Джоанна Борн

Тайна куртизанки

Spymasters — 2

OCR: Dinny; SpellCheck: Ann@

Джоанна Борн «Тайна куртизанки»: АСТ, АСТ Москва; Москва; 2009

Оригинальное название: Joanna Bourne «The Spymaster's Lady», 2008

ISBN 978-5-17-058131-3, 978-5-403-00945-4

Переводчик: Н.А. Ануфриева

Аннотация

Британским секретные службам никак не удается поймать таинственную Анник Вильерс по прозвищу Лисенок, которая легко перевоплощается из наивной молодой провинциалки в блестящую аристократку, из соблазнительной куртизанки в мальчишку-бродягу…

Но на этот раз по следу Лисенка идет знаменитый шпион Роберт Грей. Ему удается перехитрить Анник и заручиться ее доверием.

Теперь она — в его руках.

Однако может ли Роберт выдать властям прелестную юную женщину, пробудившую в его сердце безудержную страсть?…

***

Spymaster's Lady

1. The Forbidden Rose (Paris, 1794) (Maggie, Doyle, Hawker, Justine, Paxton, Séverine, 'Madame', Annique*)

2. The Spymaster's Lady (France amp; England, 1802) (Annique, Grey, Hawker, Doyle, Paxton, Galba, Josiah*) = Тайна куртизанки ( Анник , Грэй, Хокер, Дойл, Пакстон, Гальба, Джосая*)

3. Rogue Spy (London, 1802) (Paxton, Camille, Hawker, Doyle, Grey, Galba, Lazarus*, Annique*, Justine*)

4. My Lord and Spymaster (London, 1811) (Jessamyn, Sebastian, Hawker, Doyle, Lazarus, Josiah) = Мой милый шпион

5. The Black Hawk (France amp; England. 1794 to 1818) (Hawker, Justine, Doyle, Paxton, Séverine, 'Madame') = Черный ястреб

* — эпизод или упоминание

Джоанна Борн

Тайна куртизанки

Глава 1

Ее жизнь — это готовность к смерти. Только она не думала, что смерть придет так рано. И придет в ужасном виде, затяжная и мучительная. И методично убивать ее будет не кто-нибудь, а соотечественник. Господи, неужели это и есть конец всему?

Она прижалась к каменной стене, очень массивной, какими часто бывают стены в тюрьме.

— У меня нет этих документов. Нет, нет и нет! — Ей казалось, что она кричит, хотя это больше походило на предсмертное хрипение.

— Я человек нетерпеливый. Где документы с планами?

— У меня их…

От удара она на миг потеряла сознание. Затем опять пришла в себя и вернулась в темноту и боль, к Леблану.

— Вот так. — Он коснулся ее лица в том месте, куда ударил. Теперь осторожно. У него была солидная практика делать женщинам больно. — Мы продолжаем. На этот раз, надеюсь, ты станешь сговорчивее.

— Ради Бога. Я пытаюсь.

— Ты скажешь мне, наконец, где прячешь эти планы, Анник?

— Они просто выдумка. Химера. Я даже никогда их не видела.

Но планы Альбиона четко запечатлелись в ее памяти. Она держала в руках страницы с загнутыми уголками, карты, покрытые грязью и отпечатками пальцев, списки, написанные мелким аккуратным почерком.

Нет, она не будет об этом думать. Раз она помнит, это отразится на ее лице.

— Вобан передал тебе планы в Брюгге. Что он велел с ними сделать?

Она и это знала. Вобан велел отвезти их в Англию.

— Зачем ему отдавать мне эти планы? Я не саквояж для перевозки бумаг.

Его кулак надавил ей на горло. Задохнувшись от боли, она вцепилась пальцами в стену, чтобы не упасть. Леблан отпустил ее.

— Давай начнем с самого начала, с Брюгге. Ты признаешь, что была там?

— Да, я там была. Докладывала Вобану. Я наблюдала за британцами, только и всего. Я уже говорила вам.

Пальцы сжали ее подбородок. Снова боль.

— Вобан уехал из Брюгге с пустыми руками. В Париж он вернулся без планов. Должно быть, передал тебе. Вобан тебе доверял.

— У нас вообще не было документов. Никогда, — хрипло сказала Анник и попыталась кашлянуть, однако горло у нее пересохло и не слушалось. — Моя жизнь в ваших руках, сэр. Если б у меня были планы Альбиона, я бы положила их к вашим ногам, чтобы выкупить у вас свою жизнь.

Леблан тихо выругался, проклиная Анник и Вобана, который был далеко и в безопасности.

— Старик не мог их спрятать, за ним тщательно следили. Куда они делись?

— Спросите у своих коллег. Или, может, они попали к британцам. Я никогда их не видела. Клянусь.

— Клянешься? А я думаю, несмотря на свой ангельский вид, ты лжешь, и лжешь с тех пор, как была ребенком. Но сейчас не пытайся лгать мне!

— Я бы не посмела. Я стараюсь вам помочь. Думаете, я настолько глупа, чтобы перестать вас бояться?

Ее глаза наполнились слезами. Весьма полезное умение, которое она усердно применяла.

— Очень правдоподобно.

«Он играет со мной», — подумала Анник. Она сомкнула веки, позволив слезинкам катиться по щекам.

— Правдоподобно. — Леблан медленно вел ногтем большого пальца по следу бежавшей слезы. — Но увы, не совсем. Думаю, к утру ты станешь правдивей.

— Я и сейчас с вами правдива.

— Возможно. Мы обсудим это, когда разъедутся мои гости. Сегодня на мою вечеринку пожалует Фуше. Это большая честь. Он приедет ко мне после встречи с Бонапартом. Прямо ко мне, чтобы поговорить о том, что ему сказал первый консул. Я становлюсь важным человеком в Париже.

Что бы она сказала, если б была наивной?

— Отведите меня к Фуше. Он мне поверит.

— Ты увидишь Фуше, когда я поверю, что твой маленький рот говорит правду. А до тех пор… — Он потянулся к вороту ее платья. — Ты ведь постараешься мне угодить? Я слышал, ты можешь быть весьма соблазнительной.

— Я буду… постараюсь доставить вам удовольствие. — Она переживет и это. Да, она сможет пережить все, что бы он с ней ни делал.

— Ты будешь очень, очень стараться, прежде чем наступит твой конец.

Он хотел увидеть ее страх. Пожалуйста.

— Я сделаю, что вы хотите, но только не здесь. Не в грязной камере, не при свидетелях. Я слышу их дыхание. Не заставляйте меня делать это на глазах у них.

— Это лишь английские собаки. Я держу в этой конуре нескольких шпионов, и они останутся живыми, пока не издохнут. — Его пальцы зацепили грубую ткань лифа и потянули вниз. — Мне, пожалуй, нравится, что они смотрят.

Рука протиснулась в лиф и завладела ее грудью. Пальцы были как сухие ветки, он снова и снова причинял ей боль.

Нет, ее не стошнит прямо на вечерний костюм Леблана. Ни в коем случае нельзя выдать свое отвращение.

Анник еще крепче прижалась к стене, пытаясь стать ничем. Она темнота. Пустота. Ее вообще нет. Конечно, это не подействовало, но хотя бы отвлекло внимание.

Наконец Леблан остановился.

— Позже я основательно займусь тобой.

Он последний раз причинил ей боль, так защемив ее рот большим и указательным пальцами, что она почувствовала на губах вкус крови.

— Пока ты меня не позабавила. — Он вдруг отпустил ее и, судя по звуку, взял лампу со стола. — Но позабавишь.

Дверь за ним захлопнулась. Удаляющиеся к лестнице шаги постепенно стихли.

— Свинья, — прошептала она закрытой двери, Анник слышала, как в противоположной стороне камеры шевелятся другие заключенные, английские шпионы, но было совсем темно, и они не могли ее видеть. Она вытерла рот ладонью и проглотила тошнотворную горечь, от которой першило в горле. Прикосновения Леблана были омерзительными, словно по ее телу ползали слизни.

Приведя одежду в порядок, она села на грязный пол. Это конец. Мучительный выбор, как поступить с доверенными ей планами Альбиона, был сделан. Все рассуждения и доводы ни к чему не привели. Леблан победил. Еще день или два она сможет ему противостоять, а потом он вырвет планы Альбиона из ее памяти, и одному Богу известно, чем все это кончится.

Ее наставник Вобан, ожидавший от нее известий в Нормандии, будет разочарован. Оставив за ней решение, как поступить с этими планами, он совсем не рассчитывал, что она передаст их Леблану. И вот она подвела и его, и всех.

Анник глубоко вздохнула. Как странно, что ей осталось всего несколько тысяч вдохов. Сорок тысяч? Пятьдесят? Возможно, она будет считать их потом, когда боль станет невыносимой.

Дважды в жизни она побывала в тюрьме и оба раза в совершенно ужасных обстоятельствах. Но в прошлый раз она хотя бы сидела не в подземелье и могла видеть, что происходит. Правда, тогда с ней была Маман. Она умерла при глупом стечении обстоятельств — произошел несчастный случай, который не убил бы даже собаку. Маман, Маман, она оставила ее одну на этой ужасной земле. Без всякой помощи и поддержки. И теперь — без надежды на будущее…

Ее отвлек хриплый голос, раздавшийся из темноты.

— Я бы встал, чтобы вежливо приветствовать вас. — Звякнула цепь. — Но я не имею такой возможности.

Анник настолько угнетало одиночество, что даже голос врага-англичанина она восприняла как дружеское рукопожатие.

— Грубости в последнее время у меня было слишком много.

— Похоже, вы очень раздражаете Леблана. — Он говорил по-французски без малейшего акцента.

— И вы тоже.

— Он не собирается оставлять никого из нас в живых.

— Вероятно.

Сняв ботинки, она скатала чулки, сунула их в рукав, чтобы не потерять в темноте, и снова обулась. Нельзя ходить босиком, даже в преддверии ада следует быть практичной.

— Докажем, что он не прав? Докажем вместе — вы и я? — Англичанин явно не примирился со смертью. Замечательно, хотя не особо реалистично. Вполне английский прагматизм. Тем не менее Анник не могла просто сидеть на полу и хныкать. Она — француженка, и ей по плечу встретить смерть так же храбро, как и этому англичанину. Кажется, честь французской подданной требовала от нее всегда держаться на плаву, а храбрость была своего рода монетой, которую она имела обыкновение подделывать. Кроме того, если сработает ее замысел, она может победить Леблана, бежать из замка и разделаться с планами Альбиона, которые принесли ей столько бед. Англичанин ждал ответа.

— Я с удовольствием и любым способом готова разочаровать Леблана, — сказала она, вставая с пола. — Вы знаете, где мы находимся? Я не могла определить, когда меня привезли сюда, но я очень надеюсь, что это замок в Гарше.

— Это действительно Гарше, помещение тайной полиции.

— Тогда хорошо. Я знаю это место.

— Что будет очень полезно, когда мы справимся с цепями и запертой дверью. Мы способны помочь друг другу.

— Всегда есть возможность.

— Можно быть союзниками.

Шпион тщательно выбирал слова, надеясь прельстить ее, сделать орудием в своих руках. Голос стал бархатным, но под его мягкостью чувствовались непреклонная решимость и гнев. Она прекрасно знала таких беспощадных и расчетливых людей.

Да, Леблан слишком много себе позволил, захватив британских агентов. По давнему обычаю ни французская, ни английская секретные службы не жаждали крови агентов противной стороны. Это было одно из многих правил, которые сейчас нарушил Леблан.

Идя вдоль стены, Анник ощупывала камни, вытаскивала из трещин гравий и складывала его в чулок. Она изготавливала свое излюбленное оружие — подобие маленькой дубинки, которую легко использовать в темноте. Потом она услышала движение и очень слабый молодой голос.

— Здесь еще кто-то?

— Только девушка, — ответил шпион. — Ее привел Леблан. Не о чем беспокоиться.

— А допросы?

— Пока нет. В нашем распоряжении несколько часов, прежде чем за нами придут.

— Хорошо. Я буду готов… когда выпадет случай.

— Теперь уже скоро, Эйдриан. Мы освободимся. Жди.

Бессмысленный английский оптимизм. Кто может его понять? Разве Маман не говорила ей, что все они сумасшедшие?

В аккуратной маленькой тюрьме Леблана было всего несколько расшатанных камней, и потребовалось время, пока ее дубинка стала достаточно тяжелой. Завязав чулок и спрятав оружие в потайной карман, Анник продолжила ощупывать стены, однако ничего интересного не обнаружила. До революции в этом помещении был винный погреб, здесь еще пахло старым деревом и хорошим вином, а также чем-то менее приятным. Дойдя до места, где находились скованные англичане, она протянула руки, которые заменяли ей в темноте глаза.

Один из лежавших на полу арестантов был совсем юным, моложе, чем она. Лет семнадцать? Восемнадцать? У него было тело акробата, гибкое, пружинистое. Она почувствовала запах пороха на его одежде. Значит, он ранен, к тому же рана скверная, пуля осталась внутри. Ее пальцы скользнули по его лицу. Губы сухие, потрескавшиеся, и он весь горел. Высокая температура. Юношу приковали к стене крепкой цепью с большим и старомодным висячим замком. Его придется открыть, если они собираются бежать отсюда. Анник тщательно исследовала его сапоги и все швы одежды, на случай если пособники Леблана пропустили какую-нибудь маленькую полезную вещицу. Разумеется, ничего такого не оказалось, но проверить все равно следовало.

— Приятно… — неразборчиво пробормотал он. — Позже, дорогая… я слишком устал.

Значит, парень не так уж и юн. Он говорил по-английски. Возможно, для его пребывания во Фракции есть вполне невинная причина, сейчас обе страны не воюют друг с другом. Но Анник почему-то была уверена, что Леблан говорил правду. Это шпион.

— Очень устал. — Затем он уже достаточно внятно сказал: — Передай Лазарусу, я больше не стану этого делать. Никогда. Передай ему.

— Мы поговорим об этом позже, — тихо ответила Анник.

Трудновыполнимое обещание, поскольку времени у нее совсем немного. Хотя, возможно, чуть больше, чем у этого парня. Он попытался сесть.

— Королевский рыцарь три. Я должен идти. Меня ждут, чтобы спасти Красного рыцаря.

Он почти наверняка говорил то, чего не должен был говорить, а кроме того, мог навредить себе. Она ласково уложила его.

— Спокойно. Все сделано. — Второй англичанин держал юношу, заглушая его слова.

Напрасное беспокойство. Анник больше не интересовали подобные тайны. Честно говоря, она вообще не желала их знать.

— Передай остальным.

— Передам. Теперь отдыхай.

Поднимаясь, юноша опрокинул ногой кувшин, и она быстро нащупала его. Он лежал на боку, пустой. Ей ужасно хотелось пить. Жажда хуже всего. Не голод. И даже не боль. Может, хорошо, что здесь не было воды, чтобы соблазнить ее. Возможно, она бы потеряла человеческий облик, украв воду у этих людей, которые страдали больше, чем она. Лучше не знать, как низко она могла бы пасть.

— Когда вам в последний раз приносили воду?

— Два дня назад.

— Тогда вам недолго ждать. Леблан какое-то время сохранит мне жизнь в надежде, что я могу быть ему полезной.

А в конечном счете убьет. Даже когда она выдаст ему планы Альбиона и сообщит обо всем, что знает, он все равно убьет ее. Она помнит, что он сделал в Брюгге. Он не позволит ей жить. Нет, нет и нет!

— Его привычки известны.

Второй англичанин имел внушительные размеры. Анник почувствовала это еще до того, как прикоснулась к нему. Ее руки открыли ей и другие подробности. Он уложил юношу на свой плащ, чтобы другу было удобнее на холодном полу. Маленький акт британского мужества. Она чувствовала его непоколебимое желание защитить мальчика, словно одной силы воли было достаточно, чтобы удержать в нем жизнь. Только очень храбрый человек осмелился бы умереть, когда получил на это запрет от такого могучего сотоварища.

Она протянула руку, обнаружив мягкое льняное полотно и твердую мускулистую грудь под ним. Выше был открытый ворот рубашки и упругая мужская кожа. Она хотела убрать руку, но англичанин накрыл ее ладонью, прижимая к своему сердцу.

— Я знаю, как Леблан поступает с женщинами, — сказал он. — И поверьте, мне жаль, что вы оказались в его руках.

— Мне тоже очень жаль.

Он решил быть с ней любезным? Анник убрала руку. Она бы освободила его, если б могла, а потом будет видно, действительно ли он так очарователен.

— Замки тут очень примитивные, — сказала Анник, ощупав цепи. — Один поворот, и я могла бы их открыть. Нет ли у вас кусочка проволоки? Хотя не думаю, что все будет так просто. Жизнь вообще не проста, судя по моему опыту.

— И по моему тоже. — Англичанин прикоснулся к ее горлу в том месте, где оно болело. — Женщина не должна попадать в руки Леблана. Мы выберемся отсюда. Тут есть какой-нибудь выход, мы найдем его. — Он сжал ей плечо, крепко и успокаивающе.

Хотя следовало бы встать и обследовать камеру, Анник продолжала сидеть рядом с ним, отдыхая. И страх, ее постоянный спутник в последние недели, тоже исчез. Сколько времени прошло с тех пор, когда ей кто-то предложил утешение и поддержку? И как странно найти это здесь, в ужасном месте, да еще у врага.

Наконец она заставила себя подняться.

— Тут еще одна сложность. Ваш друг не сможет уйти отсюда, если даже я сниму с него цепь.

— Он справится. Кое-кто и пострашнее Леблана пытался убить его.

Она уловила муку в его голосе. Эйдриан умирает. Через несколько часов или на следующий день его прикончат рана, жажда и влажный холод камня.

— Одно маленькое… пулевое отверстие. Пустяки, — сказал по-гасконски юноша. — Это… ужасная скука… терпеть не могу.

— Если б у нас была хоть колода карт, — ответил ему друг.

— Я захвачу… в следующий раз.

Эти двое были бы хорошими французами. Жаль, что Леблан скоро заберет ее из камеры. А эти двое умрут. И она будет совершенно одна.

Лучше не размышлять о том, как Леблан подчинит ее своей воле и убьет. Надо перестать думать об умирающем, пора заняться делом. Нельзя просто сидеть и надеяться, что храбрый англичанин вдохновит ее. Она должна действовать сама.

Анник вдруг почувствовала холод. Глупости. Это не убежище стало ледяным, это он не питает к ней теплых чувств, несмотря на мягкий голос. Их ничего не связывает, одно недоверие. Возможно, англичанин знал, кто она. Или был одним из тех убежденных людей, которые с абсолютной серьезностью относились к шпионажу. Он умрет за свою страну в этом затхлом месте и будет ненавидеть ее, потому что она француженка.

Ну и пусть. Она ведь не друг английских шпионов.

Пожав плечами, чего он не мог видеть, Анник продолжила обход камеры, ощупывая пол и стену до высоты, куда могла дотянуться.

— Вы видели Анри Бреваля? Он приходил в камеру?

— Он был тут с Лебланом дважды и один раз без него, задавал вопросы.

— У него есть ключ? Он сам заходил? Это в любом случае хорошо.

— Вы так думаете?

— Да.

В камере не было ничего полезного: ни ржавого гвоздя, ни осколка стекла. Теперь она рассчитывала только на глупость Анри, почти беспредельную.

— Если Фуше действительно наверху играет в карты и пьет вино, Леблан не покинет начальника тайной полиции, чтобы развлечься с женщиной. И этим может воспользоваться Анри. Он может улучить момент и заняться мной. Я знаю, у него есть такие пакостные мечты…

— Понимаю, — безучастно произнес англичанин.

Может, он подумал, что у нее дурной вкус и она радушно встретит Анри? Неужели он заблуждается на ее счет? Она произнесла задумчиво:

— Не многие знают об этом погребе. Леблан тщательно скрывает, чем он тут занимается.

— Анри может тайком прийти сюда один, и вы собираетесь его захватить. — Он сказал это так, словно не было ничего удивительного в том, что она должна напасть на человека вроде Анри Бреваля. Похоже, он знал, кто она.

— Я не смогу вам помочь, если вы не сумеете заманить его поближе ко мне.

— Анри не до такой степени глуп. Но у меня есть план.

— Тогда мне остается лишь пожелать вам успеха.

Кажется, англичанин понимал все с полуслова. Замечательная способность. Он был бы ей очень полезен, если б она могла освободить его от цепей. Продолжая обследовать погреб, Анник уперлась в стол. Увы, совершенно пустой. Зато рядом были стулья, которые могли дать ей то, что она искала. Занимаясь деревянными гвоздями, крепившими стул, она услышала шаги.

— У нас гость, — сказал англичанин.

— Я слышу.

По лестнице спускался человек. Анри? Это должен быть Анри. Она быстро отставила стул, взяла свою дубинку и повернулась на звук шагов. Дрожь прошла у нее по спине. Просто от холода. Она не может позволить себе бояться.

— Идет один человек.

— Леблан или Анри, как вы думаете?

— Анри. У него более тяжелая походка. А теперь молчите, не отвлекайте меня.

Господи, пусть это будет Анри. Иначе все пропало. С Лебланом ей не справиться.

Двадцать ступенек винтовой лестницы, ведущей из кухни в погреб. Она пересчитала все, шаг за шагом. Теперь он уже в коридоре, ведущем к их камере.

Анри всегда считал ее репутацию преувеличенной. Всю дорогу, пока он вез ее в Париж, чтобы передать Леблану, она играла для него бесхарактерную дурочку, смиренно прося еду и питье, заставляя его чувствовать себя могущественным. Она выглядела такой униженной, и он подумал, что она совершенно безвредна.

Пусть только подойдет чуть ближе. Мед, чтобы заманить его, найдется. Маленькая, глупая проститутка — ее любимая роль, которую она играла сотни раз.

Анник облизнула и надула губы. Что еще? Распустила пряди волос. Платье уже разорвано. Схватившись за ворот, она быстрым движением увеличила разрыв. Хорошо. Он увидит только, что тело обнажено. Теперь она могла держать хоть несколько дубинок, он все равно не заметит.

Он почти у двери. Быстрее! Глубокий вдох, и она вошла в роль. Анри нравились жертвы. А послушная, запуганная проститутка, далекая от интриг и лжи, будет для него идеальной жертвой. Он проглотит наживку.

Анник ждала. Рука, сжимавшая оружие, не дрогнет. Она не позволит себе испугаться. Она так долго играла отважную шпионку, что сжилась с этой ролью. Возможно, настоящая Анник была дрожащей мышью. Но сейчас она не могла позволить себе быть слабой.

Когда лампа осветила зарешеченное окно в двери, Грей опять увидел камеру. Грубые каменные блоки, стол, два стула. И девушку.

Он видел, как она глубоко вздохнула, ее губы беззвучно двигались. То ли она молилась, то ли что-то говорила себе. Может, ругалась. Затем она быстро растрепала пальцами волосы, чтобы спутанные пряди упали ей на лицо.

Совершенно женственное движение, неуловимо французское. Черные волосы, бледная кожа, голубые глаза. Она должна быть настоящей кельткой. Может, из Бретани. Анник — бретонское имя. В ней определенно была кельтская магия, создающая очарование, которое присуще великим куртизанкам. Мужчина не мог отвести от нее взгляда.

Она порвала свое платье, и часть груди белым пятном выделялась на фоне черной материи. Шлюха, показывающая свой товар. Она проститутка, лгунья, убийца… и от нее зависела его жизнь.

— Удачи, — прошептал Грей.

Она даже не обернулась. Лишь качнула головой:

— Тихо. Вы не участвуете в этом.

Он взглянул на свою полуметровую цепь, прикидывая, как далеко мог бы достать ногой. Конечно, Анри не собирался подходить так близко. Ей придется самостоятельно укрощать Бреваля, не имея для этого даже зубочистки. Правда, с красными следами на коже, где Леблан пытал ее, и следами слез на щеках она выглядела совершенно безвредной. Еще одна ложь, разумеется.

Грей узнал эту женщину, как только Леблан втолкнул ее в погреб. Это лицо оставило неизгладимый след в его памяти. Он видел ее в тот день, когда нашел своих людей, попавших в ловушку под Брюгге, мертвыми, окровавленными. Если у него и были какие-то сомнения, то упоминание о планах Альбиона убедило его. Используя эти планы, их заманили в Брюгге.

Шесть месяцев он шел по следу этой шпионки через всю Европу, чтобы встретиться с ней здесь. Дьявольская ирония.

Он жаждал мести. И теперь получилось, что Леблан платил по его счетам. В этом страшном деле он был мастером своего дела, и красавица Анник пожалела бы, что родилась на свет. Его люди были бы отомщены. Но ему надо как-то выбраться отсюда… Нет, когда он выйдет отсюда, Анник пойдет с ним. Он заберет ее в Англию, узнает от нее все подробности случившегося в Брюгге. Она передаст ему планы Альбиона. И тогда он сам отомстит ей. Только так и не иначе.

Она будет в высшей степени полезна британской разведке. Кроме того, эта бешеная гиена не достанется Леблану.

Наконец Анри остановился у двери, поднял лампу и прижался лицом к решетке.

— Леблан в ярости. Ты его взбесила.

Девушка явно ослабела и для поддержки оперлась на стол — очень соблазнительный изгиб пойманной в ловушку женщины. Растрепанные волосы, падавшие на лицо, и те каким-то образом стали чувственными.

— О, пожалуйста. Это все ошибка. Я клянусь. — Анри просунул пальцы сквозь решетку.

— В конце концов, ты ему обо всем расскажешь, Анник. Ты знаешь, что он с тобой сделает.

— Леблан… не верит мне. — Она всхлипнула. — Он будет ужасно меня пытать. Скажите ему, что я ничего больше не знаю. Пожалуйста, Анри. Скажите ему.

Голос у нее совершенно изменился. Стал почти детским, жалобным и очень испуганным. Великолепное представление.

— Он будет тебя пытать независимо от того, что я скажу, — злорадствовал Анри.

Она закрыла лицо руками!

— Я этого не вынесу. Он мне противен… Этот хрюкающий боров. Я не хочу, чтобы меня использовали крестьяне.

Умно. Очень умно. Грей понял, чего она добивается. Судя по голосу, Анри — парижанин, городской человек. А Леблан, несмотря на его внешний лоск, был сыном фермера, разводящего свиней. И Анри подчиняется Леблану.

— Ты была любимицей Вобана. Он всегда считал тебя лучшей среди нас. Ха, сегодня такая особенная Анник, которую никто даже пальцем тронуть не мог, стала марионеткой Леблана. Будь ты добра ко мне раньше, может, я помог бы тебе сейчас.

— Леблан — фаворит начальника тайной полиции. Имея поддержку Фуше, он может делать что угодно. Вы не в состоянии помочь мне. Вы не посмеете ослушаться его. — Она потерла глаза ладонью. — Я сделаю все, что он пожелает. У меня нет выбора.

— Я займусь тобой после него.

Она, будто не слыша, продолжала говорить:

— Он заставит меня смазать тело маслом и танцевать цыганские танцы, которым я научилась в детстве. Я буду танцевать для него при свете камина, прикрытая лишь кусочком шелка. Красный шелк. Он… предпочитает красное. Он говорил мне.

Намотав цепь на руку, Грей крепко сжал ее, захваченный образом гибкого обнаженного тела на фоне жаркого огня, исходящего из камина. Это видение захватило не только его. Анри сжимал прутья решетки, прижавшись к ней лицом и пуская слюни.

Анник слегка покачивалась, словно уже начала чувственный танец.

— Я сдерну с тела красный шелк и буду ласкать им его. Шелк будет теплым и влажным от жара танца. Моего жара.

Хотя Грей точно знал, что она делает, он начинал распаляться и не мог остановиться. Она была хороша.

— Он ляжет на кровать и позовет меня. Сначала только прикоснется ко мне. Затем станет направлять мой рот, куда ему захочется. Я искусно владею своим ртом. У меня не будет выбора, и я сделаю все, что он потребует.

Анри возился с замком. И очень спешил. Если представление Анник возбудило француза даже наполовину меньше, чем Грея, то удивительно, как он вообще смог открыть дверь. Та распахнулась, ударившись о стену.

— Анри, вы не должны сюда входить, — сказала она, но с места не сдвинулась. — Или прикасаться ко мне любым способом без разрешения Леблана.

— К черту Леблана!

Поставив лампу, Анри прижал девушку к столу, поднял юбку и схватился за белую рубашку под ней.

— Вы не можете… вы не должны. — Она билась, как маленькая пойманная птица, тщетно отталкивая его руки.

— Нет.

Грей прыгнул к Анри. Железная привязь резко остановила его, а боль в запястьях вернула к действительности. Он не мог ей помочь. Не мог драться за нее с Анри. Ему оставалось только смотреть.

Она случайно задела рукой лампу. Та опрокинулась, с дребезгом упала со стола на пол и мгновенно погасла. Темнота была абсолютной.

— Тупая стерва! — прорычал Анри. — Ты.

Глухой удар. Анри взвизгнул от боли. Еще удары, один, два, три. Со скрежетом отъехал стол. Упало что-то большое и мягкое.

Грей слышал прерывистое дыхание Анник. Вот он, ее план. Она все придумала. От начала и до конца. Умело одурачила их обоих своим чертовым представлением.

Долгое молчание нарушали странные шорохи да время от времени покряхтывания Анник. Идя к нему, она двигалась уверенно и решительно, словно здесь не было темно, как в склепе.

— Что вы сделали с Анри? — Он не сомневался в ответе.

— Ударила его по голове чулком, набитым камнями. — Похоже, она придумала это, когда сидела рядом с ним. — По крайней мере, я почти уверена, что один раз попала ему в голову. Я била его в разные места. Во всяком случае, он успокоился.

— Мертв?

— Дышит. Хотя о ране на голове нельзя сказать ничего определенного. Для Господа я найду другие объяснения, когда явлюсь к его порогу, что, судя по всему, может произойти в любой момент. Надеюсь, я не убила его, хотя он этого заслуживает. Пусть его убьет кто-нибудь еще, в другой день. Есть много людей, которые сделают это с удовольствием. С десяток таких желающих я могу назвать прямо сейчас.

Странно. Жестокость и в то же время некое веселое упорство, чистое, как свежий ветер. Ему пришлось напомнить себе, с кем он имеет дело.

— Вы не только ударили его по голове. Что было потом?

— Желаете иметь полный отчет? Ну да, вы же первоклассный шпион и, полагаю, английский. Кто бы еще так беззастенчиво задавал вопросы, словно у него есть на это право. Хорошо, даю вам полный отчет. Я связала Анри, забрала его деньги. В кармане оказался пакет бумаг, возможно, он считал их секретными. Если хотите, можете взять себе. Я больше не занимаюсь коллекционированием секретных документов. Кроме того, я нашла очень удобную булавку для галстука, и если вы поднимете свои прекрасные железные манжеты… Да, вот так. И спокойно. Я не торговка рыбой и не смогу открыть проклятый замок, когда вы извиваетесь. Если вы будете вести себя прилично, то не заставите меня пожалеть, что я настолько благородна и спасаю вам жизнь.

— Я в полном вашем распоряжении.

Он протянул ей скованные запястья и одновременно коснулся ее волос, готовый схватиться за них, если она попытается бежать, не освободив его. Анник действительно была в его власти, он вдвое крупнее, вдвое сильнее, да еще враг. Она должна знать, как на него подействовало ее недавнее представление. Месть, гнев и похоть жгли его, словно расплавленный металл.

— Приступим, — сказала она в темноте. — Этот замок не так сложен. Обсудим наши дела.

Она придвинулась ближе и повернула наручник под другим углом, коснувшись его бедра. С каждым ее случайным прикосновением он чувствовал растущее возбуждение. Он мог думать лишь о гибком теле в золотом свете камина. Он не Анри. Он не собирается к ней прикасаться, но как ему выбросить из головы ту картину?

— И… Вот, замок открыт.

Казалось, она сделала это без всякого труда. Но только казалось. Он потер запястье.

— Благодарю вас.

Грей поднялся и выпрямился в полный рост, приветствуя боль в мышцах, где восстанавливалось кровообращение. Свободен. Он сжимал и разжимал кулаки. К нему возвращалась сила. Он чувствовал себя так, будто мог раздвинуть эти камни голыми руками. Хотя здесь темнее, чем в преисподней, хотя они в цитадели французской тайной полиции, но дверь открыта. Он выведет их отсюда, Эйдриана и эту необыкновенную вероломную женщину, или погибнет. Если они не сбегут, для всех троих будет лучше умереть при попытке к бегству.

Пока она занималась наручниками Эйдриана, он добрался ощупью до Анри, который действительно еще дышал. Француз был связан по рукам и ногам собственными чулками, во рту — кляп из его собственного галстука. Основательная женщина. Грей забрал бумаги, потом спустил с Анри панталоны до лодыжек, оставив его полуголым.

— Чем это вы там занимаетесь? Сегодня вечером я очень любознательна.

— Я даю Анри кое-что для обсуждения с Лебланом при следующей встрече. А мы таким образом выиграем минут десять. Хотя позже я могу пожалеть, что оставил его в живых.

— Если нам очень повезет, вы получите возможность о чем-нибудь пожалеть. — Послышался короткий щелчок. — Замок вашего Эйдриана открыт. Только он вряд ли сможет отсюда уйти.

— Я понесу его. У вас есть план, как выбраться из замка с раненым человеком, без оружия и с половиной тайной полиции Франции наверху?

— Разумеется. Но мы не станем обсуждать это здесь. Берите своего друга и следуйте за мной, если вам дорога жизнь.

Грей поднял Эйдриана с пола. Юноша не мог стоять без посторонней помощи, но мог идти, когда его поддерживали.

— Только не вздумай умереть на мне, Хокер. Ты не посмеешь на мне умереть.

Глава 2

— Вряд ли мне следовало бы играть няньку для пары британцев. Здесь налево, англичанин, если вы собираетесь продолжить путь и дойти до того места, куда я вам указываю.

— Это ближайшая церковь?

— Да. Здесь, перед холмами, есть церковь Святого Клода. Днем вы увидели бы колокольню. А еще ближе в приюте есть часовня. Надеюсь, вам даже понравится, что она разрушена. Хотя, полагаю, вам это совершенно безразлично. Ее сожгли во время террора. Все оттуда разошлись — и сироты, и монахини.

— Если это ближайшая церковь, то там должно быть сообщение для меня. — Сказав это, он подумал, что, если ему повезет, его будет ждать Дойл.

— В Италии английские шпионы столь же предусмотрительны. Я уже сталкивалась с этим.

Их окружала беспросветная тьма. Он глубоко вдыхал студеный воздух. На свободе, под этим небом, его возможности казались безграничными. Они уже далеко. Он приведет всех в безопасное место. Найдет способ.

— Не могу понять, зачем я помогаю вам. Это пример бескорыстного великодушия. — Он представил, как она пожала плечами. — И следовательно, я выгляжу не совсем благоразумным. О, мы немного удалились от дороги, нужно вернуться. Да. Осторожно. Вот так.

Они с двух сторон поддерживали раненого, пока Анник нащупывала тропинку метлой, которую подобрала в саду замка. Сегодня ночью она уже не раз спасала ему жизнь. Это Анник считала шаги на сложном пути через лабиринт замковых подвалов. Это она знала секрет задней стенки шкафа в кладовой. Это она в полной темноте, с уверенностью, которой позавидовала бы кошка, вела их мимо невидимых садовых препятствий. Это Анник обнаружила воду под листьями в глубоком каменном бассейне. Он до конца своей жизни не забудет эту воду. Не забудет, как Анник поднесла ее в ладонях к губам Эйдриана, прежде чем выпила сама.

Он никогда бы один не перенес Эйдриана через последнюю стену. Это было суровое, бесконечное испытание. Им удалось не издать ни звука, когда совсем рядом ходили гости замка.

Теперь она вела их вперед, шепотом подбадривая и направляя. «Колеи глубокие, потому что здесь телеги сворачивают к задним воротам замка… Справа на стене полно острых камней. Осторожно… Это нависшая ветка. Сейчас вы к ней подходите». Грей представил ее идущей в ад, говоря: «Обратите внимание, справа закованный в цепи демон. Его следует обойти». Вместе с уважением к этой женщине росла и его бдительность. Ведь ему предстояло взять ее в плен.

— Теперь недалеко до ворот приюта.

На другой стороне Сены линия маленьких фонарей обозначила Париж. За исключением единственного светлого окна, висевшего где-то в ночи, была полная темнота.

— Как вы находите дорогу, черт побери?

Анник засмеялась. Она тоже была рада сбежать из погреба.

— Я много раз ходила по этой дороге при дневном свете. У меня отличная память. — Странно было слышать ее молодой, веселый голос. Сейчас она храбрый ребенок, а не свернувшаяся кольцом змея, какой он ее знал. — Дерево, под которым мы стоим и которое вы, разумеется, не видите… — Она постучала по коре. — Это красивая вишня, она уже была старой, когда я впервые приехала сюда. Я часто забиралась на нее и крала ягоды. Нужная вам дорога, ведущая к приюту, напротив. Здесь. — Она слегка коснулась его плеча, указывая направление.

— Я ничего не вижу.

— И не пытайтесь, англичанин. Лучше слушайте. Ночь сама все рассказывает. Впереди улица Беренжер… примерно в пятидесяти шагах. Пекарь на углу даже сейчас делает хлеб. Можно почувствовать его запах. Улица идет на восток, к мосту в Париж, где у людей вашей профессии есть друзья. Если пойдете в гору, на запад, то со временем придете в Англию, где друзей у вас еще больше. Слабый ветерок — чувствуете? — дует с северо-востока, из Булонского леса.

Закрыв глаза, он пытался ощутить течение ночи. Она права. Лучше слушать и чувствовать ветер на своей коже, а не пытаться увидеть.

— Да, в этом вы искусны. У вас большой опыт пробираться в темноте.

— Больше, чем хотелось бы.

— Научились всему, работая на Вобана? Одна из его людей?

— Я не говорила, что вы задаете много вопросов? Теперь слушайте внимательно, я обучу вас секретам. Если вы стоите лицом к ветру, то всегда будете знать, где находитесь. Этот указывает, что поблизости река. — Грей слышал, как она сглотнула. — Запах воды.

А вот и приманка для нее. Водой из садового бассейна им удалось только увлажнить себе рот. Она страдала от жажды.

— Я буду рад добраться до часовни, — Грей тщательно выбирал слова. — Надеюсь, там есть вода. Там должен быть колодец. Думаете, мы найдем ведро или другую посуду, чтобы ее зачерпнуть?

— Без сомнения. Это недалеко, как я уже сказала. — Голос у нее был хриплым от жажды. — Потом я вас оставлю для вашего тайного рандеву, а у меня свои дела. Я не стремлюсь расширить круг знакомств с английскими шпионами Парижа. — Но голос выдавал ее, она продолжала думать о воде.

— Может, никого там и нет. Один я не справлюсь с Эйдрианом, ему требуется ваша помощь. И вы покажете мне колодец. Это всего сотня шагов.

Она фыркнула. Он понял — это по-французски деликатное выражение отчаяния.

— Не знаю, почему англичане имеют репутацию стоиков, о вас этого не скажешь. — Она крепче обхватила Эйдриана. — Тогда вперед. Мы найдем воду. Я уверена, что мы стоим на проезжей части дороги, где нас могут заметить. Ворота перед нами.

Метла сердито защелкала по прутьям железной ограды.

— Я доведу вас до главного корпуса. Не дальше. Если б даже у вас на руках был десяток смертельно раненных молодых шпионов. Ваша просьба совершенно не логична. — Под ногами скрипел гравий, дорога круто вела под гору. — До сих пор я редко имела дело с англичанами. Теперь я понимаю, что это разумно, хотя наверняка есть много англичан, которые более рассудительны, чем вы.

Грей не смог обнаружить и намека на человеческое присутствие. Но так и должно быть, если тут ждал его Уилл Дойл. Она прошла еще несколько шагов и остановилась.

— Мне это не нравится. Дальше я не пойду. Забирайте парня…

Она права. У нее превосходная интуиция. Но Эйдриан, находясь в полубессознательном состоянии, все слышал. И подыграл. Застонав, он повис на ней.

Анник пошатнулась и с трудом удержала его.

— Ваш друг опять потерял сознание. Мы должны…

— Вы появились вовремя, — сказал где-то рядом Дойл. Очертания его мощной фигуры стали видны в ночи. — Я уже готовился штурмовать дом.

Слава Богу! Как гора с плеч.

— Эйдриан ранен.

Услышав незнакомый голос, девушка мгновенно оттолкнула Эйдриана, шмыгнула в лес и замерла, стараясь сделать все для того, чтобы ее не было слышно.

— Я возьму его. — Дойл подхватил юношу и понес. — Я слышал, что он жив, но его подстрелили. Мы не знали, насколько это серьезно, и я на всякий случай украл карету. Она тут, на дороге.

— Хорошо. — Грей поворачивал голову то в одну, то в другую сторону, прислушиваясь и стараясь определить, где находится девушка. Здесь. Ее выдало дыхание. Но пока что ей казалось, что она в безопасности, под защитой темноты. — Мне нужна вода для моей проводницы.

Он мог поклясться, что Дойл прочел его мысли.

— В карете есть пара фляжек. Сейчас принесу. Хорошая, чистая вода. — Самые верные слова, небрежные и спокойные.

Он понимал, что она не может не думать о воде. Это была для нее ловушка.

— Я принесу вам фляжку, мадемуазель. Это самое малое, чем я могу вас отблагодарить.

Она колебалась. Если он сейчас попытается схватить ее и промахнется, второго шанса уже не будет. Она слишком быстра в темноте. Надо подманить ее поближе.

— Я иду за водой.

К карете Грея вел запах свежей краски, но когда он распахнул дверцу, клин света протянулся через заросший сорняками двор.

Дойл усадил Эйдриана в карету.

— Где твоя рана, парень? Плечо? Нет. Похоже, грудь. Всего одна пуля?

— Хватит и одной… не думаешь? — хрипло ответил Эйдриан. — Жилет совершенно испорчен.

Карета закачалась, когда Дойл заботливо укрывал юношу одеялом.

— Уж не знаю, как теперь посмотрю в глаза твоему портному. Вот, глотни еще воды, пока в сознании.

— Оставь рядом, чтобы я мог дотянуться. Поехали отсюда.

— А кто погиб, оставив тебя за старшего, парень? Ты мне это расскажешь когда-нибудь. — Дойл вылез из кареты. — Он справится. Как погоня?

— Целое осиное гнездо, — сказал Грей. — Я расплачусь с проводницей, и можем ехать. Где вода?

Он посветил лампой вокруг. Да. Теперь ей не уйти от него. Пока что она вне досягаемости света, тень среди теней, благоразумная и осторожная. Но уже слишком поздно быть осторожной.

Дойл поймал его взгляд.

— Конечно. Я мигом, сэр. — Он с медлительной грацией бурого медведя полез на верх кареты. — Я прихватил еду. Тут большая корзина. Хлеб, сыр, колбаса. Немного вина.

Анник должна слышать это из темноты. Она голодна. Леблан позаботился и об этом.

— Кусок хлеба. Но сначала воду. Дай мне что-нибудь полегче. Бутылку воды.

Дойл передал вниз бутылку и половину длинного батона, еще хранившего запах пекарни. Все это приманка для нее. Осталось только захлопнуть ловушку.

— Мадемуазель?

Грей осторожно двинулся в ее сторону и, подойдя, увидел, что она закрыла глаза от света лампы, чтобы уберечь свое удивительное ночное зрение. Она тяжело опиралась на ручку старой метлы. Одежда в грязи и паутине, лицо бледное от усталости. Как далеко она рассчитывала уйти, пешком, одна, изможденная? В сущности, он делает ей одолжение, забирая с собой. Как бы он ни поступил с ней, это не могло быть хуже того, что задумал Леблан.

Он аккуратно поставил лампу на гравий и пошел к ней. Между пальцами свободно висит бутылка, хлеб небрежно сунут под мышку. Простые уловки действуют лучше всего. Это как поймать молодую кобылу в поле. Идешь медленно, спокойно, ведешь себя так, будто думаешь о чем-то другом.

— He хотите сыру? Его могут передать мне, — предложил Грей, хотя знал, что Дойла на верху кареты уже не было.

Он и не глядя мог определить, где тот обходит девушку, чтобы отрезать ей путь к бегству. Они десять лет работали вместе. Дойл будет в десяти футах позади цели, справа от тропы.

— Хлеб и вода не оплатят мой долг вам.

— Я не собираю долгов с английских шпионов. — Анник неуверенно шевельнулась. — Долги привязывают к людям.

— Вода — не долг. Просто немного холодной воды.

Пусть она думает о жажде, не о его приближении. Он был почти рядом. Интуиция приказывала ей бежать, но жажда побуждала к риску. Сколько времени Леблан не давал ей пить?

Последний шаг, и он крепко сжал ее руку. Она пыталась освободиться.

— Я не люблю, когда до меня дотрагиваются, месье!

— Это лучший способ. У вас нет шанса против Леблана. А со мной вы по крайней мере…

Ужасная боль в локте. Мгновенно описав круг, ручка метлы, казалось, раздробила ему коленную чашечку. Он упал.

Навзничь. Девушка выскользнула, словно рыба из плохо закинутой сети.

— Черт! Проклятие!

Ослепнув от боли, Грей поднялся и захромал вслед за и ней. Идиот. Тупица. Он же видел, что она сделала с Анри. Он же знал, кто она такая. Это почти конец. Она невероятно быстра в темноте. Он слышал щелчки по деревьям ее палки, находящей тропу. Она удалялась от него.

Но Дойл был хитрее. Он встал там, где мог видеть силуэт девушки на фоне горевшей лампы, оставаясь невидимым в темном кустарнике. Она угодила прямо ему в руки, и он схватил ее.

Почти схватил.

Подошедший Грей увидел друга, который держался за живот, отводя душу на красочном бретонском диалекте. Она была уже свободна и поднималась на ноги. Она действительно чертовски проворна, если смогла ударить Дойла.

Право, будет настоящим удовольствием захватить мадемуазель Анник.

Увернувшись от нового удара, он вырвал у нее проклятую метлу. Теперь она безоружна. И все-таки не обошлось без короткого боя. Она была на удивление сильной для женщины, но ей не хватало веса, и, кроме того, она едва доставала ему до подбородка.

Три минуты спустя все было кончено, и он завел ей руки за спину, не причиняя особой боли, хотя и не позволяя ударить его. Она часто дышала, каждая мышца дрожала от напряжения. Да, у мадемуазель Анник выдалась тяжелая ночь. Он шаг за шагом тащил ее к карете, позволив растрачивать остаток сил.

Им владело неистовое примитивное чувство обладания. Наконец она в его власти.

— Быстра как черт, верно? Ну-ка подведи ее к свету, — проворчал Дойл, потирая живот. Он схватил ее за волосы, откинул ей голову назад и тихо присвистнул. — Анник Вильерс. Какого дьявола ты приволок ее сюда, Грей? Что за дела у тебя с Лисенком?

Глава 3

Иногда слишком дорого обходится даже очень маленькая ошибка, думала Анник. Она попала в ловушку, соблазнившись водой. У нее не было шанса победить английского шпиона, которого она по собственной глупости освободила из тюрьмы Леблана. Хотя она умела драться в темноте, не видя противника, и использовала все, даже нечестные, приемы, это не дало ей преимущества. Англичанин тоже знал их, а, кроме того, был намного лучшим бойцом, чем она.

Ему потребовалась всего пара минут, чтобы обхватить ее железным обручем своих рук, прижать к себе, как стискивают беспокойный маленький сверток, и она уже не могла вырваться. Анник чувствовала его дикое удовлетворение. Он был несказанно рад тому, что так просто заманил ее в ловушку. Она боялась его.

Еще час назад, положив руку ему на сердце, она больше всего на свете хотела оставаться рядом с ним. Теперь ей предстояло делать именно это.

Другой английский шпион, притворявшийся кучером, схватил ее за волосы, заглянул в лицо и сказал:

— Анник Вильерс.

Она совсем не ожидала, что ее узнают. Тем более так далеко на севере, да еще англичанин.

— Какого дьявола ты приволок ее сюда, Грей?

Боже! Значит, английский шпион — это Грей? Тогда у нее в самом деле не было шанса. Ничего удивительного, что они схватили ее. Похоже, она неаккуратно угодила в заключительную часть какой-то британской операции. Ни по какой другой причине оказаться во Франции он не мог. Поразительная неудача. Грей — начальник целого британского подразделения и непосредственно подчиняется легендарному Гальба. Ему незачем лично гоняться в Париже за шпионками. У него есть множество агентов по всей Европе и более важные дела. Грею следовало бы… Она раздраженно старалась найти ему подходящее занятие. Он должен был составлять планы свержения Наполеона в своем кабинете в Уайтхолле или другом соответствующем месте. В его положении опасно и глупо скрываться во Франции, где он мог в любое время оказаться запертым в погребе.

И все-таки Грей здесь. После долгих недель, когда она оказалась совершенно одна — в темноте и в неизвестности, — ей изменили ее бойцовские качества. Неспроста она потерпела поражение от старшего английского шпиона.

— Пожалуйста, не поступайте со мной так.

— Это легко сделать. С вами покончено. — Грей втащил ее в карету, словно трофей, добытый им с великой ловкостью. — Больше никаких драк.

— Пожалуйста. Я никому вас не выдам, — глухо сказала она в подушки сиденья, к которым он ее прижимал своей невероятной тяжестью.

— Не думаю, что вам это удастся, — ответил Грей.

Он был доволен. Теперь Анник может брыкаться под ним, пока не выбьется из сил и не станет управляемой. Она сразу поняла, чего добивается англичанин. Но ей понадобилось время, чтобы образумиться, принять неизбежное и сдаться, положив лоб на подушки и тяжело дыша, как рыба на берегу.

Она действительно в беде. Англичанин не собирался ловить каких-то второстепенных агентов. Это глупые слова Леблана о планах Альбиона заинтересовали британцев. За ними охотились все европейские шпионы, и Леблану следовало придержать язык.

Она думала о том, что может сделать человек вроде Грея, чтобы узнать, где находятся эти планы. Ведь он везет французского агента из Парижа в какое-то уединенное место, и она будет наедине с ним. Она представила, как он может получить нужную информацию, а потом заставить умолкнуть ее навсегда, похоронив вместе с ней все ее секреты. Она выглядела разгоряченной и вспотевшей от неравной борьбы, но при этом была холодна, как январь, внутри.

— Закончили? — спросил Грей.

Она молча кивнула.

— Рад, что вы наконец договорились, — сказал с противоположного сиденья Эйдриан. Голос у него был слабый, но весьма насмешливый. — А то вы совсем затолкали меня.

— Договорились, — ответил Грей, — если не считать, что она собирается укусить меня, как только я отпущу ее.

Слова англичанина успокоили Анник, страх прошел. Грей явно не из тех, кто совершает убийство, а Эйдриан просто легкомысленный юноша, так что она вряд ли умрет в окрестностях Парижа от рук англичан.

— Мне следовало оставить вас гнить в погребе Леблана, — сказала она. — Но увы, я этого не сделала.

— Поздно сожалеть, мадемуазель.

— Я позволю себе не согласиться. Может, я стану жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Как вы намерены поступить со мной?

— Я не собираюсь вас обижать, Анник.

Конечно собирается. Неужели он считает ее настолько глупой?

— Я спасла вам жизнь. А то, как вы со мной поступаете, не похоже на благодарность.

— Вы правы. — Грей замолчал, не вдаваясь в объяснения. Про себя она уже признала свое поражение, ощутив слабость во всем теле и отчаяние. Грей, успешно прижимавший ее к сиденью, видимо, тоже почувствовал это и немного ослабил нажим.

— Сократ говорил, — пробормотала она, — что добро не может породить зло, как в жизни, так и после смерти. Теперь я в этом уже не уверена. Чего вы хотите от меня?

— Находиться в вашем обществе. Некоторое время, — с глубоким удовлетворением сказал он.

— И как долго вы собираетесь меня удерживать?

— Пока я не позволю вам уйти.

— Вы остроумны, месье. Извините, что не смеюсь. Я почему-то сегодня в плохом настроении.

Она прижалась щекой к холодной коже сиденья. Хотя друзья и враги в тесном мире шпионажа называли ее Лисенком, она сейчас была так измучена, что в ней почти не осталось ее знаменитой лисьей хитрости. Тем не менее, она по привычке опять притворилась более глупой, чем была.

— Вы напрасно тратите на меня свое время. Я незначительный агент, тихая мышь, курьер. У меня нет секретов, интересных для англичан.

Она притворилась, что знать не знает о планах Альбиона, о вторжении в Англию, обо всем случившемся несколько месяцев назад в Брюгге, вообще ни о чем. Впрочем, она не очень рассчитывала, что сумеет обмануть его.

— Разве?

— Конечно. Вы слышали только, что Леблан говорил о планах Альбиона, к которым я не имею никакого отношения. Он глупец и затевает давнюю ссору. Он со времен революции ненавидит Вобана. Еще с тех пор, когда они были молодыми честолюбивыми агентами, как и моя мать. Она умерла, что ужасно его расстраивает, и он выдумывает заговоры, которых не было. Он губит дочь, потому что ничего уже не может поделать с матерью. Это мелочно с его стороны.

— А вы, разумеется, невиновны?…

— Вам нравится быть ироничным. Я невиновна лишь в тех особых делах. Это правда, англичанин.

— У вашей правды слоев больше, чем у луковицы. Посмотрим, что окажется, когда мы счистим несколько слоев.

Ничего хорошего это не предвещало. Англичанин ей не верил. Он все равно не отпустит ее, как бы убедительно она ему ни лгала. А вскоре начнется допрос.

Анник безмерно устала от этих глупых, бескомпромиссных планов. Как обоюдоострые мечи, эти планы смертельны для Англии, если останутся скрытыми, и опасны для Франции, если попадут к англичанам. Они — невероятная глупость Наполеона, приказавшего их начертать.

Кучер вынуждал лошадей пятиться назад к дороге — совсем не простая работа, да еще в одиночку, в полной темноте. Однако Грей не снизошел до того, чтобы помочь ему. Он крепко держал ее руки за спиной, не причиняя боли, но и не позволяя двигаться.

— Похоже, вы устали корчиться на полу, мадемуазель Вильерс?

— Очень, месье Грей.

— Тогда предлагаю заключить соглашение. Вы обещаете сидеть тихо и не пинать меня ногами. Я позволю вам подняться с пола, дам есть и пить. Вы согласны?

Так. Начинается. Это первый из множества незначительных компромиссов, вынуждающих ее уступить. Англичанин надеется, что каждое «да» облегчит следующую уступку, пока не станет для нее вполне естественным поступать во всем именно так, как он ей велит.

— Леблан пользовался теми же методами, — сказала она. — Вы заставляете меня признать себя похищенной в обмен на пару глотков воды. Просто удивительно, до чего похожи все шпионы.

— Так вы согласны?

— Я не заключаю соглашений, месье Грей. Мне безразлично, лежать связанной на полу или сидеть на сиденье, потому что здесь полно блох. А вопрос с водой, полагаю, решится сам.

Кучер обошел карету, отбрасывая ногой камни от колес, потом забрался на козлы, и они тронулись с места. Проехали мимо канавы, где прежде были ворота, прогрохотали по булыжникам улицы Беренжер, свернули на запад. К Англии.

И к Сулье. Этот французский тайный агент тоже находился в Лондоне. Он мог дать ей убежище и спрятать от Леблана. Если бы она оказалась под его защитой, ей удалось бы прожить у него достаточно долго и разделаться с планами Альбиона.

Получалось, эти люди везли ее в том направлении, куда она и хотела. Определенно был злой ангел-шутник, опекавший ее на небесах.

— Я уже думаю, не применить ли к вам другие методы. — Руки Грея сжались. — Можно…

— Ради Бога, Грей, оставь девушку, — сказал Эйдриан.

— Ну конечно. Это же не твои зубы она пытается выбить.

— Я не целилась вам в зубы, месье.

— Разумеется, нет.

— Как занимательно! — усмехнулся Эйдриан. — Давай не будем пытать ее сейчас… пусть наберется сил. Так намного веселее.

— Проклятие.

Грей поднял ее на сиденье. Теперь она могла отвернуться от него и съежиться в углу.

— Согласие восстановлено. — Скрип кожи свидетельствовал, что юноша Эйдриан устраивается поудобнее.

— Тебе легко говорить. Ведь не тебя она собиралась кастрировать, — заметил Грей.

— Это развлечение… я говорю о нем.

— Оставь свое рыцарство. Ты не знаешь ее. Это красивая маленькая змея.

— Нет, я знаю ее, по крайней мере, по ее репутации. Лисенок и я — мы давние соперники… еще с Италии. Нам, змеям, следует держаться вместе.

Тогда она знает, кем должен быть Эйдриан, хотя в Италии он пользовался другим именем. Такие истории о нем рассказывали. Да, этой ночью она попала в ужасную компанию.

Грей не дал ей усвоить новые сведения. Он наклонился, отбросил ей назад волосы и заставил поднять голову. Наружные лампы осветили ее лицо, и она зажмурилась.

Видимо, Эйдриан тоже оглядел ее.

— Она боится тебя, если ты этого хотел. Но страх приходит и уходит. Сейчас она боится.

— Да, я хочу, чтобы она боялась. Так боялась, чтобы не доставляла мне неприятностей. Анник, вы очень меня боитесь?

— Безмерно, месь… — Голосу нее сорвался. Боже! Только бы ей не выдать себя в эти последние минуты; — Фактически я просто в ужасе.

— Как думаешь? — спросил Грей друга. — Это правда или очередное представление?

— Думаю, похоже на правду. Я повидал много испуганных женщин. Тебя легко испугаться. Поверь мне, я знаю.

— Может, она будет вести себя прилично из уважения к твоим утонченным чувствам. Я буду пытать и морить ее голодом позже. — Грей отпустил пленницу.

Слава Богу! Она знала нескольких людей, применявших пытки, и ни один не обладал чувством юмора.

Анник подняла руки, как будто потирая глаза от головной боли. Видимо, она слишком глупа, раз попалась таким образом. Вобан будет ругаться, когда узнает об этом. Не для того он тратил время на ее подготовку, чтобы она так опозорилась.

— Я не из тех, кто легко поддается воздействию, мадемуазель, — сказал Грей. — Вы скоро поймете, что у меня странное отсутствие жалости. И не вздумайте бороться со мной. Возьмите это.

«Это» оказалось фляжкой, наполовину полной. Несвежая вода с металлическим привкусом была прекрасной, как изысканное вино. Несмотря на ее хвастовство, она уже была ему благодарна. Он потребовал от нее сущий пустяк в обмен на воду, которую так небрежно швырнул ей. Он должен это знать.

Потом ей на колени упал хлеб. Тот самый, которым Грей подманивал ее и уронил на землю. Она смахнула грязь, отломила кусочек замечательного хлеба и начала медленно жевать, запивая водой. Она больше не хотела плакать. Эти хлеб и вода совершили чудо, вернув ей силы. Побег снова казался возможным. Может, прямо сейчас.

Она устало откинулась на подушки, глаза еще закрыты, тело безвольное. При мерцающем свете наружных ламп они внимательно наблюдали за ней, и малейшее напряжение мускулов выдало бы ее.

— Я думаю, вы победили, — упавшим голосом сказала Анник. — Видите, я приняла от вас еду и уже не борюсь, с вами. — Она снова откусила кусочек. Они совсем не рассчитывают, что она попытается бежать, пока жует хлеб. — Не великая победа нанести мне поражение. Я не ела несколько дней. Вы не так уж ловки, месье Грей.

С противоположного сиденья донесся приглушенный смешок Эйдриана. Знаменитый шпион промолчал. Карета довольно быстро удалялась от Парижа. Эта дорога, хорошо известная Анник, шла мимо небольших деревень и полей, мимо огромных поместий, окруженных садами. Она почувствовала запах поздноцветущих роз в садах и яблок, запах деревенских пастбищ. Воздух был наполнен дымом каминов, согревающих маленькие каменные дома.

Идеальное место, идеальное время для побега.

Она давно привыкла к темноте. Ночь — ее дружественное королевство, готовое спрятать беглянку. Никто из них не догонит ее в темноте.

Анник проглотила кусочек хлеба и притворилась, что отламывает следующий. Пора. Самый подходящий момент. Нельзя слишком долго раздумывать. Противник это почувствует.

Развернувшись на сиденье, она изо всех сил ударила Грея ногой. Теперь, для разнообразия, в живот.

Глава 4

— Слава Богу!

Эйдриан одетым рухнул поперек кровати. От его куртки несло вином. Это сделано было специально, чтобы не требовались объяснения, почему он спотыкается на каждом шагу.

— У тебя опять кровотечение.

— Никто не видел.

— Черт! Хорошо, если никто не видел. — Грей начал стаскивать с него сапоги. — Проклятый глупец!

— Они будут искать кого-нибудь с пулевым ранением. А не идиота… несущего бутылку.

— Несущего бутылку, фальшиво поющего и подозрительно бредущего по гостиничному двору.

— Никто тебя не видит, когда ты… не прячешься.

Может, и так, но это стоило Эйдриану последних сил.

— В следующий раз делай, что тебе говорили.

Расстегнув его полосатый жилет, Грей увидел рубашку, всю пропитанную красным. Потеряно еще больше крови. А они пока не вытащили пулю.

— И я не фальшивил… у меня очень красивый баритон.

— Не вставай.

Руссель, хозяин гостиницы, уже приготовил на туалетном столике красную сумку Дойла, где лежал набор холодного оружия, замаскированный под парикмахерские инструменты. Были там и ножницы.

— Я разрежу куртку.

— Еще одна вещь моего гардероба принесена в жертву разведке. — Эйдриан скривил губы. — Забери это. Мы надоели друг другу. Я носил ее… сколько… три дня?

— Четыре. С тех пор как тебя подстрелили.

— Я потерял целый день.

— Этот день не потерян.

Они разговаривали по-французски. Даже наедине, даже в этой гостинице, принадлежавшей британской разведке, они не переходили на английский. Одна из привычек, сохранивших им жизнь. Голоса меняются, когда меняется язык.

Закатав рукава, Грей выбрал пару ножниц.

— У этих острые концы. Не вертись.

— Лучше сам держи меня. — Эйдриан откинул голову на подушку. — Не стоило нам привозить ее сюда. Мы вполне могли оставить ее в любой из тех деревень.

— Она мне нужна. А вот тебя следовало бы оставить в нормандской деревне и сказать: «Хорошо, что избавились». — Грей разрезал шерсть куртки, тяжелый шелк жилета и полотно рубашки. — Подними руку. Да, порядок.

— Ты привез французского агента в убежище британской разведки. Это круг деятельности Русселя. Он захочет перерезать ей горло.

— Руссель делает не все, чего ему хочется.

Повязка была тяжелой от свежей крови, засохшей и коричневой по краям. Несколько щелчков ножницами, и Грей снял ее. Эйдриан приподнялся, взглянул на свою грудь.

— Отсюда выглядит чертовски грязной. Как там?

— Неплохо. — Под засохшей кровью из раны сочилась тоненькая струйка желтоватой жидкости. Нормально ли это? — Лучше, чем я ожидал.

К несчастью, Ястреб умел читать по лицу. Снова упав на кровать, он несколько раз сжал и разжал кулаки, потом отвел взгляд. Снаружи доносились неясные голоса людей, разговаривающих за столами во дворе.

— Местному лекарю Руссель не доверяет. Мы сделаем это сами.

— Как отважно с нашей стороны.

Жар спал — временная передышка, отвоеванная стойкостью Хокера. Этот блестящий мальчик умирал потому, что Грей не имел права рисковать, послав для него за французским доктором. Потому что они потратили слишком много времени четыре дня назад. Но самое главное не в этом. Он умрет потому, что Грей отправил его во Францию. И завтра он убьет парня, вытаскивая эту пулю. Черт, черт, черт!…

Дочь Русселя принесла воду, и часть ее Грей налил в таз. Она была горячей, почти невозможно прикоснуться.

— Обмоем рану. Поедим и крепко поспим. Завтра мы отъедем подальше от Парижа, остановимся и вынем пулю. — Он заставил себя изучить воспаленную кожу. — У тебя появится красивый шрам.

— Это прибавит мне очарования. Кто будет резать… ты или Дойл?

— Мы обговорили это. Мои руки лучше справятся с мелкой работой.

— Вы бросили монетку? Я знаю. — Эйдриан изобразил усмешку. — Мы бы могли подождать до Англии. Я знаю в Челси одного человека, который прекрасно обращается с пулей.

— Трус!

— Ладно, завтра. Если ты настаиваешь, предлагаю выбрать какое-нибудь укромное место. Я буду выть совсем не по-мужски.

— Приму это к сведению.

Рядом с тазом лежала стопка полотенец. Грей пытался вспомнить, что делали после боя в санитарных палатках. Там были раны, накрытые мокрой горячей тканью. С лошадьми поступали так же. Он попытается. Грей намочил полотенце в воде, от которой шел пар, и осторожно выжал его.

— Будет горячо.

— Ох! — Эйдриан дернулся. — Горячо. Да. Ты прав. — Он глубоко вздохнул сквозь зубы. — Ужасно горячо. Послушай… У Каррадерз мой последний отчет. Я за него спокоен. Передай Джайлсу, чтобы он взял что хочет из моей комнаты на Микс-стрит. Джорджу я обещал часы в ящике моего туалетного столика, если не вернусь из какой-нибудь увеселительной поездки.

— Из этой ты вернешься. — Грей поднял ткань и взглянул на рану.

— Приказы? Ты знаешь, как я слушаюсь приказов. Ты что, собираешься с глупым видом рассматривать пулевое отверстие? Нелепо, если хочешь знать мое мнение. — Эйдриан уставился на трещину в потолке. — Грей, если опять начнется жар… Не позволяй мне говорить.

Ястреб знал слишком много секретов.

— Не позволю.

— Спасибо. — Он глубоко вздохнул. — Еще деньги. В банке Хора лежит куча денег на имя Эйдриана Хокера. И ценные бумаги. — Он поморщился, когда Грей убрал полотенце. — Найди Джона Блэка. Ты не поверишь, но я крестный отец его старшего сына. Деньги переходят к мальчику. — Еще один глубокий вздох. — Полагаю, я должен портному. Заплати за меня, хорошо?

— Ты как Сократ над кубком яда. — Грей опять намочил полотенце в горячей воде и положил его на рану.

— Кто… Ох! Кто такой Сократ?

— Мертвый грек. Анник им восхищается.

— Бесполезное дело, раз он мертв. Эта женщина рождена, чтобы ее ценил теплый и живой мужчина. — Худое смуглое лицо Эйдриана потеряло все краски, но все же он сумел хитро подмигнуть. — Может, я. Ты вообще не интересуешь ее, старина.

— Я не жду от нее любви. Она должна меня бояться и прекратить свои попытки к бегству. А любить она может тебя. — Грей замолчал и смыл кровь с груди юноши. — Я собираюсь тебя посадить. Не помогай. Я сам все сделаю.

— Хорошо.

Подняв Эйдриана, который был легким и хрупким, как стекло, он подложил ему под спину подушки.

— Теперь отдыхай.

Грей выплеснул грязную воду в окно на плющ, вившийся по каменным стенам. Ночь выдалась теплая, внизу на террасе засиделись допоздна люди, главным образом местные фермеры, но было и несколько путешественников, говоривших с парижским или нормандским акцентом. Одна из пухленьких темноволосых дочерей Русселя ходила бочком между гостями, собирая пустые стаканы.

Здесь, в этой маленькой деревне, в уединенной гостинице, которая была промежуточной станцией их шпионской сети во Франции, они сегодня в безопасности. Завтра начнется ад.

Кровать заскрипела.

— Ты дурно с ней обращаешься. Это отвратительно, — произнес Эйдриан.

— Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю. Это похоже на борьбу с оголодавшей кошкой.

Но Грей лгал. Это борьба с молнией, завернутой в шелк. Анник Вильерс не признавала себя побежденной. Отчаянно и безрассудно она продолжала кидаться на него, пытаясь выпрыгнуть из кареты. Снова и снова он ловил ее и всей тяжестью прижимал к сиденью. Каждый раз она вздыхала и признавала очередное поражение. Острые углы исчезали. Пульсирующая энергия затихала в его руках. Она была прекрасной и коварной. Пагубной, как опиум.

Чертовски странные для старшего офицера мысли о вероломной француженке.

— Я стараюсь не причинять ей боль. Это нелегко. Она быстра, как маленькая кобра.- Грей закончил перевязку. — Вряд ли она хочет со мной разговаривать. Я знаю, что она сделала.

В комнату вошел Уилл Дойл, неся тяжелый поднос.

— Что она сделала? — Он захлопнул ногой дверь. — Кроме того, что нас обложили в Италии и Австрии?

— Ты должен был приглядывать за ней.

— Я расставил парней Русселя под окном и у двери. Анник Вильерс не сбежит, когда внизу толпится около трех десятков людей. Она не идиотка. Роберт, с ней что-то не в порядке.

— Этого я тоже не должен от тебя слышать.

— Она даже не поворачивается и не разговаривает со мной. Ни слова. — Дойл опустил поднос на стол. — Я видел ее работу в Вене. Она болтает, как стая ворон. Что-то не в порядке, когда она молчит.

— Наверное, я ушиб ее.

— А может, Леблан. У него она пробыла дольше, чем у нас. — Грею не хотелось думать, что он причинил ей боль. Слишком легко проникнуться сочувствием, забыть, кто она.

— Я осмотрю ее, когда уложу в постель.

— Интересное замечание, — сказал Эйдриан. — Полагаю, ты нам потом объяснишь.

— Это не улучшит твое самочувствие. — Дойл снял с бело-голубой чашки салфетку и оценивающе понюхал. — Тушеное мясо Русселя. Пахнет луком-пореем и кервелем. — Он положил ложку в чашку и протянул Эйдриану с отрывистым: — Ешь.

— Слышать — значит повиноваться. Брось мне того хлеба, пока ты рядом.

Дойл быстрым привычным движением отрезал ему кусок.

— Я был внизу, извинялся перед Русселем… Кстати, он жаждет твоей крови, Роберт, за то, что ты привез ее сюда. Я притворился, будто знаю, в чем дело. Ты собираешься объяснить?

— Человек живет надеждой, — благочестиво сказал Эйдриан.

— Начни-ка ты обсуждать это мясо со своим желудком, — посоветовал Дойл. — Глава подразделения не объясняется с кем-то вроде…

Сильный грохот нарушил покой снаружи и поблизости. Дойл замер. Взгляд Эйдриана метнулся к окну. Пистолет в сумке, заряженный. Второй в сумке Хокера. У Дойла всегда при себе. Лестницы удобны для обороны. Они.

Мужской смех перекрыл жалкое хихиканье женщин. Возобновились разговоры. Это было какое-то происшествие на кухне. Всего-навсего мелкое происшествие, к которому подручные Леблана отношения не имели. Пока нет. Грей убрал руку с сумки.

— Я слишком долго не участвовал в бою. — Эйдриан сунул под одеяло нож с узким лезвием.

— Мы все на взводе, — сказал Дойл. — И не в последнюю очередь из-за этой опасной женщины, которая заперта в соседней комнате. Мы собираемся избавиться от нее в обозримом будущем?

— Он собирается тащить ее до самой Микс-стрит. Держу пари. На этом подносе есть бренди?

— Для тебя вино. — Дойл зубами открыл бутылку. — Я дал ей ту неприличную сорочку. Она была не очень довольна.

— Я не пытаюсь утешить ее.

Дойл плеснул в стакан вино и добавил туда воду. Глубокий красный цвет стал едва розовым.

— Мне совсем не нравится, что ты задумал для этой девушки.

— Я слушаю, — произнес Грей.

— Прежде всего, не нравится одевать Анник Вильерс в какие-то обноски шлюхи. — Дойл кивнул на яркие платья. — Они из кладовки Русселя… оставлены божьей коровкой, которая улетела, не заплатив. По размеру ей годится, но такое носят в борделе.

— На службе Франции ее одевали хуже. — Грей взял платье и подумал, что его загадочная голубизна вполне подходит под цвет ее глаз. Тонкий мягкий хлопок лип к его пальцам. Одежда для борделя. — Очень милое. Парижская работа.

— Наряд, чтобы потрясающе выглядеть в нормандской деревне. Если она и сумеет освободиться, то далеко не уйдет. — Эйдриан взял стакан. — В аду есть скамейка для тех, кто разводит водой хорошее вино.

Дойл оглядел поднос и выбрал себе кусок слоеного пирога.

— Сквозь такие платья можно читать газету. Они сделаны, чтобы привлекать внимание.

— Она может носить мешковину и все равно быть привлекательной, — ответил Грей.

А этот наряд создан для такой, как она. Дорогой куртизанки, женщины, рожденной соблазнять мужчин. Она продавала свою маленькую грудь, словно яблоки на рынке.

— Она уложила Анри Бреваля дубинкой, которую прятала под юбкой. Тут не спрячешь даже зубочистку.

— Ты не прав, Роберт. Она ведь одна из нас. Одна из лучших. Она в игре с детства. Нельзя обращаться с одним из превосходных игроков как с проституткой. Ты одеваешь ее в эту ночную рубашку или тонкое платье и начинаешь считать шлюхой.

— Она не шлюха, — сказал Эйдриан, подбирая овощи со дна чашки. — Она может убить тебя случайной мелочью, попавшейся ей под руку.

— Возможно, сейчас она что-нибудь затевает, чтобы получить острые края. — Дойл почесал шрам на щеке, искусную подделку. Но после длительного ношения шрам начинал чесаться. — Мне бы хотелось, чтобы эта девушка работала на нас.

— Ты не хочешь.

Грей присел у камина, подбросил в очаг березовое полено. Им нужны дрова. Эйдриану станет холодно, если жар вернется. В языках пламени выплясывали цыганские танцы десятки Анник, блестящие от пота, скользкие от душистого масла.

— Она была тогда в Брюгге. — Он сразу ощутил перемену.

— Брюгге? — повторил Дойл.

— Я ожидал встречи на рыночной площади, в кафе у башни. На другой стороне площади жонглировал цыганский подросток. Он со смехом подбрасывал в воздух штук пять ножей.

— Анник, — сказал Дойл. — Я слышал, она убедительно играет мальчика.

— Я не знал, что она женщина, пока не увидел ее в погребе Леблана. Этот якобы мальчик кидал ножи, поражая мелкие мишени. Он собрал перед уходом полшапки монет.

— Да, она умеет обращаться с ножами. Не лучше Ястреба, но хорошо.

— Никто меня не превзойдет, — возразил Эйдриан.

Кивнув, Грей взял из ящика несколько сосновых шишек и положил их в огонь, чтобы разгорелись поленья.

— Спустя час пришел Флетч и сказал, что они попали в засаду, все золото исчезло. Макгилл, Уэйнрайт и брат Тенна погибли.

Эйдриан поставил чашку на стол.

— Я служил с Уэйнрайтом в Париже.

— Брат Тенна был одним из моих людей, — вздохнул Дойл. — Это его второе задание. Стивен Теннант. Я страшно переживал. — Он заглянул в чашку. — Ты собираешься доедать?

— Нет.

— Тогда пей вино. Предполагалась обычная сделка. Планы Альбиона в обмен на золото.

Планы Альбиона представляли собой тактические детали вторжения Наполеона в Англию. Это был исчерпывающий расчет войск, кораблей, провианта, маршрутов, расписаний. Император даже наметил дату вторжения в Англию, места высадки, продвижение в глубь страны и запасные даты на случай плохой погоды.

Имея эти планы, Англия в ответ могла напасть из засады на подходящий к ее берегам французский флот и нанести по нему удар с моря. Планы содержали бесценные сведения о Франции: численный состав каждого судна и каждой сухопутной роты, производительность каждого завода. Они могли изменить баланс сил.

Было сделано тридцать шесть полных копий. Одна копия, по слухам, пропала. Когда возникло предложение обменять планы на золото, он, Грей, должен был учуять предательство. Запрашиваемая цена — всего пригоршня золота. Мелочь. В результате он заплатил в сто раз больше. Ухватившись за возможность купить планы, он привел своих людей в западню и позволил им умереть. Его ошибка. Его ответственность.

— Она была в Брюгге. Я полгода искал этого цыгана-подростка.

— Думаешь, это сделала она? — спросил Дойл. — Потому что работали ножом?

— Все погибли от единственного точного удара в шею. Виртуозные броски, сделанные из засады. Французы с самого начала собирались убить нас.

Дойл уже качал головой:

— Это не она. Девушку обучал Вобан. А там было кровавое топорное дело. Вобан не прикоснулся бы к нему даже шестом для отталкивания баржи.

— Кровавое, но совсем не топорное, — возразил Грей. — Три аккуратные, одинаковые раны. Многие ли так бросают? И она была там.

— Это не она. Ястреб, так?

— Да, не ее манера. — Эйдриан глотнул разведенного вина и сморщился. — Мы получили по носу в этой игре — ты, я, Дойл, все из нас. Анник Вильерс — игривая, знающая, скрытная. Проскользнула, выскользнула, и ты не узнаешь, была ли она здесь. О том, что она кого-то убила, я никогда не слышал.

— Это лишь означает, что она достаточно хороша, чтобы не попасться. — Грей последний раз поворошил дрова и встал. — Леблан говорил, что планы Альбиона забрал Вобан.

— Леблан — идиот! — фыркнул Эйдриан.

— Широко известная правда, — ответил Дойл, перебирая щетину на подбородке. — Но Вобан, замешанный в предательстве? Этот неподкупный старый революционер? Я не верю. Легко обвинять его теперь, когда он умер…

— Вобан умер? — Эйдриан неосторожно передвинулся и, сморщившись от боли, приложил руку к повязке.

— А ты не знал? Слухи доходят медленно. Он умер во сне. Кажется, полтора месяца назад. Он был последним из старой гвардии, таких мы больше не увидим. — Дойл бросил салфетку на поднос. — Вобан скорее отрубил бы собственные яйца, чем продал бы французские секреты. Девушка была с ним с детства. Она сделана из той же стали, что и он.

Грей понимал, что Анник по уши в этом деле, хотя Дойл и Эйдриан ему не верили. Он узнает это наверняка, когда посадит ее за решетку на Микс-стрит. Он выяснит, где она прячет планы Альбиона. Дайте ему время, и он узнает цвет стен в ее спальне, когда ей было семь лет.

— Я вам еще нужен, Эйдриан?

— Я справлюсь. Ты ошибаешься на ее счет.

— Посмотрим. Я сейчас поем, умоюсь и возьмусь за нее.

Отвратительно, если снова начнется борьба. Может, на этот раз она притворится шлюхой и предложит раздвинуть для него свои бедра. Может, он просто возьмет ее, использует и забудет. Нет очарования в женщине, когда она под ним скользкая и потная. Она просто еще одно теплое, податливое тело. Чертовски непрофессионально так думать о заключенной.

— И может, она будет прикована к кровати.

— Роберт… — забормотал Дойл.

— Пусть идет, — тихо сказал Эйдриан. — Теперь это их личное дело.

Глава 5

— Здесь темно, — сообщил Грей тоном, каким разговаривают с близкими друзьями, детьми, животными и слугами или с проститутками.

— Зажгите свечи, если желаете. Мне все равно, — сказала Анник тоном, каким говорят с иностранными шпионами, которые вас похитили.

— Кажется, Дойл требовал, чтобы вы надели эту ночную сорочку.

— Конечно. Я сообщу вам, если начну выполнять приказы месье Дойла.

Она стояла лицом к окну, сжимая в руках ночную сорочку, и не повернулась к нему. Предстоящая ночь будет одной из самых трудных. С полей дул ветер, пахнущий коровами, землей и яблоками. Она чувствовала острое, как физическая боль, желание увидеть поля и звезды над ними все последние месяцы эта боль не покидала ее.

Свободная рубашка, в которой она была, то раздувалась от ветра, то опадала, приникая к груди и бедрам. Рубашка Грея. Она неплохо изучила мужчин. Некоторые сочли бы ее соблазнительной, такую нелепую в мужской рубашке, босую, с растрепанными волосами, падавшими на лицо. В шелковой тряпке, которую она сейчас держала, она будет выглядеть шлюхой.

А в мужской рубашке она кажется умной, изысканной куртизанкой. Да, выбора у нее сегодня практически нет.

Она слышала, как он запер дверь.

— Вы прикрылись моей рубашкой. Ну-ну… — Когда он разговаривал с ней, в его тоне было непонятное раздражение. — Я мог бы это предвидеть. Ночная сорочка — откровенна. А вас нельзя обвинить в откровенности.

— Неужели вы еще недостаточно изводили меня всего лишь за то, что я француженка и шпионка? Мы пока что во Франции, месье Грей. Я не ваша законная добыча. Отпустите меня. Это единственный разумный выход для нас обоих.

— После того как вы отдадите мне планы Альбиона. Мы заплатим, если вас это интересует. Очень хорошо заплатим.

Леблан ответит за все. Последней каплей, переполнившей чашу его вины, были слова, которые привлекли к ней внимание англичанина, требующего планы Альбиона.

Ей очень хотелось сказать: «Тебе нужны планы Альбиона? Пожалуйста. Забирай их, удержи месье Наполеона от глупого вторжения на ваш остров, которое погубит тысячи французских солдат, а также бесчисленное количество англичан и окажется безуспешным».

Но если бы все было так просто!

Анник солгала тут же и убедительно:

— У меня этих планов нет. Я ни разу их в глаза не видела.

— Вы хорошо лжете. Полагаю, я не первый, кто вам это говорит.

Она стукнула кулаком по подоконнику.

— Нет и нет! Мне уже надоела эта глупость. Леблан плюется ядом, как жаба, и вы по совершенно непонятным причинам верите ему. Вы зря похитили меня и везете в Нормандию. Своим безумным упрямством вы подвергаете меня и себя опасности…

— Повернитесь и смотрите на меня. Я чертовски устал говорить с вашей спиной.

— Я не считаю вас ни привлекательным, ни интересным. На самом деле мне хочется, чтобы вы ушли.

Железные руки схватили ее и повернули, безболезненно, но очень и очень решительно. Опустив голову, она скрыла от него лицо.

— Вы думаете о борьбе? Не стоит. Поверьте, маленькая лисица, вам бы не понравилось то, что я с вами, сделаю. Не заставляйте меня показывать, как основательно вы попались.

— Попалась? Да, признаю это. Последние дни меня легко поймать в ловушку. Даже болван вроде Анри может справиться.

— Я не считаю это таким уж легким. У меня правила игры, которую мы ведем.

— Я не веду игр с Греем из британской разведки. Я бы не осмелилась.

— Вы сейчас ее ведете.

Его пальцы изучающе массировали ей плечо круговыми движениями, которые совершенно парализовали ее. Затем он медленно скользнул по ее руке вниз до локтя и нашел особо чувствительную точку.

Болевые точки. Он гладил болевые точки до тех пор, пока ее не охватила дрожь. Ей никогда еще не приходила в голову очевидная истина: у противника есть слабые места, где нервные точки уязвимы и восприимчивы к любому прикосновению. Он знал это. Мало приятного встретить такого знающего противника.

Анник зажмурилась, в сотый раз желая увидеть выражение его лица, догадаться, что он собирается с ней сделать.

— Эта рубашка более эротична, чем я полагал. Увидеть на вас мою рубашку и знать, что под ней… только вы. — Он захватил ткань пальцами. — Вы использовали привилегию опытной любовницы, когда выбирали одежду. Я должен быть обезоружен. Умная Анник.

— Я не так умна, — вполне искренне пробормотала она. Его рука остановилась на ее груди.

— Вы расстегнули именно столько пуговиц, сколько нужно. Поздравляю. Одной меньше, и вы бы играли застенчивую девственницу. — Он сунул два пальца в рубашку, быстро потянул, и расстегнулась верхняя пуговица. — Девственница — неубедительная для вас роль.

Он мог сказать это женщине, которую собирался взять в постель. Она не могла урезонить его, когда он в таком состоянии. Не могла ничего поделать, только слушать его и дрожать всем телом.

Он коснулся следующей пуговицы.

— Слишком много расстегнуто, в этом нет вызова. — Он расстегнул ее. — Мужчины любят вызовы.

Знал ли он, как она возбуждена? Вероятно, знал. Он расстегнул еще одну пуговицу. Скоро она будет совсем голой. Ее план урезонить его, похоже, не удался.

— Мужчина испытывает непреодолимое желание раздеть вас, слой за слоем, раскрывая ваши тайны.

К сожалению, ее тело не было таинственным в том месте, которое он так поэтически обсуждал, только горячим и жаждущим. Она сжала бедра, но это не помогло, стало еще хуже. Она не могла остановиться, продолжая делать это снова и снова.

— Никаких тайн у меня нет. Вы заблуждаетесь.

— Будет легко извлечь мед. Нужно сделать лишь это… — его пальцы коснулись сквозь рубашку ее груди, — и две маленькие сладкие ягоды упрутся в ткань, моля их попробовать. — Вот так. Да. Это достаточно честно. Возможно, единственный вид честности, которой вы обладаете.

— Не будьте таким самодовольным. Вы ничего обо мне не знаете.

— Я знаю, что вам нравится ваша работа. Не каждой бы женщине понравилась. Вы даете нам именно то, прекрасная Анник, чего мы хотим. Леблан. Анри. Я. Вы становитесь тайной фантазией каждого мужчины. О чем он мечтает в одиночестве по ночам. Вы делаете это сейчас. Прежде чем я пойму, чего хочу, вы уже предлагаете мне это. Мужчина прикасается к вам, рискуя своей душой.

— Вы можете сохранить вашу душу. Я не хочу ее.

— А мне плевать на твои желания, Анник Вильерс. Хотя ты очень хороша.

Его мышцы дрожали от напряжения. Это был гнев, которого она пока не заслужила, и желание обладать ею, ясное даже идиоту. Как ей использовать оба эти преимущества, она еще не знала.

— Ты любишь заставлять марионеток плясать, верно? Дернешь за веревочку там. Дернешь за веревочку здесь. Быть мягкой, уязвимой и… податливой. Вряд ли есть на свете мужчина, который мог бы устоять перед тобой.

Он без предупреждения крепко схватил ее за рубашку, дернул к себе и приподнял. Ей пришлось держаться за него, чтобы не упасть.

— Не пытайся делать это снова! — Он грубо встряхнул ее. — Только не со мной!

— Я не…

— Никаких больше игр. Сбрасывай эту проклятую рубашку. Надень шелковую, которую прислал я, или ложись в постель голой. Мне все равно.

— Я не надену эту неприличную вещь. Я не… — Анник умолкла, потом заставила себя произнести: — Я не какая-то уличная женщина, которую можно купить за горячую еду. Я не…

— Ради Бога, только без проклятой мелодрамы. — Он поставил ее на пол. Хватка немного ослабела. — И к черту твою несуществующую скромность. С этих пор ты будешь носить одежду, где нельзя спрятать оружие. Вот и все. Иди в постель и спи.

— Я буду спать, как мышь рядом с котом. Не лги мне, англичанин. Это выводит меня из терпения.

— Мое тоже не безгранично. Если ты не предлагаешь мне свое опытное маленькое тело, надевай эту ночную сорочку и ложись в постель.

— Месье, не поступайте со мной так.

— Ничего с тобой не случится, если будешь хорошо себя вести. Ты следуешь приказам, я буду с тобой хорошо обращаться. Нападешь на меня еще раз, и, клянусь, я привяжу тебя к столбику кровати. Соглашайся.

«Соглашайся», — мысленно повторила Анник. Он лгал ей и себе, думая, что уложит ее в мягкую постель и не притронется к ней. Конечно, Грей не чудовище и не станет ее принуждать. Но он безумно хотел ее, он считает, что она безнравственная и доступная. В долгие ночные часы он позволит себе вольности, лишит ее благоразумия и добьется желаемого. В конце концов, он может заставить ее хотеть того, что делает с ней. Она не совсем тверда и разумна, когда дело касается этого человека.

Еще одна причина для скорейшего бегства.

Не имея оружия, надо рассчитывать на хитрость, ложь, уловки. Вобан научил ее этому. Маман научила ее. Рене, Франсуаза и мудрый циничный Сулье — все они учили ее, старые друзья по шпионской игре. Она знала это с детства. Иногда приходится делать и то, что не очень нравится.

В качестве Анник она не могла совершить презренные действия. Надо стать кем-то более решительным. У нее много ролей… Глубоко вздохнув, она сделала выбор. Она будет опытной куртизанкой. Ведь она часто играла эту роль в Вене…

Скрестив руки на груди, Анник склонила голову и морально подготовилась к избранной роли, которая окутала ее, как толстый защитный плащ. Опытная куртизанка была старше Анник, знающая, циничная. Ей плевать на любого врага-англичанина. Куртизанка не станет беспокоиться по поводу непристойного куска материи… или того, что ей придется сделать.

Она вскинула подбородок. Куртизанка не пугается, когда мужчина хочет ее. Это дает ей власть.

Анник пожала плечами:

— Вы одержали свою маленькую тщетную победу.

Будучи куртизанкой, она могла пройти мимо Грея, нетерпеливая, презрительная. Три долгих шага от окна к столу: она сосчитала их после обеда. Повернувшись к нему спиной, она бросила шелк на стол рядом с подсвечником. Она вспомнит, где это, когда понадобится. Декорации готовы.

— Уходите. Я надену этот вульгарный предмет. Но я не собираюсь раздеваться догола перед вами. — Тон куртизанки: холодный, аристократический, полный скуки. Она двумя пальцами уперлась в столешницу, приняв нужную позу. — Что бы вы обо мне ни думали, я не легкомысленная женщина, развлекающая иностранцев.

— Здесь слишком темно, много не увидишь. Теперь переодевайся, иначе я сам раздену тебя и брошу в постель.

— Звучит соблазнительно. — Куртизанка могла сказать именно так. — У женщин Англии вы пользуетесь большим успехом, так? — Играя куртизанку, она могла беззаботно дотянуться до подола рубашки, словно каждую ночь раздевалась в присутствии мужчин. — Если вы не уйдете, то хотя бы отвернитесь.

— Чтобы пощадить твою скромность?

— Это не такое уж большое одолжение, чтобы спрашивать. Я меньше привыкла к унижению, чем вам кажется.

Скорлупа роли треснула, выпустив частицу ее стыда и страха. Она не могла бы поступить лучше, если б даже неделю репетировала.

— Ладно, я отвернусь.

Она услышала шорох его движения. Теперь нужно раздеться. Для игры в шлюху это первая из нескольких трудных сцен. Она стянула рубашку через голову, открыв свою наготу. Возможно, в комнате достаточно темно, и он не увидит. Может, он действительно повернулся к ней спиной. Если нет, остается надежда, что его, как всякого мужчину, отвлекает ее тело, и он, даст Бог, не заметит, чем она занимается.

Пора. Больше нельзя откладывать. Сейчас.

Раз. Два. Три. Она бросила рубашку на стол и под этим прикрытием схватила тяжелый бронзовый подсвечник. Ударить как дубинкой. Разворот к Грею. Прыжок на звук его дыхания, взмах.

Мимо.

Она чуть не потеряла равновесие. Где он? Анник пыталась его услышать. Где?

Свист воздуха. Резкая боль. Он ударил ее ногой по запястью. Она выронила оружие, и подсвечник с грохотом покатился по полу.

Черт возьми, какая боль! Это уже несчастье. Она совершила громадный просчет. Анник отскочила, безоружная, голая, тряся рукой, чтобы восстановить чувствительность.

— Вы быстры, месье.

— Достаточно быстр.

Еще шаг назад. Слава Богу, там стол. Она метнулась на другую сторону, начала шарить по дереву, пока не коснулась шелка. Ночная сорочка.

— Вы не отвернулись. Это был обман.

— Поговорим о нем?

— Да, здесь у нас трудности, я согласна.

Анник лихорадочно подхватила сорочку одной рукой… Теперь важно одеться. Натянув ее на себя, она просунула одну руку в рукав, затем другую. Еще был пояс-шнурок. Хорошо. Очень хорошо.

Грей нарочито медленно обходил стол, побуждая ее двигаться впереди него.

— Значит, ты решила? Я тебя привяжу. Так будет проще.

— Несомненно. Хотя меня больше устроило бы, если б вы этого не делали.

— Наконец ты сказала что-то, чему я верю. — Он шаг за шагом направлял ее к кровати. Не грубо. Постепенно. Легкое давление. — С твоей стороны весьма благоразумно надеть сорочку, пусть даже и слишком поздно. Ты собиралась убить меня этим подсвечником?

— У меня такой цели не было, но последние дни я очень неловкая и могла ошибиться. Что я должна сказать, чтобы удержать вас от подобного обращения со мной? — Она сильно дрожала.

— Так сразу не придумаешь.

— А если я пообещаю не делать новых попыток к бегству до тех пор, пока мы не приедем в Англию?

— Нет. У меня есть лишние бинты, которые не понадобились Эйдриану. Ими я и воспользуюсь. Они хорошие, мягкие. Никаких особых неудобств. Ты сможешь даже немного поспать.

Какая предусмотрительность! Видимо, он часто берет пленников. Откуда ей знать, что делает этот англичанин?

— Я безобидна, правда. Вы должны пересмотреть свое решение.

— Не бойся. Женщин я не обижаю. Даже женщин вроде тебя.

Опять непонятные оскорбления. Как будто десятки его женщин-агентов не работают на разведку. Его презрение к ней совершенно не логично.

Когда она уперлась в матрас, Грей толкнул ее. Потеряв равновесие, она упала на кровать, но сразу начала отползать от него, пока не прижалась к холодной штукатурке стены. Дальше бежать некуда. Лисенка наконец загнали в угол.

Ни одна из ее умных ролей не подходила для такого положения. Только роль Анник. Но Анник была очень испугана.

Она слышала, как заскрипела кожаная сумка. Видимо, он что-то искал. Затем его шаги приблизились к кровати.

— Грей… месье… Обещаю не бросаться на вас. Клянусь чем пожелаете.

Кровать прогнулась, когда он сел рядом.

— Ты можешь предложить мне пару французских секретов. Из тех, которые обсуждала с Лебланом.

— Планы Альбиона, — безразлично сказала она. — Последнее время Леблан просто одержим ими.

— Я тоже. И сейчас у нас с тобой есть много времени поговорить о них.

Она похолодела.

— Но это глупо. Я лишь мелкий игрок. Я не веду политических интриг. Вы будете разочарованы, если ожидаете от меня важных секретов.

— Ты меня не разочаруешь, — многозначительно сказал он.

Кровать скрипнула, он что-то делал руками. Должно быть, готовил бинты, которыми собирался ее привязать. Скоро она станет абсолютно беспомощной и лишится всех шансов на побег.

— Я не хочу, чтобы меня привязывали, — чуть слышно произнесла она.

— Вряд ли ты сможешь убедить меня. Хотя попытайся. Какой-нибудь маленький секрет, и тогда посмотрим.

Никаких секретов. И ничего другого. Но в глубине души Анник знала, что до этого непременно дойдет.

Увы, пришла очередь последнего плана. Всегда есть последний план, которым надеешься не воспользоваться. Придерживая шелковую сорочку, она поползла к нему, пока не оказалась так близко, что почти ощущала его тепло. Она заставила себя встать на колени, раздвинув бедра. Так делали проститутки в публичном доме, который одно время содержала ее мать в Париже. Месье Грей наверняка посещал такие заведения и понимает, что ему предложено.

Анник услышала, как он глубоко, прерывисто вздохнул. Его палец коснулся ее руки, но лишь для того, чтобы поднять ее правое запястье.

— Больно?

— Нет. — Она высвободила руку. — Ерунда.

— Это еще одна причина моего нежелания бороться с тобой. Кончится тем, что я опять сделаю тебе больно. А я не хочу.

— И я не хочу. Лучше привяжите меня.

Она почувствовала, что он действительно отвернулся, хотя дышал тяжело.

Куртизанка не боится ни одного мужчины. Не боится его прикосновений, не боится сама прикоснуться к нему.

Пора. Нащупав длинный гладкий шнурок пояса, она развязала узел. Это был тонкий крученый шелк, очень прочный. Ночная сорочка распахнулась. Он это почувствует, он даже в темноте увидит ее тело. Она покраснела.

— Быть связанной имеет свою привлекательность. Но все-таки ограничивает возможности, — прошептала она. — Я предпочитаю быть… изобретательной.

Это могла быть опытная куртизанка, собравшаяся приласкать его. А могла быть любознательная Анник. Кожа на шее оказалась сухой, теплой и грубоватой, щеки — жесткими от щетины, а рот, к ее удивлению, — мягким и нежным. Под ее пальцами он приоткрылся, и она почувствовала его язык. Она не знала, что делать, когда мужчина лизнул ей пальцы. Это вызвало небольшой жар между ног.

— Чего ты хочешь? — спросил он.

— Я не буду рассказывать секреты. Но доставлю вам удовольствие, если вы дадите мне последний шанс.

— Очень соблазнительно. Почему?

— Возможно, я устала бороться.

— Не то. Скажи мне — почему?

Так сурово. Он должен ей поверить настолько, чтобы подпустить ближе. В тишине она слышала приглушенный шум голосов во внутреннем дворе.

— Я вас хочу. — Она сказала ему правду. Какая ирония! — Я хотела вас, когда впервые прикоснулась к вам в подземной тюрьме Леблана. В карете, когда мы боролись… Слишком волнующе бороться с мужчиной, как я боролась с вами.

— Можешь не рассказывать. Это действительно волнующе…

— Мы боролись. Но вы не делали мне больно. Вы были очень раздражены, прижали к сиденью, лежали на мне. Я представила… как это могло быть в постели с вами.

Каждое слово было унижением, обнажавшим ее желание, как нагота — ее тело. Но это должно пленить мужчину вроде Грея. Отвлечь его внимание. К несчастью, даже сейчас, когда ей нужно целиком сосредоточиться на выполнении своего плана и убедительной лжи, внутри у нее растекалась тонкая струйка желания. В других обстоятельствах… Анник тут же отогнала эту мысль.

Ее пальцы, накрытые складками шелка, осторожно вытягивали из длинной обшивки ночной сорочки пояс-шнурок.

— Нам сейчас незачем быть врагами, в темной комнате, где никто не видит. И что бы мы тут ни делали… этого как будто вообще не случилось.

— Интересная мысль.

— А после можете привязать меня, если хотите. Вы не давали никаких обещаний.

Ей было забавно слышать поддразнивание в собственном голосе. Она подвинулась еще на дюйм.

— Я могу привязать тебя прямо сейчас. Твои слова и выеденного яйца не стоят.

— Вы правы, что не верите мне. Но иногда я не французский агент. Иногда я просто Анник.

Он снова передвинулся. Его кольцо задело стол у кровати. Он что-то ставил туда и отвернулся от нее.

Она быстро намотала конец шнура на левую руку. Потом наклонилась к нему и уперлась лбом в твердый выступ его лопатки.

— В темноте… я могу быть, кем вы захотите…

Между ног, в том месте, где она хотела его, пульсировала боль. Она поцеловала тонкое полотно его рубашки, и мускулы дернулись под ее губами. Он прекрасно владел собой, как и полагается человеку его положения, но Грей хотел ее и потому был уязвим, как сильный мужчина, подверженный страстям. Она двинулась к обнаженной шее и лизнула ее.

— Ты много себе позволяешь.

Анник засмеялась, в точности копируя смех Маман.

— Я не сделаю вам ничего такого, чего вы не хотите.

Она трижды обмотала шнуром ладонь правой руки. Теперь на коленях у нее лежало полметра ненатянутого шнура, зажатого в кулаках. Она крепче прижалась к его спине. Ей нужно быть совсем близко, чтобы выполнить задуманное.

Но как же это трудно при ее чрезмерном возбуждении!… Когда обнаженная грудь касается полотна, согретого телом под ним. Ее будто пронзила двойная молния. Она не могла вздохнуть. Она была оглушенным кроликом.

У него в груди рокотало, как в недрах горы перед землетрясением.

Ее куртизанка откуда-то знала, что делать дальше. Надо целовать его сзади в шею, еще и еще, поднимаясь к затылку.

От неожиданного вкуса его волос, коснувшихся ее рта, она вздрогнула.

Грей почувствует ее дрожь, и она покажется еще безобиднее, если не станет отвлекаться. Встав на колени, она взяла в рот его ухо, чтобы лизнуть и обвести языком. Оно было странной формы, горьким и соленым на вкус. Потом нежно укусила. Ей давно хотелось сделать это, чтобы понять, на что это похоже.

Теперь пора… почти… Шнур стал влажным в ее руках. «Я не причиню тебе вреда и буду чрезвычайно осторожна», — мысленно пообещала она.

— Я ошибся. Ты можешь быть вульгарной. — Грей коснулся ее бедра.

Сейчас он или оттолкнет ее, или притянет к себе. Она не знала, как он поступит, но выдержать он больше не мог.

— Что случилось с твоей хитростью?

Все. Сейчас или никогда. Она не хочет этого делать. Она не хочет этого делать вообще.

— Я сама хитрость, — прошептала она.

Слегка натянув шнурок, она скрестила руки, сделала петлю, наклонилась вперед и нежно поцеловала его под ухом. Вместе с поцелуем накинула петлю ему на шею, стянула и резко дернула, перекрывая доступ воздуха.

Глава 6

Легкие у него разрывались. Дьявольская тяжесть давила на спину, зажимала горло, душила, тянула вниз. Он схватился за нее онемевшими руками. И не смог…

Он метался, пытаясь сбросить врага, который держал его. Чернота сменялась красными вспышками. Он вывернулся. Из последних сил ударил кулаком. И не почувствовал отдачи, когда бил.

Слишком поздно. Мысль закружилась, унося его в небытие. Похоже на смерть.

Невыносимое давление на горло вдруг исчезло. Он лихорадочно глотнул воздуха. Потом быстро перекатился, уткнулся в стену и прижался к ней спиной. Тяжело дыша, он ждал следующей атаки.

Когда Грей, наконец, открыл глаза, было темно. Ночь. Вот почему он не слышал ружейных выстрелов и топота коней. Сражение закончилось. Он, раненный, достался человеческим хищникам, которые убирали поле смерти. Где его люди? Они бы его не бросили. Значит, потеряли. Беспорядочное отступление. Бегство.

Рядом с ним кто-то давился кашлем. Может, умирающий.

Под ним было что-то мягкое. Не грязь. Он сунул туда руку… ткань. Черт, где он? Потом вспомнил. Это кровать, а не поле боя. Он во Франции, в гостинице Русселя.

Борьба с Анник Вильерс.

Предсмертный хрип рядом с ним — это Анник. Он ударил ее. Ударил кулаками, способными убить взрослого мужчину. Господи! Нащупав в темноте изгиб бедра, он провел руками по ее телу вверх и вниз. Она была нагой, холодной, липкой и дрожала так, что он испугался. Проклятие!…

Нужен свет. Он с трудом встал и ощупью двинулся к камину. Под пеплом еще тлели угли. Он ворошил ногой поленья, пока не ожили красные язычки. На каминной полке была свеча. Он поднес ее к угольку и, рыча от нетерпения, долгую секунду ждал, когда загорится фитиль.

Она лежала на матрасе, бледная, как простыня, согнувшись пополам и держась за живот.

Грей перевернул ее на спину. Широко раскрытые и пустые, будто кукольные, глаза смотрели мимо, на узнавая его. Он был в панике.

Куда он ударил ее?

Ни крови на лице, ни следов на горле. Спасибо тебе, Господи! Он ударил ее всего один раз, он был почти уверен в этом. Только раз. Иначе бы ее хрупкие кости рассыпались, как стекло. Она держалась за живот, значит, он ударил ее сюда. В грудную клетку. Сломал ей ребра? Он быстро ощупал бока. Он бы почувствовал сломанные ребра, верно?

Грей подтянул ее к себе на колени. Без особого труда отвел ее руки от живота и с некоторым усилием распрямил ее, чтобы взглянуть, что там.

Маленькая грудь. Бледная кожа. Только под сердцем, в окружении старых синяков, было красное пятно размером с его кулак. Он ударил ее в солнечное сплетение. Неудивительно, что она не может дышать.

— Лежи спокойно. Я выбил из тебя дух. Вот и все. — Боже, кажется, его удар не был смертельным. Диафрагма твердая, как доска. Она боролась с собственными легкими. — Теперь легче. Тут полно воздуха. Твоя грудь сжата в том месте, куда я ударил. Через минуту все будет в порядке.- Он разминал ладонью зажатые мышцы, говоря им, чтобы они вернулись к работе. — Уже становится лучше.

Она вдохнула. Закашлялась.

— Я тебя понимаю. Теперь не усердствуй. — Он произносил бессмысленные слова, массируя каменную диафрагму. — Все хорошо. Спокойно. Послушная девочка. — Он как будто разговаривал с одной из нервных кобыл своею брата. Но это действовало. Она глотнула воздуха и задержала его. Потом выдохнула. — Так-то лучше. Правильно. — Она крепко вцепилась в его руку. Он чувствовал, как ей нужна уверенность в его голосе. — Скоро ты полностью оправишься.

Если он не сломал одно из этих ребер. Если не повредил что-нибудь внутри, где этого не видно. Пока он давил ей руками на живот, она ни разу не поморщилась. Хороший знак. Он снова и снова гладил пострадавшую диафрагму, затем плоскую часть между бедрами, ощущая под ладонью твердые мышцы. Она лежала с закрытыми глазами, дергаясь при каждом третьем вдохе.

Он продолжал гладить ее живот, и она постепенно расслаблялась. У нее была атласная кожа и ни унции жира под ней, волосы между ногами были цвета эбенового дерева и курчавые, пышные. И выглядели мягкими.

— Нет! Отпустите меня.

Она резко отпрянула и бросилась к дальней стороне кровати, повернувшись к нему спиной. Это хорошо. Со сломанными ребрами она бы не свернулась в кренделек.

— Видишь, ты оправилась.

Она смотрела в стену, глубоко дыша.

— Полагаю, нас больше не объединяет темнота, в которой все можно списать на слабость.

Никакого ответа.

Да, в последнее время ей жилось нелегко. На теле — с десяток синяков, целая коллекция в различной стадии заживания. Но тело у нее действительно было красивым. Не пышное, но вполне сформировавшееся. Если б на фабрике Дрездена делали обнаженные фарфоровые статуэтки, они бы искали такую модель, как она. А французам досталась эта красота всего лишь для того, чтобы они могли сделать из нее шпионку.

Гаррота, которую она использовала, лежала на краю постели, нелепо красная. Страшное оружие было частью ее ночной сорочки, которую он сам распорядился отнести ей в комнату. Глупо с его стороны.

Шнурок из крученого шелка, неразрывный. Изящное и смертельное оружие. Если б она хотела его убить, он был бы мертв.

«Одна из нас, — сказал о ней Дойл. — Одна из лучших».

А сейчас она лежала перед Греем обнаженной, избитой, настолько слабой, что не могла даже откинуть волосы с лица. Все, что от него требовалось, — это поймать ее, голодную, измученную, бегущую от каждого полицейского агента во Франции. И ударить ее в солнечное сплетение. И чувствовать себя обученным убийцей, могучим и увесистым, тяжелее ее на девяносто восемь фунтов. Действительно просто.

А она бросилась на него со шнурком от ночной сорочки.

Остается себя поздравить, Роберт! Обезврежен еще один французский агент. Отличная работа.

Стеганые одеяла упали во время их маленькой ссоры на пол. Грей поднял одно и укрыл ее. После этого она признала его существование, натянула одеяло до подбородка и завернулась в него.

— Вы не пострадали?

Он мог ожидать чего угодно, только не этого.

— Не пострадал?

— От гарроты. Ею опасно пользоваться. Я боялась убить вас. Но у меня не было выбора, и я рискнула.

Какая-то безрассудная логика. Он сел на кровать и сунул руку под одеяло, чтобы нащупать ее плечо. Она не прореагировала. Могла не заметить.

— Ты рискнула?

— Когда не вышло с подсвечником, осталась только гаррота. Я была почти уверена, что не убью вас, но тут всегда есть большая доля риска.

Спокойный тон был очередной ложью. Он знал это, даже не видя ее лица. По мелкой дрожи, говорившей о страхе, истощении, нечувствительности. Шок. Он видел это у людей после сражения, у заключенных при допросах. Надави на человека посильнее, и он становится бесстрастным, почти неосторожным. Анник дошла до такого состояния.

— Доля риска, — сказал он.

— У меня нет опыта. Я лишь однажды испробовала гарроту на Рене, когда он учил меня в кухне Франсуазы. Но он так ужасно не боролся со мной, как вы. Полагаю, из-за хорошего фарфора. Ей бы не понравилось, если б мы разбили ее посуду. — Она вытащила руку из-под одеяла и потерла лицо. — Рене думал, что я могу стать опасной, потому что была маленькой. Он научил меня другим смертельным приемам, но я ими ни разу не пользовалась. — Она вздохнула. — Не следовало пробовать гарроту. Я оказалась неловкой, только разозлила вас и причинила боль.

Ну, с гарротой у нее все в порядке. Она потеряла самообладание, потому что не хотела его убивать.

— Я не пострадал.

— Наверняка пострадали, но как мужчина вы не желаете в этом признаться. Хотя очевидно, что я не сломала вам шею, чего так боялась. Скажу честно, я бы не стала жалеть, если б даже вы серьезно пострадали, вам не следовало так со мной обращаться. Низко заманивать женщин в ловушку, похищать их, везти через всю Францию и заставлять их носить вульгарные ночные сорочки только потому, что вы им не верите.

— Такова наша профессия.

— Мне время от времени об этом напоминают. — Анник пожала плечами. — Вам незачем держать меня. Уверяю вас, я совершенно подавлена.

— Да, покорны, как овца. — Грей чувствовал напряжение под рукой, лежавшей на ее ключице. И оно его очень интересовало, ее тело выдавало ему секреты.

— Вы скептик. Конечно, это ваша профессия. И все же печально, что вы не можете доверять простому объяснению, какое предлагаю вам я.

— Простому?

Не было конца лабиринту в душе Анник Вильерс. Но он разберется в ней, дайте время. Он уже разгадал одну из загадок ее лжи. Он был почти уверен… Ведя пальцем по ее плечу, он чувствовал испуганную настороженность, как будто гладил новорожденного жеребенка, который еще не знал человеческого прикосновения.

Как он сумеет убедить себя, что эта женщина не захватана мужскими руками? Эйдриан сказал, что она не проститутка, а Эйдриан никогда не ошибался насчет женщин.

Сколько у нее было мужчин? Наверняка не много. Учителя не готовили ее к подобным ситуациям хотя бы для того, чтобы она могла убедительнее играть роль мальчика. Их ошибка. Это сделало Анник уязвимой. Болезненно уязвимой от незнания. Он использует это против нее, рано или поздно.

— Даже не представляю, что с вами делать, Анник.

— Отпустить меня?

— Нет. Только не это.

— Я не рассчитывала, что вы согласитесь. Хотя было бы лучше для нас обоих, если бы я встала с этой кровати и спокойно ушла в ночь. Вам незачем удерживать меня.

— Что произошло в Брюгге? — Он почувствовал, как ответила ее кожа. Она знала. — Вот почему я вас удерживаю. Попытайтесь верить мне, лучше мне, чем Леблану.

— Надеюсь убежать от вас обоих, — вздохнула она. — Всегда есть шанс. Даже сейчас.

— Может быть. Вы же мастер. — В своей шпионской сети он мог по пальцам сосчитать агентов уровня Анник. Шпион, подобный ей, стоил кавалерийской дивизии. — Это еще одна причина не позволить вам уйти.

— Я знала нескольких мужчин вашего типа. Ни один из них не поддавался убеждению. Мы с вами зашли в тупик. Что вы намерены со мной делать?

— Будь я проклят, если знаю. Отвезти в Англию и там, возможно, решить. К тому времени мы станем лучше понимать друг друга.

— Я имею в виду — что вы намерены делать сегодня? Теперь я съедаю жизнь очень маленькими кусочками, месье.

Кое-кто продолжил бы допрос: травил ее, доводил до изнеможения и болтал, надеясь, что она проговорится. Она так измучена, что едва могла думать. Продолжить в том же духе, и она начнет делать ошибки. Запугать ее с долей сочувствия, и она может сломаться. Грей видел это сотни раз.

Но подобная тактика не годится для Анник Вильерс, если б даже он заставил себя применить ее.

— Я ничего с вами не сделаю. Во всяком случае, не привяжу вас. — Он быстро погладил ее по растрепанной черной гриве. Первый шаг в соблазнении. Пусть она привыкнет, что к ней прикасаются. Кроме того, он сам этого хотел. — Думаете, вы способны удержаться, чтобы не убить меня до завтрака?

— Я должна перед этим отдохнуть. Бороться с вами очень утомительно.

Грей накрыл ее вторым одеялом. Хорошо, что Анник не повернулась и не взглянула на него. Его возбуждение слишком заметно. Может, завтра он позволит Дойлу сторожить ее. Невозмутимому женатому Уильяму Дойлу.

— Пока можете поспать. Если Вобан и другие не обучили вас какому-нибудь способу убить меня перьевой подушкой.

— Обучили, — сказала она с довольным смешком. Ей это казалось забавным, не так ли?

Последнее одеяло нашло убежище под кроватью. Грей расстелил его на жестком стуле, затем пристроил ноги на подоконник и накрылся концами одеяла. Позже станет холодно.

Анник медленно и ровно дышала — то ли спала, то ли уже готовилась к новому броску. Он смотрел и ждал.

Глава 7

Анник лениво просыпалась. В тепле, в мягкой постели. Настоящее блаженство для ее многострадального тела. Она почувствовала запах пекущегося хлеба.

Потом осознала, что лежит голой.

Она встревожилась, мгновенно вспомнив, где находится. Поскольку она уже не в первый раз просыпалась среди врагов, то не сделала ни малейшего движения и затаила дыхание. Ночью одеяло сползло до ягодиц, вообще не прикрывая их. Грей мог увидеть все, что хотел. Странное ощущение.

Его не было в постели. А кровать не такая большая, чтобы в ней потеряться. Где-то слева она услышала его дыхание. Как долго он смотрел на нее, пока она спала? Хотел ли он ее? Абсолютно неуместный вопрос.

Она всегда сдержанно относилась к мужчинам, а теперь вдруг разлеглась в постели и позволяет себе думать о том, смотрел ли на нее с вожделением британский шпион. Наверное, какая-то разновидность безумия. В любом случае она этого не хотела.

— Сообщаю, что вы проснулись. — Голос прозвучал ближе, чем она рассчитывала. — Можете встать и не притворяться.

— Я надеялась, что вы дурной сон и, в конце концов, исчезнете, если поспать немного подольше.

— Я не могу быть кошмаром. Сейчас утро, и я все еще здесь.

Натянув одеяло до груди, Анник села и уткнулась лбом в колени, чтобы спрятать лицо. Она попала в ужасное положение. Леблан может найти ее в любой момент. Она воспылала невоздержанной страстью к англичанину. Осталась без платья. Вскоре должна предстать голой перед Греем, да еще при дневном свете. Все это страшно угнетало ее.

— Кошмары снятся мне и по утрам. Я уже привыкла.

— Вы представляете, как это глупо выглядит, когда женщина ваших способностей дуется, словно пятилетний ребенок?

— Я не дуюсь. Почему бы вам не уйти, чтобы я могла одеться?

Как было бы здорово, если бы Грей на время куда-нибудь ушел или даже вообще исчез с лица земли…

— Я не оставлю вас одну. У меня нет ни времени гоняться за вами, ни желания с вами бороться. Посмотрите на меня. Я устал разговаривать с вашей спиной и одеялами. Я не испарюсь лишь потому, что вы меня игнорируете.

Когда он был уже рядом, Анник подняла голову и открыла глаза. Темнота. Как всегда. Уже в течение пяти месяцев. Открывая глаза, она даже не могла сориентироваться, где находится, когда ее внезапно будили.

Грей замер. Он был из тех, кого не слышно, пока он думает. Она ждала. Затем почувствовала движение воздуха у лица. Иногда они махали перед ней руками, чтобы посмотреть, не моргнет ли она.

— Ты слепая?…

Ее всегда раздражали эти люди, считающие, что все знают.

— Я не слепая. Я просто не вижу.

— Боже мой! — Взяв за подбородок, Грей повернул ее лицо сначала в одну сторону, потом в другую. — Не могу поверить! Когда? Как?

Почему-то она сказала ему правду:

— В мае. Это не было даже сражением. Просто деревня и… забава для патруля, скачущего мимо. Они уничтожили маленькую деревню без всякой причины, лишь потому, что были вооружены, скучали и могли это сделать. Меня ударили саблей по голове.

Не стоило говорить об этом. Сразу предстало то, что она видела в последний раз. Яркая скатерть, истоптанная лошадьми. Длинные развевающиеся волосы женщины, которая пыталась бежать. Мужчина, упавший на землю. Смерть за смертью. Даже женщины и дети. Целая деревня невиновных беззащитных людей, умирающих ни за что.

Анник высвободилась и тут же отодвинулась от него, таща за собой одеяло.

— Я не обнаружил никакого рубца.

— Дело не в глазах. — Она глубоко вздохнула. Она ненавидела говорить об этом. — Доктор из университета в Марселе… очень важный человек с плохим запахом изо рта… сказал, что это сабельная рана головы. Что-то давит на глазной нерв, тромб или обломок кости. Все это он говорил со множеством латинских терминов, чтобы взять с моей матери побольше денег за каждое длинное слово.

Она сделала широкий жест, отвлекая его внимание, пока другой рукой вытерла лицо. Прием фокусника.

— Если это «что-то» сдвинется у меня в черепе, говорит важный доктор, я снова буду видеть. Или тут же умру. Он не берет на себя ответственность. Вместо этого он посоветовал беречь голову от новых ударов, что мог посоветовать кто угодно, не осматривая меня перед этим целый час. Думаю, он мало что знает.

Анник вытерла слезы. Возможно, Грей не заметил этого, поскольку в его голосе не было жалости!

— И ты пять месяцев такая?

— Я не такая и не другая. Я — это я, и намного дольше пяти месяцев. Мои глаза — не я.

Фыркнув, он стал осматривать ее голову и обнаружил под волосами шрам над виском.

— Здесь?

— Как я вам и сказала.

Анник была в ярости, что он изучал ее, а она не могла бежать. Ее нагота вообще ничто по сравнению с тем, что она почувствовала, открыв свою тайну.

— Хорошо зажило.

— Да. Мне сказали, что шрама теперь не видно, поскольку волосы уже отросли.

— Ты ведь была с матерью, когда та умерла? Как же ты, слепая, добралась из Марселя до Парижа?

— Это не ваше дело… — Его руки сжались, и она решила не злить Грея. — Пешком.

— Ты… шла пешком? Слепая? Одна?

— У Маман есть… — Боль сжала ей горло. Маман умерла. — У Маман было… много друзей. Ее собственная сеть, задолго до революции. Они помогли мне.

Очень много людей: Сеть Маман. Друзья Вобана. Друзья Сулье, который был любовником Маман и главой тайной полиции. Друзья ее коллег Рене и Франсуазы. Люди, знавшие ее отца. Ее собственные друзья. Она прошла так много благодаря людям, которых она могла попросить об одолжении ценой в жизнь.

Британцы не знали, насколько выдающаяся у нее память. Ее мозг хранил намного больше, чем планы Альбиона и множество ее секретов. Пять тысяч имен и адресов, означающих убежище и помощь в любом уголке Франции. К некоторым из них она собиралась обратиться, когда избавится от месье Грея.

— Меня всю дорогу передавали с рук на руки, пока не нашелся предатель. Тогда приехал Анри, чтобы отвезти меня к Леблану.

Грей молча исследовал ее шрам, который не мог представлять особого интереса. Закончив, он держал ее голову, чтобы она не смогла отвернуться. Бог знает, что он хотел увидеть.

Его прикосновения вызывали у нее желание, что крайне беспокоило ее. Она этого не хотела. Громадный бессердечный незнакомец, враг и шпион, был таким же неподходящим любовником, как пингвин или тень большого дерева. Более глупого выбора она бы не могла сделать. Его пальцы расчесали ей волосы, чего никто до сих пор не делал. Уже многое связывало ее с этим человеком, больше, чем ей хотелось. Она не имела ни малейшего представления, что у него на уме.

— Ты это здорово преодолеваешь. Слепоту.

В голосе у него было нечто… Так с ней разговаривал Вобан, когда она чем-то его поражала. За это она могла бы пройти для Вобана сквозь огонь. Возможно, есть люди, которые сделали бы это ради Грея.

— Я почти уже привыкла к ней. Хотя это неудобно и может вскоре убить меня.

— Никогда бы не подумал, что ты не видишь.

— Было темно. А в карете я притворялась спящей.

— Но ведь с тобой и легче справиться, не так ли?

— Анри был того же мнения, месье, — вежливо сказала она.

Грей засмеялся. Он действительно самый бессердечный человек. У такого не найдешь и капли сочувствия.

— Я не сделаю ошибок Анри. Я намерен очень заботиться о тебе, Анник.

Для главы подразделения он удивительно глуп.

— Неужели вы не понимаете? Леблан пошлет каждого французского солдата на поиски слепой женщины. Я самый опасный багаж для вашей телеги.

— В таком случае мы не дадим никому узнать, что ты слепая.

Он еще не понимал. Ну как можно быть таким дураком?

— Это меня ищет Леблан. Это мне Леблан должен заткнуть рот любой ценой. Я знаю о нем такое… Месье, отпустите меня, ему нужна я, а не вы.

Гостиница должна быть недалеко от маленькой деревни Вобана. Если бы Грей помог ей туда дойти… Вобан стар и немощен, его сознание помрачилось, он уже не может распорядиться, что ей делать с планами Альбиона, теперь этот груз на ее плечах. Но она посидит с Вобаном у камина, держа его руку, поговорит с ним о мелочах, которые он еще помнил. В его доме она найдет верных друзей, которые отвезут ее на побережье. А там уже рукой подать до Англии, найти у Сулье убежище, принять решение и, возможно, стать предателем Франции.

— Поймите, Леблан не станет гоняться за британскими шпионами только ради удовольствия расправиться с ними. Мы не убиваем друг друга из кровожадности, губительной для всех нас. Без меня вы в безопасности.

Грей прошагал через комнату. Он из тех, кто всегда держит в уме цель, ставя одну ногу перед другой. На обратном пути он выглядел человеком, который что-то решил. Анник могла сказать, когда люди принимают решение, они даже ходить начинают по-другому. Она уже научилась это замечать.

— Думаю, тебе подойдет. Голубое платье. И ради Бога, перестань называть меня месье. Просто нелепость. Ты пытаешься меня убить, а называешь месье Грей. — Он бросил ей на колени сверток с одеждой.

— Я буду называть вас, как захочу. То есть вы отказываетесь?

— Отпустить тебя? Не смеши. Конечно, я не позволю тебе уйти. Черт возьми, что ты сделала с ногами?

— Мои ноги тоже не ваша забота.

Он вытянул ее ноги из-под одеяла. Она живо представила, как пинает его, однако не сделала этого, застеснявшись своей наготы. Кроме того, если она спровоцирует его и начнется борьба, он может прикончить ее прямо в постели. Если это произойдет, она может поплатиться за свою глупость.

— Твои башмаки не годятся. У тебя будет заражение крови, если ты продолжишь их носить.

— Честно говоря, они не мои. И ужасно неудобные. Но ходить босиком подозрительно. Вам ни к чему беспокоиться из-за нескольких мозолей, я целыми неделями путешествовала в еще более худшем состоянии.

— В этой куче три пары туфель. Одна из них должна подойти. Если нет, я найду другие. — Грей держал ее уже не так заботливо, как обычно. Его пальцы впились в нее. — И не пытайся бежать с такими ногами, Анник.

— Похоже на совет. Ладно, я буду махать крыльями и летать.

Ее всегда поражало, как мало шпионов с чувством юмора. Но Грею, похоже, сейчас не до шуток. Он так внезапно отпустил ее, что Анник упала на матрас.

— Одевайся. У тебя десять минут.

Он вышел, хлопнув дверью. Кажется, Грей из тех мужчин, с которыми нельзя иметь дело, пока они не позавтракали. Маман говорила, что таких большинство. Она запомнит это на будущее.

Глава 8

Грей незаметным прикосновением направил Анник к стулу напротив Эйдриана, хотя она вряд ли в этом нуждалась. Она была мастером обмана. Если подручные Леблана будут спрашивать про слепую женщину, никто не подумает на темноволосую девушку, которая завтракала на открытой террасе перед гостиницей.

Скромно потупив глаза, Анник нащупала салфетку, развернула ее и положила на колени. Грей уловил момент, когда Эйдриан посмотрел в ее красивые пустые глаза. Потрясение. Мгновенное понимание.

— Она не видит.

— Не привлекай к ней внимание, — приказал Грей.

— Вот это да! Люблю сюрпризы, особенно по утрам. — Парень страдал от боли, но был настороже. Какое-то время он продержится.

— Ты на виду, — предупредил ее Грей. — Двадцать минут, и я увожу тебя отсюда. Ешьте. — Это он сказал уже обоим.

Во дворе гостиницы Уилл Дойл играл роль кучера. Он водил по кругу большую пегую кобылу и смотрел ее аллюр. Сейчас первоклассный кучер, он также мог быть превосходным немецким графом, банкиром, лондонским сводником и викарием англиканской церкви. Сделав последний круг, он остановил лошадь:

— Никто пока не разыскивает.

— Они думают, мы скрываемся в Париже. Это дает нам кое-какое преимущество, — ответил Грей. Но кавалерийский отряд всегда может их обогнать.

— Поедем легким шагом, медленно, степенно, и проскочим.

Если повезет. Если очень повезет.

— Я хочу как можно скорее вытащить из Эйдриана пулю. Найди подходящее место после Сент-Ришье. У нас есть все необходимое?

— Целая хирургическая сумка. Я украл ее у морского хирурга в Нейи. Эта лошадь тоже его. — Дойл похлопал кобылу по боку. — Хотел бы похитить и самого хирурга.

— Я тоже. Не думаю, что среди твоих разнообразных талантов есть удаление пули. — Грей повернулся спиной к гостинице, потому что Эйдриан умел читать по губам. — Я запросто могу убить его, поскольку понятия не имею, как вытаскивают из людей пули. Не желаешь попробовать?

— Для него же лучше, если копаться в нем будешь ты. Он тебе верит, а это помогает. — Дойл присел на корточки, ощупывая ногу лошади, как настоящий кучер. — Он не умрет от одной или двух пуль. Он рожден, чтобы быть повешенным, наш Ястреб. Как насчет девушки?

Грей невольно обернулся, чтобы взглянуть на нее. Хокер и Анник, сидящие рядом за уютным столиком под деревом, составляли хорошую пару. Одного возраста, одинакового телосложения, оба с черными волосами, блестевшими на солнце. Очень похожие, не чертами лица, тут не было настоящего сходства, а выражением озорного веселья, как у чертенят, временно сбежавших из ада. Они ели, наклонившись друг к другу, занятые разговором.

— Она ему нравится. — Дойл тоже смотрел в их сторону. — Надеюсь, она не попытается сбежать из-под его опеки. В таком состоянии он не будет церемониться, и она пострадает.

— Днем можно не беспокоиться, Уилл. Она слепая.

Лицо у Дойла не изменилось. Он бы и глазом не моргнул, если б даже ему сказали, что Анник — китайская императрица. Но кое-какие признаки удивления просочились, кобыла нервно фыркнула. Дойл по-особому свистнул, и животное успокоилось.

— Боже мой! Слепая?

— Ее ударили саблей по голове пять месяцев назад. Шрам скрыт под волосами.

— Понятно. Жандармы. — Достав из жилетного кармана зубочистку слоновой кости, Дойл начал задумчиво исследовать зуб. — Почему я этого не знал? Я слышал, она была в Марселе с матерью, и ни звука о том, что Лисенок в отставке. Ни от одного из моих источников. Ни слова.

— Она хорошо это скрывает. Должно быть, все месяцы тренировалась. Интересно, за какое время она научилась драться в темноте?

— Потому-то мы так легко и захватили ее. Слепую, бегущую от Леблана.

— Голодную, избитую, уставшую. И только втроем затащили ее, — прибавил Грей.

Она подняла кофейную чашку, глаза скромно потуплены, улыбается. Насчет голубого платья он не прав. Оно не делает ее похожей на шлюху, она выглядела юной, нарядной и беззаботной.

— Тебе когда-нибудь, приходилось бить женщину? — Дойл пристально взглянул на него.

— Как-то не пришлось. Скажешь, забавно?

— Не слишком. Потом чувствуешь себя ничтожеством.

— Случайность, полагаю.

— Я был глуп. А это не делает поступок случайным. — Он старший офицер, она его пленница, и он ее ударил. Это непростительно. — Я так сильно ударил кулаком в солнечное сплетение, что она какое-то время не могла дышать. Вряд ли я что-нибудь повредил ей, но следи за ней.

— Я слежу за всем. — Дойл присел на корточки, чтобы осмотреть копыта, в сущности, как любой кузнец. Потом достал из кармана тупой зонд и, разговаривая с кобылой, тщательно очистил ей копыто. Уильям Дойл, любитель совершенства во всем. Несколько раз это спасало им шкуру. — Хочешь поговорить об этом? — спросил он.

— Я позволил ей накинуть мне веревку на шею. — Грей отодвинул пальцем галстук, чтобы показать красный след. — До сих пор еще больно глотать.

— Черт побери, как же она…

— Проклятая ночная сорочка. Шнурок от нее.

— Шнурок? Мне следовало увидеть его. Умная девчонка сделала гарроту.

— Можно сказать, я добился цели. Она перестала бороться. Знаешь, сколько мне пришлось делать больно этой женщине, пока она сдалась?

Дойл отпустил копыто.

— Я знаю тебя, Роберт… сколько уже?

— Лет десять.

— Вот именно. — Дойл взялся за следующее копыто. — Ты пришел из армии, а не поднимался по служебной лестнице в разведке. Проработай ты хотя бы год действующим агентом, ты бы знал, насколько опасна наша красивая маленькая Анник. Ты бы забыл про ее грудь и делал то, что обязан делать. Тогда бы на следующее утро ты ел обильный завтрак.

— Я позавтракал, — раздраженно ответил Грей.

— Но тебя это беспокоит. Ты ведешь себя как джентльмен и потому едва не погиб. Ты перестал быть джентльменом в тот день, когда пришел в разведку.

— Отлично! В следующий раз ты ударишь ее, а я дам тебе совет.

Анник засмеялась какой-то шутке Эйдриана. Раздался мелодичный, журчащий звук, словно вода, льющаяся из фарфорового кувшина. Обычный звук, хорошо знакомый, расслабляющий.

— Люди Леблана могут нагрянуть сюда в любую минуту, а она сидит и хихикает.

Дойл проследил за его взглядом.

— Это, друг мой, полнейшая выдержка. Она спасает свою жизнь. В Европе нет места, где эта девушка могла бы спрятаться.

— Леблан хочет убить ее. Это не имеет отношения к планам Альбиона, он скрывает какие-то личные секреты. Тебе что-нибудь известно?

Дойл покачал головой:

— У Леблана это может быть что угодно. Он тот еще ублюдок.

— Что делает Фуше?

— Как раз сейчас удивляется, почему один из его агентов не представил ему отчет. — Никто лучше Дойла не разбирался в работе французской разведки. Он знал, что, например, Фуше не позволит Леблану убить Анник, пока не выяснится, где планы Альбиона. Но слепая она для него бесполезна. Тайная полиция держит бордель в Фобур-Сен-Жермен. Он пошлет ее туда работать вместе с другими девицами.

Грей почувствовал во рту неприятный привкус.

— Гиблое место. Она знает?

— Обязана. Фуше пытался сделать из нее шлюху с тех пор, как ей исполнилось пятнадцать лет. Мать умерла. Ее старый учитель Вобан тоже умер. Сулье бы помог ей, он достаточно влиятельный, и она была его любимицей, еще когда пешком под стол ходила. Но Сулье обосновался у нас в Лондоне. Все, кто мог защитить Лисенка, мертвы или бежали за границу. Фуше отправит ее в бордель.

— Жестоко даже для французов.

— Фуше не злобствует. Он старомоден и не любит агентов женского пола, считая, что они годятся только для работы в борделе. — Дойл подтянул подпругу. — Есть мужчины, которые не прочь переспать со слепой девушкой.

— Черт!…

— Мы все знаем опасность нашего участия, — бесстрастно сказал Дойл, вытирая руки. — Но для женщин это еще хуже.

Да, для женщин это могло быть намного хуже. Грей не любил посылать на задания своих агентов женского пола.

Ворота были раскрыты. Ленты перистых облаков и серая дымка на западном горизонте предсказывали погоду на завтра и послезавтра. До побережья они доберутся под дождем, и там их будут ждать люди Леблана.

— Я уверен, что из Марселя она направлялась в Англию, — сказал Грей. — Единственное место, где Леблан ее не достанет.

— Имеет смысл. Леблан с одной стороны, Фуше — с другой. Убежища во Франции нет. Она направлялась за помощью к Сулье.

— А вместо этого попала к нам. Она наша. — И подумал — она его.

Дойл улыбнулся:

— Мы сами добыли маленького французского агента. Держу пари, она просто набита секретами. Теперь она будет иметь дело с нами. Выбора у нее вообще нет.

— Скоро она это поймет, — ответил Грей. Он заберет ее в свою штаб-квартиру на Микс-стрит. Там она в безопасности, там у него будет время покопаться в ее сложной памяти. Она скажет ему все, что он хочет узнать. — Она уже привыкает к этой мысли.

— Правда? Значит, я не должен беспокоиться, что она удавит меня куском веревки, который сумеет подобрать?

— Если ты не повернешься к ней спиной.

— Я буду осторожен, — хмуро сказал Дойл.

Грей опять взглянул на террасу. Эйдриан сидел за деревенским столом, опираясь на локти, как будто всю ночь пьянствовал. Анник сидела, опустив глаза, как будто о чем-то думала. Хотя она вытягивала пальцы, когда собиралась взять какую-нибудь вещь, но это было медленное, изящное движение, без неуверенности или неловкости. Эйдриан не выглядел раненым. Анник не выглядела слепой.

— Высший класс, не так ли? — Дойл вроде бы и не смотрел в их сторону, а все замечал. — Профессионалы. Настоящее удовольствие наблюдать за их работой. Очень хочется, чтобы мы ее завербовали, я б мог использовать эту девочку, если даже она слепа, как летучая мышь.

— Расскажи мне про Анник Вильерс. По каким-то причинам ее досье нет в Лондоне, — сказал Грей.

— Странно. Может, французы не используют ее против нас. Что ты хочешь знать? Для начала — она дочь Пьера Лалюмьера.

— Который написал «Десять вопросов»?

— А так же «Настоящее правосудие и закон», «Опыты равенства» и прочее. — Дойл предоставил ему возможность обдумать услышанное.

Когда-то Грей прочел все написанное этим человеком. В Харроу они допоздна сидели в комнате отдыха, яростно споря о его книгах. Он вышел из университета почти революционером.

— Ее мать пользовалась двумя именами — Люсиль Вильерс и Люсиль Ван Клеф. Они с Лалюмьером появились неизвестно откуда лет двадцать назад, работая на радикалов. Старые радикалы благоразумно умалчивали о своем происхождении, ведь королевское правосудие не щадило всю семью. — Дойл начать ощупывать внутреннюю сторону каждого ремня, касавшегося лошади. — Потом Лалюмьера повесили в Лионе, а Люсиль закончила работой на французскую тайную полицию. Самая красивая женщина в Европе, как я слышал. Могу дать список мужчин, с кем она спала.

— Ну а ее дочь Анник?

— Она всю свою жизнь в игре. Фактически воспитана тайной полицией. Начала с восьми лет, выполняя поручения для Сулье, когда тот был шефом подразделения в Южной Европе. Два года спустя ее отправили действующим наблюдателем, именно тогда ее одели мальчиком. Она была в группе Вобана, одной из его пяти или шести специальных агентов. Настолько Анник хороша. Я несколько раз сталкивался с ней в Вене. Да, красивая девушка, но это не все, она вдвое интереснее любой женщины. Ты бы заметил ее в любом случае. Ты видишь это сейчас.

Тем временем Эйдриан добавил ей в кофе горячего молока, протянул булочку, ненавязчиво делая то, что слепой женщине было бы трудно сделать, не выдав себя.

— Очень мило, да?

— Хокер умеет допрашивать. — Грей скрыл досаду. — Он нравится женщинам, и мы должны это использовать.

— Ты прав. Она молода, испугана, хотя профессионал, ей нужно с кем-нибудь поговорить. Но твою женщину Хокер не тронет, он просто злит тебя.

— Я посажу Анник рядом с тобой на козлы. У нее хватит ума не прыгать оттуда. Еще можешь обнять ее… мышцы ее спины напрягаются перед броском. Это послужит тебе предупреждением.

— Хорошо.

— Постарайся ее разговорить. Будь милым.

— Я люблю быть милым. Интересно, о чем они беседуют? — с невинным выражением спросил Дойл.

— Мы сидим уже больше двух часов, и столько же лежит булочка на твоей тарелке, — говорил Эйдриан. — Первую лошадь уже запрягли. Кажется, грузят наверх последние сумки. У нас есть пять-шесть минут.

— Тогда я поем быстро.

Ее опущенные глаза были устремлены на руки. Первый из выученных ею приемов, чтобы пустой взгляд не блуждал, давая всем понять, что она слепая. Руки она держала рядом с тарелкой. Утром она уже обожглась, наткнувшись на кофейник, и не хотела допустить новую оплошность.

Булочка действительно лежала на тарелке больше двух часов. Она тщательно разломила ее на три части и медленно жевала. После трудного путешествия из Марселя желудок еще не привык к достаточному количеству еды.

— Ты поступаешь разумно, — одобрил Эйдриан. — Ты ведь голодала до этого.

— Как и ты, полагаю.

— Я голодал почти все время, пока не подрос, чтобы зарабатывать себе на жизнь воровством. — Эйдриан усмехнулся. — Может, я стал бы огромным, как Грей, если б питался регулярно.

— Почти наверняка. Откинься на спинку, Эйдриан. Если ты вздумаешь потерять сознание, то не опрокинешь мою чашку с кофе мне на колени.

Анник услышала, что он последовал ее совету.

— Букет женского сочувствия. Ты бы полюбила меня, если б я имел мускулатуру Грея и возвышался над всеми этими французами? Но с его ростом я был бы плохим агентом. Слишком заметным.

— Не вижу необходимости сочувствовать английскому шпиону. И я не тратила бы свою любовь на человека вроде тебя. Лучше съешь что-нибудь, раз твой друг собирается вытаскивать из тебя пули.

— Я не думаю, что еда поможет. Как-то неуверенно себя чувствуешь, если хирург боится процедуры больше, чем ты. Когда ты голодала, Анник? Во времена террора?

Ну что же, тема вполне безобидная.

— Да, в то время, только не в Париже. Тогда я жила у цыган. Их жизнь тяжела зимой, да еще в неспокойные времена.

— Тебя что, украли цыгане?

— Такой умный шпион, как ты, должен знать, что это вымысел. Зачем цыганам красть детей, если у них много собственных? Они давным-давно знают, как делать младенцев. К твоему сведению, это не трудно.

— Да, я слышал. На твоем месте я бы не пытался спрятать булочку. Такие очаровательные платья не годятся для этого.

— Значит, мое платье неприличное, — хмуро сказала она. — Как я и подозревала.

— Оно восхитительно. Пожалуйста, оставь булочку рядом с тарелкой и перестань собирать крошки в моем присутствии. Корзинки Русселя уже несут к карете, там еды хватит на маленькую армию. Одно преимущество быть похищенной Греем в том, что ты будешь хорошо есть. Это будет, пока ты с нами, Лисенок.

— Тогда я буду какое-то время сыта.

В желудке у нее оставалось место лишь для последнего кусочка хлеба или глотка кофе. Анник выбрала последнее. Она действительно любила кофе.

Глава 9

— Идиот! — Жак Леблан расстелил карту, ведя пальцем по дорогам Нормандии. — Перестань отнимать у меня время своим хныканьем.

— Она в Париже, — угрюмо сказал Анри. — Они пешком, без еды, без денег. Мальчишка ранен…

— Мальчишка наверняка умер, и они бросили его в каком-нибудь переулке. Но теперь у них есть лошади. Может быть, даже карета.

— Англичанин скроется в норе. Если Анник сбежит от него, то пойдет к своим друзьям в Париже. Зачем ей…

— У нее повсюду друзья. Помолчи. — Леблан отметил двумя пальцами участок на побережье Нормандии. — Здесь цитадель контрабандистов. Дорога в Англию. Вместе или раздельно, здоровые или раненые, они должны прийти сюда.

Много ли времени понадобится английскому шпиону, чтобы сломить Анник? Два-три дня? Англичанин просто зверь. Даже Анри боялся его.

— Значит, так. Даем англичанину три дня на обработку маленькой стервы и выяснения, где находятся планы Альбиона. Затем… — Леблан вел пальцами по карте. — Где они могли быть спрятаны все эти месяцы? Париж? Руан? Неподалеку от Ла-Манша? Они могут быть уже в Англии, куда девчонка отправила их для сохранности, когда покинула Брюгге. Времени ей хватило.

Но сейчас это не важно. В конце концов, англичанин должен переплыть Ла-Манш. Другого пути в Англию нет. Он в любом случае доберется до побережья, где попадет в устроенную для него ловушку.

Анри не хватило ума промолчать.

— Нет доказательств, что она с ним. Как нет доказательств, что она вообще оставила Париж. Мы должны искать…

— Это Лисенок, глупец, а не одна из твоих курочек. Она пришла сюда из Марселя, слепая. Думаешь, она сосет большой палец в каком-нибудь углу Латинского квартала, дожидаясь тебя? Если даже она без англичанина, то все равно пойдет к Ла-Маншу. Она идет к Сулье. Думает, что с ним она в безопасности.

— Я думаю… — упрямо возразил Анри.

— А ты не думай. Тьфу! Я окружен идиотами.

Черт, события выходят из-под его контроля. Возможно, сейчас Анник уже ползает на коленях перед англичанином, рассказывая ему все, что он требует. Рассказывая о Брюгге.

Леблан уперся кулаком в Нормандию. Это еще не беда. Не беда. Он раздавит их, как насекомых. Если даже англичанин проболтается о некоей истории в Брюгге, кто поверит английскому шпиону? Все можно подавить, любое упоминание. Можно всем заткнуть рот.

И если он получит от него планы Альбиона… черт побери, умный человек может получить кучу золота в обмен на эти планы. А не как в Брюгге при всей его работе. И за что? За какие-то смехотворные несколько монет. Просто оскорбление.

Леблан прижал большой палец к городу Руану и отметил дорогу к побережью.

— Расставишь патрули здесь, здесь… и здесь. Останавливайте всех, кто движется, и обыскивайте.

— Мы не можем останавливать каждого…

— Ищите слепую женщину, черт возьми. Это просто даже для тебя.

Из Брюгге планы Альбиона исчезли как дым. Он перевернул вверх дном всю гостиницу, разыскивая их. На этот раз они не уйдут, если даже ему придется вырвать их собственными руками из живота этой стервы.

— Я отдам приказ патрулям. — Анри высокомерно кивнул.

Очередное неуважение, о котором этот придурок со временем пожалеет. Он исправит вред, который причинил Анри. Он вернет планы Альбиона и заткнет рот Анник Вильерс. Когда она будет мертва, он почувствует себя в безопасности.

— Здесь… и напротив… место таможенников. Пусть для разнообразия сделают что-нибудь полезное. Наших людей отправишь сюда. — Пальцы Леблана, как паучьи лапы, двигались по названиям вдоль побережья. Это были маленькие деревни, пропахшие рыбой, в каждой пятьдесят хижин и три десятка лодок. — Она знает это побережье со времен Вандеи. Тут у нее союзники-контрабандисты, имена которых она скрывала от меня. Она придет сюда, если освободится. Если она еще не знает, что я жду ее здесь. Если мы расставим патрули… Возможно…

— Тут много возможностей, — заметил Анри, разглядывая висевший на красно-золотой стене пейзаж, некогда принадлежавший мэру Парижа.

Он разберется с Анри. О, будьте уверены, он разберется с его грубостью.

— Иди! Убирайся! Отдай приказ, чтобы все найденные при ней бумаги доставили мне нераспечатанными. Лично мне. Понял?

— Вам. Нераспечатанными. Конечно. А что делать с Анник?

— Возьми себе, если хочешь объедки англичанина. Отдай в награду людям, которые нашли ее. Затем приведешь ко мне.

— И англичанина?

— Его убей.

Глава 10

Нормандия

Анник, сидевшая рядом на скамейке кучера, почти час хранила высокомерное молчание. В конце концов, его нарушил Дойл, который оскорбленным тоном сказал, что ей незачем отодвигать задницу всю дорогу до Кале. Он ее не теснит. Обида в голосе Дойла и вульгарное слово подорвали ее решимость. Даже крепко сжав губы, Анник не смогла удержаться от смеха.

— Так-то лучше, — удовлетворенно заметил Дойл. — Я уже начал гадать, заговоришь ли ты со мной.

— Знаете, я не склонна к разговорам с похитителями.

— Мы тебя раздражаем, да?

— Конечно. И мне не нравится сидеть так высоко.

Жесткий насест кучера был далеко от земли. На каждом ухабе он угрожающе кренился. Дорогу Анник не видела, поэтому крепко держалась за боковые поручни сиденья, упираясь ногами в подставку. К концу дня все тело и руки у нее будут нещадно болеть, очевидно, с этой целью ее и посадили сюда. Чтобы ночью она уже не думала о побеге. Карета ужасно тряслась.

— Она слишком непрочная, — сказала Анник.

— Я не дам тебе упасть. Хотя трудновато придерживать тебя, мисс.

У Дойла было удивительное произношение. Только настоящий француз осмелился бы так ужасно говорить по-французски. В кладовой своей памяти Анник отыскала месье Дойла, имевшего много имен. Когда-то в Вене мать указала ей на него, велев избегать этого человека, поскольку он жесткий и упорный, как барсук, возможно, лучший действующий агент британцев.

— Ты хорошо знаешь лошадей, мисс?

— Не очень, — призналась она.

— Тогда мы дадим тебе поработать, а я отдохну. Ты просто… Вот так… Просто возьми это.

Дойл что-то вложил ей в руки. Она поняла, что держит вожжи, а лошади бесконтрольно трусят по дороге. Всю жизнь ей приходится иметь дело с неожиданностями. Черт побери.

— Не надо так натягивать вожжи. Лошади будут нервничать. Все, что тебе нужно, — это держать их легко, свободно. Одной рукой, конечно, но пока двумя. Только для начала. Делай так… — Обхватив ученицу, Дойл взял обе ее руки. — Нет, расслабь пальцы, дай я покажу.

— Может, вы заберете их? Пожалуйста.

Он подтягивал ремни, пока они не переплелись с ее пальцами.

— Вот этот идет к левой пристяжной. Норовистый черт. Я зову его Нэнси, потому что он не совсем полноценный. Старина Нэн знаменит тем, что щиплет тебя, когда хочет обратить на себя внимание. Теперь предположим, ты собираешься повернуть его влево… не говорю сейчас, но если захочется, ты легко и уверенно натягиваешь этот ремень. Чувствуешь?

— Дойл, может, вы еще не обратили внимания, но я слепая.

— Да, мисс. А другой повод, лежащий у тебя на ладони…

— Быть слепой, месье Дойл, — это не просто невозможность видеть голубое небо и поля, мимо которых мы проезжаем. Это означает, что я не могу делать многое из того, что вам кажется обычным. Например, править лошадьми.

— Чтобы держать вожжи, тебе, мисс, и не требуется видеть. Я половину времени правлю, закрыв глаза, и дремлю. Всю работу делают лошади. А твое дело запомнить, где чья вожжа. На тот случай, если кто-нибудь влезет наверх и спросит тебя об этом.

Анник до боли в пальцах сжимала кожаные ремни. Единственное, чем она в своей жизни правила, была скрипучая цыганская повозка со спокойной лошадкой.

— Я не уверена, что это удачная мысль.

— Лучший для тебя способ приспособиться к жизни, мисс. Если ты не против моих советов. Что может быть лучше двуколки с пони для езды по сельской местности? И я не вижу причины, чтобы ты не могла править. Как любая из этих леди в Англии. Да и половина из них, должно быть, слепа, как и ты. Прошу прощения, что заговорил об этом.

— Вы на удивление хладнокровный человек, месье Дойл. Но ваша репутация вполне заслуженна.

— Что красивая молодая леди вроде тебя знает о моей репутации? Когда приедешь в Англию, купи себе двуколку и пони, разумного, как эта пара. Он будет возить тебя, куда захочешь, а тебе останется только держать поводья, как ты делаешь это сейчас.

— Купить… двуколку. Конечно. Так я и поступлю, если доберусь когда-нибудь до Англии.

— Нет, мисс, не сомневайся. Ты знаешь, что мы берем тебя с собой в Англию. Едем туда быстро, насколько возможно. Приближаемся с каждой милей. — Дойл слегка двинул вожжи в ее руках, чтобы объехать какой-то предмет на дороге. — Чем скорей ты перестанешь бороться с Греем, тем будет лучше для всех нас. Понимаешь, мы все чувствуем некоторое беспокойство, не зная, собираешься ты убить его этой ночью или нет.

— Да. Или нет. Как получится.

Хотя его руки дружески обнимали ее, Дойл выпустил поводья, оставив ей карету и лошадей, которые могли в любую минуту сделать что угодно.

— Вы не заберете поводья себе, Дойл? Потому что я решительно не хочу править.

— Да ты отпусти вожжи, лошади сами идут куда надо. А когда ты напрягаешься, это сбивает их с толку.

— По-вашему, нужно откинуться назад и спокойно ехать дальше? Вероятно, так же я должна поступать, чего бы не потребовал месье Грей. Очень мужской совет.

— Точно, мисс. И пока лошади везут нас к побережью, все, что тебе нужно делать, — это учить хинглиш.

— Хинглиш? О, английский. Нет. — Анник скрыла улыбку. Мать говорила ей, что Дойл окончил Кембридж. С отличием. — Я не планирую тотчас ехать в Англию.

— Мисс, ты именно туда и направляешься, если ты извинишь меня за возражение. Так что мы будем учить тебя хинглишу. Это не трудно. Моя младшая девочка, ей три года, считает это удовольствием.

Анник было спокойнее в объятиях Дойла и стало еще лучше, когда он забрал у нее поводья. Но карета вдруг остановилась. Должно быть, напрягшееся тело выдало ее страх, потому что он тут же сказал:

— Не о чем беспокоиться, мисс. Просто ищу место, где бы остановиться. Может, здесь.

Она почувствовала близость реки, услышала ветер и жужжание мух. Значит, они среди полей, далеко от деревень, и рядом лес. Они собираются оперировать бедного Эйдриана тут, где не будет слышно его криков.

— Подходящее место?

Она услышала, как Грей спрыгнул на землю и пошел вдоль дороги.

— Может быть. — Голос Дойла сопровождался звуком, который озадачил ее. Потом она поняла, что он поскреб щетину на подбородке. — Что мы тут имеем?… Пару-тройку камней у дороги, как будто их специально нагромоздили. Похоже, работа цыган. Мы теперь едем по их тропе, они привязывают к деревьям клочки ткани на уровне верха повозки. Этот камень, вероятно, означает их стоянку. Может, в этих лесах…

Они ждали, что она скажет. Британские шпионы знали о ней больше, чем ей хотелось.

— Как они выглядят, месье Дойл, эти ваши камни?

— Один — большая глыба, округлый. Это в середине. Еще три в ряд… Давай покажу тебе. — Он куда-то сунул поводья, взял ее левую руку, положил себе на колено и показал точками на ее ладони, как расположены камни. — Затем один плоский, в стороне от твоего мизинца, чуть справа. Не знаю, то ли он из этой группы, то ли случайный. Ни ветки, ни пера, ни клочка травы. Одни камни.

— Вы уже читали такие знаки прежде.

— Видел там и сям. Только не могу сказать, что я читал их.

— Следы повозок, — крикнул Грей справа от них. — Один в один, прямо по центру. Цыгане.

Если здесь стоят лагерем цыгане, они ей помогут. Они бы не стали вмешиваться в ссоры чужих, но им бы не понравилось, что женщина, которая говорит по-цыгански, в руках таких людей.

Дойл кашлянул.

— Их здесь нет. Тряпки висят уже несколько месяцев. И следы колес старые. Можем использовать это место для себя.

Англичане увидели слишком много, а она бы предпочла иметь дело с глупцами.

— Вы правы насчет знаков, недалеко отсюда есть лагерь. Безопасное место. Он должен быть выше по течению реки, которую мы проехали, выше дороги, так что вода чистая. Цыгане очень аккуратны в этом.

После короткого обсуждения Анник направила карету не к ближайшему клочку леса, который привлек их внимание, а по длинной тропе, ведущей в заросли и казавшейся менее привлекательной. Когда они подъехали к поляне, она сразу же поняла, что здесь была стоянка цыган. Пахло старыми бивачными кострами, диким чесноком, сладким укропом и мятой.

— Вы нашли для нас хорошее место. — Грей снял ее с козел. — То, что нужно. У вас есть цыганская кровь, Анник?

— Во всяком случае, не по материнской линии. О своем отце я мало что знаю, он умер, когда мне было четыре года. Но думаю, он — баск. Иногда они с матерью разговаривали на языке, которого я нигде больше не слышала. Знаете, они ведь были революционерами, а в то время радикалы предпочитали не говорить о своем происхождении. Это было небезопасно.

— Я бы назвал вас кельткой, из-за ваших голубых глаз. Может, бретонкой. Постойте здесь минуту. — Ветки затрещали под его сапогами, когда он вошел в заросли.

Солнце грело ей кожу, близкая река приносила влажность, прохладу и утешение. Опавшая листва шуршала под копытами лошадей, которых Дойл вел к реке. В воздухе стоял запах старого древесного угля, табака и помады для волос, которой пользовались женщины. Все это было ей знакомо.

Если б Маман не забрала ее, возможно, она до сих пор жила бы в цыганском лагере. К этому времени у нее мог бы уже быть черноволосый ребенок для любви и молодой хвастливый муж вместо похитителя, который везет ее для затруднительного и неприятного допроса в Лондоне.

К ней подошел Грей.

— Вот. — Он вложил ей в ладонь крепкую палку. Анник бы назвала ее дорожным посохом, хотя никогда не держала его в руках. Но отец рассказывал ей легенды о Робин Гуде, именно такой палкой Маленький Джон привык бить по голове шерифа Ноттингемского. Конечно, эта палка была меньшей по размеру.

— Это очень хорошо. Благодарю вас. — Когда-нибудь она, возможно, ударит ею Грея. — Вы собираетесь вынимать пулю из Эйдриана?

— Мы здесь ради этого.

— Наверное, у вас большой опыт с армейских времен?

— Никакого. Пойду распаковываться. И не вздумайте бежать.

Она чувствовала, как его беспокоит предстоящая операция, слышала это в каждом его шаге к центру прогалины, где Дойл разводил костер.

Анник еще не приняла решения. Она пока бродила, постукивая своей палкой, находя круги бивачных костров и представляя, как здесь стояли повозки. Создавалось впечатление богатого лагеря. Здесь должны быть ягоды, много кроликов, даже кабаны, если повезет. Ее ноги давили старую ореховую скорлупу. Можно хорошо питаться и без кражи цыплят.

Один раз она споткнулась, потому что была погружена в свои мысли. Падать время от времени — это часть жизни слепой. Нужно относиться к этому философски. На самой высокой стороне поляны были заросли ежевики, что она поняла, уколовшись о шипы. Она съела несколько ягод, приняла, наконец, решение и отправилась послушать, как мужчины готовят Эйдриана к операции.

— …Покрасить комнаты мансарды к концу ноября.

— …Досье в хранилище цокольного этажа…

— …Бесконечная побелка…

Они говорили о посторонних делах. Такое Анник сотни раз слышала от мужчин перед сражением. В голосе Грея была спокойная уверенность. Послушав его, можно было подумать, что за последний месяц он удалил несколько фунтов металла, к тому же с огромным успехом. Эйдриан обладал почти французским мужеством. В его легкомысленных словах она слышала решимость довериться Грею, отдать свою жизнь в его руки. Интересно, где и когда Грей заслужил доверие этого циничного, проницательного юноши?

Будет жаль, если она вывела его из подвала Леблана, чтобы все это закончилось теперь смертью.

Похоже на то. Грей понятия не имел, как удаляют пули. Если она верна Франции, то должна радоваться, ибо, как она слышала, Эйдриан мастер шпионажа и грозный враг Республики.

Звякнул металл. Дойл уже выкладывал инструменты прямо на землю. В этом деле Анник решила быть неверной Франции.

— Грей, я должна поговорить с вами.

— Позже.

— Сейчас. — Она быстро отошла. Вот так. Это его проверка. Если он не доверяет ей, зная, что это важно, то не доверит ей и жизнь Эйдриана. Десять шагов вниз по склону. Он шел за ней.

— У меня нет времени, Анник.

— Я могу вытащить из него пулю.

Долгое молчание, потом Грей сказал:

— Я не должен удивляться. Вы же были в армии, да? Где вы научились вытаскивать из людей пули? Милан?

— И Миллесимо, и Бассано, и Ровередо, и… везде. Самое безопасное место в сражении, если ты одета мальчиком, — это санитарная палатка. Если я занята подтиранием омерзительных жидкостей, никто уже не протянет мне ружье и не пошлет убивать людей.

— Понимаю. — Сухой тон.

Грей был армейским майором, прежде чем его взяли в британскую разведку. Он должен знать о последствиях боя и санитарных палатках.

— Сначала я убиралась в тех госпиталях. Когда я была там… Там не было ни одного санитара, которому можно было доверить зашить наволочку, я уж не говорю о животе. У меня ловкие руки. Я занималась этим еще до того, как познакомилась с хирургами. Под Ризоли они даже не смотрели на меня, когда я входила, просто указывали, где начинать работу. Я вытаскивала из людей шрапнель, маленькие кусочки, на них у хирургов не было времени. А когда положение становилось отчаянным, я вынимала пули. Для этого мне зрение не требуется.

Почему она так старается убедить его? Может, она и не спасет Эйдриана. Может, ему суждено умереть, когда пуля будет извлечена. Но не Грей должен вынимать пулю из друга, чувствуя, как вытекает жизнь. Она может избавить его от этого.

— Глаза тут не имеют значения. Все равно ничего не увидишь, будет много крови. Всегда нужно идти ощупью, чувствовать тело, чтобы найти входное отверстие.

— Сделай это.

— У меня большой опыт в…

— Я сказал, делай это. — И Грей ушел, не задавая вопросов.

Они расстелили в центре поляны одеяла, и Дойл разложил там свои инструменты. Слушая объяснения Грея насчет изменения планов, она села на корточки и разобрала коллекцию парикмахерских инструментов. Большую часть Анник бросила обратно в кожаную сумку, оставив только пинцет, маленькие зажимы, пару ножниц и острый как бритва нож. Для того, что ей предстояло делать, этого было достаточно.

Почему-то все пахло рыбой и засохшей кровью. Анник не хотела даже притрагиваться к грязным инструментам и послала Дойла с мылом к реке, чтобы он тщательно вымыл их. В этот момент она чувствовала себя цыганкой. Она бы не стала делать это в тазу. Цыгане не моют в стоячей воде.

Затем она повернулась и дотронулась до Эйдриана, чтобы узнать, в каком он состоянии. Он был голым до пояса и сидел на земле, пока Грей срезал с него повязку.

— Анник, если б я знал, что резать меня будешь ты, я бы дал тебе утром допить кофе. — Он взял ее руку и поднес к губам для поцелуя. Трудно было поверить, что юноша не гасконец. — Как Грей сумел уговорить тебя?

— Наоборот. Грей зубами и ногтями держался за привилегию отыскать в тебе пулю. Но я проявила настойчивость. — Парень смеялся бы и на виселице. — Если ты еще не принимал опиум, сделай это. Во время работы я не собираюсь обсуждать с тобой погоду или цены на зеленые бобы. Меня легко отвлечь.

— Эйдриан его не примет, — сказал Грей.

— Если я приму нужную дозу, то несколько дней буду осоловелым. А Леблан ищет раненого, и я в таком состоянии, можно считать, уже покойник.

— Ненавижу, когда он прав, — согласился Дойл.

— Я всегда прав. Анник… Лисенок… Никакого опиума. Если же я выпью достаточно бренди, чтобы спиртное свалило меня с ног, то, возможно, умру. Так что не нужно вообще ничего. Ты сможешь это сделать?

— Да. Я слишком часто вынимала пули. Я быстра как молния. — Боже мой, разве они знают, что такое оперировать без опиума? Правда, в этом Эйдриан похож на нее, добрые феи не стояли у его колыбели, расточая ему благодеяния. — Мы справимся.

— Главное — опыт. Вот инструменты, чистые. — Дойл начал вкладывать их ей в руки, по одному, чтобы она не порезалась.

Анник вытерла ножницы бинтом, разрезала ткань, проверяя. Они были острые.

— Я старательно шпионила за миланцами и австрийцами, которые регулярно проигрывали сражения. И, что странно, все эти годы я полностью избегала французских пуль. Если вы ляжете, месье Эйдриан, я буду в состоянии дотянуться до вас. Я не великанша.

Она придвинулась к Эйдриану, заняв положение, в котором могла работать. Инструменты были аккуратно разложены на одеяле. По очереди беря каждый, она снова клала его на место, пока не задумываясь могла найти любой из них. Затем накрыла инструменты куском ткани. Эйдриану лучше не смотреть на острый блестящий металл. Перевязочный материал она положила для удобства на колени. Теперь нужно сосредоточиться и думать только о предстоящей операции.

Верхняя часть груди Эйдриана была почти безволосой, с застывшими от боли мышцами. Он вздрогнул, почувствовав ее руки, потом глубоко вздохнул и больше не реагировал на ее прикосновения, когда она исследовала рану. Участок вокруг пулевого отверстия был заметно горячим, а сама рана — влажной, с запахом инфекции, но обычной, не гнилостной, сладкой, что подразумевает смерть.

Дойл занял место справа от парня, большой, успокаивающий. Грей встал с другой стороны. Вскоре им предстоит крепко держать его. Она еще ни разу не оперировала без опиума.

— Месье Дойл, я покажу вам, где должны быть ваши руки.

— Но сначала мы кое-что сделаем, — сказал Грей. — Я собираюсь поговорить с Эйдрианом. Всего несколько минут.

— Для разговоров у вас было все утро! — прошипела Анник.

Каждая секунда задержки ухудшает положение. Неужели они думают, что Эйдриан состоит из невозмутимого мужества? Или они думают так о ней?

— Мы собираемся попробовать кое-что, виденное мной в Вене. Это может нам пригодиться. — Грей наклонился к юноше. — Эйдриан, просто расслабься и слушай меня. Это для начала. Слушай, что я тебе говорю.

Видимо, ей придется ждать, пока все кончится. Она вызвала из памяти расположение кровеносных сосудов в груди. Они проходили так… и так. Если повезет, она их не затронет.

Память — ее великий дар. Любая прочитанная страница, улица, которую она перешла, лицо в толпе — все это возвращалось к ней по первому ее требованию. Другие люди забывали. Она — нет. Вот почему Вобан отдал ей планы Альбиона в маленькой гостинице Брюгге. Она вносила их в свою память и, прочтя, сжигала каждую страницу. Вот почему Маман повсюду возила ее с собой, даже когда она была ребенком. Ее голова набита секретами многих государств.

К счастью, ее память содержала и анатомические карты. Верхняя часть груди далеко не худшее место, если пуля не глубоко, а так и должно быть, раз Эйдриан еще жив.

Грей упорно вел свою необходимую беседу. Анник не обращала внимания, ее это не касалось и было очень скучным.

— Давай испробуем это и посмотрим, как у нас получается. Начать легко. Ты дышишь медленно и слушаешь, что я говорю.

— Выглядит глупо, — сказал Эйдриан. — Я попытаюсь. Но чувствую себя идиотом.

— Ты не делаешь ничего глупого, Хокер. Лишь то, что хочешь делать. Ты за старшего. Я здесь, чтобы помочь тебе в том, что ты делаешь. Ты лежишь тут и чувствуешь свое дыхание. Вот как ты делаешь. Вдох, выдох. Сейчас вдох, теперь выдох. Ты чувствуешь свое дыхание. Это все твои ощущения.

Грей скучно повторялся, и у нее сложилось не очень высокое мнение о его ораторских способностях. Она перестала думать о кровеносных сосудах, отдавшись течению своих мыслей.

— Твои глаза устали от этого солнечного света. Ты можешь закрыть их. — Найдя другой предмет для смехотворной монотонности, Грей продолжал бубнить.

Потом Анник поняла, что кто-то трясет ее. Грей.

— Да. Вы. Проснитесь, Анник. Вот так. Откройте глаза. Вы прекрасно себя чувствуете, Анник, и вы окончательно проснулись.

Кажется, она задремала.

— Конечно, я проснулась. — Ноги совсем онемели. — Я отдыхаю, пока вы без конца болтаете. — Она не могла скрыть сарказма. — У меня была трудная ночь.

— Вы хорошо поддаетесь внушению, — сказал Грей, не обращая внимания на ее тон. — А Эйдриан — нет. Я видел пару раз, как это делали в Вене, хотя сам не пытался. Тот человек использует это в хирургии. Будем надеяться, что это сработает.

— Вы уже закончили с ним разговор?

— Я продолжу. Вы не обращайте внимания на то, что я говорю, делайте, что должны. Просто игнорируйте меня. Я не хочу, чтобы вы опять заснули.

— Тогда держите его.

Она показала, какое положение ей требуется. Дойл держал его руку и плечо. Грей навалился всем телом с другой стороны, постоянно бормоча Эйдриану о том, что боль далеко, на другом конце стены. Непонятная чепуха.

— Не позволяйте ему двигаться.

Она доверила им эту работу и больше не думала об этом. Прежде всего нельзя думать об Эйдриане. Под ее руками кожа, мышцы, кости. Не Эйдриан. Ей потребовалась минута, чтобы изучить пальцами нужный участок. Хорошо. Маленький бугорок. Это пуля. Им невероятно повезло: она была неглубоко, под ключицей, у второго ребра. Входное отверстие странно отклонено, как будто в Эйдриана выстрелили снизу. Поэтому свинец не попал в легкое, Пациент лежал спокойно. Не расслабленный, как человек под действием опиума, но полностью неподвижный.

Хорошо.

Анник села на корточки и в последний раз ощупала инструменты. Она пройдет в рану сквозь входное отверстие. Это уменьшит вред и очистит рану. Взяв длинный тонкий пинцет, она молча подвинула Грея и села под другим углом.

Ее левая рука надавила на маленький бугорок пули. Ладонь ощупала долины и возвышенности ребер. Потом она дважды щелкнула пинцетом, разминая пальцы.

Теперь за дело. Быстро. И без колебаний.

Анник глубоко вздохнула и осторожно вошла в рану. Вперед. Слегка раздвинула пинцет. Дальше. По следу пули в мышце. Теплая кровь текла у нее между пальцами.

Вперед. Дальше. Металл. Ее добыча. Открыть пинцет. Тихо, тихо. Подцепить. Маленькая скользкая твердость. Сжать пинцет. Да! Пуля у нее. Вынуть. Теперь быстро. Теперь можно. Пациент задержал дыхание. Мышцы шеи, груди, рук были будто сталь. Голос рядом с ней отдавал решительные приказы о стене темноты, прочной, словно кирпичи.

Анник покатала шарик на ладони. Свинец плоский от удара в ребро, хотя не гладкий. Кусочка не хватало. Нужно вернуться. Недостающий кусочек наверняка остался где-то возле ребра. Она должна пройти глубже, чтобы найти его. Скользнуть внутрь. По старому пути. Глубже. Пациент тяжело вздохнул. Шевельнулся, Держать его — не ее забота. Надо думать о металле.

Эйдриан успокоился. Хорошо. Кровеносные сосуды над и под ребрами. Между ними. Она ищет твердый кусочек там, где он не должен быть. Так… Осторожно… Мягко… Хрупкий кусочек пули застрял у боковой части ребра. Но место — хуже и быть не могло. Рядом артерия. Совсем близко. Смертельно близко.

— Не дышать, — приказала она.

Мышцы под ее рукой были каменными. Их била мелкая дрожь. Осколок находился перед артерией. Пульсирующей. Только бы он не двигался. Она скользнула вперед. Она должна сделать все без малейшего давления.

Анник сжала пинцет и очень-очень бережно вынула остаток пули. Она сразу приложила один кусочек металла к другому. Все на месте.

— Сделано.

Бросив пинцет на одеяло, Анник взяла с колен бинты и крепко прижала их к ране.

— Боже мой, — пробормотал Дойл.

Пациент дышал быстро, поверхностно, выдыхая сквозь зубы.

— Кончено. Хорошо. — Грей явно был потрясен. — Все худшее позади, Хокер. Теперь мы построим стену между тобой и болью. Огромная темная стена. Полная темнота. Боль по одну сторону, ты — по другую. Вдох. Медленно. Выдох.

Очевидно, Анник тоже какое-то время не дышала, ибо земля качалась под ней. Эйдриан, он снова был для нее Эйдрианом, терял кровь. Она просачивалась сквозь наложенные бинты. Слава Богу, медленно. Совсем не тот стремительный поток, означающий смерть. Она не задела артерию. Не убила его.

До сих пор ей не приходилось оперировать знакомого. Это был невообразимый ужас. В будущем она постарается этого избежать.

— Я сам займусь этим. — Дойл отодвинул ее руки, снял окровавленные бинты, наложил взамен новые.

Застонав, Эйдриан хотел перевернуться, но Грей, считавший, что все должны выполнять его команды, приказал ему лежать спокойно. Говорил, как дышать. Снова и снова указывал ему, как дышать. Очень странно.

— Мы собираемся закрыть рану? — спросил Дойл. — У меня есть горячее железо. Я могу это сделать.

— Никакого огня, кровотечение скоро прекратится. — Анник вытерла липкие руки. Кровь Эйдриана. — Пусть течет, как учил нас знаменитый Амбруаз Паре. Так будет меньше вероятность заражения. Никаких швов, пока она течет. Потом один или два стежка, чтобы рана завтра не разошлась.

— Обопрись на Грея. Он свободен, — предложил Дойл.

— Я в порядке. — Она хотела откинуть волосы, но, вспомнив про испачканные руки, остановилась и сделала несколько глубоких вдохов. — Мы, французы, в этом разбираемся. Паре учил оставлять подобные раны открытыми… чтобы излечить.

Грей прекратил свою бесконечную одностороннюю беседу с Эйдрианом и резко встал, чтобы пройтись. Вернувшись, он положил ей на лоб холодное полотенце.

— Вы не должны позволять мне касаться вас, — сказала она, но прижалась щекой к его бедру. И такая интимность выглядела сейчас вполне естественной. Земля до сих пор качалась под ней. — Я вся в крови. Испортила платье, хотя в любом случае, как я полагаю, оно неприличное.

Грей вытер ей полотенцем щеки, затем свернул его и приложил к затылку.

— Вы делаете это, чтобы я не упала в обморок? Я не падаю в обмороки. Никогда.

— Вот и хорошо. Сочувствую насчет платья. — Он извинялся сразу за несколько моментов. Она была уверена, что все платья, которые он ей дал, неприличные. — Спасибо за спасенную жизнь Эйдриана.

— Было не так уж плохо. Однажды я вынула из человека пятьдесят два куска металла, и он выжил. Австрийский сержант. Потом он расплавил их, чтобы сделать пресс-папье, как я слышала.

— Неплохая мысль, Анник… Я бы убил его.

— Почти наверняка. Второй осколок был слишком близко к подмышечной артерии. Я чувствовала ее пульсацию. Теперь вы отпустите меня, раз я спасла вас от убийства друга?

— Нет.

— Тогда я намерена смыть кровь, а не сидеть у ваших ног, как бесхарактерная просительница.

Анник встала, что, вероятно, могла сделать и без помощи Грея. А с палкой, которую он вложил ей в руку, она вообще обойдется без помощи любого англичанина. Она не собирается падать в обморок.

— Твоя сумка на дальней стороне костра, — сказал Дойл. — Нет. Бери правее. Вот так. На камне полотенце и мыло. Да. Там.

— Значит, у меня есть все необходимое. Я иду мыться в уединении. А месье Грей может опять вести скучную беседу со своим Эйдрианом. Я, как мне кажется, ничего интересного от него не услышу.

— Нет, мисс, — умиротворяюще сказал Дойл. Большую часть времени английские шпионы проводили, смеясь над ней.

— Вы должны накладывать бинты, пока не остановится кровотечение. Вам это известно?

— Да, мисс.

Стуча палкой, она двинулась к зарослям и нашла место, где тропа спускалась к реке.

— И укройте его одеялом.

До чего же она глупа, злилась на себя Анник. Она хотела остаться с Греем, позволить ему ухаживать за ней. Он губит ее своей добротой и сильными заботливыми руками, а в душе все такой же безжалостный.

Он соблазнял ее. Он сам ловушка. Но она ему ни в малейшей степени не верит, она еще не потеряла рассудок. Не совсем.

Вода оказалась теплее, чем Анник ожидала, что до некоторой степени успокоило ее волнение. Как и глубокая тишина вокруг. Идя вниз по течению, чтобы найти себе место для купания, она представляла, что кругом густой лес, где хорошо спрятаться ночью, когда убежит.

— Значит, было не так уж плохо, — сказал Дойл, когда она спустилась по тропе и не могла услышать. — Не как у чертова австрийского сержанта с пятью десятками свинца в животе.

— Сколько ей понадобилось времени, Уилл?

— Две минуты. От силы три. Ясно, почему армейские хирурги поручали эту работу ей. Вытащила пулю, как сливу из рождественского пирога.

— На скольких же проклятых сражениях она этому научилась? И что это за мать, посылающая ребенка шпионить в армейском лагере? Сколько ей было? Одиннадцать? Двенадцать?

— Примерно того же возраста, как у Хокера, когда мы привлекли его к работе.

— Хокер был не ребенок. Он вообще не был ребенком.

— Думаю, Анник тоже. Я слышал, она была там, когда повесили ее отца. Четырехлетняя девочка, — вздохнул Дойл, протирая грудь Эйдриана чистым бинтом. — Он даже не слишком кровоточит. Дай-ка одеяло. Ты собираешься еще говорить, чтобы он спал?

— Каждый час. Ну и что мне делать с этой женщиной?

— Я бы не стал волноваться. Расстели здесь постель так, чтобы не беспокоить Эйдриана, когда займешься этим.

— Очень смешно. Я схожу на разведку и не спущу с нее глаз, чтобы она не сбежала. Позови меня, если Эйдриан проснется. Думаешь, она собирается ночью бежать?

— Все эти леса и поля, где можно спрятаться… да. Но я думаю, тебе нужно сначала ударить ее камнем по голове. — Дойл подобрал вынутые кусочки свинца и положил для сохранности в карман. — Ястреб захочет их получить.

— Неплохая мысль. — Грей смотрел на тропу, по которой ушла Анник. — Она уже строит планы. Я чувствую это. И вряд ли смогу остановить. — Если даже он свяжет ее, она все равно найдет способ освободиться.

— Попытайся удержать, как этого, когда он хотел бежать. — Дойл указал на Эйдриана.

— Ты говоришь, это невозможно.

— Нелегко. Вне Микс-стрит.

— Леблан следует за нами по пятам. Если она сбежит от нас, ее найдет он.

— Или Фуше доберется до нее первым и определит в бордель. Причем последнее случится, если Анник повезет. — Дойл начал протирать инструменты и класть их в сумку.

— Да, Уилл, собери немного еды. Она будет голодной, когда вымоется. И… добавь ей в кофе опиум. Ты хочешь что-то сказать?

— Это сработает. Она любит кофе. — Дойл накрыл раненого одеялом. — К тому все и шло. Выделю ей самую маленькую дозу. Иди и присматривай за ней.

Глава 11

Дойл соорудил омлет, использовав для него свежие яйца и масло из гостиничной корзины, а также грибы из леса. Месье Дойл был не только хорошим кучером, но и отличным поваром, подумала Анник. Видимо, он многое умел делать.

Грей сидел рядом, близко, но все же не прикасаясь к ней. Она постоянно чувствовала на себе его взгляд, пока обдумывала побег, намеченный на сегодняшний вечер.

— Ты понравилась хозяину гостиницы, — сказал Дойл. — Мы даже получили горшок сливок для твоего кофе, потому что ты с удовольствием пила его утром.

— Я всегда привлекаю внимание хозяев гостиниц. — Анник поставила тарелку на одеяло и взяла свой кофе. — Они чувствуют во мне отличную кухарку, Я считаю, и вы такой же выдающийся повар. Омлет превосходный, тем более для приготовленного на костре, а это невероятно трудно сделать. Я бы даже не пыталась.

Она не упомянула кофе, не такой хороший, как омлет, очень крепкий и горький. Возможно, на Дойла повлияли дневные события и вечером у него получится лучше. А может, потому, что он не француз и просто не умеет делать настоящий кофе.

— Хочешь такую же булочку, которая тебе понравилась утром? — спросил Дойл. — Ты не слишком устала, чтобы поесть?

— Нет. Вытаскивать пули из английских шпионов не составляет особого труда.

Анник сомневалась, что платье, которое на ней сейчас, приличнее испорченного ею. По оценке Грея, оно зеленого цвета и прикрывает все, что нужно. А Дойл сказал более развернуто: оно цвета молодой дубовой листвы и настолько респектабельно, что она выглядит сорокалетней матроной. Но Анник не настолько глупа, чтобы верить на слово любому из этих англичан.

Съев большую порцию омлета с хлебом, она удовлетворенно прислонилась к дереву и пила кофе. Она полностью расслабилась, не чувствуя, хотя бы на короткое время, ни раздражения, ни страха. Анник давно научилась ценить каждую минуту дарованного ей покоя.

— Знаете, Грей, мне здесь нравится. Это место кажется очень старым. Тут побывало много людей.

— Цыган?

— Да. Цыган. Я не должна называть их своими, поскольку больше не принадлежу к ним. Я не могу вернуться. Здесь уже нет места для женщины вроде меня. — На миг ее пронзила боль, и она покачала головой. — Думаю, этот лагерь из древних. Цыгане приходили сюда очень-очень давно. Может, сотни лет назад.

Грей был в странном настроении, словно чего-то ждал. Он уже поел и теперь попивал красное вино со сложным лесным запахом. Ей пока не предлагал.

— Я впервые за месяц помылась. Какое наслаждение чувствовать себя чистой после того, как долго живешь в грязи. Я ходила вниз по течению к заводи. Она не широкая, но глубокая, с чистым песчаным дном. Они там плавали, женщины и дети, я уверена. Дальше по течению должны быть камни, где стирали белье.

— Полагаю, вода холодная?

— Нисколько. Мне даже не хотелось вылезать, но ведь нельзя провести всю жизнь в лесной заводи. Дойл оставил мне прекрасное мыло. Из чего оно сделано? Лаванда?

— Не знаю. Он где-то украл его.

— Конечно. Глупый вопрос.

Анник опять выпила кофе. Казалось странным вот так сидеть рядом с Греем и разговаривать о бытовых делах, как старые друзья. Она этого не ожидала.

— Вам нравилось жить у цыган?

— Да. Может, я была юной. Не знаю. Но среди них я чувствовала себя абсолютно счастливой. Я просыпалась в таком лесу, как этот, или в полях, впереди был целый день и никакой работы. Все делается как бы само собой. Отвести лошадей к реке, собрать хворост для костра, найти еду в лесах и полях. Или танцуя в городе. Я не такая уж хорошая танцовщица, как вам рассказывала. Зато, Грей… вы даже представить себе не можете, как я жонглировала. — Пауза.

— Думаю, вы это умеете делать очень хорошо.

— Дойл расскажет вам о моем жонглировании. Я уверена, он знает всю историю моей жизни. Я была несравненной. А еще лучше я бросаю ножи. Я даже сейчас, не видя, могу попасть в маленькую птицу на этом дереве. Не знаю, как ее называют по-французски. У цыган для нее другое название.

— Это вьюрок, Анник.

— Да, теперь буду знать. Даже сейчас подходящим ножом я могла бы попасть в эту птицу один раз из десяти. Если б мне хотелось поесть вьюрков. Нужно быть очень голодной, чтобы есть вьюрков.

— Тебе не нравится кофе, мисс? — спросил Дойл. — Наверное, я сделал его слишком крепким.

— Нет-нет. — Она выпила остаток кофе до гущи и позволила забрать у нее чашку.

— Не знаю, может, я и сам начну пить кофе вместо чая, если мне придется часто приезжать сюда. Ты собираешься научиться в Англии пить чай, мисс?

— Я и сейчас иногда пью чай, когда желудок со мной не спорит.

— Так-то лучше. Вам уже надоело говорить, что вы не собираетесь в Англию, — сказал Грей.

— Если вы, месье, воображаете, что я говорю и думаю одно и то же, значит, вы очень глупы, в чем я сомневаюсь. — Анник снова прислонилась к дереву.

Эйдриан беспокойно заворочался, и Грей подошел к нему. Она вынуждена была слушать очередную скучнейшую проповедь насчет сна. Однако, как ни странно, пока он бубнил, Эйдриан настолько успокоился, что можно было делать операцию. Позже она обязательно спросит Грея о том, как он это делает. Позже, когда не будет такой уставшей. К ее досаде, он продолжал говорить, а ей хотелось расслабиться и отдохнуть. Но через какое-то время его голос стал привлекать ее внимание не больше, чем жужжание пчел.

Днем на поляне было тепло. Дойл ходил взад-вперед, убирая посуду или подбрасывая топливо в костер. Фыркали привязанные лошади. Все запахи, все звуки были такими, какими и должны быть.

Когда она была юной и одевалась мальчиком, чтобы следовать за армией, иногда приходил Вобан. Они садились в поле или в лесу вроде этого и разжигали маленький костер. Он приносил, если мог, еду, поскольку она всегда была голодной. Она ела и докладывала ему обо всем, что видела, а Вобан хвалил ее и отдавал приказы. На час или два она чувствовала себя в безопасности. Вобан защитил бы ее ценой своей жизни.

Иногда приходил Сулье, элегантный даже в лохмотьях или солдатской форме. Он тайно привозил ей из Парижа конфеты, причем с такой осторожностью, словно это были секретные документы. Он смешил ее. И всегда мог дать ей хороший совет. Большего хитреца, чем Сулье, она не встречала.

Теперь он в Лондоне, стал начальником всех французских шпионов в Англии. Он играл роль открытого агента. Все знают, что он работает на тайную полицию, и никто его не трогает. По давнему соглашению (кто знает, насколько давнему?) в каждой столице должен быть открытый агент. В конце концов, ведь нужен же хотя бы один человек, к которому могли прийти британцы, чтобы заплатить выкуп за матросов или агентов, попавших в руки французов, или передать совершенно секретное и личное послание от правительства к правительству. Сулье, видимо, нравилась такая работа, он любил политические игры. Ему нравилось рисоваться под носом военной разведки, когда они не могли его тронуть.

— Сейчас ты спокойно отдыхаешь, делаешься сильнее. Боль уходит очень далеко. Ты в безопасности, где ничто не может тебя коснуться. Боль далеко. Она не коснется тебя.

Анник дремала на солнце, убаюканная хорошей едой и голосом Грея. Он говорил с южным акцентом. Так говорил ее отец. Это язык, на котором она говорила ребенком. Она вытянулась, зевнула и устроилась поудобнее. Кора дерева за ее спиной была совсем не шершавой. Наоборот, мягкой. Немного погодя к ней подошел Грей и остановился. Анник опять зевнула.

— Вы странный глава подразделения.

— Он хорошо знает свое дело, — сказал Дойл.

Потом Грей завернул ее во что-то мягкое и теплое. Оказывается, в свою куртку. Она пахла им. Анник вдруг поняла другое.

— Вы дали мне наркотики?

— Да, — признался он.

Было слишком поздно что-либо предпринимать.

Глава 12

Побережье Северной Франции

— Меня не интересуют семь голландцев с тремя детьми и бабушкой. — Леблан выпрямился в седле, комкая список. — А также школьницы. И два старика — настройщики пианино. Они бесполезны.

— Это все, кто проехал тут сегодня. Больше никто, — твердо произнес капрал.

— Повторяю, ищите слепую женщину! Молодую. Черноволосую. Очень красивую. Невероятно, чтобы ее не заметили. С ней должен быть мужчина. Высокий. Каштановые волосы. Карие глаза.

— А с ними может быть еще один. Молодой человек, раненый, — добавил Анри.

— Забудьте других. Мы должны найти слепую девушку. Она придет сюда. Должна.

Лошадь Анри коварно шагнула вперед, намереваясь укусить капрала, но Анри дернул поводья, заставив ее отступить.

— Они могут направиться на юг.

— Нет. Она знает это побережье, как свою ладонь. И это лучший путь в Англию. — Леблан разорвал список, и обрывки спланировали под копыта лошадей. — Как она проскользнет мимо патрулей? Как? Будь прокляты эти крестьяне! Ей кто-то помогает!

— Ни одна слепая женщина не проходила мимо этого поста, — твердо заявил капрал.

Леблан взглянул на дюны, затем бросил взгляд в сторону моря.

— Что это за деревня?

— Пон-Вентез, месье, — сообщил капрал.

— Там есть гостиница?

— Да, месье, очень хорошая. Мадам Дюмар…

— Возьмите своих людей, капрал, и обыщите каждый дом в этой жалкой деревне. Обыщите каждую изгородь, надворную постройку, коровник, чтобы найти эту женщину. Потом обыщите еще раз. И делайте это до тех пор, пока я не велю остановиться.

— Но…

— Тогда, возможно, я больше не услышу от вас о голландских семьях. Анри!

Тот безропотно подъехал к нему.

— Давай преподадим здесь урок. Выбери двух или трех женщин и приведи их в гостиницу на допрос. Если гостиница действительно хорошая, я проведу там ночь.

Понятно. Это будет одна из тех ночей. Пожав плечами, Анри жестом приказал четверым из отряда следовать за ним.

— Мужья и отцы начнут протестовать. Утром они станут протестовать еще больше, когда увидят, что сделали с их девушками.

— Темноволосых! — крикнул ему вслед Леблан. — Я хочу темноволосых. И молодых.

Глава 13

Время обволакивало ее. Она кружилась в бесконечном морском водовороте. Когда непонятная тяжесть исчезла, ее обхватила и приподняла мужская рука.

— Выпей это.

Грей. А выпить он предлагал кофе. Очень сладкий кофе.

— Я не кладу так много сахара. — Анник тряхнула головой, раздосадованная, едва проснувшаяся. — Слишком много.

Но она выпила, потому что Грей поднес чашку к ее губам и ждал, пока она это сделает. Затем он прижимал ее к своей груди, когда она снова погружалась в черноту. Как будто упала в него.

За темнотой наступил период бессмысленной удовлетворенности и заурядных дел, ничего важного. Она ходила, стояла или сидела. Грей был рядом, указывая, что делать, руководя ею в моменты неистовых водоворотов. Потом она ложилась и спала, на земле или в постели, где бы он ее ни положил.

Однажды Анник проснулась на мягкой кровати, рядом спал Грей, положив на нее руку, тяжелую, расслабленную. Внезапное желание заставило ее повернуться к нему, и она начала прижиматься к его телу, снова и снова.

Он проснулся.

— Спокойно, Анник. Ты видишь сон. — Он быстро отодвинул ее, прошептав: — Ты красива, Лисенок. А теперь спи. Просто спи.

Но Анник не отпускала его и вдруг почувствовала экстаз, разорвавший ее на тысячу кусков. Она закричала, потому что вся тысяча ее осколков упала в теплый наркотический океан.

Потом она долго была в карете, солнце грело ей лицо. Он держал ее и медленно гладил по спине. Хорошо бы он продолжал это бесконечно. Она соскользнула вниз, чтобы устроиться на его коленях. Теперь он может гладить ее везде.

Его пальцы ласково пробежали по ее лбу к волосам. Этого недостаточно. Анник перевернулась, подставляя ему живот.

— Прямо кошка.

— Она этого хочет, — сказал Эйдриан. — На некоторых опиум действует именно так. Когда-нибудь она сделает мужчину безумно счастливым.

— Не тебя, — ответил Грей.

— К несчастью. Это не мой флаг она поднимает на мачту, не так ли? Почему бы тебе не порадовать ее разок-другой? И пусть она заснет счастливой. Она потом не вспомнит.

— Почему бы мне не выкинуть тебя в ближайшем поле и не позволить идти домой пешком?

— Я могу найти другой способ.

— Заткнись, Эйдриан.

— Люди вроде тебя всегда это усложняли. Она снова приходит в себя.

— Черт! Ты прав.

Вселенная покачнулась.

Она приподнялась и услышала, как Грей приказал:

— Сделай половинную дозу. Или еще меньше.

Стакан с питьем, очень горьким. Анник не хотела его брать, потому что они давали ей опиум, но выпила. Она еще не проснулась, чтобы бороться. Потом Грей опять позволил ей лечь ему на колени.

— Теперь спи. — Он устроил ее на сиденье. Она прижалась к его руке, стараясь почувствовать ее у себя между ног, а та продолжала ускользать. — Ты хочешь спать. И больше ничего.

Она падала в темноту. Слова падали за ней, тая как снежинки на ее коже.

Лицо у нее было влажным, что ужасно смутило ее. Она в карете, Грей шлепает ее по щекам. Почему она такая влажная?

— Мне бы не хотелось, чтобы вы это делали. — Она попыталась отвести его руки. — Это излишне и очень невежливо.

— Проснитесь. — Он снова шлепнул ее. Не больно, хотя это не было и легким похлопыванием.

— Я проснулась.

Она ухватила его запястье, чтобы он больше не мог ее шлепнуть. В голове стоял туман. Это Грей. Он с ней в карете и будит ее. Где они?

— Хватит меня бить. Я уже проснулась.

— Хорошо. Мне нужно, чтобы вы не спали. Анник, жандармы собираются остановить карету. Нет, не засыпайте. Вам нужно проснуться и разговаривать с ними. Вы сможете?

Она прижала ладони к вискам. Жандармы? Значит, она во Франции. Грей… Он — английский шпион, а Леблан охотится за ней, жаждет ее смерти. Он послал сюда жандармов.

Ей не удавалось сосредоточиться.

— Жандармы?

Грей перешел на немецкий:

— Вы можете стать баваркой? Мы должны говорить по-немецки. Вы сможете?

Ужас прогнал остатки сна. Это не Грей. Совсем немецкий голос. В карете рядом с ней был человек, похожий на Грея, с его запахом, теплотой, одеждой, который был не Греем.

— Проснись и разговаривай со мной. Быстро, Анник.

Она приложила руку к его рту. Она узнала его губы, щетину, его щеки, его запах. Но голос не его.

— В чем дело?

Его слова, а голос — нет. Грей, разговаривающий по-немецки. Это непостижимая ошибка. Голос ей совершенно не знаком. Она была одна в темноте.

— Все в порядке. Я уже проснулась. — Анник тряхнула головой.

Чего не следовало делать, ибо перед глазами у нее все поплыло. Его голос изменился. Вот и все. Но это Грей. Потом она услышала нестройный шум вооруженных людей. Сны и явь слились воедино. Она должна проснуться. Он Грей. Не паниковать, как глупая школьница. Грей был маяком в хаосе. Она будет делать, что он скажет, верить ему, а думать позже.

— Я буду говорить по-немецки. — Даже с его произношением это нетрудно. Так говорили в деревне, где она жила, на полпути между Мюнхеном и Зальцбургом.

— С этого момента говорим только по-немецки, Анник. Вас зовут Аделина Грау. Я ваш муж Карл. Мы женаты шесть месяцев. Эйдриан — ваш брат, Фриц Адлер. Ваш близнец. Вы из Графинга. Я профессор Мюнхенского университета, еду в Лондон читать лекции в Королевской академии. — Он что-то надел ей на палец.

Кольцо. С гладким кабошоном. Должно быть, его носил Эйдриан. Она повернула камень внутрь, теперь золотой ободок выглядел обручальным кольцом.

— Аделина. Карл. Мой брат Фриц. — Она делала это уже сотни раз. Сотня историй. Сотня разных людей. Она может сделать все, что от нее требуется. — Кучер?

— Черт! Да, Йозеф Хейлиг. Он работает у меня десять лет.

— Йозеф, — повторила она.

Грей поддерживал ее, словно боялся, как бы она не упала с сиденья. Нет, только не во время работы. За все эти голы она еще ни разу не поддалась слабости, когда нужно было выполнить задание.

Карета остановилась, и Дойл что-то говорил по-немецки лошадям. Грей нажал раздражаться и жаловаться. Возможно, ей надо спросить его, профессором чего он был, но это уже не имело значения. Если бы кто-нибудь задал ей вопросы или даже пристальнее взглянул на нее, они бы все равно погибли.

— Французы по своей природе назойливы, — сказал Грей. — Прежде было не так плохо. Говорю тебе, Фриц, они изменились, и не в лучшую сторону. Никто в Париже не ценит мою работу. А-а, подходит еще одна команда болванов в форме, чтобы помешать нашему путешествию.

Все это время Грей обнимал ее, вливая в нее свою неукротимую силу. Он последний раз сжал ей плечо и распахнул дверцу.

— Месье, я могу вам чем-то помочь?

Теперь его французский был парижским с сильным немецким акцентом. Он снова был не похож на Грея. К ней прикоснулся Эйдриан, чтобы она знала, где он находится.

— Мы остановились только на минуту. Карл об этом позаботится, Аделина. — Его немецкий был таким же безупречным, как и ее собственный. — Доверься ему. Он вытащит нас. Он никогда не ошибается.

Эйдриан чувствует себя лучше, подумала она. Голос уверенный, рука, успокаивающая ее, теплая. Он будет жить, если их не убьют жандармы. Как бы ей хотелось, чтобы спасение Эйдриана не было столь эфемерным достижением.

— Они не подозрительны, — шептал он по-немецки. — Выглядит как обычная проверка документов. Семь человек. Местные отряды, все с ружьями через плечо. Скучают в седле. Мы в безопасности, пока они что-либо не обнаружат. Никто сейчас не собирается обижать баварцев. Похоже, они только что поели. Должны быть в хорошем настроении.

Сколько уже раз она проделывала такое, с уверенной улыбкой протягивая солдатам поддельные документы? В ее дни с Вобаном она была членом команды вроде этой. Она помнила ощущение, когда пятеро или шестеро человек становились единым организмом, зависящим от ума и ловкости каждого. То ощущение вернулось к ней сейчас. Она чувствовала Дойла на козлах и Эйдриана рядом. Все их внимание было сосредоточено на Грее, они ждали его сигнала. Хорошо опять стать частью этой игры.

Кое-кто из жандармов спешился, чтобы поговорить с Греем. Она услышала топот сапог на дороге, а потом раздраженный голос Грея.

— Бумаги? Конечно, вы можете посмотреть наши бумаги, — снисходительно заявил он, напыщенный профессор, известный в своем маленьком кругу. — Йозеф, передай мне красный портфель. Не вижу никаких причин для нашей задержки…

Последовало вежливое объяснение. Жандарм говорил медленно, как разговаривают с человеком, которому не повезло родиться французом.

— Едва ли мы похожи на контрабандистов, любезный, — ответил Грей. — Позвольте вам сообщить, что у нас в Мюнхене вообще нет контрабандистов, и если вы… Да, Йозеф, этот.

— Ты слишком красивая, Аделина, — тихо сказал Эйдриан. — Лейтенант тебя видел. Он идет сюда и очень восхищен. Неприятность.

— Если Грей не хочет, чтобы на меня смотрели лейтенанты, пусть не выбирает такое платье. Я должна выйти из кареты, чтобы оказаться ниже уровня его глаз. Можешь это сделать?

— Натюрлих, — тут же ответил Эйдриан.

Она не знала, легко это или нет. Главное, чтобы жандарм не понял, что она слепая. Разумеется, Эйдриан умело играл свою роль. Они увидели, какой он заботливый брат, когда помог ей выйти из карты. Они не заметили, что он прикрыл ее своим телом и поставил так, чтобы она могла прислониться к карете, но где никто не мог подойти к ней сзади. Кроме того, в семье с молодыми женщинами обращались как с идиотками, поэтому не было ничего странного, что он так ее опекает. Эйдриан облокотился на карету рядом с ней. Для поддержки, решила она. Ведь он еще слаб, она совсем недавно вытащила из него пулю. Дня три-четыре назад… она не могла вспомнить.

— Пропуск нам подписал сам префект Руана, — сообщил Грей. — Приятный человек. Очень интересовался моими расчетами преломления света в жидкостях. Я дал ему свою копию лекции, которую читал в Вюрцбурге. Печать на мои документы он поставил собственной рукой. Невозможно, чтобы они были не в порядке.

— Дело не в том, что ваши документы не в порядке, — очень терпеливо объяснял жандарм. — Здесь нет штампа на проезд из Марли-ле-Гран.

— Штамп на проезд? Что за штамп? Мне не говорили о штампе на проезд.

Анник услышала приближающиеся шаги. Без сомнения, это был восхищенный лейтенант. Она потупила глаза, устремив их на дорогу, и прижала ладонь к животу.

— Я думаю, мне сейчас будет плохо. — Она говорила по-немецки твердо, уверенно. — Я чувствую себя лучше, когда еду в карете. По крайней мере, дует ветерок.

Эйдриан был на высоте:

— Бедная Аделинхен. Думаешь, питье тебе поможет?

Она решительно покачала головой, рука на животе сделала едва различимый, но веками известный жест защиты ребенка. Среди этих мужчин не нашлось бы ни одного, кто не понял бы его значения. Конечно, французские жандармы храбры, как львы, но именно бравый лейтенант обратил внимание на женщину, которая мучилась от тошноты.

— Может, хлеба? Или сухого печенья? У нас где-то есть печенье.

Эйдриан наслаждался игрой. Анник знала людей вроде него. Это превосходные шпионы и большое неудобство для всех тех, против кого им приходилось работать.

— Не упоминай о еде. Мне только хуже. Как долго они будут держать нас тут, Фриц?

Последние десять лет Франция воевала с германоязычными странами, поэтому наверняка кто-либо из отряда знает немецкий. И уж конечно, лейтенант, который со все большей неохотой шел в их сторону.

— Не думаю, что они продержат нас долго. В конце концов, они поймут, что мужчина, перевозящий контрабанду, не берет с собой глупую молодую жену.

— Я не глупая. Надеюсь, в Англии никто так не хмурится и не проверяет на каждом шагу документы. — Анник почувствовала головокружение, опять начинал действовать наркотик. Она покачнулась и оперлась на карету. — Мне очень жарко. Кажется, приближается тошнота.

— Не делай этого на лейтенанта, дорогая. — Эйдриан перешел на французский: — Лейтенант, если мы останемся тут надолго, может, есть место, куда бы я увел с солнца мою сестру? В ее положении…

— Глубокие извинения за доставленное мадам неудобство. — Судя по голосу, лейтенант молод, подумала она. Молод и явно неловок. — Мы задержим вас совсем недолго.

— Мне не говорили, что нужен местный штамп для проезда.

Грей быстро шел к ним. Ему не следовало так беспокоиться, она могла с этим справиться.

— Фриц, что он говорит? Я не уверена, что в состоянии… — Она еще ниже опустила голову и деликатно прижала руку ко рту.

— Карл будет раздражен, если тебя опять стошнит, — проворчал Эйдриан. — Особенно если ты испортишь сапоги лейтенанта.

Тот понимал немецкий. И торопливо отступил. Грей уже стоял перед ней, так что жандарм не видел ее лица, а Эйдриан сделал какое-то замечание, отвлекая внимание лейтенанта. Большое удовольствие работать с такими умными людьми, против них у лейтенанта не было ни единого шанса.

— Меня не информировали, что для поездки требуется местный штамп в наших паспортах, — с немецкой точностью объяснял Грей, загораживая Анник. — В Париже мое посольство заверило меня, что у нас есть все требуемое для проезда. В Руане тоже не дали знать…

— Да. Да. Штамп. Это простая формальность. — Голос лейтенанта свидетельствовал, что он предпочитает иметь дело с Греем, а не с молодой женой, представляющей опасность для его формы и достоинства, как бы ни приятна она была для глаз. — Вы должны исправить эту оплошность в мэрии Дортера. Вот и все. Трудное время для путешествия вашей жены?

— Трудное? — Грей умолк, чтобы казаться озадаченным. — Нет-нет, вы неправильно поняли. Аделина молодая и сильная. Ее состояние абсолютно естественно. Но женщины в таком положении всегда разыгрывают трагедию. — Он перешел на немецкий: — Сейчас тебе станет лучше, Аделина. Никакой больше тошноты. Поняла?

Она сделала элегантный кивок, сделавший бы честь любой молодой фрау.

— Да, Карл. — Ей действительно было нехорошо. Иногда она сама удивлялась, как натурально может войти в роль. — Если бы мне посидеть несколько минут…

— Нет, Аделина. Нехорошо потакать себе. Упражнения, вот что тебе нужно. Пройди следующий километр или два рядом с каретой, и ты почувствуешь себя намного лучше.

— В следующей деревне есть гостиница, — сказал лейтенант. — Приятное, респектабельное место. Мадам сможет там отдохнуть.

— Карл, я правда чувствую себя очень неважно…

— Глупости. Я хорошо разбираюсь в этих делах. — Грей выглядел невыносимо самодовольным. И в то же время незаметно поддерживал ее, успокаивая: — Совершенно естественный процесс не может принести тебе ни малейшего неудобства. Кобыл ведь не тошнит. Кошек не тошнит. И у женщин нет причин это делать. Я уже объяснял тебе, Аделина. На эту тему есть монография моего друга профессора Либермана, которую я почитаю тебе… Аделина, что ты делаешь?

Она вырвалась, ощупью прошла вдоль кареты и согнулась, прижав кулаки к животу. Кажется, она какое-то время не пила и не ела, но это не предотвратило отвратительный спазм.

— Я… мы вас больше не задерживаем.

Лейтенант поспешно ретировался. Казалось, все мушкетеры — и люди, и кони — были рады покинуть место действия. Копыта застучали по дороге. Но Грей все еще оставался баварцем:

— Аделина, если ты сосредоточишься, тебя не будет тошнить. Думай о чем-нибудь другом. — Он прикрывал ее от чужих взглядов и крепко держал, потому что она уже не могла стоять.

— Лисенок, это было чертовски убедительное представление. — Эйдриан явно устал. Он тоже говорил по-немецки.

Они благоразумны. Модуляция языка распространяется дальше, чем слова. Один из жандармов мог задержаться и услышать перемену в их голосах, если б они заговорили по-французски.

— Не ядом же мы ее поили. Эйдриан, дай мне… Хорошо. — Грей похлопал ее по лицу влажной салфеткой, — Все?

Она кивнула. Не потому, что ей было трудно говорить по-немецки. Она просто хотела умереть.

— Выпей это. — Грей что-то поднес к ее губам.

Нет! Она выбила стакан из его руки, услышав, как он упал на землю. Она слишком ослабела, чтобы бежать. Она могла только прислониться к карете и закрыть рот ладонью.

— Черт побери, Анник, там была просто вода.

Эйдриан, как всегда, лениво усмехнулся:

— Он говорит правду. Вся местность кишит вооруженными французами. Мы не можем загромождать карету бессознательными женщинами.

— Он не пытается тебя опоить, — сказал Дойл с козел.

— Он предоставляет это вам, герр Дойл. Вы сволочь, паршивая собака и предатель, вот вы кто! — Немецкий — прекрасный язык для ругательств.

— Нет, мисс, красивая молодая леди вроде тебя не должна знать таких слов, а тем более выражаться. Ну парни, вы собираетесь толпиться вокруг нее и болтать целый час? Сообщите мне, тогда я распрягу лошадей.

— Мы едем. — Грей снова перешел на французский. — Эйдриан, садись в карету, пока не упал.

— Всегда повинуюсь твоим приказам, о высокопоставленный.

— Анник… — Грей сжал ее пальцы вокруг чашки. Она была тяжелей и холодной. — Это вода. Просто вода. Конечно, у вас нет оснований мне верить, но я хочу, чтобы вы ее выпили.

Она совершенно беспомощна. А они такие умные. Эти трое, решительные, опытные, безжалостные. Грей самый опасный из них. Он заставил ее поверить, что хочет быть добрым. Каждую минуту ей приходилось бороться и напоминать себе, что он ее враг. Иногда он, возможно, и сам забывал это. Но победителю намного легче игнорировать реальность.

— Я все равно должна пить. У меня нет выбора.

В чашке была чистая вода, без привкуса, если не считать металла фляжки. И она выпила. Его рука на ее щеке — как упавший на нее цветок.

— Первый раз, когда я дал вам наркотик, это было неправильно. Мне следовало вам сказать. Позволить бороться со мной. Я сделал ошибку.

Мягкое прикосновение. Он уже делал это раньше. Воспоминания, как пузырьки, начали подниматься из глубины сознания.

— Я помню. Я лежала на одеяле рядом с вами. Хотела прикоснуться. Хотела…

— Пора ехать.

Но Анник помнила.

— Что я делала, когда спала? Что я делала с вами?

— Все это вам снилось. Иногда наркотики так действуют на женщин. Это ничего не значит.

А сны, жар, страсть и бесстыдство? Под действием наркотиков она становится шлюхой, когда спит. Даже тело предавало ее и толкало к англичанину. Это несправедливо.

— Я помню. Кое-что. — Его рука скользнула ей в волосы и остановила ее.

— Ничего не случилось. Если бы мы что-то делали, я бы вам сказал.

Она ничего не делала? Она помнила его запах, свой безудержный крик, помнила, как терлась об него.

— Я не думаю, что это лишь сон. На мне была ваша рубашка. Я хотела снять ее. Я хотела…

Она повернулась, чтобы прижаться к его запястью. Почувствовать его. Она даже не заметила, что делает это, пока Грей не отдернул руку.

— Давайте я посажу вас в карету. Вы ничего этого не хотите. Вам просто кажется. — Теперь в его голосе слышалось раздражение. — И вы сейчас заснете стоя.

— Грей, мы должны ехать. — Это Дойл.

Он, конечно, все слышал, и Эйдриан тоже. Она с таким же успехом могла бы раздеться догола, учитывая полную невозможность побыть одной.

— Я вас не хочу. И я не сплю.

— Тогда я не должен поднимать вас в карету. Вы можете забраться самостоятельно. Вот так. Эйдриан, не помогай, ты разбередишь свою рану.

Но Эйдриан втянул ее на сиденье. Она сделает ему выговор, когда проснется. Грей обнял ее.

— Где мы?

— В часе езды от Дортера.

— Я была там два года назад. — Анник попыталась вызвать из памяти карту этого места, но изображение меркло, потом исчезло. — Я была в деревнях контрабандистов. Пряталась.

Грей придвинулся ближе.

— Хорошее место. И от кого вы прятались два года назад?

— Восстание в Вандее. Последнее. Было… очень плохо. Я не могла поверить, что французские солдаты делали такое с французскими женщинами и детьми. Мне давали дикие приказы… — Все путалось у нее в голове. Осколки боли. Воспоминания. — Но я не подчинялась их приказам. Я не стала шпионить за несчастными людьми, убежала и спряталась. Они были очень злы на меня. — Анник потерлась о его руку. — Наркотики сделали меня слишком разговорчивой. Я должна помнить об этом.

— Здесь нет государственных тайн, Лисенок. Весь мир знает, что Наполеон сделал в Вандее.

— Но я все равно не должна много болтать, пока не прояснится голова. Вы знаете, что были совсем не похожи на себя, когда говорили по-немецки? Я даже на миг испугалась. Как будто в карете вдруг появился другой человек. Больше не делайте этого.

— Хорошо. Почему бы вам не поспать?

И она засыпала. То ли он снова давал ей наркотики, то ли еще действовала прежняя доза.

— Я помню, что мы делали вместе. И это было неприлично, я почти уверена. Я решу, как поступить, когда проснусь. Может, попытаюсь задушить вас еще раз. Хотя у вас красивое тело. Как у большого животного.

— Должно быть, вы провели сложные и весьма интересные ночи, — пробормотал Эйдриан.

— Заткнись, — ответил Грей.

Когда она почти заснула, он притянул ее к груди жестом собственника. Где Анник и устроилась, словно это место было предназначено именно для нее.

Глава 14

— Анник, просыпайтесь, — тряс ее Грей. — У нас большие неприятности.

Пробравшись сквозь пуховую черноту, она мгновенно испугалась. Случилось что-то плохое. Очень плохое. Карета ускорила ход, кренясь на рытвинах.

— За нами отряд, — сказал Грей. — По крайней мере человек семь или восемь. Они пока далеко, но это дело времени. Мы не сможем уйти от них.

Эйдриан спокойно и быстро двигался на противоположном сиденье.

— Я готов. — Он чем-то щелкнул.

Замок сумки, подумала она.

— Все в штатском. Скачут не как армейские. И не похожи на таможенников. Это люди Леблана, — сообщил ей Грей.

— Они выследили нас? — Анник потерла лицо.

— Думаю, простое невезение. Леблан закинул сеть по всему побережью и поймал нас. Мы знали, что это может случиться.

Грей был занят какими-то металлическими предметами. Она почувствовала запах пороха. Они будут драться. Трое против целого отряда.

Анник слышала эхо лошадиных подков, значит, они уже в лесу. Всадники не смогут действовать согласованно на узкой лесной тропе. Максимум двое подойдут сзади. Дойл на козлах умрет сразу, от первых же выстрелов. Грей и Эйдриан какое-то время продержатся, а затем тоже погибнут. Тонкие стены кареты не защитят от пуль.

Она свернется, как собака, на полу. Но в конце концов, если она не будет убита шальной пулей, ее найдут и отвезут к Леблану. Гнев и страх перехватили ей горло. Никогда еще она не чувствовала себя такой бесполезной и беспомощной, как в эту минуту. Она проклинала свою слепоту.

Грей сжал ей плечи, как будто хотел проверить ее силу. Он почувствовал, что она дрожит, но знал, как мало это значит.

— Ты справишься.

Короткое прикосновение к ее руке. Эйдриан:

— Послушай, Лисенок. Мы обязаны выжить, ты и я. В четверти мили отсюда находится старый монастырь, из которого мы бежали.

— Мы покончим с теми людьми и вернемся за вами, — непреклонно сказал Грей. — Не делай ошибки, Анник. Кто бы ни преследовал нас, ты не захочешь с ними встретиться.

— Да, вы правы.

Столько друзей, скачущих верхом, у нее во Франции не было. Многочисленны лишь ее враги.

— Там вокруг одни леса, бесплодные земли да песок, никаких жилищ. Оставайся с Эйдрианом. И не пытайся бежать самостоятельно.

Он, вражеский агент, защищал ее. В этом суть Грея из британской разведки. Защищать.

— Я пойду с Эйдрианом и позабочусь о нем, насколько смогу. Обещаю.

Они не ответили. Наверняка улыбнулись друг другу, подумала она. Мужчины бывают жуткими идиотами.

— Вы можете позаботиться друг о друге, — сказал Грей. — Вон там ваш монастырь. Но мы не останавливаемся. Эйдриан?

— Готов.

Эйдриан присел, держа дверцу открытой. Сумка лежала рядом. Грей уперся ногами в два сиденья и наклонился к Анник:

— Я хочу, чтобы ты осталась жива. Не делай глупостей.

— Я не глупая женщина.

— Если сбежишь, я тебя выслежу и буду чертовски раздражен, когда найду. Сейчас нет времени. Что бы ты ни сделала… Проклятие! — Он быстро поцеловал ее. — Мы поговорим об этом позже.

Анник и не пыталась говорить. Она просто схватила его за волосы и притянула к себе. У нее была всего минута. Потом Грей последний раз поцеловал ее в лоб.

— Значит, договорились. Я вернусь, и мы это закончим. Я не позволю тебе уйти.

Интересно, как бы это было, если б Грей позволил себе взять ее? Теперь она знала. Он будет страстным, непосредственным и очень самоуверенным.

Карета замедлила ход.

— Пора! — крикнул Эйдриан и спрыгнул.

Она услышала, как он ударился о землю.

— Грей…

— Будь осторожна.

Он вытолкнул ее наружу, и она провалилась в отвратительную пустоту раньше, чем успела испугаться.

Сдержав крик боли, Анник два раза перевернулась и замерла на вязкой холодной дороге. Под ней были липкая грязь и камни. Эйдриан схватил ее за одежду, втащил в колючие заросли и накрыл своим телом.

Карета умчалась.

— Твое плечо? — еле слышно прошептала она. Не открылась ли его рана?

— Все в порядке.

Она прижалась к земле, уткнувшись лицом в грязь, чтобы его белизна не выдала их. Эйдриан тоже прошел сквозь битвы, она слышала, как он дышал рядом, спрятав свое лицо.

Тишина. Потом издалека донесся стук копыт. Ближе. Анник различила топот шести лошадей, идущих рысью друг за другом. Потом еще три. Она затаила дыхание, притворяясь землей, камнями, зарослями, пока они не проскакали мимо.

Девять человек. Даже Грей не мог справиться с таким количеством, он найдет смерть в этих холодных лесах. Анник крепко зажмурилась, потому что у нее текли слезы. Все кончено. Она больше не встретится с человеком, который завладел ее сердцем. Она поняла, что хотел сказать Грей тем поцелуем. Он сказал ей — прощай.

Туман превратился в мелкий холодный дождь. Незачем тут лежать. Она должна позаботиться об Эйдриане, больном и слабом, таком же глупом, как и большинство мужчин. Без нее он, возможно, умрет.

— Пора уходить. Я замерзла.

— Я тоже.

— Можешь идти? Нет, дай сумку мне. У тебя течет кровь?

— Немного.

Она прикоснулась к его рубашке. Он говорил правду.

— Где монастырь? Ты можешь идти?

— Сколько надо, столько и пройду.

Анник взяла у него сумку, довольно тяжелую, наверняка с оружием. Эти англичане всегда ходят вооруженными до зубов. Эйдриан положил руку ей на плечо, чтобы провести ее мимо выбоин и удержаться самому. Дорога стала ровнее, когда они свернули и вошли в старый монастырский двор. Их появление спугнуло птиц, которые взлетели, хлопая крыльями.

— Идем в часовню, там сохранилась крыша, — сказал Эйдриан. — Прямо вперед.

В воздухе еще стоял запах гари. Возможно, десять лет назад революционеры жгли тут монахов. Или же монастырь разрушили во время событий в Вандее. Когда солдаты ушли, трудно было сказать, какая из сторон и что сожгла. Хотя никто не побеспокоился сжечь часовню.

Анник толкнула дверь, услышав внутри эхо. Все окна были выбиты — она чувствовала сквозняк. Ее нога отбрасывала в сторону камни, сухие куски дерева, возможно, бывшие в свое время стульями и резными статуями. Они пригодятся, чтобы разжечь огонь.

— Там у стены можно устроиться, — сказал Эйдриан. Между алтарем и стеной часовни было место, куда не долетал ветер. Эйдриан сел прямо на камни, завернувшись в свою куртку. Сил у него совсем не осталось, поэтому Анник не спорила, когда он указывал ей, что делать. Она просто игнорировала его и все делала сама.

Трудно разбивать лагерь в темноте, но возможно. В юности она делала это во многих неудобных местах. Среди мусора на полу часовни нашлись камни для дубинки и хорошая палка, которая была очень ей нужна.

За часовней росли колючие джунгли, в свое время тут находился сад монахов. По сохранившимся тропинкам Анник могла ходить между обугленными бревнами и рухнувшими стенами. В углах обнаружился папоротник, достаточно сухой, чтобы на нем спать, а также полусгоревшее дерево, из которого можно было развести дюжину костров. Анник нашла даже яблоню. Правда, не было ежевики, видимо, ее склевали птицы.

Она не услышала вдали ни малейших намеков на бой. Что бы ни случилось с Греем, это произошло тихо или очень далеко. Анник дала себе волю поплакать, работая под дождем в пустом саду.

Грязная, промокшая, она вернулась с папоротником и дровами, но, по крайней мере, в часовне хоть не было дождя. Она присела на корточки рядом с алтарем, который на ощупь показался ей мраморным, отложила маленькую дубинку и сделала еще одну. Теперь надо разжечь костер. Еще до слепоты Анник научилась делать это в темноте.

— Здесь печально. Мне чужда любовь английских шпионов к подобным местам. — Она подбрасывала в огонь кусочки того, что прежде было резной деревянной скульптурой ангела, чувствуя их сухую легкость, следы краски и позолоты. — Думаешь, у них есть хоть один шанс?

Эйдриан сидел на куче папоротника, прислонившись к стене.

— Они слишком хитры, слишком опытны. Вряд ли найдется человек, способный разыскать их при такой погоде в необитаемой местности. А в лесу Грей вообще наполовину олень.

— Да, с погодой нам повезло. — Анник спокойно подкладывала кусочки дерева в огонь, не опаляя себя. Хитрость, давно ей известная. — Если тщательно прислушаться, я могу услышать отсюда море. Ну, вот и разгорелось.

— Я бы мог сделать это сам.

— Разумеется. Но моим рукам нужно занятие. Потом расставлю силки для кроликов.

— Мы пока не голодаем, а ты уже насквозь промокла. В сумке есть плащ, который я прихватил для тебя. Не замерзнешь ночью.

— Мы оба не замерзнем. А при таком костре я быстро высохну. Где твоя сумка? Хотелось бы взглянуть.

— Наверху заряженный пистолет.

— Даже не почувствовав запаха, я бы не сомневалась, что в любой твоей сумке наверху будет заряженный пистолет. — Зашуршал папоротник, и она сказала: — Не шпионаж делает тебя глупым, а то, что ты мужчина. Я, например, участвую в том, что вы, англичане, называете Игрой, лет… десять. Ага! Вижу, замок работает. И за все эти годы я держала в руках заряженный пистолет три раза. Считая этот. Я дам тебе этот глупый пистолет, чтобы ты спрятал его под подушку.

— Можешь очень аккуратно положить его сюда.

— Ты не доверяешь мне потому, что мои глаза не видят, хоть я невыразимо ловкая. — Анник покачала головой. — Увы! Обычная человеческая глупость, ты не думаешь? Вот плащ, о котором ты говорил. Замечательно. Он прикроет нас сверху, а под себя мы подстелем твою куртку.

— Ты удивительная женщина, Лисенок.

— Да. Но ты этого не знаешь, потому что никогда еще не пробовал один из моих омлетов. Боже, ты носишь с собой много полезных вещей! И ножи. Вот этот хорош…

— Я люблю его.

На дне сумки Анник нащупала моток шелковой веревки, тонкой, но достаточно прочной, чтобы выдержать человеческий вес.

— Эйдриан, хочу тебе сказать… мы очень похожи, ты и я. Хотя ты носишь шумный пистолет с порохом, который наверняка отсырел. Эта веревка… Я сделаю из нее отличные силки. Ты мне поможешь.

— Для кроликов, Анник?

Она засмеялась:

— Нет. Для хищных ласок.

Глава 15

Костер догорел, остались только угли. Стена часовни защищала ее спину, и она крепко прижала Эйдриана к себе, чтобы сохранить тепло. Плащ накрывал обоих.

— Тут на стенах картины, — сказал Эйдриан. — Я лежу и смотрю на них. Там, где отлетела штукатурка, нарисованы… Полагаю, вы называете это лугом. Везде цветы. Тридцать или сорок разновидностей. Колонны украшены гирляндами из голубых цветов.

— Красиво.

— Да. Прямо над нами потолок, где нарисована белая птица с солнцем за ней. Как раз туда поднимается дым от костра.

— Думаю, мы безбожники. Я не помнила, что это дом Господа, когда пекла здесь яблоки.

— Боги давным-давно переехали отсюда. Ты не видишь, что здесь случилось. Поверь мне, печение яблок не идет ни в какое сравнение с тем, что сделали с этим местом.

— Тогда не говори мне. Я повидала достаточно, чтобы это представить.

— Мы оба повидали достаточно. — Эйдриан передвинулся. — Я хочу, чтобы ты поспала. Если, конечно, ты не решила снять влажную одежду и страстно заняться любовью.

— Нет, Эйдриан.

— Так я и думал. Тогда будь хорошей девочкой и попытайся уснуть. Не твоя очередь караулить, пока еще рано ждать их возвращения. Слишком рано.

— А долго мы будем их ждать?

— Остаток дня. Ночь. Завтра до полудня. Если Грей не появится к тому времени, мы уйдем.

Дождь беспрерывно капал в дальнем конце часовни около двери. Там, вероятно, натекла большая лужа.

— Он не придет, верно?

— Он бывал и в худшем положении. Вы, французы, не знаете и половины того, что он совершил.

Эйдриан прав. Она должна помнить, что Грей — не обычный человек. Он побывал во многих опасных ситуациях, но всегда оставался в живых. Возможно, сейчас они с Дойлом выполняли чертовски умный план, и он снова придет за ней, как обещал.

— Я почти ничего не знаю о Грее, поскольку британцы меня не интересовали. Серьезный пробел в моем образовании. О тебе, маленький брат, я кое-что знаю со времен твоей работы в Милане.

— Когда это я стал маленьким братом? Я думал, мы близнецы.

— Да, но ты моложе на семнадцать минут. Поэтому я безжалостно тебя задирала. Понимаешь, играя роль, я всегда придумываю детали. Мы росли в Графинге, я вымогала у тебя все конфеты, рассказывала тебе сказки, вовлекала в разные неприятности. Даже теперь я рассказываю друзьям о твоих любовницах, и молодые леди возмущены тобой. Я ужасная особа, когда я твой близнец.

Эйдриан усмехнулся:

— Ты ужасная особа, даже когда не мой близнец.

— Во мне несколько ужасных людей, которых я могу менять в зависимости от того, что мне требуется. А как он выглядит? Я же не видела его.

— Кожа у него как сапожная. Широкие плечи. Грудь как бочка…

— Не Дойл. Я несколько раз видела месье Дойла в Вене, когда мы очень старались не замечать друг друга. Как выглядит Грей?

— Он глава подразделения британской разведки, он не для тебя, моя девочка.

— Ну конечно! Я, понятно, тоже не для него. Тем не менее, я хочу знать, как он выглядит.

— Очень высокий, немного битый. Некрасивый. — Это все, что он мог ей сказать.

— Надеюсь, в своих рапортах начальству ты более красноречив, ибо я не стала более осведомленной, чем три минуты назад. — Анник состроила гримасу невидимому потолку. — Чего ты, без сомнения, и добивался. Впрочем, ты прав. Это не имеет значения.

Она могла бы добавить, что у него сильные руки, чтобы дать ей убежище, и широкие мозолистые ладони, которые гладили ее в разных местах. Он тверд и очень уверен в том, что надо сделать. Он самый искусный мастер шпионажа, страшен как враг. От него пахло мылом, а на подбородке вырастала щетина, если он не брился несколько часов. Странно так много знать о нем и совсем не иметь представления о том, как он выглядит.

— Ты влюбилась в Грея? Неразумно с твоей стороны. Ты ведь не собираешься отрицать это? Откройся хотя бы своему близнецу.

Какое-то время она слушала треск огня.

— Когда говорят: не позволю себе что-нибудь чувствовать к этому человеку, — бывает уже слишком поздно.

— Почему, Анник?

— Вряд ли подобная глупость имеет оправдание. Любить… настоящее безумие для людей нашей профессии.

— Да, в этом ты права. Ту пулю я получил от женщины. Ты знала?

— Глядя на рану, нельзя сказать, как это произошло.

— Замечательная девушка. Чем-то похожая на тебя. Важный участник игры.

— Ты не должен был позволять ей делать в тебе дырки. Ты ведь тоже очень хорош в этой игре.

— Мы все хороши как дьяволы. Грей уже добрался до тебя, или ты все еще девственница?

Ей не следовало удивляться. Не было ничего, о чем не мог бы сказать этот парень.

— Ты делаешь бесчисленные предположения, многие из них ошибочны.

— Не думаю. Как насчет него?

— Никто тебе не говорил, что ты невероятно любопытный?

— Ты не обязана мне отвечать.

— Но ты будешь строить предположения, что бы я ни ответила. Причем вслух. У тебя нет стыда, Эйдриан.

— Никакого. — Она почувствовала, что он улыбается.

Анник вздохнула:

— Ну ладно. Твой месье Грей вообще ничего со мной не сделал, если не считать поцелуя, который ты видел. Может, за последние дни были другие безобидные пустяки, но я их не очень хорошо помню. Кроме того, не имеет значения, предпринял он что-либо особенное или нет… И прекрати свой глупый смех, от которого у тебя может разболеться плечо.

— Если Грей не поторопится и не возьмет тебя в постель, клянусь, это сделаю я. Ты узнаешь, что потеряла.

— Думаю, очень немного. Это занятие мужчин и женщин — не клуб с секретными пропусками. Я знаю об этом все, что положено знать, и…

— Так я и предполагал. Ничего ты не сделала. Какой же Грей дурак!

— Очень нескромный разговор, и я не хочу продолжать его с тобой.

— Если будет возможность, займись с ним любовью. В этом деле он не такой мастер, как я, но…

— Лучше карауль и будь серьезнее. И не сводничай. Это неприлично. — Анник поправила на нем плащ.

— Мне тепло.

— Вот так и сиди. Я рада, что не занималась любовью с Греем. Он полностью лишил меня благоразумия, а мы, французы, логически мыслящая нация. Я больше француженка, чем шпионка. Я говорила тебе, что решила выйти из игры?

— В самом деле? Правительства всей Европы вздохнут с облегчением. И когда ты собираешься это сделать?

— После того как доставлю тебя в безопасное место и закончу одно небольшое дело. Тогда я стану незаметной и безвредной, как соня. Может быть, в твоей Англии. Страна большая, судя по картам. Не думаю, что ваша разведка найдет меня.

— Слепой женщине трудно спрятаться.

Эйдриан предупреждал ее. Всегда частью их разговора была неудобная правда, — они были врагами.

— Я справлюсь. Когда мы уйдем отсюда, я отведу тебя к моему другу-контрабандисту, если он снова не в тюрьме. Ему можно доверять. Нам повезло, что мы сейчас на его территории, иначе нам с тобой вряд ли удалось бы далеко уйти.

— Ты знаешь, где мы находимся? — пошутил Эйдриан.

— Если это монастырь Сент-Оноре, то да. Я держу в голове много полезных карт, у меня есть этот талант, маленький брат. А также я хорошо знаю побережье. Когда я была ребенком, мы приезжали в гости к этому человеку, он, как и ты, англичанин. Один из любовников моей матери. Возможно, я не совсем точно представляю себе англичан, поскольку встречала только шпионов и контрабандистов… — Анник умолкла.

Теперь оба слышали отдаленный топот. Лошади. Со стороны побережья. Эйдриан встал, раскидал и затоптал ногой угли.

Стук копыт становился все громче, потом замедлился. Всадники свернули к монастырю.

Анник подумала, что она может стать причиной смерти Эйдриана. Нет, только не это! Он должен покинуть ее и бежать.

— Нам лучше разделиться, — прошептала она. — Иди первым. Через задний ход. Я расчистила в саду дорогу к бегству. Прямо до стены.

— Конечно. Дорога к бегству. Между сбором яблок ты расчистила дорогу к бегству. Меньшего я и не ожидал. — Голос Эйдриана дрожал от смеха. Несчастье для него всегда будет игрой.

Снаружи доносились конский топот и голоса людей. Они явились, чтобы обыскать монастырь.

По звуку она поняла, что Эйдриан достал и проверяет свой пистолет. Затем начал копаться в сумке. Ножи займут положенное место на хозяине. Один, в ножнах, упал ей на колени.

— Возьми и спрячь. А мы поступим так…

— Мы бежим. Ты уходишь через сад. Я…

— Заткнись, Лисенок, и слушай. Я выхожу первым. Собираюсь взять этих французов на прогулку в лесах. О несчастных случаях, которые могут там с ними приключиться, умолчим. — Эйдриан говорил об этом, как о приятных вечерних развлечениях: посидеть в кафе, затем пойти в театр. — А ты, милая моя, не высовывайся, пока они не бросятся за мной.

Если б он бесшумно ушел в дождь, то был бы спасен. Вместо этого он уведет охотников от нее.

— Ты не…

— Деньги. Купи себе что-нибудь красивое. — Он сунул ей в лиф мягкий кошелек и быстро надел сапоги. — Когда будешь в Англии, не вздумай прятаться. Сдайся британской разведке. В обмен на планы Альбиона они заключат с тобой сделку. И защитят от Леблана.

— Конечно, я этого не сделаю.

— Слушай внимательно. В Лондоне придешь на Микс-стрит, дом семь, недалеко от гостиницы «Линкольн инн». Запомни.

— У меня отличная память. Но я этого не сделаю.

— Увидимся там. Останься в живых. Иначе Грей убьет меня. — Он схватил с папоротника свою куртку и, морщась, неуклюже надел ее одной рукой.

Почти наверняка Эйдриан шел на смерть, поэтому она назвала его настоящим именем:

— Удачи тебе, мой Хокер.

— Почему лучшие женщины Франции — шпионки? Кто-то плохо соображает. — Он погладил ее по волосам. — Я бы поцеловал тебя на прощание, сестра, но, боюсь, мне не сравниться с Греем. Когда я уйду, сосчитай до пятидесяти, вылезай в окно, которое у тебя за спиной, и беги по своей расчищенной дорожке. Я направлюсь в другую сторону. Думаю, у тебя есть шанс.

К часовне приближались люди, Анник взяла его за рукав, задержала на минуту и прошептала:

— Деревня Сен-Гру, пять миль на север. Контрабандистами руководит англичанин по имени Джосая. Пароль — жасмин, как цветок. Скажи ему, что ты от меня.

— Туда я и собираюсь. Удачи тебе, моя Анник.

Она слышала, как он вылезает наружу через разбитое окно. Тут один за другим грянули четыре выстрела. Эйдриан показался людям во дворе. Несмотря на слабость, он, должно быть, преодолел стену, поскольку люди бегали и кричали, что он сбежал. К воротам проскакали лошади.

Анник тихо стояла на месте, прислушиваясь. Может, они все окажутся глупцами?…

К сожалению, нет. Чья-то лошадь топала по камням за стеной. Значит, один все-таки остался, чтобы закончить обыск. Ладно. С ним она разберется.

Анник подняла дубинку и взяла свою палку, лежавшую на алтаре. Путь к бегству был чисто выметен. Она бесшумно пересекла часовню и прижалась к стене рядом с дверью. Человек не торопился. Прошли долгие минуты, прежде чем она услышала его шаги по камням. Задвижка поднялась, дверь заскрипела. Он шагнул через порог.

Булыжники с грохотом рухнули, когда он попал в силки. Человек закричал. Она сразу очутилась на нем и воспользовалась дубинкой. Хватило двух ударов, чтобы он перестал двигаться.

Они с Эйдрианом долго обсуждали, где упадет человек, запутавшийся в паутине, накрывшей его. Приятно сознавать, что они были правы. Он растянулся без сознания на пороге, но дышал, так что на ее совести даже нет убийства. Очень хорошо. Зато одним меньше, чтобы охотиться за Эйдрианом. Не зря она потратила целый час, плетя силок.

Она узнала его по запаху одежды раньше, чем ощупала лицо. Анри оказался на удивление настойчивым. Забрав нож и деньги, которых было немало, Анник отрезала полосы от его рубашки, связала ими пленника и сняла с него веревки. Затем она протащила его через всю часовню и крепко привязала к выбранной колонне. Закончив, она вытерла руки о платье — видит Бог, ей очень не хотелось прикасаться к Анри.

Что дальше? Уйти… или остаться? Мог вернуться Эйдриан. Мог прийти Грей или Дойл, или оба, если живы. А могли вернуться товарищи Анри, разыскивая его. Фактически мог прийти любой, кто не лежит, истекая кровью, в лесу. Эта часовня будет самым оживленным местом, если кто-нибудь выживет.

Она должна немедленно покинуть монастырь. У нее теперь есть лошадь Анри, полсотни друзей на этом побережье, которые помогут ей добраться до Англии. Кроме того, нельзя забывать о планах Альбиона. Отдаст ли она их британцам или сохранит верность Франции, они не должны попасть в руки Леблана. Непростительная глупость оставаться здесь в такую полную событий ночь.

Если вернется Грей, он может быть ранен. И нуждаться в помощи.

Анник приняла решение. Нужно уделить внимание кое-каким делам. Она вышла под холодный дождь, чтобы спрятать лошадь Анри в густых зарослях вереска. Та несколько раз пыталась укусить ее, причем один раз успешно. Затем пришлось поставить над дверью новые силки из камней и веревки. Еще Овидий сказал, что всегда следует забросить удочку, ведь рыба может клюнуть там, где ждешь ее меньше всего.

Хокер залег в песке. Приближались не люди Леблана, а патрульный отряд драгун. Спрятаться было негде. Да и он слишком слаб, чтобы бежать.

Но этой ночью кто-то еще был в дюнах. Контрабандисты. Их спугнули ружейные выстрелы. Они так же опасались драгун, как и он. И у них была лодка.

Эйдриан заставил свое тело двигаться к бурунам. Ноги вязли в мягком песке. В черном тумане ничего не видно. Абсолютно ничего. Надо идти на звук. Так все время ходит Анник. Он сможет пройти эту сотню шагов.

Лодка уже отчалила, слышался плеск весел. Шлепая по воде, Эйдриан пошел в том направлении.

— Обождите. Помогите мне. — Черт, какая же холодная морская вода!

Драгуны с топотом и криками поднимались на гребень дюн. По воде чиркали пули. Он должен научиться плавать. Это не может быть трудно. Ведь собаки плавают.

Волны сбили его с ног. Одежда стала тяжелой, как свинец, и Эйдриан камнем пошел на дно. Он едва почувствовал руки, которые втащили его на борт.

— Этот не из наших, Джосая, — сказали по-английски. Он ударился обо что-то острое, когда его перевернули на спину. Пуля впилась в борт лодки. — По виду француз.

— Брось его назад.

Англичане достигли согласия. Его грубо подняли и толкнули к планширу.

— Дерьмо собачье, недоноски. — Эйдриан пришел в себя. — Пароль… жасмин.

— А вот это литературный английский. Тащите его на борт, парни, я не дам утонуть даже кокни, — приказал голос с йоркширским акцентом. Кто-то наклонился к нему. — Прикрой его, и давайте убираться отсюда.

Она сидела рядом с Анри, слушая, как он ворчит и дергается, пытаясь освободиться. Когда во двор въехал один всадник, она взяла дубинку и заняла свою позицию.

Вторая рыба в ее сетях билась сильнее, чем первая, и она не жалела дубинки. Быстрое возвращение этого человека означало, что погоня за Эйдрианом кончилась. Должно быть, он умер среди деревьев. Анник плакала, связывая руки пленнику. Затем проверила, не пробила ли она ему череп, когда укрощала его. Он потерял сознание, но дышал. Это был Грей.

Она редко пользовалась своей обширной коллекцией ругательств. Теперь она это сделала. Грей что, вообще не заботился о себе? Он что, не знал, насколько она опасна? Неужели он так глуп, чтобы вернуться сюда крадучись, в чужой одежде, так что она не узнала его? Когда он придет в себя, она все ему выскажет.

Анник быстро вышла, намочила в ближайшей луже полотенце, а когда вернулась, он уже стонал. Значит, она ранила его не смертельно, но лишь потому, что голова у него такая же тупая и прочная, как и упавшие на нее камни. Она протерла ему лицо мокрым полотенцем, чтобы он пришел в себя, как бы в уплату за те влажные полотенца, которыми он приводил ее в чувство.

— Анник, Боже мой! Ты устроила западню?

— Конечно. Должна вам сказать, друг мой, что больше двух часов назад в монастырь прискакали всадники. Люди Леблана. Всех увел за собой Эйдриан. Остался только Анри. — Она махнула рукой в сторону колонны, где буянил пленник. — Эйдриан не вернулся. Я слышала выстрелы… Он так слаб. И там было не меньше троих.

— Он справится. Не на того напали. Люди, которые нас преследуют, неумелые болваны в лесу. Городские жители. Развяжи меня.

— А Дойл… — Она не смогла закончить.

— Водит их по кругу. Они его не поймают. Он занимается этим дольше, чем ты живешь. Парочку мы убили. Сними с меня веревки.

— И не подумаю. — Анник провела указательным пальцем по узлам, но лишь для того, чтобы проверить их надежность. — Я желаю Дойлу всего хорошего. И вам тоже, Грей. Хочу, чтобы вам сопутствовала удача в ваших путешествиях. — Она разговаривала с ним в последний раз, тоном, привычным для друзей или любовников. — Теперь я с вами расстаюсь, что, по-моему, не должно вас удивлять.

— Не делай этого, Анник. Развяжи меня.

Конечно, Грей был в ярости. А кому нравится беспомощность?… Но в его голосе слышалось и нечто другое… Беспокойство о ней. Забота. Она не могла ошибиться.

— Мне пора. Людям Леблана может надоесть гоняться за неуловимым Дойлом, и они вернутся сюда. К тому же здесь наверняка появятся жандармы и зададут себе вопрос, почему в этом лесу полно мертвых тел. Вам нужны деньги? Могу, если хотите, дать кое-что из суммы Анри.

— Дай лучше перевезти тебя через канал. На другой стороне я тебя отпущу. Потом делай что хочешь. Только не самостоятельно. У тебя нет шансов.

Анник разгладила куртку на его плече, где были восхитительные мускулы, даже осмелилась погладить ему щеку. Что было еще лучше.

— Знаете, когда я с вами, то вообще не боюсь. В моей душе происходит какое-то чудо. Мне хотелось бы взять его с собой, когда я вас покину.

Ей не следовало терять время на разговоры. Им обоим нужно еще многое сделать до рассвета. Но в ее жизни ведь так мало легкомысленных развлечений. Она могла позволить себе несколько минут.

— Я боюсь дальнейшего путешествия. Морской шум не дает мне точно услышать, что происходит вокруг. А я должна пройти долгий путь в одиночестве, среди хаоса, полного людей, которые пытаются меня убить, Я бы избежала этого, если б могла. Я не идиотка.

— Подумай! Остановись и подумай! Если каким-то чудом ты и доберешься до Англии, то все равно попадешь мне в руки. Ты просто откладываешь неизбежное. — Грей очень старался освободиться, но и она не впервые связывала людей. — Я не причиню тебе зла. Клянусь.

— Это печально, мой Грей. Мы связаны правилами игры, в которой участвуем. А в этих правилах нет места, где я могу быть счастлива с вами. Или счастлива отдельно от вас, что делает все таким несправедливым. — Анник села поудобнее, обхватила колени руками. — Я узнала о себе нечто любопытное. Час назад я была уверена, что вы мертвы, и это причиняло мне боль. Теперь вы живы, но я должна вас покинуть, и это еще больнее. Тут нет логики.

За время их знакомства она еще ни разу не ощупывала лицо Грея, чтобы узнать, как он выглядит. Сейчас она могла это сделать. Волосы короткие, но мягкие, нос когда-то был сломан, кожа действительно грубая, надбровные дуги слишком заметные. Да, месье Грей явно не красавец.

— Я оставлю вам нож Анри, хотя он бы мне тоже пригодился. Это в качестве извинения за мои удары дубинкой. Когда я уйду, вы сможете освободиться. Дарю вам Анри, который, должна сказать, мне порядком надоел, хотя до сих пор еще жив. Я — сама благожелательность.

— Тебя убьют.

— Возможно. — У нее осталась последняя минута, чтобы погладить его. Он силен, достоин уважения, добр. И ее враг. Этим все сказано. — Грей, вы читали «Пир»? — Она прижала ладонь к его небритой щеке. Прикасаться к мужчине совсем не то, что к женщине. — «Пир» Платона.

— Я найду тебя, куда бы ты ни шла. Ты это знаешь. Я не сдамся. Никогда!

— Вы не найдете меня. Вы даже не узнаете, где меня искать. Так вот, Платон сказал, что любовники — как две половинки яйца, которые точно подходят друг другу. Одна половина создана для второй, поодиночке мы не полны. Вместе — одно целое. Все мужчины ищут вторую половину себя. Помните?

— Сейчас чертовски неподходящее время для разговоров о Платоне.

Анник улыбнулась:

— Думаю, вторая половина меня — это вы. На небесах переполох. Скандал. Вам предназначили красивую английскую школьницу в Бате, а мне — прекрасного итальянского повара в Палермо. Но колыбели непонятным образом поменяли, и все кончилось… невозможностью, которую не выразить словами.

— Анник…

Она быстро наклонилась и поцеловала его. Казалось, он удивился.

— Лучше бы судьба вообще не сводила нас, — прошептала она. — Я никогда уже не забуду, как лежала рядом с вами, как хотела вас.

— Ради Бога…

Поднявшись, Анник сунула нож в щель между камнями, недалеко от него, чтобы ему потребовалось время достать его.

— Эйдриан прав. Нужно было заняться с вами любовью, когда имелась такая возможность.

Она вышла из часовни, не обращая внимания на то, что он сердито говорил ей в ответ, и стараясь не споткнуться об остатки своей ловушки, валявшиеся на земле.

Лошадь обрадовалась ее приходу. Ей было не по нраву заключение в зарослях шиповника. Сесть на нее оказалось проще, чем Анник предполагала, к тому же никто в брошенном монастыре не видел, что она задрала юбку сверх всяких приличий. Она позволила лошади самостоятельно выйти из монастыря на дорогу. Потом ей оставалось только ехать на шум морского прибоя да крепко держаться за поводья и гриву. Скоро рассветет. Лошадь видела дорогу, а у кромки воды она может двигаться по линии прибоя.

Анник уже проехала с милю, когда дорога выпрямилась и пошла вниз. Лошадь Анри ускорила свой аллюр.

Вдруг удар. Боль. Падение. Она тут же поняла, что это была ветка дерева, свесившаяся над дорогой. И проклятая лошадь сделала это намеренно.

Анник закричала от страха. Она ударилась головой о землю, и мир взорвался. Потом ничего.

Лошадь, показав свой норовистый характер, позволивший Анри купить ее дешевле, удовлетворенно всхрапнула и ускакала. Анник осталась в канаве у дороги, мелкий дождь падал ей на лицо.

Лучше потерять сознание. Это была ее первая мысль.

Боль заполнила голову огнем. Это была вторая мысль.

Между первым и вторым мгновениями Анник вдруг поняла. Это случилось.

Свет. Свет проник сквозь закрытые веки. С ужасом и благоговением открыв глаза, она увидела в небе рассвет. Свет везде. Свет по краю облаков.

Значит, это случилось. Доктор в Марселе со своей ненужной латынью был прав. Ужасный кусочек чего-то сдвинулся, освободил зрительный нерв и теперь бродил в голове, чтобы убить ее.

Анник стала готовиться к смерти, предсказанной доктором.

Не было ничего особенного в том, что она в последние минуты жизни смотрит на сосны. Что она растянулась в мокрой холодной грязи. Она пыталась сочинить нечто возвышенное, подходящее для столь важного момента. Но думала о своей глупости. О том, что доверилась лошади Анри. О других мелочах. Лежать ей было неудобно, в желудке — пусто. И сверкающие капельки, соскальзывающие с иголок сосен, падают ей на лицо.

Анник ждала. Протекали минуты. Ничего не происходило, за исключением того, что она еще больше промокла.

Она поняла, что не собирается умирать, по крайней мере, немедленно. Она села. В обычные времена от такой головной боли она бы вообще не могла думать ни о чем другом.

— Как странно…

Анник осознала, что по привычке смотрит на свои руки. Было удивительно опять видеть свои руки. Видеть платье, бледно-зеленое, все в грязи. Видеть… Она больше не слепой червь. Она снова Анник, Лисенок. Незаурядная шпионка.

— Я вижу! Я могу все делать!

Она встала. Ей хотелось танцевать. Летать. В канаве было полно сосновых шишек, на которых так неудобно лежать. Она взяла пять штук, крепких, тяжелых, размером с ладонь.

Анник подбрасывала их, делая простые круги. Этому она научилась у Шандора… в ту первую ночь, когда восьмилетней девочкой пришла к цыганам, чувствуя себя одинокой.

Ловить их легко, как дышать. Две и две. Полудуш. Фонтан. Очень красиво. Голова невыносимо болела, но это уже не имело значения. Боже мой, она слишком неловкая. Раньше она могла жонглировать пятью, а сегодня была счастлива, выполняя простейший рисунок с четырьмя. Детское жонглирование.

Как бы ей хотелось показать это Грею! Ее жонглирование. Ее маленькое искусство. Ловкий прием, которым она владела только для собственного удовольствия.

Ничего не потеряно за эти долгие месяцы. Глаза и руки действовали вместе. Замечательные глаза, которые могли видеть. Но Грей не увидит ее жонглирование. Никогда.

Она вдруг стала неуклюжей, пропустила шишку и потеряла остальные. Они приземлились слева и справа, прямо друг на друга.

Анник прижалась щекой к стволу дерева, того самого, ветка которого сбила ее в грязь. У нее перехватило горло, и она заплакала, печальная и несказанно счастливая.

Глава 16

Северное побережье Франции у Сен-Гру

Не обращая внимания на плач, доносившийся из рыбацкой лачуги, а также на девочку, которая вырывалась из рук двух рослых драгун, Леблан смотрел на человека, стоящего на коленях перед ним.

— Когда она ушла?

— С рыболовной флотилией. На рассвете, — невнятно произнес рыбак, у него была до крови разбита губа. — В лодке английских контрабандистов.

— Куда они направились? Порт назначения?

— Кто может сказать? У них много надежных гаваней вдоль побережья. Они…

Кнутовище Леблана полоснуло его по лицу, оставив кровавый след.

— Где?

— Дувр. Они идут в Дувр. — Рыбак опустил голову.

— Дувр, говоришь? — Леблан перевел взгляд на девочку. — Ты уверен?

— Это их место, так они всегда говорили. Не знаю, правда или нет. Они англичане.

— Это ты должен говорить правду. — Леблан еще минуту изучал его. — Анри!

Тот вышел к нему, заправляя в штаны рубашку.

— В доме ничего, только оставленные ею тряпки. Вот и все.

— Никаких бумаг?

— Никаких.

Губы у Леблана побелели. Он резко повернулся и направился к лошадям.

— Она видит. Она всех нас одурачила. Едем.

— А что нам делать с этими?

Встав ногой на подставленные руки солдата, Леблан прыгнул в седло, посмотрел оттуда на отца, потом на дочь, перевел взгляд на дом, где плакала женщина. И улыбнулся:

— Конечно, мы их наградим. — Он бросил несколько монет. — Они помогли нам. Позаботься, чтобы другие жители деревни узнали об этом.

Драгуны проскакали по монетам, следуя за ним. Рыбак ждал, когда они скроются из виду.

— Ты сказал им!… — Дочь с рыданием упала на землю.

— Кто-нибудь все равно бы сказал, а они бы перепортили еще больше женщин. — Он, кряхтя, наклонился и стал подбирать монеты, втоптанные лошадьми в песок. — Иди сюда, помоги мне. У тебя глаза лучше.

— Ты предал Анник.

— А ты думаешь, она ждала, что мы будем с ним бороться? — Рыбак старался не смотреть на дочь. — Она сама велела так сказать, если этот человек сюда явится.

— Если он ее найдет…

— Не найдет. — Он смахнул песок с монет, положил их в карман и побрел к дому. — Оставайся тут и подбери остальные. Я должен посмотреть, что с твоей матерью. Он не найдет Анник. Она Лисенок. И она дала мне обещание.

Глава 17

Дувр, Англия

В десять часов утра Анник сошла на причал в Дувре. На ней было второе лучшее платье дочери рыбака и пара крепких ботинок. Шаль, связанная из шерсти черной овцы, пасущейся на соляных болотах, укрывала ее плечи. Нож Эйдриана был прикреплен к бедру под юбкой.

Посреди Ла-Манша, в качающейся темноте, она поела хлеба и сыра с контрабандистами. Всегда интересно поговорить с людьми о том, чем они зарабатывают себе на жизнь, и теперь она знала, как нужно прятать бочонки с бренди. На прощание они дружески помахали ей, даже Тадиус, главный, который подозрительно отнесся к ней, когда она села в их лодку.

Анник стояла на причале среди куч мелкой камбалы и мидий, переживая момент полного счастья. Англия. Очень красивая.

Над ней простирался шумный город Дувр с каменными домами, поднимавшимися на холм, и замком, венчающим все это. Серо-зеленая вода омывала сваи белыми гребешками волн. Чешуя рыб в корзинах переливалась на солнце всеми цветами радуги. После месяцев темноты буйство красок пьянило Анник, кружило ей голову. Она теряла способность думать, переполненная красками и формами. Никогда она уже не будет воспринимать свет как нечто само собой разумеющееся.

Англия станет ее новой страной.

У нее было три фунта и шесть пенсов, спрятанные под нижней рубашкой, — все, что ей удалось выторговать у контрабандистов за оставшиеся ценности Анри. Она не имела ни багажа, ни крыши над головой для ночлега. Уходя с деревянного причала, она могла быть новорожденной Афродитой, вышедшей голой из моря. Она должна начать с нуля.

Практически всю свою жизнь она была шпионкой. С этим покончено. Что бы она ни сделала с планами Альбиона, шпионить для Франции она уже не будет. Это ее последнее действие в игре.

Она доберется до Лондона, разыщет Сулье и там сделает выбор. За неделю или две она примет решение насчет планов Альбиона и, вероятно, в конце концов, отдаст их англичанам. Потом ускользнет от Сулье и растворится в Англии, как ложка воды в океане. Ужасные люди, англичане и французы, которые охотятся за ней, больше не найдут ее.

В каком-нибудь тихом, уединенном месте она станет просто Анной, обыкновенной Анной, займется работой, которая не решает судьбу государств. Возможно, заведет кошку. Ее жизнь будет спокойной.

Поднимаясь по тропе, ведущей из доков, она увидела, что в одном из домов кто-то поставил на подоконник желтые цветы в голубой вазе. Желтые, как яркий шелк. Желтые, как восход солнца. Это Англия оказывала ей свой радушный прием.

Дувр, как любой морской порт, был городом сильных запахов и множества проституток. Она не собиралась тут задерживаться, ей нужно попасть в Лондон и вмешаться в большие дела.

Когда-то она познакомилась с человеком, который жонглировал огненными шарами. Секрет в том, сказал он ей, чтобы держать их в воздухе и не прикасаться к ним, тогда не обожжешь себе пальцы. Такими шарами были для нее планы Альбиона.

Сообщить англичанам несколько дат, мест высадки и маршрутов — бесполезно. Французы, узнав об этом — военная разведка не дремлет, — лишь поменяют даты, но вторжение не отменят. Или же англичане сохранят тайну, что для них нехарактерно, и устроят засаду, чтобы предотвратить вторжение. В любом случае результат будет неудовлетворительным. Другое дело, она может передать англичанам все планы. Французы не осмелятся на вторжение. Тогда изменится ход истории. Она, Анник, предотвратит вторжение на многие годы вперед.

А если она вообще ничего не сделает, этот город рыбы и шлюх весной превратится в груду булыжников. Не будет ни желтых цветов на каком-нибудь окне, ни стекол в них, даже руки, чтобы поставить голубую вазу на подоконник.

Она могла насчитать много государственных деятелей и грамотеев, которые бы точно знали, как поступить в этой ситуации, вообще не думая.

Возможно, ответы придут к ней по дороге в Лондон. Мудрец, и тоже француз, Монтень говорил, что путешествие вырабатывает удивительную ясность суждений. Этого пока не случилось, но до Лондона еще далеко. Покидая Дувр, она купит себе на дорогу хлеба. Ни к чему голодать из экономии, когда впереди долгое путешествие.

На овощном рынке возле доков Анник восхищалась апельсинами — идеально круглыми, с покрытой ямочками кожурой и такого яркого цвета, что могли согреть руки. Любуясь доселе не виданными фруктами, она заметила косоглазого человека, стоявшего у пирамиды яблок и наблюдавшего за ней. Очень интересно.

Она проявила неосторожность, прогуливаясь по этому городу. Если она еще шпионка, то должна быстрее соображать, что за ней следят.

Да. Нехорошо. Это английские власти уже нашли ее, или же длинная рука Фуше дотянулась до нее через Ла-Манш? Или косоглазый — просто вор и насильник? В любом случае она не хотела с ним сталкиваться.

Нырнув под красно-белый навес прилавка, Анник увернулась от степенных матрон и корзин с капустой. Боже, как ей сейчас не хватало мужской одежды! Мальчик ее габаритов мог бежать, словно олень, и никто бы даже не обратил на него внимания. А женщина привлекала взгляды, и головы, поворачивающиеся в ее направлении, указывали, где она находится.

Тогда прочь с рынка, от множества людских глаз. Анник выбирала маленькие улицы. Она еще не видела самого Дувра, славившегося красотой, но этот район был очень неприятный. Она бежала, сворачивая то направо, то налево в лабиринте узких проходов. Косоглазый, явно француз, судя по быстроте ног и сообразительности, не отставал и догонял ее. Раз противоборства все равно не избежать, лучше самой выбрать место.

Пусть это будет здесь. Она резко остановилась, подняла юбку и выхватила нож Эйдриана, с пятидюймовым лезвием, сбалансированный для бросания, именно такой и мог быть у месье Эйдриана. Она сняла с головы платок, отбросила в сторону, движением плеч освободилась от шали и опустила нож.

По обеим сторонам переулка высились грубо сложенные кирпичные стены домов. Кучи мусора покрывали булыжник. Это был проход между убогими каменными домами, с маленькими разбитыми окнами, запертыми дверями. Никто не придет ей на помощь, если она закричит. Никто не увидит, что здесь произошло.

Косоглазый повернул за угол и остановился, явно удивленный, что она его ждет. Он быстро осмотрелся, затем подозрительно взглянул на нее и увидел только одинокую женщину. Достав из-под куртки узкий кинжал, он начал медленно приближаться.

Анник ждала. Пусть идет.

— Зачем ты преследуешь меня? Я не хочу разговаривать с…

Она резко повернулась. Анри Бреваль загораживал свет. И путь к бегству. Она в ловушке. Угодила в нее, как идиотка, и теперь смотрит в глаза смерти.

Только не это. Анник прижалась к стене, защищая спину и не выпуская из поля зрения противников. Она — Лисенок. Она преодолела такое расстояние не для того, чтобы умереть от рук этих каналий.

Она коротко выдохнула сквозь зубы. Это не безнадежно. Их только двое. Она ударит ножом косоглазого, прошмыгнет мимо и сбежит. Незамысловатый план, но хороший. Анри далеко не борзая в погоне. Она же будет молнией.

Он ухмыльнулся. Неспешными шагами к ним приближался кто-то невидимый. Анник похолодела. Это не мог быть…

Из тени за спиной Анри выступил Леблан.

Ее охватила паника. Леблан с его умением бросать нож и холодной злобой. Леблан, который не мог позволить ей жить. Она знала, что случилось в Брюгге, но если скажет, Вобана убьют.

Заметив ее страх, Леблан улыбнулся. Однако не вытащил свой нож, не бросил его, не убил ее. Он сделал знак Анри. Он был настолько уверен в молчании Анник, что мог бросить ее своему прихвостню, словно кость собаке.

Три человека. Три ножа. Ни одного шанса.

— Иди сюда, курочка! — ухмыльнулся Анри. — Иди, мы хотим с тобой поговорить. Только поговорить.

Здесь, в Англии, не будет разговоров. Не будет ни подземной камеры, ни пыток. Здесь, на вражеской территории, Леблан только непрошеный гость. Его влияние — ничто. Здесь Леблан забудет планы Альбиона и убьет ее чтобы скрыть то, что он сделал в Брюгге.

— Я позволила тебе жить, Анри Бреваль. Помни это. Дважды я оставила тебя в живых, хотя могла убить.

— Премного благодарен. — Он насмешливо отдал ей честь.

По его тону Анник поняла, что жить ей осталось всего ничего. Леблан отдаст ее на забаву Анри, а потом они перережут ей горло. Анри уже видел ее беспомощной и дрожащей под ним. Он мысленно срывал с нее одежду.

Пусть немного потешится воображаемой картиной. Это сделает его неосторожным. Анник рискнула оглянуться. Косоглазый держал нож перед собой в вытянутой руке, как будто предлагал чашку с чаем. Неужели ему не сказали, что она умеет драться? Он слабейший из них, и она двинулась к косоглазому.

— Ты меня избегаешь? Я могу разозлиться. — Анри решил поиграть с ней.

— Прошу тебя… Пожалуйста, Анри, я все сделаю. — Она выиграла большой шаг. Еще два.

— Такой робкий маленький Лисенок? — Он игриво ткнул ножом в ее сторону. Леблан должен был сказать ему, чтобы не заигрывался.

— Если ты выслушаешь меня, только дашь мне объяснить…

Она ударила косоглазого. Снизу, быстро и точно, перерезав ему сухожилие большого пальца. Он пронзительно закричал. Нож отлетел в сточную канаву, а он упал на колени, зажимая руку и продолжая кричать.

Это была маленькая, но дорогая победа. Анри тут же бросился на нее, угрожая ножом, тесня от выхода из переулка. Он закончил игры.

Впереди был Леблан, пугающий одним своим присутствием. Сзади в канаве плакал, как женщина, косоглазый.

Анник отступила, держа нож у талии, вытянув для равновесия вторую руку. У нее всего несколько секунд, которые она использует, чтобы покалечить Анри, если сможет.

Она прыгнула к нему. Он уклонился. Но потерял равновесие. Мгновенно перебросив нож в левую руку, она ударила его в самое неожиданное место. Рука Анри была маленькой мишенью, но Анник не промахнулась. Темно-красная полоса вдоль суставов пальцев.

Теперь у него останется шрам на память о ней. Анник отскочила.

— Шлюха! — Он тряхнул рукой, и капли крови разлетелись по булыжникам. Затем поднял нож, держа его окровавленной руке на уровне ее сердца. — Я сделаю тебе больно. Прежде чем убить, я разрежу твое лицо на куски.

Он ткнул ножом ей в глаза.

Она успела заметить и отпрянула. Анри повторил выпад. Сталь мелькнула возле уха. Она в ужасе развернулась и побежала.

Леблан вышел ей навстречу. Его нож резал воздух перед ней, однако не касался лица, заставляя подпрыгивать и отступать назад, к Анри.

Она использовала ложный выпад. Бесполезно. Все бесполезно. Леблан мастерски владел ножом. Она против него ребенок. Он заставлял ее пятиться все дальше, пока она не уперлась в стену. Анри был совсем рядом. Это конец. Будет очень больно умирать. Она прислонилась спиной к холодным кирпичам, держа нож перед собой…

Анри ударил ее кулаком в живот и вывернул ей руку.

— Брось его!

Пальцы у нее разжались. Нож упал на землю. Все было кончено.

Карие глаза Анри торжествующе блеснули. Кончик ножа уперся ей в горло. Но пока не давил.

Сначала изнасилует, а потом убьет, подумала она.

Он едва успел.

Грей слышал шум драки, женские стоны и последние тридцать шагов уже бежал. Повернул за угол в переулок…

На булыжниках скорчился человек, баюкающий окровавленную руку. Это он стонал. Леблан скрывался в дальнем конце переулка. Анник была прижата к стене с ножом Анри у горла.

Взревев, Грей бросился к ним и отшвырнул француза прежде, чем тот успел перерезать ей горло. Нож отлетел. Оба рухнули на землю и покатились, ударяясь о кирпичи и доски стены. При всех своих габаритах Анри оказался не так хорош в уличной драке.

Они вскочили на ноги. Даже в тисках обезьяньих рук француза Грей провел серию ударов по животу. Анри побагровел, затем побелел, когда Грей двинул его коленом в пах. Согнувшись пополам, он корчился на земле. Все это заняло не больше минуты.

Грей пинком отбросил подальше нож Анри, убедился, что на время француз выведен из строя, после чего поднял его с колен и ударил о стену. Прежде всего плечом, где много небольших, ломких костей. Он бы вообще прикончил его. Но Анник по каким-то причинам оставляла этого ублюдка в живых. Он будет считаться с ее мнением.

Испуганный крик. Грей круто развернулся.

Леблан шатался. Лицо его искажено от боли. Его нож крутился на булыжниках, рукоятка другого ножа торчала из дорогого пальто, кровь текла по рукаву.

Анник ударила Леблана прежде, чем он успел бросить нож. Ударила в руку, а не в горло, хотя совершенно ясно, кого он собирался убить.

Леблан бросился к выходу из переулка, зажимая плечо и оставляя за собой кровавый след. Бежал, как вспугнутый кролик. Анри Бреваль с трудом поднялся, сгреб левой рукой свой нож и двинулся в противоположную сторону. Парень у входа в переулок уступил ему дорогу, продолжая хныкать. Грею оставалось только ругаться и смотреть им вслед. Он не мог взять пленных, у него не было людей, чтобы их сопровождать. А если он повернется спиной к Анник, та исчезнет как дым.

Она привалилась к стене, тяжело дыша. Появись он в этом переулке на пять минут позже… Мысль о том, что она могла лежать в грязи, истекая кровью, была как физический удар.

Идиотка, просто идиотка. Какого дьявола они превозносят ее мастерство, называя одной из лучших? Она позволила запереть себя в переулке. Незначительно ранила одного, не потрудившись его добить, затем вообще чуть не промахнулась, бросив нож в Леблана. Могла бросить и точнее. Она достаточно смела, но ей не хватает твердости. Будь она его агентом, он бы не выпускал ее без прикрытия.

— Он взял с собой нож Эйдриана, — четко произнесла она. — Как я буду резать овощи?

Анник смотрела в конец переулка, где исчез Леблан. Он впервые слышал, что она говорит по-английски. У нее был красивый голос, мелодичный, хрипловатый. Голос француженки. Сама ласка. Даже вздох этой женщины соблазнял его.

— Но я все равно не могу резать им овощи, если на нем кровь Леблана. — Она прижала ко рту кулак и засмеялась.

Нервная разрядка после боя. Ей нужно, чтобы ее поддерживала стена. Подняв свою вязаную шапку, Грей отряхнул ее о штаны и продолжал наблюдать за Анник. Она сбежит, как только придет в себя.

— В любом случае он бы не хотел, чтобы я резала им овощи. Он бы с радостью увидел, где его нож сейчас. Ему не нравится Леблан, моему другу, у которого так много ножей.

Анник откинула со лба черные волосы и посмотрела на Грея. И тут он впервые заметил, что она больше не опускает глаза.

Она его не узнала.

Искренняя, очаровательная, бледная, как пергамент, она улыбнулась:

— Большое спасибо. Я вам очень благодарна.

Грей мял в пальцах вязаную шапку, дожидаясь, когда она его узнает. Это будет конец ее радости. Опять начнется отвратительная борьба, неизбежная, как закат солнца. Он победит. Она проиграет. Он вытащит ее из этого лабиринта улиц, сотрет ее радость и увезет в Лондон.

Анник окинула взглядом его лицо, волосы, плечи, всю фигуру в вонючем рыбацком костюме. Оценивая. Одобряя.

— Странное дело. Я говорю на пяти языках, а не могу выразить, как я вам благодарна за спасение.

Почему она не узнает его? Ну конечно. Она же никогда его не видела. И не знает, какое у него лицо, не представляет себе цвет его волос и форму носа. Он может быть кем угодно.

Значит, если он ее освободит и последует за ней, она может привести его к планам Альбиона. Возможно ли это? Пожалуй, да. Он был уверен, что она знает местонахождение планов. Каким-то образом, после того кровавого разгрома в Брюгге, планы Альбиона оказались у нее. Он следил за Анник с тех пор, как она вышла из рыбачьей лодки в Дувре. С пустыми руками. Может, планы уже в Англии?

Где же эти планы? Наверное, она сейчас направляется за ними и собирается передать их Сулье.

Если она приведет его к планам, это будет для нее лучшим вариантом. Краткий миг потрясения, и все кончено. Ни долгого, хорошо отработанного допроса. Ни развращенной близости час за часом, пока он выуживает у нее секреты. На Микс-стрит, в удобной тюрьме, он вынудит ее расстаться с планами. Он в этом специалист. И, делая это, оставит на ее душе свои грязные отпечатки пальцев.

Он мог отпустить ее, и тогда Анник уже не будет его врагом. Может, она не перестанет смотреть на него как на благородного рыцаря. Может, именно этого он и хотел.

Анник знает его голос. Но его легко изменить.

Грей вырос в глубинке Сомерсета. Проводя целые дни в конюшне, он и его братья подражали речи конюхов, даже получали затрещины, когда разговаривали так в гостиной. Но, приезжая домой, он быстро переходил на этот язык. Не грех воспользоваться им и сейчас.

— Вы ранены?

— Ничуть, благодарю вас. С вашей стороны было очень смело броситься на трех вооруженных людей.

Он пожал плечами. Не следует много говорить, чтобы она не узнала его голос.

— Вы еще и скромны. Но ведь только благодаря вам меня не выпотрошили как селедку, за что я вам бесконечно признательна. Настоящий героизм с вашей стороны — без колебаний прийти на помощь совершенно незнакомому человеку.

— Любой на моем месте сделал бы то же самое. — Грей ждал, что следующее слово пробудит ее память и скажет ей, кто он.

— Возможно. Еще много альтруизма в нашей жизни. — Анник оттолкнулась от стены и подняла из грязи свою шаль. — Только не всегда он проявляется так быстро и обладает такой мускулатурой. Эту шаль дала мне подруга, ее связала ей мать. — Она встряхнула шаль. — Ее бы нашли рядом с моим телом, если б не пришли вы.

Грей снова пожал плечами. День или два он сможет ее обманывать, если будет осторожен. Это все, что ему требуется.

— Сегодня утром мне очень повезло. Даже не представляю, как мне вас благодарить.

Анник улыбнулась ему. Черт возьми, если она продолжит благодарить случайных незнакомцев, кто-нибудь заведет ее в номер ближайшей гостиницы, запрет дверь и позволит ей доказать, насколько она благодарна.

Когда она шла по переулку, спотыкаясь и время от времени держась за стену, чтобы не упасть, он шел рядом, не касаясь ее и пальцем. Единственное прикосновение, и она опознает его своей кожей.

Чувство ориентации не покинуло Анник. Вернувшись на длинную улицу, она повернула направо, и они вышли на маленькую рыночную площадь, за которой были причалы. С одной стороны она увидела ряд каменных скамеек. Она села, закрыла глаза и почувствовала, что все закружилось вокруг нее. Когда она снова их открыла, высокий человек в черном рыбацком свитере еще стоял рядом.

— Вы неважно выглядите — сказал он, вытирая руки о свитер, пахнувший рыбой.

Произношение не как у ее знакомых английских контрабандистов. Голос хриплый. Возможно от многих лет, проведенных в море, или от пьянства на берегу.

— Все в порядке, — ответила Анник, но ее била дрожь. Хорошо, что она могла сесть на чистую скамейку. — Просто я до смерти испугалась, что меня убьют. Это может испугать кого угодно, к такому нельзя привыкнуть.

Матрос был огромныйи явно сильный, как бык, что, без всякого сомнения, ценилось на лодках. Ему было где-то от двадцати восьми до тридцати. Каштановые волосы очень коротко подстрижены и лежат слоями, как черепица. Глаза темно-серые. Нижнюю половину лица покрывала щетина. Это не делало его красавцем, но для нее он был красивым.

Ей вообще нравились матросы. Она часто разговаривала с ними во многих портах Европы, выясняя, что им известно о береговых укреплениях и передвижениях военных кораблей. Большинство матросов были намного разговорчивее, чем этот.

— Не стану больше утомлять вас своей благодарностью. Но если я сегодня не умерла, то обязана этим лишь вашей ловкости и храбрости. Не могли бы вы на секунду отвернуться, чтобы я достала спрятанные деньги? — На другой стороне улицы, как в любом портовом городе, была таверна. — Дом не выглядит респектабельным, но запах у пива хороший. Однажды я путешествовала с человеком, который называл кружку пива серьезной выпивкой, хотя ему так и не удалось приучить меня к нему. Я куплю вам серьезную выпивку.

— Вы не купите мне выпивку. Вы не должны заходить туда, и вам это известно. Я принесу нам что-нибудь. Оставайтесь тут, пока я не вернусь.

В одном из углов рынка продавали готовую еду, туда он и направился. Она смотрела, как он идет сквозь толпу. Он ждал, что все уступят ему дорогу. И они уступали. Может, у него одежда простого матроса, но его уверенность говорила о привычке командовать. Он был первым помощником капитана, подумала Анник, или капитаном.

Но уж точно не рыбаком. Он слишком уверенно шел по рынку Дувра. От своих друзей-контрабандистов она много слышала об английских бандах. Морское ведомство хватало в портовых городах любого из таких парней, высокого, сильного, и тащило на свои военные корабли. Если у него, конечно, не было влиятельного защитника. Контрабандисты имели большое влияние на всем южном побережье Англии. Почти наверняка он был английским контрабандистом, как ее друг Джосая. Все контрабандисты ловкие, умные ребята, поэтому ничего удивительного, что ее спас один из них. Какая интересная, оказывается, жизнь в Англии.

Когда он выбрал прилавок, женщина тут же бросила покупателя, как залежавшуюся макрель, и поспешила обслужить его. Она была достаточно старой, эта женщина, чтобы интересоваться парой широких плеч. Или же не так глупа. Уходя, он бросил ей серебряную монету, не требуя сдачи.

Он принес Анник мидии в бумажном кульке. Они выглядели похожими на те, что она ела в Сен-Гру, в рыбацкой хижине два дня назад, хотя на сей раз это были английские мидии. Еще он принес две кружки с чаем, ловко держа их за ручки одним пальцем. Чай был с молоком и очень сладкий. Анник не любила ни то ни другое, но он спас ей жизнь, и она бы съела даже пучок луговой травы, если б он предложил ей только это.

Он сидел, пил чай и смотрел, как она достает из кулька мидии деревянной палочкой. Мимо прошли две домохозяйки с корзинками, в белых передниках и красивых шляпках. Обе стрельнули глазами в ее контрабандиста. К окну таверны подошли шлюхи, перешептываясь друг с другом и спуская пониже вырезы своих платьев. Еще бы! Ведь он так высок и отлично сложен. На несколько минут она поддалась самодовольству, пока он сидел рядом с ней.

— Меня зовут Анник. Я еще не говорила вам. Анник Вильерс. Это мою жизнь вы спасли, вмешавшись не просто в какую-то мелкую ссору, месье. Уверяю вас. Черт возьми, я решила, что теперь буду говорить только по-английски, — сообщила она, продолжая жевать. Она проголодалась, а мидии были свежими. — Я бы наверняка умерла, если б вы случайно не оказались рядом. Понимаете, Леблан должен меня убить, чтобы заткнуть мне рот. Я знаю о нем порочащие факты. Это он сбежал с моим ножом. Анри, которого вы так любезно оставили среди куч мусора, тоже был бы счастлив убить меня.

— Вы должны избегать переулков.

— Конечно. Учту на будущее. — Она доела последнюю мидию. — Но в ближайшие несколько дней мне опасаться нечего. А когда я покину этот город, Леблан меня уже не найдет. В Англии есть где спрятаться.

Теперь она была сыта. Единственное, чего ей хотелось, — это по-кошачьи свернуться клубочком и поспать.

— Благодарю за чай и мидии, было очень по-английски. Думаю, мне придется еще много выпить чаю, пока я сумею его оценить. Вы не скажете мне свое имя? Трудно искренне кого-то благодарить, не зная его имени.

— Меня зовут Роберт Фордем.

Он произнес это настолько торжественно, как будто доверял ей некую тайну. Возможно, так и было. Возможно, этот город обклеен бесчисленными объявлениями таможни о его розыске. Он ведь не знал, что она хранит множество секретов и ей можно доверять.

— Рад с вами познакомиться, Анник.

Все это время с его лица не сходило несколько мрачное выражение. Но раз он капитан, в чем она почти уверена, то привык беспокоиться за свое маленькое судно, перевозившее контрабанду. Он из тех, кто руководит людьми так же естественно, как дышит или спасает в переулке незнакомого человека. В армии Наполеона он бы уже стал, по крайней мере, генералом, но только не в британской армии, следовавшей старым порядкам.

Анник знала, что пора вставать со скамейки и отправляться в дорогу.

— Месье… Нет. Через день или два я брошу привычку говорить по-французски. Мистер Фордем, я до сих пор не могу выразить словами, как я вам благодарна, хотя у меня большой запас слов. Примите мои добрые пожелания. — В ее памяти не было карты Дувра, вообще никаких английских городов. Прикрыв ладонью глаза, она взглянула на солнце. Лондон на севере. Значит, она пойдет на север. — Надеюсь, если вы будете в опасности, к вам тоже придет кто-нибудь, чтобы спасти вас.

— Я тоже надеюсь. — Он поднялся, когда она встала, и пошел с ней. — Куда вы направляетесь?

Человеку, спасшему ей жизнь, она сказала правду:

— В Лондон. У меня есть поручение.

— Дилижанс в Лондон отправляется из центра города. Вам лучше пройти через рынок…

Она засмеялась:

— У меня всего три фунта, месье… мистер Фордем.

— Роберт.

— Роберт. — Ей нравилось это имя. Она произнесла его на собственный французский манер. — У меня три фунта и шесть пенсов. Глупо тратить их зря. Я пойду пешком.

Он нахмурился:

— Вы не сможете дойти пешком от Дувра до Лондона.

— Конечно, смогу. Я прошла пешком весь путь сюда с Юга Франции, за исключением некоторого расстояния, когда ехала в карете. И должна вам сказать, иногда пешком идти намного приятней. А это совсем пустяки. Прогулка до Лондона.

Из-за своего роста он шел медленно, чтобы держаться рядом с ней.

— Тогда идите по Кентерберийской дороге. Я вам покажу.

Он почти не разговаривал, пока вел ее по городу и наконец указал, куда идти дальше. Кентерберийская дорога вела прямо в гору и выглядела совсем не легкой, как и множество дорог, по которым она ходила в своей жизни. Когда Анник обернулась, чтобы поблагодарить его, он уже шел назад. Даже не попрощался.

На него было приятно смотреть — сильный, загорелый, с мускулатурой от переноски незаконных грузов. Контрабандисты ведут здоровую жизнь, если, конечно, их за это не повесят.

— Несправедливо, — тихо заметила Анник.

С людьми, которых ей хотелось бы избежать — например, Леблана, — она сталкивается повсюду. А человек вроде Роберта Фордема, спасший ей жизнь, спустя час покинул ее.

Несомненно, в одном из этих каменных домов у него есть жена и трое маленьких детей с синевато-серыми глазами. Он сейчас торопится к ним. Поднимаясь по дороге, Анник развлекала себя, гадая, который из этих домов мог быть его и что жена могла приготовить ему на ужин.

Белые скалы над ней имели странный цвет, как будто их сделали из давнишнего снега. Море у нее за спиной было сегодня голубым, как теплые воды юга. Она уходила из Дувра, вспоминая скалы Италии и Франции, думая о римском историке Таците, писавшем об Англии, гадая, куда направится после того, как увидит Сулье и закончит свои дела в Лондоне. Конечно, она должна найти безопасное место и чем-то зарабатывать себе на жизнь, поскольку больше не сможет получать деньги, крадя секреты. Возможно, она станет кухаркой.

Море еще не исчезло из виду, когда Анник осознала, что ее преследуют.

Глава 18

Грей догнал Флетча на открытом подъеме Кентерберийской дороги, откуда море выглядело синей линией у горизонта. Флетч пристроился на задке телеги с овощами, укрывшись среди капустных листьев с карманной подзорной трубой. Богатое воображение у этого парня.

Грей сидел на лошади Флетча. Какой же он глава подразделения, если не может одолжить у подчиненного лошадь?…

Проехав мимо телеги, Грей изобразил ножницы: это означало, что Флетч свободен от слежки за Анник. Будучи миролюбивым человеком, он игнорировал ответный жест Флетча. В конце концов, тот получит обратно свою чертову лошадь.

Грей поймал момент, когда она заметила слежку. Настороженность в отдаленной фигуре, как неподвижность оленя, почуявшего опасность. Доля секунды, и она расслабилась. Поняла, кто он. И все это она сделала, даже не обернувшись. Дьявольский агент, эта Анник Вильерс.

Когда он поравнялся с ней, она спросила:

— Вы меня преследуете?

— Нет. Я просто рядом с вами. — Он спешился, ведя лошадь на поводу.

Грей был поражен ее видом. В скучном домотканом платье, с шалью, закрывавшей голову и плечи, она походила на серовато-коричневую перепелку. Она стала неприметной крестьянкой. Мужчина проехал бы мимо, не увидев даже намека на ее красоту.

— Это софистика. Не умничайте, Роберт Фордем. Зачем вы преследуете меня?

— Чтобы защитить вас. Пока вы не окажетесь в Лондоне.

— Беда в том, что я слишком много болтаю. — Она вздохнула и продолжала идти, не оборачиваясь. — Если б я держала рот закрытым, то не попадала бы в такие ситуации. Благодарю, но я не нуждаюсь в вашей защите, месье.

— Роберт.

— Роберт, — охотно согласилась она. Скоро она будет видеть в нем только Роберта. — Всю свою жизнь я играла в опасные игры, и никому пока не посчастливилось меня убить. Даже месье Леблану, который так упорен и решителен. Я хочу, чтоб вы оставили меня одну.

Ни за что на свете!…

— Нет.

— Нет? И это все? Если б я говорила так же мало, как вы, то избежала бы многих неприятностей.

Анник остановилась, тщательно выбрала и сорвала какой-то стебель в высокой траве у дороги, потом снова пошла вперед.

— Я хочу вам кое-что объяснить, мистер Фордем. Несмотря на глубокую благодарность за мою спасенную жизнь, спать с вами я не буду.

Он уже испытал эту разительную прямоту, когда держал ее пленницей во Франции.

— Я вас и не прошу. Вы всегда так резки?

Она пожала плечами:

— Это все английский язык. Он не столь изящен, как французский. Кроме того, я почти не говорила на нем с тех пор, как была ребенком. Только читала. Я обязана это сказать. Я не лягу с вами, Роберт. Вы теряете время… если, конечно, вы не получаете удовольствие, причиняя кому-то боль или принуждая.

— Я не причиняю боль женщинам. — Ложь. Он уже один раз ударил Анник. — Я не собираюсь прикасаться к вам.

— Тогда я не понимаю, зачем вы тут.

— Вас хотят убить три человека.

— Их намного больше, Роберт. — Она думала об этом, жуя стебель и проницательно глядя на него. — Я верю, что вы говорите искренне. Но у меня большой опыт в этом. — Она вынула изо рта стебель и крутила его между пальцами. — Вы, конечно, высокий, сильный, храбрый, отличный боец. Но те люди, которые гонятся за мной, преступны и злы. Им нужно во что бы то ни стало убрать меня, и вы пострадаете. Я этого не хочу.

Глупая женщина беспокоится о рослом грубом мужчине, вместо того чтобы заботиться о себе.

— Причинить мне вред не так-то легко. Можно, я подвезу вас? Хардинг… — он понятия не имел, как Флетч называет свою лошадь, Хардингом звали его учителя латыни в Харроу, — будет счастлив вас отвезти.

— Вы не слышали, что я говорю?… Англия даже более странное место, чем я думала. Я не верю, что английские мужчины бросают свои дела, чтобы ехать в Лондон с некоей женщиной, которую встретили в переулке. Это неразумно.

Сложное дело лгать Анник.

— Вы напоминаете мне одного человека, которого я знал… Женщину. — Грей надеялся, что его неуверенность в голосе выглядит как старые воспоминания. — Не в Англии. Она была француженкой. Я плохо с ней обращался и не могу вернуться, чтобы это исправить. — Близко к правде. То, что он сделал Анник, разъедало его, как кислота. Может, в его голосе было сожаление. — Уже слишком поздно.

— «Но это было давно и в другой стране, и в любом случае женщина умерла», — процитировала Анник и снова бросила на него проницательный взгляд. — Интересно, почему вы так странно изучали меня там, в городе?

— Вы похожи на нее.

— Я не хочу быть на кого-то похожей. У меня достаточно собственных неприятностей… чтоб их увеличивал двойник.

Видимо, это было неубедительно. Грей ждал, заставляя себя смотреть на лошадь, на землю. Когда мужчины лгут, они любят заглядывать тебе в глаза.

— Я делала ошибки, — сказала она после долгого молчания, — которые преследуют меня по ночам, которые я не могу вычеркнуть из памяти. Вы спасли мне жизнь. И все равно я не могу поверить…

— Завтра я собирался ехать домой. В Сомерсет. — Рациональную, логичную Анник убедит лишь целесообразная причина. — Мне все равно придется ехать через Лондон. Я был бы рад компании.

На этом Грей заставил себя остановиться. Как говорил Хокер: когда лжешь, не приукрашивай.

— Значит, не такая уж большая разница уехать на день раньше. Может, вам это кажется судьбой, что я появилась у вас под носом. Я лично не склонна этому верить, но знаю многих людей, которые верят.

Как было бы здорово, если бы она приняла это на веру, хотя бы раз. И поверила бы ему. И привела его к планам Альбиона. И тем самым облегчила бы жизнь им обоим.

Наконец она кивнула:

— Я поеду с вами в Лондон, если вы должны сделать именно это, чтобы очистить себя от прошлого. В конце концов, я вам обязана. Но, Роберт, вы поступили бы разумнее, вернувшись на свой корабль и к вашей семье, забыв ту женщину, которая давно уже заключила мир с Господом.

— Если я доставлю вас в Лондон живой и здоровой, этого будет достаточно. Что я и сделаю.

Она, конечно, слышала уверенность в его словах и не испугалась. Хорошо. Ему до смерти надоело пугать ее.

— Тогда мы едем до Лондона вместе. Я буду вам благодарна за компанию.

Она повернулась лицом к северу, определяя расстояние.

Наконец он видит настоящую Анник Вильерс, Какой она была все годы, пройдя всю Европу в разношерстном хвосте армии, в одежде мальчика, питаясь тем, что сумела добыть.

— Англия мне нравится. Я здесь всего несколько часов, а уже встретила троих людей, пытавшихся меня убить, и одного, купившего мне еду. Плохо ли, хорошо ли, но эта страна не игнорирует меня.

Глава 19

Гостиница «Зеленый попугай», Дувр, Англия

— Я перережу ей глотку.

Лицо Анри представляло собой отвратительную выставку синяков. Рука, лежавшая на столе, была обмотана белой тряпкой.

— Осел! Думаешь, у англичан нет ушей? — Леблан быстро огляделся. Рыбаки ели жаренную с луком рыбу. За столом в углу женщина пила джин. Никто их не слушал. — Ты скоро получишь такую возможность.

— Но сначала я разделаюсь с ним. Выпущу ему кишки, как у макрели, и оставлю валяться в крови.

— Как ты уже сделал раньше?

— Никто ведь не доложил, что английский шпион в Дувре. Откуда мне было знать.

— Перестань! Скулишь, как собака.

Леблан сгорбился над разбавленным водой ромом. Его рука адски болела. Он был в Англии, в грязных доках, в опасности. Каждую минуту его могли остановить и допросить тупые британские власти. Анник сбежала от него. И виноват в этом только Анри.

— Она идет к Сулье, в Лондон, рассказывать ему обо мне ложь. Она с самого начала шла к нему. Я в этом уверен.

— Но бумаг у нее ведь нет. Мы вполне могли остаться во Франции, если вы хотите получить бумаги. — Анри, конечно, думал, что он умнее всех.

— Забудь про бумаги. Самое важное, чтобы она умерла. Она не должна попасть к Сулье.

— Мы на его территории. Когда он услышит, что мы сделали…

— Она мой агент и подчиняется мне. Я волен сделать что угодно с беглецом, который отправился в Англию без моего приказа. — Леблан одним глотком осушил стакан. Чего бы он не отдал за час наедине с этой стервой! Всего час… — Я послал Фуше сообщение, что она делает. Когда меня поддержит начальник тайной полиции, я не дам за Сулье и гроша. Тьфу! Кто может такое пить?

— Тут есть бренди. — Анри поискал взглядом официантку.

— Все это свиные помои. Ром, джин, пиво, бренди — лошадиная моча в этой вонючей стране. Возьмешь шестерых и поедешь вдоль побережья на восток. Других пошлешь на запад. Она сидит у огня в какой-нибудь рыбацкой хижине, думая, что перехитрила меня.

— Зачем ей прятаться в какой-то маленькой деревне, где все лорды, шпионы и болтуны? Она пойдет в Лондон. К Сулье. Когда он узнает, что мы в Англии…

— Хватит! — Леблан грохнул о стол пустым стаканом.

Один рыбак, потом и другие метнули взгляд в их сторону. Шлюха в углу, поспешно бросив монету возле кружки, вышла. Даже хозяин гостиницы смотрел на них с подозрением. Стиснув зубы, Леблан сдержал ярость. Он не мог приказать, чтоб этих подонков выволокли на улицу и хорошенько избили. Он, Жак Леблан, друг Фуше, здесь никто. Все… все… в руинах. Он потерял всякий шанс на планы Альбиона. Эта шлюха Анник побежит к Сулье жаловаться. Ему следовало убить их с Вобаном еще в той гостинице, в Брюгге.

Анри не умолкал:

— Я только говорю, что мы должны следить за дорогой в Лондон…

— Я не дурак, Бреваль. Я лично буду следить за почтовой гостиницей и увижу, если она сядет в дилижанс. А ты обыскивай побережье. О бумагах не беспокойся.

Планы Альбиона потеряны. И деньги, которые должны были принадлежать ему, навсегда потеряны. Сама его жизнь под угрозой. Анник заплатит за все свои многочисленные грехи.

В любую минуту она может узнать о смерти Вобана, она не должна попасть к Сулье.

— Убейте ее, как только появится. Без всяких церемоний.

— Сулье любит ее. Он будет в ярости.

— Если она труп, любовь Сулье уже не имеет значения.

Глава 20

При свете тонкого месяца Грей чистил Хардинга. Он тщательно вел щеткой от гривы к холке, крестцу и хвосту. Анник подумала, что жеребцу это нравится, он выглядел самодовольным.

— Вы неравнодушны к этой лошади. За целый день она ничего особенного не сделала, прошла немного по дороге.

— Я люблю заботиться о животных.

По мнению Анник, жизнь среди рыбы и контрабандного бренди не оставляла времени на заботу о домашнем скоте.

— Хардинг что, из вашей конюшни? Таких разводит ваш брат, обожающий лошадей?

— Спенс? Нет, Хардинг не из тех. Я позаимствовал его в Дувре, хотя Спенсу он бы понравился. Если б я привел лошадь домой, он бы попытался выиграть ее у меня в карты. И вероятно, смошенничал бы, раз дело семейное.

— Наверное, хорошо иметь братьев и сестер. Я часто так думала.

Четыре дня Грей рассказывал ей свою историю, как будто всю жизнь дожидался возможности рассказать ее неряшливой французской шпионке, идущей по пыльным дорогам Кента. Теперь она знала о доме в Сомерсете, где он вырос, где живут его родители, старший брат Спенс и младшая сестра.

Анник представляла себе огромный фермерский дом с лошадьми в конюшне, с цыплятами, которыми гордилась его мать, каждый имел свое имя и родословную, восходящую к Константинополю, и все не похожи на других. Теперь она знала, что у Роберта есть собственный дом, Тайдингз, которым управляет тетушка. Второй брат его служит в армии, и есть еще три замужние сестры, которые моложе его и живут отдельно.

Она с радостью и грустью будет это вспоминать, когда они расстанутся.

Привал они устроили в стороне от дороги. Анник переворачивала угли заостренной веткой. Она разводила такие искусные, невидимые костры уже тысячу раз. Мало дыма, и никаких искр в темноте: ничто не выдаст место их ночлега.

Роберт закончил баловать Хардинга и сел рядом с ней.

— Красивая мелодия. Что это?

— Что? О, я даже не сознавала, что напеваю. Это детская песенка. Дайте вспомнить… По-английски будет примерно так: «Пусть сточные канавы наполнятся кровью аристократов. Дайте нам вымыть руки в их кишках. Пусть тот, кто противится мнению народа, умрет, словно крыса». Ну и так далее.

— Боже мой!…

— Вот именно. Хотя мелодия красивая. Жаль, что голос у меня, как у вороны. Мы, дети, пели ее, прыгая через веревочку. Мне было шесть лет, когда мы взяли Бастилию, мы все без исключения были кровожадными. Как странно, что все мальчики, с кем я играла, теперь в армии или мертвы.

— Интересное время.

— Париж в те дни был центром вращения истории. Мечты были реальны, как уличные камни. Тысяча возможностей. То, чего вы, англичане, не понимаете. Мы, французы, не остановимся, пока весь мир не будет завоеван для революции. Наполеон оседлал эти мечты и направляет их к собственным целям.

— Думаете, мир не сохранится?

Анник знала, что нет. В планах Альбиона указана дата вторжения. Она знала каждую дорогу, по которой будут маршировать отряды Великой армии. Треть из них будет убивать и заниматься мародерством на этой дороге. Огонь костра уютно потрескивал, а она уже видела горящие дома.

— Страсть Наполеона — завоевывать, а не править. Мира не будет. Пока мы сидим здесь, он снова готовится к войне.

— Может, он выберет для вторжения какую-нибудь другую страну, где и воды кругом не так много, и флот поменьше.

— И климат получше. — Сегодня, как и вчера, их поливал дождь. Ей не нравилось постоянно быть мокрой.

— Один из римских писателей что-то говорил насчет дождей в Англии. Искажена дождем… что-то вроде этого.

Ее удивило, что Роберт Фордем, контрабандист и сын мелкого землевладельца из Сомерсета, так образован. Но возможно, он много читал, находясь в море.

— Это Тацит. Он сказал, что небо в этой стране искажено облаками и частым дождем, но сильных холодов не бывает. Думаю, положение не слишком изменилось за последнюю тысячу лет. Дожди здесь остались.

До того как чистить лошадь, Грей снял черный свитер, расстегнул на груди рубашку и закатал рукава. Он был загорелым, как все люди, работающие в море, с грубой от ветра и соленой воды кожей. В желтом свете костра он выглядел темной массивной скалой, непреклонным и очень красивым.

Раньше она могла бы восхищаться им, тогда ей еще присуща была своего рода наивность. Время, проведенное с Греем, сделало ее умнее и намного безрассуднее. Она не заставила себя отвернуться и смотреть на что-нибудь другое, менее волнующее. Она становилась слабовольной.

Костер разгорелся, скоро угли от него можно будет использовать для приготовления еды.

— Неправильно, что мы, французы, должны вторгаться сюда. — Она взглянула на Роберта. — Вы улыбаетесь, но для француза это не так очевидно. Вам, англичанам, станет лучше без ваших глупых немецких князьков, проматывающих народные деньги. Вы должны иметь республику и всеобщее голосование.

— И Наполеон принесет нам это? — спросил Роберт.

— С этого начнется. — Ее жизнь была бы проще, если б она меньше думала. — Наполеон что-то здесь улучшит. Но дорогой ценой. Когда он высадится на этот зеленый остров, то сожжет все красивые фермерские дома, мимо которых мы сегодня проходили.

— Вы не можете остановить это, Анник.

Она могла. От нее зависит, сгорят ли те дома вместе с пухлыми фермершами и босоногими детьми. Это стало ее решением, когда шесть месяцев назад Вобан отдал ей в руки планы Альбиона. Выдав их англичанам, она станет предательницей, и за это ее ждет смерть. А Вобана тут же вытащат из его постели, обесчестят и пошлют на гильотину. Франция подвергнется большой опасности, зато дети в том белом фермерском доме будут живы.

А может, и нет. Откуда ей знать?… Возможно, другие такие же невинные дети умрут вместо них. Вмешательство в судьбы государств — страшное дело.

Год назад она поехала бы в Лондон, отдала бы все в руки Сулье и выполняла бы приказы. Сейчас она уже не ребенок, и ее ответ не мог быть простым. Она перевернула на бок оранжевый уголек, сосредоточив на нем внимание. В конце концов, ей не обязательно принимать решение сегодня.

Роберт изучал содержимое корзинки, приобретенное час назад в белом фермерском доме. Под красным цветастым полотенцем лежали замечательные продукты — сосиски, хлеб и маленькие коричневые яйца.

— Я бы не осмелилась просить еду. Знаете, вы очень смелый.

— Не побоялся ужасного кентского фермера в его берлоге? — Он расстелил между ними полотенце. — Они не так опасны.

— Он мог спустить на вас собак. Я их не люблю.

— Приму к сведению.

Волосы на его груди, куда падал свет костра, были золотистыми. Она представила, как это будет, если до конца расстегнуть и снять с него рубашку. Волосы на ощупь будут как мех, а кожа жесткой. Когда она находилась под действием наркотиков, Грей для тепла завернул ее в свою кожаную куртку. Если она прижмется щекой к Роберту, он ей напомнит ту кожу. Твердые мускулы, как у Грея. И руки его будут, как у Грея. Такие же загрубевшие от работы руки он положит ей на грудь…

Анник закрыла глаза. Она не могла сказать, кого сейчас хочет больше — Грея или Роберта? Возможно, она сходит с ума.

— Вот хлеб. Сосиски. — Роберт положил хлеб на красное полотенце, сосиски насадил на раздвоенную ветку. — Не хочу больше ограничивать себя ягодами и кислыми яблоками. Это не жизнь для мужчины.

— Хорошо. Но вы заплатили фермеру. А я не могу покупать такую еду. Имея всего три фунта…

— И шесть пенсов. Да, вы уже говорили. У меня денег значительно больше…

— Поздравляю. Но я не могу взять еду и не заплатить свою часть.

— Моральные терзания?…

— Они повсюду, если ищешь. Но возможно, я глупа.

— Похоже на то. И яйца. — Они лежали на дне корзины в соломенном гнездышке, сделанном женой фермера. — Был человек, который мог сказать, от какой курицы яйцо. В Дельфах.

Он пытается ее отвлечь. Напрасно.

— Это из рассказа Монтеня. Там говорится: «Он никогда не ошибался. Имея множество кур, он мог сказать, какая из них его снесла». Не думаю, что это правда. Впрочем, я не так хорошо знаю кур. Но Монтень не поможет мне узнать, что делать с этой едой, хотя он, конечно, очень умный. Я уже приняла от вас мидии. А я не привыкла, чтобы меня кормили незнакомцы.

— Думаете, я пытаюсь вас соблазнить вареными яйцами? — Роберт выбрал одно и протянул ей, держа его тремя пальцами.

— Не будьте дураком! — Она вдруг очень разозлилась. Хотя взяла у него яйцо, и его пальцы даже не коснулись ее руки. — Вы абсолютно не пытаетесь меня соблазнить.

— Нет. — Он дружелюбно улыбался и совсем ее не хотел. Что было очень досадно. — Дорогая Анник, если б вы остановились тут с вашими цыганами, вы бы прокрались ночью в курятник того милого фермерского дома, чтобы украсть несколько яиц?

В ответ на его рассказ о жизни в Сомерсете она рассказала ему эту часть своей жизни.

— Цыгане их не едят. Знаете, как можно отличить вареное яйцо от сырого, когда жонглируешь ими? Цыплята, должно быть, нервничают.

Анник несколько раз подбросила и поймала яйцо. По дороге она уже показывала Роберту свое жонглирование. Она думала, что это произвело на него впечатление.

— Тогда притворитесь, что украли еду у меня. Это успокоит ваши моральные терзания.

— Вы приводите неубедительный довод. — Она разбила яйцо о край корзинки и бросила скорлупу в огонь.

— Украдите у меня еще и хлеб. Очень хороший костер. Научились у цыган?

— Вряд ли я вообще разводила костер у цыган. Женщины не любят, когда дети ворошат их костры, портя еду пеплом. А этой хитрости… — Анник обвела веткой сделанное в земле углубление, которое сохраняло огонь и делало его невидимым в темноте. — Этому я научилась у одного солдата в Тироле. Насколько мне известно, он до сих пор в армии, выжил. Но я не думаю, что он был хорош в бою. Просто умел его избегать, что в высшей степени необычно для человека в форме. Он мне говорил, что не любит убивать людей.

— А вы кого-нибудь убивали, когда были в армии? — Роберт перевел взгляд с жарящихся сосисок на нее. Выражение лица, как часто бывало, непроницаемое.

— Знаете, я не думаю, что вообще кого-либо убила, только оперировала. Правда, кое-кто, на кого я была зла, мог, в конце концов, умереть, потому что я ударила его ножом. Хотя этого трудно избежать. В нашей жизни происходит слишком много убийств.

— Должен с вами согласиться.

— Убийство — глупый ответ, неблагоразумный. Так сказал мне отец перед тем, как его повесили. Я убедилась, что это правда.

— Вы никогда не убивали? — Он пристально изучал ее.

— Насколько я знаю, нет. И все же я скажу вам о себе нечто такое, что меня не красит, Роберт. Тот человек, который первым бросился на меня… Я порезала ему сухожилие большого пальца. Эту рану не излечишь. Он уже не сможет ничего держать в правой руке и вообще пользоваться ею. Никогда в жизни. Я не такой уж хороший человек.

— Возможно, его следующая жертва поспорила бы с вами. Опять ваши моральные головоломки. Возьмите сосиску, пока я над этим подумаю.

Роберт протянул ей сосиску на конце ветки, чтобы она могла снять ее хлебом. Ближе он к ней не подходил. Он не говорил о жене, но, вероятно, она у него была, и он хранил ей верность. Счастливая женщина, его жена.

За дни совместного путешествия Анник изучила Роберта Фордема. Знала каждую морщинку на его лбу, едва заметный шрам на левой руке, видимо, от небрежного обращения с рыболовным крючком. Знала, как он двигается, как играют мышцы на его шее, когда он оборачивался, чтобы оглядеть дорогу за их спиной.

Это был подарок, который сохранила для нее память. Она уже не забудет Роберта Фордема.

— Завтра мы приедем в Лондон, — сказала она.

— До полудня, если не задержимся. Вы собираетесь провести ночь под мостом?

— Там или в переулке. Я недолго сплю. Мое дело займет всего несколько дней. Потом я исчезну, город недобр к одиноким женщинам, не имеющим денег.

— Я покажу вам одно безопасное место рядом с Ковент-Гарденом.

Ей очень хотелось остаться с ним в этом безопасном месте. Анник съела кусочек сосиски.

— В ней есть все специи. Иногда я нахожу английскую кухню интересной. Роберт… — Она была рада, что темно. Некоторые слова можно сказать лишь в темноте. — Завтра утром, когда мы будем в Лондоне, я пойду своей дорогой, а вы поедете в Сомерсет.

— Нет, вы этого не сделаете.

Анник вздохнула:

— Полагаю, вы знаете, что я вас хочу?

— Да.

— Так я и думала, потому что не очень умело это скрывала. Я даже не сразу поняла, что со мной случилось. Наверное, все произошло из-за того, что вы спасли мне жизнь. А также из-за человека, который был со мной во Франции. Я вам не говорила о нем.

— Не говорили.

Она медленно ела, стараясь найти правильные слова:

— Он стал чем-то вроде безумия, поразившего меня. Тогда я была одинокой, без друзей и в большой опасности. Думаю, причина в этом. Несмотря на все обстоятельства, я полюбила его. И люблю до сих пор. Но я обнаружила, что могу хотеть других мужчин. Это неловко и унизительно. В душе у меня полное смятение. Вы не должны обращать внимание на то, что делает мое глупое тело.

— Не буду.

Анник подождала немного, затем продолжила:

— Я никогда раньше не хотела мужчин. Ни одного. Это серьезный моральный недостаток — хотеть двух мужчин. Не знала, что я женщина такого сорта.

— Нет. — Кратко, сухо, без сентиментальности. — Вы ничего такого не сделали. Забудьте.

Контрабандист смотрит на обстоятельства просто.

— Интересная философия и, вероятно, правильная. Вы должны оставить меня, Роберт. Вы исполните свой долг совести, когда я перейду Лондонский мост. Иначе я вряд ли сумею устоять.

— Я не собираюсь к вам прикасаться. И я достаточно силен, чтобы отбиться, если вы забудетесь.

Анник не засмеялась, потому что это бы только поощрило его.

— Если я проживу очень долго, лет до ста, тогда я, возможно, пойму отношения мужчин и женщин. Пока что я знаю одно. Не важно, прикасаемся мы друг к другу или не прикасаемся. Нам этого уже недостаточно. Завтра мы все закончим. Полагаю, для вас тоже нехорошо быть в таком положении.

— «Мужчины умирают время от времени, и черви едят…»

— «Но не ради любви». Я теперь меньше уверена в этом, чем две недели назад, когда моя жизнь была несравнимо проще. Я не думаю, что умираю. Но с ума сойти могу.

— Я рискну. — Он не смеялся над ней, хотя в глазах таилась насмешка. — Я надежно устрою вас в Лондоне. Мы уже столько прошли вместе!… Что значит еще один день?

Он постарался, чтобы это выглядело разумным. Знал ли он, как ему легко убедить ее в чем угодно?

— Порой мне очень не хватает матери. — Она без труда говорила ему правду. Явный признак, насколько он был для нее опасен. — Прошло шесть… нет, пять недель с ее смерти. А я продолжаю думать: я расскажу ей это или я спрошу у нее то. И потом вспоминаю, что никогда больше не увижу ее. Маман знала о мужчинах все. Она была очень мудрой. Она бы сказала мне, чтоб я вообще ни часу не оставалась с вами.

— Я не собираюсь вас обижать, Анник.

Она не могла удержаться от смеха, хотя жевала сосиску.

— То же самое говорил мне он. Человек во Франции, который был недобр ко мне и кого я до известной степени любила. Знаете, вы немного похожи на него.

— Правда?

— У вас фигуры похожи. Он даже больше, чем вы, и очень сильный. Хотя вы тоже сильный, конечно. Но вы разные по характеру. В нем совершенно нет мягкости. Впрочем, таким и должен быть человек его положения. И он старше вас.

— Старше? — Роберт изумленно смотрел на нее.

— Он главный в своей работе. Должно быть, он лет на восемь — десять старше вас. Он чрезвычайно решительный, хотя вы тоже, но он совсем не так приятен. Еще он не пахнет рыбой. Это из-за вашего свитера, красивого, искусно связанного, только нуждающегося в стирке…

Пуля свистнула мимо. Задев ее волосы, как муха.

Глава 21

Рефлекс бросил ее плашмя на землю. Она тут же отползла в сторону. Ни деревьев. Ни кустов. Чистое поле. Укрыться негде. Ничего, кроме темноты, не может ее защитить. Она слышала, как Роберт откатился от костра.

Человек встал из темноты, силуэт на фоне звезд. Первый выстрел мимо. Сунув за пояс разряженный пистолет, он тут же достал второй.

Анник откатилась назад. Ее нож был под юбкой. Не достать. Человек прицеливался. Ствол пистолета следовал за ней.

Бежать не имеет смысла. Она перекатилась в сторону. Боролась с подолом юбки. Слишком медленно. Последний миг жизни, не успеть. Наконец в ее руке нож. Выбрала свою мишень. Бросила.

В ночи грохнул выстрел. Яркая вспышка. Она не чувствовала, куда ранена. Возможно, и в самом деле умирать не больно.

Нет. Она просто дура. Человек снова промахнулся. Пусть он и ходячий арсенал, но в данный момент безоружен. Ее руки были умнее, чем она, и уже ощупывали землю в поисках камня. Нашли. Она вскочила, готовая к броску.

Темная фигура сложилась пополам. Он упал неуклюже, как будто его душа уже покинула тело. Подходя к нему, Анник не сомневалась, что найдет его мертвым.

Роберт пробежал мимо абсолютно бесшумно, с пистолетом в руке. Она даже не знала, что у него есть оружие. Склонившись над лежавшим человеком, он поднял за волосы его голову и тут же отпустил.

Потом выпрямился и посмотрел на нее:

— Вы не ранены?

— Пуля меня не задела. Он мертв?

— Мертвее не бывает. — Он вытер руку о землю, отошел к костру, взял оттуда ветку, помахал ею, чтобы она разгорелась, и воткнул рядом с лежащим человеком. — Вам незачем смотреть на это, — сказал он.

— Его послал Леблан, чтобы убить меня… некоторых я знала еще будучи ребенком. Я должна посмотреть.

Мертвец был маленьким, темноволосым, лет тридцати, пуля вошла ему прямо в центр лба. Вряд ли это было случайное попадание.

— Вы его знаете? — спросил Роберт.

— Он мне совершенно не знаком. — Анник отвела взгляд. Этот человек закончил свой жизненный путь. Он ничего больше не сделает — ни хорошего, ни плохого. Он ее не интересует. После сражений она видела много убитых, лежавших на земле, как этот, и все несравнимо достойнее, чем этот убийца женщин. Она не сможет привыкнуть к смерти. Никогда.

А Роберт тем временем изучал ее нож.

— Вы промахнулись. Неудивительно, если учесть… — Он помолчал. Затем процедил сквозь зубы: — Вы не промахнулись. Именно сюда вы ударили Леблана.

— В место прикрепления дельтовидной мышцы. Это делает руку недееспособной.

— Анник, — сказал он странным, напряженным голосом, — если кто-то наводит на вас пистолет, вы целитесь ему в горло. Не в его руку, не в суставы пальцев, не в ногти. В горло. Вы это понимаете?

— Конечно.

Сейчас не время с ним спорить. Она смотрела в темноту и не видела, как он вынимает нож и вытирает его о рубашку мертвеца. Он не протянул нож ей, что было весьма предупредительно с его стороны.

Роберт что-то бормотал, обыскивая незнакомца.

— Моток веревки, кисет с табаком, домашние ключи. — Можно подумать, он ежедневно убивал и хладнокровно обыскивал людей. Но контрабандисты отчаянные и жестокие люди. — Еще ключ. Английские деньги. Французские деньги. Пистолеты. Все первоклассные. Куртка французская. Рубашка тоже. Похоже, он следовал за вами из Франции.

— Разумеется. Я наверняка чем-то обидела англичан, но все же не до такой степени, чтобы они хотели меня убить.

— Этот нам больше ничего не расскажет. Собирайтесь. У Леблана может быть тут еще десяток людей прячущихся в темноте, — сказал он, уходя за Хардингом.

На сборы у нее ушла пара минут, ей не раз приходилось спешно покидать места пребывания. Кроме того, за время слепоты она привыкла запоминать, что и куда она положила. Анник была уже готова, когда подъехал Роберт и протянул ей руку, чтобы посадить в седло перед собой.

К счастью, она была маленькой. Хардинг мог везти обоих лишь какое-то время, да и то ему было не слишком удобно.

— Я не знала, что у вас есть оружие. Где оно было?

— В кармане моей куртки. Не показывал вам, потому что не хотел вас пугать.

Хардинг сам выбирал себе путь по вспаханным полям к дороге, а там они могли перейти на рысь. Ночь выдалась ясная, с серпом луны на востоке. Над ними было десять миллионов звезд.

— Нас повесят, если поймают?

В Англии вешали даже тех, кто украл хлеб. И уж конечно, вешали за убийство.

— Нет.

— Вы слишком уверены.

— Да, уверен. Об этом можете не беспокоиться, Анник. — Он прямо и неподвижно сидел в седле. Возможно, и он чувствовал отвращение к смерти. Возможно, он прислушивался, не раздастся ли сзади лошадиный топот, означавший, что их снова преследуют.

— Фермеры придут взглянуть, почему стреляли? Или они испугаются?

— Не испугаются. Они подумают, что кто-то незаконно охотится на оленей.

Роберт прав. Это Англия. Безопасная, мирная Англия, где никто не подумает, что выстрелы означают убийство в темноте.

— До утра его не найдут. Мы уже будем далеко.

Хардинг шел рысью, их болезненно подбрасывало. Наконец они поехали шагом, и Анник смогла отпустить гриву лошади, что стало облегчением для них обоих. Она в этом была уверена и прислонилась к груди Роберта. Он крепко обнимал ее, словно боялся, что она вдруг исчезнет.

— Спасибо, что защищаете меня. И простите, что вам пришлось его убить, если даже вы к этому не привыкли. Убить человека непросто.

— Я не возражаю. Я не очень хорошо забочусь о вас, не так ли? Если б он имел более точные пистолеты, мертвой лежали бы вы. Простите.

— Напротив, друг мой. Теперь вы уже дважды спасли мне жизнь. Та женщина, из-за которой вы чувствуете себя виноватым, давно во Франции. И от ее имени скажу вам, что счет закрыт. Можете спать по ночам спокойно.

— Пока нет.

Какой упрямец! Он всегда будет чувствовать ответственность за других людей. Его шайке контрабандистов повезло с главарем.

— Как хотите. Я недостаточно умна, чтобы стать вашей совестью, не буду и пытаться. — Анник зевнула. Перестав дрожать от страха, она захотела спать. — Мне вы кажетесь вполне хорошим человеком.

Он слегка передвинулся, чтобы она устроилась поудобнее. Роберт привыкнет держать ее, подумала она. Теперь от него пахло не только рыбой, но и порохом. Если б она вышла замуж за рыбака и жила с ним в деревне, вместо того чтобы стать шпионкой, то возвращалась бы сейчас с мужем из какой-нибудь поездки. Ну и более тщательно выстирала бы ему свитер, чтобы запах не слишком напоминал о его профессии.

— Моя мать была права.

— Да?

Она чувствовала себя необычайно сильной, когда Роберт был сзади и вокруг нее. Безопасный как дом, говорят англичане. Анник зевнула. То, что она должна сказать, в конце концов, не было верхом мудрости.

— Тела всех мужчин в темноте похожи, утверждала Маман. Я не совсем ей верила, но теперь понимаю, что она была права. Я чувствую себя так, словно меня обнимает тот человек во Франции. Почему это всего лишь Кент?

— Почему лишь Кент?

— Другие называются Йоркшир, Чешир, Уилтшир или какой-нибудь еще шир. Почему не Кентшир?

— Они же не могут все быть ширами.

— О! Это все объясняет.

Анник чувствовала его дыхание, слышала, как бьется его сердце. Он потуже стянул на ней свою куртку, чтобы она не замерзла. Он спас ей жизнь, она слишком устала. Она позволила себе притвориться на короткое время, в глубине сознания, что она жена Роберта и они вместе едут домой.

Глава 22

Остаток пути она проспала в объятиях Роберта. Он сказал, что отвезет ее в безопасное место, и она согласилась.

Анник проснулась на рассвете от громыхания повозок и криков женщин, продающих молоко из огромных бидонов. Небо уже розовело, когда они ехали мимо Ковент-Гардена, который оказался не садом, а громадным рынком, полным цветов, овощей и цыплят в клетках. Роберт купил у торговца булочки, и тот протянул одну булочку Анник, сидящей на Хардинге. Его английский она вообще не понимала. Булочка была сладкой, с изюмом и цукатами.

Дальше они ехали по тихим улицам. Роберт направил лошадь в длинный ухоженный переулок между домами, немногим шире пешеходной дорожки, которая свернула к извозчичьему двору, где держали кареты и лошадей. Затем снова ехали переулками на запад и на север, от восходящего солнца. На зеленой площади окна домов были еще закрыты ставнями, а единственные прохожие, две служанки, несущие полные корзинки хлеба, с любопытством взглянули на них.

— Ваши друзья — буржуа. — Анник оценивающе смотрела на тщательно оштукатуренные фасады. — Сомневаюсь, что они пустят гостей вроде нас даже на кухню.

— Они примут нас.

Видимо, Роберт везет ее к своим родственникам, дядюшке или кузену, иначе бы он не был так уверен в радушном приеме. Время от времени Анник жалела, что не имеет семьи. Маман ни разу не говорила об их с папой прошлом, даже не упоминала место, где они родились. А теперь Анник уже не узнает.

Следующий переулок вывел их на самодовольную улицу с огороженными липами. Скукой и респектабельностью веяло от каждой двери. Анник провела немного времени в таких местах и не рассчитывала, что ей будет здесь уютно. Что бы ни думал Роберт, его почтенные родственники не обрадуются сомнительной, не особо чистой женщине в их доме.

— Мы приехали. — Роберт соскользнул с лошади.

Для моряка он довольно искусно ездит верхом, подумала она. Хотя он так же одеревенел и устал, как она, но его руки, снявшие ее с седла, остались надежными и сильными.

Анник оглядела белый дом, большой, солидно выстроенный, богатый. Роберт привязал лошадь к столбику, и они, как гости, поднялись по семи каменным ступеням к передней двери. На окнах были прочные железные решетки. Значит, это осторожный и подозрительный владелец. Как правило, Анник и сама была достаточно осторожной, но вряд ли ей понравятся люди, таким решительным образом забаррикадировавшиеся от жизненных опасностей. Дверной молоток в форме розы — медный, искусно сделанный и тщательно отполированный.

Роберт громко постучал. Минуту спустя дверь открыл юноша, одетый дорого, но без сюртука. Значит, не слуга, возможно, член семьи. Он был выше, чем она, и года на три моложе. Несмотря на ранний час, он совсем не выглядел сонным и сразу начал улыбаться. Вероятно, месье Роберт здесь действительно желанный гость.

Но Анник продолжала думать о решетках. Ни в одном из домов на этой улице их не было. Странно. Даже в такую рань у двери полагается быть слуге, а не юноше в отличной полотняной рубашке, который внимательно оглядел улицу и отступил, позволяя им войти.

Роберт быстро ввел ее в дом, в безвкусную гостиную, которой явно не пользовались. На захлопнувшейся за ней двери были замки. Дорогие замки. Помимо запахов кухни и воска, чувствовался едва ощутимый запах пороха. Дом не должен так пахнуть.

— Роберт… — Когда она хотела повернуть назад, его руки не позволили ей это сделать. — Я решила не оставаться здесь. Я не… Прекратите, Роберт.

Юноша запер за ними дверь.

— Все остальные благополучно вернулись. Мы ждали вас позже. — Он прошел вперед, чтобы открыть дверь в противоположном конце гостиной.

Остальные? Роберта ждали? Он не говорил, что собирается в Лондон. Роберт не из тех, кто лжет.

— Я не понимаю. Мне это не нравится…

Уже не имело значения, что она говорит, потому что он втолкнул ее в следующую дверь, внутрь дома. Заперев дверь, юноша последовал за ними.

— Гальба ждет вас у себя.

Гальба? Нет. Анник была потрясена случившимся и переменой в Роберте. Он быстро и решительно провел ее по широкому коридору с голым дощатым полом, где сильно пахло свежим хлебом, яйцами и ветчиной. Он молчал.

Дверь в конце коридора была полуоткрыта. В комнате за большим столом, заваленным бумагами, сидел человек. На книжных полках лежали стопки бумаг и папки, а на самой высокой — скрипичный футляр. Из зарешеченного окна был виден сад позади дома. Когда Роберт втолкнул ее в комнату, человек оторвался от работы и взглянул на них.

Анник уже знала. Она не могла ни понять, ни поверить, но знала, где находится. Это ведь была Микс-стрит, и она видела на доме номер семь. Штаб-квартира британской разведки.

Человек аккуратно поставил гусиное перо в чернильницу. Лет шестидесяти, плотный, бледнокожий, волосы абсолютно седые. Единственный цвет на лице — ярко-синие глаза, безжалостные и умные. Он пристально смотрел на нее, словно она была объектом его величайшего интереса и он долго ждал ее.

Гальба, глава всех английских шпионов.

— Кто-нибудь пострадал, возвращаясь домой? — Роберт прижимал ее, дрожащую, к своей груди. Теперь, слишком поздно, она узнала его, чувствуя полную безнадежность и страх.

— Эйдриан немного повредил рану, — ответил Гальба, — влезая и вылезая из лодок. Дойл явился вчера. Он какое-то время сидел во французской тюрьме. Без малейшего вреда.

— Нам повезло. — Роберт подтолкнул сопротивлявшуюся Анник вперед. — Сэр, разрешите представить вам мадемуазель Анник Вильерс. Анник, это, как вы уже догадались, Гальба.

— Мадемуазель, очень рад наконец с вами познакомиться.

— Ей лучше сесть. — Роберт подтолкнул ее к мягкому стулу перед столом и встал за ней, положив ей на плечо теплую безжалостную руку. — Она испугана.

Что произошло? Весь мир неожиданно перевернулся. Как она, беззащитная, обманутая, могла оказаться в этом тайном доме? Это был Грей, державший ее, и это был Роберт. В том месте, где у других сердце, у Грея только безжалостность. Ничего, что она знала о Роберте, не было правдой. Ее держали руки Грея, который боролся с ней, успокаивал ее, знал о каждой части ее тела. Но это были также руки Роберта, чей образ запечатлен в ее памяти. Тот же человек. И что ей теперь с этим делать?

Кто-то за спиной Грея проскользнул в комнату и встал, небрежно прислонившись к стене. Молодой, худощавый, одетый, как лондонский денди. Она не узнавала его, пока не посмотрела ему в глаза. Пройдут годы, прежде чем его внешность сравняется с возрастом его глаз. Он улыбнулся ей печально, с легким сожалением. Эйдриан.

Дойл тоже где-то в доме. Против нее выступают самые грозные враги. Здесь нет роли, которую она могла сыграть. Нет лжи, которую она могла придумать, чтобы обмануть этих проницательных, терпеливых людей. Она мышь в доме, полном котов.

Гальба легонько постучал по столу, чтобы привлечь ее внимание.

— Мадемуазель, поверьте, мы желаем вам добра. Я не причиню вам ни малейшего вреда, ни при каких обстоятельствах. Я понимаю, вы испуганы. Но у вас будет время, чтобы привыкнуть к ситуации.

Вот и начинается допрос. Какое-то время они будут учтивыми.

— Не так уж она для меня и нова, эта ситуация. — Голос у нее, слава Богу, не прерывался. — Я и раньше бывала в руках людей, которые чего-то от меня хотели, месье Гальба. Я не обманываю себя. В конце концов, становится больно.

— Ради Бога, — пробормотал сзади Грей.

Открыв книгу, Гальба пролистал несколько страниц и резко захлопнул ее.

— Не могу поверить, чтобы ваша мать вырастила вас в убеждении, что в этом доме британская разведка пытает людей. Для меня это невероятно.

— Вряд ли моя мать вообще что-либо говорила о британской разведке. Она ведь не работала против вас. Так же, как и я.

— Кто-нибудь когда-нибудь выдвигал подобные обвинения против моей службы? — В тоне Гальба слышалось раздражение.

Методы допроса британской разведки стали в настоящий момент срочным делом, занимавшим все ее внимание. Анник подгоняла и подгоняла свой мозг, пока он не заработал. У военной разведки Англии плохая репутация. Но люди Гальба?… На поле сражения были смерть и жестокость, в конце концов, они играли не в детские игры, но в ее памяти не было упоминания о пытках.

— Я об этом не слышала, — призналась Анник.

— Тогда не болтайте мне глупостей. Даже в испуге дочь вашей матери должна иметь больше ума. — Гальба покачал головой и сделал отметающий жест. — Я убираю это. Вы устали, потрясены, имели дело с такими варварами, как Леблан. Это подрывает ваше трезвое суждение. И в одном вы правы. Я имею в виду, что, в конце концов, вы будете сотрудничать со мной.

Кожа у нее была холодной везде, за исключением тех мест, где прикасался Грей. Она гадала, сможет ли упасть в обморок.

— Вы хоть покормили ее за целый день? — Гальба взглянул на Грея и сразу продолжил: — Глупо спрашивать. Разумеется, кормили, зная, что ее ждет. — Он сделал тот же нетерпеливый жест. — Но вы не дали ей умыться и сменить одежду. Уведите ее, пусть успокоится. Она не может думать в таком состоянии, а я не могу сосредоточиться, глядя на нее. — Пронзительные голубые глаза под седыми кустистыми бровями изучали ее. — Мадемуазель Вильерс, мы не будем серьезно разговаривать, пока вы не обретете самообладание. До вечера или, возможно, до завтра. Вам требуется время для продолжительного размышления.

Анник сидела онемевшая, неподвижная, пока Грей не поднял ее со стула.

— И вот еще что… — Гальба погрустнел. Он передвинул чернильницу и смотрел на нее. Губы сжаты, уголки рта опущены, словно чернильница разбила многие надежды. — Мы слышали о гибели вашей матери, только не знаем, как это случилось. Вы не расскажете мне?

Боль опять прозвонила в ней, словно колокол. Прошли уже недели, а боль все не утихала.

— Ее карета упала со скалы. В море. Она погибла. Близ Марселя.

Ее Маман, такая отважная, избежавшая стольких опасностей, умерла, потому что с гребня холма скатился камень. Бессмысленная смерть. Насмешка богов.

— Вы уверены, что она умерла? Никаких сомнений? — Она кивнула. — Мне очень жаль, — тихо сказал Гальба. — А теперь идите. Мы поговорим позже.

Грей вывел ее из комнаты. Эйдриан проводил ее взглядом, но Гальба сидел, глядя в книгу, с абсолютно спокойным лицом.

Это Роберт шел рядом с ней и открыл дверь на лестницу, ведущую в подвал. Это Роберт утешал ее улыбкой, как будто все в этом мире правильно и хорошо.

Но всю дорогу она чувствовала хватку Грея.

Глава 23

Как правило, все тайное и неприятное делают с людьми в подвалах, думала Анник. Ничего удивительного, что Грей и ведет ее туда. Правда, он не был сырым и ужасным, скорее, это полуподвал. Коридор устлан ковром, на стенах обои с голубым цветочным узором. Все обманчиво заурядно. Только вот арочные окна, расположенные высоко на стенах, закрыты железными решетками, глубоко уходящими в кирпич.

Не сбежишь. Все предусмотрено. Она сама и все, что ей известно, теперь в полном распоряжении британской разведки. Закрытые двери по обеим сторонам коридора выглядели угрожающе.

— Там не комната для пыток. — Грей был раздосадован. — Слева — мастерские. На другой стороне — хранилища. Полные бумаг. Никакой подземной темницы в доме нет. Я не Леблан.

— Конечно, вы более хитроумны, чем он. Намного хитроумнее.

Анник обхватила себя руками, чтобы унять дрожь. Грей открыл последнюю дверь справа и первым вошел в комнату. Она понятия не имела, что ее ждет, но все-таки не могла представить, чтобы Грей причинил ей боль. Или Роберт. Кем бы он ни был.

— Вы не настоящий. — Она стояла в пустом коридоре. Но бежать некуда. — Я рву сердце на части из-за обманщика. Марионетки. Я как девочка из сказки, влюбившаяся в фигуру на башенных часах. Порой я считала себя очень умной, но я глупа даже больше, чем грязна.

Он вернулся к двери. У него было лицо Роберта, но это не Роберт.

— Я не фигура на часах.

— Да. Вы не существуете. Вы ничто, месье Грей. Вы призрак, тряпка, хлопающая на ветру.

— Я Роберт Грейсон Монклер Фордем. Все, что я вам говорил, — правда. Мои родители, братья и сестры, дом в Сомерсете, озеро с форелью, пони, которого я научил трюкам. Я двадцать шесть лет был Робертом Фордемом. До существования Грея.

— Вы лгали мне. Вы до зубов набиты ложью.

Он улыбнулся, продемонстрировав эти зубы.

— Тогда мы с вами пара. Вы еще боитесь?

— Конечно, боюсь. Я не слабоумная, чтобы не бояться.

— Вы уже в безопасности. Вы знаете, что я не трону и волоса на вашей голове. Входите.

Он взял ее за руку и втянул в комнату, где, к ее удивлению, оказалась ванна. Сияющая, чистая, роскошная и поразившая Анник больше, чем если б это была темница.

— Ванна, — глупо сказала она.

— Так оно и есть. Надеюсь, вы сочтете ее бесконечно успокаивающей.

— Я не хочу успокаиваться. Я хочу бежать.

Он засмеялся. Он предал ее, заманил в этот дом, сделал пленницей и теперь смеялся над ней. Он совершенно бессердечный, как фигура на башенных часах.

В комнате, обшитой панелями, было два арочных окна, тоже с решетками. Сквозь матовые стекла Анник не могла ничего увидеть, но, судя по расположению солнца, окна выходили на юг. Красный турецкий ковер покрывал черно-белую плитку. В камине только начинал разгораться огонь, рядом с ним стояло высокое зеркало на подвижной раме, в котором отражалась комната. Ванна оказалась большой, с высокими бортами овальной лоханью блестящего красно-коричневого цвета. Из стены выходили странные трубки с пробками на них.

— Выглядит как дорогой бордель, за исключением этого. — Анник жестом указала на трубки. — Похоже на часть пивоварни, которую я видела однажды в Мюнхене. Что вы с этим делаете?

— Лохань для мытья. Вы что, думаете, я варю тут заключенных в кипящем масле? — Грей открыл краны. Потекла вода, это было логично, хотя она не понимала, как ее греют. — Мой палач тренируется по средам на мелких животных. Так что вам придется иметь дело со мной. Если интересуетесь насчет воды, то за стеной находятся кухонная плита и бак с горячей водой. У меня хитроумный водопровод, чтобы слуга не бегали туда-сюда с ведрами.

Слуги, которых можно подкупить. Они подумали обо всем.

— Понимаю.

— Я и не сомневался. Ванна за минуту наполнится, а вы пока разденетесь. — Грей дрожал от страстного напряжения.

Внутри у нее росло ответное напряжение.

— Вы думаете, что между нами все так просто? Вы скажете, и я разденусь?

— Я думаю, что между нами все чертовски сложно. И всегда так было. — Он закрыл краны и попробовал воду. — А почему?

Подойдя к ней, он повернул ее лицом к зеркалу.

— Будем делать все постепенно. Шаг за шагом. — Он стянул с ее плеч шаль и бросил на пол. — Это первый шаг.

— Зачем вы это делаете? Почему?

— Раздеваю вас? Безрассудство. Сумасшествие. Если вы хорошенько посмотрите на меня, то увидите, что я готов взорваться. Теперь снимем платье. Это следующий шаг. Сколько же узлов тут надо развязать. Остановите меня, если у вас есть возражения.

— Я даже не знаю, чего вы от меня хотите.

— Вы это поймете, вы же умная девушка.

— Я не имею в виду сейчас, здесь. Я имею в виду…

Анник сделала ошибку, посмотрев в зеркало. Оно показало ей совершенную оборванку с приоткрытым ртом и вытаращенными глазами. Роберт тоже был в зеркале. Его пальцы, словно шелк, касались ее спины, расстегивая платье.

— Как вы можете быть сразу обоими? — Ее голос стал молодым и смущенным. — Роберт, как вы можете быть Греем? Я смотрю, смотрю на вас, это вы оба, и я думаю, что умру от этого.

— Маловероятно.

— Я не могу делать это с вами, когда не знаю, кто вы. — Но она лгала. Не имело значения, кто из них заставлял ее так себя чувствовать.

— Давайте выясним, сможете ли? — Грей занимался узлами.

Она этого не хотела. Она жаждала этого всем сердцем. И в голове у нее была абсолютная пустота.

Он развязал последний узел. Распахнул ее платье, отвернув края, словно лепестки, и потянул вниз. Не торопясь. Платье соскользнуло с нее длинной темной колонной.

— Вы не можете представить, как я ненавижу это платье. Я хотел сорвать его каждую минуту с утра до вечера. Я мечтал об этом.

— Роберт не хотел этого, — хрипло сказала она.

— Роберт хотел этого до зубной боли. — Он спускал с ее плеч рубашку, постепенно открывая грудь. — Я — Роберт. Я знаю.

Ее руки инстинктивно попытались удержать рубашку, но она позволила ей соскользнуть. Пусть это случится с ней. Теперь она была почти голой. В борделях имелись такие зеркала, и она не понимала зачем. Сейчас поняла, видя себя обнаженной вместе с ним. Это сделало ее только женщиной без всякой одежды и с темным силуэтом мужчины позади нее. Изначальная простота. Совершенно ясно, чем скоро займется обнаженная девушка в зеркале.

Анник смотрела в пол, чтобы не видеть себя покоренной в таком дурацком смысле. Ковер был с рядами ярких цветов, вокруг ног темной кучей лежали ее платье и белая рубашка. Грей встал на колени, чтобы найти в этой куче ее нож, которого у нее не было, о котором она даже ни разу не вспомнила. Затем были сняты чулки, и она сбросила ботинки. Его прикосновение казалось бархатом на ее ногах, она вообще перестала думать.

— Боже, вы прекрасны! Ложитесь в ванну, пока вода горячая. — Он подтолкнул ее в том направлении.

Маман велела бы ей делать, что он просит. Это путь умной шпионки… использовать свое тело, чтобы соблазнить и управлять. Но соблазнили ее.

Анник шагнула в ванну, и маленькие волны гладили ее, пока она в них опускалась. Затем она погрузилась до подбородка, не сводя взгляда с Грея.

Тот сел на резную скамейку, развязал галстук и повесил его на нос одному из грифонов, служивших подлокотниками. Рядом положил куртку.

— Давайте помоем вам голову.

— Если вы уйдете, я сама помою все, что вы захотите.

Годы работы агентом не подготовили ее к такой ситуации. Впрочем, ее не подготовило бы к этому и десятилетие скаканья в аду со львами и демонами. Он улыбнулся как Роберт, медленно, ласково.

— Знаете, вы стали настоящей бродягой в ту минуту, когда вышли на дорогу. Грязной, помятой, жующей стебли травы. Я наблюдал, как с каждым шагом вы становились все грязнее и неопрятнее. У вас совершенно удивительная защитная окраска.

— Если ты бродяга, то надо выглядеть, действовать и пахнуть как бродяга. Я выучилась этому раньше, чем начала говорить.

— Но теперь вы не бродяга и вам надо помыть голову. — Он вынул из манжет запонки, положил их на куртку и начал расстегивать пуговицы рубашки.

Значит, он займется с ней любовью здесь? Отнесет ее на ковер у огня и уложит перед зеркалом? Создастся ли такое ощущение, будто с ней занимаются любовью двое мужчин — Грей и Роберт? Ее очень пугала эта ситуация, и она решила подольше оставаться в ванне, чтобы все обдумать.

Грей стянул через голову рубашку, и она впервые увидела его раздетым. У него было тело солдата. Тонкая белая линия на ребрах — это сабельный порез. Черные точки — шрапнель, четыре-пять кусочков. Были и другие шрамы, его не раз пытались убить. И никому это не удалось, потому что Грей выносливый, непреклонный и к тому же умнее, чем они.

Он стянул один сапог, отшвырнул его к камину, проделал то же самое со вторым, затем встал и потянулся. Сотни мускулов заиграли под кожей, он был очень красив. Анник захотелось потереться об него щекой, прикоснуться к нему губами.

Когда Грей подошел, она могла бы поклясться, что его глаза сверкали, как раскаленные угли. Она погрузилась еще глубже, хотя вода не могла ее спрятать. Грей наклонился, и его грудь оказалась так близко, что она без труда могла бы ее поцеловать.

— Мой вам совет — закройте глаза, — сказал он, зачерпнув ладонями воду.

Анник не поняла зачем, пока он не вылил эту воду на нее.

— Не принимаете хороших советов, да?

— Мне это уже говорили.

Выплюнув изо рта воду, она вытерла ладонью глаза. Когда он повторил эту процедуру, она уже была к этому готова. Струи текли у нее по лицу, пока она до конца не промокла. Он намыливал себе руки душистым мылом. Это был запах Роберта, не Грея. Она будет пахнуть Робертом, когда он закончит заниматься с ней любовью.

Когда они закончат…

— Вам не надо это делать. Я давным-давно сама мою голову.

— Разнообразие не помешает, верно? Пока я вас намыливаю, не открывайте глаза. У меня нет опыта.

Анник не сопротивлялась, зная, что спорить с ним бесполезно. Он совершенно безжалостный человек.

— Не дышите, — приказал он.

На этот раз она была умнее и набрала воздуха раньше, чем он толкнул ее под воду.

— Проклятие! Вы меня утопили! — Она яростно трясла головой, разбрызгивая кругом воду. И на него тоже. — Вам требовалось лишь попросить, и я…

Первый поцелуй, обжигающий как огонь, заставил ее умолкнуть. За ним последовала серия коротких поцелуев, требующих от нее ответа. Это был единственный безопасный образ действий с таким совершенно безжалостным человеком.

— Я хочу вас до безумия, — прошептал он. — И не переставал ни на минуту с тех пор, как увидел вас в подвале Леблана. Целыми днями я мог думать лишь о том, как раздену вас догола.

Он пах корицей. Удивительно, что у человека вроде Грея был такой обыкновенный, домашний запах. Видимо, это и позволило ему каким-то образом проникнуть сквозь ее защиту. Она до головокружения хотела его.

Что-то втискивалось рядом с ней ванну. Потом с другой стороны. И вот он уже на ней, обнаженный, жаждущий ее, как жеребец кобылу. Он погрузился в воду, скользнув по ее телу. Она бы могла испугаться если б у нее вообще остались какие-либо эмоции, кроме потрясения таким поворотом событий.

Она крепко держалась за края ванны.

— Вы не можете это сделать. Я имею в виду, это невозможно физически. Здесь не комната.

— Мы сейчас выясним. Держитесь за меня, не за ванну. — Он положил ее руки себе на плечи, что казалось вполне естественным. Вода забурлила, когда он поднял ее и вдруг очутился под ней.

— Видите, — улыбнулся он, — мы справились! Расслабьтесь немного, и я… Да. Правильно.

Он держал ее тело прямо над собой, направляя ее раздвинутые бедра, как будто делал это с ней уже тысячу раз.

— Прекрасно, черт возьми.

Это было… необычно. Она сидела на нем верхом, широко расставленные ноги крепко прижаты к бокам ванны. Она полностью открыта. Его жаждущая часть точно знала свое место и толкалась в него, желая войти, готовая это сделать. Его глаза были на уровне ее глаз, заполняя вселенную.

Ничто — ни предубеждение, ни совет — не подготовило Анник к этому.

— Синяки еще остались. Здесь и здесь. Я буду осторожен. — Он боец с кулаками тверже камня, а с ней он будет мягким.

— Нечестно, что вы делаете это со мной, когда я ваша пленница.

— Вы действительно так думаете? То есть вы не возражаете лишь потому, что вы пленница? Тогда вылезайте и кричите. Через две минуты появится Гальба, чтобы спасти вас. Хокер вырежет мою печень, а Дойл втопчет ее в землю. Или вы можете убить меня кочергой, она у камина. Это должно вам понравиться. — Грей медленно намыливал ей плечо, и в каждом его движении был план ее соблазнения. Он человек многих успешных планов. — Вы сами этого хотите.

— Я не…

Он вел намыленным пальцем по ключице.

— Я этого не хочу. И не сделаю.

— Хорошо, надумаете — дайте мне знать. — Он улыбнулся. — Анник, у вас были когда-нибудь длинные волосы?

— Когда я жила у цыган. Очень длинные, во всю спину.

— Мне бы хотелось увидеть вас с длинными волосами. — Грей чертил извилистые линии в мыльной пене на ее груди. Это скольжение полностью лишило ее ясности мыслей. — Они бы вот так стекали вниз. — Он показал дорожку ее длинных волос. С плеча ей на грудь. — У вас полночные волосы, полные шелка и спрятанных звезд. Вы поймали меня в ловушку без надежды на спасение.

Ей много раз говорили, что она красива, особенно мужчины, которые потом спрашивали ее цену. Но это другое. Грей считал ее красивой.

— Это не умно. Для нас обоих.

— Я знаю. Мы станем очень, очень глупыми.

— Мы должны остановиться.

— Пожалуйста, останавливайтесь. А я не собираюсь.

Грей двинулся в воде. Твердое мужское тепло скользнуло по тайным и чувствительным местам ее тела, не привыкшим к таким неразумным занятиям. Желание расцвело и жгло ее, распространяясь внутри.

— Я не могу думать, когда вы это делаете.

— А тебе незачем думать. Ты уже поняла это. Помнишь Платона? Я вторая половина твоего яйца. Мы, в конце концов, встретились.

— Может быть. Я не знаю. О Платоне легче говорить, когда у вас были связаны руки.

Он исследовал ее грудь, оставляя у пиков огненные следы.

— То, что вы со мной делаете, прекрасно. И вы прекрасны до боли, когда я смотрю на вас. Как изгиб волны или падающий лист. Я вам говорила?

— Не многими словами. — Он прихватил сосок, чтобы поцеловать его. — Они поднялись, такие розовые. Показывают, как тебе нравится, что я делаю. И вкус хороший. — Еще поцелуй. — Мыльный, но хороший. Думаю, что пока займусь этим. Останови меня, когда тебе надоест.

Анник не только не остановила его, но даже позволила его рту вести ее от одного потрясения к другому, в кружащуюся пустоту. Она стонала, всем телом выгибаясь ему навстречу. Это была полная капитуляция.

Она стала частью безумия, и он точно знал, когда она сдалась.

— Я чувствую, как тебе нравится, когда я делаю это там внизу. Остальное тебе понравится тоже.

— Я… еще решаю. Не торопи меня. Я еще решаю, да… или нет. Может, нет?…

— Ты продолжаешь думать, но уже поздно. Ты не смогла остановиться.

Грей прав. Она не может оторваться от него даже ради спасения жизни. Он гладил низ живота, где она так ждала его. Запутался пальцами в мелких завитках, однако не входил в нее. Хотя мог в любой момент. Какая пытка знать, что он сам решит, когда пора…

— Это… Я не должна.

— Ты готова, — сказал он. Хрипота из голоса исчезла, глаза стали дымчатыми, с пламенем в глубине. — Но мы будем ждать, пока каждая частица тебя захочет этого.

— Нет. — Она не могла заглянуть в эти глаза, иначе бы пропала. — Я… Нет.

Он сделал глубокий вдох и замер. Он давно был готов под ней.

— В чем дело, Лисенок? — Руки у него дрожали, когда он поднял ей подбородок, изучая ее лицо. — Клянусь, я никогда бы этого не сделал, если б не думал, что ты сама этого хочешь. В чем дело?

— Я не… я не делаю это с английскими шпионами… которым на меня наплевать. И которые… смущают меня.

— Ты не делаешь этого ни с кем, судя по имеющимся признакам. Мужчина это знает. — Он убрал с ее лица прядь волос. Она не смотрела на него. Смех, желание, нежность лились из Грея… и трезвое понимание того, что ее пугает. — Хоть немного поверь мне, Лисенок. Ты хочешь этого. Иначе я не стал бы лишать тебя невинности в ванне.

— Я…

— Я с самого начала знал. Ты. Одна ты. Неизбежно. — Он коснулся пальцем ее щеки, потом губ. Она дрожала. Оба знали, что он с ней делает. — Мы справимся. Верь мне. Хочешь немного поговорить?

— Я не могу. Ты меня отвлекаешь.

Черт, он думал, это очень смешно — вода качалась от его смеха.

— Я считаю, что еще больше отвлеку тебя. — Он поцеловал одну грудь, затем вторую.

Анник уже двигалась в его объятиях, неспособная остановиться. Но Грей еще хотел слов признания. Он пытал их обоих своими глупыми угрызениями совести. Она не столь наивна, чтобы уступить мужчине, пока он смеется над ней. Ее больше не интересовало, умно ли это, гибельно или просто неизбежно. Он ей нужен. Он будет принадлежать ей. Он сейчас увидит, как она сдается, Анник ухватилась за края ванны и поднялась. Он был готов. Она резко села на него.

И закричала от боли. Внутри что-то разорвалось. Удар болезненного удовольствия. Сладость меда.

— Боже! Подожди!… — Грей схватил ее за бедра, крепко прижал к себе, задыхаясь, с искаженным лицом. — Подожди минуту.

— Да. — Она замерла.

— Это было… Это… — Он судорожно вздохнул. — Анник, мужчины любят готовиться к делам такого рода. — Он засмеялся. — Ты чуть не свела меня в могилу, женщина. Больно?

— Нет. — Она покачала головой. — Да. Не совсем. Необычное чувство.

— Могу себе представить. — Он провел рукой по всему ее телу. — Не двигайся, а то это произойдет слишком… быстро. Я предполагал нечто медленное, искусно сделанное.

Ему не стоит беспокоиться. Внутри у нее все было очень искусно.

— Я так долго этого ждал.

Она хотела сказать ему о себе то же самое, но не смогла говорить.

— Теперь я постараюсь войти медленно.

Его пальцы скользнули вниз, чтобы открыть мягкий, чувствительный вход, и он стал осторожно продвигаться вглубь. Боль за болью. Удовольствие за удовольствием. Она задохнулась и начала двигаться.

— Спокойно, дорогая. Подожди.

— Я… я не могу.

— Можешь. Подумай о себе. — Одной рукой он держал ее за бедра, другая рука непрерывно гладила ее. — Мы никуда не торопимся. Видишь?… Когда ты не двигаешься, тебе не больно. Я делаю это, и боли совсем нет.

Анник не пыталась ответить. Ее захватил неистовый ритм скачки. Оставаться спокойной было невозможно. Он сводил ее с ума. Вверх. Вниз. Грей больше не удерживал ее. Наоборот, помогал ей, стараясь войти в нее до предела.

Снова и снова. Вокруг нее росла стена опаляющего света. И рухнула. Над ней. Везде. Она чувствовала его толчки. Да. Да! Откинув голову, Анник закричала. Она позабыла обо всем, кроме того, что должна крепко, еще крепче прижимать его к себе. Ей не больно. Сейчас ничто не могло причинить ей боль.

Удовольствие нахлынуло как волна. Затопило ее. Безграничное, сверкающее удовольствие. Когда острота этого восторга прошла, она, еще дрожащая, пульсирующая, медленно опустилась на него.

Грей обнял ее, и она лежала, положив голову ему на грудь, там, где билось сердце. Оно билось сильно и ровно, как у бегущей лошади.

— Я рада, что сделала это, — прошептала она по-французски. — Чем бы это ни кончилось.

Анник чувствовала себя легкой, словно перышко, но, попытавшись двинуться, обнаружила, что тяжела, как свинец. Хорошо, что под ней кто-то есть, иначе она могла бы утонуть.

Глава 24

Он тихо закрыл за собой дверь. Анник спала на софе в кабинете, завернутая в белый турецкий халат, — опасный французский агент, его мокрая, дорогая, уязвимая, совершенно обессиленная от занятия с ним любовью.

Наконец она стала его. Теперь он мог найти выход из любого положения, решить что угодно. Ему хотелось глупо улыбаться, скакать по коридорам. Жаль, что глава подразделения не мог этого сделать.

— В доме, считая раскладушки на кухне, девятнадцать кроватей, — сказал Дойл, который ждал его, скрестив руки на груди и прислонившись к стене. — Но тебе ни одна из них не подходит. Ты занимаешься этим в ванне. Распутник.

Большое неудобство жить среди шпионов. Они знают каждую мелочь. Никакого уединения.

— Мы должны найти ей одежду. Я не могу держать ее в купальном халате.

— Мэгги принесет ей какие-нибудь вещи. У них одинаковый размер.

— Если не считать, что Анник, как я говорю, размером со сливу и обладает хорошим вкусом, — ответил подошедший Эйдриан. Настоящий джентльмен в черном сюртуке, жемчужно-сером жилете и с рубиновой булавкой в галстуке. Он совсем не походил на человека, из которого всего десять дней назад вынули пулю. — С другой стороны, Мэгги более…

— Тут, парень, ты можешь замолчать, — сказал Дойл. Но Грей уже поднимался по лестнице в библиотеку, ему не терпелось просмотреть Монтеня и Тацита.

— Где Джайлс?

— Я послал его вымыть пол. — Дойл позволил себе короткую невинную паузу. — Кажется, в ванной случилось наводнение.

— Пришли его в офис, когда он закончит. В Кенте я застрелил человека. Мы должны уведомить магистрат.

— Ты пустился в такие беззаконные шалости… — Эйдриан шел следом, качая головой. — Флетч шлет свои поздравления и надеется, что ты вернешь его лошадь. Полагаю, это животное привязано у дома.

— Правильно. Еще одна работа для Джайлса. И напомни Фергюсону подать к обеду не чай, а кофе. Анник чай не нравится. Я рад, что вам обоим удалось выбраться из Франции.

— Я рад, что она не раскроила тебе череп по пути из Дувра, — бесстрастно произнес Дойл. — Ты можешь разобраться с делами, которые накопились, пока ты отстреливал население сельской местности. Кроме того, военная разведка знает, что Анник у нас. Они хотят ее.

— Могут идти к черту.

— Скатертью дорога. Тем не менее, на обед напросился полковник Римз. Он называет это совещанием.

— Тогда я сам пошлю его к черту.

Дойл с Эйдрианом последовали за Греем по коридору в большую комнату. Солнечный свет лился сквозь шторы, поблескивая на коллекции холодного оружия, которое тайные агенты собрали за годы службы. У камина стояли большие кожаные кресла, на одном столе лежала раскрытая «Таймс», на другом — колода карт и длинная глиняная трубка. Две стены занимали стеллажи, набитые сотнями книг.

— Мне нужны Монтень и Тацит, — сказал Грей.

— А кто… — удивился Эйдриан.

— Француз и римлянин соответственно. — Дойл подошел к полкам у камина. — Оба давно умерли, что заставляет меня удивляться, зачем я их собираюсь искать. Так… Монтень… когда я видел его последний раз, он был где-то здесь. — Он протянул руку к книгам. — Попробуем найти здесь Тацита. В красном переплете, если не ошибаюсь. Флетч рассказал нам о глазах Анник. Доктор с возом ученых степеней хочет на нее взглянуть. Его отчет у тебя на столе. Хорошая новость: возможно, это навсегда. Другие новости не так хороши — Леблан в Англии.

— Мы встретились. Он пытался заколоть Анник в переулке Дувра.

— Значит, старая новость. С ним около двадцати человек. Военные с понедельника разыскивают их на южном побережье, вот как они узнали про Анник.

Устроившись на подлокотнике кресла и достав нож, Эйдриан начал подрезать им ногти.

— Сулье кипит от ярости, благослови его хитрую французскую душу. Леблан явился на наши прекрасные берега, не имея приказа и не доложив Сулье. Переполошил всю французскую разведку.

— Было б очень мило, если б Сулье убил для нас Леблана, — ответил Дойл, продолжая исследовать книжную полку. — Невелика потеря.

— Можешь передать, что Леблан ранен в предплечье правой руки. У Анри Бреваля порезаны суставы пальцев. Я мог сломать ему ключицу. Остальное сделала Анник.

— Смертоносная девочка, — сказал Эйдриан. — И ты привел ее сюда, чтобы опустошить ряды нашего персонала. Восхитительно!…

Дойл насмешливо фыркнул.

— Говоря о нашей смертоносной девочке, я спрашиваю себя… — Эйдриан изучал свои ногти. — Почему ванна? Она, конечно, быстра, как маленький угорь, но ты ведь не хочешь лишить ее невинности в воде?… Девственниц это пугает. С девственницей это надо делать на плоском месте. По крайней мере, сухом, И мягком, если ты можешь это устроить. Затем…

— Я могу обойтись без советов эксперта по лишению девственниц невинности. — Грей чувствовал, как пылает его лицо. — Это не тема для обсуждения.

— Тебя отделали, парень.

— И ты не оставишь девушку спать в одиночестве, — Голос Эйдриана приобрел резкость. — Ты должен быть с ней, когда она проснется.

Грей знал, что Хокеру не нравилось его обращение с Анник. Справедливо. Ему оно тоже не нравилось.

— Она должна покорпеть над решетками, пока не убедится, что я заманил ее в ловушку. Какое-то время она будет привыкать к этой мысли и не захочет меня видеть.

— И ты не получишь удара в живот, если она разозлится, — сухо заметил Эйдриан.

— И это тоже. — А главное, он избежит соблазна опять заняться с ней любовью, пока ей больно.

Тацит оказался на нижней полке, в красном переплете, в трех томах. Это был первый том. Когда Грей листал страницы, ему бросился в глаза отрывок: «…Искажено облаками и частым дождем, но сильных холодов не бывает». Она права, слово в слово. Вот и доказательство, если оно ему требуется. Но Грей уже знал, кого он сегодня утром обманом привез на Микс-стрит. Он поставил книгу на место.

— Нужно запереть дом, повернув ключ в замках два раза.

— Уже сделано, — ответил Дойл, — как только она вошла.

Это могло быть самым безопасным местом в Англии. И все же оно не было достаточно безопасным для того, что носила в себе Анник.

— У Леблана есть деньги и люди. Он хочет ее смерти. Как ему до нее добраться?

Рука с ножом у Хокера замерла.

— Какой-нибудь старый вояка… меткий стрелок.

— Поставим дополнительную охрану. Будем наблюдать за округой. Пусть Анник не подходит к окнам, — говорил Дойл, идя вдоль полки и глядя на корешки.

— Поджечь дом. Выбить из пушки входную дверь. Синильная кислота в следующей партии кофейных зерен. — Нож исчез в рукаве Хокера. Он встал и начал мерить шагами бухарский ковер. — Ранец с бомбой через стену. Кобра, пушенная в дымоход. Отравленные стрелы. Подкоп. Вооруженные головорезы у задней двери. Обычная доставка тебе пакета с начинкой.

В изобретательности Хокеру не было равных.

— Ты не можешь достать кобру в Англии. Хотя поговори с Фергюсоном насчет еды. Это возможно.

— Я знаю, где взять кобру, — сказал Эйдриан.

— Ты бы нашел. — Дойл вытащил книгу. — А вот и наш друг Монтень. Ведь мы ищем Монтеня?

— Я хочу проверить. Человек в Дельфах, который мог узнать яйца. Где это?

— Боже мой! Ты выбрал, что я знаю, «Опыты». Где-то в середине. Однажды я это переписывал в Итоне. Хотя забыл, что я такое сделал, чтобы заработать особое наказание.

— Ищешь одно из умных высказываний Анник? — Подойдя к окну, Эйдриан изучал Микс-стрит, возможно, находя способы кого-нибудь убить.

— Нет, мое.

— Вот оно. — И Дойл прочел: — «Там есть люди, особенно один в Дельфах, который так хорошо видел различия между яйцами, что не принимал одно за другое. Он никогда не ошибался, имея много кур. Он мог сказать, какая из них его снесла». Тебе нужно именно это? Ты что, интересуешься французской философией?

— Анник знает эти строчки.

— Анник образованная женщина. Полагаю, она…

— Я сказал всего три слова, а она процитировала остальное. Я выбрал из Тацита насчет погоды, чертовски невразумительное. И она тоже знала. Спорю, открой любую из этих книг в любом месте, и она процитирует всю страницу. Она знает их наизусть. Когда она успела?

Дойл полистал страницы, захлопнул книгу и поставил на место.

— Невероятно. Ты прав.

— Она бродила по Европе, следуя за армиями. Как она могла ходить в школу, сидеть там, учить эти книги слово за словом?

— Не могла. Я должен был это понять. — Дойл выглядел очень недовольным собой. — Она из тех, у кого особая память. Я слышал о таких. Хотя никогда не встречал.

Эйдриан вдруг шлепнул ладонью по стене.

— Карты! Она сказала, что карты у нее в голове. Я не слушал.

— Так вот почему они посылали десятилетнего ребенка в армейские лагеря. — Дойл сердито прищурился, размышляя. Его старшей дочери было десять. — Они не могли упустить такой шанс и воспользовались особой памятью. Одели ее мальчиком и привлекли к этой работе, как только она смогла выживать самостоятельно.

Она выжила. Но каково жить, помня каждую морозную ночь, каждый марш-бросок, каждую смерть? Не забывая. Ничего удивительного, что она заполнила свой мозг философами.

— Анник все носит в голове, — сказал Грей, скрестив руки на груди, как будто прижимал ее к себе.

Все трое стояли, глядя друг на друга, обдумывая подтекст.

— Французы об этом знают? — Дойл сам ответил себе: — Только не Фуше. Тот бы запер ее в клетке. Или убил. Скорее бы убил. Кто знает об этом?

— Ее мать наверняка. — Эйдриан снова шагал от камина к окну, потом обратно. — И Вобан. Оба умерли. Похоже, знает Сулье. Он выбрал ее, привлек к работе, когда она была еще подростком. Думаете, Сулье и Вобан использовали ее в роли курьера, гоняя по Франции с посланиями, которые нельзя обнаружить? Разумеется, не Леблан. Тот не знал.

Мать. Вобан. Сулье. Все трое использовали ее для передачи тайных сообщений. Она была идеальным тайником. Кто-то, скорее Вобан, по какой-то благословенной причине решил передать ей в Брюгге последний секрет.

— Планы Альбиона у нее.

— Может, хватит? — Эйдриан развернулся и посмотрел на них. — Мне плевать, что сказал Леблан. Мне плевать, что она была в Брюгге. Она не убивала хладнокровно наших людей.

— Я со…

— Вобан ни при каких мыслимых обстоятельствах не послал бы эту девушку убивать. Ни за что! Никогда! Она не может воткнуть нож в горло человека за кучу золота. Как ты мог провести с ней две недели и не понять этого? Я увидел это за шесть минут.

— Я согласен. Это не она.

— Она… ты согласен?

Приятно иногда застать Хокера врасплох.

— Я видел, что Анник не убила четверых между Парижем и Лондоном, хотя они делали все, чтобы убить ее. Эта женщина не убийца.

— Тогда хорошо. — Эйдриан одернул сюртук. — Правда торжествует.

— Но планы Альбиона у нее. — Грей поднял руку. — Нет, послушай меня. Я сам это видел. Она знает маршруты вторжения, шаг за шагом. Она не скрывала свои знания от какого-то матроса, которому верила, который спас ей жизнь и который не имеет ничего общего со шпионами и секретами, по крайней мере, часть войск пойдет по Кентерберийской дороге. Она представляла, где погибнут люди, когда вторгнется Наполеон, на каких улицах, на каких склонах холмов. Я видел в ее глазах сожженные деревни. Планы у нее.

Эйдриан не согласился, но молчал.

— Тяжелый груз для человека вроде нее, — сказал Дойл.

— Это съедает ее заживо. Она могла быть тем спартанским мальчиком с лисой под рубашкой, грызущей его.

— У нас, конечно, нет выбора. — Дойл взял со стола колоду карт и начал тасовать их, перебрасывая из одной руки в другую. — Мы возьмем планы. Ей повезло, что это сделаем мы, а не военная разведка. Полковник Римз не отказался бы от пыток. — Он развернул карты веером и сложил их.

— В чем дело? — бросил Эйдриан через плечо и снова принялся ходить. — У нас все еще впереди, разве не так? Что касается меня, то я люблю раскаленный нож и тонкую кожу между пальцами ног. Чувствительная точка у женщин. Я всегда говорю: умный человек может сделать с ножом что угодно.

— Ты досаждаешь Роберту, — сказал Дойл.

— Правильно замечено.

Анник завербовала себе пару сильных защитников. Хорошо.

Из кабинета внизу не доносилось ни звука. Она должна бы уже проснуться и обследовать запертую комнату. Она испугана. Он не мог так поступить с ней, не испугав. Но ее мозг лихорадочно работает. Если б даже она просто стояла здесь, часть ее билась бы о решетки, стремясь вырваться. И его работа — держать решетки на месте.

— Без насилия. Без боли. — Но они уже знали это. — Без угроз. Без принуждения. Мы не станем даже убеждать ее. Она сама уговорит себя делать то, что нам требуется. Думаете, почему она в Англии? Чтобы отдать нам то, чего мы хотим. Добровольно.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Дойл, обдумав эту мысль. — Она шла сюда не прятаться. Она шла сюда не ради собственной безопасности. Она здесь, чтобы удержать французский флот от выхода в море.

Грей кивнул:

— По своему характеру она не могла поступить иначе. Она понимает, какой вред эти планы могут нанести Франции. Она пока еще не приняла решение. Но когда ей придется выбирать между резней, которую устроит Наполеон, и помощью Англии, она выберет последнее. Кто бы ни дал ей эти планы, он, должно быть, знал это.

Но Грею хотелось выяснить и другое. Что могло произойти в Брюгге, в результате чего Анник оказалась с планами Альбиона?

— Я почти хочу, чтобы мы применили насилие. Тогда она может возненавидеть меня, а не себя.

— Как глубокомысленно, — пробормотал Эйдриан.

— Предупреждать тебя — значит попусту тратить слова, — вздохнул Дойл. — Всегда так и было.

Глава 25

Сохо, Лондон

Двое мужчин бесцеремонно прошли мимо бездельников у двери таверны.

— …наблюдая за Микс-стрит, — говорил Анри, хромая за Лебланом. — Они докладывают, что она вошла в дом с самим Греем. Из британской разведки. Это уже несчастье.

— Ты должен был убить ее тогда, в Дувре. Почему меня окружают одни идиоты?

— Вы не поняли? Человек, которого мы держали в Париже… это был тот самый Грей. Без сомнения. Точно подходит под описание. Это он бросился на меня в Дувре. Он был с ней еще в Париже, когда вы их посадили в одну камеру. — Анри сжал кулак и вздрогнул от боли. — Черт побери! Этот человек меня покалечил.

— Ты хуже, чем калека. Ты болван. Никаких доказательств, что это Грей, нет. — Леблан пнул черную собаку, обнюхивающую край канавы.

— Мы держали главу подразделения британской разведки в нашем замке и не сообщили Фуше. Мы позволили ему бежать. Если это выйдет наружу, я бы не хотел встретиться с Фуше.

— Ты его не встретишь. — Леблан скользнул взглядом по Анри. Тот сунул руку под сюртук, где у него был нож. — Ты привел с юга людей? Деньги? Все готово?

— Да, все сделано. Использовать женщину всегда ошибка. Вы этой шлюхе верили, а теперь она раздвинула ноги для этого Грея и выдает наши секреты. Пора с этим кончать.

— Но без тебя. Сейчас ты для меня бесполезен с твоим сломанным плечом. Мне нужен человек, умеющий стрелять. — Леблан оглядел пустынную улицу. С одной стороны на нее выходил переулок, темный, кривой, уединенный. — Пошли. Эта дорога короче.

Глава 26

— Какие красивые. — Анник взяла платье из узорчатого шелка. — И вы говорите, они английские?

Она до сих пор ходила в белом купальном халате Грея. Ему доставляло удовольствие завертывать ее во что-нибудь свое. Его аккуратная спальня с голубыми парчовыми шторами и широкой кроватью сейчас выглядела неряшливой гардеробной из-за того, что везде были разложены его вещи и одежда.

— Платье для обеда? — Грей выбрал бледно-зеленый наряд с вышитыми на лифе цветами. — Думаю, это.

Все платья были превосходно скроены: одежда женщины, обладающей вкусом и утонченностью. В коробке на полу лежало нижнее белье, совершенно новое, изысканно нескромное, как любое виденное ею в Париже. Весьма необычно для пленницы надевать к обеду подобную одежду. Анник знала это, потому что несколько раз была в плену.

— Вы даете мне платья своей подруги? Очень мило с ее стороны. — Ей не нравилось, что Грей знаком с женщиной, которую мог попросить о таком одолжении. — Если подумать, сколько в вашей жизни респектабельных женщин, то удивительно, что мне иногда дарят такое белье.

Судя по выражению его лица, она не сомневалась, что он хотел видеть ее в этих шелках и кружевах. Он уже представлял, как снимает их с нее и укладывает ее в свою постель. Конечно, он глава подразделения, но он еще и мужчина.

Анник обнаружила, что она сейчас не в том настроении, чтобы лечь на спину и заниматься любовью на этой большой кровати с голубыми покрывалами. Ей хотелось ударить его, не до смерти, но сильно.

Повернувшись спиной, она сбросила купальный халат и надела выбранную рубашку, все одним движением, так быстро, что он лишь мельком увидел ее наготу. Это был ее ответ на его взгляд. Он поймет. Он человек тонкого восприятия.

— Милая комната. — Анник натянула через голову зеленое платье и разгладила его на бедрах. Сидело отлично. У его подруги размер почти такой же, хотя грудь побольше. Красивая женственная грудь. — Я вижу, здесь много опасных вещей. На вашем месте я бы не слишком мне доверяла. Меня лучше держать в темнице, которой, по вашему утверждению, здесь нет.

— Никаких темниц. Есть удобная, скучная комната, где я держу опасных людей. Показывать не стану, не хочу испугать до потери сознания. Я обещал Гальба, что ты будешь вести себя разумно.

— По крайней мере, я не брошусь на вас с одним из этих соблазнительных предметов, которые вы тут разбросали. И не в данный момент. — Она пыталась дотянуться до застежки на спине, но Грей быстро подошел и сам взялся за дело. — Благодарю. Трудно без посторонней помощи надевать модное платье.

Грей наблюдал за ней, словно пытаясь разобрать ее на части, как ящик с секретом. Он ведь ее следователь, его задача — разобрать пленницу часть за частью. Невыразимо пугающе быть ящиком с секретом. Он застегнул последнюю застежку.

— Мэгги купила гребень. Он на туалетном столике.

— Мэгги Дойла? Вы хотите сказать, что все это принадлежит ей? Я удивлена. Дойл, окончивший Кембридж, покупал жене такие платья? И белье? Я представляла ее совсем другой!…

Грей не стал дожидаться, пока она возьмет гребень, и начал сам расчесывать ей волосы. Расчесывал и затем приглаживал рукой. Обычное дело, как заход солнца или пребывание в море. Мужчина делает это для принадлежащей ему женщины.

Анник посмотрела в зеркало. С припухшим красным ртом и придурковатым взглядом она выглядела как женщина, только что отдавшая кому-то свою невинность. Эпизод в ванне уже не казался ей столь очевидным, поскольку она сняла купальный халат. Грей превратился в джентльмена. На нем были вечерний сюртук темно-синего цвета и жилет в тонкую красно-белую полоску. Тяжелое кольцо с печаткой тускло поблескивало золотом, когда он вел гребнем по ее волосам. Не красавец. Но мужчины вроде Грея съедают красивых денди на завтрак дважды в неделю. Будь она глупой девочкой, то была бы ослеплена.

— Когда я сбегу из этой тюрьмы, я найду себе цыгана — моложе, загорелей и красивей, чем вы. Я буду заниматься с ним любовью в амбарах и стогах сена, пока не почувствую к нему то же, что сейчас чувствую к вам.

Она сказала это, чтобы задеть его, освободиться. Ей не понравилось то, что она увидела в собственных глазах, когда смотрела в зеркало.

— Надеюсь, ты довольна собой. Но ты не изменишь того, что между нами произошло, Анник. Даже с полсотней молодых цыган.

Она не хотела слышать правду. Она высвободилась и стала наводить порядок на туалетном столике.

— Нельзя любить своего тюремщика. Хотя тюремщики ошибочно полагают, что заключенные их любят. Если б вы не захватили меня, к этому времени я бы давно ушла. И через неделю вообще бы вас забыла. — Или через месяц. Или через год. Или никогда. — Все, что между нами произошло, было только физическим влечением.

— И это тоже.

— Я не хочу ничего чувствовать по отношению к вам. Понимаете? Вы можете себе представить, что такое не иметь даже ночной рубашки? Так зависеть от мужчины, что даже просить у него одежду? Это плохое основание для дружбы.

— Я знаю. Это делает ее намного труднее. Сегодня ты будешь со мной спать?

Он спрашивает. Не требует. Просто спрашивает. Анник не знала, как бороться с такой хитростью.

— Я могу отказаться?

— Конечно, можешь. В доме пять или шесть свободных комнат. Одна как раз напротив, через коридор. Я оставлю дверь незапертой. Придешь ко мне?

— Я очень глупа.

— Думаю это значит «да». — Он улыбался. Анник позволила ему победить.

— Я приду к вам на цыпочках, ночью, через коридор, открою дверь и лягу рядом с вами. Я уже прислушиваюсь, что ваше тело говорит моему. Если б вы даже принесли меня в эту кровать, не утруждая себя уговорами, я бы все равно хотела вас.

— В коридоре холодно. Спи ночью со мной, в этой постели. — Он так хорошо знал ее, что почувствовал ее кивок. — Ты должна это сказать.

— Да. — Она совсем потеряла стыд.

— Давай закрепим твое решение.

Он прижал ее к себе, тело к телу, вдыхал запах ее волос, тихонько рыча. Анник тронуло до глубины души, что у него вызывает желание даже ее запах. Его руки тоже хотели ее. Она закрыла глаза, чтобы оказаться с ним в темноте. Все исчезло, кроме ощущений. Жар между ног распространился по телу. Она горела изнутри. Она была пьяна от этого. Она была…

Она была Анник Вильерс, а этот человек был ее врагом.

Она сразу отпрянула, тяжело дыша.

— Я сделала… — Ей пришлось заговорить снова: — Я сделала с вами ошибку. Потеряла себя.

— Ты еще не привыкла к этому.

— Не опекайте меня, месье. Я становлюсь безрассудной, если это касается вас. Так может случиться с кем угодно. — Пройдя босиком по комнате, она села на краешек стула. Мэгги Дойл обеспечила ее шелковыми чулками с белым узором. Изысканные. — Возможно, я обрету разум и буду спать одна. Кто знает? Вы не можете вечно меня запутывать.

— Мы запутываем друг друга.

— Но один из нас — тюремщик. Вы хотите, чтобы я это забыла. Вот почему вы так нежны. Что касается меня, то я предпочитаю искренность. Лучше изводите меня допросами. Тогда я вспомню, что пленница. Будь у меня хоть капля гордости, я бы не легла к вам в постель, а играла шлюху.

Наступило молчание, оглушительное, как удар грома. Между ними потрескивало напряжение.

— Так вот что вы делаете? Играете шлюху?

Анник не смотрела на него.

— Я обучена делать это, если меня схватят.

— Пленница и тюремщик? — С ней разговаривал Грей, не Роберт. — Если только это, тогда приступим к допросу. Расскажи мне о планах Альбиона. Кто их тебе дал? О! Почти безупречно. Ты выглядишь удивленной и обиженной. Прекрасно.

Ее вдруг сковал холод. Потому что он был в гневе и потому что этот человек мог видеть сквозь ложь. А сейчас это единственное, что ей принадлежало. Она завязала подвязку, чтобы не спадали чулки.

— Я никогда их не видела, хотя все считают, что я ношу эти планы с собой, как кошка своих котят. Я не знаю почему…

— Ты носишь их в своей голове.

Анник окаменела. Он не может этого знать! Не может! Никто этого не знает!

— Я не понимаю, что вы имеете в виду.

— Каждая страница, каждый список, каждая карта. Все это здесь, в твоей памяти, между Расином, Вольтером и Тацитом. Вот почему Леблан так и не смог их найти. Он не знает, где искать.

Она медленно надела туфли, которые он ей откуда-то принес. Нужно двигаться. Мозг отказывался работать. Он знает. Он знает! Как он может знать?!

Он смотрел на нее и ждал.

— Я не хотел лишить тебя дара речи.

Она выстояла под ружейным огнем. Она украла дипломатические депеши прусского военного командования. Она — Лисенок. Нельзя сидеть, как немая идиотка! Только великая сила духа заставила ее пожать плечами:

— Это сантименты. И очень глупая теория.

— И что ты собираешься делать с этими планами, Анник? Стоять на берегу и махать, когда подплывут французские корабли? Ты, конечно, знаешь, где они высадятся.

Во рту у нее пересохло.

— Я не говорю, что не знаю вообще ничего. Я бесподобно умная женщина, но я действительно не знаю о вторжении. Вы несете полный вздор.

— Ты ненавидишь Бонапарта. Возможно, ненавидишь его с Вандеи. Ты в Англии, чтобы остановить вторжение. Ты шла из Марселя, слепая, одинокая, потому что знала о предстоящем.

— Я повторяю вам. Я лояльная француженка и ничего об этих планах не знаю.

— Когда у тебя не будет выбора, ты, в конце концов, передашь мне планы Альбиона. Ты не можешь поступить иначе.

Что-то у нее внутри лопнуло и рассыпалось. Возможно, ее храбрость. Грей знал. Он сложил мельчайшие кусочки — злобу Леблана, ее неосторожные слова — и все разгадал. Секрет ее памяти. Выбор, который стоял перед ней и мучил ее. Решение, которое она должна принять. Он даже знал, что она решит. Это один из великих шпионов, равный Сулье и Вобану.

— Проклятие! — Он в мгновение пересек комнату. — Я тебя напугал. Я обещал себе, что не буду этого делать. — Ее щека была прижата к его парчовому жилету. — Мы поговорим. Мы только поговорим. Я не собираюсь заставлять тебя делать то, чего ты не хочешь. Но план Бонапарта — настоящее безумие. Мы оба это знаем. Он нанесет такой же вред Франции, как и Англии.

Да, Грей вел себя по-умному. Подтачивал ее храбрость, как мышь подгрызает деревянную стенную панель. Она перед ним беззащитна.

— Я не хочу говорить о французской политике. Это сложная и гнетущая тема.

— Хорошо. Не будем говорить. — Он положил подбородок ей на макушку. — Просто держись за меня.

С закрытыми глазами, в темноте, она словно вернулась во Францию, когда была слепой и знала Грея только на ощупь и по запаху. В одной из комнат пробили часы. Семь ударов. По напряжению его мускулов у нее под руками она поняла, что их маленькое перемирие закончилось. Перемирия все таковы, они рано или поздно кончаются.

Грей отпустил ее.

— Днем я не должен был заниматься с тобой любовью. Я заставил тебя не доверять собственному решению. Лучше поверь мне, если твое тело меня не хочет. — Он провел кончиком пальца по ее ушной раковине. — Видишь? Даже от такого прикосновения ты отстраняешься, считая, что я пытаюсь тобой манипулировать.

— А разве нет?

— Я не знаю, как тебя убедить. Мое желание так велико, что я не могу трезво мыслить.

— Что вы со мной сделаете, когда я откажусь стать ради вас предательницей?

— Этого не случится.

— Конечно, так вам думать удобнее.

— Ты хочешь обещаний? Пожалуйста. Что бы ни случилось, я буду защищать тебя от Леблана и Фуше. Если даже продолжу тебя пугать.

— Жаль вас разочаровывать, но вам не испугать меня. В этом деле вы любитель, а я видела специалистов.

— И это хуже всего. Ты чертовски сложна. Я бы не любил тебя, будь ты глупой, но это облегчило бы жизнь нам обоим. — Грей вздохнул. — Обед уже начался. Спускайся и поешь.

Глава 27

В доме на Микс-стрит была чисто мужская обстановка. На стенах висели старинные карты и архитектурные рисунки в темных рамах. На столах, мимо которых она шла, — папки, газеты, пустые кофейные чашки, мужские перчатки, небрежно брошенные в широкую вазу. Ни цветов, ни безделушек.

Столовая находилась рядом с комнатой, где она спала днем. Анник запоминала коридоры и лестницы в доме, который стал ее тюрьмой. В конце концов, она будет знать его очень хорошо. В главном зале она постояла у зеркала, чтобы последний раз оглядеть свой туалет.

— Платье хорошо сидит. Милое. Невинное. — Грей вдруг нахмурился. — Слава Богу, ты безобидна, как бенгальский тигр. Ты хорошо знаешь полковника Джозефа Римза из британской военной разведки?

Внешне Анник ничем себя не выдала, но желудок у нее свело. Франсуаза, ее подруга, шпионка высокого класса, однажды была арестована по необоснованному подозрению и допрошена Римзом, который с большим удовольствием пытал женщин. После этого ей потребовалось несколько месяцев на лечение.

— Я слышала о нем. Пару каких-то мелочей.

— Значит, тебе известно, что нам предстоит. Ты должна с ним встретиться.

— Да, я здесь, а мной интересуется военная разведка. Мне следовало об этом подумать.

— Ты мне веришь?

— Нет. Возможно. До некоторой степени. Это странный вопрос.

— Поверь мне. Под этой крышей Римз не обладает никакой властью. Я никому не позволю обидеть тебя.

— Это же сказал мне и Гальба. Я бы скорей поверила, если б это не повторялось так часто.

— Даю тебе слово.

Для него это решило все. Он был английским офицером, прежде чем стал командовать шпионами. Возможно, она действительно верила ему.

Грей открыл дверь в прекрасную комнату идеальных пропорций, с обоями на китайские сюжеты и шторами из белого жаккарда, которые были задернуты, чтобы скрыть решетки на окнах. За столом уже сидели мужчины и одна женщина.

— …избежать столкновения, — говорил Эйдриан, когда она вошла в комнату. — Лазарус мог бы даже надеяться…

Он умолк и вскочил с места. Другие мужчины тоже поднялись: Гальба, сидевший во главе стола, месье Дойл, которого она легко узнала, юноша Джайлс, открывший ей дверь, и худой незнакомец с каштановыми волосами. Последним нехотя встал невысокий краснолицый человек. Полковник Римз, подумала Анник.

— Мадемуазель, надеюсь, вы отдохнули?

Гальба тут же потянул ее к столу и разыграл целый спектакль, представляя ее Дойлу, который назвал себя виконтом Маркемом, его жене леди Маркем, оказавшейся совсем непохожей на женщину по имени Мэгги. И самое удивительное, она была француженкой с речью аристократки, чего вряд ли стоило ожидать от Мэгги. Худой человек, похожий на библиотекаря, наверняка очень важный шпион, был преподобным Томасом Пакстоном. Когда Гальба представил ее полковнику Римзу, тот даже не взглянул на нее, только презрительно усмехнулся. С Эйдрианом и Джайлсом она познакомилась сама.

Грей посадил ее между Гальба и Эйдрианом, заняв место слева от Римза.

— Полковник, — вежливо произнес он, садясь.

— Майор. — Краткое, нелюбезное приветствие в ответ.

Грей и полковник ненавидели друг друга. Остальные просто не любили Римза. Обученная замечать такие нюансы, Анник видела, что Дойл, Эйдриан и ученый Пакстон сидели, как обычно сидят в незнакомой таверне, готовые мгновенно вскочить: на краешке стула, руки на столе, ноги твердо стоят на полу. Каждый мужчина в комнате исподтишка наблюдал за полковником Римзом. Это был обед на уровне военной хитрости.

Эйдриан прошептал ей, чтоб она не беспокоилась, у Грея все под контролем. Хотя Анник говорила, что не хочет есть, он положил ей на тарелку картофель, цыпленка и зеленый горошек, делая вид, что советуется с ней.

Гальба возобновил прерванный разговор:

— Твоя виновность, Эйдриан, станет известной. Лазарус не дурак, ты подумал о последствиях?

— Если мы не вмешаемся, к концу недели Уайтчепель будет по колено в трупах. Я только хочу…

— Вам не требуется совать туда свой нос, вот мое мнение, — вмешался полковник Римз. — Пусть откусят себе яйца и подавятся ими. Пока мы не прекратим эти бессмысленные действия…

— Вы, армейские парни, такие грубые и прямолинейные, — невозмутимо прервал его Эйдриан.

— Я хочу знать, почему эта французская шлюха щеголяет тут, как будто она…

— Но здесь не какой-то мужской, со шлепаньем по бедру, обед в ваших бараках.

Грей сделал незаметный жест, и Эйдриан умолк.

— Вы тут гость, полковник, и здесь присутствуют леди. Эйдриан, налей вина мадемуазель Вильерс.

Поскольку Грей сделал это умышленно, она позволила Эйдриану наполнить ее бокал.

Полковник злобно повернулся к Гальба:

— Скажите мне, почему эта чертова потаскушка, французская шпионка сидит за обеденным столом?

Гальба позволил себе выразительное молчание, подчеркивая грубость полковника, потом тихо сказал:

— Мы не будем сейчас обсуждать это, полковник. И в таких выражениях. Меня, Эйдриан, настораживает вмешательство в хозяйство Лазаруса. Это провокация с нашей стороны.

— Не с нашей. С моей. Я действую самостоятельно. Анник, ты не вырастешь большой и сильной, если не съешь эти овощи.

Она действительно не ела, слушая, как он защищает свой план, наверняка опасный и сложный. Она в любом случае не могла есть, пока рядом с ней кипел от злобы полковник Римз. Но вино пахло как превосходное бордо.

— Твое решение? — Гальба посмотрел на Грея.

— Нужно попытаться. А потом будем иметь дело с Лазарусом. Груз заберет Уилл.

— Окно второго этажа. Знаешь… — Эйдриан метнул взгляд на Римза. — Багаж, который я получаю, весит пятьдесят шесть фунтов. Я могу принести его одной рукой.

— И это все, что у тебя есть, — сказал Грей. — Твое плечо еще не зажило. Делай сам, если должен. Но Уилл пойдет с тобой.

Вот так Грей принимал решения по важным делам, посылая опасных людей на кражу и заботясь об их безопасности. В такого человека легко влюбиться. Увидев, что Анник смотрит на него, он улыбнулся мельком, как мужчина своей возлюбленной и словно кот, очень довольный полосатой кошкой. Это был комплимент, но смущающий, хотя никто за столом не знал, на что он ей намекает. Потом он уже разговаривал с Дойлом:

— …Поставь еще двух сторожей. Гальба будет в гостевой комнате, но Пакс уйдет перед рассветом.

Молчаливый Пакстон потянулся через стол за бутылкой вина.

— Я пойду обычным путем. Если у тебя есть сообщения, дай мне их вечером.

— Я тебе уже дал. — Гальба поднял бокал. — Легкого путешествия.

Грей, Дойл и Эйдриан тоже выпили.

Анник вспомнила, как ребенком она носила в Лионе хлеб и вино к столам вроде этого и сидела тихо, как мышь, пока мужчины и женщины занимались приготовлениями и уходили один за другим на опасные задания. Молчаливый тост… Позже друзья тоже пили за нее когда она вошла в ближайший круг людей Вобана. Грустно было смотреть на это как посторонней.

— Насчет записки. — Стул Гальба скрипнул. — Мадемуазель Вильерс, мы должны прояснить ситуацию для всех заинтересованных лиц. Я сожалею, что дал вам так мало времени, чтобы успокоиться.

Анник отложила вилку, перестав мучить овощи.

— Я вся внимание.

— Вы хотите сопровождать полковника Римза и отдать себя под защиту военной разведки? Я так не думаю. Нет, полковник, вы сможете высказаться позже. Выбирайте, мадемуазель. — Она покачала головой. — Значит, нет. Вы остаетесь с нами. Тем не менее, я бы предпочел, чтобы вас не отвлекали призрачные надежды. Я полагаю, вы собираетесь бежать.

— Не исключены различные возможности.

Анник не пыталась выглядеть молодой и наивной, здесь такое не пройдет. Вместо этого она придала лицу выражение, с каким сидят в опере, — внимательное и непонимающее.

Грей это оценил. В глазах у него мелькнуло удивление.

Реакция Гальба осталась неизвестной.

— Давайте рассмотрим эти возможности. Конечно, вы не без умственных способностей, но вы недооцениваете свою важность на игровом поле. Это вполне обычно для человека вашего возраста. Роберт, можешь проводить мадемуазель Анник к входной двери и открыть ее.

Полковник Римз подскочил, как задиристый петух:

— Она француженка! Вы не имеете права! Девушка моя, черт побери!

Он мог бы показаться нелепым со своим дрожавшим брюшком и зажатой в руке салфеткой. Но для того, кто вскоре мог попасть в его камеры для допроса, он смешным не казался.

Выводя Анник из комнаты, Грей своим телом защищал ее от брызжущего слюной полковника, стоявшего на их пути. Римз вынужден был отступить. Он развернулся, чтобы прорычать свои возражения в лицо вежливому Гальба, который представлял для него опасность иного рода, чего полковник не сознавал.

Его шумные протесты были слышны даже у входной двери. Когда Грей открыл ее, на них пахнуло холодным ветром. Пока они стояли на пороге, он внимательно оглядел дома напротив. Видимо, ищет меткого стрелка, подумала Анник.

— Полковник боится, что вы меня отпустите. Глупец, верно? — спросила она.

— Он корыстный сукин сын.

— И это тоже. — Она взглянула на спокойную улицу. — Вы открыли для меня дверь, как велел Гальба. Вы хотите мне что-то показать, и я догадываюсь, что это может быть.

— Конечно. — Грей махнул в сторону большой черной кареты, ожидавшей перед домом. — Карета Римза. Внутри здоровые молодые люди, которые проявляют к вам огромный интерес. Все из его личного отряда морской пехоты. Он взял троих.

— Даже троих? Полагаю, это своего рода почет.

— Вы имеете репутацию среди шпионов. Можно их вообще игнорировать, потому что Римз не посмеет вас тронуть. Помните это. А теперь посмотрите направо, дальше по улице. Номер шестнадцать, с окном на фасаде, где фонарь. Это агент Сулье держит нас в поле своего дружелюбного внимания. В садике за домом он выращивает разные травы и каждый год на Рождество презентует нам мешочки с лавандой. Сегодня у него гости. Французы. Они сейчас у окна, смотрят на нас. — Грей позволил ей уяснить информацию и затем продолжил: — Когда Сулье получит от Фуше приказ, у него не будет выбора.

Оба знали, что смертный приговор Фуше мог уже дойти до Лондона.

— Трудные времена для Сулье.

— Да. Мы пока не имеем никаких сведений о Леблане. Возможно, он уже в Лондоне. Теперь смотрим налево. — Там стояла телега с лошадью. Киркомотыги, лопаты и горы кирпича загромождали тротуар. Два человека, совершенно в неурочный час, ремонтировали кирпичную стену одного из домов. — Наши местные царские агенты.

— Я учу русский. Хотя они еще не вторглись во Францию, но я хочу быть готова.

— Думаю, твоя память очень способствует изучению языков. Итак, кто у нас еще? Французские роялисты на Брэдли-стрит, две или три группы, в основном следят друг за другом. Роялистов трудно различить. Порой они даже сами не уверены, что они роялисты.

— Больше никого? — Анник чувствовала усталость. Просто невероятно, что ею интересуется столько людей. Извращение какое-то. Они не могли знать, что она носила в голове.

— Еще один. На углу. Видишь мусорщика? Это человек Лазаруса.

— А-а, Лазарус… У которого Эйдриан собирается ночью что-то украсть. Я не знаю это имя.

— Лазарус не политик. Он управляет преступниками этого города, занимается драгоценными предметами. Он продаст твои знания вместе с тобой, за самую высокую цену. — Рука Грея сжала ей плечо. — Ты быстро ему все расскажешь. Он… профессионал.

— Интересное соседство. — Грей привел ее сюда, чтобы напугать. Пусть узнает, что преуспел, он это заслужил. — Они все ломают голову, почему я в вашей штаб-квартире, красиво одета и гуляю на свободе. Именно этого вы добиваетесь, не так ли? Показать им, что не причинили мне вреда?

— Сулье вздохнет с облегчением.

— Не будьте пренебрежительным. Сулье покупал мне пирожные на бульваре Сен-Мишель, еще когда носил меня на плечах. Он повел меня в оперу, когда мне было восемь. Я надела белое платье с голубым поясом. Он научил меня вскрывать замки. Ему не доставит удовольствия меня убить.

В течение часа Сулье узнает, что она здесь. И появится вопрос, не стала ли она предательницей. Грей сделал это умышленно. Ловкий ход.

— Пойдемте в дом. Я замерзла.

Римз еще кричал и бил кулаком по столу, используя английские слова, которые она пока не выучила. Не глядя на него, Анник заняла свое место за столом рядом с Гальба и положила на колени салфетку.

— Вернулись? Хорошо! Ваша еда стынет.

— А полковник уже повторяется, — милостиво добавил Эйдриан.

Римз повернул к ним голову, как разъяренный бык:

— Она идет со мной! Немедленно!

Анник была уверена, что полковник не мог отдавать приказы Гальба. Почти уверена. Ну почему она не потрудилась лучше узнать британцев?

Гальба не повысил голос:

— Юрисдикция неясна. Садитесь, полковник. Давайте не будем ссориться из-за одного французского оперативника, чья полезность еще под вопросом.

Анник постаралась выглядеть как некто, чья полезность тоже находится под вопросом.

— У военной разведки приоритет. Черт возьми, она моя, пока я с ней не закончу! — Оглядев ее, Римз яростно сжал пальцы. Он уже точно представлял, как будет ее допрашивать.

— Ваша организация получит доступ ко всем нашим документам. Но мадемуазель останется с нами.

— Я говорю…

— Это Англия, полковник. — Грей шагнул к нему. — На этот раз за вашей спиной нет вооруженных людей. — Он сделал еще шаг.

Римз отступил. Только на шаг. Но все заметили, что он дрогнул, как собака перед волком. Все знали, что он боится Грея.

— Проклятие! — Повернувшись, он грохнул кулаком по столу перед Гальба. Серебро зазвенело. Бокалы подпрыгнули. — Лучше возьмите себе другую красивую шлюху для своих игр! Вы узнаете, что у меня есть власть забрать ее!

Полковник вышел не оглядываясь, и юный Джайлс молча побежал за ним, чтобы отпереть ему двери.

— Он свое получил, — дружелюбно заметил Дойл. — Надеюсь, ты ничего из сказанного им не слышала, Мэгги, потому что это было невежливо.

— Ядовитая маленькая тварь. — Леди Маркем, она же Мэгги, пригубила вино.

Анник медленно выдохнула. Она чувствовала себя так, словно была сделана из древней бумаги, которая сейчас от прикосновения рассыплется и ее унесет ветром.

— Римзу выпадает мало шансов изводить красивых шпионок. Он страшно разочарован, — сказал ей на ухо Эйдриан и взял ее за руку. — А для нас это обычное дело. Мы плохо обращаемся с женщинами большинство дней недели. Вот почему я держу твою руку, когда тебе хочется, чтобы это Грей… наконец он появился.

Тот был уже рядом, и она уткнулась лицом в его жилет.

— Он тебя не тронет. Это одна похвальба. — Грей ласково гладил ее волосы. — Ты меня не слушала, когда я сказал, что ты в безопасности?

— Роберт, уведи ее отсюда, — велел Гальба.

— С ней все будет в порядке. Дайте ей минуту.

— Мы окажем ей несколько любезностей, но уединенность — за пределами наших возможностей. — Гальба отвел взгляд. — Маргарита, простите, что вам пришлось быть свидетельницей всего этого. Вы знаете причины, заставляющие меня терпеть полковника Римза.

Дойл усмехнулся:

— Черт, Мэгги не поняла и половины слов, которые говорит полковник, верно, дорогая?

— Конечно, поняла. Я научилась многим вульгарным словам у тебя.

Все очень старались не смотреть на нее. Анник не могла упасть в обморок от страха и жалости к себе на глазах английских шпионов и аристократки. Она перестала цепляться за Грея.

— Не беспокойтесь. Со мной все в порядке.

Тем не менее, Грей не отпустил ее, за что она была ему чрезвычайно благодарна.

— Сожалею, что провел тебя через это. Мы должны были показать ему, что ты под моей защитой. Под защитой Гальба.

— Я в восторге, что услужила вам, играя роль дрессированной обезьяны. Хотя мне совсем не нравится, когда шумные, раздраженные мужчины спорят о том, кто поведет меня в свой подвал, чтобы пытать.

— Римз не сможет до тебя добраться, — спокойно ответил Дойл. — Ему не пройти мимо нас.

— Простите, что мы расстроили вас, мадемуазель, — сказал Гальба. — Мы отложим наши переговоры.

Какой вежливый!… Шумный полковник с его угрозами был меньшей опасностью, чем люди в этой комнате.

— Нет смысла откладывать.

— Может, и нет. Вы не хотите удалиться, чтобы спокойно поесть?

— В этом нет необходимости.

— Попытаетесь допить вино? — Она покачала головой. — Я не пытаюсь вас подпоить. Одним стаканом бордо это не сделаешь. Нет? Тогда принесите вина и перейдем в другую комнату.

Эйдриан толкнул двери, отделявшие столовую от кабинета, где Анник спала раньше на софе. Очевидно, теперь она будет на ней сидеть. Грей захватил ей бокал с вином, она не пила, но хотя бы могла чем-то занять руки. В столовой Джайлс складывал грязную посуду в кухонный лифт.

Они молча сидели в удобных креслах, словно давние знакомые. Пакстон отодвинул штору и смотрел сквозь решетку на небо, оценивающе, словно собирался плыть на корабле, Эйдриан тихо спорил с Дойлом насчет крыши и веревок. Гальба сидел в широком кресле недалеко от нее и смотрел в огонь. Через несколько минут Джайлс внес поднос с чашками и серебряным кофейником, хотя это была Англия, и она ждала, что снова подадут уже надоевший чай. Анник гадала, то ли у них такой обычай, то ли это часть вечера, устроенная для нее. Грей стоял за ее креслом, очень близко, его сюртук касался ее спины.

— Начнем разговор, мадемуазель, или вам требуется еще время? — спросил Гальба.

— Поздравляю вас с экономией угроз. Кажется, вы не сказали мне и двадцати слов за весь вечер, поэтому я дрожу от ужаса.

Старик досадливо хмыкнул.

— Я вижу, разговаривать с вами не имеет смысла. Роберт, уведи ее наверх. Мы вернемся к этому, когда вы станете более спокойной. Завтра…

Анник осмелилась прервать его:

— Месье, перед таким разговором я не могу стать более спокойной.

— Тогда, ради Бога, выпейте кофе. Джайлс, дай ей чашку. Или встаньте, закричите, ударьте Грея ногой в живот. Все, что угодно, если это необходимо вам, чтобы успокоиться. Мысль о деловых отношениях с испуганной женщиной ваших качеств меня ужасает.

Она знала почти наверняка свои действия на следующий час.

— Я не буду пить кофе. Вообще ничего. Вместо этого давайте поговорим. — Она решительно отставила бокал с вином.

Рука Грея передвинулась к ее затылку, под волосы, она чувствовала ее теплоту. Он сделал это, чтобы успокоить и подбодрить ее. Как легко убедить женщину, что она любима, ей требуется лишь немного доброты, когда она испугана и одинока.

— Я бы предпочел называть вас Анник, если позволите, — сказал Гальба.

Он не хотел быть официальным, угрожая ей.

— Соберись и ответь Гальба, — тихо посоветовал Грей.

— Конечно, вы можете называть меня Анник.

— Я не стану злоупотреблять вашей любезностью. Анник, вы тщательно обдумали свой выбор? Позвольте мне напомнить, каково ваше положение. У входной двери шакалы нескольких стран. Где-то недалеко отсюда Жак Леблан затевает ваше убийство. Это то, что ждет вас, если убежите. Ждут вас также ваши французские хозяева. Роберт говорил мне, что вы больше не хотите служить Фуше. Это верно?

— Да.

— Политика? Или потому, что из-за недостатка воображения Фуше заставляет вас работать куртизанкой?

Анник не ответила. Незачем объяснять мотивы своим похитителям.

Гальба сменил положение в кресле, будто ему стало неудобно сидеть. Джайлс принес ему кофе в такой маленькой чашечке, что она исчезла в его руке. Все ждали, пока Гальба пил кофе, а он не торопился, видимо, подыскивая слова:

— Я не осуждаю выбор вашей матери. Она была великой патриоткой. Но этот путь не для всех. И не для вас.

— Нет.

— Тогда выбор невелик. Ваши французские хозяева, шакалы, ожидающие вас за дверью, или британская разведка.

— Хорошенько подумай. — Эйдриан сел на кушетку рядом с ней. — Лисенок, ты раз пять спасла мне жизнь, я хочу вернуть долг. Я не позволю Гальба сделать тебе что-либо ужасное.

— Я спасла тебя лишь дважды. И да, ты не позволишь ему сделать мне что-то ужасное, мой брат. — Защита Эйдриана согревала ее. Они это знали. Он тоже знал. — Ты делаешь много того, чего не хотел бы делать. Грею обидеть меня трудно, у него осталась совесть, чего не скажешь о тебе. Но вы оба это сделаете.

Грей еще крепче сжал ее, возможно, потому, что она это сказала, возможно, почувствовал в ней перемену. Вместо того чтобы еще больше испугаться, она разозлилась. Но Анник смотрела на Гальба:

— Вы говорите о выборе? Зачем вы дразните меня тем, что я бы сделала, если б получила свободу? Это как детская игра — «пуговица, пуговица, у кого пуговица?». Пуговица у англичан. Что вы с ней сделаете?

Гальба это понравилось, он предпочитал, чтобы она не боялась. Он допил кофе и отставил чашку.

— Я предлагаю обмен. Мне нужна информация, которая у вас в голове. А вам нужен выход из западни, в которую вы попали. — Анник молча ждала. — В обмен на планы Альбиона вы будете защищены от Фуше. Я уничтожу Леблана. Это в моих силах. Я дам вам новое имя и дом, анонимный и безопасный, где никто не будет вас преследовать. — Он не спускал глаз с ее лица. — Передав мне планы, вы избавите себя от груза тысяч смертей, которые принесет вторжение. Что бы ни случилось, это уже не будет вашей ответственностью.

Анник почувствовала озноб, поняв, что ее могли соблазнить несколько хорошо выбранных слов. Ей очень хотелось освободиться от трудного выбора. Она почти хотела закрыть глаза на вред, который принесет Англия ее стране, и побыстрее избавиться от этих планов. Гальба заметил ее колебания, и она устыдилась.

— Это честная сделка, Анник. Принимаете?

Дойл и остальные притворялись, что заняты кофе или пятном на стене, только бы не смотреть на нее. В камине потрескивал огонь. Анник уже поинтересовалась дымоходом, он был перегорожен решеткой. В этом доме перекрыта каждая щель. Выхода отсюда не было.

Ее освободят от ужасного выбора. Они умны и хитры, они точно знали, что ей предложить.

— Месье Гальба, я не хочу, чтобы меня допрашивали те, кто сторожит вашу дверь. Я не хочу возвращаться к Фуше, не очень приятному хозяину. Но я скорее вернусь в Париж и стану для него распутницей, как моя мать, чем стану предательницей для толстого, седого и хитрого английского шпиона вроде вас.

Эйдриан хохотнул, вскочил с кушетки и подошел к окну. Мэгги на другой стороне комнаты подавила смешок. Грей крепче сжал ее плечо. Еще крепче.

Анник смотрела на узор ковра, не узнавая цветы. Может, таких и не существовало. Но ей больше не хотелось никуда смотреть.

— Французская патриотка, — сказал Гальба. — Полнейшая неразумность. Мы, по крайней мере, выяснили свои позиции.

Когда Анник рискнула поднять глаза, его лицо было совершенно бесстрастным. Возможно, в душе он смеялся. Коты наверняка веселились, когда мышь пыталась вырваться от них.

— С этого момента разговор становится предсказуемым. Джайлс… — Юноша, ставивший чашки на серебряный поднос, тоже смеялся, не делая попытки это скрыть. — Джайлс, проводи мадемуазель… Нет. Мы прекратим эти французские глупости и дадим ее мыслям лучшее направление. Проводи мисс Анник и представь ее Тини как нашу гостью. Затем отведи ее в спальню Грея и оставь там. — Гальба встал. — Спокойной ночи. Мы еще поговорим. Нам есть что обсудить.

Грей заботливо поднял ее и помогал стоять.

Они знали, что планы Альбиона у нее есть, и собирались их получить, а все это радушие — лишь маска, скрывающая это желание. Лучше смотреть на вещи реально.

— Спокойной ночи, месье Гальба. — Она сделала реверанс, как поступила бы девочка из хорошей семьи. — Мы обсудим все, что хотите. Но пока я в этом доме, я не буду ни есть, ни пить. Так что у вас совсем немного времени, чтобы со мной покончить.

Глава 28

— Впечатляющая женщина, — сказал Пакстон, когда за ней закрылась дверь. — Поздравляю, что вам удалось вывезти ее из Франции.

— Может, Фуше подсадил ее к нам, чтобы свести Грея с ума? — Эйдриан все еще улыбался.

— Может быть, — ответил Дойл. — Мы даже не знали, насколько она хороша.

— Я знал. — Грей очень ею гордился.

— Если ты знаешь Анник так хорошо, скажи мне, как мы толкнули ее на подобную глупость? — Эйдриан плотно задернул шторы, не оставив даже щелки, куда мог бы просочиться свет из комнаты. Он был абсолютно серьезен и раздражен, когда повернулся к ним. — Это ее я должен был сегодня ночью вытаскивать из окна второго этажа. Как видите, она несправедлива. — Он метнул взгляд на Гальба. — Я не позволю вам делать с ней что-нибудь ужасное.

— Никто и не собирается причинять девушке вреда, если, конечно, Тини не покусает ее по дороге наверх.

Дойл поднял бровь:

— Вы ожидаете, что это сработает? Против ее политического идеализма в таком возрасте?

— Я надеялся устроить продолжительный диалог и предотвратить такого рода бравурное представление, которым мы только что наслаждались. К несчастью, она задумала этот фарс раньше, чем я заговорил с ней.

— Вы думаете, это блеф? — спросил Дойл. — Я — нет.

Гальба посмотрел на Роберта:

— Твое мнение?

— Не блеф.

— Эйдриан?

— Не блеф.

Гальба кивнул:

— Таково и мое мнение. Я назвал это бравадой, хотя на самом деле она поступила весьма разумно. Это единственное оставшееся у нее оружие. Полагаю, она не будет даже пить.

— И пить. Ничего. — Грей закрыл глаза, стараясь вспомнить, когда он почувствовал ее намерение. — Она задумала это, отказавшись от кофе. Она все решила, услышав ваше предложение, но в какой-то миг она хотела сказать «да». Она не собирается так легко сдаваться.

— Она дает нам меньше двух дней, чтобы убедить ее разумными доводами или наглядно показать, что мы злодеи, — сказал Гальба. — Безоружная пленница вырвала из наших рук контроль над ситуацией. Восхитительно!

Дойл раскинулся в большом кресле у огня, положив ноги на железную подставку для дров. Мэгги сидела на низкой оттоманке, прислонившись к его колену. Она вздрогнула и села прямо:

— Вы говорите, девочка уморит себя голодом, если вы ее не отпустите?

— К такой возможности она готовилась всю свою жизнь, — мягко ответил Гальба. — Мы ее враги, Маргарита, и мы загнали ее в угол. Она безрассудная, вспыльчивая и к тому же очень молодая.

И чертовски неосторожна со своей жизнью, подумал Грей.

— Проклятый Сократ…

Эйдриан хотел что-то сказать, затем подошел к Джайлсу, чтобы помочь ему с уборкой.

Гальба постучал по резному подлокотнику кресла.

— Планы Альбиона — серьезная ответственность для молодой девушки. В конце концов, мы освободим ее от них. А тем временем мы должны найти другие методы, чтобы убедить ее.

— Я могу взять ее к себе, прежде чем вы убьете бедную девочку в своей глупой игре с вашими глупыми секретами. — Мэгги нахмурилась. — Полагаю, вас бы удовлетворило, если бы она покончила с собой, чтобы избавиться от вас.

— Мы ей этого не позволим, Мэгги. Не так просто найти молодую красивую француженку по эту сторону Ла-Манша. — Дойл опять прислонил жену к своему колену и заключил в медвежьи объятия. — И Роберту это не понравится.

— Тогда Роберт не должен доводить ее до крайности! — резко сказала она.

— Мы все в ответе. — Эйдриан взял пустой бокал Пакстона. — Грей укладывает ее в постель, а остальные лукаво и дружески слоняются вокруг. Мы настолько хитры, что мне становится тошно.

— Хитры, — согласился Дойл. — Это верно.

Эйдриан выразил свое мнение, забрав наполовину наполненную кофейную чашку Дойла, и унес ее.

— Хокер. — Ответом Грею был раздраженный взгляд юноши. — Не делай ее меньше, чем она есть. Она не просто дружелюбная, красивая Анник. Помни это. Она — Лисенок, и это — игра.

— Пока с равным счетом, — заметил Дойл. — И я не чувствую себя, как обычно, выдающимся. Еще мне совсем не нравится, что Римз дышит мне в затылок. Он добьется полномочий, если до этого дойдет.

— Есть и другие способы. — Грей сжимал и разжимал кулаки. К несчастью, он не может разукрасить ими Римза.

— Думаю, полковник может упасть с лошади. — Эйдриан перестал складывать посуду, чтобы подумать. — Или съесть что-то неподходящее. Или найти кобру в постели.

— Много такого случается, — подтвердил Дойл.

— Или, бреясь, перерезать себе глотку.

— Мы не нуждаемся в твоем специфическом опыте, Эйдриан. — Тяжело поднявшись, Гальба направился к своему письменному столу орехового дерева. Пошарил в жилетном кармане, достал ключ. — И это не защитит ее от полковника. — Он нахмурился. — Пакс, у меня есть информация, которой я не хотел бы отягощать тебя перед отъездом.

Пакс одарил его своей медленной, обманчиво ласковой улыбкой:

— Я должен еще собраться. И поспать, если смогу. — Проходя мимо буфета, он захватил бутылку бордо. — Всем спокойной ночи. А тебе, молодой человек…

— Знаю, Знаю. Я нужен Фергюсону на кухне. — Джайлс отнесся к этому добродушно. Он сложил последние тарелки в кухонный лифт, запер люк и последовал за ним.

— Полагаю, мне тоже есть чем заняться. — Приподняв юбки, Мэгги собралась встать.

— Я бы хотел, чтоб вы остались, если можете. — Гальба вставил ключ в боковой ящик стола. — Я ценю вашу проницательность, Мэгги. Это также избавит Уилла от необходимости повторять вам наш разговор.

— Я ничего не признаю. — Но Мэгги улыбнулась и подошла к столу, куда Гальба выкладывал папки. — Что это?

Грей встал. Должно быть, досье Анник. Ни одно из них не доходило до его офиса. Он даже удивлялся, почему здесь находился такой опасный и важный агент без досье на него.

Две из трех толстых папок были старые. Их первоначальный темно-желтый цвет стал коричневым, на титульном листе каждой — длинная красная черта, означающая, что эти папки могли быть открыты только в присутствии главы секции.

— То, что находится в этих папках, — наиболее строго охраняемая тайна британской разведки за двадцать лет. Время секретности прошло шесть недель назад. — Гальба толкнул папку по столу. — В крайнем случае, вы можете кое-что из этого использовать. Козырь против военной разведки.

Досье Анник, которое Грей ни разу до сих пор не видел. Имя Анник Вильерс было третьим из ее двенадцати псевдонимов, написанных чернилами в правом верхнем углу. Толстая папка, заполненная отчетами, написанными разными почерками, большинство из них, даже выгоревшие, были ровными и хрустящими. Не многие читали эти документы.

Поколебавшись, Грей открыл папку. Краткое содержание всегда было внутри обложки. Первая же строчка все ему сказала. Эйдриан читал перевернутый текст. Он резко втянул воздух.

— Боже!

Дойл, заглянувший ему через плечо, бросил единственный взгляд и выругался. Грей продолжал читать. Неудивительно, что это тайна. Совсем неудивительно.

Дойл медленно шагнул к Гальба:

— Мне должны были сказать.

— Не говорили никому.

— Они работали в Вене. Мой участок. Проклятие, мне должны были сказать!

— Ты знаешь преимущественный статус, Уилл. Ты установил правила.

— Да, но зачем использовать это против меня? Я подошел так близко к… Боже, почему вы не сказали мне? Одного слова было достаточно. Одно слово!…

— Твои действия и твоя вражда были частью ее защиты.

Досье Анник. Перелистывая страницу за страницей, Грей чувствовал растущий гнев. Это разобьет ей сердце.

— Она не знает. Почему, черт побери, она не знает?

— Я не отрицаю своей виновности. — Гальба с мрачным выражением лица запер ящик на ключ и снова положил его в карман. — Я не одобрил, но утвердил это. Мать предпочла не говорить ей.

Невероятно.

— Я понимаю, когда Анник была ребенком. Но когда выросла, как она могла ей не сказать?

— Тут нет оправданий. Но она так и не сказала Анник. Теперь должны мы.

— Мы скажем ей все. — Грей хлопнул рукой по досье. — Мы отдадим ей это. Полностью. Каждое слово. Она имеет право знать.

— Она имеет право. — Гальба тяжело опустился в кресло. — Я знал, что этот момент настанет. Мне глубоко жаль ее, но я не могу забрать у нее эту чашу.

— Завтра. — Не сегодня. Надо подарить ей хотя бы одну ночь, прежде чем он сделает с ней это.

Эйдриан раздраженно листал вторую папку.

— Двадцать лет вранья. И мы не в состоянии даже уберечь ее, бедняжку.

— Это было неправильно. — Дойл потер себе шею. — Меня не заботит, насколько она была ценна для нас. Это было неправильно. И мы это сделали.

Мэгги не была знакома с папками разведки, поэтому ей потребовалось больше времени, чтобы прочесть примечания и расшифровать всю историю.

— В голове не укладывается. Как могла женщина так поступить со своим ребенком? Они были близки, Анник и ее мать?

— Очень близки, — сказал Дойл.

— Вы причините ей невыносимую боль. Ведь ее мать недавно умерла…

— Я знаю, Мэгги, дорогая. Уже плохо то, что мы делаем с этой девочкой. А теперь мы ударим ее ногой в живот.

— Мы же не собираемся бросить ей это на колени и закричать: «Сюрприз!» Мы должны медленно… — Эйдриан первый раз выглядел неуверенным. — Мы будем… что? Как вообще можно сказать такое?

— Она вам не поверит, — заявила Мэгги. — Сначала вы должны убедить ее.

— Доказательство у нее в собственной голове, — ответил Дойл. — За все эти годы ее мать наверняка раз-другой споткнулась.

Если Анник сказали хоть раз, она запомнила. Она будет лежать ночью без сна и вспомнит каждую сказанную ей ложь. Он должен решить, как ей это сообщить.

— Мэгги права. Мы должны убедить ее. — Грей взял у Эйдриана папку, вытащил один лист и показал всем. — Мы начнем с самого начала. Завтра мы повезем ее в Сент-Одран и покажем ей оригинал в приходской книге записей. Можно это сделать, если Леблан еще на свободе?

Поколебавшись, Дойл кивнул:

— Риск небольшой. Хотя мы должны взять людей, чтобы обеспечить ей безопасность.

— Хорошо. Мы покажем ей книгу записей, привезем обратно, дадим ей папки и все объясним. — Грей поднял глаза и поймал взгляд Гальба. — Вы и объясните. Я, черт побери, не смогу.

— Десять лет я искал подходящие слова. Возможно, я найду их завтра.

Глава 29

Анник ждала его в спальне, в его постели и, лежа на животе, читала книгу. Совершенно обнаженная. Она взглянула на него из-под ресниц:

— Я рада, что вас не проглотил зверь, растянувшийся у порога. Кто это?

Во всей Англии, во всей Франции, во всем мире для него не было другой женщины. Только Анник. И она лежала обнаженная, на его кровати.

— Мы думаем, это наполовину волкодав. Дойл нашел его у доков. Наверное, сбежал с какого-нибудь судна.

— Я бы сказала, что это волк, даже частично слон. Я ему не нравлюсь.

— Вот и хорошо. Значит, ты не станешь бродить в темноте по коридорам. Мэгги принесла для тебя ночное белье.

— Я видела. Очень красивое, но я решила, что вы предпочтете быть уверенным в моей безвредности, когда подойдете ко мне. Как я понимаю, мужчина в подобных обстоятельствах не должен нервничать.

Анник лежала, опираясь на локти, ее грудь касалась малиновой кожаной обложки. Улыбка многообещающая, взгляд застенчивый. Мужчины способны убить за обладание этой женщиной.

Грей подошел к ней, развязывая на ходу галстук и бросив его на стул, мимо которого проходил. Он чувствовал в себе безграничную силу. Это ее влияние.

— Я рад, что ты готова к последней восхитительной ночи любви…

Ее глаза слегка расширились.

— Возможно.

— Прежде чем начнешь умирать от жажды.

— Я не собиралась это обсуждать, — с досадой сказала Анник. — Подобные темы не способствуют романтическому поведению. И мое решение неизменно. Я не считаю нужным объяснять свое поведение, чтобы…

— И не надо. Лучшие мозги в британской шпионской службе намерены завтра отговорить тебя. Последний час мы составляли план.

— О!…

Анник выглядела упрямой, испуганной, но и менее напряженной. Ей нравилось, что ее пытаются убедить отказаться от этого идиотизма.

— У меня тоже есть план.

Она лишь молча взглянула на него и ждала продолжения. Он снял рубашку, бросил на пол, стянул брюки. Она хотела сесть, но он ее удержал. Прекрасно, что она лежит обнаженная, на животе, очень красивая. И к тому же не могла на него напасть.

— Я говорил тебе, что ты самая восхитительная женщина на свете?

— По разным причинам мы это как-то упустили… — Гладкие мускулы сказали ему, как она беспокоится. Он мог воспользоваться этим беспокойством, которое взорвется у нее внутри, как пена в бочонке. Сегодня он доведет ее до безумия. Она перестанет думать. Расслабится.

— Мне очень нравится этот изгиб. — Грей провел рукой вдоль напряженных мышц спины. — Как сельская местность за домом. Протяженная и холмистая.

— Я похожа на сельскую местность?

— Сомерсет. — Он погладил ягодицы. — С маленькими холмами.

— Право, у мужчин странные взгляды.

Он снова погладил ее.

— Твоя мать говорила тебе об этом?

— Ничего подобного моя мать не говорила. Она не хотела, чтобы я стала куртизанкой, и не посвящала меня в тонкости их мастерства. — Анник искоса взглянула на него. — За исключением нескольких мелочей, которые вряд ли знакомы приличным английским девушкам. Они слишком необразованные. Я покажу вам, если хотите.

Грея пронзил укол настоящего вожделения. В некоторых отношениях его леди вообще не была невинной, и он предвкушал много долгих интересных ночей, пока они выяснят, кто из них в постели атакующий.

— Может, позже.

— Одна кажется мне особенно интересной. Любопытно посмотреть, как она действует.

Она сведет его с ума. И делает это умышленно.

— Давай сохраним их для долгих зимних ночей, которые ждут нас впереди. Я не говорил, что люблю тебя, Анник? Это началось, когда ты в первый раз попыталась меня покалечить. Все не находил времени сказать это словами.

— Теперь самое время. Мы свободны, я не вооружена. — За ее поддразниваниями скрывалась печаль. Скоро он положит конец волшебству. — Мне чрезвычайно приятно быть любимой, особенно таким мужчиной, как вы. Думаю, я могу стать тщеславной и преисполниться самомнения.

— Можешь сделать это прямо сейчас. А еще сказать, что и ты любишь меня.

— О! — Анник расправила складку на подушке. — Вы будете разочарованы, мой враг. Я вас хочу. Это не любовь.

— Просто желание?

— Вы мой первый мужчина. У каждой женщины должен быть первый мужчина, когда она невинна и обманывает себя, веря в любовь. Это правда, если даже у нее будет семьдесят тысяч мужчин, с которыми ей суждено лежать в своей жизни.

Грей молча смотрел на нее. Она лежала здесь, хотела его. И боялась этого. Гадая, станет ли она шлюхой или просто дурой. Не выторговывает ли у вражеского шпиона для себя безопасность? Верит ли, что может увидеть разницу между желанием и влюбленностью? Если б ее мать не умерла, он задушил бы ее собственными руками.

Ладно, хватит с Лисенка беспокойства. За десять минут он заставит ее забыть об этой глупости. Дайте ему еще пятнадцать минут, и она забудет собственное имя. Он выдернул из-под нее книгу и отшвырнул. Ее груди легли в его ладонь, как в колыбель.

— Я пока еще решаю задачу, но семьдесят тысяч совершенно не оставят тебе свободного времени.

Он слегка приподнял Анник, целуя ее в шею, чтобы смутить и занять ее ум. Она наклонила голову, наблюдая, как он прикасается к ней, как в его пальцах ее соски превращаются в маленькие твердые пуговицы. Она уже начала быстро дышать. Она чертовски отзывчива. Хорошо. С женщиной вроде Анник ему требуется все преимущество, какое он мог получить.

Грей поцеловал ее в макушку.

— Семьдесят тысяч — слишком много. Не смогу ли я убедить тебя ограничиться меньшим числом? Как насчет сотни? Или дюжины? — Он провел кончиком пальца по ее щеке. — Или одного?

— Одного?

— Меня.

— О! Хорошо…

Она медленно наклонила голову, пока ее лоб не коснулся его лба. Язык пробовал его кожу.

Теперь он знал наверняка. Они оба пропали. И не было пути назад.

Рука у него дрожала от усилий сохранить контроль. Медленно. Не доверяя себе, он мог коснуться только ее волос. Ее шеи. Ушной раковины. Нет, не надо торопиться, как матрос, сошедший на берег. Она еще новичок и более невежественная, чего не хочет ему показать.

Он поднимал ее все выше, пока она не оказалась стоящей на коленях. Он тоже встал на колени и начал ее целовать. У него до сих пор не было возможности наслаждаться ею медленно, когда впереди была целая ночь. Теперь он это делал. Лизал, покусывал, требовал.

Утолив первый голод, он прошептал:

— О ком ты думаешь, Анник? О тысячах мужчин? Или о молодом цыгане?

Боже, она была готова на все. Он знал это по ее влажному телу, по дрожи гладких красивых мышц, даже по ее запаху. Она всем телом приглашала его. Ничего сдерживающего. Ничего запретного.

— Я не думаю о молодом цыгане, мой Грей, — хрипло произнесла она. — Я не думаю ни о ком, кроме вас. — Она потянула его к себе на одеяло, лукаво прошептав: — И Роберта, конечно.

Глава 30

Утром Анник чувствовала себя безрассудно счастливой — усталой, но веселой, как будто танцевала всю ночь или украла парочку прусских донесений. В зеркале она выглядела очень самодовольной.

— Маман не говорила, что я не должна позволять мужчине покупать мне платья, как советуют другие матери своим дочерям. Она советовала не позволять мужчинам их выбирать.

— Умная женщина.

Грей велел ей надеть бледно-лиловое дневное платье. В нем она выглядела хрупкой и очаровательно юной. Анник озадачил нож, который он протянул ей. Она несколько раз перекинула его из руки в руку, затем вложила в ножны, которые пристегнула к своему запястью. Казалось, для него было совершенно естественным заниматься на рассвете любовью с пленной шпионкой и потом ее вооружать. Зачем он это делал, осталось для нее загадкой.

— Нож Эйдриана, — сказала она, потому что нож был плоским и отлично сбалансированным.

— Он просил, чтобы ты его берегла, — ответил Грей, перебирая вещи в шкафу. — Думаю, это подойдет.

«Этим» оказалась соломенная шляпа с бледно-лиловыми лентами; значит, они собираются выйти из дома. Право, очень странное первое утро ее заключения.

Анник думала над этим, когда за ними закрылась дверь комнаты и они направились к лестнице. Снизу доносились голоса. Вскоре она могла посмотреть через перила и увидела на первом этаже Гальба в обществе костлявого, очень модно одетого старика.

— …Мой племянник Джайлс, — услышала она последние слова Гальба. Этого она еще не знала. — До выздоровления Девлина он помогает нам. Джайлс, это лорд Каммингс.

— Новый швейцар, а? Уверен, ты хорошо делаешь свою работу, не впуская сюда злодеев, юный Джайлс. Хорошая работа. Полагаю, через неделю-другую ты вернешься в Итон, будешь там рассказывать о своих приключениях в Лондоне.

— Хэрроу, сэр, — ответил Джайлс.

— Хм. Да. Лучшие годы твоей жизни. Крикет и… прочее. — Лорд сунул трость под мышку. — Знаете, Энсон, мы должны поговорить.

Обойдя его, Гальба направился в прихожую.

— Вы здесь в воскресенье. Видимо, дело срочное.

Аристократ старался не отставать.

— Что за вздор принес мне этот Римз? Вы отказываетесь передать ему французского агента?

На миг Анник испугалась. Ее отдадут Римзу. Вот почему она одета для выхода. Аристократы еще правили Англией, а у них почти неограниченная власть. Потом Грей коснулся ее спины, подсказывая, что надо идти вперед, и это остановило ее глупую панику. Грей не отдаст ее даже тысяче английских аристократов.

— По существу, это правда, — сказал Гальба.

— Чепуха! Конечно, я знаю, что произошло. — Лорд аристократически хихикнул. — Представляете, Римз ввалился к нам и сделал из себя дурака. С первого взгляда каждому ясно, что этот полковник не совсем джентльмен. Но полезен. Полезен. В военное время мы должны терпеть подобных людей.

— Я терплю Римза. Но я не потерплю вмешательства в наши дела.

— Совершенно верно. Совершенно, — заявил старый щеголь. — Ваши люди нашли и привезли сюда аппетитную французскую бабенку. Римз случайно узнает об этом, распускает перья и требует ее. Надоедливый человек. Теперь мы с вами должны уладить эту ссору. Давайте я заберу аппетитную бабу. У меня здесь два морских пехотинца. На обратном пути я завезу нашу курочку, и покончим с этим.

В прихожей Гальба остановился перед зеркалом над тяжелым отвратительным буфетом и надел перчатки.

— Мисс Вильерс останется с нами.

— Черт побери! Это ведь не одна из ваших политических игр. Это военное дело.

— А я говорю — нет. Будете ссориться со мной в интересах полковника Римза?

— Вы заявляете права на французскую шлюху, приглянувшуюся вашему главе подразделения? — Аристократ вонзил прогулочную трость в ковер. С каждой минутой он все меньше походил на капризного дурака. Эти люди вели большую игру. — Когда это станет известно, ваша Служба будет выглядеть…

— Разве это станет известно? Мы надеялись, что покончили с утечкой информации в вашей конторе.

Грей выбрал этот момент, чтобы подтолкнуть ее вперед.

— А-а, Роберт. Самое время. — Гальба протянул ей руку и подвел к аристократу. — Анник, разрешите представить вам лорда Каммингса.

— Ваша племянница? Очаровательная девочка. Очаровательная. Энсон, мы продолжим разговор в вашей конторе.

Лорда Каммингса она совершенно не интересовала, он проявил вежливость только потому, что она красива.

— Нет. — Она, как школьница, опустила глаза и сделала реверанс. — Я Анник Вильерс, милорд.

— Вильерс. Вильерс? Это… — Лицо аристократа окаменело. Замечательно. Полковник Римз поставил его в дурацкое положение. — Римз сказал, что она… э… Римз сказал, что она… старше.

— Римз ошибся, — сухо произнес Гальба. — Надеюсь, вы хорошо спали, мадемуазель?

— Она спала прекрасно, — ответил за нее Грей.

Теперь английский лорд знает, что она стала любовницей Грея. Она быстро просчитала несколько вариантов поведения и решила быть очень молодой и застенчивой. Вспомнив кое-что из того, что она делала прошлой ночью с Греем, она заставила себя покраснеть. Хитрость профессионала. Она с гордостью ее продемонстрировала, особенно перед Греем, который мог оценить ее искусство.

Поскольку Анник еще держала шляпу за ленты, она начала ее раскачивать, как делают это дети. Не повредит разыграть это перед аристократом.

Лорд Каммингс перевел взгляд с нее на Грея, который стоял, нахмурившись, потом на окно, за которым ждали кареты.

— Это могло быть временным заточением. Только временным. С ней будут хорошо обращаться.

— Нет, — сказал Грей.

— Я даю вам свою личную гарантию. — Лорд переложил трость из правой руки в левую. — Послушайте, майор, вы пехотинец. Вы понимаете, как важно…

— Нет.

— Я дам Римзу знать, чтобы он не… Да, я вижу, она молода. Я велю ему обращаться с ней очень уважительно.

Конечно, велит. Он знает, что это ничего не значит. Он передаст ее Римзу, чтобы насиловать и пытать, от этого он даже будет плохо себя чувствовать большую часть вечера. Пожалеет минут пять на следующий день. А потом забудет ее вообще. Британцы называют это «предосудительной необходимостью».

— Будь он проклят, — сказал Грей.

— Она французский агент, посвященный в военные тайны. Мы…

— Мне все равно, если даже у нее в корсете военно-морские карты. Этот ублюдок ее не получит.

— Хватит, Роберт. Ты высказал свое мнение. Военная разведка не имеет никакого законного интереса к мисс Вильерс. Ее работа всегда была политической и не направленной против Англии.

Настала ее очередь вступить в игру. Она сделала нерешительный шаг к аристократу, выжимая слезы.

— Я очень боюсь полковника. Не отдавайте меня ему. Пожалуйста!

Каммингс не смотрел на нее. Анник знала людей его типа. Он отдавал приказы из своей конторы в Лондоне. Он никогда не вмешивался в пытки женщин, не направлял артиллерийский огонь на города, чтобы похоронить детей под обломками.

— Вам известно, что она была приближенной Вобана. А тот напрямую работал с предателем в военной разведке. Из моего департамента просачиваются секреты, и она может знать имя человека, который это делает. Отдайте ее мне. — Аристократ отбросил все притворство. Слова его были тверды, как гвозди в конских подковах.

— Ваша проклятая некомпетентность не дает права военной разведке губить мою операцию, — не уступал Грей.

— Это военное дело, которое находится в моей юрисдикции. Чем быстрее Римз выбьет из нее имя…

Решение было мгновенным.

— Но предатель в собственной конторе Римза. Это его… — Все повернулись к ней. Анник закрыла рот ладонью, как будто сказала больше, чем хотела. Теперь нужно закусить губу и начать заикаться, словно школьница. Аристократ ожидал от нее большего. Его светлость замер.

— Что вы имеете в виду… в собственной конторе Римза?

— Молчи, Анник, — быстро сказал Грей. — Ты не должна говорить об этом.

Они проделали все так гладко, будто договорились заранее.

— Но вы не должны отдавать меня полковнику Римзу. — Она выбрала и пустила в голос крошечную долю страха. Выстраивать роль из кубиков своих эмоций — большое искусство. — Если вы отправите меня туда, я не доживу до конца допроса. Не делайте этого.

— Римз тебя не тронет. Это пустая трата времени. — Грей был непреклонен, и она не думала, что он играет. — Он запугивает Анник, а мы уже опаздываем.

— Я хочу знать, что она имеет в виду. — Аристократ чуть не подпрыгивал от расстройства.

— Наше расследование только началось. — Гальба взял с обшарпанного буфета шляпу. — И без того сказано уже слишком много. Оставьте ее нам, Каммингс, не в наших с вами интересах отдавать ее полковнику Римзу.

Лорд молчал, но в уме произведет расчет. Значит, она права, решив, что он не дурак.

— А теперь прошу нас извинить. Как сказал Роберт, мы опаздываем.

— Вы не можете взять ее… Я имею в виду, куда вы ее везете?

Гальба поднял брови:

— Кажется, вы забыли, какой сегодня день.

— День? — смутился лорд Каммингс.

— Сегодня воскресенье, как я уже говорил. Мы отправляемся в церковь. Приятного вам утра.

Глава 31

Карета ждала их у обочины. Грей придерживал дверцу, и Гальба нежно помог Анник подняться.

— Люди на местах?

Грей вошел следом, карета тронулась, и он быстро открыл панель в обшивке. Вынул оружие, проверил, вернул назад, проделал то же самое с другой стороны. Наемная карета была очень хорошо снабжена оружием. Анник чувствовала, что еще один пистолет у него в кармане сюртука.

— Уилл на ногах с пяти часов. Он утверждает, что мы надежно прикрыты.

Все противоположное сиденье Гальба заполнил своим большим квадратным телом. Его нельзя было назвать толстым, он просто из тех, кто занимает много места, как старое дерево. У него тоже был в кармане собственный маленький пистолет.

— Да, было смешно. — Грей изучал улицу справа от кареты, Гальба наблюдал за другой стороной. — Анник выглядела совсем не так.

— Римз — болван.

— Что бы ни случилось, Каммингс живьем сдерет шкуру с Римза за то, что тот выставил его глупцом перед Анник. Почему ты сказала, что предатель в конторе Римза?

Она вздрогнула. Грей не только ее любовник, но также глава подразделения и начальник многих шпионов. Сейчас она должна решить, что даст британцам. Какова мера предательства? Что считать мелким, а что большим? Она заходит в грязную воду, глубже и глубже.

— Его светлость не прав в одном. Это не Вобан имел дело с предателем в вашей военной разведке, а Леблан. Наш шпион сидит в офисе Римза. Его завербовали исключительно за деньги, Франция три года платила ему. Мы положили на его счет сотни и сотни фунтов. Его зовут Фредерик Тиллмен.

Грей стукнул кулаком по сиденью.

— Это он! Тиллмен. Мы вычислили ублюдка! Шурин Римза, его заместитель. Это дискредитирует полковника.

Гальба улыбнулся. Они были очень довольны. Она продала им небольшой секрет за немного безопасности. И не чувствовала восторга.

Это началось. Не с драматического решения отдать им планы Альбиона. С имени хищной маленькой и жадной ласки. Британцы теперь будут выкупать у нее под разными предлогами секрет за секретом, пока она полностью не окажется в их руках. Анник знала, как это делается. Она не пара этим людям ни по решительности, ни по уму.

Грею понадобился один взгляд, чтобы понять ее состояние.

— Это не первый шаг, Анник. Ты точно знаешь, что делаешь.

Она почувствовала себя лучше. Тиллмен в парижском досье Фуше был отмечен как ненадежный, бесполезный шпион. При необходимости любой французский агент мог назвать его имя.

— Ваш месье Тиллмен — худший тип предателя. Он работает только за деньги. Он продает нам британские секреты, затем продает французские секреты Романовым и секреты всех — Габсбургам. Он предает всех хозяев. Я не могу дать вам никаких доказательств. У меня в голове только имя.

— Доказательства я получу. Теперь, когда у меня есть имя, будут и доказательства.

Грей обнял ее. Не прикосновение любовника, а дружеская поддержка товарища перед боем. Все это время он смотрел в окно, проверяя каждый угол, словно это действительно поездка на поле битвы.

Гальба тоже изучал улицу.

— Нас пока не преследуют. Роберт, твое мнение, осмелится ли Камминге бросить мне прямой вызов? С ним были двенадцать человек в форме. Он политик весьма осторожный, но сейчас хорошо владеет ситуацией. Попытается ли он взять ее силой? Мы готовы к любым возможностям, кроме этой.

Они проехали еще одну улицу. Грею хватило времени подумать.

— Он собирался. Иначе бы не взял с собой целый отряд морских пехотинцев. Но потом изменил свое мнение, когда Анник бросила ему маленькую гранату. Он не может рисковать, ставя на плохого игрока. Кроме того, он боится, что я пристрелю его.

— Ты можешь?

Грей не потрудился ответить.

Вскоре они подъехали к церкви, старой, маленькой, стиснутой домами, с названием «Сент-Одран» на воротах.

— Мы действительно собираемся в церковь?

Они так говорили, но Анник не приняла это всерьез.

— Соприкосновение с учрежденной религией не оставляет внешних шрамов, — ответил Гальба, беря шляпу.

Она пошла между двумя вооруженными до зубов мужчинами к дверям церкви и почти сразу увидела Эйдриана. Он был в задних рядах и выглядел уличным котом, приглашенным на чай.

— Вы убьете меня своими загадками, — прошептала она Грею.

— Выгляди благоговейной, — посоветовал он.

После чего оставил ее рядом с Гальба и куда-то ушел. Но Анник спиной чувствовала его бдительный взгляд.

Едва они вошли в церковь, Гальба превратился в успешного городского торговца, немного хитрого, как лиса, но своего человека в этом собрании мелких буржуа. Он стал гордым дедом, ведущим в церковь красивую молодую внучку.

Итак, она играла красивую молодую внучку и держала английский молитвенник, который он протянул ей. Поискав в своей памяти, Анник заключила, что впервые присутствует на церковной службе. Она, как все прихожане, вставала, садилась, преклоняла колени, пытаясь связать это с тем, что происходило за стенами церкви, и терялась в догадках.

Пока священник что-то долго говорил, Анник медленно листала молитвенник и запоминала текст. Никогда ведь не знаешь, что может пригодиться. Гальба невозмутимо высидел долгую непонятную службу, пока все не встали, не спели и не потянулись к выходу. Несколько минут спустя в маленькой церкви уже не было никого, кроме них.

Попрощавшись у двери с прихожанами, священник вернулся к ним.

— Мистер Гальба, мистер Грей, — поприветствовал он и взял Анник за руку.

— Это мисс Джонс, — сказал Гальба.

Что за имена выбирает британская разведка!… Иногда ее поражало своеобразное чувство юмора этих шпионов. Священник ласково улыбнулся ей:

— Я совершал бракосочетание вашей матери. Как я понимаю, вы хотите посмотреть записи. Они в ризнице. Следуйте за мной.

Анник шла как в тумане. Значит, Маман вышла за кого-то замуж? Ее удивил не сам факт, а то, что это произошло в Англии. Но ее мать совершила много интересного в своей жизни, так что все возможно, даже в Англии.

Ризница оказалась маленькой комнатой, заставленной шкафами с выдвижными ящиками. На столе лежала большая раскрытая книга.

— Мистер Гальба сказал мне, что ваша мать недавно умерла. Позвольте выразить мои соболезнования. Я хорошо ее помню, хотя она не была одной из моих постоянных прихожанок. Очень красивая молодая дама. Кстати, вы на нее похожи. Вот запись. — Он указал на строку.

При тусклом свете из ромбовидного окна Анник увидела, что «октября 3, 1781, Люсиль Алисия Гриффит сочеталась браком с Питером Даффидом Джонсом». На свете не так много Люсиль Алисий. Похоже, Маман действительно вышла за кого-то замуж.

— Крещение. — Священник перевернул огромную страницу и провел указательным пальцем по строчкам. — Здесь. Вот это. — Слегка выцветшая запись мелким аккуратным почерком: Анна Кэтрин Джонс.

Ее окрестили. Как странно. Гальба отвел священника в сторону и заговорил с ним.

— Ты признаешь это оригиналом? — спросил Грей.

— Что?

Анник не думала об этом, она вела пальцами по странице. Гладкость под кончиками пальцев свидетельствовала, что чернила не повреждены. Никакой предательской шероховатости. Цвета поблекли от времени, но везде одинаковы. Переплет не тронут. По запаху — старый.

— Все настоящее. Я не понимаю.

— Не подделка. Не замена. Ты признаешь это подлинным?

Анник кивнула.

— Ребенком я была в Англии. Я помню это где-то на грани воспоминаний. Но я не знаю, что родилась тут, в Лондоне. Почему я должна была родиться в Англии?

— Мы все где-то родились. Пойдем отсюда.

Снаружи дожидался Эйдриан, прислонившись к стене, наблюдая за всем бесстрастным и плотоядным взглядом ястреба. Он сказал несколько слов Грею.

— Драка во дворе церкви, — сообщил им Гальба, когда они сели в карету.

Возвращались другим путем. Гальба держал пистолет на коленях. Грей положил свой рядом на сиденье. Анник ощущала присутствие людей на улице, сопровождающих карету с двух сторон, защищавших ее. Она чувствовала, как прибой уносит ее в океан событий, которых она не понимала.

Микс-стрит была свободна от шпионов. По лестнице ее проводили в дом люди с серьезными лицами, а также Дойл, выглядевший дружелюбным и расслабленным. Анник, поглощенная собственными мыслями, даже не заметила, что возвращается в свою тюрьму.

Пока Джайлс отпирал дверь, ведущую во внутреннюю часть дома, она сказала то, что занимало ее всю дорогу из церкви:

— Питер Даффид Джонс. Кто-нибудь сообщил ему, что моя мать умерла?

Ей ответил Гальба:

— Он тоже умер, Анник. Питер Джонс был твоим отцом.

Невозможно представить, чтобы они не знали. Это всем известно.

— Моим отцом был Жан-Пьер Жано, его также звали Пьер Лалюмьер. Он был героем революции. Его повесили в Лионе вместе с другими лидерами восстания, когда мне было четыре года.

— Пьер Лалюмьер и Питер Джонс — один и тот же человек. Он из Уэльса. Постой минуту. Я тебя пока разоружу.

Анник подняла рукав, чтобы Грей мог отстегнуть ножны.

— Это не имеет смысла. Мой отец — баск… или, возможно, гасконец. Вы говорите, мой отец из Уэльса? Почему он должен быть валлийцем? Я никогда в жизни не знала ни одного валлийца. Это просто глупость.

— Я валлиец, — сказал Гальба. — Идемте наверх.

— Меня это не удивляет. Полагаю, их много в Англии, они соседи. Но зачем валлийцу жить во Франции? Почему он должен притворяться французом? — Она уже поднималась по лестнице, когда ей пришла в голову следующая мысль. Анник остановилась. — Если это правда, то я законнорожденная.

Она положила руку на стену, чтобы убедиться, что в жизни осталось нечто прочное, заслуживающее доверия. Грей ждал рядом, во взгляде его сквозила тень насмешки.

— Это имеет для тебя значение?

— Не думаю. — Она прислушалась к себе и не заметила никакой разницы. — Просто до сих пор я об этом не задумывалась. — Анник поднялась еще на пару ступенек. — В таком случае у меня есть настоящее имя… Джонс… Это имя? Ни одного человека на земле по-настоящему не зовут Джонс. Это нелепо.

Они вошли в большую светлую комнату с пятью высокими окнами и с видом на улицу сквозь белые шторы. Анник еще не была здесь. Камин, широкие кожаные кресла, на стене коллекция холодного оружия, книжные полки с книгами. Овальный дубовый стол был пуст, за исключением стопки папок. Она чувствовала запах кофе, табака, кожи. Домашние запахи.

— Джонс — совершенно обычное валлийское имя, — сказал Гальба.

Следом за ними в комнату вошел Джайлс с подносом. Он передал чашку кофе Гальба, который взял ее, предложил Грею, который отказался, и поставил чашку на стол рядом с ней, не спрашивая. Какие они хитрые, эти англичане!…

— Значит, я наполовину валлийка?

— Нет, вы полностью валлийка, — ответил Гальба. — Ваша мать родилась в Арбердэре.

Память выдала карту. Арбердэр был в Уэльсе.

— Тогда настоящая фамилия Маман не Гриффит, верно?

— Гриффит.

— Но это ужасная фамилия. Ее невозможно произнести. Неудивительно, что она назвалась Вильерс, звучит лучше. По крайней мере, Гриффит не так смехотворно, как Джонс.

Она с утра еще не ела и не пила кофе, голова у нее кружилась. За короткое время она сделала много неприятных открытий, к которым не была готова.

— Вы говорите, что фамилия моей матери Гриффит и она была валлийкой. То есть во мне нет ни капли французской крови?… — Никто ей не ответил. — Когда я была совсем ребенком, мы говорили по-английски. Маман звала меня Анни Кэйт, до того как стала называть Анник. Я забыла.

У них такие серьезные лица. Все это правда, а не хитрая выдумка. Она помнила язык, на котором шептались мать с отцом, когда были наедине. Если б она усерднее вспоминала, то поняла бы, что это уэльский.

— Я валлийка… Я стала просто нелепой.

— Ты должна узнать остальное. — Грей подошел к столу и подвинул в ее сторону папки. У всех на обложке широкая красная полоса, без сомнения, что-то означавшая. — Я только вчера это увидел. До сих пор не знал.

Сверху лежала папка со множеством псевдонимов, некоторые ей знакомы. Были там Пьер Лалюмьер и Жан-Пьер Жано, но первым стояло имя Питер Джонс.

«Питер Джонс… сын Кэтрин и Оуэна Джонс… Университет Кембриджа… Завербован в разведку… Ранг 7… Благодарность и повышение в звании… Назначен в Ним… Шеф промежуточной базы… Лион… Статус — независимый агент… Благодарность… Ранг 11… Благодарность… Благодарность и повышение в звании (посмертно)…»

Досье агента британской разведки, урожденного Питера Джонса, взявшего имя Пьера Лалюмьера. Он был независимым агентом 17-го ранга, когда умер. Его пенсия назначена его жене Люсиль Джонс.

Сотни страниц досье, старые документы с подлинным запахом. Его политические отчеты. Тайные общества. Политические клубы. Пьер Лалюмьер, которого так почитали во Франции, что его имя знал каждый школьник, был англичанином и британским шпионом.

Следующим было досье матери. Толстая папка.

«Люсиль Алисия Гриффит… дочь Анны и Энсона Гриффит. Родилась в Арбердэре, Уэльс… Завербована в разведку…»

Страница за страницей. Политические донесения Маман из Парижа. Секреты Австрии и России из Вены. Подробности совершенно секретных документов тайной полиции Фуше.

Самые ранние донесения, написанные рукой матери, относились ко времени террора. Заметки наверху, написанные уже другим почерком, сообщали, что Маман вытащила из мясорубки революционного совета триста мужчин и женщин. Как много спасено жизней!… Невиновные или виновные отчасти, никто из этих людей не заслуживал казни. Анник не знала, что это сделала ее мать.

Смерь Люсиль Алисии Джонс была отмечена на левой стороне папки свежими чернилами. На день смерти она имела 20-й ранг и была независимым агентом. Ее пенсия назначена дочери, Анне Кэтрин Джонс.

Она не хотела заглядывать в оставшуюся папку. Ее собственную, очень толстую. В ней все: письма, которые она писала матери, ее донесения, шпионская жизнь. Как много секретов она передала матери, не интересуясь, куда они попадают. Теперь она знала: Франция получала только остатки. Лучшее шло британцам, все эти годы.

— Ты убедилась, что это не подделка? — сказал Грей, когда она закончила чтение и закрыла папку.

— Все подлинное. — Анник смотрела на книгу, стоявшую на полке, но если бы ее спросили, что это такое, она бы не смогла ответить. — Маман была выдающейся. Никто из французских агентов так глубоко не внедрялся в британскую разведку. Она имела доступ ко всему, моя Маман.

— Она была уникальной, — сказал Гальба.

— За годы работы с Вобаном я рассказывала ей все, что мы делали. Теперь я вижу это в папке. Я была такой ловкой, настолько довольной собой, что рассказывала ей все. Рене, Паскаль, Франсуаза… и Сулье. Сулье, который доверял мне секретные послания… Я предала всех. Вобан презирал бы меня за такую глупость.

Анник больше не могла говорить и даже видеть из-за слез. Грей взял у нее папки, заставил встать и прижал к своей груди. Тогда она заплакала. В прошлом ее много раз могли убить. И будь она разумнее, то умерла бы и никогда не оказалась в Англии, в этой комнате, и не увидела бы, как все для нее важное разбивается вдребезги.

В конце концов, Анник оторвалась от Грея, вытерев глаза предплечьем, неуклюже и быстро, как ребенок. Пора думать, а не просто горевать. Хотя, возможно, боль останется навсегда.

— Мне любопытно… — Это было вороньим карканьем. — Мне любопытно, что вы теперь будете со мной делать? За час вы меня уничтожили. Я всю жизнь была предателем. Все, что я делала, было напрасно. Напрасно!…

Грей подвинул ей тарелку.

— Анник, съешь что-нибудь. — Она не шелохнулась. — Если все не имеет значения, то так же не важно, если ты поешь.

Это были кофе и булочки. Он прав. Ничто уже не имеет значения. Поставив локти на стол для поддержки, она выпила кофе и съела почти все булочки. Капитуляция была полной.

— Анник… — Гальба должен был повторить, чтобы она посмотрела на него. — Анник, отчасти я виновник этой несправедливости. Я не вмешался. И очень сожалею.

Этот англичанин слишком для нее сложен.

— Я отпрыск русалки и морского окуня. И они были женаты. Я понятия не имела. Почему мать лгала мне?

— Сначала ты была слишком мала, чтобы вынести подобную тайну. Позже… — Гальба развел руки. — Тут нет прощения. Позже она решила тебе не говорить. Последний раз, когда мы с ней виделись, тебе было двенадцать. Мы яростно спорили на счет этого. Она сказала мне, что ты ребенок, сердце у тебя одно и она не собирается рвать его на части. Думаю, она не рассчитывала, что вы с ней переживете эту войну… Грей, она даже не слушает меня.

— Оставьте ее со мной. Ей нужно время, чтобы прийти в себя.

— Не говорите обо мне так, будто меня здесь нет.

Кажется, она стала чем-то иллюзорным. Если она не француженка, то кем она может быть? Вероятно, никем.

— Прошу меня извинить. — Гальба вздохнул. — Анник, ты не мифический отпрыск. Твои родители были прекраснейшими людьми. Мать уважала тебя. Она знала, что когда-нибудь мы будем вместе сидеть в этом доме и говорить о прошлом. — Гальба чего-то ждал.

— Она не знает. Мы должны ей сказать. — Грей обхватил ладонями ее лицо и заставил смотреть на него. — Гальба зовут Энсон Гриффит. Он отец Люсиль Гриффит. Отец твоей матери.

Слова потеряли для нее значение. Наверное, она забыла английский.

— Когда она сможет думать, приведи ее вниз. Она не должна быть в одиночестве.

Грей погладил ее по голове, пропуская волосы сквозь пальцы.

— Через несколько минут с ней все будет в порядке.

— Со мной никогда уже не будет все в порядке.

— Будет, дорогая. Ты невероятно сильная, разве ты не знаешь?

Глава 32

Она не представляла, сколько прошло времени, не слышала, как ушел Гальба. Подняв наконец голову, она увидела, что в комнате остался только Грей.

Он стоял у окна и, чуть отодвинув штору, смотрел на улицу. Видимо, она вздохнула, и он повернулся. По его взгляду она поняла, что он готов сделать что угодно, если бы это помогло ей.

Она стала жалкой. Никогда она не была умным Лисенком, только собачкой, добывавшей секреты для Маман. Все эти годы она самодовольно гордилась своей ловкостью, а на самом деле всегда была простофилей. Всю жизнь.

— Ложь! — Анник вскочила. — Ложь, ложь и ложь!

Схватив обеими руками досье матери, она швырнула его через комнату, и содержимое разлетелось во все стороны.

— Ничего, кроме лжи! — Она смела на пол досье отца, и страницы, написанные его четким почерком, устлали ковер.

Осталось ее собственное досье. Анник сорвала обложку. На стол посыпались донесения, отправленные в Париж, ее письма Маман. Глупые, любящие, доверчивые слова, которые она писала… все ее маленькие секреты. И каждый здесь их читал.

Дюжины и дюжины писем, написанных в краткие минуты отдыха между боями, измятые, потому что она носила их на теле. Грязная бумага, найденная в куче мусора, бумага, украденная из офицерских палаток или купленная ею, когда не было денег на еду. Все письма, написанные аккуратным почерком послушного ребенка.

Анник хватала их и рвала, обрывки падали, как осенние листья. Она помнила каждое слово. Помнила, что написано в каждом обрывке и когда.

«…Орудия переведены к Льежу. 12 крупнокалиберных и 30 меньшего калибра. Для больших орудий не хватает зарядов. Я насчитала…»

«Я здесь одинока, дорогая Маман, и надеюсь на твой короткий визит, если ты…»

«Дороги расчищены до Санто-Спирито, под снегом остались…»

«…Итак, у меня опять есть обувь. Была короткая встреча с собаками, которые ели погибших, но…»

«…Для 157 лошадей тяжелой кавалерии. У интендантов 59 вьючных мулов, по крайней мере, 30 охромеют, если мы будем вынуждены отступать…»

«Я кормлю кота, живущего во дворе разрушенной гостиницы. У него белые пятна…»

Грей молчал и не пытался ее остановить. Она могла уничтожить все папки, и Грей не остановит ее. Но это ничего не меняло.

Глупцы оставили на столе чашку, тарелку, блюдце. Они взрывались друг за другом, когда Анник швыряла их на пол. Не такие уж они умные, эти англичане.

— Надеюсь, это была дорогая посуда. — Она смотрела на осколки, крошки, пятна кофе на ковре, лежащую рядом ложку. Голова невыносимо болела.

— Очень дорогая. Краун-дерби.

— Я бы почувствовала себя лучше, убив кого-нибудь. Я почти уверена в этом. С вашей стороны глупо оставлять здесь ножи. — Она всю жизнь удерживала руку от убийства. Хотя начинать это никогда не поздно. — Когда я заколю вас, можно спалить дом. Это не трудно. Я сожгу ваши тысячи досье, которые вы так страстно любите.

— Начни с этих. — Грей указал на разбросанные документы. — Я помогу.

Нет, она не заплачет. Возможно, она вообще никогда больше не заплачет.

— Мой отец был выдающимся человеком.

— Да, выдающимся, — ответил Грей. — Мы спорили о нем в Харроу, по ночам в комнате отдыха. О том, что он написал. О том, что он и другие сделали в Лионе. Читая его, я почти стал революционером.

Рядом с ней стояло тяжелое кресло, старое, потертое множеством шпионов, сидевших на нем. Для Грея и остальных эта комната была местом, где они могли беседовать, читать, забыть о своей работе. Эти знающие, ужасные люди привели ее сюда, чтобы окружить заботой и уничтожить ее.

— Трудно поверить, что мой отец был англичанином.

— Валлийцем.

— Не придирайтесь ко мне. Разницу может заметить только англичанин, как форель увлекает разница между ней и щукой.

Камин разожгли недавно, чтобы ее утешить, потому что другой помощи не могли предложить. Они знали, что ей будет холодно. Когда у человека вырывают сердце, внутри остается лишь холод. Анник обхватила себя руками, но это совсем не было похоже на объятия Грея.

— Когда мне было четырнадцать, я попала в плен к русским. Меня предали, как это часто бывает. Они знали мое имя. Один из них понял, чьей дочерью я была. Все офицеры читали книги папы и знали, как он погиб. И они меня отпустили. Допросы едва начались, я даже не испугалась.

— Даже не испугалась? Очень мило. — Иногда Грей мог быть саркастичен.

— Мне сохранили жизнь далеко от Франции, потому что люди знали имя моего отца.

Грей решил, что теперь к ней можно подойти. Он встал сзади, положил руки ей на плечи, чтобы согреть ее.

— Твой отец был храбрым человеком.

— Знаете, я была там. В день марша. У них не было оружия, даже перочинных ножей. Голодающие ткачи шли к ратуше, где их ждали вооруженные люди, зная, что некоторые из них могут умереть. Они просили только достойной платы за свой труд. Ничего другого. Каждый французский мальчик знает имена тех, кого повесили. Я гордилась и горжусь, что я его дочь. Отец устроил марш не потому, что был английским шпионом, он сделал это для тех людей. Он любил Францию и умер за нее.

— Он был человеком, способным любить не только одну страну.

— Мой отец не стал бы мне лгать. Будь я постарше, чтобы он мог со мной разговаривать, он бы не лгал мне.

— Твой отец до революции отправил бы тебя учиться в Англию. Там, в школе для девочек в Бате, ты жила бы спокойно, и тебе ничто бы не угрожало.

Она была бы школьницей в маленьком провинциальном городе, и это стало бы ее жизнью. От такой мысли стыла кровь. Да, Грей хорошо изучил ее.

— Мне бы не понравилась школа в Бате. Вы слишком проницательны, я не хочу вас слушать.

Ветер играл занавесками, шевелил разбросанные бумаги, делая их похожими на взлетающих и садящихся птиц. Какая-то страница перевернулась. Одно из ее многочисленных писем. Анник отправляла их с каждым курьером, если не занималась шпионажем. Потому что Маман беспокоилась. Она была уверена, что Маман беспокоится о ней.

Он заметил, куда она смотрит.

— И тебя не интересует, почему твоя мать лгала?

— Чтобы сделать меня своей марионеткой. Использовать меня. Вы никогда еще не видели меня в деле, месье. Я безмерно полезна.

— Ты не ребенок, Анник, и перестань вести себя так. Она могла сказать тебе правду и все равно тебя использовать. Ты бы делала все, что она попросит.

— Я не желаю это слышать.

Но Грей безжалостно продолжал:

— Она не должна была тебе лгать. Она могла бы сказать правду, когда тебе было восемь лет. Ты стала бы даже полезней для нее. Подумай об этом. Почему она лгала?

— Я вас ненавижу!

— Она лгала, чтобы избавить тебя от необходимости лгать. Она дала тебе Рене Дидье и жилье в Латинском квартале. Дала тебе возможность учиться готовить на кухне Франсуазы. Она сделала тебя одним из агентов Вобана. Дала тебе все эти годы.

Анник закрыла глаза. Он не требовал у нее ответа, можно было собраться с мыслями, подумать, какой стала бы ее жизнь, если б Маман сказала ей правду. Она когда-то видела искусную керамику из Дрездена, которая выглядела как яблоки, салат-латук и цветная капуста. На вид полезные и вкусные, но холодные, как скелеты, на ощупь. Такой же стала бы и она, если б росла, играя двойную роль.

— Маман была мудрой, — наконец прошептала она. — И страшно одинокой. Я даже не представляла, насколько одинокой. Я соберу бумаги.

— Оставь, это сделает Эйдриан. Он хочет убить для тебя дракона. Пойдем наверх.

— Нет. Возьми меня в свою постель. Ты мне нужен.

Глава 33

Двор тюрьмы был темным, с качающимися фонарями и громкими криками. Она не могла добраться до папы. Он был на телеге с другими людьми. Они схватили папу. Толкали его.

— Это маленькая девочка, — сказал кто-то.

— Боже! Уведи ее отсюда.

Это было неправильно. Папа не должен был так выглядеть. Дергаться, как рыба на веревке. Брыкаться и качаться. Лицо у него было… уродливое. Не как у папы. Черное и безобразное, с открытым ртом.

Они пытались ее схватить. Вокруг нее темнота и каменные стены. Она бежала и бежала, совсем в другую сторону, в тюрьму.

— Маман, Маман! Где ты?

В длинных коридорах она слышала крики. Тонкие, пронзительные, как будто убивают свинью. Везде были солдаты в высоких кожаных сапогах, с ружьями. Она пробиралась между ними. В середине на полу лежала Маман. Обнаженная. Рот был красным от крови.

Человек снимал бриджи. Из-под куртки показались волосатые белые ноги. Он причинял ей боль. Заставлял кричать.

Она сейчас их остановит.

— Перестаньте! Перестаньте! Маман, Маман!…

Кто-то подхватил ее. Она видела только синюю куртку с медными пуговицами, когда он ее уносил.

— Маман…

Она проснулась на кровати, потная и холодная. Грей обнимал ее.

— Это сон. Просто сон. Поспи еще.

Он говорил по-французски и натянул на них одеяло. Анник била дрожь.

— Потом она их нашла. Людей, которые били папу. — Она крепко обняла Грея, опять проваливаясь в сон. — Она мне сказала однажды. Судьи и солдаты из Лиона. Которые убили папу. Во время террора она их нашла всех, и они умерли за это. Все до одного.

Глава 34

Гальба насчитал одиннадцать ударов. Значит, прошел еще час. Но Роберт и остальные не появились.

В кабинете часов не было. Тут иногда держали заключенных, поэтому здесь не было ничего колющего или режущего. Ни стекла, ни проволоки, ни веревки. Ничего, что можно превратить в оружие. Даже армия шахматных фигур, венецианская и очень старая, была сделана из папье-маше. Его внучка коснулась фигуры указательным пальцем.

— Думаю, не стоит двигать слона.

Она двинет вперед ферзя, подумал Гальба, и будет двигать его по всей доске, вместо того чтобы использовать пешки, коней и ладьи. Анник слишком эмоциональна. Когда она присоединится к его службе, то никогда не станет шефом промежуточной базы или главой подразделения. Анник — независимый агент и действительно ужасный шахматист.

— Я не очень хорошо играю. — Она сделала ход ферзем. — Я бы предпочла карты.

— Иногда ты выигрываешь в карты.

— При нашем знакомстве я подумала, что вы напрочь лишены чувства юмора… дедушка. — Ей удалось прибавить это слово, но по-французски. — А теперь я вижу, что оно у вас есть, причем злое. Мне как-то не нравится быть вашей родственницей. Это все равно, что быть внучкой одного из тех громадных египетских монументов, на которых никто не может прочесть надпись. Вы собираетесь объявить мне шах своей надоедливой пешкой?

Гальба уже десять дней получал удовольствие от их общения, безгранично сожалея, что не знал ее ребенком. Когда она вскидывала голову, как сейчас, он видел в ней Анну, свою давно умершую жену. Лицом она была похожа на Питера Джонса. Страстный воин. Мечтатель. У нее было очарование Люсиль, но ум — холодный, насмешливый, оценивающий ум — она получила от него. У Анник с Робертом будут хорошие дети. — Шах, Анник.

Он стал уже понимать дочь своей Люсиль. Сначала он был озадачен, что такая неосторожная, искренняя девушка считается эффективным агентом. Но за десять дней его непосредственная, откровенная внучка ни разу не проговорилась.

— Итак. — Гальба не собирался позволить ей переживать из-за Роберта. — Мы говорили о природе секретов, верно?

— Да. — Она послала коня в приготовленную им западню. Он не стал немедленно ловить ее. Пусть у нее будет время заметить свою ошибку, прежде чем он сделает ход.

— Мы согласились, что секреты неосязаемы, однако являются товаром. Что их можно купить, продать или украсть. Они могут быть собственностью.

— Разумеется, они могут быть собственностью. — Так, она поняла, что ее конь обречен. Возможно, она стала подозревать, что следующей жертвой будет слон. Он еще научит эту женщину играть в шахматы. — В этом мы согласны. Но мне бы хотелось, чтоб мои беседы с вами не состояли только из согласия с тем, что вы сказали, а затем приводили к выводам, которым я вообще не хочу верить.

Несмотря на внешнее легкомыслие, Анник была прекрасно обучена. Хотя она не раз смотрела на улицу, Гальба не заметил даже намека, что она встревожена, дожидаясь возвращения кареты.

Роберт и остальные слишком задерживались. Должно быть, переговоры с Лазарусом оказались более трудными, чем они предполагали.

— Если секрет может быть собственностью, то может сменить владельца, — сказал он.

— Конечно. Секреты часто переходят от одного к другому. В свое время я тоже сбегала с чужими. — Признав потерю коня, она послала ферзя на хитроумный перехват его слона.

— Могут ли они всегда оставаться преданными? Останется ли моя левая запонка моей, если лежит в ящике туалетного стола Роберта? Ящик не владеет секретами. — Гальба сделал ход конем.

— Ха! То есть вы говорите, что секреты в моей голове не принадлежат мне? Я не согласна. — Анник забрала его слона, бормоча: — Это не даст мне ничего хорошего. Думаю, вы просто забавляетесь со мной.

— Вот именно. — Гальба двинул пешку. — Шах.

— Но где? Вы не… А! — Она закусила губу. — Я думаю, это обман. Вы так долго не трогали свою ладью, что я вообще про нее забыла. Ничего, я вижу, как избежать западни. Дедушка, моя голова не ящик туалетного стола. Мне все равно, кто положил туда секреты или кому они нужны. Теперь они мои. Я буду решать. — Она послала в атаку ферзя.

Он закрылся единственной пешкой.

— Точно. Это уже не французские секреты. Они твои. Ты должна распорядиться ими, как подскажет тебе совесть.

Это мат в три хода.

Анник смотрела на доску. Ей потребовалась минута, чтобы ее незримое упрямство смирилось с поражением.

— Непонятно, зачем я продолжаю с вами играть, если ни разу не выиграла.

— Ты играешь, потому что я тебя прошу, Анник.

Он положил белого короля и ферзя в их бархатные гнезда, затем красного ферзя и короля. Ему всегда доставляло удовольствие прикасаться к старым шахматным фигурам. Его Анник взяла со стола пешку, коня, ладью и начала ими жонглировать. Фигурки парили перед ней, как разноцветные колибри.

Гальба зачарованно следил за внучкой, которая обладала необычными талантами. Она пользовалась только кончиками пальцев, легкими как ветер.

— Я учу жонглировать Эйдриана. — Все ее внимание было сосредоточено на фигурках. — Это поможет ему в метании ножей и развлечет. Дойл отказался, говорит, это не соответствует его внешности, правда, не такими словами. У Грея нет времени, поскольку вы безжалостно заставляете его работать днем и ночью.

— Трудно жонглировать разными предметами?

Она поймала фигурки, затем подбросила одного слона, и он закрутился в воздухе.

— Но фигурки одинаковые. У всех один вес, похоже, внутри мелкие камешки, один центр равновесия. — Анник поставила три фигурки в ряд на краю доски, чтобы он мог их убрать.

Он должен был привезти этого ребенка в Англию десять лет назад. То, что Люсиль с ней сделала, а он позволил, — это преступление.

— Значит, найди центр равновесия, и все падает тебе в руку?

— Это один способ так думать. Хотя мной не так легко управлять, как шахматными фигурками, что вы делаете очень хорошо. — Анник озорно улыбнулась. — Знаете, по чему я скучала, когда была слепой?

Гальба уложил красную ладью, коня и пешку на их места в коробке и закрыл крышку.

— Жонглирование?

— И это тоже. — Она смотрела мимо него в окно. — Я скучала по голубям. Я везде их слышала, но видеть не могла. Я очень люблю голубей. Меня восхищает, что они, такие большие, не запугивают воробьев. Держат язык за зубами, не спорят день и ночь о политике. Только не говорите мне, что у голубей нет зубов.

— Вместо этого я буду утверждать, что у голубей нет политики. — Теперь он должен еще чем-нибудь отвлечь ее, пока не вернулся Роберт и остальные. Хотя у них было небольшое поручение, но он терял агентов и на таких заданиях. А с ними была Маргарита. — Садись за фортепьяно, Анник. Пора заниматься.

Гальба дернул шнурок звонка, вызывая Джайлса, который должен был отпереть им двери.

— Голуби не знают, как ужасно вы тут обращаетесь с заключенными. — Глаза у нее смеялись.

Ей было с ним уютно, она чувствовала себя как дома. Его внучка — человек преданный. Она с каждым часом брала на себя обязательства перед ним, его организацией, перед Англией… еще неделя, может, несколько дней — и это будет сделано.

Джайлс стал еще одной приманкой. Оба шли перед ним по коридору, склонив головы, о чем-то шептались. Она была в восторге, что имеет кровного родственника одного с ней возраста, кузена. Она могла бесконечно слушать глупейшие семейные сплетни, радуясь, что все эти люди — ее родственники.

Она уже была неразрывно связана с Робертом. Его дочь и его внучка полюбили замечательных мужчин, теперь за род Гриффитов можно не беспокоиться.

Чего не скажешь о музыке. Войдя в гостиную, он увидел, что Анник стоит, освещенная солнцем, и хмуро смотрит на фортепьяно.

Конечно, она прекрасна, как рассвет. Одна из тех женщин, которые рождены, чтобы сводить мужчин с ума. Старый дьявол Фуше прав в одном: этому агенту пора сменить одежду мальчика и поле боя на салон и политику. Она слишком ценна, чтобы тратить ее способности на военную разведку.

— Когда-нибудь ты захочешь изображать молодую женщину из хорошей семьи. Поэтому тебе давно нужно было выучиться игре на фортепьяно, не знаю, о чем думала твоя мать.

— Я не музыкальна.

— Как и молодые леди из хороших семей. Они поклоняются музе лирической песни Эвтерпе, но совершенно ее не слышат.

— То есть они не могут играть. У меня уже головная боль от ваших классических ссылок, ваших уроков фортепьяно и ваших бесконечных доводов. — Она поставила ноты на пюпитр. — Вы слишком уверены, что я останусь здесь, буду работать на вас и отдам все мои секреты Англии.

— Я уверен. Ты десять лет провела в резне, которую устроил Наполеон в Европе. Ты не простофиля и не сумасшедшая. Чтобы не увидеть Кент поверженным и сожженным, ты дашь мне то, что у тебя в голове.

— И дам преимущество Англии, чтобы я могла увидеть как британские солдаты жгут маленькие фермы Нормандии.

— Или, возможно, ты помешаешь Бонапарту сжечь Вандею. Никто не знает, чем могут обернуться его действия.

— Никто не знает. Это глупость, что вы говорите.

Она еще очень молода. Порой он забывал об этом, разговаривая с ней.

— Я тридцать лет изобретал планы, чтобы управлять событиями. И узнал, что будущее — это не дрессированная собака. Ничто не происходит, как мы планируем. Целесообразность — самая обманчивая из советчиков.

— И все же приходится выбирать. — Анник перевернула нотный лист, затем другой. — Я должна выбрать.

— Тогда не пытайся угадать будущее и сделай это. Делай, что считаешь правильным здесь, в эту минуту. И это, внучка, ты способна отличить.

Невыносимая тяжесть знания, которое она носила, отразилась в ее глазах. Только проблеск. Затем она села за фортепьяно и открыла крышку.

— Если б я даже могла вас понять, хотя и не понимаю, я бы не послушала. Вы скажете что угодно, вы с Греем, чтобы получить желаемое.

— Ты не из тех женщин, которым лгут безнаказанно. Что бы мы ни сказали, решишь ты сама. Надеюсь, мудро.

— Я вежливо разговариваю с вами, потому что обучена уважать возраст и седину. — Она извлекла несколько громких диссонансов, чтобы доказать свое положение. — Вы уверены во мне. Большая ошибка с вашей стороны. Я коварная женщина. Я дам ровно столько информации, сколько захочу, не больше. И сделаю это, но собственному усмотрению и в нужное мне время.

Впечатляющая женщина, как сказал Пакстон. Слава Богу, Роберт знал, как с ней обращаться.

Анник начала разбирать «Прелюдию до-мажор» Баха. Конечно, ее руки не могли быть неуклюжими, однако слуха, увы не было. Гальба выбрал красную софу, заведомо неудобный предмет мебели, закрыл глаза и принял свое наказание.

Музыка резко стихла. «Они едут».

Анник встала, хотя не бросилась к окну. Вобан превосходно ее обучил. Молодая девушка, с нетерпением ожидающая возлюбленного, была еще и опытным агентом, который не делает ошибок.

Теперь Гальба тоже услышал, что они подъезжают. Когда наемный экипаж остановился, из дома вышел Фергюсон, чтобы их встретить. Гальба краем глаза увидел, как Анник расслабилась, впервые за эти долгие часы.

Он вернулся. Разве не глупо было волноваться за опытнейшего Грея, когда он выполнял какое-то мелкое поручение? Любовь сделала ее идиоткой.

Гальба притворился, что не заметил ее слабости, но Анник не обратила внимания на изысканную вежливость.

Первой вошла Маргарита, за ней Грей и Эйдриан. Она выглядела настолько довольной собой, что одно это свидетельствовало об успехе.

— Сделано! — Эйдриан бросил трость на стол, а на нее метнул шляпу. — Гладко, как шелк. О чем я и говорил.

— Я сама видела ребенка, он спал. Она поправляется. Все согласны отпустить ее с отцом, хотя он и мошенник.

— Войти. Украсть кого-нибудь. Выйти. — Глаза у Эйдриана сияли. — Я люблю такую работу.

Последним вошел Дойл, на этот раз изображающий бродягу в кожаной куртке и шейном платке с яркими точками.

— Лазарус рассержен. Главным образом на этого молодого дурака.

— Я сердил его и прежде.

— Удивляюсь, как ты сумел оставаться в живых так долго, если…

Маргарита вручила ему стакан вина и поцеловала в губы при всех. Это был нешуточный супружеский поцелуй, и он, похоже, для них дело обычное.

— Мэгги, тебе нравится, когда он в грязной одежде, верно? — Эйдриан уклонился от ее кулачка. В веселом настроении он походил на жужжащую муху. — Должно быть, это напоминает любовную связь с конюхом. Попробуй как-нибудь, когда он гуляет во Франции.

— Ты, Хокер, мой мальчик, как-нибудь получишь по заслугам, — ответил Дойл. — Нечего советовать Мэгги, с кем ей иметь любовную связь, у нее своя голова на плечах.

Маргарита засмеялась:

— Я предпочитаю хорошо одетых любовников, но женщина моего возраста не может быть разборчивой. Думаю, и этот станет довольно милым, когда я отмою его дома.

Эйдриан направился к Джайлсу и помог ему налить вино.

— Лазарус не перерезал мне горло, контрабандисты в большом долгу перед нами, а Служба осталась в стороне. Боже, иногда я даже удивляюсь себе!

А Грей подошел к ней, словно в комнате никого не было, и вложил ей в руку бокал. Но как она вообще могла о чем-то думать, если он уже раздевал ее взглядом?

Эйдриан поднял бокал:

— За шпионаж. Меч без клинка…

— …и без рукоятки, — закончил Гальба. — Мои поздравления. Вы хорошо поработали.

Анник подняла бокал вместе со всеми. Как легко влиться в это товарищество, притвориться одной из них. Пора, давно пора бежать из этого дома. Ее одолевали беспокойные мысли. Она чувствовала, как постепенно тает ее уверенность. Каждую ночь она спала в объятиях Грея и явно становилась валлийкой. Скоро ей вообще не захочется уходить.

Скоро она, возможно, поверит британцам и выдаст им секреты. Именно этого ждут от нее Грей и все остальные.

Маргарита бродила по комнате, и солнечный свет пятнал ее голубое платье, когда она шла мимо окон. Тонкие шторы раздувались от ветра, то прилипая к решеткам, то опадая. По улице ехала карета. В их сторону. Замедлила ход.

Анник насторожилась. Странно. Что-то не так. Если проходить мимо окна, Маргарита в профиль могла быть любой женщиной. Любой целью.

— Мэгги, ты отбрасываешь тень, — сурово предупредил Дойл. — Уйди от окна.

Карета на улице. Замедляет ход. Не то…

Эйдриан уже взял Мэгги за руку. Пуля влетела в окно, и Мэгги камнем упала на пол.

Выстрел был сигналом. Окна начали взрываться одно за другим. Осколки резали воздух, как миллион дротиков. Анник упала на пол, спрятала лицо, сверху каскадом валились разбитые стекла. Ее руки начали кровоточить. Выстрелы. Хаос.

— Мэгги!

Голос Эйдриана перекрыл грохот.

— Не ранена, Дойл. Она не ранена.

Ложь. Анник видела кровь на голове Маргариты. Но поняла, что Эйдриан имел в виду, — Мэгги не убита.

Снаружи ржали испуганные лошади, копыта стучали по булыжникам.

Кругом все сотрясалось и падало, комната была разорвана на части, с потолка сыпалась штукатурка. Анник поползла вперед. Женская одежда не годилась для этого. Никакой защиты от разбившегося стекла, она порезалась. Свинец шлепнулся на ковер в дюйме от ее лица, шальные пули ударялись о решетки, кирпич, мраморный подоконник. Маленькие кусочки металла несли смерть. Везде.

Пауза. Затем три выстрела в быстрой последовательности. Новая пауза. Это была перезарядка. Анник торопливо ползла к наружной стене.

Девять отдельных выстрелов — первый залп. Еще три — второй. Ружья и винтовки, не мушкеты. Возможно, три или четыре человека.

Она подползла к Мэгги, которая, видимо, не пострадала, если не считать царапину на голове. Лицо было в крови. Но сейчас все в крови. От дождя стеклянных осколков. Мэгги разумно откатилась к стене под окном, самое безопасное место в настоящий момент. Эйдриан сидел на корточках перед ней, закрывая своим телом, поднятый нож — как холодное черное пламя.

Второй нож он бросил ей, слава Богу. Анник устроилась рядом, тоже прикрывая Мэгги от пуль. Теперь время бояться. Время наблюдать за дверями в эту комнату. Скоро те люди могут сюда ворваться. Хорошо бы ей иметь два ножа.

К ним подбежал Дойл с пистолетом наготове.

— Мэгги, ты ранена?

— Нет. Только упала.

Новый залп. Свинец изрешетил обои. Фортепьяно приняло на себя прямой удар и шумно умерло.

Дойл вытянул шею, чтобы посмотреть в разбитое окно, и крикнул Грею:

— Одна карета. Люди внутри. Один сверху. На улице никого!

Дойл, как и Эйдриан, прикрывал ее своим телом, — вежливость большой ценности в этот напряженный момент. Вот в чем было преимущество работы с профессионалами. Анник облегченно вздохнула, когда увидела, что у всех кровь только от порезов. Но как долго это могло продолжаться, она не знала.

Два выстрела в быстрой последовательности. Затем еще. Красная бархатная софа со свистом выпустила воздух. Перья из нее присоединились к летавшей в комнате пыли от штукатурки. Гальба сидел в углу, не мешая действовать своим оперативникам.

— Четыре стрелка и кучер, — объявил Грей.

Он, как и Анник, считал интервалы между выстрелами. Он лежал, упираясь локтями в пол, прикрывая главный вход. Классическое армейское положение. И то, как он игнорировал летающие над ним пули, тоже было чисто армейской привычкой, говорившей о том, что Грей побывал во многих сражениях.

— Все отсюда! — крикнул он. — Все в коридор.

Джайлс, вынимая ключи, привстал, чтобы отпереть дверь. Мальчик был слишком юн и думал, что он бессмертен.

— Ложись, дурак! — Грей схватил его, толкнул за бывшую софу. — И не высовывайся.

Он ждал, считая. Двойной взрыв потряс комнату. Легко, будто скользнув между пулями, Грей бросился к стене, где свисали остатки лампы, и повернул бронзовый подсвечник. Внутри стены мягко двинулась задвижка, и открылась дверь.

— Джайлс, Энсон, сюда, — приказал Грей, — в убежище. Дойл, прикрой вход. Анник, Мэгги может идти?

— Она не ранена. Только порезалась.

Стол выбрал именно эту минуту, чтобы накрениться и упасть на пол, увлекая за собой единственную оставшуюся невредимой лампу.

— Уберите ее отсюда. Эйдриан, со мной.

Мэгги, когда ее никто не прикрывал, доказала способность ползать с похвальной быстротой. Гальба толкнул Джайлса впереди себя в убежище — маленькое, без окон, темное, но спасающее от пуль. Анник толкнула туда Мэгги, захлопнула дверь и встала к ней спиной.

Грей поймал ее взгляд, одобрительно кивнул и направился в глубь дома, оставив ее последней защитницей тех, кто находился в убежище. Ее Грей был совершенно хладнокровным и еще более опасным в такие моменты.

Анник встала на колени и пригнулась. Пули влетали в фасадное окно, и ей совсем не нравилась мысль, что одна из них может попасть в нее. Входная дверь была хорошо видна. Дойл в прихожей возьмет на себя первого нападающего, она — второго, что, возможно, даст ему время на перезарядку.

Затем пистолетные выстрелы раздались на улице, как будто трещали сосновые дрова в камине. Это Грей обогнул дом и стрелял в карету. Дойл тут же вскочил и начал стрелять из окна, потом присел, чтобы перезарядить пистолет. Анник слышала, что карета отъезжает, и через минуту огонь прекратился.

Тишина. Она неподвижно ждала, Дойл тоже не менял положения — спиной к стене, пистолет у груди. В убежище не раздавалось ни звука. Все они были люди опытные.

— Это я! — крикнул с улицы Грей. — Не стреляйте.

Когда входная дверь открылась, это действительно был Грей, не кто-то еще, в кого она должна метнуть нож, поэтому Анник встала и медленно выдохнула. Она не думала, что напавшие задержатся, когда по ним открыли стрельбу.

Первым из убежища вышел Гальба, непреклонный и грозный:

— Кто-нибудь ранен?

— Стиллуотер растянул лодыжку. Фергюсон порезал руку. Ничего серьезного, — ответил подошедший Грей, затем осмотрел лицо Анник. — С тобой все в порядке?

Он сказал это так, словно она была одной из его людей. Значит, он не считает ее штатским человеком вроде Джайлса и Мэгги. Положив пистолет на стол, он вынул носовой платок, чтобы остановить кровотечение у нее на лбу. Дойл вытащил осколки стекла из волос Мэгги, после чего заключил ее в свои медвежьи объятия. С улицы доносились весьма образные ругательства мужчин.

Леблан проделал весь путь до Лондона, чтобы убить ее, не боясь гнева Сулье, зная, что британскую разведку очень интересуют события в Брюгге. Теперь он станет еще отчаяннее. Он совершил преступление на улице, где играют дети, куда могли каждую минуту выйти из домов женщины. Какой же он подлец!

— Кто-то, — сказал Гальба, — оскорбил меня. Леблан?

— Леблан, — кивнул Грей.

— Да, Леблан. — Ей было очень больно сознавать, что она принесла несчастье этому дому. — Его первая попытка.

Глава 35

Грей толкнул ее на кровать, прижался губами к порезу на лбу, обследовал его языком.

— Вы ищете осколки? Этого не требуется. Порезы чистые, я хорошо их промыла. Кроме того, мы с Мэгги расчесали друг другу волосы. Теперь, поговорив с ней, я поняла, что она интересная женщина, хотя и аристократка. Вы знаете, ее старшей дочери всего одиннадцать лет, а она уже говорит на четырех языках. Дойл повел Мэгги в ту неприличную ванну, чтобы помыть ее.

— Разумеется, повел.

— Судя по вашему тону, я понимаю, что вы имеете в вид. Но я уверена, что мытье — единственное, чем они собираются заниматься в этой ванне.

— Я бы не стал на это рассчитывать.

Теперь Грея восхитил ее локоть, он стал его покусывать. Громадное для нее потрясение. Иногда он доводил ее до безумия, прежде чем войти в нее и утолить жажду, которую сам вызвал.

— Я считала аристократов более респектабельными. — Сегодня ночью она не будет говорить о серьезном. Только смеяться. Один короткий час не будет думать о том, что должна сделать. — Вы уверены, что вы не француз? По-моему, вы очень даже француз.

— Англичанин, со времен Ноева ковчега. Ты что-нибудь знаешь о том, как французы занимаются любовью? — Грей вел зубами по ее плечу.

— Кое-что знаю, хотя не слышала о том, что вы сейчас делаете. И не уверена, есть ли для этого название.

Он подхватил ее под спину, чтобы груди оказались возле его рта. Он слегка покусывал их, пока она не вцепилась в простыню.

— Знаешь, в постели ты всегда начинаешь говорить по-французски. Ты заметила? — Голос у него становился низким, когда он был возбужден. Как нижние тона фортепьяно.

— Не замечала, — по-французски ответила Анник. Пока он целовал ее вдоль ребер, исследуя каждое языком, она что-то тихо напевала. Может, это было по-французски. Кто знает?

Доведя ее до такого состояния, он сел рядом, чтобы они могли поговорить. Он любил разговаривать в постели, хотя она в это время совсем не была расположена к беседам.

Свечи догорели, и Грей раздвинул тяжелые голубые шторы. Лунный свет подчеркивал рельеф его мускулатуры, дельтовидную мышцу с белой линией от ножевого ранения. Она будет скучать по этому шраму, когда покинет его. Если Сулье не убьет ее, она будет скучать по нему всю жизнь.

— Тебя что-то беспокоит. — Грей провел кончиком пальца по ее нижней губе. — Я хочу, чтобы ты перестала волноваться. Я хочу тебя мягкой и податливой, а не борющейся со мной.

— Если б я с вами боролась, мой друг, вы бы это поняли.

— Возможно, ты борешься с собой. — Его большой палец двигался вниз к пупку. — Ты убежишь от меня, если сможешь. Даже в такую минуту.

Он всегда видел слишком много. Как она могла не любить его?

— Грей, я…

— Это видно по твоим глазам, когда ты проходишь мимо окна. Ты думаешь, как выбраться. Что тебе нужно сделать?

— То и это. Я не хочу больше разговаривать. — Ей осталось всего час или два, она не собирается их портить.

— И мы опять станем враждебными агентами. — Он подложил ей руку под плечо, и они лежали рядом, глядя в потолок. — Мне бы хотелось, чтоб Господь послал нам встречу в других обстоятельствах. Ты могла бы приехать в Литтлдин, это моя деревня, на майский праздник. Ты бы шла, жуя что-нибудь, и я бы увидел тебя…

— Одетой мальчиком? С вашей стороны неприлично обращать внимание на мальчиков.

— Ты была бы в зеленом платье, как на том обеде.

— Неужели я настолько глупа, чтобы ходить по полям в таком наряде?

— Это моя мечта. И я должен сказать, что на тебе надето. Итак… Ты идешь мимо кузницы. У нас большой майский праздник со скачками, танцами, костром, и все напиваются. Ты остановилась, чтобы посмотреть на происходящее. Я отбрасываю с дороги пару неотесанных деревенщин и приглашаю тебя на танец.

— Я отвечаю: «Да, благодарю вас».

— Конечно. Потом я верчу тебя до головокружения, пока ты уже не можешь стоять… между танцами и сидром. Я заманиваю тебя в лес и раздеваю.

— Я не хожу одна в лес с мужчинами. Я научилась этому раньше, чем у меня выросла грудь, если можно так сказать…

— Напрашиваешься на комплименты? У тебя превосходная грудь. — Он повернулся на бок и описал ее в воздухе, не прикасаясь. — Совершенство. Два совершенства. Мы идем среди деревьев, мимо старой мельницы к рощице. В лесах есть зеленые места, полные цветов. Я стелю нам свою куртку на траве.

— Мы лежим вместе, — прошептала она.

— До рассвета. И я по уши в тебя влюбляюсь. Ты остаешься со мной, Анник? Или ты встаешь, отряхиваешься и уходишь?

Глава подразделения английской разведки открыл перед ней свою душу.

— Я не хочу знать конец этой истории. Я лучше вернусь к танцам на траве.

— Или к занятию любовью в лесу. Это хорошая часть, верно? Если б мы были в Литтлдине, ты бы просыпалась с цветами в волосах. Ты бы вообще не захотела никуда бежать. Ты могла бы даже влюбиться.

— Я была немного влюблена в Роберта, пока он не превратился в вас и не запер меня тут.

— Я не могу отпустить тебя. Леблан тебя убьет.

— Возможно.

— Что ты о нем знаешь? Что это за секреты, из-за которых он так стремится убить тебя?

Она вдруг почувствовала, что лежит в постели с вражеским шпионом. Как же все это ненавистно!

— Давайте обсудим вместо этого огневые позиции в Тулоне. Я могу быть чрезвычайно остроумной насчет огневых позиций в Тулоне.

В следующий миг шпион исчез, ей уже страстно улыбался Роберт.

— Позже. — Он занялся ее грудью, и она чуть не застонала от безудержного желания. — К огневым позициям мы вернемся позже. У меня целый список секретов, ради которых я должен тебя совратить.

— Вы ничего от меня не получите. И вообще не разговаривайте о политике, даже когда я стану абсолютно глупой и вы заставите меня согласиться, что в теократическом государстве правит не духовенство, а мышь.

Грей засмеялся — ее такой серьезный Грей, которого она смогла заставить смеяться.

— Политической теорией занимается Гальба. Я занимаюсь практикой, и у тебя очень красивый пупок. Я тебе не говорил? Как чашечка желудя. Нужного размера.

— Нужного для чего? О, чтобы делать это?… Но это совсем не эротично, только щекотно. Я все еще жду, что вы подкупите меня доводом.

Грей продолжал целовать ее, спускаясь ниже и ниже по животу.

— Тем, о чем я говорю?

— Нет. Полежи немного. Мы не торопимся. Я посмотрю, смогу ли я изменить твое мнение о красивых пупках. В любом случае это важнее политики.

— Цинизм — ваш недостаток. Вы… Вы… Я решила, что это, в конце концов, эротично.

Она дрожала, потому что Грей целовал нежную кожу внутренней стороны бедра.

— Я скажу вам… Я очень восприимчива к тому… что вы хотите сделать. Я не думала, что так будет, когда мне это описывали. Это казалось… довольно глупым… в то время.

Когда Грей начал целовать ее между ног, ей стало не до разговоров. Он превратил ее в жидкое пламя, бедра поднимались в ритмичном движении, она слышала, как шепчет:

— Такой красивый… вы для меня, красивый… только вы…

Когда он доводил ее до подобного состояния, рот уже не подчинялся уму, говоря больше, чем она хотела бы сказать. Он ждал, пока ее дыхание не превратилось в один стон, а руки не вцепились в него.

— Можем поговорить о политике, если хочешь.

— Я не… Нет. Давайте не будем.

— Ты уверена?

Она так хотела его, так хотела, что ее била дрожь. Кожа на его груди была скользкой и соленой. Невозможно удержаться, чтобы не попробовать языком, не провести им по завиткам волос, по темному плоскому соску. Он тоже задрожал, когда она это сделала. Они имели огромную власть друг над другом.

— Вы, месье Грей, дьявол.

Он самодовольно улыбнулся. Он забыл, с кем имеет дело. Она применила один из борцовских приемов, которым ее научил Рене много лет назад. Грей, не ожидавший этого, оказался на спине, и она его оседлала.

— Женщины в нашей семье, — прошептала она ему в ухо, — точно знали, как поступать с хитрыми вражескими шпионами.

Грей не выглядел расстроенным, возможно, он знал этот прием. Его руки обхватили ее за бедра, и он сделал резкий толчок вверх.

— Да. Вот так. Правильно. Да.

Он был из тех, кто жестко контролировал страсть, живущую в его сердце, но в постели он ее освобождал. Не его искусство, не его большое тело доводили Анник до безумия, а его неистовость.

Она чувствовала ее сейчас, как приближение грозы. Он не был медленным и осторожным, он был яростным, как зверь. Ни мыслей. Ни вопросов или ответов. Крепко обхватив его ногами, она скакала на молнии. На громе. Мужская сила подбрасывала ее, рождая такое неописуемое удовольствие, что Анник откинулась назад и закричала.

Намного позже они лежали рядом, прижавшись друг к другу. Убегали ее последние часы с ним. Скоро Грей уснет. Тогда она должна уйти.

— Я могу защитить тебя от Леблана, если ты скажешь мне, что происходит.

Она лишь покачала головой. За окном уже поднялся туман, подсвеченный отдаленными уличными фонарями. Булыжники станут мокрыми и скользкими, когда ей придется бежать по ним.

Она потянулась губами к его уху. Ведь это, в конце концов, последний раз.

— Я скажу правду, Грей. То, что я чувствую к вам в глубине сердца, — это любовь. Только любовь может причинить такую боль. Я хочу, чтоб вы знали это.

— Опять ты говоришь мне — прощай. Хватит! Я не позволю Леблану добраться до тебя.

— Я просто хотела сказать.

— Спи, Анник.

— Если Леблана не остановить, он убьет кого-нибудь в этом доме. Он знает, где я, и он слишком опасен. Будет лучше, если вы меня отпустите, чтобы я сама разобралась с ним.

— Никогда! Спи…

Глава 36

Она тенью скользнула вниз по лестнице в одних туфлях, держа сверток с одеждой под мышкой. У нее в запасе минут десять-пятнадцать. Грей шевельнется во сне, чтобы почувствовать ее руку, и поймет, что кровать пуста.

В конце коридора горел желтый свет в ламповом стекле, но она давно сосчитала все ступеньки и могла пройти этот путь, даже будучи слепой. Под ногами скрипнуло битое стекло — Фергюсон не смог вымести все осколки. Зато сегодня по коридорам не бегала ужасная собака в поисках человеческого мяса.

Дверь в прихожую была заперта, но Грей уже открывал ее тайным рычагом с другой стороны. Значит, такой же механизм должен быть и с этой стороны. Если один человек изобретает два устройства, они похожи. Но там рычагом был подсвечник на стене. А здесь? Зеркало в конце коридора отражало ее голову, пока она занималась поисками. Узкий инкрустированный стол был так придвинут к стене, что она едва просунула туда пальцы. Левая задняя ножка поднималась. Тайная задвижка открылась, дверь в прихожую скрипнула, ворвался холодный сквозняк из разбитых окон. Фергюсон оставил у стены метлу, и она прихватила ее с собой. Прошло две минуты с тех пор, как она встала с постели.

Анник двигалась бесшумно. Сломанную мебель отодвинули к стенам, зато ужасный буфет не пострадал. Как на поле битвы, где самые отвратительные предметы оставались невредимыми. За фортепьяно никто уже больше не сядет. Одна согревающая мысль среди полного разрушения.

Через сколько таких разрушенных комнат она прошла? Она видела богатые дома вроде этого, разграбленные, с открытыми дверями, разбитыми окнами…

Да, окно. Решетки выглядели черными линиями на фоне серого тумана, освещенного уличными фонарями. Анник скользнула пальцами по мраморному подоконнику. Она видела, как сюда палили из ружей снова и снова. Вот, средний прут двигался в своем гнезде. Она согнет его, клетка откроется, и птица улетит.

Использовав метлу Фергюсона в качестве рычага, Анник попыталась отогнуть прут. Не вышло. Пыталась несколько раз, тяжело дыша от усилий. Свинец, крепивший железо в мраморе, крошился. Прут двигался.

Следующая попытка. Она уперлась ногами в стену, напрягла каждый мускул, всю силу воли. Прут с ужасной медлительностью согнулся.

Еще попытка. Это было не первое в ее жизни препятствие, которое она преодолела. Как и многие другие, оно ей уступит.

Еще попытка. На этот раз, когда рука соскользнула, Анник отступила, измерила брешь. Этого достаточно. Люди, ставившие решетки, никогда бы не поверили, как мало нужно пространства, чтобы протиснуться сквозь них, если ты маленькая и знаешь, как это делать.

Прошло десять минут. Она бросила сверток с одеждой на улицу. Затем обувь.

Джайлс с Фергюсоном выбили оставшиеся стекла, чтобы подготовить окна к завтрашнему визиту стекольщика, но кое-где все же торчали осколки. Анник порезала ладонь, влезая на подоконник. Голая, в крови, она протиснулась между прутьями. Несмотря на ее худобу, вылезти оказалось не так легко. Железные края оцарапали кожу. Твердый камень и металл оставили синяки. Она запретила себе думать о боли.

Скоро Грей проснется и обнаружит рядом пустое место. Эту боль тоже следует изгнать из души.

Согнув ноги, Анник сильно оттолкнулась и прыгнула далеко вперед, мимо кухонной лестницы с маленькими острыми пиками, на тротуар за ней. Приземление. Калейдоскоп боли. Камни, стекло, острые края.

Несколько секунд она лежала в полубессознательном состоянии. Под ней была ледяная мостовая. Над ней возвышался покинутый ею дом. За ним висел шар луны. Когда она повернула голову, перед ней тянулся ряд уличных фонарей, которые мерцали и расплывались, потому что она плакала. На слезы нет времени. Совсем.

Четырнадцать минут.

Анник с трудом поднялась и начала одеваться. Шпионам на этой улице она покажется горбатым бледным призраком. Сначала белая рубашка. Потом незаметное темное платье.

Надо торопиться. Грей ищет ее. Наблюдатели уже подкрадываются. Чулки. Туфли. Она детально спланировала побег. У заключенных масса времени.

Перебежав через дорогу, она нырнула в узкий проход между домами. Низкую ограду легко перепрыгнуть, а конюшни за ней выходят на Брэдли-стрит.

Там ее ждали.

Анник увернулась от них и бежала, пока не заболели легкие. Потом резко остановилась и шмыгнула в задний сад. Беззвучно, даже не разбудив собак. По переулку на следующую улицу. Опять бег, но уже в другом направлении.

Это была игра, в которую она играла давно и хорошо. Она снова Лисенок, перехитривший всех. Но сегодня Анник не радовалась этому. Сегодня игра причиняла ей боль, которая усиливалась с каждым шагом.

Ночь была полна шпионов. От некоторых она убежала, других обошла, кого-то обманула. Но лучшие продолжали ее преследовать, чего она и ждала, позволив им, в конце концов, загнать ее в угол за магазином. Это были решительные и умелые люди, которые не причинили ей особого вреда. Они были французами.

Эйдриан держал лампу так, чтобы они могли видеть брешь в решетке.

— Она может быть у Леблана. Или у Сулье, Римз оставил четырех морских пехотинцев на Брэдли-стрит. Русские продолжают вынюхивать. И Лазарус. Это самое вероятное.

— Лазарус зол на тебя.

Резкость Грея объяснялась его холодным страхом. Кроме других преступных занятий, Лазарус покупал и продавал женщин. Все знали, что он с ними делал.

— Если это Лазарус, то у нас есть время. Он сегодня не причинит ей вреда. Он просто… — Эйдриан взглянул на Грея и умолк. — Мой приход их не обрадует, но я могу выяснить, там ли она.

Гальба, вышедший в домашнем халате, коснулся решетки.

— Джайлс, найди цепь и закрой это. Роберт, каковы шансы, что она пройдет через строй преследователей и скроется из Лондона?

— Никаких. — Он передвинул руку Эйдриана. Кровавые отпечатки пальцев Анник на подоконнике и решетке были еще влажными. — Она не пробежит и мили. Если Сулье не поймает ее, это сделает Лазарус. Он знает, как она важна для Эйдриана, а у него сотни воров и убийц, чтобы пустить их по ее следу.

— Куда мы пошлем наших людей? — спросил Гальба.

Смотря в ночь, Грей призывал себя к хладнокровию и рассудительности, чтобы не слышать настойчивый голос безумца, собиравшегося убить кого-нибудь.

— Мы идем к Сулье. Одевайся, Ястреб. У нас не так много времени.

Глава 37

Анник знала Сулье всю свою жизнь. Он был другом отца. Это Сулье вынес ее после казни папы из королевской тюрьмы. Спустя годы он был одним из любовников Маман.

Когда она была самой молодой в команде Вобана, он часто посещал дом Франсуазы в Латинском квартале, сидел за кухонным столом, пил, смеялся, готовил операции с Рене и остальными. Она приносила им кексы, наливала кофе в большие или маленькие чашки в зависимости от времени дня. Сулье называл ее Лисенком, а она его — Старым Лисом. И они шутили друг с другом.

— Входи. Входи же, девочка!

Сулье приветствовал ее, как будто не видел своих людей, которые замерли у стены, следя за каждым ее движением. Шесть человек. Они что, думают, она сейчас бросится на их шефа и загрызет его? Когда-нибудь она узнает, кто пустил слух о ее кровожадности.

Сулье не изменился. Все такой же худощавый, изысканный, чем-то похожий на старую циничную сороку, видевшую много разоренных гнезд и разбитых яиц. Сегодня она должна ему лгать. А лгать Сулье очень трудно. Дураки ведь не становятся руководителями шпионов в цитадели французского врага.

— Подойди ко мне. Дитя мое, я был до глубины души потрясен, когда узнал о смерти твоей матери. Я до сих пор не могу прийти в себя. Она была необыкновенной, прекрасной женщиной и моим другом. Умереть так неожиданно, от глупого несчастного случая… Я безмерно опечален.

Занятая собственными делами, она совершенно забыла, каким ударом для Сулье была смерть ее матери. Она ни разу не подумала о его горе. Похоже, она стала не только предательницей, но также холодной и бесчувственной. Она могла дать ему лишь одно утешение, какое имела.

— Это случилось быстро. На миг карета накренилась… и упала в море.

— Несколько секунд, и она умерла. Ее блеск, ее таланты, все пропало, остались мы, чтобы тосковать по ней. Особенно ты. Уйти так быстро после того… не будем говорить об этом. Все еще очень свежо и больно.

— Я не могу в это поверить даже сейчас.

— Хорошо, что у тебя много забот. Это лучшее средство в таких обстоятельствах. — Сулье поманил ее. — Дай мне взглянуть на тебя. С тех пор как я видел тебя в последний раз, ты стала молодой женщиной. Ты будешь даже красивее, чем твоя мать. Я рад, что тебе удалось бежать от англичан.

— Я тоже рада, хотя бежала из огня да в полымя, как говорят англичане.

— Кстати… Я боюсь, Фуше тобой недоволен. Но садись. Иначе ты заставишь меня играть роль вежливого хозяина и тоже подняться. А я слишком ленив. Сядь рядом, в это кресло, я не хочу кричать тебе через всю комнату. Ив, подкати столик. Да, сюда, между нами, и поставь на него лампу. Теперь нам уютно. Ты пришла увидеться со мной, дорогая? Почему-то я так не думаю.

— Это долгая история. С чего начать?

— С месье Грея. Почему ты выбрала его спутником для путешествия через всю Францию сюда, в Англию? Я, как и многие другие, удивлен, зачем ты это сделала. Не торопись. Подумай. Мне хочется, чтобы твоя история была убедительной.

— Мне тоже.

— Я тебе доверяю. Возможно, ты даже расскажешь мне правду. — Он вскинул изящные руки. — Что подать? Вино? Бисквиты? Кофе? Я отправлю мясную тушу, подпирающую стену, на кухню, чтобы от него была хоть какая-то польза. Я даже не знаю, рано сейчас в Лондоне или поздно. Город, в котором нет приличных пекарен, чтобы подсказать, что наступает утро… А как еще узнаешь?

Странно, едва перейдя на французский, она тут же почувствовала себя француженкой.

— Знаете, я почти голодала в этой ужасной стране. Мне бы хотелось кофе, настоящего хорошего кофе, и кусок хлеба, который можно есть. Вы не поверите, что англичане подают на завтрак.

— Я пять лет живу в этой стране, поэтому могу поверить во что угодно. Ив, скажи Бабетте, чтобы приготовила нам завтрак и кофе. — Сулье поднял абажур лампы, чтобы свет падал ей на лицо, яркий, немилосердный. — Мы будем вместе пить кофе, и ты расскажешь, почему стала такой непослушной девочкой, что Фуше прислал мне подобный приказ. И зачем Леблан преследует тебя здесь, оставив свой пост во Франции.

Леблан был одной из многих тем, которые Анник совсем не хотелось сегодня обсуждать.

— События приняли такой неожиданный оборот…

— Говорят, ты стала любовницей Грея. Он замечательный человек, этот месье Грей.

Она знала, что все они думают об этом. Для Сулье и его людей она стала ненадежным агентом, который выдает секреты в мужской постели. Она чувствовала себя униженной перед единственным человеком, имеющим для нее значение.

— Мы любовники. — Хуже этого могло быть только предательство. Она совсем не подготовилась к стыду, который ее окатил.

— Мы привыкли смеяться над тобой, Вобан и я, что ты прекрасно играешь шлюху, будучи привередливой и непорочной. Мы думали, когда придет время, Рене затащит тебя вечером в кусты и заставит поумнеть.

Она улыбнулась:

— Рене всегда дразнил меня этим. Надавал массу обещаний, которые даже восточный паша не смог бы выполнить.

— Да, необузданный человек. Очень веселый. Его использовали против русских. Когда Вобан ушел от дел, вы разбежались. За исключением Леблана вряд ли кто-нибудь остался в Париже.

Леблан. Всегда Леблан.

— Он никогда не был одним из нас.

Сулье щелкнул пальцами. Охранник тут же подошел к камину и подбросил в огонь дрова. Анник вздрогнула, когда Сулье упомянул имя Леблана, и он согрел для нее комнату. Он все замечал.

Его трость черного дерева с серебряным наконечником стояла у кресла, и он, по своему обыкновению, крутил ее между пальцами.

— Грей у тебя первый? Да, первая любовь — приятная, сильная, неиспорченная. В моем родном городе есть вино этого типа. Божоле. Его пьют молодым, в огромных количествах, прежде чем переходят к более тонким винам.

— Он был первым.

— Ты увезешь с собой прекрасные воспоминания, когда покинешь Англию. Не самый умный выбор, но, полагаю, он и не оставил тебе выбора, так, девочка?

— Нет, месье.

— Называй меня Сулье, как всегда. Твое безрассудство с англичанином не повлияло на наши с тобой отношения. Хотя, боюсь, ты привела в ярость Фуше.

Вернулся Ив, шеф людей Сулье в Англии, и поставил между ними серебряный поднос. Там были маленькие булочки, очень горячие, завернутые в салфетку, серебряный кофейник и широкие, кремового цвета чашки, которые удобно брать двумя руками. Полностью французский завтрак.

Сулье налил кофе.

— Добавь побольше горячего молока, а сахара одну щепотку. Я помню, что ты ела по утрам, к чему тебя приучила Бабетта. Она не ошибается, моя Бабетта, поэтому будет считать, что наступило утро. И терпеливо ждать вечера, когда ты сможешь попробовать вино, которое я берег для тебя.

Анник взяла у него чашку с горячим кофе и булочку. Ей оставалось только макать булочку в кофе и есть кусочек за кусочком, будто она дома, в полной безопасности.

— Значит, я доживу до вечера. А может, и дольше, чтобы я успела оценить ваше вино.

— Если б это зависело от меня, ты жила бы долго, как Мафусаил. Конечно, я проигнорирую эти приказы, которые Фуше отдает, когда у него желудок не в порядке. Он не поблагодарит меня, если я стану буквально понимать каждое оброненное им слово.

Анник знала, что во всей французской тайной полиции только два человека имеют смелость игнорировать смертный приговор, вынесенный Фуше. Вторым был Вобан.

Она доела булочку и медленно пила кофе.

— Для тебя это был долгий путь, мой Лисенок. От самого Марселя да еще с таким непостижимо жестоким Лебланом, идущим по твоему следу. Люди, которых я послал, оказались недостаточно быстры, чтобы отыскать и спасти тебя. — Сулье покачал головой. — Здесь я виноват. Думаю, ты чувствовала себя покинутой. А затем ты попала в руки британцев. Ты скажешь мне, какие секреты были ценой твоего убежища в Англии?

— Я отвечу на любые вопросы, месье.

— Анник, ты меня обижаешь.

— Сулье… Да. Я расскажу вам, Сулье.

— Так-то лучше. Ты находилась в гостях у британской разведки много дней. Что ты рассказала им?

Пока не время говорить о планах Альбиона. Еще нет. Она расскажет о мелких предательствах.

— Я подтвердила имена старых агентов Вобана, хотя они знали всех нас. Я отдала им Фредерика Тиллмена, работающего на нас в британской военной разведке.

Агент Ив не смотрел в ее сторону, направляясь к окну, чтобы задернуть штору, но осуждал ее каждым своим шагом. Он был первым из многих, кто будет ее презирать.

Нет. Не первым. Она уже себя презирала. Сегодня закончилась ее долгая преданность Франции. Она покинула и Грея, и британскую разведку, она больше не верна ни человеку, ни стране. Она, когда-то считавшая, что будет преданной до конца жизни.

Одна часть ее наблюдала, как дрожат у нее руки, державшие чашку. Другой ее части нравилось, как она ловко играет кающуюся овцу, вернувшуюся в стадо. Блестящая техника. Профессиональный агент.

Ее тошнило от Анник Вильерс. Она поставила чашку на стол, потому что уже не могла пить.

— Я много раз говорил тебе, Анник, но вы, страстные, молодые, никогда не верите. — Сулье взмахнул тростью, подчеркивая сказанное. — Всех людей можно сломить. Всех! Тебя. Меня. Этого самодовольного молодого глупца, который топает по моему салону. Любого. В британской разведке есть люди, способные вытянуть твою душу, не оставив на тебе следов. Грей самый опытный из них. У тебя не было шанса против него. Девочка, пожалуйста, смотри на меня. — Она посмотрела. — Ты расскажешь мне по порядку, какие бреши ты проделала в нашей обороне. Я их залатаю. Я видел в своей жизни много ошибок. Это не самая большая.

— Есть кое-что еще. Вы не знаете…

— Я все исправлю. Лисенок, такое уже случалось много раз. Франция — не карточный домик, она не рухнет, когда пойман агент. Отменят несколько операций. Кое-кого из агентов переведут, дадут ему другие имена. Я развлекаюсь, посылая некоторых зажиревших коллег работать прикрытием. Это не принесет им вреда. Мы становимся благодушными. Теперь мы будем усердной домохозяйкой и выметем пыль из наших углов.

Планы Альбиона — государственная измена, ее не прощают. Сулье получит приказ, который даже он не сможет игнорировать.

— Я отвезу тебя в Париж, и ты будешь унижаться перед Фуше, что доставит ему удовольствие. Ведь ты красивая девочка. На время он даст тебе самую неприятную работу, чтобы ты доказала свою преданность. Год. Может, два. Послушай меня. Ты это сделаешь. Привыкнешь и будешь жить. Это легче принять, если ты перейдешь к работе не прямо из постели своего любовника. — Анник вздрогнула, и он коснулся через стол ее руки. — Я не сделаю ничего такого, что запятнает твою память о Грее, но промежуточный эпизод закончился. Ты поступила глупо. Теперь будешь разумнее.

Она убрала руку.

— Я не стану работать шлюхой для Фуше.

Вздохнув, Сулье отвернулся и прикрутил фитиль лампы.

Он был элегантен даже в маленькой домашней гостиной.

— К сожалению, твоего согласия не требуется. Я сделаю все, что смогу, чтобы это было терпимым. Но это болезненно для нас обоих. Взамен ты расскажешь мне, почему Леблан так ненавидит тебя, что просто свихнулся на этой почве. Что им движет?

Она чуть не сказала — алчность и злоба.

— Кто знает? У него много неприятных замыслов.

— Разумеется. Но замыслы не приводили его к искушению убить тебя, даже когда в двенадцать лет ты могла любого довести до умопомрачения. Почему сейчас?

Ей нечего было сказать. Это ее смертельный танец с Лебланом. Они держали друг друга за горло. Она ни в чем не обвиняла его. А он будет молчать о Вобане и том дне в Брюгге.

Сулье не сводил глаз с ее лица.

— Никаких предположений? Нет? Это интересно. В чем дело? — Вошедшая служанка что-то тихо прошептала ему на ухо. — Как быстро распространяются слухи в этом Лондоне. Тебя нашли.

— Леблан?

Он явился убить ее. Заберет ее из этой гостиной на улицу и там убьет.

— Ты выглядишь раненым олененком, Анник. Я не позволю ему запятнать мои дивные ковры твоей кровью. Вместо этого я поинтересуюсь у него, почему он совершает немыслимые глупости в моем островном королевстве. — Он снова выслушал служанку и тихо отдал приказ. — Леблан только первый из наших утренних посетителей. Вслед за ним явился твой любовник, Грей.

Значит, Грей нашел ее. Она почувствовала невыразимое облегчение. Но это не спасение. Это неимоверная путаница.

Трость Сулье очертила на полу круг.

— Забавно. Я должен впустить Грея в этот дом. Я — открытый агент в Англии, здесь с его молчаливого согласия, поэтому должен вести себя прилично.

— Вам лучше отослать его. Грей опасен.

— Я знаю. Но возможно, он сумеет просветить меня насчет замысла Леблана, если это не интересует тебя.

Входная дверь хлопнула. Анник старалась представить, что случится, когда встретятся три мастера шпионажа, и не могла. Видимо, она умрет от руки Леблана. Она не знала, что ей делать.

Потом в комнату вошел Леблан, и она от ужаса вообще перестала думать.

— Жак, вы снизошли до визита ко мне. — Голос Сулье заметно похолодел, и его люди сразу насторожились. — Проходите. Бабетта приготовит кофе и для вас. Но если вы предпочитаете вино…

— Я пришел за Анник. Передайте ее мне, и я уйду.

Правую руку он прижимал к груди. Значит, она еще болит. Лицо выглядело нездоровым на фоне темного английского сюртука. Хотя не только боль делала его бледным. Он был очень испуган. Боялся Грея? Или думал, что она уже рассказала о случившемся в Брюгге? Он должен знать, что она не предаст Вобана.

— Сегодня вы что-то неразговорчивы, Жак, — задумчиво произнес Сулье. — А мы должны многое обсудить. Во-первых, нападение на штаб-квартиру британской разведки…

— У меня нет времени болтать со стариком. Я — офицер первого консула Франции. Я не занимаюсь ублажением английских шпионов. Когда угрожают Франции, я действую. Я…

— А я старик, который не разыгрывает мелодрамы в три часа утра, — ответил Сулье. — Видите Анник? Она сидит здесь со смертным приговором, вынесенным ей Фуше. И есть еще эта безответственная поножовщина, которую вы устроили в переулке. Она не разыгрывает мелодрамы в этот ужасный час. Сядьте.

— Анник моя. — Взгляд Леблана говорил, что он пришел убить ее. — Назначена ко мне самим Фуше. Не становитесь между мной и тем, что принадлежит мне, Сулье.

— Фу! Вы на моей территории, вы и ваши люди, которых вы привезли в Англию без моего разрешения и без моего ведома. Совершаете безумные поступки в моих владениях. Объясните их мне, и, возможно, я не подниму на вас голос достаточно громко, чтобы его услышали в Париже.

— Не становитесь мне поперек дороги. У вас мой агент, подлежащий наказанию. Ей вынесен смертный приговор.

Открылась дверь, и вошел Грей. Он пришел к ней, в этот бастион врагов, и никогда еще не выглядел таким угрожающим.

Сулье наклонил голову.

— Месье Грей, входите, прошу вас. Извините, что не поднимаюсь. Старые раны. Вы пришли убедиться, что Анник благополучно избежала ночных опасностей? Как видите, она невредима.

Не обращая на него внимания, Грей прошел вперед.

— Примите мои искренние, покорные извинения за причиненный вашей штаб-квартире ущерб, — невозмутимо продолжал Сулье. — Прошу вас не посылать своих людей для ответной глупости в Париже. Это работа одного кретина, буйствующего в Англии. Он будет взят под надлежащий контроль.

Грей поднял Анник с кресла, чтобы поцеловать, страстно, по-хозяйски. Чем удивил ее. Хотя она больше волновалась, как незаметно спрятать нож, который он ей передал. Но лицо у него было убийственно мрачным. Она надеялась, что если он кого-то убьет, это будет Леблан.

— Почему он здесь? — Голос Леблана поднялся до писка. — Что вы делаете? Что вы с этим англичанином замышляете? Вы обвиняете меня в безумии? Вот это безумие! Уберите его отсюда. У меня власть Фуше, и я говорю это.

Никто не шевельнулся.

— Вы, разумеется, объясните, почему раздаете приказы в моем доме, Жак?

— Вы перешли границы. Даже вы не можете открыто встречаться с английскими шпионами. Это измена.

— Возможно, я поступаю необычно, хотя у меня ощущение, что эта ночь тоже весьма необычна. Месье Грей и я давно знаем друг друга, но мы еще ни разу не встречались лицом к лицу… как вы, когда держали его в своем винном погребе в Париже.

Леблан плюнул на богатый ковер. Сулье улыбнулся:

— А Фуше известно, что вы держали главу подразделения британской разведки, но у вас не хватило ума его узнать? Надеюсь, он будет в хорошем настроении, когда услышит это.

Леблан сменил цвет лица с белого на красный.

— Не бросай мне вызов, старик. Во Франции у меня большая власть и доверие Фуше.

— Тогда Фуше, возможно, посочувствует вашим промахам.

Сулье и Грей обменялись холодными взглядами.

— В этом Жак прав. То, что мы здесь делаем, беспрецедентно. Сегодня мы выступили за рамки отведенной нам роли, вы и я, и смотрим друг на друга. Я из тех людей, кто не любит странностей. Поэтому грубые вопросы своего коллеги я поставлю более вежливо. Что привело вас сюда?

— Анник.

— Вы можете не получить ее. Вы должны это понимать.

— Мы в Англии, — ответил Грей.

— А женщина по имени Каррадерз, ваш агент, в Париже. Не будем говорить о силе. Вы не входите в мою крепость и не забираете моих агентов. В обмен женщина по имени Каррадерз спокойно вяжет в своем белом доме с голубыми ставнями в Фобур Сен-Жермен. Так было решено десятилетие назад между Гальба и Фуше. Одна клетка на доске будет всегда неприкосновенной в каждой столице. Эта — наша. Анник остается со мной.

— Она в опасности. — Грей ткнул большим пальцем в Леблана: — Этот ублюдок собирается убить ее.

— Только не в моем доме. Месье Грей, мы не причиним Анник никакого вреда. После смерти ее матери, а также моего старого друга Вобана я остаюсь ее защитником. Я не позволю…

Вобан? Что он сказал? Не может быть. Комната перед Анник качнулась, словно резко остановившаяся карета.

— Вобан умер?

Они замолчали.

— Ты не знала? — спросил Грей.

— В последний день июля, — заботливо сказал Сулье. — Ты не слышала? Он умер мирно, во сне, дитя мое. Он прожил свое. Мы…

Грохнул выстрел. Жар коснулся ее щеки. Анник была на полу, лицом вниз, не помня, как она упала. Пороховой дым плыл в воздухе. Она не чувствовала боли, только холод и страх.

Яростная драка. Упал стул. По ковру запрыгал пистолет. Сулье вскочил на ноги, его трость оказалась тонкой шпагой. Охранники уже стояли перед ним, как щит.

Леблан выхватил нож. С быстротой молнии Грей кружил, нанося удары ногой и кулаками. Французский бокс. Она не знала, что Грей боксер. Леблан пошатнулся и с криком прыгнул на Грея.

Оба рухнули. Упала лампа, за ней тарелки. Анник не могла бросить нож в сплетение тел дерущихся мужчин. Охранники, идиоты, не вмешивались. Леблан взмахнул ножом. Грей перехватил его руку. Нож клонился то вперед, то назад и, в конце концов, упал к ногам Сулье. Кулак Грея завершил драку. Окровавленный Леблан безвольно лежал на полу. Анник присела рядом с Греем, держа в руке так и не использованный нож. Грей не ранен. Ни малейшего повреждения. Охранники бросились к ним, не зная, кого хватать.

— Ив, помоги Леблану подняться, — раздался спокойный голос Сулье. — Вот так. Продолжай ему помогать. Месье Грей, я невыразимо благодарен. Анник, моя дорогая… ты не ранена? Вижу, что нет.

Она встала, но дрожала так сильно, что оглянулась, ища, за что бы ухватиться. На шелковой желтой обивке стены позади нее пуля проделала аккуратную круглую дырочку, черную по краям.

Леблан висел в неумолимой хватке охранника и выглядел… ничтожным. Всего лишь худой, отвратительный человек в помятой одежде, с кровоточащим носом. Где важный французский шпион? Где пугало ее детства?

Словно издалека Анник услышала свой голос:

— Вобан умер. Я не знала.

Сзади подошел Грей:

— Я бы сказал тебе. Я думал, ты знаешь.

В голове у нее шумело. Так странно. Теперь она знала все. Это же очевидно.

— Вобан умирает. А через неделю карета Маман невероятным образом падает с высокой скалы. В тот день я должна была ехать с ней.

— Боже мой, — пробормотал Грей.

Она с яростью смотрела на Леблана.

— Настолько трудно было убить меня, что ты решил убить Маман? Или ты думал, я поделилась секретом с ней?

— Я не знаю, что ты имеешь в виду. — Леблан отвел взгляд. Он был виновен. И напуган.

Он убил Маман…

Бросив нож, Анник пошла на него с голыми руками. Он задергался, когда ее руки сомкнулись на его горле. Она разорвет его на части. В клочья. Она боролась с охранниками, которые оттаскивали ее от Леблана. Она боролась с Греем, когда он завел ей руки за спину, не позволяя вцепиться ногтями в Леблана.

— Перестань, — донесся до нее голос Сулье.

— Я убью его! — Она пнула Грея. — Убью пятьдесят раз. Убийца! Преступник. Тварь!

— Она лжет. Не слушайте ее. Все это ложь.

— Пока она только обещает вас убить, — произнес Сулье. — И я почти склонен ей это позволить. Но сначала мы послушаем, что она хочет сказать. Успокойте ее месье Грей иначе она поранит себя.

Она сотрет этот кусок грязи с вселенной. Превратит его в пыль.

— Сын шлюхи! Убийца!

— Хватит, Анник. Скажи мне. — Грей не давал ей шевельнуться.

Его запах, его уверенность привели ее в чувство. Ярость стихала, оставляя внутри пустоту. Она привалилась к нему, замерзшая, больная, тяжело дыша.

Вобан умер. Он никогда больше аккуратно не сложит ее донесение, не кивнет, не скажет перед всеми: «Хорошая работа». Не добавит воду в ее стакан с вином, как будто она еще ребенок. Никогда. Никогда. Ни Вобана. Ни Маман. Все умерли. Слезы жгли ей глаза, боль душила ее. Грей крепко прижал ее к себе.

— Сейчас не время для этого, — напомнил Сулье. — Перейдем к делу.

Гнев утих. Из нее словно вынули сердце и душу. Она стала ничем, холодным ветром в женской оболочке. Анник попыталась оторваться от Грея, но тот не отпустил ее, повернув в своих объятиях так, чтобы она смотрела на Сулье.

— Я успокоилась.

— Хорошо. Я должен разобраться с Лебланом, расскажи мне правду об этом деле.

Правда. Как странно, что она может говорить правду в этой компании. Уже не было старика в каменном доме в Нормандии, зависящего от ее молчания. Вобан умер. Ничто уже не могло ему повредить.

— Вобан украл планы Альбиона. — Она увидела, как ее слова пронзили сердце Сулье.

— Это невозможно. — Позади нее и Грей окаменел.

— Вобан украл их, чтобы передать британцам. Не за деньги. — Анник не могла проглотить ком в горле. — Плата золотом, даже небольшая сумма, не навлекла бы подозрения на Вобана.

— Никто бы не поверил. — Сулье тяжело опустился в кресло. — Он придумал безошибочную операцию. Как всегда.

— Он составлял план несколько месяцев, один, втайне. Я думаю… Вобан стал немного сумасшедшим, когда его сыновья погибли в Египте.

— Другие тоже потеряли сыновей.

— Его сыновья умерли зря. Наполеон уплыл домой принимать свои парады и устанавливать сфинксов вместо ножек стола. А Эмиль с Филиппом умерли в лихорадке и вони Каира, брошенные человеком, который привел их туда. Они умерли за туалетный столик корсиканца, сказал Вобан.

Как мог Сулье не понимать? Он был другом Вобана. Как мог выглядеть таким удивленным и осуждающим?

— Вобан был старым, усталым и больным. Он всю жизнь служил Франции, во время террора потерял все — дом, семью, жену.

— Дитя мое, я был там. Я знаю.

— У него остались только его мальчики. А Наполеон потратил их жизни на свой претенциозный каприз править Востоком.

Анник высвободилась из объятий Грея и начала ходить по комнате. Французские агенты следили за ней глазами, ожидая, что она скажет. Боль Сулье хлестала ее молчаливыми ударами.

— Теперь Наполеон готовит другую многочисленную экспедицию. В Англию. Вот почему Вобан украл планы. Он сказал, что Наполеон предал революцию.

Сулье провел рукой по лбу.

— Он всегда был среди нас мечтателем. Идеалистом. Но это…

— Больше не должно быть никаких бессмысленных сражений за морем, сказал Вобан. Французская армия не останется покинутой. Он предотвратит это.

— Ты подчинялась его приказам, Анник. Если он велел тебе помочь ему…

Неужели Сулье думает, что Вобан возложил бы это на ее плечи?

— Нет. Он ничего мне не говорил. Он послал меня в Брюгге с мелким поручением, как всегда. Наблюдать за британцами. Но Леблан…

Тот боролся с державшими его охранниками, зная, что она скажет. Анник чувствовала его ненависть.

— Тиллмен, маленький червяк Леблана в военной разведке Англии, сказал ему, куда британцы доставят золото. Сначала англичане были преданы англичанином. — Она повернулась к Грею, бесстрастному, с холодным взглядом. — Леблан устроил засаду. Всех убил. И взял золото. Он совершал бесконечные убийства за это золото.

Услышав это, Грей лишь слегка кивнул. Но с этого момента Леблан был мертв. Он мог ходить, разговаривать час или неделю, но был уже мертв. Сулье это видел. Она не думала, что это сознавал Леблан.

— Она лжет! Клянусь, Сулье, это ложь. — Он корчился от страха и ярости. На его лице проявились длинные красные царапины. — Это Вобан. Только Вобан. Я ничего об этом не знаю.

Она даже не взглянула в его сторону.

— Я была с Вобаном, когда он пришел в гостиницу, еще с кровью убитых им людей на одежде. — Анник вспомнила свой ужас и тошноту. Неописуемую ярость Вобана. — Он знал, что у Вобана должны быть планы, и потребовал их как плату за свое молчание.

— Эта стерва лжет. В тот день я был в Париже. Могу привести дюжину людей, которые это подтвердят.

— Он был там, прятался на ферме Поля Друэ в Брезанне. Нет, — процедила она, — молчи, ублюдок. Твои люди, Пласэ и Вошеляр, были убиты по твоему секретному приказу. Семья Друэ сгорела в своих постелях. Знать кое-какие твои секреты, Леблан, становилось вредно для здоровья. Но одна из дочерей убежала и спаслась. Так что свидетель есть.

Готовность Ива и других охранников задушить Леблана в объятиях росла с каждой минутой.

— Не слушайте эту шлюху, эту суку в период течки, подставляющую себя английскому псу!

— Ты убил Маман, когда я была слепой и бесполезной. Трех англичан в Брюгге. Двух собственных людей. Семью Друэ на их ферме. Даже маленьких детей. И одному Богу известно, скольких еще. Все ради золота. — Она больше не могла говорить.

Леблан напоминал загнанную в угол крысу.

— Ты, Сулье, пожалеешь об этом. Фуше раздавит тебя как муравья, когда я ему расскажу.

— Алчный ты человек, Жак. Настолько алчный, что я верю в твою жестокость. Я получил ответы на кое-какие вопросы, которые задавал себе в прошлом году. Да и зачем еще ты пытался бы убить Анник?

— Она лжет! — прошипел Леблан.

— Неужели ты до такой степени глуп? Неужели ты думаешь, что можешь напасть в моем доме на человека, которому я предоставил убежище? Напасть на женщину, которую защищает Грей. Ты не понимаешь, идиот, что у него дюжина людей на улице? Что это его ловушка для тебя? Что он пришел за тобой, чтобы повесить тебя?

Грей стоял за ее спиной, поэтому Анник не могла видеть его лицо. Но Леблан мог. Он побелел, как рыбье брюхо. Одно дело видеть смерть других, и совсем другое — смотреть в глаза собственной смерти.

Поворотом набалдашника Сулье убрал шпагу в ножны-трость.

— Я избавлю Грея от хлопот, если он согласится. Доставлю тебя к Фуше, и он облегчит свою злобу, отделив тебя от твоей головы. Вы позволите, месье Грей?

— Леблан твой, Анник. Мне повесить его? Или ты можешь убить его собственными руками. Все, что ты захочешь. — Она быстро покачала головой, и он сказал Сулье: — Забирайте его. Уведите отсюда. Мы должны поговорить. Одни.

Сулье нетерпеливо взмахнул рукой:

— Ив, отведи его… Правда, в моем доме нет клетки для подобных крыс. Запри куда-нибудь и сторожи. В кладовке. А теперь все свободны. Да, все. И не дайте ему сбежать.

Глава 38

Когда Леблана выволокли из комнаты, наступила странная тишина. Анник была в объятиях Грея, прижимаясь щекой к его рукаву. Право, любовь совершенно лишает всех здравого смысла. Потом она все же высвободилась, и Грей неохотно отпустил ее.

— Сулье необходимо знать правду о том, что я сделала.

Проницательный человек вроде Грея поймет, что она собирается лгать по-серьезному. Это последний бросок в ее игре. Она планировала это все дни на Микс-стрит, лежа рядом с Греем, играя в шахматы с Гальба, обучая Эйдриана жонглировать ножами. Если она солжет достаточно хорошо, то положит конец угрозе вторжения, не дав преимущества британцам.

Сулье, вежливый, безупречно одетый, сидел в кресле с высокой спинкой. Он мог быть придворным старого короля, принимающим иностранного посла в Версале. Она должна заставить его смотреть на нее, Грей не был готов и мог чем-нибудь выдать себя.

— Я не говорила о планах Альбиона в присутствии других. Я знала, что вам бы этого не хотелось.

— Тогда не говори и сейчас! — раздраженно ответил Сулье.

— Я должна. — Анник стояла перед ним, как стояла много раз, докладывая или слушая приказы. — О большей части вы догадались. Планы Альбиона сожжены. Вобан сжег их в камине гостиницы, чтобы не отдавать Леблану.

— Ты сказала достаточно.

— Но перед этим он дал их мне, чтобы я прочла и запомнила, — Сулье призывал ее к молчанию, гневно качая головой. — Британцы знают о моей памяти. На Микс-стрит я копировала планы, страницу за страницей. — Она так живо представила себе картину, что это даже не казалось ей ложью. — Теперь планы у них.

Дело сделано. Франция не вторгнется в Англию. Та в безопасности. Теперь она должна за все ответить.

Сулье смотрел на свои руки, лежавшие на головке трости.

— Ты сделала это для Вобана?

— Он просил меня. В Брюгге.

— Тогда он приговорил тебя к смерти. — Откинувшись на спинку кресла, Сулье закрыл глаза. — Даже я не смогу тебя спасти.

Анник почувствовала, как волосы на затылке встали дыбом. Знать, что умрешь, и услышать приговор — разные вещи.

— Я сознаю последствия своих поступков. Долгое время я откладывала путешествие в Англию, надеясь, что Бонапарт откажется от вторжения и планы станут ненужными. Этого не случилось. Я не хотела умирать, как вы понимаете, к тому же была ранена и потеряла зрение. — Во рту у нее пересохло. — Что усложняло положение. Леблан стал главной сложностью.

— Анник, — мягко произнес Сулье.

— Да?

— Помолчи. Я думаю. — Открыв глаза, он сердито взглянул на нее. — И не стой здесь, как батон хлеба. В комнате устроили невероятный беспорядок люди, которых ты привела сюда, чтобы они передрались из-за тебя. Сделай что-нибудь полезное. — Он снова закрыл глаза.

Слава Богу. Возможно, Сулье думает, как спасти ее от Фуше. Это не так уж невероятно. Грей молчал, большое ему спасибо. Он лучше всех знал, что планы Альбиона остались у нее в голове. Но пока играл в ее игру.

Анник подняла столик, поставила на него серебряный поднос, собрала в руку осколки лампы. Такая простая работа. Шпионаж — это скучные, обыкновенные задания, которые выполняются, пока смерть царапается в окно. Сулье говорил это, когда ей было семь лет.

Все не так плохо. Леблан не застрелил ее. Лампа, упавшая со стола, не устроила пожара, и она не сгорела. Она придумала для Сулье убедительную ложь, а он мастер распознавать обман. И Сулье пока не собирается ее убивать. Возможно, она предотвратила вторжение в Англию. За все это она вправе себя поздравить.

Сулье открыл глаза.

— Ты не давала планы Альбиона британской разведке.

Сердце у нее упало. Проклятие. Он ей не поверил.

— Сулье, я…

— Не трудись. Их продал британцам Леблан.

— Леблан?!

— Именно. Я потрясен. Месье Грей сейчас рассказывает мне о вине Леблана. Он мстит ему за кражу золота и убийство своих людей в Брюгге, доказательство чего он только что обнаружил.

Она не смотрела на Грея. Тот был, как всегда, непроницаемым.

— Я понимаю.

— Ты, дитя мое, никогда не ездила в Брюгге. Ты была в совершенно другом месте, возможно, в Дижоне.

— Скучный город. Я рада, что находилась там. — Анник сложила разбитую посуду на серебряный поднос. — Очень удобно, что Леблан настолько виновен.

— А разве нет? Он, конечно, будет все отрицать, запутается в куче лжи, потеряет всякое доверие. Фуше восхищает простота. Мы добавим этому мерзавцу еще одно к его многочисленным преступлениям. Жаль, что он может умереть только один раз. И тебе не придется расплачиваться за глупость Вобана.

— Это не…

— У тебя хватает собственных глупостей, за которые следует платить! — резко произнес Сулье. — Которые я должен теперь уладить.

— Тогда вы будете иметь дело со мной.

— Сегодня, месье Грей, вы спасли ей жизнь, когда мои люди подвели меня. Я ваш должник. Но сейчас она в безопасности, среди своих. Вы должны оставить ее с нами.

— Торговля неуместна.

— Она моя, месье. И я не выдам ее. — После секундного колебания Сулье отставил трость, прислонив ее к ручке кресла. — Но я достаточно благоразумен, чтобы не бросать вам открытый вызов. Подойдите. Сядьте. Давайте обсудим это как цивилизованные люди.

Грей поднял опрокинутый позолоченный стул, поставил его напротив Сулье. Затем сел, притянул Анник к себе, чтобы она стояла рядом, обнял ее.

— Хорошо. — Сулье наклонился к нему. — Вы добились планов Альбиона, это должно вас удовлетворить. А поскольку вы заботитесь о моей девочке, я прошу оставить ее со мной и уйти. Попрощайтесь нежно, как хотите, но быстро. Это лучший выход.

— Я не позволю вам ее оставить.

— Вы так плохо меня знаете? Боитесь, я стану мстить ей? Мы, французы, принимаем в расчет человеческие слабости. А женщине вроде Анник мы простим любые ошибки.

— Мне плевать, что вы простите.

Молчание затянулось. Анник слышала тиканье золотых часов на каминной полке. Разрабатывая свой план, она не задумывалась о том, что будет после встречи с Сулье. Она совсем не ожидала появления Грея. Что бы ни случилось, она запомнит, что Грей пришел за ней.

Сулье вздохнул:

— Я думал… неблагоразумие Анник… одностороннее. Девочка молода, поглупела от любви, немного верит в волшебные сказки. Она не понимает, что об отношениях между вами не может быть и речи. Но вы и я, Грей, мы это знаем. Если вы из эгоистических побуждений заберете ее с собой, вы погубите ее жизнь. В буквальном смысле. В течение месяца Фуше увидит ее мертвой. Оставьте Лисенка мне. Я позабочусь, чтобы она вышла из этого невредимой.

— Она уходит со мной.

— Очень трогательно. — Сулье изучающе смотрел на Грея. — Вы заставляете меня играть в этой пьесе злодея. Но именно вы поставили ее в такое положение. Вы использовали ее, Грей, не думая о ней.

— Послушайте, вы, сукин сын…

Сулье поднял руку.

— Дайте мне закончить, пожалуйста. Фуше подписал ей смертный приговор, потому что вы заставили ее уехать из Франции. Теперь на земле нет такого места, где она могла бы спрятаться от его приказа. Я должен расчистить руины, в которые вы превратили ее жизнь. Я отвезу ее к Фуше, укрощу его гнев, подготовлю ее заслужить прощение единственным способом, если она хочет жить. Ваша красивая любовная связь делает это чрезвычайно болезненным для нее. Моя Лисенок — женщина редких способностей, а как агент превосходит цену любых драгоценных камней. Она уникальна. Вы ее губите. Я сердит на вас за то, что вы с ней сделали. Очень сердит.

— Она работает на нас.

— Молчите! Ни слова об этом. — Сулье встал с кресла. — Даже в этой комнате, где мы одни. Даже мне. Даже шепотом. Все может быть прощено, кроме перевербовки агента. Вы обрекаете ее на смерть.

— Она моя. Ее мать была нашей.

Анник таяла от любви. Так Грей платил за ее свободу. Он выложил наиболее охраняемый из секретов, как раджа, кладущий на стол легендарный рубин из сокровищницы, чтобы выкупить свою женщину.

Сулье пристально смотрел на него.

— Люсиль?

— Она работала на британскую разведку.

— Нет. Я не могу поверить. — Сулье повернулся и быстрыми шагами, противоречащими его возрасту, подошел к окну. — Этого не может быть!

— С первого дня ее приезда во Францию. Могу показать вам донесения, присланные ею двадцать лет назад. Она всегда была нашей.

— Моя прекрасная Люсиль? Такого не могло быть. — Сулье раздвинул шторы и долго смотрел в темноту. — Люсиль… Она была лучшим, что имела Франция. Я не понимал, что она была лучшим, что имела Англия. Она была… как луч света. Не просто заурядной красавицей. Я был одним из многих, кто любил ее.

— Мне говорили, она была выдающейся женщиной.

— И она принадлежала Англии. Мы станем посмешищем для всей Европы, если об этом узнают.

— Узнают. Такое всегда становится известным.

Задернув штору, Сулье усмехнулся:

— О, Люсиль, как бы ты смеялась, увидев меня таким удивленным. Боже мой, но я доставлю себе удовольствие, когда буду рассказывать об этом Фуше. Это станет платой за многие неприятные моменты, которые я имел с ним. — Прихрамывая, он вернулся к своему креслу. — Моя прекрасная Люсиль. Теперь вы скажете, что она была англичанкой… Да, я вижу, скажете. Этого довольно, чтобы взрослый человек заплакал, представив, как много наших секретов утекло к вам сквозь ее красивые пальцы. Сколько мне предстоит трудов, чтобы выяснить это недоразумение. — Он сел в кресло, бормоча: — Господи Боже мой, чего только не знала эта женщина? Теперь я буду занят несколько месяцев. Анник, подойди ко мне.

Сулье много лет был ее защитником и учителем. Она взяла его за руку и посмотрела на него.

— Те секреты, которые ты собирала для меня… носила туда-обратно в свое красивой головке… Все они в руках британцев, да? — Она кивнула. — Ты была двойным агентом, даже будучи ребенком?

Притвориться, что она лгала ему всю жизнь, что играла роль для Вобана, Рене и Франсуазы… Есть ложь, которую невозможно произнести.

— Я понимаю. Люсиль тебе не сказала.

— Анник всегда была нашей, — ответил Грей. — У меня есть донесения, которые она писала до того, как научилась говорить.

— Без сомнения, писала, но я не думаю, что Лисенок посылала их вам. Нет. Давайте оставим это. Видит Бог, я не жажду ее крови. Я все еще думаю о возможности защитить ее. — Она могла только молчать. Изобретательность Сулье безгранична. — Увы, Анник, мы не очень хорошо обращались с тобой, да? Вобан делает тебя ослом для своего безумного груза. Леблан угрожает тебе ножами и пистолетами. Я был далеко и не нашел тебя вовремя. Ты бежала к людям своей матери вместо меня, и я потерял тебя навсегда. Леблана нужно убить, и не один раз. Я попытаюсь. А Пьер, твой отец?

— Наш, — сказал Грей.

— Черт возьми, это не должно стать известным. Пьер Лалюмьер — одна из жертв революции. Человек страстных идеалов. Если бы он не умер таким молодым, возможно, было бы меньше кровопролития в то время, которое мы все хотим забыть. Не говорите мне, Грей, что он был англичанином.

— Боюсь, что так.

— Никогда бы не поверил. Такой просвещенный ум. Теперь вы скажете, что Вольтер и Расин окончили ваш Оксфорд. Не говорите. Я не хочу знать. Жизнь полна разочарований. — Сулье понизил голос. — Признаюсь только между нами: я не жалею, что Вобан преуспел в своей последней глупости. У Наполеона появился вкус к грандиозным играм, к чему следовало отбить охоту. Нашему первому консулу не везет на море. Забирайте ее и уходите, Грей. Она ваш агент и неприкосновенна. Она сведет вас с ума.

— Я отдаю вам Леблана, аккуратно избавьтесь от него. Мы квиты.

— Напротив. Я недоволен таким поворотом событий. Я потерял великолепного молодого агента, изобретательного, одаренного, а теперь еще должен заменить главу подразделения центральной Франции, хотя он был фурункулом на теле и слишком глупым для своей должности. Я получил единственную компенсацию. Мне уже не придется развращать мою девочку, чего я очень не хотел.

— А смертный приговор Фуше?

Сулье отмахнулся:

— Можете считать его аннулированным. Он должен был прекратить утечку секретов. Теперь для этого слишком поздно.

— Хорошо. Тогда я отменяю свои, — ответил Грей.

— Мы не убиваем агентов друг друга, вы и я. — Сулье встал, тяжело опираясь на трость. — Слишком много крови на шахматной доске Игры. Мы уже не отличаемся от жестоких военных, которые усеяли поля Европы телами несчастных молодых людей. Анник, поцелуй меня и уходи. Наши отношения стали настолько запутанными, что даже француз не может их распутать. Позаботься о том, чтобы нам больше не встретиться, раз мы теперь враги.

— Я постараюсь вас остерегаться, Сулье. — Она поцеловала его в щеку, как делала уже тысячу раз. — Я буду по вам скучать.

— Иди с Богом. Он сейчас не моден в Париже, но в свое время, несомненно, вернется. — Он вздохнул. — Пожалуй, я еще раз подумаю обо всем этом и выпью бокал вина перед тем, как лечь спать.

Глава 39

Карета, принадлежавшая британской разведке, ждала их перед очаровательным городским домом Сулье.

— Я не знаю, как себя чувствую. — Анник сидела рядом с Греем. В этот момент ей было не важно, куда они ехали. — Странно, что Леблан уже не пытается меня убить.

На переднем сиденье лежал сверток с черной шерстяной одеждой. Когда Грей развернул его, это оказался длинный шерстяной плащ, какие носят сельские женщины. Он заботливо укутал ее, и лишь теперь она заметила, что до сих пор дрожит.

— Я дрожу, как заварной крем. Я совершенно бесхарактерная.

— Я не виню тебя. Этот человек — холодный, расчетливый ублюдок.

— Не возражаю, чтобы Фуше убил его. Отличная мысль.

— Я имел в виду Сулье, — сухо ответил Грей.

— Сулье? Но ведь он предстанет перед Фуше и будет рассказывать ему сказки, чтобы спасти мне жизнь. Он рискует своей карьерой и, возможно, собственной жизнью. Вы не должны винить его за то, что он со мной не деликатен. С агентами не деликатничают.

— Но и не сводничают. Это первое, чему нас учат в разведшколе. Не спорь. Возьми. — Грей протянул ей маленький тяжелый мешочек, и, открыв его, она сунула туда руку.

— Здесь куча денег. — На ощупь Анник не могла определить достоинство английских монет, но их было много.

— Не хочу, чтобы ты потерялась на улицах без гроша в кармане. Еще в ящике стола у меня лежат три фунта и шесть пенсов. Когда-нибудь я их верну тебе.

— А-а, это. Я украла их у Анри, если помните, так что я не знаю, мои они или нет. С деньгами всегда трудно определить.

— Неужели? — Он дважды стукнул рукой по крыше. — Если не возражаешь, мы здесь выйдем.

Карета остановилась.

— Вы меня отпускаете?

— Конечно. — Он спрыгнул, не касаясь ступеньки, потом взял Анник за талию и поставил, на землю.

Это была тихая, респектабельная улица с рядом богатых домов, темных и молчаливых перед рассветом. Даже кошки еще спали. В тишине слышалось только дыхание лошадей и металлическое щелканье копыт. Если Грея и сопровождали его люди, они были незаметны.

— Вы позволяете мне уйти с планами Альбиона в моей голове. — Ее не впервые ставило в тупик поведение Грея. — Как вы понимаете, я не возражаю, но это выглядит непоследовательным.

— Главное, французы теперь думают, что планы у нас, остальное уже вряд ли имеет значение. Это должно их остановить, и весной они не окажутся на пороге нашего дома.

Закрыв дверцу, он стукнул по боку кареты, и та укатила. Пока Грей надевал плащ ей на плечи и завязывал его у шеи, Анник слушала удаляющийся грохот колес по булыжникам.

— Ты сделала то, ради чего приехала в Англию.

— Да. — Только она приехала в Англию не ради того, чтобы влюбиться, но сделала это. И сделала плохо.

— Кент пока в безопасности. Не имея планов, я не могу использовать их против Франции. Она тоже в безопасности. Пат.

— Именно так.

Похоже, Грей не сердился на нее. Откинув ей волосы со лба, он заправил их за ухо.

— Ты выиграла.

В темноте Анник не могла различить выражение его лица. Были одни тени да его нежные руки. А нежность — не любовь.

— Покидая вас ночью, я не хотела уходить. Но у меня не было выбора. Ставкой были многие жизни.

— Я знаю. Наконец ты свободна, никто не попытается тебя убить. Что ты будешь делать теперь?

Она будет ужасно одинока…

— Я всегда думала, что, уйдя в отставку, стану кухаркой. Возможно, поеду в Уэльс. Он кажется местом, где женщина по имени Джонс может жить без осмеяния.

— Тебе лучше сюда, на запад, — указал он рукой, — по этой дороге.

Она абсолютно свободна. Как и хотела. Увы, следует быть осторожнее с тем, чего ты хочешь.

О чем ему говорить с любовницей, которая отвергла его любовь и тайком сбежала из его постели? Но в любом случае глава подразделения британской разведки не мог соединиться с ненадежной французской шпионкой. Возможно, Грей обманывал себя. Как и она лгала себе.

Анник повернула и двинулась на запад. Она сразу поняла, что он идет за ней. После двадцати шагов она все еще не знала, как ей к этому относиться.

— Вы меня преследуете? Зачем вы это делаете?

— Чтобы защитить тебя. — Однажды Грей уже говорил так. — И потому, что я этого хочу.

Она глубоко вздохнула и продолжала идти.

— Вы из тех, в кого трудно влюбиться. — Анник знала, что он улыбается.

Перед ними был парк с железной оградой, увенчанной острыми пиками. Она понятия не имела, ни что это за парк, ни где находится в Лондоне.

— Вы собираетесь преследовать меня до самого Уэльса?

— Если понадобится. Но по пути мы остановимся в Тайдингзе. Где бы ты хотела, чтоб мы поженились? В Лондоне или в моем родительском доме?

Анник уткнулась в него. Каким-то образом Грей оказался перед ней, загораживая ей дорогу.

— Вы не делали мне предложения. — Самое глупое, что она могла сказать.

— Выходи за меня, Анник.

Она хотела обойти его и продолжить свой путь, однако не могла заставить себя двинуться с места.

— Это невозможно. Я хочу, чтоб вы сделали разумный выбор.

Он коснулся ее волос, как теплый ветер.

— Анник, выходи за меня.

— Вы потеряете свою должность, если женитесь на французской шпионке вроде меня, которой нельзя доверять.

— Тогда откажусь от своей должности. В ящике моего стола лежит письмо. Я написал его в тот день, когда привез тебя на Микс-стрит. Дойл знает об этом, он достанет его завтра, когда я не вернусь.

— Он его не достанет, потому что вы немедленно вернетесь и разорвете его.

— Ты бы хотела поехать в Индию? У меня есть приглашение одного из директоров Вест-Индской компании. Мы станем ужасно богатыми, если тебя это интересует.

— Меня богатство не интересует. А вы, я знаю, уже богаты. Эйдриан сказал мне, он думал, что я должна это знать.

— Напомни мне задушить Эйдриана. Мы можем пожениться в течение пяти часов, в Сент-Одране, если тебе подходит. Этого времени хватит, чтобы я всем сообщил. Мы пригласим Сулье… Ну вот. Ты улыбаешься.

— Вы просто сумасшедший. Вы можете воткнуть солому в волосы и скакать по улицам.

— Давай найдем для этого уединенное место. — Грей остановился на дорожке. Парк был большой, здесь пахло зеленью, и где-нибудь, возможно, есть озеро. — Тебя смущают острые выступы на ограде?

Конечно, ворота в этот ранний час были еще закрыты.

— Ха! Вы шутите? Эта маленькая изгородь? В юбке и длинном плаще, который очень теплый, неудобно лазать по заборам. Если вы… Да. Это поможет.

Она встала на подставленные им руки, вмиг оказавшись по другую сторону ограды. Секундой позже Грей стоял рядом с ней.

Он взял ее за руку. Вокруг было темно, очень тихо, как за городом, и много звезд над головой. Анник подумала, что еще ни разу в жизни не гуляла ночью, рука об руку, с любимым человеком. Или с английским главой подразделения, если на то пошло.

Он привел ее к ровному, поросшему травой холмику, и она даже не успела запротестовать, когда Грей снял с нее плащ и расстелил на земле.

— Тихо. Я не дам тебе замерзнуть.

Он уложил ее на мягкую шерсть, лег рядом; обнял и притянул к себе.

— Так лучше?

— Это безрассудство.

— В твоей жизни безрассудства достаточно. Нет. Лежи. — Он уговаривал ее шепотом, лаской, пока она не прижалась к нему. — Тебе понравится Тайдингз. Он из старого камня, цвета меда. Позади луг и вид на бескрайние холмы. Мы будем заниматься любовью на каждом дюйме этого луга, ночью, украдкой.

— Вы соблазняете меня своими мечтами, опутываете меня своей жертвой, которую приносите. Это как борьба с тенями.

— А ты не борись. В старости мы будем ковылять по тропе к реке, падать на скамейку и наблюдать, как наши внуки играют в грязи. Мы вспомним, как занимались на этой скамейке любовью. И у реки. Может, и в реке, какой-нибудь душной ночью.

— Я никогда не думала о старости.

— Пора бы. Старься со мной. — Когда он так обнимал ее, она почти верила в его мечты.

— Одной рукой вы меня отпускаете, а другой удерживаете. Мне это не нравится. Как-то нечестно с вашей стороны.

— Да, я нечестный.

— Вы не можете уйти в отставку, мой Грей. Весной Бонапарт не приплывет в Англию, это я сделала, но когда-нибудь он появится. Вы не можете оставить свой пост. Вы один из хранителей этой страны.

— Так же, как и Дойл. Пусть он посидит в душном офисе и побудет какое-то время главой подразделения.

Его руки занимались ее телом. Прошло несколько часов с тех пор, как она была с ним в постели, а тело еще помнило.

— Но вы лидер. Вы держите этих опасных людей в своих руках, защищаете их, они всецело доверяют вам, и вы за них в ответе. Но вы не слушаете. Вместо этого вы меня соблазняете.

— Пытаюсь.

— Вы совершенно лишаете меня способности думать.

— Неужели?

— Вы пользуетесь моей слабостью.

— Звучит многообещающе. Ты собираешься выйти за меня?

— Это не так просто.

Приподнявшись на локте, он взглянул на нее. Его лицо, освещенное луной, было серьезным и решительным.

— Это просто. Не легко, но просто. Даже в Уэльсе или в Индии тебе придется выбирать — Франция или Англия.

— О, я выбрала. Я должна бороться против Наполеона, это у меня внутри. Но брак… тут дело в преданности. Я не могу быть англичанкой, даже для вас. Я не могу сказать все, что знаю. У меня слишком много старых друзей…

— Ты думаешь, я потребую этого от тебя?

— Вы британский шпион, и вполне резонно, что вы…

Он коснулся пальцами ее губ.

— Я не владею душами своих агентов. У Эйдриана есть француженка, о которой, как он думает, я не знаю. И Дойл наполовину француз. Его кузенов полно во французской тайной полиции. Ты справишься. — Он гладил ее, пока юбка не поднялась до бедер.

— Иногда цыгане лежат, как мы сейчас, на земле с небом над головой. Я выйду за вас.

— Сейчас? Этим утром? В Сент-Одране?

— Да. На все — да.

— Хорошо. — Он удовлетворенно вздохнул. — Мы едем в Уэльс?

Его руки соблазняли, манили, обещали, унося ее последние мысли.

— Не… сейчас. Мы собираемся заняться любовью, не так ли? Думаю, развратно делать это в парке.

— Разве? — Грей, как и обещал, не позволил ей замерзнуть.

Content

Джоанна Борн
Тайна куртизанки

Spymasters — 2

Аннотация

Джоанна Борн Тайна куртизанки Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39