Кристоф Рехаге

Самый большой дурак под солнцем. 4646 километров пешком домой

Маме

The LongestWay

Christoph Rehage

© 2012 by Piper Verlag GmbH, Munchen

Литературная редактура Тарасенко А.

В конце пути

20 октября 2008 года.

Турфан, город-оазис на западе Китая

Я стою посреди улицы. Впереди – платный дорожно-пропускной пункт, пара магазинчиков и пустыня Гоби. Потными ладонями сжимаю рукоятки тележки с вещами. Боль в ногах, ветер, пустыня и даже полицейские, преграждающие мне путь, – это все меня не трогает. Еще сердце побаливает. Но думаю я лишь о том, что скоро все это закончится.

– Здесь ты не пройдешь, – объявляет тот полицейский, что потолще, делая пренебрежительный жест рукой.

У него на ремне такая огромная связка ключей, что он, без сомнения, сможет отпереть и запереть любую закусочную на четыре с половиной тысячи километров вокруг – отсюда и до Пекина. Эта связка и негромкий голос сразу дают понять, что именно он тут начальник.

– Слишком опасно, – объясняет другой полицейский, упакованный в оранжевый сигнальный жилет. На всякий случай он очень медленно и четко повторяет последнее слово:

– О-пас-но!

Слоги повисают в воздухе, потом ветер сдувает их вместе с пустынной пылью. Несколько секунд мы трое тупо смотрим друг на друга.

Как бы мне хотелось просто пройти сквозь них. Но Сигнальный Жилет показывает на небо позади меня и поясняет:

– Штормовое предупреждение! Мы перекрываем улицу.

В самом деле, по небу расползаются две громадные дождевые тучи. Они набухают на глазах и готовы взорваться, обрушив на нас свою черную мощь.

Но я должен идти дальше. Иначе никак.

Ключам, по-видимому, пришла в голову идея.

– Ты вообще знаешь китайский?

– Да, – отвечаю я.

– А, так он знает китайский! – Сигнальный Жилет приходит в восторг, а Ключи продолжают, уже без церемоний:

– Разворачивайся и иди назад в город! Здесь скоро станет слишком опасно!

– Я пойду дальше.

– Абсолютно исключено!

– Я должен.

– Не получится! Разворачивайся. Может, завтра удастся.

Ну как же мне им объяснить?

– Мне нужно сегодня идти дальше!

– А куда?

– В Урумчи.

– Урумчи? До него же почти двести километров!

Ключи начинают подозревать, что здесь что-то не так.

– Подожди-ка! – говорят они. – Почему ты не на машине?

– Я всегда хожу пешком. Я так пришел и так пойду дальше.

– А откуда ты пришел?

– Из Пекина.

– Из Пекина?!

Китайцы любят добавлять в конце слова звук «а», чтобы выразить изумление, и Ключи тоже так делают:

– Пекина-а?! – Он долго тянет свое «а-а». – Пешком-а?!

– Именно так.

Полицейские недоуменно переглядываются и осматривают меня с головы до ног. Иностранец ростом за метр девяносто, в обносках, заросший диким волосом и косматой бородой, глаза налиты кровью, волочит за собой через пустыню Гоби белую тележку. Теперь Ключи сообразили сделать то, что нужно было сделать сразу.

– Паспорт и виза! – гаркнули они.

Подавляя гнев, я начинаю копаться в недрах тележки, отыскивая документы. Краем глаза я замечаю, как Сигнальный Жилет с любопытством вытягивает вперед шею, а Ключи что-то говорят в рацию.

Из магазинчиков возле пропускного пункта выбежали зрители: крестьянам тоже охота посмотреть на спектакль. Длинноволосый бородатый иностранец, ввязавшийся в конфликт с полицией и бранящийся на незнакомом языке – такое не каждый день увидишь! Я для них экзотический аттракцион.

Между дыней и коробкой печенья я нашел пакет с документами и извлек паспорт. Сорок восемь страниц, оформленных три месяца назад – безупречная частица собственности ФРГ. Респектабельное бордо на неприглядной серо-бурой мешковине Гоби.

Ключи листают паспорт двумя пальцами, разглядывают фотографию. «Кристоф Рехаге, – написано в паспорте, – родился девятого ноября тысяча девятьсот восемьдесят первого года в Ганновере».

Некоторое время Ключи делают вид, что эта информация имеет для них какое-то значение, потом захлопывают паспорт и кричат:

– Виза!

– Она же у тебя перед глазами, – говорю я зло. – Если бы ты умел читать, ты бы ее уже нашел!

Растерянные Ключи снова листают мой паспорт, а я решаю снова их поддеть:

– Может, прочесть для тебя вслух?

Кто-то из крестьян начинает хихикать, Сигнальный Жилет смотрит обескураженно, но Ключи игнорируют мою наглость, погруженные в изучение бумаг. Я бездумно слежу за тучами, несущимися над пустыней.

– Немец? – спрашивают они.

– Да.

– Откуда и куда идешь?

– Из Пекина в Урумчи.

– И все пешком?

– Да.

– Гм… и никаких других средств передвижения?

– Нет. – Я вспоминаю голубой старый грузовой велосипед, на котором мы с братом прогрохотали через пустыню пару недель назад.

Ключи берут тайм-аут, чтобы собраться с мыслями, затем продолжают:

– Давно в Китае?

– Три года.

– Чем занимались?

– Учебой.

– В Пекине?

– Да.

– Но здесь написано, – Ключи снова листают паспорт и смотрят на меня подозрительно, – здесь написано, что виза выдана в Циндао!

Город Циндао расположен на востоке страны, далеко и от Пекина, и от моего собственного пути. И хотя я уже несколько лет там не был, я решаю немного соврать, чтобы не множить сложности:

– Да, все верно, прекрасный город. Я подавал там заявку на визу, когда был в отпуске.

Зачем докладывать всем и каждому, что мой знакомый, используя свои сомнительные деловые связи в Пекине, помог мне продлить визу. Из-за ажиотажа перед Олимпиадой с продлением возникли трудности. Ключи с недоверием смотрят на меня и поднимают еще один важный вопрос.

– Что у вас тут? – спросили они, указав на тележку.

– Одежда, спальный мешок, еда, вода – все, что нужно в дороге.

– А это палатка?

– Да.

– Но ночевать в палатках здесь запрещено.

– Да я и сам ненавижу палатки.

– Эта тележка из Германии? – продолжают допрос Ключи, и теперь уже я не могу понять, к чему они клонят.

Немецкая ли это тележка? Ах да. В Германию-то я и направлялся, пока ситуация не вышла из-под контроля.

– Нет, тележка из Чжанъе. – Я показываю на улицу позади меня. Некоторые крестьяне оборачиваются и вглядываются куда-то, надеясь, наверное, разглядеть по ту сторону Гоби господина Вана и его сварочную мастерскую.

– Надеюсь, мы закончили? – спрашиваю я нетерпеливо. – Мне еще идти сегодня.

– Возвращайся в город! – приказывают Ключи и возвращают мне паспорт.

Я взрываюсь:

– Я иду дальше, и мне все равно, что вы мне тут рассказываете! Я прошел через снежные горы и песчаные бури, ваш ветер мне не страшен!

– Иди назад!

– Нет!

– Да!

И тут кое-что случилось… В общем, у меня вырвалось нецензурное ругательство, да еще с упоминанием матерей полицейских.

Оба стража закона тотчас стали крайне серьезными.

– Прошу прощения, я не хотел, – говорю я еще более нервно.

Ключи застыли, буравя меня огненным взором. Я начинаю плакать.

– Никогда не говори таких слов! – прогремели они. – Тем более полицейским! Что вообще с тобой стряслось?..

Осень

Начало

9 ноября 2007 года.

Пекин

Пронзительный визг врывается в мой сон.

Я стягиваю с лица маску и первые несколько секунд ничего не вижу, кроме ярких солнечных пятен на стене комнаты. Мне жарко, хотя ночью я полностью сбросил одеяло.

Должно быть, уже полдень. О боже, я проспал собственный подарок ко дню рождения. Подскочив, бегу к окну и всматриваюсь в голубое небо, на котором видны лишь две тонкие полоски от самолета – всего-то. Такая редкость в вечно исчирканном небе Огромного Города.

Двадцать этажей вниз грохочет пассажирский поезд. Снова этот визг, который диким эхом мечется в колодце высоток. Внизу, прямо над рельсами, кто-то поспешно сдергивает с веревки развешенное белье – надо успеть, пока поезд не подошел.

Сегодня мне исполняется двадцать шесть. И я давно собираюсь отправиться в большое путешествие через половину мира.

«Я выйду из дома раньше семи часов, пока солнце еще не взошло и весь город спит», – мечтал я радостно вчера вечером. Уйти утром, в серый рассвет – мне казалось это единственно правильным способом проститься с Пекином. Однако потом я до утра засиделся в фондю-ресторане с моим соседом Сяо Чай и еще с парочкой друзей. Никому не хотелось расходиться по домам, тем более что стол наш ломился от еды, пива и колы.

– Если ты будешь ползти слишком медленно, я догоню тебя на машине и потороплю! – смеялся Сяо Чай, грозя пальцем. – Так что будь проворнее, старик!

Сейчас чуть больше одиннадцати утра, соседи отсыпаются после вчерашнего, а я уже на ногах перед окошком, в одних трусах, усталый, но веселый. Сегодня, прямо сейчас я начну то, что собирался сделать и чего ждал долгие месяцы.

Впрочем, и этот особый день сто́ит начать с душа.

Все необходимые вещи уже разложены в комнате на полу: большой рюкзак, маленький рюкзак с ноутбуком, сумки с одеждой, два спальных мешка, палатка, туристский коврик, два футляра для фотоаппаратов, лыжные палки и пакет, набитый батарейками, лекарствами и прочими важными мелочами.

Я вешаю мокрое полотенце и становлюсь на весы, купленные мною пару дней назад. Стрелка сначала сильно наклонятся вправо, затем отскакивает назад и останавливается у ста кило.

Вот так. Я еще прибавил?! Я превратился в ходячую стокилограммовую тушу?!

Я наклоняюсь вниз, надеясь разглядеть результат получше – увы, на весах девяносто девять кило. Вот досада! Размышляю, не выпить ли мне теперь канистру чая, но это уже жульничество. Тем более что нет времени на такие глупости, а мой подарок уже заждался меня.

Я натягиваю футболку, любовно разглаживаю все складочки, надеваю брюки и свитер, а также носки – правый с буквой «П», левый – с буквой «Л». Тщательно зашнуровываю ботинки, чтобы было удобно и ноги стерлись не так быстро. Боль и так вряд ли заставит себя долго ждать. Упаковав рюкзак и дважды обойдя квартиру – не забыл ли чего-нибудь, – я надеваю куртку, снова разглаживаю складки и обвешиваюсь футлярами с фотоаппаратами справа и слева через плечи.

Теперь надо надеть рюкзак, на котором висят палатка, туристский коврик и палки. Я бодро обхожу комнату, прикидывая, удобно ли мне, и останавливаюсь у холодильника, чтобы достать бутылки с водой, шоколадные батончики и бананы. Распихав все это по внешним карманам рюкзака, снова встаю на весы.

Сто двадцать семь кило. Вот черт.

Я уже начинаю потеть и раздумывать, не присесть ли на диван и не съесть ли спокойно пару бананов перед долгим путем. Я уже собираюсь снять рюкзак, но тут до меня доходит, что если я сейчас присяду, то скорее всего сегодня не выйду вообще.

Я гладко побрит и аккуратно подстрижен. Я воображаю, как блестят мои глаза радостью и ожиданием, и упорно не замечаю страха в них.

Нельзя откладывать. Это надо сделать прямо сейчас.

Широко шагая, направляюсь к двери, мигом вспотевшая ладонь тянет ручку вниз… оборачиваюсь и смотрю на свою квартиру, в которой скоро заведется кто-то чужой. Красный диван со следами кулинарных и любовных шедевров, телевизор, холодильник с кулером и пустой письменный стол, посреди которого поблескивает ключ от квартиры.

Один решительный шаг – и я уже в холле. Одно решительное движение – и дверь захлопывается за мной. Заворачиваю за угол, иду к лифту вдоль стены, на которой кто-то намалевал огромную надпись на китайском: «Дешевые проститутки для Ляйке!» и еще: «Быдло путается с иностранцами!».

Ляйке – так меня зовут в Китае. Так меня назвала в Мюнхене моя напарница по иностранному языку, Кати из Тайваня, еще до моей первой поездки в Китай.

Я хотел взять имя мужественное и чтобы легко было написать. Кати сказала: «Твоя фамилия Рехаге. Мы возьмем из нее первый слог и поищем китайский иероглиф, который будет ему созвучен. Например «ляй», что означает «гром»».

Я был в восторге от начала.

Кати взяла первый слог моего имени и превратила его в китайское «ке», что можно было перевести как «завоевывать» или «преодолевать». Так появилось мое китайское имя, состоящее из двух иероглифов: Ляй-ке, Покоритель грома.

Теперь я, идеально экипированный Покоритель грома, стою посреди пустого холла и перечитываю оскорбительную наскальную надпись: «Дешевые проститутки для Ляйке!»

Сяо Чай напрасно старался закрасить эти фразы из баллончика. Он объяснил тогда, что девушка не могла использовать такое слово, как «быдло». «Надпись сделал мужчина, – утверждал он, – обманутый муж или ревнивый поклонник? Тебе надо бы быть осторожнее».

Двери открываются, мы с рюкзаком протискиваемся в лифт, я нажимаю на кнопку первого этажа. В последний раз читаю слово «иностранец», затем лифт уносится вниз.

«Теперь я уже никогда не узнаю, кто хотел меня оскорбить», – не без сожаления думаю я, выходя и зажмуриваясь: так ослепительно сияет мой прекрасный подарок самому себе.

Первый день пути домой.

Миллионер

Что-то мелко вибрирует, я открываю глаза и вижу лишь беспросветную тьму. Чертов телефонный будильник. Почему я вчера его не выключил?!

Я нашариваю рядом со спальным мешком слабо мерцающий телефон, спросонок соображая, что сейчас шесть часов утра и кто-то звонит мне из Германии.

«Там сейчас, наверное, ночь», – думаю я, прижимая телефон к уху. Сквозь треск доносится голос моего отца. Он беспокоится, почему я вчера выключал телефон.

– Будь осторожен, сын! – повторяет он снова и снова, и, несмотря на плохую связь, я отчетливо ощущаю его поддержку и его беспокойство. – Разумно расходуй свои силы!

Я улыбаюсь. Мне хотелось бы рассказать ему о первом дне путешествия. О том, как махали мне на прощание бабушка с дедушкой во дворе.

О моей извилистой тропе в прямоугольной паутине улиц Императорского города.

О том, как я протискивался через плотную толпу людей и машин, как, наконец, добрался вечером до маленькой гостиницы у подножия моста Марко Поло, где группа туристов зазвала меня на ужин и, удивляясь, долго расспрашивала о моей затее.

Вместо всего этого я говорю просто:

– Не беспокойся, я очень осторожен.

Чрез час я уже стою на мосту Марко Поло, который на самом деле называется Лугоуцяо, Мост через камышовый ров, и не могу поверить: я сделал это.

Вот она, моя первая цель, прямо передо мной!

«Пройдя расстояние в десять миль от Камбалы, путник приходит к широкой реке под названием Пулисанхин. Купцы перевозят по ней товары к океану. Великолепный каменный мост перекинут через реку; ни один мост на свете не сравнится с ним…» – так Марко Поло описывал это место более чем семьсот лет назад.

Камбала, точнее, Ханбалык, Обитель хана, – так называлась роскошная резиденция правителя Монголии, которая находилась примерно там, где сейчас расположен Пекин. Мост все еще сохранился, точнее, то, что с ним стало после реставрации в семнадцатом веке. А вот реки больше нет. От нее остался лишь ручеек в бесконечном пыльном русле.

Грустное зрелище! Массивные опоры моста кажутся здесь теперь такими неуместными.

Утреннее солнце нежно светит и согревает. Я прислоняюсь к каменному парапету, радуясь, что могу ненадолго переложить на него тяжесть рюкзака. Интересно, в самом ли деле Марко был здесь? Многие утверждают, что все его описания – лишь пересказ того, что поведали ему настоящие путешественники. Но мне ли об этом судить?

Ироничные венецианцы прозвали Марко Поло Миллионером, с таким вдохновением рассказывал он о великолепии Хана и своих собственных имениях в той далекой стране. Он представляется мне человеком, разочаровавшимся в собственной судьбе, удалившимся в мир воспоминаний и фантазий.

Может быть, в каждом, кто вернулся домой, живет такой Миллионер?

Гладя рукой холодный светлый камень парапета, я представляю, как здесь, на этом самом месте, стоял и венецианский путник – облаченный в белые одежды, как китайские купцы времен Императора, держа на поводу верблюда или лошадь, позади остались тяжелые городские ворота, а впереди простиралась долгая каменистая дорога домой, в Европу. Теперь тут снуют туристы, фотографируются поодиночке и толпой на фоне каменных львов на парапете. Такие энергичные, а главное, все налегке. Я начинаю ощущать себя слоном среди газелей. Мне хочется присесть куда-нибудь и спрятаться.

– Смотри-ка, иностранец! – заметила меня какая-то женщина в пестрой матерчатой шляпе, похожей на шапочку для плавания. Безо всякого смущения она вслух пересчитывает мой немалый груз:

– Палатка, спальные мешки, лыжные палки. Посмотрите-ка, даже пляжные шлепанцы приторочены к рюкзаку! Куда это он направляется?

– О! – восторженно восклицает ее спутник, да и все остальные туристы глазеют с восторгом и удивлением. Я вижу, что они хотят позвать меня, и скорее всего сфотографироваться со мной, скалясь в объектив и показывая пальцами «виктори».

Надо срочно уходить. Я так поспешно удаляюсь на другой конец моста, что палатка, спальные мешки, лыжные палки и шлепанцы прыгают вверх-вниз, стуча по рюкзаку. Интересно, почему я так стесняюсь всего, что касается моего путешествия? Из Пекина я выскользнул как вор, и туристам в гостинице я вчера сказал неправду. Они спрашивали меня, куда я направляюсь.

– В… э-э-э… Баодин.

После минуты молчания начали шептаться. А одна дама, забыв что-то прожевать, так и сидела с открытым ртом. Первым опомнился предводитель группы, уже порядком нетрезвый: «Баодин?! Это же четыреста ли отсюда! Туда невозможно дойти пешком!»

Ну и что я мог сказать?

Четыреста ли, то есть примерно двести километров. Да, я не был уверен, что осилю и такое расстояние, и тяжелый рюкзак на спине. А еще я собирался идти дальше, до старинного города Сиань, а потом через пустыню Гоби до Средней Азии, а оттуда – в Германию…

Обо всем этом я уже промолчал.

В ответ я пробормотал: «Посмотрим» – и принялся сконфуженно поедать булочку, приготовленную на огне (китайцы называют ее «мантоу»). Как всегда, отказался от водки, пил только колу; потом ушел, принял душ и лег спать.

Оставив позади мост Марко Поло и туристов, я свернул на главную улицу, ведущую на юго-запад, в сторону Баодина. Если ноги не подведут меня, я буду там через неделю. Но уже сейчас я чую, как в тех местах, где ботинки чуть-чуть жмут, набухают водяные пузыри.

Мимо меня проезжает машина, и маленький мальчик в ней начинает размахивать руками, чтобы привлечь ко мне внимание своих родителей.

Снова звонит телефон, и расстроенный голос Пэйпэй из Пекина говорит:

– Теперь ты действительно ушел…

Я смотрю на свои башмаки, уже занесенные пылью, и думаю, что бы ей ответить. Мы же вроде расстались друзьями. Шутливо отвечаю, что я пока не так уж далеко от нее, но она не смеется в ответ:

– Пожалуйста, вышли мне песню, которую ты больше всего будешь слушать в пути, ладно?

Постараться не забыть, что вечером надо будет выслать уже две песни – одну Пэйпэй и одну – Джули.

Теперь надо найти, где можно перекусить и закинуть денег на телефон, ведь с каждым входящим вызовом мой баланс стремительно тает. То, что нужно, я нашел на обочине шоссе в местечке Чанг Индиан: по обеим сторонам бесконечной улицы, под зеленым шатром деревьев уютно расположились ларьки с едой и магазинчики. Здесь туда-сюда снуют велосипедисты и пешеходы, а редкие машины осторожно пробираются посреди этого копошения.

Ускоряюсь в предвкушении миски с лапшой. Хорошо бы это длилось всю дорогу до Германии: нескончаемая вереница закусочных протяженностью десять тысяч километров.

В магазинчике, набитом мобильными телефонами, продавщица недоверчиво разглядывает меня, когда я сообщаю, что хочу купить сразу несколько сим-карт. Десять розовых купюр я меняю на десять цветных карточек с логотипом летних Олимпийских игр, которые начнутся в Пекине через девять месяцев. Кстати, это первые Олимпийские игры в Китае.

Я перехожу дорогу и направляюсь в маленький ресторанчик, ставлю рюкзак на стул, аккуратно укладываю сверху фотоаппараты, расстегиваю куртку и флисовый свитер, заказываю себе холодную пепси и миску лапши.

И, закрыв лицо руками, на несколько секунд даю себе передохнуть. Я думаю о Джули.

Да, наше знакомство произошло совсем не при романтических обстоятельствах. Два года назад вместо того, чтобы сидеть в духоте на уроке китайского языка в Пекине, я слонялся в поисках чего-нибудь интересного по жарким улицам города Чэнду. Впрочем, это и входило в мои планы. Зачем тратить время на изучение китайского языка вместе с остальными иностранцами, если можно объездить всю страну и впитать как можно больше всего ценного?

В тот прекрасный весенний день в Чэнду я спросил дорогу у девушки в платье с цветами. Слово за слово, и мы решили вместе пообедать.

«Как легко все складывается», – я мысленно потирал руки, сидя за традиционным китайским фондю. Все действительно сулило удачу: в чане, стоявшем между нами, плавали стручки перца в бульоне, и бурлящая темно-красная масса вызывала радостное предвкушение у меня в животе. Тинг была грациозна и умна.

Но вскоре все пошло наперекосяк.

– Ну и шутки у тебя! – фыркнула она в ответ на мой изящный, но однозначный намек. Впрочем, лицо у нее стало скорее веселым, чем удивленным. – Мне только что исполнилось восемнадцать, и мои родители живут недалеко отсюда, за углом.

– Да, но…

– Мне это неинтересно.

Жаль, но надо уметь проигрывать, помнится, подумал я. Однако огорчение усугубилось: еда, такая вкусная, не вызвала восторга у моего желудка. Я думал теперь лишь о том, как поскорее добраться до гостиницы. Что до девушки, то я был уверено, что никогда больше не услышу о ней.

Велико же было мое удивление, когда пару недель спустя я получил полное энтузиазма послание, в котором она уведомляла меня о своем желании познакомить меня сразу с двумя своими подружками в Пекине. Видите ли, одна готовилась к учебе в Германии и как раз изучала немецкий язык.

Подождите, до меня что-то не доходит. Она что, не поняла, что произошло?

– С удовольствием! – отвечаю я.

Через несколько недель я уже сидел на своем диване перед телевизором в окружении обеих подруг Тинг. Старшая принесла фильм, какую-то запутанную историю о судьбе трансвеститов в ГДР, и без умолку болтала о том, как она представляет себе бессмертную любовь. Младшая стеснялась и все время молчала. Я прикидывал, как поделикатнее повернуть разговор к сексу втроем.

Вечер затягивался и запутывался, фильм тоже. Вдруг девушка, одержимая бессмертной любовью, просто засунула мне руку в штаны и возбужденно хихикнула. Тихоня безуспешно пыталась отвести взгляд.

Нет, из этого не получилось эротической ночи, зато я получил кое-что другое. Когда девушка с бессмертной любовью отлучилась на минутку, тихоня подарила мне поцелуй, робкий, нежный и очень долгий.

Когда она радовалась, ее глубокие черные глаза сияли.

Джули.

Велосипедист

Дорога на Баодин совершенно прямая, лишь поселки, серыми жемчужинами нанизанные на длинную цепочку, заставляют ее слегка вилять. Водителей, впрочем, это мало интересует: все машины, грузовики, автобусы и трехколесные фургоны несутся сквозь населенные пункты, не снижая скорости, причем гудят, как ненормальные.

Решив посозерцать некоторое время толчею со стороны, я присел на стул во дворике мебельной лавки. Надо было дать отдых моим натруженным мозолям. Стоило мне расположиться среди упакованных диванов и кресел, как появилась хозяйка. Удивленно осмотрев меня, она тем не менее предложила выпить чашечку чая.

Потом приковыляла Ниуниу, черное лохматое существо прежалкого вида, которое надлежит считать собакой. Уже издалека ее пропорции поражают необычной формой. Когда она, вяло виляя хвостом, подходит ближе, становится ясно, что передние лапы у нее скошены в правую сторону. Тот, кто ее когда-либо гладил, знает, что светлые пятна – это выпирающие кости, которые неправильно срослись.

– Ей очень повезло, – говорит хозяйка, пододвигая свой стул поближе к моему.

Мы смотрим поверх стаканчиков с чаем на машины, несущиеся по улице, а Ниуниу лежит рядом на спине, подставляя брюхо, и благодушно облизывает нос маленьким розовым язычком. Хозяйка рассказывает:

– Мы очень любим Ниуниу. Но она всегда была таким живчиком, мы просто не могли ее удержать, когда она вырывалась на улицу. Машины носятся здесь очень быстро. И вот однажды это случилось.

– Ну а ветеринар не смог ей помочь?

– Ну что вы, ветеринар… мы же в деревне живем! Я подняла ее и отнесла домой. Я даже и не надеялась, что она выживет, но два дня спустя она была все еще жива. В туалет нам приходилось выносить ее на руках. «Ниуниу, пойдешь?» – спрашивала я, и если она поднимала голову, значит, соглашалась. Она очень умная собака.

– И что, она до сих пор выбегает на улицу?

Хозяйка удивилась, потом рассмеялась:

– Нет, слава богу! Я думаю, этому она научилась.

Через пару километров я встречаю собаку, помесь немецкой овчарки. Она стоит в пыли, привязанная к телефонному столбу, и, когда мимо проезжает машина, она носится по кругу, рвется с поводка и истошно лает. Зверь в отчаянии, и я не могу себе представить, что будет с ним дальше.

Может быть, Ниуниу вытянула еще не самый плохой билет?

Задумчиво, с болью в ногах я шагаю по дороге, и вдруг рядом со мной возникает велосипедист. Он не вписывается в общую картину, потому что едет на модном горном велосипеде, одет в темно-синюю куртку и бежевую кепку, плюс ухоженная бородка. «Японец», – думаю я, а он объезжает меня слева и удивленно рассматривает.

Я говорю ему «Привет», он застенчиво улыбается, разгоняется и растворяется вдали среди машин. Но всего через несколько сотен метров я снова его вижу: японец стоит и ковыряется в спидометре. Я так понимаю, что ему охота поболтать, и оказываюсь прав.

– Ты знаешь китайский? – произносит он медленно и четко, когда я обгоняю его в своем пешеходном темпе.

«Нет, это все-таки не японец», – отмечаю я про себя несколько разочарованно.

Услышав утвердительный ответ, он светлеет и начинает катится на своем велосипеде около меня, забрасывая вопросами:

– Значит, ты знаешь китайский!

– Немного.

– И ты приехал из…

– Из Германии, а жил я в Пекине.

– А куда ты сейчас идешь?

– В Баодин.

Он ухмыляется, останавливается и слезает с велосипеда.

– Я направляюсь как раз туда. Меня зовут Чжу Хаи.

Как, и он туда собрался? Ну конечно, шоссе G308 идет из Пекина в Баодин. Как же мне от него избавиться? У меня нет ни малейшего желания идти в компании с чужим, тем более с велосипедистом. Я совершаю беспомощную попытку отделаться от непрошеного попутчика:

– Да, но я не пойду сразу в Баодин, я по дороге хочу посмотреть кое-что. И потом, я очень медленно двигаюсь…

– Гм… И что же ты хочешь посмотреть?

– Ну, например, пагоды-близнецы в Чжоучжоу.

– Отлично. Я пойду вместе с тобой.

В небольшом городе Чжоучжоу дорога совершает изгиб, по обе ее стороны традиционно толпятся магазины и гостиницы. В глазах рябит от ярких надписей на кирпиче и бетоне, кишмя кишат велосипедисты и пешеходы, а вот знаменитых пагод не видать. Мой новый попутчик спрашивает у кого-то дорогу, мы сворачиваем в лабиринт многоэтажных бараков.

На белой стене – яркая реклама магазина электроприборов: «Цзюбаоюань», что значит «Сокровищница», схема расположения и телефон. Ничего себе имя для лавки, торгующей скорее всего вентиляторами и триммерами для стрижки волос в носу.

В этот момент Чжу Хаи взволнованно хватает меня за руку и показывает на что-то впереди, в конце переулка. Там стоит она, одинокая пагода, почти такая же высокая, как многоэтажки вокруг, облаченная траурной вуалью строительных лесов. К нашему величайшему сожалению, она оказывается закрытой на ремонт, но через несколько улиц стоит ее сестра.

Мы подходим к ее воротам, у которых оживленно беседуют пожилые дамы. Заметив нас, они резко замолкают и подозрительно следят за каждым нашим движением.

Чжу Хаи аккуратно вешает замок на свой велосипед и вежливо обращается к старушенции, которая, судя по пронизывающему взгляду, тут главная:

– Прошу прощения, госпожа. Я бы хотел узнать, следует ли платить за вход в эту пагоду…

– Вам сюда нельзя! – отрезает она и резко поднимается с места. Она тут главная, это – ее пагода. Она будет защищать ее от нашего вторжения до последней капли крови.

Мы сбиты с толку.

– А почему? – спрашивает Чжу Хаи обескураженно.

– Здесь ремонт.

– Но здесь нет лесов!

– Посмотрите на объявление, – отвечает главная дама.

На высокой стене, отделяющей нас от пагоды, кто-то повесил ржавый плакат. «ВХОД ЗАПРЕЩЕН» – написано на нем прямыми безапелляционными буквами. Ниже еще одна надпись: «БЕРЕГИТЕСЬ СОБАК!!!» Эти три восклицательных знака так сильно завалены набок, как если бы упомянутые бестии тащили писаря с забора, чтобы сожрать на земле.

Я очень расстраиваюсь: мне не удается посмотреть пагоду ближе, а ведь это творение времен династии Ляо. Она возведена почти тысячу лет назад, когда эта часть Китая была в руках кочевых народов племени кидан. Они были ревностными буддистами и искусными воинами, их власть длилась более двух столетий, но потом, когда Чингисхан разослал свои армии по всему свету, их помотало по всем ветрам и, в конце концов, они все вымерли. До наших времен дошли лишь несколько построек, созданных ими, в том числе эти пагоды в Чжоучжоу.

Я так и сяк пытаюсь сфотографировать историческое сооружение, чтобы уродливая стена не попала в кадр, и слышу, как перешептываются старые дамы. Наконец главная обращается к моему спутнику:

– Скажите, а откуда пришел ваш иностранный друг? – И добавляет подозрительно: – И… где его велосипед?

Нет, в этот день лучше не продолжать путь, а подыскать место для ночлега. Мои мозоли того же мнения. Они решили меня доконать. Оба мизинца с каждым шагом причиняют такую боль, как будто кто-то стучит по ним раскаленным молоточком.

Чжу Хаи соглашается остановиться на ночлег в Чжоучжоу, кроме того, он вспоминает, что у него тут есть дела.

– Договорились, – смеется он.

Мы проходим через Рыночную улицу, доходим до большой площади, обмениваемся телефонными номерами и договариваемся, что завтра утром встретимся на этом месте. Потом он исчезает в толпе.

Я стою некоторое время на месте, размышляя о том, какое впечатление произвел на меня Чжу Хаи. По его словам, ему слегка за тридцать, он работает тренером в западной провинции Синьцзян и сейчас мотается на велосипеде по этому району в поисках семинаров по боевым искусствам. Самое запоминающееся в нем – его красивая бородка и приятный голос. И то, что он часто и с удовольствием смеется.

Внезапно боль в моих ногах усилилась, и я с великим облегчением обнаружил в дальнем углу площади неуклюжую бетонную постройку, с крошечными окошками и табличкой с иероглифами «ОТЕЛЬ».

«Этот бункер, должно быть, построен еще во времена культурной революции», – думаю я, ковыляя через мрачный холл отеля к ресепшн, чтобы опасливо просунуть паспорт в крошечное окошко.

Мы обмениваемся с дежурной несколькими формальными фразами и мятыми купюрами, я заполняю анкету и получаю ключ. Устало поднимаюсь я по лестнице, иду через бесконечные пустые коридоры, и странное чувство стесненности заставляет ускорять шаги.

Войдя в свою комнату, я бросаю вещи на одну кровать, сам падаю на другую, раскидываю руки и смотрю неподвижно в потолок. В углу на трубе болтается маленький паучок.

Чжу Хаи где-то бродит, и я не уверен, увижу я его завтра утром или вообще когда-нибудь.

Сегодня вечером никто меня не потревожит, и я буду один. Приму горячую ванну, чтобы ногам стало легче, а затем буду разбирать фотографии и писать в свой блог. Может, стоит проткнуть эти водяные мозоли?

В крошечном окошке бескрайнее небо проходит всю палитру от серого до черного.

Внезапно мне становится холодно. Интересно, как долго еще до первых морозов?

Двое из персиковой рощи

«То, что долго было в разлуке, соединится, то, что долго было соединено, разлучится» – так звучит первое предложение «Троецарствия», знаменитого романа времен Великой Минской империи, написанного Ло Гуаньчжуном.

Когда я прихожу на площадь у Рыночной улицы, Чжу Хаи и его велосипед уже ждут меня. Чжу Хаи улыбается и весело кричит мне через толпу:

– Доброе утро, малыш Ляй!

И я с удивлением замечаю, что рад его видеть. Покупаем к завтраку пару бананов и отправляемся в путь.

– Сегодня, – объявляет он с театральным жестом, – я буду толкать велосипед рядом с собой и идти пешком – так же, как и ты. Мне хочется попробовать, каково это!

Перед тем как выйти из города, мы останавливаемся перед школой, где во дворе как раз проходит утренняя гимнастика. Сотни, нет, тысячи мальчиков и девочек стоят с вытянутыми руками друг за другом, а резкий голос выкрикивает в громкоговоритель команды. На заднем плане из трубы в темно-серое небо клубится дым.

Школьники медленно соединяют руки над головой, и я вспоминаю Джули. Совсем недавно в такой же школе в зеленом уголке на юго-западе Китая стояла так же и она: волосы заплетены в две косички, руки вытянуты, голова полна мечтаний. Интересно, она уже тогда решила поступать на учебу в далекую Германию?

– Привет! – Нас заметили несколько школьниц и набрались храбрости обратиться к нам на английском.

– Как у вас дела? – спрашивают они.

Я отвечаю медленно и очень четко:

– Спасибо, отлично. – И на свой встречный вопрос «А у вас?» получаю все же потаенный смешок.

Подходит учитель и спрашивает, что нам здесь нужно, и, когда я отвечаю, что сам я немец, а мой спутник – японец, нас тотчас приглашают на небольшую экскурсию по школе. Чжу Хаи с трудом удерживается, чтобы не рассмеяться, когда сотни школьников окружают нас и взволнованно наблюдают, как я пожимаю директору руку, делаю пару «протокольных» снимков, осыпаю его лестными речами о школе и городе Чжоучжоу.

Когда мы снова оказываемся на улице, Чжу Хаи разражается хохотом:

– Они точно решили, что я приехал из Японии! Ха-ха!

Потом он останавливается и смотрит на меня озадаченно:

– Скажи мне, я действительно похож на японца?

Пара километров по пыльной обочине – и мы проходим еще одну школу. За высоким забором видна настоящая площадь, выложенная красным и голубым полотном. Мелькают мечи и палицы. Мускулистый тренер стоит с краю и с помощью указки дает наставления своим ученикам. Чжу Хаи восхищен:

– Школа боевых искусств!

Мальчики и девочки, облаченные в красно-белые наряды, по возрасту – ученики начальной школы, отвлекаются от упражнения и переводят взгляд в нашу сторону. Некоторые застенчиво улыбаются, некоторые хихикают. Когда тренер замечает нас, он останавливается и делает приветственный жест. Нам дозволено войти в здание школы.

«Нелегко здесь живется малышам», – думаю я, бродя по пустым спальным комнатам на верхнем этаже.

Чжу Хаи остался в приемной разговаривать с учителем о методиках преподавания, а я отправился с фотоаппаратом на поиски интересных мотивов. Кажется, что жизнь детей в этой школе состоит лишь из двух вещей: дисциплины и скромности. Они спят по двенадцать человек в облицованной плиткой комнате, и кроме зеленых двухъярусных кроватей тут нет никакой мебели.

Напрасно я ищу здесь личные вещи. Зато на стене висит рукописный распорядок дня: подъем в десять минут седьмого, отбой – в половине девятого, а в промежутке каждый час расписан упражнениями, уроками, приемами пищи и наведением порядка. Выходных здесь нет, каждый день – одно и то же.

Внезапно из ниоткуда в дверях появляется застенчивая девочка. Оказывается, учителя отправили ее ко мне, чтобы я мог задать ей несколько вопросов.

«Чжу Хаи наверняка наплел им, что я журналист или что-то вроде того», – думаю я, и прошу ее позировать для фотографии.

Ей пятнадцать лет, она учится в этой школе полгода. Она поступила сюда, чтобы похудеть. В самом деле, она кажется немного пухленькой.

– Раньше я была очень толстой, – говорит она, смущаясь, – и мои родители отправили меня на шесть месяцев в эту школу.

– А сейчас ты уже собираешься домой?

– Ну да. – Улыбка на ее лице становится шире. – Но я еще немного тут побуду. Мне здесь нравится!

В приемной Чжу Хаи и два учителя с головой ушли в беседу, окутавшись облаками сигаретного дыма. Мне налили стаканчик чая, и я хожу с ним туда-сюда вдоль стены – выставки наград. Открывается дверь, и заходит мускулистый тренер. Его щетинистая стрижка, широкие скулы и угловатый подбородок усиливают суровость его образа.

– Ах, из Германии! – восклицает он в ответ на мое приветствие, и, прежде чем чай в моем стаканчике остыл до терпимой температуры, меня втягивают в дискуссию о роли национал-социалистов во Второй мировой войне. С тех пор как я приехал в Китай, эти разговоры повторяются регулярно: немцы – великий, высший народ, Гитлер – провидец! Мы воевали с самым современным оружием на всех фронтах и, несмотря на весь наш героизм, проиграли – во всем, конечно, виноваты японские демоны.

Когда мы с Чжу Хаи снова оказываемся на дороге и смеемся над теорией тренера, я радуюсь, что мой спутник не только очень обходителен, но и всегда готов к сюрпризам.

– Давай обойдем здесь, – неожиданно говорит он, указывая на тропинку в стороне от шумной дороги. – Там впереди Персиковая роща, в ней принято клясться в вечной дружбе. Мы должны обязательно туда зайти!

Я не могу поверить: неужто это легендарное место из «Троецарствия» на самом деле существует? И оно здесь, на нашем пути, посреди Северо-Китайской низменности? В голове возникает образ богатырей в военных мундирах, с алебардами, длинными черными бородами и свирепыми лицами. Когда мы сворачиваем на березовую аллею, Чжу Хаи начинает вдохновенный рассказ, и вскоре вся эта развитая народная республика двадцать первого века растворяется, а воздух сгущается от гула копыт, воинственных кликов, звона оружия.

В 184 году от рождества Христова, почти через пятьсот лет с тех пор, как знаменитый правитель Цинь Шихуанди объединил под своей властью сердце Китая, вторая династия, династия Хань, была на последнем издыхании. Неурожаи, наводнения, набеги кочевников подтачивали самые основы Империи.

В королевском дворце на троне восседал ни на что не способный сластолюбец, который беспомощно барахтался в сетях интриг советников и евнухов. Повсюду вспыхивали восстания, в провинциях появлялись военачальники, жаждущие заполучить власть. Восстания разгорелись в гражданскую войну, которая длилась почти сто лет. В итоге императорская династия была сметена с трона, а страна разбилась на три враждующих лагеря, ведущих ожесточенную борьбу за власть.

Эта эпоха вошла в китайские летописи под именем Эпохи трех империй, и азиатская культура на протяжении почти двух тысяч лет черпала из этого источника легенды о сражениях, стратегах и воинах-героях.

Кто бы мог подумать, что маленький городок Чжоучжоу с его березами и пашнями сыграл такую важную роль в этой истории? Весной того самого 184 года здесь встретились сапожник, мясник и солдат. Между ними возник небольшой спор, который перерос затем в обсуждение народных восстаний, угрожающих Империи. На следующий день эти трое вновь сошлись в саду у мясника, пустили по кругу кубок вина и поклялись под белыми и розовыми цветами персикового дерева не предавать друг друга в борьбе за Империю.

В том же году сапожник, который оказался бедным отпрыском благородного семейства и состоял в некотором кровном родстве с монархом, основал самую западную из трех империй, воинственную империю Шу, и его имя Лю Бэй раскатом грома прокатилось по всему Китаю.

Его друзья, генерал Чжан Фэй, мясник, сменивший свой нож на великолепное длинное копье, и генерал Гуань Ю, великан с бородой и алебардой, вошли в историю как символы мужества и верности.

И по сей день Чжан Фэя изображают с широко распахнутыми круглыми глазами, чтобы подчеркнуть, что он жертвовал сном ради возможности круглые сутки оберегать своего друга и монарха Лю Бэя.

Гуань Ю даже причислен к божествам: миллионы его изображений висят в домах и магазинах Китая. В образе бородатого бога войны он на протяжении многих столетий почитался как защитник в различных областях жизни. Самой большой любовью Гуань Ю пользуется в Южном Китае: там он один из любимейших героев мифов.

– Вот впереди то место, где эта троица пила вино и присягала друг другу на верность! – Чжу Хаи указывает на длинную красную стену с внушительной аркой. Он не может не улыбнуться: в палатке, где касса, два пожилых господина погружены в шахматную партию. Тем не менее они любезно прерываются, продают нам билеты и еще более любезно предлагают присмотреть за моим рюкзаком, пока мы будем в храме.

В храме?

На обширной территории по другую сторону арки действительно возвышается недавно выстроенный храм, вероятно, посвященный Чжан Фэю. Он очень заманчиво выглядит со своими красными стенами, зеленой, элегантно загнутой по краям крышей и белыми ступенями с такими изящными перилами. Однако на мой вкус он выглядит каким-то чересчур новым и безупречным.

Чжу Хаи указывает на табличку с надписью «Персиковая роща». Да, в самом деле, мы оказываемся среди деревьев: лысые и тощие, они торчат, как вытянутые указательные пальцы. В центре «рощи» на бетонной площадке стоят три раскрашенные глиняные статуи, изображающие трех героев, пьющих из своих кубков. Большие шапки и длинные бороды – точь-в-точь гигантские садовые гномы! Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не прыснуть.

– Ну а где прекрасные персиковые цветы из легенды? – спрашиваю я, а Чжу Хаи смеется в ответ.

– Сейчас ведь уже почти зима! Все цветы отцвели. Возможно, им сто́ит посадить пластиковые деревья, для удовлетворения туристов.

В храме пожилой даосист читает газету и дожидается посетителей, кого-то наподобие нас, чтобы раскрыть нам нашу судьбу за умеренные деньги. Чжу Хаи, как профессиональный портье, протягивает свою руку.

– Это замечательная возможность, – говорит он вполголоса, – спроси, доберешься ли ты до Германии?

Э нет, как раз этого мне не надо. Да, было бы лучше мне не болтать о моих планах. Я отворачиваюсь и демонстративно скучающе смотрю на дверь, пока Чжу Хаи шепчется со старым монахом.

– Тяни! – повелевает тот громким голосом, указывая перстом на сосуд с деревянными палочками.

Видно, ничего не поделаешь. Я вытягиваю из сосуда палочку и кладу ее в морщинистую руку даосиста.

– Хм-м, – тянет он, разглядывает мою палочку и медленно проводит ею по листу бумаги, на котором начерчены какие-то письмена. Я вопросительно гляжу на Чжу Хаи, но он лишь приподнимает брови.

– Итак, – изрекает наконец монах и обеими руками держит палочку, направив ее в мою сторону, – ты достигнешь своей цели, твои начинания увенчаются успехом, а твои потомки получат университетский диплом.

Ага. Спасибо.

Я благодарю монаха за предсказание и кладу на стол мелочь. Затем мы покидаем храм и персиковую рощу и идем напрямик к дороге. Мне приходится ускорить шаг, ведь нам предстоит немало пройти сегодня, если мы хотим успеть в Гаобэйдянь засветло.

Однако мозоли на ногах снова и снова требуют делать остановки.

Поломка

Я стою возле окрашенной в белое стены, на которой крупными синими иероглифами начертано: «МАЛЬЧИКИ И ДЕВОЧКИ РАВНЫ». Как же далеко я ушел от столицы! В Пекине, этом всепожирающем мегаполисе с блестящими торговыми центрами и кольцевыми дорогами, такие надписи уже больше десятка лет как вытеснены сверкающими рекламами дамских сумочек от «Луи Виттон» и «Армани».

Здесь, посреди деревенской тишины, улиц, укрытых осенней листвой и слабого запаха угольного дыма, возникает ощущение, что время остановилось. Я достаю фотоаппарат с широкоугольным объективом – хочу запечатлеть этот момент. Спусковая кнопка мягко поддается моему указательному пальцу, зеркальце с довольным щелчком подпрыгивает и опускается на место, и скоро на дисплее фотоаппарата появляется картинка стены.

Увы, больше фотографий сделать не получилось. Дисплей погас, а фотоаппарат перестал реагировать на все. Еще минуту я тычу во все кнопки, меняю аккумуляторы, карту памяти. И наконец сдаюсь.

Но я же купил все снаряжение меньше месяца назад, неужели первый фотоаппарат уже испустил дух?

Надо поискать в деревне место, где можно будет разобраться, что с ним случилось. Нужна закрытая комната, чтобы внутрь фотоаппарата не попала пыль. Я почти бегу по тракторной колее вдоль проселочной дороги и лишь потому не увязаю по колено в грязи, что она застыла от холода.

На углу улицы пожилая женщина, обвязанная платком, укладывает в штабеля хворост, дрова и что-то нашептывает сама себе. Я ее понимаю. Мои собственные проклятия и жалобы ветер разносит по деревенской тишине.

Я понимаю также, что начинаю скучать по своему другу Чжу Хаи. Оказывается, это прекрасно – путешествовать не одному.

Вчера я так устал, что после обеденного перекуса внезапно уснул прямо в ресторанчике на обочине дороги. Руки мои были скрещены на груди, голова свешена вниз. Когда я так же внезапно проснулся, то в панике начал оглядываться по сторонам. Все было на месте: фотоаппараты, GPS-навигатор и пустая миска из-под риса – на столе, рюкзак – у стены. А Чжу Хаи сидел напротив и весело смотрел на меня поверх своего мобильного.

– Ты заснул! – поведал он страшную тайну и, смеясь, добавил: – Я сделал пару интересных кадров с тобой. Можно я потом выложу их в своем блоге?

Мы простились сегодня утром, у меня немного испортилось настроение. Мы вышли из гостиницы, в которой снимали комнату на двоих. Чжу Хаи сел на свой велосипед, натянул перчатки и поправил кепку. Поставив ногу на педаль, он с улыбкой сказал:

– Я не собираюсь произносить прощальную речь, я уверен, что мы еще обязательно увидимся. Иди не слишком медленно и не слишком быстро, не забывай меня и обязательно заходи ко мне в гости, когда будешь в Синьцзян. Друг мой, я желаю тебе удачи в пути.

Потом он нажал на педали и поехал, набирая скорость. Он не оглядывался, лишь поднял руку в прощальном жесте и растворился в утреннем тумане. Я же купил себе йогурт и пошел вперед по улице, ведущей в Баодин.

Путь мой лежал туда же, куда уехал мой друг Чжу Хаи.

Как-то я забрел во двор, и там валялась целая гора пустых банок от краски. Посреди этой горы горел костер. Двое парней старательно вырезали в подсохших ведерках отверстия, чтобы потом продавать их на печные трубы. Я остановился поболтать; оба парня, как выяснилось, приехали с юга на заработки, и им очень не нравится здешний холод.

Скучают ли они по своей родине?

– У меня есть невеста в деревне, – сообщает старший, и глаза его светятся. – Как только я наберу достаточно денег, то вернусь домой, и мы поженимся!

Я спрашиваю ребят, не попадался ли им на глаза японец на горном велосипеде, но они отрицательно качают головами. Потом пришел их начальник и завел речь о том, что есть места, куда вход иностранцам запрещен. Я решил, что пора идти дальше.

И вскоре оказался в этой маленькой деревушке с надписью на стене про равенство мальчиков и девочек. На перекрестке меня заметили семь или восемь маленьких мальчиков и побежали ко мне, крича и размахивая бамбуковыми палочками.

– Есть ли в этой деревне магазин? – спрашиваю я, но в ответ получаю лишь недоверчивые взгляды.

– Или ресторан?

Рты у них открываются.

– Хорошо. Где вы покупаете мороженое?

Детишки выглядят так, будто они действительно не понимают меня. Я начинаю нервничать и готов ретироваться, но тут один мальчик, толстенький, с оттопыренными ушами, в мотоциклетной куртке, собирает храбрость в кулак и провозглашает невероятное:

– Он говорит по-китайски!

Волной раскатывается ликование, но магазина, увы, здесь нет.

– Спроси вон у той тети! – советует один из них. Я оборачиваюсь и вижу, что в приоткрытых воротах сидит женщина с миской капусты. Она смотрит на меня, как на привидение.

Я делаю несколько шагов в ее сторону и вежливо обращаюсь к ней.

– Добрый день, тетя! – Ответа никакого не последовало, но я пробую еще раз: – Не могли бы вы позволить мне зайти к вам в дом, чтобы я мог проверить свой фотоаппарат?

В ее взгляде нет никакого понимания. Я пытаюсь объяснить про мой путь в Баодин, сломанные объективы, сенсоры со статическим электричеством, налегая на острую необходимость попасть в комнату, где нет пыли. Я говорю и говорю все это, а она качает головой, убирает миску от ворот и закрывает их перед моим носом.

– А ты попробуй в следующем доме, – советует паренек из моей свиты, и несколько мгновений спустя мы уже стоим у высоких ворот и, затаив дыхание, ждем, пока я постучу кольцом по носу медного льва. Ворота со скрипом открываются на чуть-чуть, на узенькую щелочку, появляется половина недовольного лица, и недовольный глаз осматривает меня с головы до ног.

– Добрый день, тетя! – вежливо говорю я. – Не могли бы вы мне разрешить осмотреть в вашем доме мой фотоаппарат? Кажется, он сломался, и…

– Что вам нужно?

– Кажется, мой объектив сломался, и…

– Никаких фотографий!

– Нет-нет, я совсем не собираюсь вас фотографировать, мне нужно только разобраться со своим фотоаппаратом, и для этого…

Ворота захлопываются.

– А вот там, выше, живет еще один дядя! – Моей свите явно нравится эта игра, они уже спешат к следующему дому. Я уступаю им, но и в следующем доме терплю неудачу. Мы обошли много разных домов в этой деревне, но реакция у жителей была везде одинаковая: меня с удивлением и подозрением рассматривали, отказывали и выпроваживали подальше. Чаще всего сразу махали на меня рукой, прогоняя прочь.

После шестого или седьмого дома мне это порядком надоело.

– Послушайте, так ничего не выйдет, – говорю я своим маленьким сподвижникам, с энтузиазмом размахивающим палками, – я думаю, нам надо разделиться: вы останетесь здесь и будете присматривать за деревней, а я пойду в другой город и попробую починить мой фотоаппарат там! Идет?

Одобрительный шепот. Они согласны.

– Как мне вернуться на шоссе?

Далее следует бесконечное описание дороги, причем докладчики то и дело прерывают друг друга, поправляют, насмехаются или обзывают дураками. Лишь слово «рынок» регулярно попадается среди многочисленных окольных путей, сокращений и незнакомых географических названий.

Я благодарю ребят. Пожалуй, мне лучше довериться навигатору.

Мальчики исчезли так же внезапно, как и появились, и я снова остался один в тракторной колее, окруженный лишь слабым запахом угля. Это топят дома, в которые меня не захотели пускать.

«Гу» бывают разные

Утром я вышел из гостиницы и увидел проходящего мимо продавца воздушных шариков. Я радостно следую за ним и за его пестрым блестящим облаком, и с каждым шагом все заботы оставляют меня. У меня есть повод для хорошего настроения: я выяснил, как можно починить фотоаппарат, и даже ноги теперь болят куда меньше. Я вспоминаю, что совсем забыл написать Чжу Хаи, выковыриваю из кармана телефон и кратко описываю свои дела: «Все хорошо, сегодня доберусь до Гучэна!»

Через пару минут на экране высвечивается ответ: «ГУЧЭН?!!!!» Я немного удивляюсь такому эмоциональному сообщению.

Между тем городская дорога снова обращается в шоссе, дома исчезают один за другим, уступая место широким полям. Затем поля уступают деревьям, и шоссе обращается в извилистую лесную дорогу. Не успел я оглянуться, как оказался в сказочном березовом дворце: тысячи стволов переплетаются кронами в золотую крышу, от взмахов чьих-то невидимых крыльев золотая листва осыпается волшебным снегопадом, и, медленно кружа, устилает землю.

Вдали появляются цветные точки, которые оборачиваются вскоре детьми со школьными рюкзаками на спинах. Видимо, идут короткой дорогой через лес.

«Хорошо, что у меня еще один фотоаппарат», – думаю я и нацеливаю на них объектив. Легкий ветерок, играющий на вершинах деревьев, доносит до меня детский смех.

За спиной что-то дико взревывает, я вздрагиваю и озираюсь. Огромный черный лимузин надвигается сзади, поднимая столбы пыли. Его блеск и дымчатые затемненные стекла вносят дисгармонию в сказочный пейзаж. Машина, между тем, все ближе. Я отхожу на пару шагов с дороги, повыше застегиваю «молнию» на куртке и снова направляю объектив на лес.

Смех детей все громче и отчетливее: один из мальчиков рассмеялся, а остальные подхватили.

Мне кажется, что лимузин стал рычать чуть пониже. И правда, машина снижает скорость, перестраивается на мою сторону улицы, подъезжает и, скрипя шинами, останавливается напротив меня. Звук мотора наконец стих, и какое-то время в березовом замке гуляет лишь детский смех. Я стою и жду, что будет дальше.

«Какой огромный черный жук», – думаю я. Машина, пыхтя, растопыривает двери, как надкрылья, и четверо серьезных мужчин идут ко мне.

– Добрый день. Мы из министерства культуры округа Динси.

Говорящему около сорока, он коренаст, носит очки и сейчас пытается сквозь них разглядеть, понимаю ли я его вообще.

– Добрый день, – отвечаю я на китайском, и все четверо явно испытывают облегчение.

– Добрый день, добрый день. Мы бы хотели узнать, кто вы и что вы тут делаете.

Я сглатываю набежавшую слюну. Ничего подобного ни разу не происходило со мной за все время пребывания в Китае.

– Я Ляйке из Германии. – Я стараюсь говорить как можно более непринужденно.

– Чен, министерство культуры округа Динси, – повторяет он, и все четверо смотрят на меня выжидающе.

Я так понимаю, что мне надлежит подробнее описать мое пребывание здесь.

– Киноакадемия, Пекин, получил специальность кинооператора. Путешествую пешком по провинции и фотографирую окрестности, – и, указывая для наглядности на свой фотоаппарат, – пейзажи!

Господин Чен склоняется, чтобы получше рассмотреть фотографию с детьми и березами, и вежливо кивает. Остальные в это время обмениваются взглядами, значения которых я уловить не могу.

– Секундочку. – Я поднимаю указательный палец и извлекаю из своей сумочки спереди пакет с документами.

Господин Чен задумчиво листает мой загранпаспорт, затем открывает студенческое удостоверение: вот она, фотография на голубом фоне, под ней мое имя на китайском и широкая красная печать киноакадемии. Его лицо просветляется пониманием:

– Киноакадемия в Пекине?

И тотчас все меняется, следуют рукопожатия, предложения закурить и высочайшая похвала моим успехам в китайском языке. Теперь создается полное впечатление, что мы собрались тут с друзьями, чтобы насладиться природой и поздравить друг друга с успехами. В то время как я расхваливаю красоту здешних ландшафтов и высоту экономического развития Динси, представители министерства культуры никак не могут прийти в себя от восхищения, которое вызывает у них мое путешествие.

Из Пекина досюда – и все пешком? Да это же прямо как Великий Поход Коммунистов!

Наконец мне вручают визитку, и господин Чен кладет мне руку на плечо:

– Если тебе когда-нибудь понадобится помощь, то просто позвони!

И черный лимузин, доверху набитый дружелюбными курящими мужчинами из министерства культуры городского округа Динси, едет своей дорогой. Лишь легкий пыльный след медленно оседает на дорогу. Я поворачиваюсь и снова вглядываюсь в лес, но дети тем временем уже исчезли.

К вечеру я добираюсь до Гучэна, усталый и замерзший. Я мечтаю о теплой комнате в гостинице и об ужине, но городок разочаровывает: улицу подпирают два ряда домов, увешанных лишь рекламой всевозможных автомастерских. Среди них притулились два магазинчика со всевозможными товарами, крошечный ресторанчик и постоялый двор. Пара типов, занятых карточной игрой, показали мне комнату, в которой нет даже отопления. Это все. Другой нет. Не нравится – могу убираться восвояси. Один в ледяной комнате, я расстроенно начинаю разбирать вещи на ночлег, как вдруг слышу за спиной знакомый голос:

– Ну, маленький Ляй? Как прошел день пути?

– Чжу Хаи! – я не могу поверить своим глазам и ушам. – Что ты тут делаешь?

– Гучэн, мой друг, Гучэн! – Он смеется и укоризненно крутит телефоном у меня перед глазами. – Ты написал с ошибкой, не заметил?

Китайский язык может превратиться в турецкий: у него в коллекции примерно пятьсот одна тысяча иероглифов, которые делятся всего на несколько сотен слогов. То есть несколько сотен иероглифов произносятся одинаково, к тому же надо еще учитывать различную высоту тонов. Причем многие слоги, которые на самом деле не совпадают, звучат на удивление похоже для неспециалиста в китайском языке.

Я написал в сообщении название поселения Гучэн, а точнее, использовал иероглиф «Гу», то есть «крепкий», и «чэн», то есть «стена». По неопытности я перепутал «Гу» с другим иероглифом, который звучит похоже, и из названия «Крепкая стена» получилось «Старая стена». Но Чжу Хаи все-таки доволен.

– Ты разве не знаешь места под названием «Старая стена», которое упоминалось в «Троецарствии»? Там, где встретились герои из Персиковой рощи после проигранной битвы? Ну как я мог не вернуться, когда ты мне прислал такое!

– Фондю и колу! – радостно заказывает он. Теперь мы сидим в пустом ресторанчике, пар от ароматного бурлящего отвара поднимается над столом и влагой оседает на окнах.

Я рассказываю о впечатлениях последних дней. Моему другу приходится по вкусу история про деревню, где никто не хотел впускать меня в дом.

– Ты не подумал, что тебя могут просто бояться? – спрашивает он и хохочет так громко, что бабушка, нарезающая овощи в уголке, удивленно поднимает голову и смотрит на нас.

– Только представь себе: в дверях возникает чужак гигантских размеров и заявляет, что ему нужно войти в твой дом, чтобы что-то там сделать со своим фотоаппаратом! – Чжу Хаи переводит дыхание, и тут я тоже начинаю смеяться.

– Эти бедняки никогда в жизни, наверное, не видели иностранца, а тут ты со своим огромным рюкзаком!

Когда мы оба отсмеялись, я спрашиваю Чжу Хаи, из какой части Китая родом его семья.

– Мой папа родился в Шанхае, – говорит он, погружая пару кусочков мяса ягненка в горшок с кипящим отваром чили, – после корейской войны его в качестве солдата направили в Синьцзян, чтобы он помогал строить там новые города.

Я представляю себе, как отвоевавшего юношу, похожего на моего друга, привозят на армейском грузовике в пыльную пустыню Гоби.

Этот новый дом, песчаные бури и чужеродное население, это место, где он оказался поневоле, после войны наверняка кажутся ему совсем неплохими. И все же по ночам юношу мучает тоска, и он часто вздыхает, вспоминая о своей родине, миллионном мегаполисе в дельте великой и долгой реки, который благодаря своим бульварам и запутанным переулкам, табачным лавкам и театру называют Восточным Парижем.

– Жизнь тогда была трудной, – продолжает Чжу Хаи, – во времена Культурной революции мой отец часто уходил в горы охотиться на дичь, этого требовали его начальники. На войне он был снайпером, а долгие походы в лес дарили возможность избежать постоянных политических расследований и допросов.

– Вы тогда уже родились?

– Да, он познакомился с моей мамой в Синьцзян. Ее направили туда работать медсестрой. Они поженились и родили двух сыновей: первым был мой старший брат, а вторым, конечно, я! – Чжу Хаи достает кусочки мяса из горшка и кладет их на мою тарелку.

– Правда, как сын я разочаровал родителей, – замечает он с ухмылкой.

– И почему же?

– Ну, я даже не получил аттестат зрелости.

Я лишился дара речи: этот Чжу Хаи, который так любит красиво рассказывать истории из китайской истории, не справился со школьной программой?

– Я просто был ленивым. Как-то меня застукали за списыванием и выгнали из школы. Это было горе для всей семьи!

Следующие десять лет он провел на хлопковой фабрике, где ежедневно прокатывал ткани, складывал и разрезал. Тогда он читал только комиксы, но вскоре его заинтересовала философия и история. Он полюбил книги.

В двадцать восемь он бросил работу, купил билет на поезд в Южный Китай, собираясь устроиться в крупном городе Гуанчжоу представителем фирмы, продающей рабочую одежду.

– И это было нелегко, – смеется он, – на тот момент я никого там не знал.

Первый год он просуществовал в комнатке с окнами, затянутыми полиэтиленом. Компанию ему составили пятеро других людей и пара сотен тараканов. Иногда денег было настолько мало, что ему приходилось искать что-нибудь съедобное на рынке в овощных отбросах.

– Пожалуй, это был самый главный в моей жизни опыт. – Он выуживает листок салата из горшка и несколько секунд пристально его рассматривает. – Потом я начал наконец зарабатывать неплохие деньги. Но уже через несколько лет на юге я понял, что хочу на родину.

Все свои накопления он вложил в студию корейских боевых искусств, которую открыл в городе, помнящем руки отца.

– Я вообще ничего не смыслил в тхеквондо! Я нанимал тренеров, они давали уроки, но потом, когда дела пошли в гору, они стали требовать больше денег. А я, к сожалению, не мог им столько платить.

И снова Чжу Хаи стоял перед выбором: бросить или продолжать? Он сам уже давно интересовался боевыми искусствами и по вечерам отрабатывал перед зеркалом движения. И теперь, когда ему надо было решать – закрывать студию или самому попытаться стать тренером, он понял, что нужно делать. Он исколесил весь Китай на велосипеде, заходил в студии и к мастерам, заканчивал курсы, посещал семинары и получил наконец диплом тренера. В свои тридцать четыре года он стал самым старшим выпускником своего класса.

На истекающих кровью ногах

На следующее утро в комнате стоит такая холодрыга, что наше дыхание маленькими облачками разлетается по воздуху. Мы чистим зубы во дворе и как сумасшедшие хлопаем в ладоши. Они совсем красные от ледяной воды. Чжу Хаи ухмыляется:

– Ну что, маленький Ляй, сегодня дойдем до Баодина?

– Тридцать пять километров! Это мне не под силу! – жалобно протестую я. У меня в голове возникает свод правил, которые я сам составил для моего путешествия, и одно из них: каждый метр должен быть пройден пешком.

Оказывается, что у моего друга, как всегда, есть план.

И вот мы снова на шоссе, только мой рюкзак теперь не висит у меня на спине, как Старик Моря[1], а едет рядом со мной: Чжу Хаи привязал его к своему велосипеду и обещал везти весь путь до Баодина. Так что теперь на моих плечах висят лишь фотоаппараты, и идти гораздо легче, хотя мозоли на пальцах по-прежнему с каждым шагом разгораются огнем. А Чжу Хаи идет в быстром темпе, и каждый раз, когда я останавливаюсь сделать очередную фотографию, мне приходится поспешно догонять его.

И вдруг я совсем потерял его из виду. Легкий туман накрыл улицу. Я прислонился к фонарному столбу, поднимая правую ногу и поочередно шевеля пальцами, чтобы убедиться, что влага в ботинке появилась из-за лопнувших мозолей. Вдалеке я вижу силуэт Чжу Хаи, склонившегося над своим велосипедом, потом его загораживает проезжающий мимо трактор. А когда трактор уезжает, моего друга уже не видать.

«В рюкзаке все мои вещи», – вспыхивает в голове, и эта мысль ускоряет мой пульс.

Еще пару дней назад я был всегда начеку. Я прекрасно помню приторную улыбочку хозяйки отеля «Голубое море» в Лиули, когда она увидела, как я тащу с собой в душевую все ценные вещи.

Я вставляю в уши телефонные наушники и включаю альбом «Dark Tranquillity». Это помогает: под каскады скандинавских гитарных проигрышей, барабаны и надрывное пение я прихожу в себя и мужественно шагаю далее, в сторону Баодина. Я ощущаю себя Големом – путешественником.

Я покупаю себе чай в киоске и спрашиваю старика за прилавком, не видел ли он человека с большим рюкзаком на велосипеде?

Он отсчитывает мне сдачу и качает задумчиво головой.

Электрическая лампочка распространяет оранжевое свечение с потолка, на двери висит толстая занавеска, не пропускающая ни холод, ни самый свет, на полках груды бутылок с напитками и пакетиков с чипсами.

У меня возникает ощущение, что время растянулось.

Я показываю на деревянную табуретку в углу, старик согласно кивает, и я сажусь туда. Открутив крышку от бутылки, бездумно наслаждаюсь холодным чаем. Мой телефон вибрирует: Чжу Хаи коротко сообщает, что ушел на пару километров вперед и что мне следует идти быстрее.

Я вспоминаю, что надо бы позвонить моему другу Сяо Чай в Пекине, чтобы обсудить с ним план спасения моего фотоаппарата. В Интернете я нашел сведения о том, что мой широкоугольный объектив имеет некий заводской дефект, который в Пекине устраняют бесплатно.

– Сообщи мне за час до твоего прибытия в Баодин! – просит Сяо Чай.

Я разглядываю свои ноги. Выясняется, что вопреки всем подозрениям мозоли все еще не лопнули. Мутно-прозрачными жемчужинами возвышаются они на моих пальцах, ревностно оберегая розовое, стертое до крови мясо, пульсирующее под ними. Старик смотрит сочувственно:

– Окунуть ножик в спирт и проткнуть их, – советует он, артикулируя каждое слово медленно и понятно, и где этот тип умудрился так стереть себе ноги?

Я киваю, благодаря его за совет, потом осторожно натягиваю ботинок и ухожу, махнув на прощание рукой сквозь дверную занавеску. Мы добираемся до города вечером, и я едва держусь на ногах. Чжу Хаи приходится меня все время подгонять.

– Ну еще пару шагов! – призывает он, когда я снова останавливаюсь, прислонившись к стене, и отказываюсь двигаться вперед. Мои ноги – бетонные колонны, а в ботинках течет металл. – Скоро мы встретим твоих друзей!

Мы находим комнату с отваливающейся плиткой и осыпающейся краской, но она хорошо отапливается. Этот факт доставляет нам бесконечную радость.

Когда приходит Сяо Чай со своими друзьями, чтобы забрать фотоаппарат, я как раз заканчиваю прокалывать мозоли и дезинфицировать их. Некоторые мозоли уже начали кровить.

Сяо Чай смеется, глядя на мою электрическую зубную щетку. Он нажимает на кнопку и качает головой: «Ты, упрямая собака, уже еле ходишь, но электрическая зубная щетка всегда при тебе. Прямо коровье очко».

Точнее, он сказал «niubi», это из пекинского жаргона, если переводить цензурно, то что-то чертовски крепкое – в положительном смысле. Например, коровье очко. Можно пробормотать, например, довольно поглаживая живот: «Это пиво – реально коровье очко», или, к примеру: «Старик, ну ты здоров пить коровье очко!»[2].

С трудом натянув сланцы, ковыляю вместе с остальными на ужин.

Следующий день мы проводим с Чжу Хаи в гостинице, едим, рассказываем друг другу истории, пишем в блог, а на следующий день он берет меня с собой на мастер-класс по тхеквондо.

Я приятно провожу время: я вольготно расхаживаю по спортзалу и фотографирую в свое удовольствие тхеквондистов в их белых балахонах. Днем организаторы пригласили нас с Чжу Хаи на обед, и я заказал рыбу, а мне принесли огромную рыбью голову. Мне непонятно, что с нею делать, а всем смешно.

На вечер мы покупаем жаренную на гриле курицу, пакетик чипсов, несколько йогуртов и две бутылки колы и устраиваем прощальный ужин под светом нашего пыльного плафона. Мы пьем за «Троецарствие», за дружбу, за то, чтобы я как можно скорее добрался до западной части Китая, чтобы мы снова могли встретиться и отведать вместе китайского фондю.

На следующий день мы расстаемся. Чжу Хаи снова натягивает свои перчатки и поправляет кепку, снова звучат слова прощания, снова я провожаю его глазами, и снова он исчезает среди машин.

Потом и я начинаю свой путь. Но вскоре выясняется, что мои мозоли так и не прошли, а еще через пару километров я должен признать, что и сам не могу идти дальше. Проходя мимо недорогого отеля, я решаю остановиться, снимаю комнату, складываю вещи.

И отправляю эсэмэску близняшкам: «Планы изменились, остаюсь в Баодине. Придете?»

Компостер

Четыре дня спустя ранним утром я выхожу на шоссе. Весь мир окутал густой, всепоглощающий, всепрощающий, всепреображающий туман. Туман, который стирает все неважные подробности, обращает поля в бескрайние океаны, а крестьянские дома – в одинокие подводные лодки, то тут, то там поднимающиеся из бездны.

В общем, я рад, что наконец покинул город. Стоя на мосту, я смотрю вниз на мутное болотце. Оно покрыто мучнистой зеленой тиной, на которой скапливаются листва и мусор, и лишь кое-где слабо поблескивает вода.

«Раньше это была река», – думаю я, мечтая, чтобы прямо сейчас у меня был экскаватор.

Остановка в Баодине была ошибкой, я ведь заранее это знал и знал, что так получится. Тогда о чем же я собирался договориться с близняшками?

… – О, да ты изменился до неузнаваемости! – смеясь, кричат обе девчонки, увидев меня в кафе «Верхний остров». Они одеты в черные пышные куртки из искусственного меха, их сопровождает толстый, вечно ухмыляющийся тип. Его миссия в том, чтобы всюду их возить и все оплачивать. Он, вероятно, надеется, что за это ему что-то перепадет.

«Ну и странные же эти неженатые юнцы», – подумал я.

Мы пили чай и болтали о том о сем. Толстяк сообщил, что недавно купил своему другу лошадь. Я прошел двести километров пешком? Может, я хотел бы продолжить свой путь на лошади? Все засмеялись, а старшая сестра как бы невзначай коснулась под столом моей ноги.

…Я свернул с дороги. Узкая тропинка тянется сквозь умиротворенную местность, покрытую полями и плодовыми деревьями. Я прохожу мимо молодых деревьев, стволы которых на метр от земли выкрашены в белое, и так приятно чавкают мои ботинки по сырой земле. Дымная и шумная улица кажется очень далекой, вокруг – ни души, и лишь шум поезда иногда нарушает эту идиллию.

Когда через пару часов я начинаю чувствовать голод, то нахожу сухое место, снимаю рюкзак и раскладываю туристический коврик. С собой у меня немного еды, но упаковки печенья, нескольких глотков воды и бутылочки травяного чая «Ван Лао Цзи» оказалось достаточно, чтобы я почувствовал себя сытым и усталым. Собираю последние крошки с куртки, откидываюсь назад и засыпаю неспокойным сном.

…Позже вечером старшая сестра шепчет мне, что я могу переночевать в ее номере: мол, она одна. Я делаю вид, что удивлен и сконфужен, бормочу что-то о том, что она замужем, быстро прощаюсь с ней и выхожу в холодную ясную ночь.

Моя старая жизнь осталась там, позади, двести километров назад, Джули живет в Германии, а город Баодин спит невинным сном провинциальной красотки. Когда я подошел к гостинице, расположенной под светящийся вывеской на цокольном этаже, то вместо двери обнаружил стальные жалюзи, похожие на ворота гаража.

Я постоял пару минут в раздумье и, когда ни стук, ни мой тихий вопль не произвели никакого эффекта, пошел к киоску на другой стороне улицы. Я купил упаковку жвачки.

– Отель временно закрыт? – спросил я хозяина киоска, который смотрел на моргающем телевизоре военный фильм времен японского вторжения. Он, не поднимая глаз, положил мне сдачу на прилавок:

– Позвони по номеру, который ты увидишь над дверью!

Кидаю в рот жвачку со вкусом яблочного ароматизатора. По телевизору показывают, как в японском бункере взрывается граната, солдаты носятся вокруг, словно перепуганные куры. И тут я принял решение.

…Я набрел на яму. Она выглядит, как огромный кратер, уходит в землю на несколько метров. Скорее всего она появилась тогда, когда здесь выкапывали глину. К ней ведет извилистая тропинка, в нескольких местах торчат маленькие пирамидальные холмики. Вероятно, эти холмики служат для того, чтобы не размыло фундаменты телефонных столбов.

Надо бы обойти все это по дороге, но я постепенно и неуклонно погружаюсь в этот глиняный мир. Мои ботинки вязнут и оставляют за собой крошащиеся отпечатки.

Спустившись вниз, я бреду по колено в колосьях. «Фантастическое место для ночевки!» – думаю я с вдохновением, но тут вспоминаю о дождях, о потоках жидкой грязи, и мое воодушевление как-то само собой проходит. Я мягко и неслышно ступаю по этому миру, такому же тихому и глубокому, как океанская бездна. Легкий оттенок охры придает ей нечто неземное, напоминает далекую планету.

Тропинка, между тем, неуклонно приближается к стене, к противоположной стороне ямы, и что-то я не вижу там дороги наверх. Однако я продолжаю свой путь, хотя стены кратера по высоте сравнимы с домом. С очень старым домом. Местами они крошатся, местами становятся особенно косыми и растрескавшимися.

Собственно, я помню, что обещал своей семье больше не совершать таких глупостей. «Я же не дурак!» – уверял их я.

…Это было в конце лета в Бад-Нендорфе, мы сидели в гостиной на голубых диванах, купленных мамой. По стенам висели гравюры с заросшим цветами прудиком работы Клима и «Ночным кафе» Ван Гога.

Отец не мог ничего поделать с моим желанием идти пешком из Пекина домой. Под глазами у него залегли круги, он курил одну сигарету за другой. Даже мои младшие брат и сестра выглядели озабоченно. Я пытался развеять их опасения и, насколько это было возможн, приукрасить свои планы. Хотя, конечно, мои близкие в любом случае не могли ни на что повлиять.

– Я буду идти только по хорошим дорогам и ночевать в гостиницах, – по мере сил успокаивал я, – я расспросил в посольстве о дорогах на моем маршруте, и на этот раз не будет никаких сомнительных «коротких путей». Как тогда во Франции…

По лицу моего восьмилетнего братишки Руби пробежала улыбка. Ему-то нравилась история о моем легкомысленном путешествии из Парижа домой четыре года назад. Моя средняя сестра Беки нервно теребила уши нашего грифона Пака, которого тогда я прихватил с собой.

Уголки губ моего отца опускались все ниже и ниже, он все курил и курил, он уже сидел, скрытый густым облаком дыма. Я старался говорить так, чтобы мои слова звучали уверенно, оптимистично и небрежно:

– Первая часть моего пути проходит через Китай. Я хорошо там ориентируюсь. Язык для меня не проблема, а в некоторых местах, через которые проходит мой маршрут, я уже бывал раньше. Китай – это треть моего пути, здесь вообще не о чем беспокоиться. А дальше я, возможно, пойду через Венгрию и заодно навещу бабушку.

– А если ты заблудишься? – спрашивает Беки.

– Я не заблужусь! В конце концов, у меня ведь есть навигатор!

– Ну а если вдруг?

– Тогда я просто вернусь назад. Есть свои плюсы в том, что я уже так много путешествовал. Я хорошо знаю, что не сто́ит упрямиться и продолжать идти вперед, если ты заблудился. Я знаю, что иногда нужно вернуться, чтобы снова найти дорогу.

Я говорил и говорил, и на меня смотрели три пары недоверчивых глаз.

Знали бы они, как я сейчас стою перед огромной глиняной стеной на противоположной стороне ямы и смотрю наверх.

Стена поднимается косо вверх, она потрескалась и обросла маленькими кустами. Я берусь рукой за ветку и пробую дернуть ее. Она оказывается крепкой. Чтобы потянуть время, я делаю глоток воды и еще раз поворачиваюсь назад: мои следы хорошо видны на земле, и проще всего было бы дойти по ним до противоположной стороны ямы. Надо только идти обратно, по тропинке наверх, и, рано или поздно, я буду стоять, целый и невредимый, в том месте, которое сейчас высоко у меня над головой.

Без альпинизма, без опасности.

Я натягиваю печатки и закрепляю на запястье уцелевшую лыжную палку (вторую я где-то потерял пару дней назад). Застегнув получше куртку и карманы на «молнии», я снова хватаюсь за ветку и ставлю ногу на стену.

«А как же мои обещания?»

… – А, вот и ты, – говорит старшая сестра, открывая мне дверь, – я думала, ты уже не придешь.

– Мне бы только переночевать. Мой отель закрыт. Можно?

Она скрестила руки на груди, показывая, как ей холодно в одной прозрачной ночной рубашке, и впустила меня.

– Конечно, можно. Здесь же две кровати. – Она обвела рукой свою комнату.

– А твоя сестра… осталась ночевать у толстяка?

– Да, но там ничего не происходит.

Вскоре я уже лежал, растянувшись на свежезастеленной кровати, и смотрел в темноту.

– Что, там действительно ничего не происходит?

– Где? У моей сестры?

– Да.

– Ни в коем случае.

С минуту стоит тишина.

– Может быть, спросим ее, не хочет ли она вернуться?

Она начинает смеяться:

– Ты свинья, ты в курсе?

– Почему?

– Ты вроде бы ничего подобного не собирался со мной делать? А теперь хочешь с нами обеими?

– Ты могла бы себе это представить?

– Это не важно, что я могу себе представить. У тебя все равно больше ничего не выйдет.

– А если… все-таки?

Тишина. Я слышу, как в темноте стучит мое сердце, а снаружи гудит машина. Слушаю также дыхание своей соседки и стараюсь дышать в том же ритме. Потом я встал и все-таки прошел эти четыре шага до ее кровати…

…«Двести полновесных километров через всю провинцию! А теперь что, завязнуть на четырех шагах, как в болоте?!» – мысленно презрительно хмыкая, я пытаюсь вскарабкаться на отвесную скользкую стену. Мои руки в глине, земля снова и снова обваливается под ногами.

Наверняка со стороны я со своим рюкзаком выгляжу как черепашка, совершающая побег из террариума.

Из-под моей лыжной палки отваливается кусок глиняной стены и обрушивается на землю. Я слышу собственное шипение сквозь зубы: «Чертова грязь!» – и все ползу и ползу вверх по стене, цепляясь руками и коленями. Невинные растения гибнут толпами, не выдержав моего веса. Мои сдавленные проклятия и мольбы сопровождают это негероическое и жалкое зрелище.

Вот оно, мое наказание! Но и оно остается позади, а я предстаю перед совершенно сбитым с толку человеком. Он опирается на лопату и смотрит на меня во все глаза, повторяя себе под нос одно-единственное слово: «чужак».

– Добрый день, – здороваюсь я, обтирая вымазанные в глине руки о колени. Даже подкладка моих рукавов пропиталась жирной грязью, зато теперь, когда яма осталась позади, мне гораздо лучше.

Услышав мое заклинание, крестьянин распахнул рот.

– Добрый день, – снова повторяю я, – не подскажите, как мне добраться до моста Фаншань?

Он с трудом, но обретает способность говорить:

– Ты… говоришь по-китайски?!

– Ну что вы, всего несколько фраз, – успокаиваю я. – И все-таки, где находится мост? Там еще должна быть гостиница.

– Откуда ты?

– Из Германии.

– Пешком?!

– Нет, пешком я пришел из Пекина.

– Из Пекина? А чем ты занимался сейчас в глиняном котловане?

– Я хотел пройти по короткому пути, но для того, чтобы вернуться на мост Фаншань…

– Мост остался позади! Иди вдоль железнодорожных путей, это около десяти ли отсюда.

Десять ли. Примерно пять километров. Я пройду такое расстояние за час, если снова не угожу в яму.

– Это единственная яма в этих краях, – успокаивает крестьянин. – Только тебе не обязательно идти к Фаншань прямо сейчас. Посмотри туда. – Он показывает на аллею в конце поля. – Там мой дом, и ты можешь у нас переночевать. Без проблем.

Я тронут: предложить крышу над головой человеку, который только что, на твоих глазах, чертыхаясь, выбрался из ямы и не может внятно объяснить, зачем он туда полез. Это более чем великодушно даже в масштабах китайского гостеприимства.

И все же я отказываюсь. Мне нужно помыться и привести в порядок свою одежду, и мне совсем не хочется доставлять неудобства чужим людям. Кроме того, лучше отдохнуть в одиночестве, в спокойном месте, и как следует подумать, надо ли признаваться Джули в том, что произошло в Баодине.

Туман

В деревушке Ванду, до которой я весь день шел по туманной дороге от Фаншань, стоит старый медный кипарис. Его кора сияет серебром, а памятная дощечка сообщает, как много ему лет и как почтительно к нему относятся в этих краях.

– Представляешь, а они собираются взять и срубить! – возмущенно сообщает маленькая девочка, проводившая меня сюда сквозь лабиринт переулков. – Его!

Она указывает на дерево, чья крона спиралью ввинчивается в небеса, к стволу которого со всех сторон тянутся веревки – для поддержки.

– О ком ты говоришь?

– О правительстве, конечно, – отвечает девочка сухо, и я ошеломленно опускаю свой фотоаппарат вниз.

Вот уж не ожидал от такой малявки таких слов. На вид ей лет двенадцать! Причудливая смесь мудрости и протеста придают ее мордашке особенную прелесть.

– Две недели назад они срубили целый лес недалеко отсюда, – продолжает рассказ она и делает рукой жест – широкий, размашистый, явно подсмотренный у взрослых, – это выглядело просто ужасно!

– Правительство вырубает все деревья в округе?

– Отец говорит, что они продают деревья какой-то фирме, которая делает из них палочки для еды или что-то вроде того. Разве так можно?!

Интересно, как это может относиться к одинокому кипарису, который стоит тут, зажатый жилыми домами, такой голый и беззащитный. Быть может, кто-то просто опасается, что дерево может рухнуть и раздавить соседний дом?

Да и правда ли все то, что говорила девочка про вырубку деревьев?

Несколько часов спустя я сижу на кровати в гостинице и разбираю фотографии. На них видны лишь бесконечные туманные моря, люди и машины плывут по ним, как обломки кораблей. Я никак не могу сообразить, больше ли в этой местности деревьев, чем где-то еще, или меньше. Весь день видимость была такой плохой, что ничего не было видно уже в паре метров – такой густой и плотный это был туман. Он как будто всем весом давил мне на плечи.

А вот автомобилистам, казалось, не было никакого дела до какой-то там плохой видимости. В течение нескольких часов я прошел мимо четырех аварий, и каждый раз их сценарий был одним и тем же: посреди улицы – несколько искореженных автомобилей, вокруг – обломки бамперов, капотов и лобовых стекол. Правда, не было видно ни жертв, ни кровавых следов. Подозреваю, что участники аварий быстренько смешались с толпой зевак, и теперь все вместе стоят вокруг, беспомощно опустив рукава плащей, и нагоняют туман своим бормотанием и шепотом.

Я прошел мимо фургона, который врезался в огромную цистерну. Фургон был набит походными рюкзаками, я видел, как они выпадали из поврежденного кузова. На боку цистерны я разглядел обведенный красным значок «взрывоопасно» и быстренько перешел на другую сторону улицы.

Перед моими глазами вспыхнул заголовок на первых полосах газет: «ВЗРЫВ ВОЗДУШНОГО РИСА! ПОГИБ НЕМЕЦКИЙ ПУТЕШЕСТВЕННИК, ВЫШЕДШИЙ ИЗ ПЕКИНА!»

…Я наполняю горячей водой большой пластиковый таз и погружаю туда ноги. Сначала чувствуется зуд, а потом по всему моему телу распространяется приятное ощущение легкости и тепла.

А ведь я вполне мог сегодня остаться лежать на дороге, став жертвой китайского дорожно-транспортного происшествия, и мне было бы совершенно все равно, срубят ли в Ванду кипарисовое дерево, или произойдет ли в Баодине что-нибудь неприличное.

Я решил позвонить Джули. Как долго я уже не слышал ее по телефону? Четыре дня? Или сто? Гудки, что-то потрескивает в трубке, затем я слышу ее голос.

– Да? – протяжно спрашивает она.

– Это я, – говорю я, – я скучаю по тебе.

– Я тоже по тебе скучаю. В вашем дурацком Мюнхене ужасно холодно! А ты где?

– В маленьком городке недалеко от Баодина.

– Ты в гостинице? Отопление работает? Тебе тепло?

– Да, все в порядке, – утешаю я и рассказываю о глиняной яме и медном кипарисе, о запахе ослиного мяса и капустной горе высотой с человеческий рост, которой я долго удивлялся на рынке…

Мы разговариваем долго, до поздней ночи, и луна описывает круг над Ванду. Прежде чем закончить разговор, мы обещаем друг другу встретиться на Рождество. Я предлагаю древний город Пинъяо в провинции Шаньси.

Следующим утром я выясняю, что до Пинъяо идти еще минимум пятьсот километров. Я хватаюсь за голову. Как я пройду столько на больных ногах, и всего за месяц? За время отдыха в Баодине мои пальцы начали заживать, зато появилась новая мозоль на пятке, большая и блестящая, как монета в два евро. Понажимав на нее со всех сторон, я решаю не протыкать ее, иначе не смогу сегодня продолжать путь.

Наконец, захлопнув ноутбук, я собираю свои вещи и смотрю в окошко: туман рассеялся. Пора в путь.

Через несколько километров по шоссе я с удивлением останавливаюсь перед длинной стеной, на которой написано большими красными иероглифами: «ПРОДАЖА ПОРОДИСТЫХ СОБАК И СКОРПИОНОВ».

Ниже кто-то нарисовал немецкую овчарку, тибетского мастифа, толстого желтого скорпиона, почему-то пальму и двух птиц. В воротах стоит невысокий стол, что-то вроде стойки ресепшн, но на месте никого нет. Грех не воспользоваться! Я подкрадываюсь поближе и заглядываю в темный двор, окруженный плотной сеткой.

Как только мои глаза привыкают к сумраку и начинают различать выстроенные в ряд клетки, откуда ни возьмись возникает растрепанный шерстяной комок, который оказывается чем-то вроде щенка овчарки, но сильно разбавленных кровей. Он смотрит в мою сторону, удивленно принюхивается. А потом разражается оглушительным лаем. Тотчас весь двор взрывается: дюжины мутноватых пар глаз открываются, и собаки, шатаясь, поднимаются на ноги в своих клетках, чтобы наполнить воздух своим печальным воем.

Здесь держат зверей не для участия в боях, а для продажи, как домашних животных, но условия жизни очень плохие. Их жалобный вой и истошный лай бьет по ушам.

Если бы здесь оказалась моя мама, она превратилась бы в венгерскую фурию, подняла бы истошный вопль и порвала бы владельцев этой лавочки в клочья. Ибо никто не смеет издеваться над ее любимыми собаками. Я ретируюсь на шоссе, я спешу, я шагаю все быстрее, и скоро лай и вой перестают доноситься до меня.

К счастью, Динчжоу оказался довольно дружелюбным городом: широкая главная улица усажена деревьями, а вокруг ряды магазинов и ресторанов. Я присаживаюсь на придорожный столбик, так как ноги причиняют мне резкую боль, особенно эта двухевровая мозоль на пятке. Проезжающий мимо автобус сигналит и выпускает облако черного дыма. Оно нехотя рассеивается, оседая на меня и на дорогу.

Я решаю остановиться в первой же попавшейся гостинице и, проснувшись рано утром, с изумлением наблюдаю, как мое дыхание облачком улетает ввысь, чтобы раствориться в ледяной прохладе комнаты.

Они выключили на ночь отопление!

Лишь на мгновение я высовываю руку из своего спального мешка, но тотчас прячу ее обратно в тепло. Лучше я повернусь на другой бок и снова закрою глаза – до тех пор, пока там, снаружи, немного не потеплеет. Когда я наконец просыпаюсь, то часы показывают почти полдень. До меня доходит, что никуда я сегодня уже не пойду. Самое лучшее, что я могу сделать, это поискать гостиницу получше и по дороге осмотреться в Динчжоу, и вот я бесцельно брожу по улицам и прихожу в итоге к выводу, что этот город с миллионом жителей можно сравнить скорее с Гаммельном, чем с Гамбургом: машины не носятся, домики низкие, атмосфера дружелюбная и сонная.

И тут я узрел Ее. Высокую, изящную, воздушную, светящуюся бежевым цветом пагоду в одиннадцать этажей до самого неба.

Она прекрасна. Но где же вход?

– What a pity, – слышу я голос за спиной, – the pagoda is closed!

Я удивленно оборачиваюсь и вижу перед собой двух молодых девушек. Они очень рады, что я их понял, и выдают мне полнейший экскурс в историю этого строения. Я что, не знал, что это самая высокая сохранившаяся пагода во всем Китае?! Она была возведена во времена империи Сун, чтобы с ее крыши можно было наблюдать за передвижением вражеских войск на севере. Поэтому ее так и называют – Лиаоди, что означает «узнавать врага».

Какого врага? Я размышляю некоторое время, и в моей памяти возникают бесконечные часы семинаров по китайской истории. Надо же. Сам того не заметив, я недавно перешел из одной исторической эпохи в другую.

Почти десять веков назад, в то время, когда далеко в Европе король Генрих IV потихоньку собирался в свой покаянный поход в Каноссу, здесь усиливалось противостояние между китайской империей Сун и могучим кочевым народом с севера, монгольским племенем кидани, пагоду которых я совсем недавно рассматривал в Чжоучжоу. Народ Хань возвел эту пагоду, которая служила смотровой башней. Ее высота восемьдесят четыре метра – почти вдвое выше пагод-близнецов!

– Очень интересно, правда? – спрашивает старшая. Она и ее подружка приехали сюда из окрестных городов и ходят в профессиональное училище, где изучают английский язык. Сейчас у них как раз обеденный перерыв. Не хотел бы я побывать на их уроке? Пагода все равно закрыта на ремонт.

Меньше чем через час я стою в классе у доски и изображаю из себя учителя. Двадцать девочек и два мальчика старшего школьного возраста сидят напротив меня за деревянными партами и выжидающе смотрят на меня.

«И как меня сюда занесло?» – спрашиваю сам себя, аккуратно выписывая свое имя на доске и на английском языке представляясь классу. Я немного рассказываю о своем путешествии, задаю несколько общих вопросов по-английски, но так как никто меня не понял, а учительница нервно ерзает на стуле, я перехожу на китайский.

– Послушайте! Не сто́ит так напрягаться! В конце концов, каждый из нас иногда выглядит дураком. – Детишки делают большие глаза, во взгляде учительницы читается нарастающая паника.

– Я просто хотел сказать, что все делают ошибки. В этом нет ничего плохого. Это абсолютно нормально для того, кто погружается в чужую культуру. – И для примера я рассказываю историю одного из первых моих дней в Пекине. Я запутался сам и запутал хозяина киоска, торгуясь с ним из-за бутылки колы, я не понимал, почему он так упорно настаивал на своей начальной цене.

Лето было в разгаре, на улицах было полно народу, и вскоре вокруг собралась небольшая толпа, потешаясь над происходящим. Мне казалось, что хозяин киоска ведет себя абсолютно не по-китайски. «Три куая»[3] (примерно тридцать центов), – повторял он снова и снова, я же не хотел сдаваться и предлагал ему все меньше и меньше за бутылку, чтобы можно было наконец поторговаться.

Ведь мы должны сойтись на окончательной цифре где-то посередине, ведь так должно быть в знаменитой культуре торговли?

Вскоре какой-то другой иностранец, сжалившись над нами, бросил на стол эти три несчастные куая, всунул мне бутылку колы и утащил меня за руку под громкий хохот толпы.

– Это была ужасно неловкая ситуация, верно?

Школьники хихикают, некоторые смеются, прикрывая рот рукой. Даже учительница улыбается.

– Ты в самом деле был уверен, что торговаться надо и из-за бутылки колы? – выкрикивает толстая девочка, и, когда я киваю, уже весь класс разражается хохотом.

Получается веселый урок. Мы разговариваем на китайском и английском об Олимпийских играх, о немецкой и китайской кухне, о фильмах и музыке и много смеемся.

Когда раздается звонок, сообщающий о перемене, мы делаем групповую фотографию. Учительница становится рядом со мной, с улыбкой пожимает мне руку и говорит: «Спасибо и добро пожаловать в Китай!», после чего у меня возникает подозрение, что она потому так мало участвовала в нашей беседе, что не хотела позориться с таким своим английским.

На улице меня уже ждут обе девушки, которые нашли мне поблизости подходящую комнату (в «студенческой гостинице, очень уютно!»), и непременно хотят пригласить меня на полдник («Ты должен попробовать лапшу!»). Мы почти все время разговариваем по-английски, и по обеим девушкам видно, что им приятно не только попрактиковаться в языке, но и ловить на себе любопытные взгляды прохожих.

Обе они недоверчиво смеются, когда я рассказал, что попал в знаменитую Пекинскую киноакадемию почти случайно.

– Знаешь, как нам, китайцам, трудно поступить в университет? – спрашивают они и рассказывают о ежегодных централизованных вступительных экзаменах, по их словам, очень трудных.

Старшая морщит нос:

– Динчжоу очень скучное место для учебы. В Пекине или Шицзячжуане хоть за покупками есть куда пойти, да и в Баодине тоже. А здесь?

…Некоторое время спустя я лежу в спальном мешке и радуюсь теплу отопительной трубы рядом с моей постелью. Звонит Сяо Чай и сокрушенно сообщает, что мой объектив еще не починили, какую-то запасную деталь все еще не достали.

А я там как, хорошо себя веду?

– Конечно! – отвечаю я со смехом.

– Ну-ну, – бормочет он, совсем как Большой Брат.

В бане

Прошло три дня, а мой объектив все еще не готов. Кроме того, у меня безумно болит нога, хотя вчера я останавливался в гостинице на обочине и прокалывал мозоль. Судя по карте, мне надо пройти еще почти сто километров, чтобы добраться до Шицзячжуаня, административного центра провинции Хэбэй.

Далее начнется путь через горы, и я пока не уверен, надо ли мне этому радоваться. С одной стороны, я был бы рад любому изменению ландшафта, потому что бесцветным однообразием равнины Хэбэй сыт по горло.

С другой стороны, я гор боюсь. Ведь там, наверху, все может оказаться совсем не так просто, как я себе это представляю. Вдруг, например, начнется снегопад…

Уже глубокая осень, почти все деревья стоят голые, а поля и луга приобрели грустный коричнево-желтый оттенок. Я прохожу мимо стада баранов, которые отрываются от еды, поворачивают головы, удивленно разглядывают меня. Во дворе, перепачканном мазутом, стоит скелет трактора. На земле разложены инструменты, но нет и намека на присутствие людей.

Передо мной предстает табличка, на которой написано: «Резиденция ФУ СИ», и стрелка указывает на дорогу, которая уходит направо от основного пути.

Фу Си? Я примерно представляю, что это может быть, поэтому мне приходится доставать словарь и уточнять. Выясняется, что Фу Си был первым из трех легендарных императоров, которые, согласно преданию, принесли китайцам не только рыбную ловлю и охоту, но и письменность, домостроение, календарь и умение изготавливать шелк.

Я где-то читал, что эти легендарные фигуры, если они действительно существовали, должны были жить примерно в то же время, что и фараоны Хеопс и Хефрен, то есть почти пять тысяч лет назад. И вот прямо передо мной резиденция Фу Си, самого первого из трех?

Подождите-ка, в каком смысле «резиденция»? У меня нет ни одной догадки. Мой друг Чжу Хаи был бы рад это для меня выяснить, но, увы, его рядом нет.

Через полтора часа неспешного ковыляния под полуденным солнцем я добираюсь до большой храмовой постройки, у ворот которой припаркованы две машины. Билетерша с нескрываемым любопытством глазеет на меня из своего чулана.

– Почему это место называется резиденцией? – спрашиваю я, когда она протягивает мне билет. – Это похоже на обычный храм, разве нет?

– Да, это храм, но его так назвали, потому что здесь жил Фу Си, – отвечает она.

Я под сильным впечатлением.

– Он жил ПРЯМО ЗДЕСЬ, на этом месте?

– Конечно.

– А откуда это известно?

Она смотрит на меня, обиженная недоверием.

– Но это же просто! Десятки тысяч людей приезжают сюда каждый год со всей Азии. Стали бы они проделывать такой путь, если бы не знали этого наверняка!

Храмовая постройка сама по себе не очень привлекательна: вся какая-то новая, как тогда, в Персиковой роще. Я уверен, что и этому зданию лет тридцать – сорок, не больше. В главной зале находится статуя Фу Си, который восседает под желтым навесом и благожелательно глядит на меня из-под полуприкрытых век. У него, как у большинства героев китайской истории, есть борода, но такая тонкая и ухоженная, что он напоминает скорее современного щеголя.

Я машинально провожу рукой по своему подбородку: прошло больше трех недель с тех пор, как я последний раз брился и стригся. Уж не воплощаю ли я в жизнь идею Сяо Чая стать таким, как А Ган?

– Сделай так же, как тот мужик в фильме, – посоветовал он, когда я сообщил ему о плане своего путешествия, – этот, как его… А Ган!

– А Ган?

– Ну да, ты идешь и идешь, и пока ты идешь, у тебя отрастает борода и волосы, и в конце концов ты становишься таким, как А Ган! Классно, правда?

Тут до меня дошло, что это он называет Форреста Гампа на китайский манер. Может, и в самом деле не стоит бриться и стричься в течение всего путешествия? Это будет выглядеть забавно.

Я присаживаюсь на небольшую ограду перед храмом, достаю упаковку кексов и бутылку миндального молока. Солнце дарит мне свои последние теплые лучи, и мне хочется думать, что я тут единственный посетитель. Заблуждаясь, погружаюсь в дремоту, а когда открываю глаза, передо мной уже стоит еще один посетитель – мужчина в куртке винного цвета.

– А, иностранный друг! – дружелюбно рокочет он и улыбается так широко, что его второй подбородок растягивается, а усы встают торчком. – Чем ты тут занимаешься?

Ну и что ему ответить?

– Я в отпуске, – отвечаю я, надеясь, что он отстанет.

Однако один быстрый взгляд уже все ему поведал.

– Э-э-э, да ты ты путешествуешь пешком! Ты странник! – победоносно заключает он, указывая на мою лыжную палку. Его спутники, шесть мужчин и одна девушка, улыбаются, и мне ничего не остается, как кивнуть.

– Откуда ты пришел? – расспрашивает он дальше.

– Я немец, путешествую из Пекина в Шицзячжуан.

– Гм, неплохо! Сегодня ты хочешь попасть в Синьлэ, верно?

– Хочу.

– Ну, это уже совсем недалеко! – Он указывает рукой на несколько дымящихся башен вдалеке. – Город вон там, и там же у меня имеется своя баня!

Тут ему в голову заявилась какая-то идея, и он живо поворачивается к своей свите:

– Господа! Наш немецкий друг пойдет с нами! – И весело добавляет: – Мы дадим ему еду и ночлег!

Свита приходит в восторг.

– Старший брат Донг, какая замечательная идея! – восторженно квакает мужчина, напоминающий своим широким лицом и лягушачьим ртом кантонского повара, с которым я познакомился во время одной из поездок на юг.

Девушка восхищенно улыбается:

– Дядя Донг, какой ты великодушный! – И веско замечает, обратившись ко мне: – Ты знаешь, тебе очень повезло, что ты его здесь встретил!

Я не знаю, что ответить. Я даже не знаю, какое обращение здесь уместно, как называть мне этого великого человека, с которым мне так посчастливилось встретиться. Старший брат? Дядя? Господин Донг?

Весьма непросто разобраться во всей этой китайской вежливости: отовсюду слышны обращения к старшим и младшим братьям и сестрам, дядюшкам и тетушкам, бабушкам и дедушкам, к зятьям и невесткам. Создается какое-то дикое впечатление, что все они в каком-то родстве.

Как-то раз в Пекине я пришел в клуб с двумя девушками, и одна из них сообщила, что ее старший брат скоро придет.

«Брат и сестра вместе ходят на дискотеку?» – помнится, удивился я.

Потом появился парень с жесткими волосами, торчащими во все стороны, в мотоциклетной куртке и темных очках, развязно кивнул нам и уверенно, по-хозяйски обнял свою маленькую сестренку. Оба исчезли на танцполе, и мы остались вдвоем со второй девушкой. Вокруг было слишком громко, чтобы услышать друг друга, поэтому мы молча сидели на диване и тянули из трубочек свои напитки. Мой блуждающий взгляд остановился на компании, которая сидела за столом с огромной пестрой тарелкой фруктов и бутылкой виски. Они играли в алкогольную игру с кубиками, которая приводила участников в очень веселое настроение.

Неподалеку стояли трое высоких иностранцев, каждый из них одну руку держал в кармане, а в другой у каждого было по бутылке пива, и все они жадно разглядывали девушек.

И тут мне показалось, что я вижу среди танцующих «брата» и «сестру», которые, тесно прижимаясь друг к другу, терлись друг об друга бедрами. Басы ревели, я, не отрываясь, смотрел на танцпол. Среди танцующих образовался просвет, вспыхнул свет, и у меня исчезли последние сомнения: это были они. Причем «брат» держал руку на девушкиной попе.

Я был совершенно сбит с толку.

– Алло! – проревел я, обращаясь к сидевшей рядом девушке и растерянно показывая на танцпол. – Так они вовсе не родственники?

Она удивленно поглядела на меня, не понимая, о ком я. Потом до нее дошло, и она разулыбалась:

– Кто сказал, что они родственники?

Так что с тех пор я знаю, что родственные обозначения используются в Китае как просто обращения, которые подчеркивают отношения между людьми: как близки они? кто из них более авторитетный? какова разница в возрасте между ними?

В случае с господином Донгом разобраться было несложно. По возрасту он приблизительно как мой отец, следовательно, я должен называть его «дядя», чтобы подчеркнуть свое дружеское уважение. С другой стороны, я вижу, что он хочет казаться моложе. Я решаю, что лучше обратиться к нему, как обратился бы к своему приятелю – сноубордисту Сяо Чаю. И произношу хорошо обдуманный отказ:

– Старший брат Донг, твое предложение – большая честь для меня, но я ни в коем случае не хотел бы быть вам в тягость. Кроме того, мне неизвестно, к какому времени мне удастся добраться до города, и мне бы не хотелось задерживать ваш ужин. Поэтому прошу меня простить за то, что я вынужден отказаться.

Открытые рты. Затаенное дыхание. Молчание.

Первым обретает дар речи старший брат Донг.

– Это что?! – смеется он. – Иностранец, так великолепно владеющий китайским? Невероятно! Пойдем с нами, расскажи нам все о себе!

– Мы сейчас подвезем его на машине, – решительно заявляет «кантонский повар», и его товарищ, к моему величайшему ужасу, собирается погрузить мой рюкзак в машину.

– Нет, нет, нет, НЕТ! – Я размахиваю руками, как мельница крыльями, поднимая ветер, от которого разлетаются кексы, и изо всех сил пытаюсь помешать осуществлению чудовищных планов этой группировки.

– Так не пойдет, не пойдет! Я должен идти пешком, мне нельзя на машине!

Все озадаченно переглядываются, и лишь мой новый друг, старший брат Донг, уверенно улыбается, потому что он уже все решил.

– Никаких возражений! Синьлэ – мой город, и ты обязан позволить мне хотя бы пригласить тебя на ужин. Хочешь идти пешком – пожалуйста! Но, когда доберешься, ты позвонишь мне! Вот мой номер телефона.

Несколько часов спустя я сижу за большим столом с палочками в руках перед чашкой с рисом. Крутится стеклянная столешница, уставленная бутылками и тарелками. Старший брат Донг пригласил приступить к трапезе.

Пришли все: его сестра, его супруга и его огромных размеров сын, который разглядывает меня своими свиными глазками сквозь узенькие щелочки. Пришла и вся его свита вместе с «кантонским поваром» и девушкой. Ее зовут учительница Ли.

Помимо того, за столом присутствует начальник полиции районного центра провинции. Он главный гость этого вечера, он сидит напротив хозяина, и все вокруг наперебой предлагают ему выпить. Начальник производит на меня тягостное впечатление, этот человек, похоже, уверен, что вся вселенная внимает его важности.

По счастью, никто не осмеливается предлагать алкоголь мне. Старший брат Донг сразу наливает мне большой стакан лимонада:

– Уж я-то понимаю, что тебе нельзя пить. Ведь ты спортсмен, так же как и я, а алкоголь сделает наши шаги медленными и неуверенными! – С этими словами он опрокидывает в горло полный стакан водки, смачно выдыхает и гордо озирается вокруг себя: – Я единоборец!

«Кантонский повар» кричит:

– Покажи нам класс, старший брат Донг!

Хозяин не заставляет дважды себя упрашивать, небрежно ставит на стол свой стакан и танцующей походкой проходится по комнате. Потом он громко хлопает в ладоши, резко подается передней частью туловища вперед и делает стойку на руках вниз головой. Снизу раздается победное «Ха-ха!»

Учительница Ли склоняется ко мне:

– Знаешь, дядя Донг сам всего добился. Его родители были так бедны, что в юности ему приходилось путешествовать с цирком по стране. И посмотри, где он теперь!

– О! – восклицаю я восторженно. – А!

Старший брат Донг снова восседает среди нас с раскрасневшимся лицом, и ко мне тоже приходит вдохновение. Я встаю, торжественно поднимаю свой бокал лимонада и произношу преувеличенно долгий и обстоятельный тост на немецком языке. Который, разумеется, никто из собравшихся понять не может. Поэтому, когда я заканчиваю, на меня глядят несколько смущенно.

– Что это ты только что сказал? – деликатно спрашивает учительница Ли, и мне приходится серьезно поразмыслить над тем, о чем же я, собственно, говорил.

– Ну… сначала я поблагодарил старшего брата Донга за его гостеприимство, потом пожелал всем счастья, успеха и много денег. И, наконец, заверил в нерушимости немецко-китайской дружбы!

Все облегченно и довольно улыбаются, даже начальник полиции. Потом все продолжают пить. Когда мы, ничего не оплатив, покидаем ресторан, мне становится понятно, что он принадлежит хозяину ужина, так же как и огромная баня напротив.

– И это еще не все, – доверительно шепчет «кантонский повар», дыша таким перегаром, от которого младенец мог бы опьянеть. – В городе старшему брату Донгу принадлежит еще гостиница, пара компьютерных магазинов и несколько лавок.

Он делает движение рукой, как бы охватывая весь город, и благоговейно шепчет:

– Все его!

Глаза хозяина тоже стали слегка стеклянными. Он ухмыляется и предлагает:

– Господа, а пойдемте-ка в душевую, пока женщин нет рядом, а?

Мне отвели комнату наверху, в которой я могу оставить свои вещи и переночевать. Бордовый ковролин, цветные светильники, кровать, стол, стул, телевизор и пузатый ночной горшок у двери, налитый до половины сомнительной жидкостью, по которой дрейфуют стайки окурков. На стене висит постер: обнаженная красавица с чувственными глазами, в руках – ваза.

После душа нам выдают одноразовые трусы из тонкой ткани, облачают в белые банные халаты и препровождают в просторную комнату отдыха, в которой стоят массажные столы. Полураздетые дамочки снуют вокруг и разливают нам чай, а мы тем временем беседуем под ор огромного телевизора, висящего на стене.

Интересно, оказывают ли дамы дополнительные услуги, или они тут так, лишь для безобидного обеспечения досуга? Впрочем, я быстро отбрасываю всякие эдакие мысли. Ни одна из них красотой не отличается.

Начальник полиции незаметно исчез.

– Скажи-ка мне, – старший брат Донг сидит напротив меня, скрестив ноги, слегка покачивает в руках чашку чая. На запястье у него поблескивают толстые золотые часы, – ты так много ходишь пешком, у тебя наверняка болят мышцы, да?

– Конечно, особенно ноги и плечи.

– А если время от времени делать массаж?

– Не знаю. Как-то не думал об этом раньше.

Он заговорщицки подмигивает мне:

– Может, посмотрим, что для тебя смогут сделать наши девушки?

Ах, вот про какой массаж он говорит.

– Нет-нет, старший брат Донг, это совсем не обязательно. Я лучше лягу спать пораньше. Ты же спортсмен, ты знаешь. Но все равно большое спасибо!

Старший брат Донг выглядит несколько удивленным. В этот момент со своей лежанки подает голос «кантонский повар»:

– Два года назад я был в Макао, и там были японские девушки!

Он оглядывает нас, убеждается, что все его слушают и продолжает:

– Конечно, я пригласил одну к себе! Правда, это стоило больше двух тысяч юаней. – Он выдерживает паузу. – Зато ей было всего восемнадцать!

Мы ждем эффектной развязки. Он гордо оглядывается и громко выкрикивает:

– Я ее поимел!

Одобрительный шепот.

– Я ее поимел, – повторяет он мечтательно, – эту япошку!

И снова погружается в свой чай.

Вдруг старший брат Донг вскакивает, секунду шарит ногами в поисках шлепанец и ковыляет к телевизору, который показывает певицу, томно распевающую о любви. Он останавливается и закрывает глаза, как будто размышляет о чем-то очень важном.

«Может быть, ему просто плохо?» – успеваю подумать я, но в этот момент старший брат Донг распахивает глаза, тычет пальцем в бедра певицы и гремит:

– Волосатая писька!

Тотчас в комнате становится тихо. Все, словно зачарованные, вглядываются в голубое вечернее платье несчастной певицы, как будто сквозь него действительно можно было что-то увидеть.

В песне, кстати, поется о том, как она не может заснуть ночью, пока ее любимого нет рядом. Громовой голос Донга заглушает ее пение:

– Высокие и маленькие женщины, толстые или тонкие, китаянки или иностранки – волосатая писька! Как вы думаете, как это выглядит у нее? – Он солидно кивает, как будто разрешая какое-то важное противоречие: – Темная и кучерявая!

И присутствующие дамочки несутся поскорее разливать гостям чай.

Спустя некоторое время я лежу в своей комнате на туристическом коврике, положенным сверху на кровать – на всякий случай. Откуда-то доносятся пикантные звуки, по всей видимости, их издает одна из дамочек этого заведения. Я понимаю, что целью Донга было расположить к себе полицейского начальника. Для того он и приезжал в храм, для этого устроил этот пышный ужин, и, конечно, для этого было организовано развлечение в бане.

А вот при чем тут я?

Я вспоминаю прошлогодние поездки с командой из «Чайна Фото Пресс»: огромные круглые столы, политические фигуры местного масштаба, китайские фотографы и журналисты. Мы – маленькая группка иностранных студентов, изучающих фотографию, нас пригласили, чтобы мы «документировали достопримечательности», но вскоре обманывать себя стало трудно.

– Что мы вообще тут делаем?! – спросил кто-то, а другой ответил точно и по делу:

– Создаем впечатление интернациональности!

«Ах вот оно что. Вот почему именно меня здесь им не хватало».

Тут я решаю снова посетить туалет, где предельно внимательно слежу, чтобы ничем ничего не касаться. Когда я выхожу в коридор и хочу закрыть за собой дверь, передо мной откуда ни возьмись вырастает старший брат Донг. Он смотрит на меня стеклянным взглядом.

– Секундочку! – говорит он, указывая пальцем. – Ты еще не получил свой массаж, не так ли?

– Нет-нет, это совсем не обязательно!

– Никаких возражений! В конце концов ты – мой гость. Подожди здесь немного!

О’кей. Проститутка так проститутка, не в первый раз.

Скоро он появляется опять, волоча на буксире одну даму из комнаты отдыха. Она не только наименее красивая из тех, кто там был. Обращение «тетя» для нее в самый раз. Однако она уже приодета в короткое платьице, имеется даже крохотный клатч, в который она вцепилась обеими руками.

– А теперь веселитесь, наконец! – то ли скрежещет, то ли смеется Донг, хлопает меня по плечу и, шатаясь, удаляется.

Минуту мы стоим под дверью моей комнаты.

– Ну и что дальше? – спрашивает она кисло.

«Просто прогнать ее и не думать об опасности, что старший брат Донг заметит, как мало я ценю его подарок?» Нет, это не пройдет. Я принимаю единственно верное решение:

– Ты войдешь вместе со мной, мы минут пятнадцать мило побеседуем, а завтра я ему расскажу, как прекрасно все прошло. Понятно?

– О’кей.

… – Скажи, быть может, ты умеешь делать настоящий массаж? – спрашиваю я, чтобы как-то заполнить тишину в комнате. Она сидит на краю постели, я лежу на туристической подстилке.

Она отрывается от рассматривания своих ногтей и смотрит удивленно:

– Не-ет. Мы оказываем здесь другие услуги, если ты понимаешь, о чем я.

– Нет, в этом я не разбираюсь, – вру я.

Еще минуту стоит тишина, потом мне приходит в голову еще одна мысль.

– Чем ты занималась до этого?

– Ты имеешь в виду раньше?

– Да.

– Продавала мобильные телефоны.

– Почему сейчас занимаешься этим здесь?

– Больше денег, меньше работы.

– Ага. И как, все идет хорошо?

Она пожимает плечами:

– Конечно, все идет хорошо, здесь же высококлассное заведение!

«Высококлассное?!» – удивляюсь я, а вслух произношу:

– Гм…

– Ты в самом деле ничего в этом не понимаешь, – говорит она, становясь словоохотливой, – ты бывал когда-нибудь в одном из этих караоке-заведений? Больших, где каждую секунду пятьдесят или шестьдесят девочек должны сражаться за одного клиента? Вот там снимают регулярно и по дешевке. А здесь нас мало, зато мы исполняем все желания клиентов!

– Гм…

Она внимательно разглядывает меня. Мне приходит в голову, что раньше она, вполне возможно, была более-менее симпатичной.

– Сколько тебе лет? – спрашивает она.

– Двадцать шесть. А тебе?

– Я немного старше тебя. А ты американец?

– Немец.

– К нам еще никогда не заглядывал иностранец.

Молчание. Ее взгляд скользит по мне вниз и останавливается на моих трусах.

– Скажи, а у вас там правда все такое большое?

Я хмыкаю:

– Не знаю, не сравнивал.

– Можно, я посмотрю?

Почему бы и нет, я все-таки в борделе. Она заглядывает ко мне в трусы и ухмыляется.

– Неплохо. Но нам попадался кое-кто и побольше.

– Клиент?

– Ну да. Он просто спустил штаны, и первая девушка, завопив, сбежала из комнаты.

– А дальше?

– Вошла следующая, но тотчас тоже сбежала. У него орган доходил до пупка.

– И что вы тогда сделали?

– Что мы могли сделать? Заходили по одной в комнату, смотрели, а потом он оделся, выпил чаю за счет заведения и ушел.

Когда мы через несколько минут попрощались, я заметил на своем мобильном эсэмэску от Сяо Чая: объектив сегодня будет готов, и он хочет передать его мне как можно скорее. Лучше всего будет, если я подожду его там, где сейчас нахожусь.

Еще два дня в борделе? Да еще не истязать свои ноги?

Супер!

Половина населения

– Двадцать две, двадцать три, двадцать четыре. – Две школьницы рядом со мной пытались сосчитать, в самом ли деле у богини сострадания тысяча рук, но каждый раз сбивались.

Статуя богини грандиозна. Чтобы рассмотреть ее целиком, придется встать на деревянные перила, а каждая из тысячи рук размером с меня. Вот оно, оправдание моей задержки в Синьлэ. И, кроме того, я должен дождаться своего широкоугольного объектива.

Старший брат Донг был чрезвычайно рад, когда я попросил позволения остаться у него еще некоторое время. Он захлопал в ладоши и тотчас принялся представлять меня всем своим друзьям и партнерам по бизнесу. Так что весь день я прошаркал за ним по пятам в своих шлепанцах, а вечером меня привели в обширный комплекс зданий, оказавшийся на поверку академией искусств. Там преподавала учительница Ли. Ли встретила меня у ворот, и мы предприняли небольшую познавательную прогулку по территории академии.

– Кем тебе приходится старший брат Донг? – спросил я, когда мы стояли у искусственного озерца, затянутого тончайшей корочкой льда.

Она смущенно покосилась на меня и хихикнула:

– Он хороший друг моего отца. Дядя Донг для меня как член семьи.

Интересно, имеет ли она хотя бы малейшее представление о том, что на самом деле происходит в бане? Я не решился об этом спросить, да и, наверное, не так уж это было важно. Я, со своей стороны, весьма неплохо устроился там. В бане была только одна отапливаемая душевая комната, и как раз ее я делил с дамочками.

Чтобы избегать неожиданностей, каждый раз по дороге в душ я деликатно возвещал: «Внимание, я иду!» И мне отвечал певучий голос из глубины комнаты: «Секундочку, прекрасный немец!»

И из комнаты вышли две смеющиеся девушки в полотенцах и купальных шапочках. После этого душевая в моем распоряжении.

…Клацает затвор моего фотоаппарата, и охранник недоверчиво косится на меня.

Интересно было бы знать, как богиня милосердия относится к таким, как я, которые болтаются день и ночь напролет в борделе, а потом еще и без разрешения фотографируют ее. Однако богиня и ее статуя смотрят на мир нежно и с пониманием. Видимо, она не слишком задумывается о бедах и радостях смертных.

– В Чжэндине тебе придется потратить много времени, чтобы осмотреть все, – предупреждала меня учительница Ли, и я все равно оказался не готов к тому, что меня здесь ожидало.

Это городок в двух днях пути от Синьлэ, почти под куполом смога от индустриального мегаполиса Шицзячжуан, если судить по карте – вполне скромный пригород. Однако именно здесь можно увидеть как минимум полдюжины тысячелетних храмов и пагод, а во дворе ярко-красного монастыря Лунцзин находится статуя богини милосердия и каменная плита с письменами времен династии Суй.

Я выхожу из храма и ищу во дворе скамейку, чтобы присесть и спокойно съесть яблоко, а не толкаться среди стад туристов. Каменная плита с письменами в самом деле исписана с двух сторон, она выше человеческого роста и горделиво сияет на солнце как слоновая кость. На верхушке у нее восседает связанный дракон.

Плита великолепно сохранилась, учитывая, что ее высекли в 586 году, в то время, когда в далекой Европе завершалось Великое переселение народов и средневековая тьма уже спускалась на руины Рима. Надпись сообщает об основании монастыря в первые годы правления династии Суй. В этой династии было лишь два императора, и она продержалась у власти меньше полувека, прежде чем ее не только свергли, но и оклеветали во всех летописях.

Между тем заслуги ее впечатляют: оба императора, отец и сын, были первыми, кто снова сумел надолго объединить Китай, почти три столетия спустя со времен Троецарствия. Кроме того, они были великими строителями и реформаторами, они возвели защитную стену на северо-западе, приняли законы, смягчающие наказания, а постройка Императорского канала и общий передел земель заложили основу для благополучия страны на несколько столетий вперед.

Почему же тогда история так дурно отзывается об обоих императорах династии Суй?

Летописи свидетельствуют, что оба императора были угрюмыми, недоверчивыми и мстительными, а о сыне говорится даже, что он предательски убил отца и брата, чтобы самому прийти к власти. Расточительность его не знала пределов.

На моем телефоне высвечивается эсэмэска от Джули. В Мюнхене сегодня выпал снег, а как здесь, у меня? Тоже холодно? Я должен не забывать всегда носить шапку, не пропускать время еды! И смайлик из двоеточия и скобки.

Она права, как всегда.

Сейчас три часа дня, становится все холоднее, а я сегодня так нормально и не позавтракал. Зато я могу поставить три галочки на карте Чжэндина: музей, маленькая пагода и знаменитый монастырь Лунцзин. Следующие три пункта ждут меня впереди, а до центра провинции идти еще около тридцати километров. Я решил найти себе комнату неподалеку от пагоды, а завтра завершить осмотр достопримечательностей марш-броском до Шицзячжуана.

Два дня спустя я сижу за столиком в ресторане и жду своего заказа.

– Ужасный город, правда? – говорит сидящий рядом мужчина, с удовольствием запихивая в рот равиоли. Странно, у него такие резкие черты лица, несмотря на полноту.

Пока я раздумываю, что бы ему ответить, он поглощает следующую жертву и выжидательно смотрит на меня.

Ах да. Конечно, ужасный город!

По мне, Шицзячжуан точь-в-точь Пекин, только здесь поменьше жителей и пониже культура, зато воздух гораздо грязнее. Здесь так пыльно, что многие накрывают на ночь свои машины брезентом, чтобы они не слишком быстро пачкались.

Появляется официант и ставит передо мной порцию дымящихся равиоли.

– Зато они точно хороши! – дипломатично заявляю я и с радостью выдаю еще одну позитивную мысль: – Кроме того, храмы в Чжэндине прекрасны, их можно отнести к достоинствам Шицзячжуана.

– О, да ты тут ориентируешься! – одобрительно посмеивается мой собеседник и наливает чай сначала мне, а потом себе. – Но город-то все равно ужасен. – Большим пальцем через плечо он показывает на стеклянную дверь, за которой видна толчея машин на главной улице. – Шицзячжуан вообще существует только из-за вокзала!

– Это искусственный город?

Он утвердительно кивает:

– Промышленность и армия.

Я тоже это заметил.

– В моей гостинице действительно полно солдат!

– В какой?

– «Хейзен», на Вокзальной площади.

– В одной из высоток? И дорого там?

– Двести.

– Неплохо. Для солдат, конечно, выходит дешевле. Причем это касается не только комнаты.

Он многозначительно ухмыляется, и я вспомнил, как вчера втискивался в лифт, битком набитый молодыми девицами в обтягивающих платьях с высокими прическами и густо накрашенными ресницами. Они как будто собирались на дискотеку, только лифт ехал вверх, а не вниз.

Я улыбаюсь, а мужчина, доверительно склонившись, быстро раскрывает еще одну стратегическую тайну:

– Ты наверняка уже слышал, что говорят о населении Шицзячжуана?

– И что же?

– Ну, что половина состоит из солдат, – говорит он вкрадчиво, – а другая половина… – Он опускает свой голос до степени полной нелегальности: – Из проституток!

Мы сдавленно хихикаем и съедаем еще по несколько равиоли. Они действительно великолепны, особенно если окунуть их в красный соус чили. Парочку равиоли спустя я задаю ему вопрос, который интересует меня с самого начала нашего разговора:

– Скажи, ты ведь местный, верно?

Он смотрит на меня, несколько сбитый с толку:

– Это я-то местный?! Как тебе такое в голову пришло?

– Ну, всякое бывает…

– Глупости! Ты был когда-нибудь в Шаньси?

«Нет, но я содрогаюсь при мысли о горах», – подумал я и уточнил:

– Шаньси – это торговая провинция на западе отсюда?

– Да. Но прежде всего это колыбель китайской цивилизации!

– Правда? А я думал, что эта роль принадлежит местности вокруг Сиань.

– Ну как же! Ты разве не знаешь поговорку: Китай последних тридцати лет ты найдешь в свободной экономической зоне Шэньчжэня, Китай последних ста лет – на набережной Вайтань в Шанхае, последней тысячи лет – в Запретном городе в центре Пекина, а последних двух тысяч лет – в стенах Сианя. Но Китай последних пяти тысяч лет, – он гордо смотрит на меня, – ты найдешь только в нагорье Шаньси!

«Мне следовало спросить у него, откуда именно он приехал и как выглядит это место», – думаю я, занимаясь вечером сортировкой фотографий и планированием дальнейшего пути.

До нагорья Шаньси отсюда ходу три-четыре дня, и я понятия не имею, что меня там ожидает. До этого я шел по прямым шоссе через равнину, и то мне приходилось останавливаться на несколько дней, чтобы отдохнуть и залечить мозоли. В Шаньси же дорога петляет даже по карте, создавая причудливые изгибы. Размышляя о том, что мне предстоит пережить, я уже слышу свои стоны под тяжестью рюкзака.

По дороге домой из Парижа горы тоже были самым трудным участком пути: сначала дубовые леса в Арденнах, потом Айфель и, наконец, дождливый Зауерланд. А на этот раз мой багаж как минимум втрое больше, чем тогда. Когда я размышляю о том, что часть вещей следовало бы оставить дома, то вдруг вспоминаю, что на дне рюкзака покоится еще и рождественский календарь с дверками. К своему облегчению я обнаруживаю, что он лишь чуть помялся на уголках. Картинка с толстыми детишками, пекущими печенье под елкой, выглядит так же, как в супермаркете. Я купил тогда два таких календаря – для Джули и для себя.

Это было меньше полутора месяцев назад.

– Я бы с удовольствием остался у тебя, – признался я ей в ее комнате, в Мюнхене, – но я не могу.

Она лежала на кровати, озаренная последними лучами полуденного солнца и смотрела на меня со смесью удивления и печали:

– Твой отец говорит, что это плохая идея…

– …и что я потом останусь безработным. Это не так. Я не пью алкоголь, не курю, зато говорю на нескольких языках и умею фотографировать. Кроме того, я уже однажды прошел по Европе, я знаю, что люди интересуются такими вещами. Я буду каждый день без исключения писать в своем блоге, и люди будут читать, вот увидишь.

Она мне подарила свою фирменную джули-улыбку, блестя черными глазами:

– О, так ты с принципами!

Я кладу рождественский календарь на стол и открываю первые пять дверок: лошадь, луна, елка, машина и святой Николай. Прежде чем я успел опомниться, я выел их все и ощутил странное чувство пустоты. Несколько минут я молча смотрю вдаль, а потом быстро пишу пост о буддийском монахе, который встретился мне вчера в Чжэндине. Облаченный в оранжевую рясу, он сидел у входа в храм с опущенный головой, очевидно, погруженный в медитацию. Я подошел поближе и сделал пару фотографий храма, держась так, чтобы случайно не помешать.

Он оставался совершенно неподвижен.

Потом я остановился около него, он поднял на меня глаза, сморгнул, и на лице его появилась улыбка, он протянул мне под нос дисплей мобильного телефона. Там было написано «SETUP».

И тут до меня дошло.

– Учитель! – говорю я, смеясь. – Правильно ли я понимаю, что ты переключил язык и теперь не знаешь, как вернуть обратно китайский?

Он, так же смеясь, кивнул. Через минуту он держал в руке телефон с китайским языком.

«Амитофо!» – снова и снова повторял он имя бесконечно сверкающего Будды.

Черные

О разложении мне поведала искрящаяся белоснежная пена. Она собралась на воде небольшого ручейка, протекающего под дорожным мостом недалеко от городской границы. Все выглядело так, как будто пена сначала убила все живое, а затем смыла его. Картину дополняли груды металлолома, ржавеющего под серым небом. Густо пахло тухлыми яйцами.

Я остановился здесь только для того, чтобы сделать пару обличающих фотографий.

Я так спешил покинуть город. На горизонте уже призывно маячили первые силуэты гор, такие многообещающие, так изящно-печальные, как далекие воспоминания.

Однако за полдня пути мое мнение о нагорье в корне изменилось.

Кто бы мог подумать, что эти невинные горные дороги – гораздо более тяжкое испытание, чем Шицзячжуан, эта городская каракатица, которая, пыхтя и хрипя, алчно распускает щупальца, стремясь поглотить и изгадить все вокруг себя?

Нет, я предвкушаю радость горных дорог. Я собираюсь наслаждаться идиллическими нетронутыми ландшафтами, на которых простенько и со вкусом размещены маленькие деревушки и седые монастыри, этими нетронутыми просторами, по которым степенно бредут отшельники в длинных одеждах и еще более длинных бородах, где так светло звучит пение женщин, стирающих белье на каменистой реке. Наконец, даже если мой путь через горы не будет легким, я смогу досыта насладиться куда более свежим и здоровым воздухом, чем там, в долине.

Что за глупые оказались мечты. Вот уже день я иду по горам, но вместо живописных деревушек вижу лишь уродливые бетонные постройки. Я прошел тюрьму, про которую мне по секрету поведали, что там, за глинобитными стенами, узники день и ночь вкалывают в поте лица.

Нет здесь ни одного храма, ни монастыря, зато вся земля тысячу раз перекопана вдоль и поперек и порядочно загрязнена. Я прохожу многочисленные угольные шахты, угольные склады и площадки для погрузки угля, между которыми грохочут грузовики, перевозящие уголь.

Весь мир здесь покрыт слоем угольно-черной пыли.

Мне на глаза попадается черное дерево, торчащее из земли, как полено из костра, и я не могу не подумать о том, как наивно с его стороны хотеть носить здесь листья.

Я дышу с трудом, во рту у меня постоянно образуется сухая пленка, которая не смывается даже водой.

Время от времени мне встречаются велосипедисты. На лицах у них надеты белые маски, защищающие от пыли. Мы разглядываем друг друга в мрачных облаках угольной пыли, я вижу их удивленно вытаращенные глаза и черные пятна на месте рта и носа, эдакие темные дыры на белизне масок.

«Должно быть, это уголь. Хотя бы так защитить легкие». Я невольно стараюсь дышать часто и неглубоко, как тогда, когда я был еще маленьким и мама нервно курила в машине.

«Они убьют тебя, если ты не бросишь это занятие!» – говорил я ей тогда, а в ответ она лишь коротко и невесело смеялась.

Я ужасно радуюсь, когда на возвышении показывается смотровой павильон. Тяжело отдуваясь, я преодолеваю тропинку, примерно пятьдесят метров наверх. В павильоне несколько колонн, они связаны между собой скамьями и служат опорой для изогнутой крыши. Снизу до меня доносится шум транспорта.

Я устраиваюсь поудобнее около одной из колонн и с облегчением замечаю, что здесь куда меньше угольной пыли, чем на улице, а на небе можно разглядеть робкую голубизну. Я открываю бутылку йогурта, делаю пару глотков, вдыхаю, выдыхаю и вдруг ощущаю, что я очень даже доволен жизнью.

Обеденный отдых мне нравится больше всего. Ходьба сама по себе утомительное занятие, тем более что от нее появляются мозоли и болят ноги. Ночевки тоже не самое беззаботное занятие, особенно если не удается найти прибежище. Очень освежает, особенно когда сгущается сумрак, а я не имею ни малейшего понятия, под каким кустом свернуться калачиком. С обеденным же перерывом все обстоит по-другому. Если погода мне благоприятствует, я могу отдыхать там, где захочется. Хочу – на лесной поляне или среди колосьев в чистом поле, хочу – на парковке около супермаркета или на обдуваемых всеми ветрами скалах, в смраде маленького ресторанчика или в тени храма. Только что я плелся по улицам, голодный и усталый, а теперь могу уже улечься в самом прекрасном месте, положить под голову рюкзак вместо подушки и выставить рядом ботинки на просушку.

Я вытягиваю ноги и наблюдаю за людьми, которые, суетясь, проносятся мимо и даже не подозревают, что перед ними тот, кому мог бы позавидовать владыка всего мира.

Вдруг прямо передо мной что-то взрывается. Раздается оглушительный хлопок, в воздух поднимается фонтан из розового йогурта, который мирно оседает на моей одежде. Раздается еще один взрыв, и еще. Когда за ними доносится шуршащий звук, то становится понятно, что кто-то пускает фейерверки. Видимо, где-то празднуют свадьбу.

Проклиная нарушителей моего покоя, я спешу пересесть в безопасную заднюю часть павильона, по дороге стряхивая с себя остатки йогурта.

Оказывается, это не свадьба, это похороны.

На расстоянии нескольких сотен метров отсюда человек пятьдесят следуют за гробом, который едет на прицепе за трактором. Кто-то выводит мелодию на суоне, китайской трубе, но звуки с трудом можно расслышать, а двое мужчин идут впереди и через равные промежутки времени поджигают фейерверки. Большинство скорбящих одеты в традиционную белую одежду, состоящую из накидной рубашки и большой бесформенной шапки, низко нависающей над глазами. Некоторые несут большие цветные венки и маленькие фигурки из бумаги и пластика.

Без сомнения, передо мною похоронная процессия.

Я так волнуюсь, что забываю даже про пятна на куртке. Я читал несколько описаний похорон во время учебы, но еще никогда не видел их своими глазами за два года академии в Пекине. Я поспешно сбегаю вниз по тропе. Шествие медленно приближается сюда под грохот фейерверков.

Из домов повыбегали люди, чтобы посмотреть, откуда такой шум. Я замечаю компанию пожилых людей, собравшихся у киоска, и пытаюсь незаметно к ней прибиться, но, конечно, ничего не выходит: все удивленно рассматривают меня, осторожно отодвигаются и ломают себе головы, что мне здесь нужно. Поскольку никто не догадался спросить меня об этом напрямую, я виновато пожимаю плечами и указываю в направлении траурной процессии, которая постепенно приближается к нам.

– Наверное, он испугался фейерверков! – глубокомысленно замечает один из пожилых господ, и остальные разражаются смехом. Мне дружелюбно протягивают сигарету, потом приписывают мне американское гражданство и обсуждают мой багаж. Через некоторое время мы снова поворачиваемся к улице.

Оба мужчины с фейерверками, идущие в голове процессии, почти поравнялись с нами, и я на всякий случай достаю фотоаппарат.

– Ага! Он фотограф! – Все снова с интересом смотрят на меня. – Смотрите, что за огромная камера! Эй! – Это уже к обоим пиротехникам. – У нас здесь иностранный фотограф! Из Америки!

Польщенные пиротехники улыбаются и закладывают прямо напротив нас особенно впечатляющую связку снарядов. Их фитили связаны меж собой, а зажигалкой служит сигарета. Пару секунд фейерверки угрожающе шипят, и мы инстинктивно подаемся назад.

Потом происходит взрыв, да такой силы, что, как мне показалось, в асфальте образовалась воронка.

Все смотрят на меня, пытаясь понять, какое впечатление это на меня произвело. Несколько секунд я размышляю, прислушиваясь к свисту в моих ушах.

– О’кей! – наконец громко говорю я и поднимаю вверх большие пальцы. – О’кей!

Все довольны и смеются.

До нас доходят скорбящие. Они уже рядом, так что под белыми шапками я могу разглядеть некоторые еще совсем молодые лица.

Смех застревает у меня в горле. Я узнаю этот взгляд, как будто смотришь на мир сквозь мутное дно бутылки. Таким взгляд неизбежно делается, когда идешь в похоронной процессии. Так смотрит даже тот, кто всегда был твердо уверен, что он-то точно никогда не будет ТАК смотреть.

Я убираю камеру и крещусь.

С трудом дождавшись, когда скорбящие пройдут, я спешу как можно скорее уйти как можно дальше отсюда. Шаг за шагом, быстро и не задумываясь, я ухожу на запад. Следующий населенный пункт состоит из дорожной развилки, пары дюжин домов, электростанции с двумя покрытыми жиром градирнями. Ничего, сегодня я не слишком привередлив. Для меня главное, чтобы была более или менее теплая комната.

В таком смиренном настроении я захожу в первое попавшееся здание с надписью «Отель». Внутри этот отель точь-в-точь как грузовой корабль: окон, можно сказать, что нет, потолки низкие. Кроме того, на стойке ресепшн стоит макет штурвала. С другой стороны, в отеле хорошо топят, а в душе есть теплая вода. Круглосуточно!

Через пару минут после получения ключа я снова топчусь у стойки ресепшн, в трусах и шлепанцах, и пытаюсь узнать, где я могу взять шампунь – свой я где-то потерял. Пожилая дама с очками в толстой оправе «Brille» смущенно смеется.

– Шеф! – кричит она куда-то себе за спину. – Тут иностранцу нужен шампунь!

– Иностранцу?! – доносится в ответ.

Дверная занавеска шелестит, и появляется молодая женщина. Она примерно моего возраста, у нее правильные черты лица и шикарные волосы, ниспадающие волнами. Эта одна из самых красивых уроженок этого края. И она здесь шеф.

Она разглядывает меня с головы до ног и спрашивает даму на ресепшн:

– Откуда ты знаешь, что ему нужно?

– Он сам мне сказал.

– Это тебе нужен шампунь? – обращается она ко мне.

– Именно так.

Ее лицо светлеет.

– О, так ты говоришь по-китайски!

– Да, немного.

– Супер! Меня зовут госпожа Ци, это мой отель. Подожди немного, я посмотрю, смогу ли я достать тебе шампунь.

Когда я прихожу из душа, госпожа Ци уже дожидается меня в моей комнате.

– Ты пробовал чай «Битань Пяо Сюэ», «На море цвета сапфира плавает снег»? – осведомляется она с улыбкой, указывая на стол перед собой, на котором слегка дымятся две чашки с чаем. Снег, объясняет она, это цветы жасмина, плавающие на зеленой гуще чая.

– Не можем ли мы немного побеседовать?

Дождавшись, пока я уберу свои купальные принадлежности и сяду напротив нее, она начинает задавать мне всевозможные вопросы: что я делаю в этих краях, как давно я приехал в Китай, как долго я учился в Пекине, доволен ли я был там, где я побывал и где мне больше всего понравилось? Я справляюсь со всеми вопросами и лишь один раз не могу найти правильный ответ.

– Скажи мне, как вообще тебе пришла в голову такая необычная идея с этим путешествием? – спрашивает она участливым, почти извиняющимся тоном, пока я осторожно натягиваю на правую ногу носок.

На автомате я выдаю привычное объяснение: что я всегда восхищался приключенческими историями, что как-то раз я уже совершил спонтанное путешествие из Парижа домой, что долго путешествовал по Северной Италии и Эльзасу. Что я собираюсь описывать свое путешествие с помощью текстов и фотографий, что я чувствую себя живым, когда иду. Потом мне еще кое-что приходит в голову.

– Я уже раньше ходил по Китаю. Ты знаешь реку Ли в горах Гуйлинь?

Ее глаза вспыхивают:

– Конечно!

– Я уже как-то бродил в тех местах целую неделю, вверх и вниз по горам. В другой раз я доехал до восточного края Великой Стены и оттуда неделю шел пешком на запад.

– Ты был в Шаньхайгуань! – Она вскрикивает и всплескивает руками. – И как там?

– Сложно, но прекрасно.

Она становится задумчивой.

– А что думает твоя семья? О том, что ты здесь так… шатаешься?

– О, да мой отец ненавидит это! Он бы предпочел, чтобы я скорее закончил университет.

– В китайской семье тебе бы никогда не разрешили такого, знаешь? – спрашивает она, смеясь. – А где ты берешь деньги на это?

– Мне досталось небольшое наследство.

– Ах вот оно что.

– Да, это неплохо. Мой отец умер, когда мне было три года.

– Но ты же говорил, что твой отец…

– Моя мама снова вышла замуж, и с тех пор я живу, как будто у меня есть отец. Теперь ты ответь мне: тебе принадлежит весь отель?

– Да, и у нашей семьи здесь есть еще пара заведений. Если ты захочешь перекусить, то я покажу тебе ресторан напротив, он тоже принадлежит нам. Там дешевле и, главное, чище, чем в других местах.

Пока мы беседуем, цветки жасмина впитали себя воду и опустились на дно чашки поверх чайных листьев. Вдруг я почувствовал ее руку на моем колене.

– Знаешь, я бы тоже хотела отправиться в путешествие, – задумчиво говорит она, и ее глаза блестят при этом, как снег в солнечных лучах. – Я бы так хотела сесть на поезд и уехать. Все равно куда! Узнать людей, посмотреть мир – вот о чем я мечтаю! – Она делает паузу. – Так же, как и ты.

Она убирает руку и рассматривает свои ногти.

– Почему бы тебе просто не съездить куда-нибудь в отпуск? – это я так, чтобы просто что-то сказать. Ничего лучшего мне в голову не приходит.

Она невесело смеется:

– Я замужем. У меня есть ребенок.

– Ты такая молодая и уже замужем?

– По нашим меркам в двадцать шесть лет уже не считаешься молодой.

Несколько минут мы пьем чай и рассматриваем чашки. На моей черными иероглифами написано имя хозяина электростанции. Чай пахнет цветами и имеет слегка горьковатый привкус, у него послевкусие нежного аромата цветения.

– Скажи мне честно, – говорит она, внимательно глядя на меня, – наши края кажутся тебе прекрасными?

«Прекрасными?» – от удивления я поперхнулся чаем.

– Люди здесь очень приятные, – говорю я, откашливаясь, – и еда очень вкусная!

Кажется, ее не очень удовлетворяет мой ответ.

– Я имею в виду саму местность. Как ты считаешь, ты мог бы остаться здесь жить?

– Ну… я ведь из Германии, и мне трудно судить…

Она смотрит на меня с такой укоризной, что мне становится стыдно.

– О’кей, – говорю я, – на пути из Шицзячжуана сюда я заметил, что природа находится тут в плачевном состоянии…

Утвердительный кивок.

– …что в принципе нормально! – поспешно добавляю я. – Страна делает огромные экономические шаги вперед, необходимо немерено сырья для этого – само собой, не может все быть идеально.

«В Шанхае на солнце блестят небоскребы высотой по пятьсот метров, а здесь все черным-черно», – думаю я, наглый врун.

Вероятно, она угадала мои мысли.

– Дальше будет еще хуже, – мрачно произносит она.

– Как, еще хуже?!

– Да, когда ты завтра пойдешь отсюда дальше, ты сам это увидишь. По дороге ты встретишь много мест, в которых все так же, как здесь. Или еще хуже.

– Ох.

– Ничего, – говорит она с принужденной улыбкой, – и до нас тоже потихоньку доходит прогресс. Ты прав, мы очень дружелюбные люди!

Потом ей приходит в голову еще одна вещь.

– Ты собираешься по дороге посетить Каменную деревню?

– А что это за Каменная деревня?

– Покажи-ка мне свою карту…

Я открываю ноутбук. На экране появляется заставка – фотография, на которой мы с Джули стоим в Центре Помпиду и смеемся над моей поясной сумочкой, которую я в то время всегда носил и которой очень гордился. После этой фотографии мы так поссорились, что люди на Елисейских Полях обходили нас стороной.

– Твоя подружка?

– Да, – говорю я, хотя это не совсем так. Джули говорит, что мы не можем считаться настоящей парой, пока я путешествую.

Госпожа Ци уважительно смотрит на меня и прищелкивает языком:

– Китаянка?

– Она из Чэнду.

– О, девушка-перчик из Сычуань? Они не только красивы, но и горячи, как огонь!

Как будто я раньше этого не знал.

– Эта фотография сделана не в Китае, верно?

– Нет, это было в Париже. Она учится в университете в Германии.

– Так, секундочку, – смеется госпожа Ци, – твоя подружка – китаянка и учится в Германии, а ты, немец, путешествуешь по Китаю. Что-то тут не так!

– Мой план состоит в том, чтобы добраться до нее, – говорю я смущенно и открываю программу с картами.

Госпожа Ци смотрит на меня ухмыляясь и указывает на извилистую линию.

– Итак, завтра ты пойдешь по этой улице до Тяньчанчжень, туда примерно полчаса на машине. – Ее палец гуляет по экрану в поисках нужного места, затем она показывает на точку посреди гор: – Вот она, Каменная деревня клана Юй.

Мы договариваемся, что завтра утром я познакомлюсь с маленьким сыном госпожи Ци. Ровно в половине девятого дверь в мою комнату распахивается, и маленький сгусток энергии врывается в комнату, чтобы первым делом показать мне язык. Я в восторге. Я спрашиваю малыша, сколько ему лет, и он бойко картавит в ответ: «Четыре с половиной!»

Затем он хватает мой навигатор и начинает тыкать во все кнопки, как сумасшедший.

Госпожа Ци как раз шутливо распекает его, когда в комнату входит ее муж. Довольно полный, где-то за сорок, с плохими зубами. Кроме того, у него лицо одутловатое, как у человека, неравнодушного к зерновой водке. Он протягивает мне руку для приветствия, и я чувствую, какая она вялая и холодная. По спине у меня пробегают мурашки: «Привет, Голлум!»

Мы стоим друг напротив друга, не зная, что сказать.

– Групповая фотография? – звенит колокольчиком госпожа Ци, и мы все с облегчением торопимся в холл, где я, недолго думая, усаживаю на плечи мальчугана, который аж визжит от удовольствия. Супруги становятся слева и справа от меня, а дама с ресепшн получает задание сфотографировать нас. Я ухмыляюсь в объектив. Пока малыш крепко держится за меня, а супруг стоит рядом, вялый, как медуза, я ощущаю на руке легкое прикосновение волос госпожи Ци. Я замечаю вдруг, что она не только одета в модную кожаную куртку и сапоги на высоком каблуке, но и благоухает особенно запоминающимися духами.

Некоторое время спустя я снова иду один по улице, перехожу длинный мост, навстречу мне попадается велосипедист с полным яблок багажником… Почему-то я провожаю его взглядом и снова вглядываюсь в градирни электростанции вдалеке.

Склонившись через перила моста, я смотрю вниз и в этот момент понимаю, как права была госпожа Ци.

Дальше будет еще хуже.

Заблудился

Но что делать дальше? Я сижу на площадке лестницы в Каменной деревне, жую китайскую булочку мантоу и размышляю, не разумнее ли вернуться на шоссе.

Одинокая овца, свесив через стену голову, рассматривает меня. Ее уши опущены, в мутных глазах застыло недоверие.

Прохладно.

Утром я проснулся в небольшом местечке Тяньчанчжень и, выглянув в окно, любовался красотой инея, покрывшего опустошенную долину. Затем я отправился в путь на юг и два часа шел маленькой горной тропой, разыскивая Каменную деревню.

С каждым шагом воздух становился все чище, а природа оживала на глазах. Это было здорово, особенно после всей этой разрухи, которую мне пришлось наблюдать в течение последних дней.

И все-таки госпожа Ци была права: дорога становилась все хуже и хуже.

Когда вчера я глазел вниз с моста, то увидел большую птицу – скорее всего это была цапля. Одна-одинешенька, она все летала и летала кругами, будто не находя места, где можно приземлиться. У воды был пугающий цвет, наподобие ржавчины на корпусах затонувших кораблей, и вся она была завалена мусором.

На берегу стоят многоэтажные жилые дома, связанные между собой единым каменным фундаментом, в котором равномерно проделаны четырехугольные отверстия. От каждой такой дырки тянулся коричневый след, упиравшийся в ужасно выглядевшую кучу. Все выглядело так, будто эти кучи наступали на стену.

Я прошел мимо двух задыхающихся людей, чьей работой, по всей видимости, было сгребать уголь из огромной горы в аппарат, который с оглушительным грохотом переносил и выплевывал его в другую гору.

В воздухе было черным-черно от пыли. Немного позже я остановился у канала, вода в нем была молочно-бирюзового цвета и густая, как зубная паста. На удивление, в нем не было никакого мусора. Я подозреваю, что все попадавшее туда тут же растворялось. На заднем плане виднелся темный силуэт завода, и, проходя мимо, я разглядел в стене крошечное отверстие, через которое торопливо пробирался белый, как известь, ручеек. Он весь светился от собственной ядовитости.

Но здесь, наверху, прекрасно! Нет ни грязи, ни и грузовиков, воздух свеж и ясен, и маленькая Каменная деревушка вот уже более пятисот лет покоится среди нетронутой идиллии, которую нарушает лишь пара столбов линии электропередачи. Мне не верится, что трасса с ее угольными шахтами и колоннами грузовиков находится всего в двенадцати километрах отсюда. Здесь, наверху, создается впечатление, будто ее нет и никогда было.

– Ты даже не представляешь, как тебе повезло, старая скотина, – доверительно сообщаю я овце, которая все еще пялится на меня.

Когда я встаю, чтобы надеть рюкзак, она опасливо прячется за стену и вновь показывается лишь тогда, когда я отхожу достаточно далеко.

И вот уже два часа я блуждаю по горам.

Люди в деревне предостерегали меня продолжать путь отсюда. Было бы лучше вернуться на шоссе, говорили они, так как я вряд ли смогу найти дорогу дальше. Но я был уверен, что если я выйду из Каменной деревни и пойду строго на запад, то где-то через восемь километров выйду на главную дорогу.

Кроме того, что может со мной случиться? В конце концов, у меня есть навигатор!

И вот с тех пор я не видел ни души. Мой путь почти все время проходил через долины с террасами возделанных полей, а на горных склонах там и сям гнездились дома, но никто, кроме дворовых собак, не обращал на меня внимания. Их лай звучал то громче, то тише, то полный бодрости и сил, то слабый и хриплый. Иногда собачий голос был исполнен зла, иногда животное как будто опасливо говорило: «Берегитесь, там, снаружи, чужак!»

Потом прекратилось и это. В какой-то момент дорожка среди полей превратилась в тоненькую тропинку, и больше уже мне не попадались ни дома, ни собаки.

Недавно я прошел мимо камня, на котором было выгравировано название местности: Чжанцзингоу, ущелье Чжан. Сверху, над надписью, кто-то приписал красной краской предупреждение:

«ЧУЖАКАМ И ЛИЦАМ, ДАВНО НЕ ПРОЖИВАЮЩИМ ЗДЕСЬ, ВХОД СТРОГО ВОСПРЕЩЕН!»

Значит, где-то здесь есть деревня, в которой проживают в основном люди из клана Чжан. Многие деревни в этой местности устроены таким образом. Например, в Каменной деревне проживал род Юй[4], и ее население почти полностью состояло из потомков одного из генералов времен империи Мин.

Но здесь, в ущелье Чжан, произошло нечто такое, из-за чего население не захотело больше впускать чужаков на свои земли. Что же это могла быть за драма? Я размышляю об этом некоторое время, потом продолжаю свой путь по направлению к трассе, которая, судя по навигатору, кружит по склону в нескольких километрах отсюда.

И вот я топчусь на этой тропинке.

Она петляет через холмистую местность, покрытую пожухлой травой всех оттенков коричневого. Здесь все выглядит так, как будто вот-вот выскочит орда монголов на взмыленных оскаленных лошадях. Дойдя до вершины холма, я останавливаюсь и прислушиваюсь, надеясь услышать шум от машин, проносящихся по дороге. Но слышу лишь ветер, нежно нашептывающий мне, что я совершенно один здесь, наверху. Я несколько разочарован. Есть ли здесь вообще дорога? А если ее нет, то как давно я бреду по воображаемой тропе?

И тут я ощущаю, как что-то холодное опускается на мой лоб.

Снег. Он такой легкий и падает так мягко, что я с трудом его замечаю, но все же это снег.

Ну вот, какая досада!

Уже несколько недель я с радостью предвкушаю первый день зимы, и вот теперь я вынужден встречать его здесь, под открытым небом, и, вероятно, мне придется разбивать на ночь палатку прямо тут, на более или менее пологом склоне. А утром, если повезет, я проснусь и буду, стуча зубами, смотреть на ледяную красоту вокруг…

Э, нет! Я должен идти вперед, пусть даже напрямик через горы, если понадобится. Я прокладываю маршрут немного севернее, чтобы идти навстречу трассе, затем даю себе пинка и ковыляю вперед, не отклоняясь от заданного направления.

И вскоре мне, наконец, повезло: тропинка расширяется и превращается в дорогу, нетронутые холмы сменяются долиной, разделенной с обеих сторон на небольшие участки. Я вижу следы трактора – о, цивилизация совсем близко! Я издаю вопль радости.

Трасса не может быть далеко!

Но мой энтузиазм тотчас угасает, когда я заглядываю во вход в тоннель, виднеющийся между сводами гор – глубокий, как темная пасть. Я оглядываюсь вокруг, но сомнений нет: дорога ведет внутрь. Тоннель, правда, не внушает мне никакого доверия. Потолок у него весь растрескался и местами ниже меня. Трактор, наверное, вообще бы не проехал тут, да и мне надо быть внимательным. Того и гляди, треснешься головой о низкий свод, попадешь в сеть паука или какой-нибудь другой нечисти.

Впрочем, в темных глубинах тоннеля можно разглядеть маленький свет, как будто от выхода, и на миг мне кажется, что я слышу едва уловимые звуки дороги. И вообще, зачем кому-то потребовалось бы стараться пробивать тоннель посреди горы, если бы на той стороне не было бы чего-нибудь сто́ящего?

Я извлекаю налобный фонарик, захожу во тьму и иду, сопровождаемый лишь глухим эхом собственных шагов. Когда я выхожу на свободу с другой стороны, то останавливаюсь на пару секунд, чтобы дать глазам привыкнуть к свету.

О радость!

Передо мною симпатичный поселок, прилепленный к горному склону. Изогнутыми крышами и грубой кирпичной кладкой он напоминает Каменную деревню, а запах доверительно поведал мне, что кто-то совсем рядом готовит еду. Как вкусно, должно быть…

Я все еще занят припрятыванием моего налобного фонарика и переживанием радости очутиться снова среди людей, как вдруг до меня доносится многоголосый крик. Меня заметила компания маленьких мальчиков и несется навстречу со всех ног. Их вопли, похожие на спортивные кричалки, разносятся по воздуху, и через пару секунд они окружают меня, радуясь так, точно я клоун на детском дне рождения.

– Дядя, откуда ты здесь взялся? – раздается задорный голос из-под бейсболки. – И где ты так весь испачкался?

– Ты в самом деле прошел через тоннель?! – недоверчиво спрашивает другой.

У меня нет возможности ответить, потому что в меня со свистом влетает зеленое йо-йо, а сотни маленьких ручек дергают и ощупывают мою лыжную палку.

– Ребята, посмотрите, он лыжник!

– Клево!

– И телефон очень смешной! – Они показывают на мой навигатор.

Я пытаюсь объяснить им, что я не лыжник и что я пешком шел из Каменной деревни в горы, но они, конечно, не верят ни единому моему слову.

– Ты иностранец, и у тебя нет машины?!

– О какой каменной деревне ты вообще говоришь?

Они обмениваются удивленными взглядами, как будто я несу какую-то бессмыслицу. Наконец парень в бейсболке поднимает брови и с поучающим видом указывает на поселок позади себя.

– Деревня из камня? Дядя! Здесь все деревни из камня!

Вскоре я снова иду по шоссе и с удивлением замечаю, что испытываю радость при виде шахт и гремящих грузовиков. Как минимум теперь мне не придется спать на улице, и я смогу найти что-нибудь поесть. Я покупаю в маленьком киоске банку колы и шоколадный батончик, а потом довольно ковыляю дальше в облаках выхлопных газов от грузовиков. Впрочем, и первый снег мягкими хлопьями опускается на землю.

Незадолго до наступления темноты я подхожу к границе провинции Шаньси. Я думал, что здесь должен быть указатель, но его нет. Это место я заранее отметил на своем навигаторе, поэтому я знаю, где оно находится, плюс еще от моего сотового оператора приходит автоматическое сообщение: «Чайна Мобайл приветствует вас в провинции Шаньси!»

Но указатель я ищу напрасно. Ничего особенного тут нет, лишь двое пожилых мужчин в военных мундирах, которые перелопачивают кучу угля перед серым зданием. В крохотной деревушке Джиугуань, Старый Перевал, к моему великому разочарованию, нет ни одной гостиницы.

Зато я вижу людей, активно обсуждающих с водителем грузовика, кто оплатит ущерб, нанесенный их дому. Несколько минут назад у грузовика взорвалась покрышка, и грохот был такой, что я от страха подпрыгнул до небес, забыв про усталость и боль в ногах. В доме же разбилось несколько окон. Я не стал дожидаться конца диспута и решил пойти в единственный имеющийся тут ресторан, чтобы съесть порцию яичницы с помидорами.

Хозяин заведения, он же повар, оказывается дружелюбным полноватым человеком с усами почти прусского размаха. Он приносит мне еду, садится рядом, и мы беседуем о том о сем. Когда я интересуюсь у него, нет ли здесь поблизости какой-нибудь гостиницы, он задумывается, закуривает и выходит в темноту улицы.

Через десять минут меня уже разместили в маленькой уютной комнатке у пожилой приветливой супружеской пары. Я держу свои ноги в тазике с теплой водой и радуюсь тому, что мне не придется ночевать снаружи, в горах, где снег уже укрывает холодным белым платком холмы и равнины.

Зима

Ложные стены

10 декабря 2007 года.

Цзюцюань, Тайханшань

Утром я выглядываю из окна и вижу, что все вокруг белое – трудно поверить, но снег не растаял! Я быстро собираю вещи и прощаюсь с хозяевами. Пожилая женщина дает мне два яблока и добрый совет в дорогу:

– Иди медленно и осторожно, мой мальчик!

Ее супруг провожает меня до дверей.

– Куда ты сегодня пойдешь? – спрашивает он меня, прикуривая сигарету.

– Я хочу попасть в Байцзин.

Он делает глубокую затяжку и выдыхает дым в холодный утренний воздух. Какая все-таки стоит тишина, даже машины не шумят на дороге. Он указывает на сумку с камерой:

– Если ты собираешься фотографировать, обязательно посмотри на Великую стену Гугуана!

Великая стена?! Здесь?!

Наверное, у меня был очень глупый вид, потому что он так рассмеялся, что зашелся сухим кашлем. Потом он успокоился, вытер слезинку из уголка глаза и весело на меня посмотрел. Экий бестолковый иностранец! Эту историю можно будет не раз рассказывать друзьям по деревне. Складки на его лице превратились от улыбки в паутину из мелких морщинок.

– Конечно же, это та самая Великая стена! – говорит он покровительственно. – А ты, верно, думал, она только в Пекине?

Через пару часов я уже стою перед ней: автобусная парковка, билетные кассы, лавки с сувенирами, парочка ресторанов и туалет – все выглядит так же, как в Бадалине, в «Восьми Главных Горных Вершинах» неподалеку от Пекина. Однако, в отличие от «Восьми Вершин», где в любое время года толпятся туристы, торговцы сувенирами и экскурсионные группы, здесь вообще никого нет. Даже снег здесь не тронут.

Я стучусь в билетную кассу, потом в сувенирную лавку. Никакой реакции. Рестораны тоже закрыты. Входные ворота, за которыми начинается крутая лестница наверх, защищены металлической решеткой. Рядом на табличке красуется искаженное высказывание Мао Цзэдуна, адресованное тем, кто еще не решился: «Если ты еще не побывал на Великой стене, ты не настоящий мужчина, и, если ты не поднимешься на этот участок, то ты пожалеешь об этом».

Я разочарованно смотрю вверх: спокойный и нетронутый, участок Великой Стены простирается вдоль вершины холма. Я несколько минут раздумываю, не залезть ли наверх по одному из склонов и не поискать ли вход там. Однако, по счастью, вспоминаю самую существенную черту Великой стены: она неприступна.

Не солоно хлебавши, собираюсь идти дальше, как вдруг рядом со мной возникает какой-то мужчина. Скорее всего он вырос из-под земли или спустился с небес, потому что я совершенно не заметил, откуда и как он пришел. Он среднего возраста, носит усы, его волосы растрепаны, а улыбка светится дружелюбием.

– Ты ведь хочешь попасть на стену? – спрашивает он прямо.

Я киваю.

– Тогда пошли!

И вот я следую за ним: мы спешим по улице вперед, проходим через тоннель, подходим к шоссе, смотрим налево и направо, перебегаем на другую сторону, перелезаем через ограждение, взбираемся на холм, протискиваемся через ворота, и вот мы здесь – на Великой стене!

Я втягиваю в себя воздух, полный истории.

– Мне пора, – говорит человек, – ты теперь знаешь сам, как снова попасть вниз.

Говорит, подмигивает и исчезает прежде, чем я успел прийти в себя.

Легкий ветерок гуляет по холму, и не раздается ни единого звука. До самого горизонта тянется Великая стена со всеми ее мощными изгибами. Она покрыта снежным налетом. Я оглядываюсь на долину: улица червем извивается у подножия гор, и мне приходит в голову, что сегодня я мог бы иди прямо по ее середине. Сейчас там нет машин. Только по шоссе проносятся редкие колонны грузовиков. Но я рад, что сегодня буду идти здесь.

Нетронутый снег простирается до самого горизонта. Я аккуратно ставлю ногу на белую поверхность: ботинок медленно погружается, и снег ползет вверх по его бокам. Я стою так минуту, а потом аккуратно поднимаю ботинок и с гордостью разглядываю свой след, такой четкий, на котором видны все штрихи и углубления.

«От Пекина досюда!» – думаю я, и по мне разливается теплое чувство счастья.

Я не могу удержаться: мой крик радости гремит над горами и равниной, он эхом разлетается он по всей длине стены, от Желтого моря до пустыни Гоби, а потом возвращается ко мне обратно. Ликуя, прыгаю вокруг по мягкому снегу, кручу свою лыжную палку и грожу кулаком варварским племенам, которые пытались штурмовать мою стену.

Эта Стена принадлежит мне, а еще императорам династии Мин. В четырнадцатом веке основатель династии Чжу Юаньчжан сверг последнего монгольского императора Юань и решил создать оборонительный вал, который стоит теперь здесь уже много веков. Чжу Юаньчжан приказал использовать камни и кирпичи вместо прессованной земли и строить стену не только на склонах или в долине – нет! Ее необходимо было возвести также на самых высоких хребтах гор и холмов! Сотни тысяч людей были заняты постройкой стен и башен, чтобы обеспечить Империю прочной защитой. Это длилось сотни лет. Великая стена стала самым большим архитектурным проектом в человеческой истории.

На другом полушарии Земли происходили в то время такие события, о которых здесь никто и не догадывался: в марте 1493 года, во время правления молодого императора Хунчжи, который был особенно горячим сторонником постройки Великой стены, к берегам Португалии пришвартовалась небольшая каравелла. Она выглядела сильно потрепанной, с нее сошел человек, объявивший, что по ту сторону штормов есть дорога в Азию и он ее нашел. Человека звали Христофором Колумбом, и, хотя он вместо Азии нашел Кубу, время колонизации началось. Императоры династии Мин продолжали строительство стены, но уже двадцать лет спустя первые португальские корабли приплыли к южным берегам Китая.

Я продолжаю свой путь в Байцзин, на место с загадочным названием «Кипарисовые фонтаны».

Погода холодная и сырая. Хотя машин на дороге мало, но достаточно, чтобы превратить снег в черно-коричневое месиво, прилипающее к ботинкам и противно чавкающее под ногами. Когда я наконец прихожу в Байцзин, вопреки моим ожиданиям, не видать ни кипарисов, ни фонтанов. Зато здесь есть пара магазинов, рестораны, мастерские и гостиница, по огромной парковке которой можно судить о том, что ее главной аудиторией являются водители грузовиков.

Я получаю комнату. Неотапливаемую. Трясясь от холода, я залезаю в оба спальных мешка сразу. Шапку я решил не снимать, от ноутбука тоже исходит немного тепла. Окоченевшими пальцами я набираю пост для блога, затем звоню Джули. Оказывается, она уже видела фотографию Стены и очень рада.

– Правда, там так красиво наверху? – хочет она знать.

Я чувствую, что это ловушка. Что бы мне ей ответить? Я говорю, что там было красиво, потому что на Великой стене всегда красиво.

Она смеется.

– А тебе не приходило в голову, что это совсем не настоящая Великая стена?

– Ты хочешь сказать, что…

– По ней же видно, что она недавно построена. Возможно, Великая стена когда-то БЫЛА там, но потом ее снесли и построили заново…

Я не знаю, что сказать, а она говорит утешительным тоном:

– Дурачок! Стена, которой ты сегодня так радовался, возможно, будет помоложе тебя. Но в тех краях главную ценность представляет не сама стена, а старинный пропускной пункт Гугуан. Его-то ты как раз не видел, да?

Бархатное сиденье для унитаза

Три дня спустя я добрался до города Янцюань. Я ищу себе комнату с видом на реку, стираю шампунем свою одежду над раковиной и жду, пока мне перезвонит господин Янг.

На ноутбуке играет группа «Black Uhuru». Я неторопливо стираю, и мое сердце радуется сокровищам, разложенным на столе: один фунт мандаринов, две упаковки фруктовых йогуртов, два шоколадных батончика, пакетик картофельных чипсов и большая бутылка колы – и все мое!

Серо-голубая река блистает на зимнем солнце. Я сажусь у окошка и радостно замечаю, что в этой местности нет снега. Интересно, это оттого, что я зашел глубже в долину? Пока я шел сюда, на дороге была то слякоть, то лед, а чаще все одновременно.

Однажды по пути я встретил ободранное существо, по которому можно было сказать, что оно только что вылезло из угольной шахты. В этом мужчине все было черным, даже лицо. Единственной чистой вещью на этом человеке был красный шарф, обмотанный вокруг шеи. В одной руке он нес булочку мантоу, время от времени откусывая от нее, и она, такая чистая, почти светилась на его фоне. На сгибе другой руки болталась большая открытая дорожная сумка. Он шел, шатаясь, и выглядел очень напряженным.

Он приблизился, и я заметил, что у него странный взгляд.

– Привет, – сказал я. Он остановился передо мной и посмотрел широко открытыми глазами, продолжая при этом машинально жевать. Больше никакой реакции не было. Он жил в своем внутреннем мире.

– Привет? – попробовал я еще раз, но он продолжал смотреть на меня, лишь в глазах у него нарастала паника.

Я сделал шаг в сторону, показывая, что он может пройти. Непонимающими глазами он смотрел то на улицу, то на меня, то снова на улицу, и, наконец, медленно пошел вперед, шатаясь и обходя меня подальше. Его сумка тяжело покачивалась на сгибе его локтя, и он что-то бормотал себе под нос.

Телефон звонит: господин Янг хочет знать, где я нахожусь, чтобы скорее меня забрать. «Скорее?» Мне удается выпросить немного свободного времени до вечера; дело в том, что моя одежда еще в стирке.

Собственно идея встречи не понравилась мне уже тогда, когда господин Янг поймал меня на улице: я шел, стараясь справиться со снегом и не упасть, когда его автомобиль промчался мимо. Тормозные огни вспыхнули, он поехал задним ходом, а затем, скрежеща, подъехал ко мне. За рулем сидел мужчина около сорока лет. Высокий лоб, короткая стрижка, мужественные черты лица, тонкие очки. Он напомнил мне фотографии интеллектуалов времен Культурной революции, которые тысячами полегли жертвами мрачной власти простого народа. Он засмеялся, обращаясь ко мне:

– Это ты идешь пешком по нашему прекрасному Китаю? – и прежде чем я успел ему что-то ответить, сунул мне в руку свою визитную карточку: «Янг. Бизнесмен».

– Подожди секунду, – сказал он и пошарил на заднем сиденье. Через пару секунд я смотрел вслед его уезжающей машине, а в руках у меня болтался большой пакет яблок и апельсинов. Я получил этот подарок в обмен на обещание зайти к нему в гости, когда буду в его родном городе Янцюань.

В семь часов господин Янг забирает меня из гостиницы. Рядом с ним сидит еще один человек, которого он представил мне как старшего брата.

– «Старший брат» в смысле «хороший друг»? – смущенно спрашиваю я.

Господин Янг указывает на свое лицо:

– Ты не находишь, что мы похожи?

– Подожди! Ведь для иностранцев мы все, наверное, на одно лицо, – смеется его брат. – Вас мы тоже не можем различать!

Они говорят, что я могу называть их Старший Янг и Младший Янг, а когда я заявляю, что пусть тогда они называют меня малыш Ляй, оба брата долго не могут отдышаться от смеха. Мы ужинаем в «Старом Пекине», элитном фондю-ресторане, хозяевами которого они и являются. Старший Янг говорит первый тост.

– Малыш Ляй, – говорит он торжественно, – мы оба желаем тебе счастья и успеха в твоем начинании!

Мы чокаемся бокалами, а дым от фондю поднимается над горшком и плывет перед нашими лицами. Потом мы все делаем по большому глотку. Мне нужно взять себя в руки, чтобы не скорчить гримасу от неожиданного и странного вкуса.

Младший Янг смеется:

– Это кола! У нас подают ее горячей! Ты еще не пробовал?

Я качаю головой.

Старший Янг выуживает из горшка с фондю кусочек мяса и с улыбкой кладет его на мою тарелку. Несмотря на мои ожидания, вечер получается необыкновенно приятным и интересным. Мы много и вкусно едим, пьем горячую колу, произносим тосты. И, разумеется, прежде всего оба брата хотят поподробнее узнать о моих планах.

– Малыш Ляй, – говорит Младший Янг, – здесь тебе не о чем беспокоиться, мы поможем тебе, что бы ни случилось. Но что ты будешь делать, когда доберешься до пустынных районов Ганьсу и Синьцзян? Тебе известно, как там обстоят дела?

Его брат предостерегающе поднимает брови и палец:

– Там можно часами и даже днями ездить на машине и не встретить ни одной живой души!

Я смущенно ковыряю вилкой в своей тарелке и, вероятно, произвожу подавленное впечатление. Младший Янг продолжает успокаивающим тоном:

– Я вот что хочу сказать: тебе нельзя забывать о том, что самое главное – это собственная безопасность! Если ты почувствуешь в пустыне, что тебе становится слишком тяжело, то нет ничего плохого в том, чтобы проехать небольшой отрезок пути на поезде или на машине!

«А как же мои правила? – смятенно думаю я. – Весь путь идти пешком, каждый день писать в своем блоге, отращивать бороду и волосы, не делать никаких исключений…»

Конечно, он угадывает мою мысль.

– Твоему начинанию не повредит, если ты проедешь маленький отрезок пути на машине. Расстояние от Пекина до Германии достаточно большое, не обязательно каждый шаг идти пешком!

– Я тоже так думаю, – соглашается с ним его старший брат, – это сто́ящая идея.

– Нельзя быть таким упрямым и так зависеть от своих принципов.

Со смехом я качаю головой. И чувствую, что меня застали врасплох.

На следующее утро братья Янг запланировали нечто особенное – поездку в горную деревню Дачжай.

Дачжай? Я не имею ни малейшего представления, что там может быть интересного, но оба брата смотрят на меня так, будто раздобыли билеты в Диснейленд, а я не рад: Дачжай! Это место знаменито на всю страну! Неужели я никогда не слышал о Чэнь Юнгуе и о выражении «Земледелию учитесь у Дачжай»?!

Когда я вечером спрашиваю об этом по телефону у Джули, она некоторое время размышляет, но потом признает:

– Понятия не имею. Думаю, это что-то связанное с коммунистами. Об этом могут знать скорее мои родители. Но ты можешь съездить туда и сам посмотреть, если у тебя есть время.

Если ли у меня есть время! До Рождества всего десять дней, а мне идти еще двести пятьдесят километров…

После освежающе рискованной поездки в машине Младшего Янга мы подходим к массивным воротам, часто увешанным цветными лампочками. Вокруг нет ничего, кроме серого горного ландшафта.

Итак, это Дачжай, Великий Палисад. Мой взгляд останавливается на красном плакате.

«СМЕЛО ИДИТЕ ВПЕРЕД ПОД ВЕЛИКИМ ФЛАГОМ КИТАЙСКОГО СОЦИАЛИЗМА!» – написано там огромными иероглифами, а ниже гравюра, показывающая, что население Дачжай приветствует своих гостей.

Это относится к нам четверым: братья взяли с собой еще одного друга, который с первого взгляда понравился мне своей лысиной и приличных размеров животом, торчащим под синим спортивным костюмом. Он напомнил мне моего арендодателя в Пекине.

– Добро пожаловать в Дачжай! – говорит Младший Янг торжественно, указывая на ворота.

Нам выделяют гида, чей рассказ я дополняю воспоминаниями из университетского курса истории: Дачжай изначально была очень бедной горной деревушкой, где крестьяне едва могли себя прокормить, работая на скудных пашнях. После основания Народной Республики простой крестьянин по имени Чэнь Юнгуй стал местным партийным секретарем и потребовал, чтобы все жители организовались и создали в горах террасную и оросительную системы.

В результате этого община расцвела, да так, что об этом узнало правительство в Пекине. Великий вождь Мао Цзэдун был в восторге: вот наконец мы увидели пример того, что принятые им меры коллективизации могут приносить и плоды, а не только смерть и разрушение, как это происходило во всей остальной стране.

В конце пятидесятых, когда страны первого и второго света были заняты запусками своих сверкающих ракет и демонстрацией друг другу гигантских атомных взрывов, Китай втихаря разрабатывал свое собственное ядерное оружие. Чтобы высвободить достаточно рабочей силы для индустриального развития страны, Мао Цзэдун объявил Большой скачок вперед.

Коллективизация, сомнительные эксперименты в сельском хозяйстве, кампания по уничтожению воробьев – все это вызвало волну голода доселе невиданных масштабов, жертвами которой стали миллионы китайских крестьян. В конце 1964 года Народная Республика смогла наконец с удовлетворением полюбоваться на свою бомбу, но выражение «есть древесную кору» до сих пор известно во всем Китае.

Можно представить себе ту радость, которая разнеслась по стране от известия о достижениях Чэнь Юнгуя. Уже в 1964 году Дачжай была названа образцовой общиной, и высказывание «учиться у Дачжай» было у всех на устах. Скоро в маленькую горную деревушку приехало высшее руководство, а крестьянин Чэнь Юнгуй, красовавшийся на всех фотографиях с головой, обернутой в платок, как будто он только что с поля, начал все выше подниматься по лестнице парламентской иерархии, пока наконец не получил должность заместителя председателя Госсовета Китайской Народной Республики в 1975 году.

Несколько лет спустя удача отвернулась от него. После смерти Мао Цзэдуна осенью 1976 года прямо около его забальзамированного тела разразился спор о наследии престола, и в 1979 году к власти пришел Дэн Сяопин. Этот реформатор недолюбливал социалистический принцип коллективизации. В 1982 году крестьянин Чэнь был смещен со своей должности, его обличали в том, что Дачжай не самостоятельно добился успеха, а получал поддержку правительства, чтобы впоследствии служить идеалом для граждан. Эта версия была отвергнута лишь несколько лет назад.

– А чем сегодня занимаются люди в Дачжай? – спрашиваю я, потому что деревня производит заброшенное впечатление. Мы стоим на пустой широкой площади, сбоку сидят две пожилые дамы и продают сувениры – в основном это толстые оранжевые матерчатые кошки.

– Принимаем туристов, – говорит наш гид, – кроме того, работает фабрика по производству водки.

Толстый приятель братьев Янг радостно выбегает из одного из домов. В руке он держит блестящую статую, которую он все время с нежностью рассматривает. Она изображает Мао Цзэдуна размером с бутылку водки. Великий вождь стоит выпрямившись, спрятав за спину руки и устремив свой дерзкий взгляд вперед, а его пальто развевается на ветру. На основании статуи написано: «Великая историческая личность».

Я вспоминаю выражение «есть древесную кору», но ничего не говорю вслух.

Потом мы смотрим на покрытый синим бархатом стул, в середине которого проделана дырка для известных целей. На свой вопрошающий взгляд я получаю ответ, что это туалет Цзян Цин, последней жены Мао Цзэдуна. С минуту я не могу произнести ни слова.

– Великая императрица, будучи ответственной за Культурную революцию, пользовалась бархатным туалетом?!

Вместо ответа гид улыбнулась мне и показала на дверь – время посмотреть следующую часть выставки.

Своими руками

За следующие три дня я приблизился к Пинъяо почти на сто километров. Улица делает большие изгибы посреди гористой местности. Иногда меня преследуют собаки.

Вдали показались огни городка Юйцы. На часах только шесть вечера, а небо уже совершенно черное. Юйцы интересен не тем, что в нем есть старый район, а тем, что этот старый район совсем не старый. Правда, я понял это только после того, как восторженно пробегал несколько часов по городу и сделал сотню фотографий храмов и ворот, улиц и домов. А ведь мне надо было бы догадаться об этом раньше: в щелях между идеально сохранившимися историческими зданиями видны идеально сохранившиеся груды строительного мусора, идеально освещенные солнечным светом.

Когда я в очередной раз застыл в восхищении, чтобы сфотографировать развалившуюся глиняную стену в одном из переулков, за моей спиной раздается блеющий смех. Он исходит от пожилого человека на скамейке, настоящего классического китайского дедушки: темно-голубая кепка, матерчатая куртка, черные, слегка коротковатые брюки, белые носочки и матерчатые ботинки. Его ладони покоятся на рукоятке сучковатой трости, а изо рта торчит самокрутка. Впрочем, морщинистым лицом и очками он напоминает скорее Германа Гессе.

– Русский? – спрашивает он меня, но я качаю головой и отвечаю по-китайски:

– Из Германии.

– О! – В его голосе звучит разочарование. – А вы там не говорите по-русски?

– Как правило, нет.

Двумя пальцами он достает сигарету из уголка рта и показывает ею на стену:

– Эта старинная городская стена – единственное, что осталось от Старого города.

– А как же… – Я растерянно озираюсь. Улица, мощенная широкими плитами, с обоих сторон зажата многочисленными каменными строениями, выглядящими весьма исторически. Над изогнутыми крышами возвышается вдали колокольня, ее цветные украшения достигают небес.

Конец ознакомительного фрагмента. Полный текст доступен на www.litres.ru

Примечания

1

В греческой мифологии Стариком Моря называется Нерей, и он, напротив, олицетворение спокойного моря, добрый, мудрый и справедливый, ненавидит ложь и дает добрые советы (Гесиод, Теогония, 233–236). В пятом путешествии Синдбада упоминается Шейх Моря, или шайтан, как его называет сама Шахерезада. Вот он ездил на Синдбаде, который в итоге напоил его и убил камнем. – Примеч. ред.

2

В немецком языке используется слово «Kuhfotze», дословно – «коровье влагалище». – Прим. пер.

3

«Куай» – название юаня в разговорном китайском языке. – Прим. пер.

4

Юй Цянь, выдающийся китайский полководец XV века, принимал участие в войне империи Мин с монгольскими завоевателями, руководил обороной Пекина в 1449–1450 гг. Примеч. пер.

Content

Кристоф Рехаге
Самый большой дурак под солнцем. 4646 километров пешком домой

В конце пути

Осень

Начало

Миллионер

Велосипедист

Двое из персиковой рощи

Поломка

«Гу» бывают разные

На истекающих кровью ногах

Компостер

Туман

В бане

Половина населения

Черные

Заблудился

Зима

Ложные стены

Бархатное сиденье для унитаза

Своими руками

Примечания