйбой". Но не знаю, что пока вызывают под нас "воронок", что в жаркую погоду, когда открыты окна камеры, он выбросил пистолет через решетку на улицу. Там его, естественно, кто-то мигом подобрал и унес на долгую память. В принципе, тогда статьи за газовый пистолет не было. Никто в России тогда не знал, что это за безделушка такая. Но все же зацепка для ментов: зачем да почему у законопослушного гражданина, хоть и с заграничным паспортом, эта байда. А по дороге он успел мне сказать:

— Коля, я уже не советский. Все возьму на себя. Мы с тобой случайно познакомились, и ты помог мне купить ткани. При заводе есть магазин, где торгуют неходовым цветом. Помог и баулы тащить. Ткань я везу в подарок саратовским девушкам…

Веселый был человек. Приехавшие обэхээсники ему:

— Куда же столько ткани?

— Я люблю Саратовский театр Оперы и балета! — говорит этот ловелас. Подарю всей труппе по отрезу и всю труппу перетрахаю!

Ну что ты ему, иностранцу, скажешь.

Они ему:

— "Плэйбой" — порнография!

А он им:

— Нет. Это реклама мод.

Поехали они в Орехово-Зуево. Облом: продавщицы в заводском магазине говорят:

— Да, мол, были два красивых мужчины… Купили не помним уж сколько…

И все. Вызволили нас из темниц и узилищ.

Извините за беспокойство. Улетайте, к черту, в свой Саратов. Вот ваши новые билеты.

А нам уже не надо в Саратов.

Мы знаем, что нас будут пасти. И едем со своими баулами на такси, как два плейбоя. Куда? На Курский вокзал и далее — на Харьков… Пусть потаскаются за нами вхолостую господа легавые.

4

Согласитесь, эти гонки не по годам. Приторговывали мы с Юдкиным фианитами под бриллианты. Он был вхож в ту лабораторию ФИАНа, где и выращивали в искусственных кимберлитовых трубках искусственные алмазы. Все это сильно подсаживало нервную систему. А советская система агонизировала под жизнеутверждающими призывами к всеобщему обещанному раю. Но кто об этом знал?

Возраст мой завершал сороковой круг и выходил на финишную прямую. Но ничего не изменишь в один миг: "…не расцвел и отцвел в утре пасмурных дней…", как говорил старинный поэт Полежаев. Да еще и эта история в аэропорту не кончилась, поскольку, оказывается, что на меня в Сыктывкар пришла ориентировка. Стало быть, я был взят под наблюдение, и они едва не усадили меня за спекуляцию, инкриминируя мне спекуляцию тем же вельветом с фурнитурой на сыктывкарском рынке. А там действительно мои старушки продавали кое-какие остатки бизнеса. Да сколько же это хождение по канату над пропастью может продолжаться? Тесть волком глядит. Теща — лисой. Жена хочет второго ребенка — и это главное.

Стал я думать о спокойном и тонком бизнесе.

Но о спокойном деле нужно думать в спокойной обстановке. Где мне ее взять в Сыктывкаре? У какой-нибудь бабёшки вылеживаться после изнурительных моих вояжей? Не могу. Я биологический и неисправимый семьянин. Так что же делать? Где-то веревочке конец, если продолжать жить, как жил.

Надзор с меня снят по ходатайству с места работы. Пишу в райисполкомы-горисполкомы: дайте какую-нибудь квартиру! Шиш тебе, тюремщик. И я пошел на прием к самому большому партийному секретарю в автономии т. Спиридонову. А на пиджак прицепил какой-то хороший чужой орден.

Глава двадцать пятая. Rara avis[60]

1

Не знаю, как сейчас, а в то время коми-люди верили на слово. Им это было и не опасно: что с них взять? И я еще раз в этом убедился, когда попал на прием к большому партийному секретарю т. Спиридонову.

— Слушаю вас, — говорит мне вежливо.

И я ему, извините за выражение, чешу: поднимал, мол, целину вместе с Брежневым, орден имею, приехал в Коми поднимать электрооснащение таежной республики. Приехал, женился, родил здесь сына, а квартиры нет.

— Да-а! — кивает он. — Вы редкая в наших краях птица… Rara avis… и жмет на кнопку селекторной связи. Я думаю: ну вот и приплыли с орденком за тюремным ордерком! И в этом "рараавис" мне послышалось "рецедивист". Вот сейчас он вызовет наряд и — поехали, Колек, в казенную квартиру. Слышу, он говорит кому-то:

— Сейчас придет к вам один специалист. Оформите ему ордер из моего фонда жилья… На улице Красных Партизан, три.

Потом обращается ко мне:

— Идите в горисполком за ордером… Дом еще строится, но это дело ближайшего времени.

Я к нему с рукопожатиями и благодарностями:

— Красных, значит, партизан, номер три?

— Трехкомнатная, — поясняет этот добрый человек из Сыктывкара.

И я, как в бреду, бегу по инстанциям и через два часа у меня на руках настоящий с настоящими печатями ордер…

Тут я и вспомнил свою уличную кличку — Партизан. Стало стыдно перед этим человеком за свою неправедную жизнь.

А что поделаешь? Советская Конституция декларировала всем гражданам Союза право на жилье. Только жилье это, чаще всего, на три метра под грунтом.

Нет, братки, мы туда еще погодим.

Ордер уже есть. Дом еще не построен. ОБХСС достает аж до печенок. На меня идут тучи жалоб: шабашит, живет не по средствам, болтается по всей стране в командировках за государственный счет — много чего писали такого, что я бы согласился с мнением партийного товарища, назвавшего меня "редкой птицей". Тучи эти все сгущаются. Я чувствую тревогу, как беременная женщина — запахи.

Уехать в Москву или в Киев? Там меня сажали и без докучливого внимания не оставят. Уж лучше здесь, на севере, где много бывших, как я, зека и где как-то попроще диалоги с Уголовным кодексом.

Думаю, оторвусь-ка я в благословенную Грузию.

Отдохну от этого уже трудно переносимого напряжения. И оторвался. Почему в Грузию — расскажу.

Глава двадцать шестая. Кавказский пленник

1

Когда из северных снегов, продравшись через снеговые облака, ты с поднебесья падаешь в субтропики и — прямо с трапа самолета тебе в нос шибает не ментовский сержант, а запах цветущего юга и ни с чем не сравнимый, шашлычный дымок — это не приедается.

Есть такая песня: "…Ворье Ивана знало, с почетом принимало…"

Вот и меня встретили "с почетом" крупные тбилисские воротилы. Два месяца — вино, хинкали, зелень и горный воздух. А потом начинаешь думать о работе. О такой работе, чтобы не посадили. Так я и говорю своим знакомым. Они меня вроде бы понимают:

— Ты, Николай, нужный человек: ты — строитель! — и определяют работать руководителем на строительство комплекса по изготовлению витаминной муки в совхоз "Гамарджобо". Это вблизи Тбилиси в Марнаули. Совхоз в основном азербайджанский, директор грузин, тип хозяйства — феодальное. Все живут по чину.

Как же оно устроено? Если упростить схему, то это выглядит так: де-юре хозяйство — государственное, а де-факто — частное. Денег рабочие не получают. Все получает начальство в строго определенной иерархии, вершина которой — Первый Секретарь ЦК КП Грузии Эдуард Шеварднадзе, этот мент из ментов. Будучи руководителем МВД Грузии, он законопатил в тюрьму родного своего брата и тем приобрел репутацию несгибаемо честного борца за чистоту партийных рядов. Так делалась им, главным жуликом Грузии, карьера.

В "общественном стаде" пасется личный скот, но если это тысяча голов скота, то пятьсот из них принадлежит директору совхоза, двести — парторгу, по пятьдесят — конторским служащим и специалистам и по одной-две трудящимся скотного двора. И так далее.

А как же плановые сдачи сельхозпродуктов, спросят меня? Я уж молчу о двух-трех урожаях в год, которые позволяли манипулировать цифрами в отчетных документах. Главное оружие — госпожа приписка. Если, например, по бумагам за хозяйством числится десять тысяч гектаров сельхозугодий, то фактически их вдвое больше. Все это обрабатывается, подсчитывается, сдается с малым перевыполнением обязательств. Но большая часть урожая плюс откормленный за государственный счет скот делятся между всеми строго по ранжиру. У всех этих "дехкан" огромные личные плантации, на которых работают черные их рабыни — женщины, все мысли которых, как мухи, витают над прилавками колхозного рынка в Тбилиси. И никакого труда "во имя процветания Родины".

Осенью мужчины делят большие ордена, которые не снились каким-нибудь строителям БАМа. Если и видели вы на БАМе пару-тройку кацо, так они или абреки, изгнанные из племени, или же комсомольские карьеристы, юные шеварднадзевцы.

2

В "Гамарджобу" — этот совхоз-курорт — я прибыл полный светлых надежд. Мне дали двухкомнатную квартиру под жилье. Показали бугорок, на котором я должен был поставить цех витаминной муки, дали тридцать человек рабочих, с которыми я провел производственное совещание на языке жестов.

В восемь утра следующего дня прихожу на объект — никого.

В девять прилетели две озабоченные птички, поискали на бугорке витаминизированного прокорма, не нашли и улетели. Может быть, в Турцию.

В десять на горизонте пропылил голубой трактор, замедленный, словно обдолбанный анашой.

В одиннадцать стали, подтягиваться похожие на изнуренных боями окруженцев рабочие-азербайджанцы, кстати, руководство совхоза — грузины, все остальные азербайджанцы.

Ладно. Поживем — увидим. Делаем обноску, разметку.

В двенадцать пополудни они собираются уходить. Я, глупый хохол и отчасти трудоголик, спрашиваю:

— Как?! Вы же только пришли.

— Обед… — говорят. Галдят по-своему. Черными пальцами в небо тычут, туда, где живет их аллах и всю несправедливость, творимую урусом, видит.

— Хер с вами. Обедайте. Жуйте. Поносьте.

С обеда приходят к четырем. Сиеста, мать бы их за ногу. И так недели две бьем штрабу под фундамент. Один пожилой азер: раз упал в канаву и сбил разметку, два упал. Не эпилептик ли, думаю? Не падучая ли у него? Гляжу, улыбается.

Я не выдержал и схватил его за грудки:

— Что ж ты, старина, делаешь?! Мне ж теперь снова начинать работу! Ты же все колышки мне повалял!

Как они все скопом подхватились:

— Урус! Гяур! Кяфир! Иди свой Москва! Шамиль — фашист биль! Шамиль орден получаль!

Биль он фашист или не биль — не знаю.

Только подошло время закрывать наряды, а я по расценкам не могу им по три рубля за день натянуть — работы-то никакой. Иду к директору — так и так. Директор говорит:

— Вах, дорогой мастер! По три рубля — обижаешь! Им надо закрыть хотя бы по двадцать рублей в день!

Я ему:

— Да какие же двадцать! Двадцать никак не получится!

Он мне:

— Если у тебя не получается, давай найдем тебе другую работу…

Я еще не понимаю подтекста происходящего. Я оскорблен как специалист такой, мягко говоря, не корректной оценкой моей работы, я ищу слова для объяснений, но он говорит свои слова:

— Ты лучше вози-ка нам брильянты!

Вот оно что… Ах же ж, как они спектакль-то разыграли! Но я еще по инерции горячусь и спрашиваю:

— На кой же черт вам тут в селе эти камушки?

И он объясняет, что к каждому большому советскому празднику обязан подарить колечко с "брюликом" жене начальника районного сельхозуправления. Это своего рода оброк. Тот дарит уже пару-тройку колечек районного масштаба в область, а область десяточек-другой передает в министерство сельского хозяйства Грузии. В свою очередь министр тасует коробочки и лучшее отстёгивает самому Секретарю ЦК Эдику Шеварднадзе — будущему министру иностранных дел СССР.

— Человек должен окупить затраты! Знаешь, сколько стоит у нас вступить в партию? А место секретаря Райкома КПСС знаешь сколько? — поднимает палец к небу и округляет наглые глаза. — А потом… — переходит он на шепот и заглядывает под стол, — …потом деньги и брильянты поездами… самолетами… уходят в Кремль! Вот так они крутятся: туда… — большой палец указывает в небо, — сюда! — этот же палец направляет на пол. — Туда Сюда. Так, что вози-ка ты нам брильянты… Поезжай в Тифлис — там тебе все объяснят на высшем уровне… Бери на ферме поросенка, в конторе получи сколько надо денег и — поезжай в Тифлис…

3

В драме Шекспира "Венецианский купец" действует еврей-ростовщик Шейлок. И тем, кто забыл в силу каких обстоятельствах имя это стало нарицательным, я позволю себе напомнить.

Шейлок дал крупную сумму взаймы врагу евреев купцу Антонио, чем-то напоминающего мне американца Генри Форда. Шейлок берет с Антонио расписку, что в случае невыплаты долга в означенный срок он, Шейлок, имеет право вырезать из тела бедняги-купца фунт мяса. Антонио разорился и не может выполнить обязательство и отдать деньги, которые он взял, кстати, для своего друга Басанио. А Шейлок — вот он: отдавайте мясо, синьор. Но невеста Басанио, переодетая адвокатом, доказывает в суде, что да, Шейлок имеет право на фунт мяса, но не имеет права ни на одну каплю крови Антонио. И если Шейлок прольет хоть каплю этой крови, то ответит перед судом за убийство. Так Шейлок проиграл свой иск.

Таким вступлением я хочу предварить рассказ о том, как я закончил свою "бриллиантовую дорогу" в благословенной феодальной Грузии.

Но — к делу.

4

В этой книге я уже рассказывал о том, как мы с тем же Юдкиным почти два года мошенничали на подпольном бриллиантовом рынке, где работали выдающиеся жулики. Юра Юдкин был вхож в ту самую лабораторию ФИАНа, где и выращивались фианиты в искусственных кимберлитовых трубках. Многих людей мы "кинули" в республиках Кавказа и Закавказья, в Москве и Риге. Техника мошенничества была отточена до филигранности. Она была поистине ювелирной. Никто не мог отличить алмаз от фианита без специального спектрохромного анализа, где выявлялась углеродистая структура алмаза.

Но в одном из российских городков в Орехове-Зуеве, где бриллиантами занимались необразованные цыгане, нас привезли в хибару на окраине. В то время цыгане уже брали в плотное кольцо осады русские областные города.

Это очень корпоративный народ, кропотливо создающий государства в государствах. Этому государству не нужны границы, армия, парламент, революции и войны. Но я уверен, что после ядерной войны выживут не только крысы и тараканы, но и цыгане. Для цыгана интересы своего племени и своей семьи — едины. Время для цыган — это не циферблат престижных часов на вашей руке. Они живут как бы вне времени, ощетинившись, подобно лагерю чешских таборитов, невидимыми копьями во внешний мир.

Цыган не боится силы государства, каждое из которых для него лишь полустанок, на котором можно выскочить лет на сто, украсть, обмануть — и таборным поездом ехать дальше. Он внутренне свободен от опеки этого государства. Он не скрывает этого и играет с любыми властями в поддавки, прикидываясь романтическим дураком и прячась за имидж, созданный для него восторженными глуповатыми литераторами. Только вряд ли есть народ или племя, которое прагматичней древних цыган. Даже тот из иноплеменных, кто с детства знает быт и характер цыган, не может не подвергаться риску, имея с ними коммерцию.

И вот нас с товарищем моим Сашей Интеллигентом привозят в какую-то хижину на окраине. Пока мы по-светски беседуем, как два солидных коммивояжера, худосочный и тихогласный цыган подвергает экспертной проверке наш фианитовый бульник, выдаваемый нами за алмаз. Где тут у цыгана спектральный анализ! Но выходит этот заморыш и говорит:

Спасибо, ребята. Но ваш камень — фианит…

Понты, думаем мы. И говорим, что наш камень из Якутии, что нам его передали надежные и проверенные люди, что не первый раз у них берем. Несем эту чушь, на которую тот ноль внимания.

Спасибо, не надо, — говорит. — Ваш камень фианит…

И рассказал нам, что настоящий алмаз достаточно подержать в морозилке обычного холодильника, а потом дыхнуть на него. Если камень настоящий, то муть уйдет с его поверхности мгновенно. Сам камень останется сухим. Если фианит — вода его будет мутной еще какое-то время, а сам он останется влажен. Это все.

До свидания, ребята.

И впоследствии я не раз пользовался этим тестом, что очень помогало не ошибиться в приобретении бриллиантов.

Вот специалистом по "бриллиантовой" линии, как и по "вельветовой" я чаще всего и бывал в праздной и сытой Грузии.

Там меня хорошо знали.

5

Самые крупные бриллианты в Грузии скупал сам Белый Лис — Шеварднадзе. Эдуард, перекрестившийся в Георгия. И это не голословные обвинения — многое мне фактически известно. Мы вывозили из России очень редкие антикварные изделия — самые лучшие из них покупало руководство Грузии. Но мы рисковали, мы отсиживали за это, мы ели баланду. Мы — недоразвитые фантазеры и романтики, стояли в черных "пидорасках" на лагерном плацу и с тоской смотрели на крылатых пичужек, вольных выбирать, летать или садиться где вздумается… Разве это справедливо? При Сталине, тоже, кстати, грузине, за сбор колосков голодными детьми — гноили. Но тот, рассказывают, умер в своих единственных шевровых сапогах…"…Вкушая, вкусих мало меду и се аз умираю".[61]

Но я хотел бы рассказать о том, как работало Управление Внутренних Дел Тбилиси в те годы.

Я торговал бриллиантами и с двух сторон попал в кольцо наблюдения. С одной стороны, это жулики, грузинские воры в законе, с другой — МВД. Я жил в Тбилиси у Резо Капелаишвили в районе Сванети — Субани, который 15 лет отсидел за подделку билетов лотереи ДОСААФ. Ему дали срок, как за хищение государственного имущества. Мама Резо была главный ревизор по торговле Тбилиси. Поэтому ему уменьшили срок до 10 лет. А вышел — стал вор в законе.

Еще один вор в законе, с которым я общался, был Гиви Мутало с ул. Воронцова или в переводе на русский — Гиви Жопа. Еще один вор в законе, Арлакян, жил по улице Лермонтова, и я перемещался между ними. В этой среде — своя мораль, прикрытая высокими словами о воровских понятиях. Каждого сильного ждет судьба киплинговского Акелы, который однажды промахнется. Они жали нам с Сашей Интеллигентом руки. Жали и ждали, как нас поаккуратней "хлопнуть".

6

Однажды мы с Сашей Интеллигентом продали бриллианты, а деньги тут же отправили в Москву. При нас ничего не было, никаких улик. Вечером пошли, отдохнули в ресторане, и зашли на квартиру к Гиви. Там были мои вещи — мой портфель, повторяю, без всяких улик. Было там лишь несколько известных вам гознаковских дипломов. Зашли мы то ли переночевать, то ли по рюмочке выпить. Выпивка, закуска. Только мы вошли — заходят менты.

— Руки на стену, вы арестованы!

Я говорю: — За что?

Хотя и понял, что была засада. И Гиви говорит, что был обыск, но в моем портфеле ничего не нашли. Я понял, что Гиви меня сдал. Нас посадили в воронок, повезли, менты пьяные, как солдаты в борделе: пистолет по дороге обронили. Возможно, не без умысла. Тогда Саша его поднял и отдал им.

Приезжаем в УМВД Тбилиси на допрос.

Все понимают, что прямых улик против нас нет.

— Вот, мы знаем, что вы сегодня были в турецкой бане, там были наши люди, и у вас были бриллианты, вы предлагали купить.

А мы и в самом деле были в бане.

Но при нас ничего нет в данный момент. Ничего.

— Мы за вами давно следим, мы все про вас, жулики, знаем. Вон как вы доверчивых людей "кидаете". Так что посидите.

Мы сидим в КПЗ ночь. Сидим день. Вечером ведут на допрос. Там стол накрыт, как на именины. Предлагают пить, закусывать и говорят:

— Значит так, хитрецы. Наши люди работали, трудились, пока не выследили вас. Давайте десять тысяч рублей и — свободны.

Я говорю:

— Да вы что, начальнички! Где у меня такие деньги?! Окститесь! Я платить не буду.

Саша говорит: — Надо заплатить.

И я понимаю, что это была разработка Саши.

— Как, — говорят они, — за что? Мы работали, нас с прокурором пять человек и каждому платите по две тысячи! Вот за что!

А тогда средняя зарплата была двести рублей. Две тысячи стоил "Запорожец". Но на "запорожцах" грузину ездить за падло. Ему, сыну гор, истинному иберийцу — минимум "копейку" подавай. А я думаю: "Ни копейки не дам!.."

Тут Саша, с которым мы столько прошли, говорит:

— Коля, надо платить бабки…

Моя-то вообще такая позиция: руки-ноги отруби — я деньги за так не дам.

Я и говорю твердо:

— Не дам, кацо. Я не девушка.

Тогда нас опять отправляют в КПЗ. Но кормят хорошо. Следователь говорит:

— За каждый день отсрочки — плюс одна тысяча. И так до тех пор, пока не заплатите. Сегодня вы нам должны уже одиннадцать.

7

Продержали они нас в КПЗ неделю. Документов на задержание не оформили никаких. В воскресенье управление не работает, и нас отправили в тюрьму в СИЗО в Ортачало. Кормят два дня по высшему разряду: сациви, шашлыки, хачапури, зелень, водка, вино. Но мы должны уже пятнадцать тысяч. Это тогдашняя стоимость новенькой "Волги" ГАЗ-21.

В понедельник нас опять ведут на допрос.

Саше шьют холодное оружие. А у него был ножик маленький перочинный, но с кнопкой выкидного лезвия.

Я им говорю: — Да мы в вашем аэропорту сколько раз с ним проходили! Покажешь ментам — они пропускают. Безделушка! Никак под оружие не катит.

— Нет, за такой нож дадим ему три года.

А мне:- У тебя сейчас три грамма анаши появятся в кармане пальто. Арифметику знаешь? Три грамма — три года, бичо. Вот, пальто ты в коридоре оставил, сейчас и появятся. Или давай 15 тысяч рублей.

Да, я ходил в летнем пальто, но не курил вообще.

Говорю: — А кто поверит? Все знают, что я некурящий. Все знают, что некурящий человек "шабить"[62] не будет.

— Так, бичо?

— Именно так.

Опять устраивают нам банкет.

Саша мне шепчет:

— Надо платить.

Когда я сидел, наблюдал, чем занимается грузинская милиция. Целый день в коридорах никого нет. И только с семи вечера начинается работа. Они, как правило, готовили себе улов на облавных охотах. Как? Берут анашу, выезжают на танцплощадки, в рестораны. Там у них — агенты, юноши, девушки. Им дают анашу, они везде ее разбрасывают. Менты входят — проверка. Находят анашу. Всех арестовывают. А к утру всех детей родители выкупают. Мне кажется, что похожим способом ведется борьба с наркопотреблением и на мировом уровне. Очень уж доходное дело эта борьба нанайских мальчиков.

А к утру мы снова оставались вдвоем.

И через десять дней они нас дожали. Надо же как-то выбираться из зиндана. Попили — поели. Сколько можно сидеть. Договорились так: пять тысяч плачу я и пять — Саша. Пополам.

Тогда следователь говорит: — При себе денег у вас нет, выпустить вас мы не можем. Без денег уйдете. И из ваших рук мы деньги не возьмем — мало ли что! Просите знакомых, пусть они оплачивают расходы, которые понесла грузинская милиция, отлавливая вас, русских жуликов. Тогда мы вас отпускаем, а на свободе вы между собой уже считаетесь: кто кому должен.

Хорошо. Был у нас такой человек. Директор ювелирного салона. Он внес выкуп, и они нас отпустили. Перед освобождением они берут нож Саши, вынимают из него пружину, опечатывают и отправляют на экспертизу. Тут же приходит заключение: "холодным оружием не является". И нас освобождают.

А начальник следственного отдела т. Дато Собелашвили, при расставании нам говорил, что теперь в Грузии нам гарантирована свобода действий. Мы могли творить все, что хотели.

И добавил существенно: — Николай, не расстраивайся, что потерял деньги. Когда ты будешь знать, что кто-то везет бриллианты, имей в виду: гостиница у вокзала "Калхэти" — наша. Она оснащена скрытыми видеокамерами и подслушивающими устройствами. Посылай этих золотонош туда. Рекомендуй эту гостиницу всем весом своего авторитета. За два-три дела ты вернешь свои деньги. Ты ведь знаешь — деньги ходят по кругу!

Он, мент, предлагал мне, Шмайсу, сдавать знакомых, торгующих камнями, антиквариатом.

Заметано, — сказал я ему и больше в Грузии не был.

8

Камнями я не мог уже заниматься — обложили, везде засветился. И я решил ехать в Сыктывкар.

Тесть уже был к тому времени "на небеси", не будет на меня смотреть большим ненавидящим глазом. Квартира у меня уже есть, семья, жена, сын. Еду и думаю: начну там новую жизнь.

И здесь есть смысл рассказать об уникальной афере — афере века, на мой взгляд.

Она являла собой качественно новый род мошенничества и кажется мне своего рода вершиной моей мозговой деятельности.

Глава двадцать седьмая. Пик Михалева

1

Пошел 1982 год. Четвертый уже года как я не сижу. Более того, у меня уже не руки пошли в гору, а дела. Катаясь в Грузию, Харьков, Москву, Саратов, я вел одновременно монтаж и наладку объектов на энерго — системах Коми АССР. А заказов становилось все больше. Неделю тут, неделю там. Приезжаешь, наряды закрываешь — не то, что в совхозе "Гамарджобо".

Я осознаю, что смогу заработать здесь относительно честно. Это похоже на определение "немножко беременна", однако прошу быть снисходительными ко мне и учитывать то, на каком густо криминальном фоне шла до этого моя "маленькая жизнь".

Я порвал все связи с Грузией, Арменией, Азербайджаном, Сочи, Киевом, Москвой. За всем этим было столько истрачено духа, силы, воли, характера. Впустую, на бредовые фантазии. Слава Богу, что все это кончилось. Это порочно и поучительно, этот образ жизни, мышления.

В итоге, если бы не Горбачев, не либеральная "перестройка", то я бы давно уже кончил жизнь на каторге.

Потом я перееду в Москву, а в 1986 году начнется перестройка, кооперативное движение. И я, и вся моя семья активно включимся в новую жизнью.

А пока — заключительный этап моей жизни.

Той жизни.

2

Итак, очередной заплыв за буйки законности.

Я продолжаю плавать, как Одиссей плавал по морю жизни в поисках своей родины.

Я понимал, что "к старому возврата больше нет".

Передо мною снова заснеженная Коми АССР — республика с ее финансовыми, экономическими, политическими возможностями. И я не должен уходить ни вправо, ни влево от нее.

В это время, в 1982 году, мне дали трехкомнатную квартиру в центре города.

Я обставил ее мебелью. Мы наконец-то стали жить втроем: я, моя любимая жена Ирина Вологодская и маленький тогда еще Алеша.

Я купил автомобиль, что являлось своеобразным вызовом для общества. Приобрел за семь тысяч рублей подержанную семилетнюю "копейку" — и стал классовым врагом.

Сколачиваю бригаду: Шлюев, Зубков, Макусинский, Мишук, еще кто-то, кого я, к сожалению, забыл.

В чем сущность бизнеса?

Предприятие, на котором я работал называлось Пуско-наладочным управлением КОМИЛЕСПРОМа. Не только называлось, но и по сути деятельности было таковым. И вот однажды пришел к нам новый человек. Звали его Славка Зыкин. Пьяница, алкоголик, но удивительно умный и способный человек. Он подал мысль, которой мы пользумся сейчас здесь в Москве, и благодаря которой живем-не тужим до сих пор. В чем же ее суть?

3

Наше управление всю жизнь делало пуско-наладочные работы, однако хронически не выполняло план. Славка Зыкин предлагал не раз:

— А почему бы не делать еще и работы, связанные с измерением и испытанием электрооборудования?

Главный энергетик отмахивается, главный инженер тоже, я, старший инженер — тоже отмахиваюсь. Он нам приносит энергонадзоровскую литературу, где черным по белому написано: все электрооборудование в СССР систематически должно быть подвергнуто испытаниям и измерениям, чтобы не возникали пожары, не поражало людей током. Большинство оборудования должно испытываться один раз в год.

И после монтажа оно должно быть испытано. Вводится оборудование — еще раз испытано. И так далее каждый год: всякое оборудование должно испытываться.

Теперь о расценках.

Расценки весьма велики и можно, не занимаясь монтажом, не затрачивая физическую энергию множества людей, легко заработать деньги. Нужно иметь лишь специальные измерительные приборы, документы, протоколы. Талантливый, от Бога, электрик шестого разряда Славка Зыкин показал нам, инженерам, как это делается.

Мы приобрели протоколы. Если на каждое изделие вести протокол, можно получать огромные деньги. В нашем рутинном управлении не знали, что это неотъемлемая часть любого технологического процесса. И это называется монополия!

4

Мы приобрели приборы, организовали бригаду из трех — больше было пока не надо! — человек. Я стал руководителем этого нового дела, и мы начали обмер всех лесхозов Коми АССР. Стали выполнять план, получать приличную зарплату, премии, чего раньше не было.

Но ведь и кроме лесхозов есть крупные и малые эксплуататоры энергосистем. Однако остальная часть производств, кроме лесхозов, подобных испытаний и замеров никогда не делала. Ага!

Я стал обкладывать их. Но когда мы приходили на предприятия, то слышали:

— На пустом месте вы, друзья, хотите деньги получить! Меряете вы там не меряете. Вы бы еще небо пообмеряли! А деньги-то государственные получаете! Идите-ка вы!

— Дорогой! — говоришь ему, остолопу. — И предприятие твое — тоже государственное. И служба наша — государственная. Мы пойдем, но составим акт о твоем отказе. А если контора сгорит — перед государством и ответишь. Это ведь не частная лавочка тебе, товарищ!

Разговоры-то разговорами, но стали мы выяснять: кто может директивно заставить все субъекты хозяйственной деятельности выполнять обмерочные эти работы.

Обратимся к условиям республики Коми. Энергонадзор — чистый миф, но пожарные инспекторы были в каждом поселке, каждой деревне, и они имели право давать такие предписания. Охрана труда — сказка про Курочку Рябу. Мы начинали новый вид бизнеса, или мошенничества, но в нем был определенный толк для хозяйств.

5

Итак, мы связываемся со всеми пожарными инспекциями, которые есть в Коми в пределах нашей досягаемости. Они делают предписание всем субъектам хозяйственной деятельности о необходимости проведения измерения и испытаний всего электрооборудования, которое в их ведении. А наша бригада единственная в республике. И пожарные инспектора устно говорят:

— Эту работу могут выполнить только такие-то и такие-то люди. Обращайтесь к Михалеву.

Нам звонят, мы выезжаем, составляем смету по госрасценкам, договор. И по трудовому договору подряда получаем деньги. Мы стали обмерять всю Коми и получать такие деньги, что видели небо в алмазах. Это были чистые законные деньги. Душа моя была спокойна, как у младенца, сосущего материнскую грудь. Наша бригада выросла до двенадцати человек. Она сутками обмеряла республику из одного конца в другой, вдоль и поперек, а потом обратно.

Ирина Владимировна едва успевала на пишущей машинке печатать и оформлять протоколы. Мы едва успевали расписываться в получении денег.

Но все-таки, рассчитываясь с нами, руководители предприятий жаловались:

— Вы получаете хорошие деньги, но не приносите практической пользы нашему предприятию… Вы бы кабель заменили да пускатели, да сделали бы заземление…

6

Мы-то могли бы, да хто ж нам дасть? У совхоза и лесхоза нет ни кабеля, ни лишнего светильника. При социалистическом способе хозяйствовании нельзя было достать ничего. Материалы приходили только по разнарядкам и были строго лимитированы. Хозяйства должны были заранее подавать заявку в свои высшие руководящие органы и им высылали, к примеру, пять светильников на год, пять пускателей — мизер. А чтобы более существенные объемы получить, надо было толкачам ехать в Москву и ходить по Министерствам. Давать взятки.

А в это время доярок било током, коровы и свиньи на дыбы становились, света не было, лесные хозяйства стояли. Если бы нам было где взять тогда кабель, светильники, лампы, выключатели, розетки — это принесло бы ощутимую пользу для хозяйств. А нам еще и большие деньги. Так где же приобрести материалы?

7

Это — длинная история, как я стал находить заводы, где делали только кабеля, где выпускали только коробки распаечные, как в Кохтла-Ярве. Это в Прибалтике возле Таллина. Розетки и выключатели, лампы, пускатели и кнопки, провода — все за взятки я приобретал на базах. Двигатели, насосы — все брал за свои наличные деньги и привозил в совхозы. Сто метров кабеля стоили двадцать рублей, а уложить — шесть. Объемы работ мы приписывать не могли существовали проверочные органы.

Мы писали во всех наших документах "капитальный ремонт оборудования". Сюда входили: демонтаж, ревизия, монтаж, испытание, установочные работы, запуск, сдаточные испытания — те из работ, на которые есть высокие расценки и которые с лихвой окупали приобретенное мною за взятки. То, что стоит в магазине пятьдесят рублей, я на базе покупаю за три рубля. Прибыль. Три тысячи, допустим, прибыль. Из них — тысяча рабочим, тридцать процентов от всей суммы себе и тысяча — на дальнейшие закупки. Кто же станет работать себе в убыток?

Управлялись мы по всей республике зимой и летом. На предприятиях "Сельхозтехники" эту работу целый цех делал за три месяца, а у меня три человека — за две недели. Трудно с транспортом — на лесовозах ездили. Огромные объекты делали. Работа начиналась в шесть часов утра и заканчивалась в двенадцать часов ночи. На ферме ели и спали среди москитов. Москиты человека сжирают заживо, и в этом состоянии наши рабочие работали 20 часов в сутки. Рабочий получал у нас 1000 рублей в месяц в сравнении со средней зарплатой их коллег в 200 рублей.

Я один собирал деньги, а остальные — все пропивали.

Кто были наши кадры?

Это были люди, отсидевшие срока. Таких там много. Почти все алкоголики. Объект сдан — неделя пьянки до невменяемости. Большинство людей уже померли, хотя им тогда было по 35–40 лет. Спились. Они абсолютно не умели отдыхать, у них не было представления об отдыхе. А кто и когда учил их, бывших зеков, отдыхать? Но лучших электромонтажников, специалистов я и доселе не встречал. Даже новые люди, которые к нам попадали, за месяц становились универсальными специалистами. Они все умели работать с монтажным пистолетом, все бесстрашно зависали на сгнивших столбах электропередач с "кошками" на ногах.

Моя задача — составить смету, подписать договор, поехать то в Саратов, то в Прибалтику, Киев, Куйбышев, привезти в Коми товар. Могли и арестовать — товар ворованный. Хотя тогда ОБХСС ловили больше тех, кто водкой торгует, одеждой, свининой, окорочками, икрой, рыбой — ничего же не было. Никому в голову не могло прийти, что можно воровать пускатели, кабеля и светильники.

Нашел я в Москве склады и тех, кто торгует охранной сигнализацией. Покупал в огромных количествах датчики, охранные и пожарные спринклеры, приборы, пульты управления. Я опутал техническим проводом ТРП всю Коми АССР.

Когда дело шло к следствию, у меня было оборудовано триста шестьдесят восемь объектов. Это за пять лет.

8

В это время за мной стали охотиться отделы по борьбе с хищением государственной собственности в каждом отдельном районе. А в Визиге — есть такой поселок — с особым рвением. ОБХСС вызывает:

— Вы сделали объект. Где взяли материалы?

Вспоминал я тогда строительство бани на поселении в Ёдве и в Мозындоре.

Я говорю:

— Старые ремонтировали, восстанавливали, ревизировали, их же и ставили…

Местные электрики говорят: — мы такую работу сами могли бы делать, были бы материалы. У них, мол, есть, а у нас нет — почему? Где вы берете?

— Где брал, там уж нет…

Дело передают в МВД Коми. Меня вызывает начальник ОБХСС Шехоткин Василий Александрович. Хороший человек, Царство небесное: два года тому назад — под Новый 2001 год — его убили. Был он такой мент, что не знаю, посадил ли он кого вообще. Хотя, может, не умел посадить.

Начались наши с ним длительные беседы. Ночами разговаривали, выпивали, в баню вместе ходили. Он мне и говорит:

— Николай Александрович, давай, мы тебя запишем в агентуру. Ты будешь нам помогать в качестве эксперта. Работа непыльная. Будем тебя привлекать на объекты, где работают армяне, грузины. Что строят и как воруют, а мы будем закрывать глаза на твои художества.

Я говорю:

— Я буду тебе долю платить, но войти в агентуру я не могу, Василий Александрович. Извини-подвинься.

Но у него план по заготовкам агентуры.

Оказалось, Шехоткин сам, своей рукой, от моего имени написал заявление, и меня включили в агентуру. Это я узнал через пять лет, уже в Москве первопрестольной, что числился у них в застольной агентуре. Выпиваем, закусываем, паримся.

Но я не таких ментов ломал. Мы договорились на том, что я буду платить ему три процента от стоимости наших шабашек. Он брал всем: магнитофонами, водкой, икрой, девочками, банями…

И за эти три процента он обезопасил меня настолько, что обо мне же легенды пошли. Под прикрытием ОБХСС мы "бомбили" катастрофически.

Мы работаем — местный ОБХСС стоит рядом.

— Мы, говорят, считаем, сколько у вас рабочих часов и сколько денег вы получите.

— Считайте, если своих денег мало.

Мрак. Они прекрасно знали, что я четырежды судим. Охота за мной шла вплотную. Но Василий Александрович говорил о нас егерям:

— Они честно получают деньги. Мы их под контролем держим.

Так длилось с 81-го по 85-ый, примерно, год.

Работа у нас кипит.

Но с расценками в СССР было плохо дело. Каждое ведомство, республика, министерство, имело свои ценники. Это создавало большую путаницу. Единой, строгой системы в СССР не было. И вот я решил, чтобы обезопасить себя, создать собственный ценник,т. е. собственный ценник КОМИ АССР.

9

Он у меня сохранился, этот исторический для развития плана ГОЭЛРО в Коми документ. Нужно было утвердить в министерстве сельского хозяйства Коми, подписать министром или заместителем и обкомом профсоюза. Я взял много самых разных ценников отраслевых из самых разных ведомств и организаций и сделал сборник единых цен и расценок. Нужных мне расценок. Я надергал из других отраслей, из оборонной промышленности, из горно-рудной, из атомной энергетики. Там ставки намного выше, чем в сельском хозяйстве. И в несколько пунктов я опытной, недрогнувшей рукой вписываю несколько крайне мне необходимых расценок. Вся книжка пошла на утверждение. Ни один из больших экспертов на эти пункты не обратил внимания, хотя они пятикратно превышали действующую к этому дню расценку в сельском и лесном хозяйстве республики.

Подписал этот опус замминистра сельского хозяйства Коми. Иду в обком профсоюза, где сидел в промышленном отделе друг моего тестя Владимира Дмитриевича Савенкова. После министерской визы он тоже подмахнул. И так у нас в Коми АССР вышел мой собственный ценник. Мной разработанный, мной внедренный в производственную практику республики. И в моих же личных интересах.

Афера века по тем временам.

10

Теперь я мог работать спокойно, приходя в любое предприятие. Там все наряды, все сметы проверяют главный экономист, главный бухгалтер, плановики, главный энергетик. Каждому нужны основания для начисления сумм зарплаты — книжка расценок. Они могли любые деньги заплатить: чужие же, не свои. Там совхозы по году зарплаты не видят. И десять тысяч рублей в казне — это месячная зарплата всего совхоза. Но несколько сот отстегиваешь директору, несколько — главному инженеру, в бухгалтерию шоколадных конфет принесешь и бутылочку "шампанского". А в Коми подпись на десять тысяч можно было получить за две-три бутылки водки. Там ни в райкоме партии, ни директор любого хозяйства не начинают работы, пока не примут стакана водки.

Приходишь к директору совхоза — в портфеле водка, закуска. Говоришь:

— Надо такой-то объект сделать. Давай мне его — позарез надо!

И тут же мне:

— Водка есть?

— Есть.

Нажимает кнопку — является секретарь, из приемной.

— Два стакана.

Приносит этот секретарь два стакана. Я и наливаю два. То, что я за рулем — никого не волнует: обязан пить, а дальше твои проблемы. Где-то говорят "мы повязаны кровью, товарищ". Здесь же ты должен быть повязан водкой. Тогда ты свой, тебе верят.

Там, а не на зонах, я начал курить и выпивать. Только так можно было дела делать. Не пойму, как алкашом не стал! Хоть бы закусить давали. Бонза позвонит, секретарше и по-вятски ей:

— Цай.

Секретарь приносит два стакана чаю.

В совхоз приезжаешь с утречка — директор уже шатаясь по гаражу ходит, шоферы пьяные, доярки полупьяные. В гараже в девять утра уже все пьяные в пимах, дубленках, шапках меховых. Директор на кого-то орет:

— Я тебя в тюрьме сгною!

Вывод: все разворовано, всем все равно.

Итак, вооруженные до зубов моими расценками, мы с удвоенной силой и уверенные в своей правоте стали "бомбить" казну республики и процветать.

Но тут наступил критический момент.

11

В 83 году мне сорок один год.

Ирина родила мою любимую дочь Валентину. Прекрасная девочка, взрослеющий мой ребенок. Сейчас уже выросла: умная, стройная, строгая, принципиальная.

Примерно годом позже мы сдали серьезный объект, и я получил хорошие деньги.

Я выезжал тогда еще за пределы Сыктывкара и в Киев, и в Сочи. По работе и на отдых.

Обычно, с первого дня отпуска всю дорогу до солнечного Сочи мы с семьей проходили на своей машине. Первым личным авто была у меня там старая "копейка". Потом купил трехлетнюю, почти новую, у начальника ОБХСС.

В Сыктывкаре мы обычно ставили машину на грузовую платформу и ехали до Кирова. Там железная дорога прерывается.

В Кирове спускаем машину и едем автотрассами на Киев, Москву, на Конотоп, где у меня жили мама и сестра. Мы привозили им дефицитные продукты, рыбу, икру, семгу. И сердце мое глупое купалось в счастье, когда я видел сияющие добром и покоем глаза мамы. Она видела: наконец-то сынок женат и преуспевает, у нее внук и внучка, которые — даст Бог — не будут знать холода в костях и голода в лаптях… Ей нравилась спокойная и рассудительная северянка Ирина.

Кто-то скажет: странная у вас, Николай Александрович, мама. Ведь она пожизненно знала или догадывалась, что ваши доходы — не чисты. Так чему же радоваться?

А я отвечу: если самый заблудший мужчина ради этого счастья в материнских глазах не совершил безумного поступка, то это еще одно его заблуждение. И если, во имя спасения своего больного ребенка мать откажется от трансплантации ему своего здорового органа, то она, как было сказано в одном старом кинофильме, не мать ему, а ехидна, пожирающая свое дитя. Она, моя мама — Царствие ей Небесное! — просто отдала мне свою жизнь. Перефразируя Есенина, "она бы вилами пришла вас заколоть за каждый крик ваш, брошенный в меня".

Может быть и есть матери, думающие и поступающие иначе… Но спрос-то за детей с них, а не с ребенка: твоя плоть, твоя кровь, твое воспитание. Как и с меня спрос нынче, когда сегодня мой сын, а ее внук Алексей, становится наркоманом. Спрос с меня. И если он завяжет, то я буду безмерно счастлив. Но во мне нет силы материнской любви. Я исковеркан и жесток. Я ненавижу наркоманов. Они для меня все равно, что педики.

И пусть бы он лучше на свет не родился, думаю я, раздираемый любовью и презрением к нему. И сам удивляюсь мудрому терпению матерей…

12

Но я отвлекся от основной линии.

Итак, в 84-ом году я отработал в совхозе.

Все время работ я в понедельник уезжал из дому, а в пятницу возвращался. Потому что далеко. И в этот раз приезжаю домой, уже куплены билеты в Сочи и завтра, в шесть утра субботы, самолет вылетает. Этот раз решили лететь самолетом.

Мы уже приготовили все вещи, дети ждут путешествия и у меня еще все хорошо. Я часов в десять вечера ванну принял, выхожу — звонок в дверь. Заходит "цветной" лейтенант.

— Михалев тут живет?

— Тут.

— Надо пройти для выяснения кое-каких обстоятельств в городской отдел милиции.

— А, может, завтра утром?

Говорю, а сам думаю: в Сочи рвану, а там уж потом разберемся. Потому что могли в любой момент посадить. Это чувство не покидало меня все прожитые годы. И в Коми я чувствовал, что обстановка накаляется.

— Завтра нельзя, сейчас надо.

— Ирина Владимировна, дай мне, пожалуйста, теплое белье… На Руси ведь как? От тюрьмы да от сумы не зарекайся. Или, как говорил поэт Крылов: "…Что сходит с рук ворам, за то воришек бьют…"

Она, родная, кладет мне в сидорок зубную щетку, полотенце, сигарет блок, потому что я всегда готов. И она готова. За что, Господи, наградил меня грешного и недостойного такой женой? Уж не маминой ли молитвою…

13

Выхожу на улицу.

Стоит почтовый "москвич"-сапожок. Оказывается, они за мной следили уже несколько дней. И вообще я числился, как оказалось, во всесоюзном розыске. Меня закрывают в будку, привозят в городской отдел милиции, дежурному майору сдают.

Дежурный, как водится, под турахом.

Николай, Александрович, вы у нас, дорогой, арестованы. Попались, как простой урка.

За что же такая честь: быть вами арестованным?

Оказывается, в Сисольском районе, город Визига, где я делал когда-то ферму, возбудили против меня дело. Шьют хищение государственного имущества мошенническим путем, подделку документов. Это серьезная и тяжкая статья.[63] Мне она уже не по силам. Но я снова в розыске.

— Мы много за вами следили, охотились и не могли вас поймать.

— Я тут прописан, у меня тут семья, я никуда не скрываюсь. Чего за мной охотиться? — стараясь выглядеть спокойным, отвечаю я и иду в камеру. Думать о превратностях судьбы.

За мной закрывают одни двери, вторые. Сижу. В туалет не выводят. Часа в два ночи ведут к дежурному майору. Он мне докладывает:

— Мы дали телеграмму в Визингу. Сообщили, что вас арестовали. Если была бы ответная телефонограмма, то мы вас, с санкции прокурора, отправили бы по этапу в тюрьму города Визиги. Но нам пока не ответили. Сейчас даю вторую телеграмму. Если не ответят на вторую, то будем решать с вами вопрос. Понятно?

Чего ж тут не понять. Я уже прокручиваю в голове все возможные и невозможные нюансы защиты и деталей поведения на следствии. И чувствую — не тот я, что был. Не тот. Нет живости фантазий — только страх.

Поверил в свою новую, относительно благопристойную жизнь — да хто ж тебе дасть? Такая жизнь расслабляет, однако. Похоже, что не для меня она, эта жизнь. Побаловались и — будет. Суши сухари.

В пять утра снова заходит он же, мой неусыпный страж, и уже в нормальном подпитии говорит:

— Я вас отпускаю. В соответствии с законом я не имею права вас продержать более трех часов. Ну нет почему-то ответа на телеграмму, санкция на арест не подтверждена. Все. Извините, до свидания.

Вот тебе булка с маком, наркоман проклятый! У нас ведь как: либо в рыло, либо ручку пожалуйте.

До свидания, — говорю и я.

14

Позвольте анекдот.

В темной пещере висят вниз головой, по своему обыкновению, летучие мыши. Вдруг одна резко вскидывается и садится головою кверху. "Что это с ней?" — встревожено спрашивает одна из них свою соседку. "Опять сознание потеряла…" — печально отвечает та.

Таковым необычным, но на редкость соответствующим соблюдению законности, было поведение мента. Может быть, у него была кратковременная потеря сознания?.. Но история советской милиции может гордиться подвигом неизвестного майора. Даже сейчас, во время демократии, насколько мне известно, ничего похожего не происходит.

Я прихожу домой:

— Ирина! Собирай детей в путь, быстро! Меня посадят. Уже явно дело возбуждено, тюрьма плачет. Просто в ночь на субботу никого на местах не было — ни прокурора, ни начальника милиции. А дежурный пьяный сидит. Он и выпустил.

Мы быстренько всей семьей в самолет — и в Сочи. Отдыхаем, называется. Эх, думаю, "погибоши, аки обри". Жду. Мы три недели там были. Я знаю, что если вернусь, то меня наверняка посадят. Я жду и уже знаю, что из Коми надо бежать. Бежать в большой многомиллионный город. А город этот, как вы догадываетесь, — Москва, хоть я в ней и наследил изрядно.

Круг замкнулся, дамы и господа.

15

Чего хотел я достичь, садясь за написание этой книги? Наверное, сбросить груз прошлого и направить свою волю к достижению семи дел духовного милосердия:

неведущего научить истине и добру;

обратить грешника от заблуждения пути его;

подать ближнему благовременный совет;

печального утешить;

молиться за ближних, а особенно за погибающего грешника;

не воздавать ближнему злом за зло;

простить в сердце врага.

Однако боюсь, что все это — лишь договор о намерениях между собственной совестью и Небом. Увы! — мне есть в чем упрекнуть себя. И я решился всего лишь на упрек. Менять лошадей поздно — жизнь позади.

Но я пишу вторую и третью книги о новом времени. О современном грязном бизнесе, где так трудно оставаться человеком, масть которого — один на льдине.

Каждый человек боится смерти. Он должен выбрать себе приличную болезнь и с ней тихонько привыкать к умиранию. Моя болезнь — бизнес.

Это, на мой взгляд, звучит предельно оптимистично.

И это — финал первой части книги моей судьбы, дамы и господа.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

Литературная запись Николая ШИПИЛОВА

Все перепечатки и издательство настоящего текста без согласования с автором не допускаются.

Москва, тел/факс (095) 788-18-62

Примечания

1

Шешеня — главарь крупнейшей банды, действовавшей в наших местах с 43 по 50 г.г. минувшего века и убитый моим дедом Михаилом Хорошко. (Здесь и далее прим. автора)

2

По причине своего рождения на "временно оккупированной территории" я не мог поступить в суворовское училище в г. Москву после 4 класса в 11 лет, хотя, как большинство послевоенных мальчишек, мечтал об офицерских погонах. И кто знает, как сложилась бы моя маленькая жизнь! Знали бы советские особисты, что немецкие оккупанты спасли мне жизнь в своем походном лазарете, когда, едва научившись ходить, я, играя с другими детьми на их военном аэродроме, упал в двухметровой глубины яму с битым стеклом. Разбил голову так, что до сих пор на ней остались шрамы. А штопали ее — немецкие врачи.(Автор.)

3

Вот показательная история одного, лучшего из конотопских зданий, которому за двести лет. Серо-зеленого камня дом в готическом исполнении. Администрации каких только властей не пережил он со времен сургучных печатей и до времен штемпельной краски! Вокруг него разбит городской парк бывший имени Кирова (Кострикова) и брусчатая площадь, по которой приятно, наверное, маршировать военным. И все властолюбцы выбирали для штаб-квартиры именно этот исторический дом. Теперь в нем — мэрия, при царе была — жандармерия, при советах — горисполком, при немцах — гестапо: комм, комм. Нынче все чиновники выстроили себе личные замки. Нет чтобы построить себе новое здание — отдай чужое и готовенькое! Говорят, что теперь его выкрасили в белый цвет, под Белый Дом закосили. Наш брат мошенник — чистое дитя в сравнении с ними. Мы-то сполна платим. Я лично хлебнул каторги. Они мошенничают под сенью законов. Вот кто настоящие воры при законе.

Так меняются декорации и актеры, а суть вселенского театра — не меняется. Тут вспомнишь и Пушкина, и Шекспира — гениальных лирических философов.(Автор)

4

"Жужелкой" у нас называют угольный шлак из паровозных топок, целые горы которого высились в тупиках у железной дороги.(Автор)

5

Торгсин — торговля с иностранцами была организована большевиками во время голодовки 1933 года.

6

Необходимым условием сдачи и приемки было поставлено лицемерное условие, что принимается только лом золотых изделий и драгоценных камней. То есть, даже если вы сдавали целую и невредимую фамильную драгоценность — кольцо, например, с изумрудом — то оценивалось не изделие, а его составляющие, находящиеся якобы в непригодности. Так за бесценок вымарщивалось из-под ног будущих поколений "россиян" пресловутое "материальное благосостояние".

7

Считаю своим долгом процитировать из журнала "Посев" за 1983 год, № 12: "…Украина наиболее пострадала от этого преступления… как наиболее земледельческая территория. Коммунистам не так уж нужны были колхозы, им нужно было, чтобы сломленный крестьянин пришел к партии за куском хлеба… работать на партию… да еще платить налоги…" Это о 1929-33 гг.(Автор)

8

Старший полицейский типа урядника в криминальной полиции.(Автор)

9

Халявой всегда называлось голенище сапога, а не то, что подразумевается сегодня. Русский язык, если учесть, что под словом "язык" наши предки подразумевали понятие "народ", пострадал не меньше самого этого народа.(Автор)

10

Как тут не вспомнить акына Джамбула Джабаева, который однажды от усердия обмочил под собой подушечку, сидя на сцене Большого театра и вопияше: "…Слушайте, степи акына Джамбула! Слушай Каскен, Каскелен, Каракон — я славлю Великий Советский Закон!" И эти, сделанные русскими — да и русскими ли? — переводчиками стихи мы учили на уроках литературы, которая была одним из моих любимых предметов. (Автор)

11

Гребля — запруд (укр.). (Автор)

12

Партийный деятель на послевоенной Украине.(Автор)

13

По определению международного трибунала в Мадриде применение интернационалистическим капиталом, т. е. не принадлежащим по сути своей ни одному государству или нации, методик МВФ для населения "развивающихся" стран, таких как Аргентина, и России в их числе, имело своей целью следующее. Цитирую: "…целенаправленное убийство людей посредством навязанных обманным путем договоров, и эту политику следует расценивать, как следствие преступления, а не ошибки". О Государственном геноциде в России, М., 1998 г.(Автор)

14

Маркшейдеры — подземные геодезисты.(Автор)

15

10 % из зарплаты вычитались, если специалист занимал инженерную должность, не имея диплома о высшем образовании. (Автор)

16

Бан (жарг.) — железнодорожный вокзал.(Автор)

17

Иск. — термоски.(Автор)

18

Я весьма благодарен этому человеку, который позже во многом помог мне. Может быть, только благодаря ему я и жив до сих пор. Он ушел в отставку в генеральском звании.(Автор)

19

Не будем забывать о том, что в те времена можно было посидеть вдвоем в ресторане на двадцать пять рублей, а двести их — это полтора месячных оклада советского инженера.(Автор)

20

ФИАН — Физический институт Академии Наук, где и были выращены искусственные алмазы — фианиты.(Автор)

21

Дом предварительного заключения, которых было всего два в стране: в Питере на Лиговке, и в Москве — на Петровке.(Автор)

22

По запросу наши юристы стали готовить документы заблаговременно, и заблаговременно же отпечатали приговор Рокотову и Файбушенко с высшей мерой наказания, забыв при этом сфальсифицировать дату сдачи в типографию. Оказалось, что отпечатан был приговор раньше, чем суд фактически вынес его. (Автор)

23

Из поэмы Николая Шипилова "Прощайте, дворяне!"(Автор)

24

Это люди, обладающие определенными качествами и способностями провокаторов, давшие согласие сотрудничать с ментами на "разработку" интересующих тех лиц, а потом вульгарно доносить и выходить "на свободу с чистой совестью".(Автор)

25

ИТУ — исправительные трудовые учреждения.

26

Матрасовка- чехол серого цвета на матрац.(Автор)

27

Вертухай — коридорный надзиратель.(Автор)

28

В. Буковского тогда обменяли на бывшего чилийского коммунистического деятеля Луиса Корвалана.(Автор)

29

Генеральный прокурор СССР(Автор)

30

Индюшник (жарг.) — индийский чай в цыбиках со слониками.(Автор)

31

Особые лагеря созданы с 1948 года.

32

Ментов обычно не расстреливали. Кто представляет себе эту работу в гальваническом цеху, в кислотных парах и по колено в воде, сам может сделать выводы о том, что это за помилование. В мое время, повторяю, там за хорошо отлаженную систему взяток отбывала срок вся Прокуратура Киргизской ССР, человек двадцать пять — тридцать во главе Прокурором Киргизии. А кто не брал? Кому не давали. А кто сейчас не берет? Кому не дают. Мир и делится на грешных, святых и никаких.(Автор)

33

Константин (ок. 285 — 337 гг.) — римский император (306 — 337 гг.). В 313 г. предоставил христианству равные с другими религиями права, а с 324 объявил христианство государственной религией Римской империи. Сам перед смертью принял христианство.(Автор)

34

Читатель спросит: а как же другие? Но об этом нужно спросить у них самих, у других. На то они и другие.(Автор)

35

Автор прекрасно понимает, что историю делают деньги, вкладываемые в человеческие пороки. Но это понимается с годами мук, шальных поступков и спокойных раздумий.(Автор)

36

Кто-то скажет, что порядочные люди так не поступают. Верно. Это так. Потому-то их и не осталось почти порядочных людей — их выморили власти предержащие.(Автор)

37

Цинкографы — те, кто изготавливает клише на цинковых пластинах. Технология известная: берется названная пластина, но которую нанесен светочувствительный слой и на нее накладывается фотонегатив того документа, что тебе нужен, один к одному. Все это засвечивается ультрафиолетом. Потом незасвеченные места травятся соляной вместе с серной (кислотой. Получается клише.(Автор)

38

Тогдашний министр внутренних дел СССР (Автор)

39

Господа — (тур.)(Автор)

40

Перед нашей акцией. (Автор)

41

Страшно подумать: сколько наших "выпускников" доселе трудятся на благо общества от Москвы до самых до окраин! Возможно, кто-то из них уже в правительстве, а мы все думаем: где у них голов(Автор)

42

Тогда весьма и весьма непросто было достать все эти составляющие. Я нашел, где купить несколько бадеек смолы, умягчителя и прочего. (Автор)

43

ОРС — отдел рабочего снабжения при советской власти.(Автор)

44

До конца срока Кашлюнов сиделя и освободился из зоны по 2/3, как "наседка" города Белая Церковь, где пекли самый вкусный в мире хлеб. Завербовался он в агентуру сразу потому, что по природе своей — мент.

45

От Юдкина и ждать было нечего. Вроде, черт бы сними. Я использовал их маниакальную страсть к наживе, не было в наших делах эпизода, где каждый из них не был бы запачкан по самую плешь. Я разрабатывал операцию и пускал их вперед, как собак со сворки. Словом, никак они не могли спрыгнуть с подножки состава, где мне предназначалась функция паровоза. (Автор)

46

Им у нас была милая женщина-майор из Управления внутренних дел с улицы Короленко.(Автор)

47

Так называется оперчасть.

48

Те из зека, которые идут в обслугу камер.

49

Мент, который приносит в камеру устные объявления и вручает различные документы.

50

Трюм — карцер, где через день дают из еды лишь жидкий чай, хлеб а спать приходится, привязав себя чем только можно к батарее отопления, в которой тепло еще жиже, чем трюмный чай.(Автор)

51

Вольняшки — вольнонаемные сотрудники лагеря.(Автор)

52

Кстати, на днях (лето 2002 г.) я на Подоле пытался найти этот дом по ул. Ратманской. Улица переименована в ул. Веденскую, а на месте дома 33 строится новый элитный дом. (Автор.)

53

От крапа. Коц — это крап. Надо сказать еще, что коц был у всех картежников и был он весьма своеобразен, неповторим.(Автор)

54

Маланцы — евреи (жарг.)(Автор)

55

Возможно, у читающего возникнет вопрос: все эти льготные формы железнодорожных билетов и служебные удостоверения — они откуда? Неужто нужно было с самого начала налаживать весь типографский процесс? Уверяю вас, не было ничего проще. Дело в том, что после отбывания срока каждый может зайти в тот народный суд, где был осужден и взять свое дело для изучения. Повод найдется всегда. Так я и сделал, вернувшись в Киев. Запросил из архива всю коза ностру. Там все для меня бережно сохранили все негативы лежали в аккуратных конвертиках, все "подписано" — и с плеч долой. Из многочисленных томов дела я сбондил все, что мне было нужно для продолжения дела с прежними "льготами".А в течение двух месяцев на Ратманской,33, мы все отпечатали.(Автор)

56

"Маланцы" — (жарг) — евреи (Автор)

57

Коми АССР- Автор

58

Парма(коми) — лес.(Автор)

59

Прошу читателя быть снисходительным к морально-этической стороне моего поведения, а я в свою очередь искренне желаю ему никогда не доводить свою жизнь до той черты, за которой представления о морали становятся столь своеобразными. Пусть оправданием мне будет хотя бы то, что мы с Ириной Владимировной всю жизнь с тех пор вместе.(Автор)

60

RARA AVIS (лат.) — редкая птица (Автор.)

61

Первая книга царств, 14, 43.(Автор)

62

Шабарить — (Жарг) — курить анашу (Автор)

63

Статья 83 часть 2, до 10 лет.(Автор)

Content

Владимир Шитов
Один на льдине

От редакции

Глава первая. Конотоп

Глава вторая. От техникума до Кума

Глава третья. Первый арест

Глава четвертая. Погружение во мрак

Глава пятая. Бутырская цивилизация

Глава шестая. Юдкин и др.

Глава седьмая. Этапы

Глава восьмая. Контингент

Глава девятая. Академия законников

Глава десятая. Интербригада

Глава одиннадцатая. Бес в типографской краске

Глава двенадцатая. Операция "Гознак"

Глава тринадцатая. Провал

Глава четырнадцатая. Крах

Глава пятнадцатая. Неразмыкаемый круг

Глава шестнадцатая. На побывку

Глава семнадцатая. Дубль три

Глава восемнадцатая. В Сарновской путине

Глава девятнадцатая. Дорога на север

Глава двадцатая. Женитьба — не напасть

Глава двадцать первая. Лесоповал

Глава двадцать вторая. Зеро

Глава двадцать третья. Сок Гевейи

Глава двадцать четвертая. Бизнес — пасьянс

Глава двадцать пятая. Rara avis

Глава двадцать шестая. Кавказский пленник

Глава двадцать седьмая. Пик Михалева

Примечания