Трускиновская Далия Мееровна

СКРИПКА НЕКРОМАНТА

Глава 1. Рождественские заботы

Казалось, вот так и должен выглядеть истинный конец света — с каждым днем все темнее и темнее, солнце почти не появляется в узких улицах, которые становятся все более похожи на трещины в скалах, где от сырости зарождается смутная и когтистая нечисть. Город превращается в царство слякоти и мрака, и фонари лишь усугубляют это ощущение обреченности и безнадежности, ибо бессильны — им дай Бог сохранить хотя бы шарик света, аршин в поперечнике, и не погаснуть до полуночи от скупой хозяйской руки. Все короче серенькие дни, все сильнее мрак, все опаснее холодный и влажный ветер, все быстрее проскальзывают жмущиеся к стенкам тени, почти безликие, все отчетливее душа понимает, что вместе с городом погружается на дно океанское, и чем она дышит — уже непонятно.

И вдруг рвется где-то в вышине черная пелена, отделяющая тьму от небесной белизны, и начинается преображение мира! Летит, летит с небес счастье! Конец света, похоже, отменяется, нечисть бежит без оглядки — она не выносит белого цвета; обжигает он ее, что ли? Полчаса — и город делается пушистым, праздничным, каждый фонарь в нахлобученной белой шапке воображает себя родственником звезд небесных, а на улицах появляются лица. Всюду проникает отраженный свет, всякий подоконник излучает сияние, и надежда, уже прилегшая было на смертный одр, приподнимается, делает глубокий вдох и говорит сама себе: ну, матушка, пожить еще, что ли?

— Иван Андреич, сходи-ка ты завтра в Дом Черноголовых, узнай про итальянцев. Когда и впрямь так хороши, как про них врут, пригласи к нам на вечер, — сказала княгиня Варвара Васильевна. — Думала ли я, что это Рождество и Святки встречать буду в такой тоске?

Вид у княгини и впрямь был невеселый — она, презрев новую моду, надела с утра зеленый широкий молдаван, изобретение покойной государыни, чтобы скрыть полноту. В Рижском замке не до мод, а сквозняком не прохватило бы. Зеленый бархат был ей, рыжеволосой, к лицу, да лицо-то куксилось и кривилось, скажешь слово поперек — жди грозы.

— Развлечения будут, ваше сиятельство, — ответил Маликульмульк. — На гуляния с детками поедете, актеров позовем…

— Немецких? Благодарю покорно! Нет, все не то! Пиеску-то ты так и не написал!

Маликульмульк сделал постную физиономию — действительно, пока переезжал и устраивал новоселье, совсем забыл про одноактную комедию, которая в голове почти сложилась. Название ей было — «Пирог».

Он отлично понимал княгиню — год назад, когда князь Голицын был в опале и жил с семейством то в Зубриловке, то в Казацком, на Рождество и иные праздники съезжались обычно гости, и в прекрасных усадьбах всем места хватало. Это в Санкт-Петербурге уж не знали, какой новой блажи ожидать от государя императора, чем еще ему вздумается испортить общую радость, а вдали от столицы веселились от души. Даже домашние спектакли были — на зависть столичным театралам: и «Превращенную Дидону» Марина поставила, и Маликульмулькову «Подщипу». И одевались как душе угодно: старшие сыновья князя, угодившие в опалу вместе с отцом, носили фраки — а поди в Санкт-Петербурге надень запрещенный фрак. Младшие носились кудлатые, в той одежонке, которая соответствовала погоде и занятию — не в кружевах же играть в свайку. А столичные детки обязаны были во всем подражать старшим, и шестилетнее дитя являлось в треуголке, в башмаках с пряжками, причесанное в три букли с косицей и напудренное.

Теперь же князь Сергей Федорович — рижский генерал-губернатор, мало того — первый рижский генерал-губернатор, потому что лишь решением государя Александра I Лифляндская, Эстляндская и Курляндская губернии сведены в единое генерал-губернаторство с центром в Риге. Должность почтенная, да только княгине в Рижском замке тоскливо — и гостей сюда не назвать, и не развернуться, как сердцу мило. Разве это — гостиная для княгини Голицыной? С Зубриловкой, куда хоть сотню человек назови, и все просторно будет, не сравнить. А пиеску где она собиралась ставить — на том пятачке возле печки? Однако спорить с Варварой Васильевной нелепо, тем более что она сейчас права — она чувствует себя лишенной мирских радостей Рождества и Святок. В храм-то Божий пойдет всей семьей, и не только по зову души, а для соблюдения порядка — все высшие гарнизонные чины явятся в Петропавловский собор, как на парад. А кроме? В Дворянское собрание? Невместно — она должна у себя прием устроить. Так ей хочется. Хочется, чтобы вся здешняя знать явилась на поклон к князю, а не сам он бегал петушком по чьим-то разукрашенным гостиным. Это все понятно, а как устроить праздник — покамест непонятно.

Во всяком случае, за наведение порядка княгиня взялась основательно — всю дворню к делу приставила. Горничные обметали паутину из углов, мыли двери, начищали бронзовые ручки и подсвечники, в Северном дворе здоровые парни выбивали пыль из ковров и чистили их свежим снегом, со стороны поглядеть — пляска, а на самом деле ковер уложен на снег ворсом вниз и парни с хохотом по нему топчутся, подпрыгивая. Поднимут — на месте ковра серый прямоугольник. К Сочельнику все должно сверкать.

Маликульмульк поглядел в окно — шел снег, исчезал в темных водах еще не замерзшей Двины. Ничего страшного — до заката еще часа три, можно прогуляться.

— Так я, ваше сиятельство, и не буду откладывать дело в долгий ящик, прямо сейчас и пойду, — сказал Маликульмульк.

— Куда так скоро? А обедать?

Варвара Васильевна обижалась, что он, перебравшись жить в предместье, отчего-то стал меньше бывать не только в ее гостиной, но и за обеденным столом.

— Я в «Лондоне» съем чего-нибудь… — брякнул Маликульмульк и понял, что попался.

— Какой тебе «Лондон»?! Сбесился ты, не иначе — нетто в «Лондоне» постное подают? Не мудри, оставайся — у нас сегодня грибные щи, гречневая каша, как ты любишь, оладьи, гороховый кисель.

Маликульмульк сдержал вздох — кабы хоть каши дали вдоволь! Он уже знал княгинин обычай — присматривать, чтобы в пост не было среди домочадцев чревоугодия. Но решил остаться — в конце концов, говорят, на Ратушной площади уже начинаются гулянья, а где гулянья — там и торговцы съестным.

После обеда княгиня самолично проводила Маликульмулька до дверей — и правильно сделала, потому что он опять изгваздал где-то шубу, так что пришлось звать Матрешу со щеткой.

— Ты, Иван Андреич, вызнай, когда итальянцы репетируют, тогда и загляни. И верно ли, что виртуозу и четырнадцати нет. Да постарайся с самим старым Манчини увидеться. Ты ведь и по-итальянски говоришь, как-нибудь уж с ним сговоришься.

— Я, ваше сиятельство, не столь говорю, сколь читаю и понимаю.

— Ничего, управишься!

Маликульмульк заглянул в канцелярию, предупредил исполнительного Сергеева, что вернется примерно через час, вышел через Северные ворота и невольно улыбнулся — такой белизной сверкала замковая площадь. Он повернул налево и по Большой Замковой пошел в сторону Ратушной площади. Аптека Слона была по дороге — ну, почти по дороге, а там всегда угостят прекрасным кофеем. Варвара Васильевна в пост кофей варить не приказывала, но ведь это пойло и не скоромное — отвар молотых бобов с добавлением сахара, который тоже растительного происхождения. Ну а жирные рижские сливки, которые хоть ножом режь, подождут. И коричное печенье подождет — оно же, поди, на яйцах. А вот маленькие, кругленькие, ароматные куммелькухены — кажись, постные.

На Большой Замковой было уже настоящее гулянье — к площади катили красивые санки, полные детей и молодых женщин. Запряжка была скромная — в одну лошадку. А вот получила княгиня письмо из Москвы, и расстройства у нее прибавилось: вся Москва, презрев строгости покойного императора Павла Петровича, возвращается к прежнему обычаю ездить в каретах шестериком, с двумя форейторами, с кучерами в русских армяках. Но им-то хорошо в таких экипажах по Тверской носиться, да чтобы мальчишки-форейторы кричали: «Пади-и-и!» с пронзительным визгом — сколько хватит дыханья, а в Рижской крепости запряжка шестериком выйдет в длину не менее пяти сажен, и как же ей поворачивать на улочках, иная из которых хорошо коли в полторы сажени шириной будет?

Маликульмульк шел, наслаждаясь скрипом свеженького, чистенького снежка, и разом думал о княгинином экипаже и о пиеске «Пирог». Сложность была не только в том, что домашний театр в замке трудно устроить; кого прикажете нанимать в артисты? В Зубриловке приедет знакомое семейство в гости на месячишко-другой, так дамы и девицы сражаются за роли. Сколько же человек потребуется?

Сам он, положим, мог бы исполнить роль помещика Вспышкина или даже Ужимы, супруги его. Нет молодой актрисы, чтобы сыграла их дочку Прелесту, нет щеголя, чтобы достойно изобразил ее избранника Милона. Разве что Брискорн? Актер он, видать, неплохой, но вот беда — по-русски говорит не совсем гладко. Для инженерного полковника в гарнизоне его речь отменно прекрасна, а как прозвучит на подмостках? На роль жениха, Фатюева, нужен подлинный артист-комик — нешто самому взяться? Или предложить Брискорну — роль пресмешная, и немецкий выговор только добавит хохоту. Опять же — Брискорну за тридцать, не юный любовник… Зато Дашу, горничную Прелесты, отменно сыграет Тараторка. Ваньки нет! На этом Ваньке вся интрига строится. А крестьянина Потапа, который явится под занавес, кто угодно из дворни изобразит. Дворня… Фросю, что ли, завербовать в Прелесты? Горничная хороша собой (это Маликульмульк разглядел наконец после того, как пошел слух о его амурных шалостях с Фросей), ловка, шустра, хорошим манерам обучена. Нужно посовещаться с княгиней…

Маликульмульк время от времени пытался посмотреть правде в глаза — не той неземной и прекрасной правде, которая воцарится когда-нибудь среди благодарного человечества, а своей личной, иногда весьма неприглядной правде, выставлявшей перед ним зеркало — а из зеркала сонно таращился Косолапый Жанно с опухшей от долгого пребывания в постели рожей и весь усыпанный всякой мелкой дрянью. На сей раз правда изрекла следующее: просто тебе не хочется, голубчик, сесть и переносить на бумагу уже созревшую в голове комедию, вот и ищешь оправдания. Не хочется — а прочее от лукавого.

Занятый этими рассуждениями, Маликульмульк отвлекся от подсчета шагов и довольно быстро доставил себя в аптеку Слона. Он отворил дверь, на которой висел трогательный рождественский веночек из еловых лапок, бантиков и бумажных цветов, изготовленный фрау Струве или кем-то из аптекарских дочек. Тепло и ароматы объяли его, разнообразные ароматы трав, микстур, кофея, ванили, корицы, шоколада. Герр Струве сидел за прилавком и перекладывал пилюли из фаянсовой миски в стеклянный пузырек. Рядом с миской лежал можжевеловый венок, в который были вставлены четыре свечки. Их следовало зажечь в последнее воскресенье перед Рождеством.

— Рад видеть вас, герр Крылов, — сказал старый аптекарь. — Что, и вы готовитесь к Рождеству? Как это у русских полагается?

— Разумеется! Полагается перед праздником держать сорокадневный пост, — тут Маликульмульк покосился на большую чашку кофея со сливками, которой герр Струве скрашивал свои труды. — В последний день ничего не едят до звезды…

— То есть как?

— Пока на небе первая звезда не появится. Но и тогда пища самая простая… — не зная, как перевести на немецкий «сочиво», Маликульмульк заместо него употребил «сладкую кашу», а потом кратко рассказал о ночной службе в церкви. Герр Струве кивал, явно делая из этих сведений какие-то свои выводы. Может, даже соображал, каких микстур нужно запасти побольше к Святкам, когда отвыкшие от мясной пищи животы злоупотребят праздничной снедью.

— А какие приняты увеселения?

— Ее сиятельство устроит у себя большой прием. Я как раз иду в Дом Черноголовых искать итальянских музыкантов. Она хочет пригласить мальчика, дивное дитя, Никколо Манчини. Сказывали, истинный виртуоз.

Аптекарь нахмурился.

— Не смею давать советы ее сиятельству, герр Крылов, а будь моя воля — я бы первым делом позвал к мальчику хорошего врача. А врач бы прописал ему недели две отдыха в постели, вы уж мне поверьте.

— Вы его видели? — удивленно спросил Маликульмульк.

— Мне вовсе не обязательно его видеть — из Дома Черноголовых прислали человека за лекарствами для мальчика. У него был рецепт. Достаточно посмотреть на такой рецепт — и ясно, что у ребенка больное сердечко. Скажите об этом ее сиятельству госпоже княгине. Мальчик перенес долгую дорогу и слишком слаб, чтобы давать концерты. Я такие лекарства готовлю для пожилых людей, которые не уверены, что доживут до завтрашнего дня. Взять хотя бы мочегонное — видано ли где, чтобы ребенок принимал так много мочегонного? Это значит, что сердце отказывается разгонять кровь и на ногах образуются отеки. Вот вернейший признак больного сердца, герр Крылов! Увидите мальчика — прошу вас, посмотрите на его ноги. Кто-то должен вмешаться…

— Разумеется, я все скажу ее сиятельству. У вас ли герр Гриндель? — спросил наконец Маликульмульк.

Герр Струве тихонько рассмеялся.

— Ступайте к нему, ступайте! Он вас развеселит! Такого мое заведение еще не знавало! Я уж стал сомневаться, точно ли этот господин вздумал покупать мою аптеку. А супруга моя утверждает, что Давид Иероним влюблен в замужнюю даму и, желая проникнуть к ней в дом, решил наняться туда кухаркой… Моя супруга редко ошибается, герр Крылов!..

Маликульмульк, встревожившись, вошел во внутренние помещения аптеки. Карл Готлиб, младший из учеников, указал ему, где занимается опытами Гриндель, и тоже не мог удержаться от улыбки.

Молодой химик сидел в дальнем углу и чистил ланцетом большую картофелину. У ног его стояли две корзинки, с картофелем и с морковью. На столе, среди сосудов с наклейками и спиртовок, Маликульмульк увидел блюдо с яйцами.

— Добрый день, милый друг, — сказал он. — По-моему, тут недостает лишь сковородки.

— Добрый день, — рассеянно отвечал Давид Иероним. — Как только женщины со всем этим управляются? Не желал бы я быть женщиной… А вот приходится этим заниматься…

— Чем, позвольте спросить?

— Приношу жертву на алтарь дружбы, — Гриндель показал палец, обмотанный тряпочкой. — Но результат может быть великолепен!

И на лице, и в голосе была неподдельная радость.

Маликульмульк знал, что его приятель занимается своими опытами с большим азартом. Но чистить с азартом корнеплоды и ощущать восторг — в этом было нечто безумное.

— Может быть, вы объясните мне, для чего вам вся эта кулинария?

— Извольте! Вам никогда не казалось странным, каким образом растут и цветут деревья?

— Право, никогда над этим не задумывался… Корни питают их, сосут из земли соки… — Маликульмульк вдруг вообразил себе корни и листья, наделенные разумом, но не понимающие законов природы: листья, поди, тоже понятия не имеют, что кто-то копошится в земле ради их блага, но могут что-то предположить, а вот корни представляют ли себе, куда деваются плоды их трудов?

— Но как корни сосут соки из земли? — пылко спросил Давид Иероним. — Дерево ведь не существо, наделенное разумом. Есть некое физическое приспособление, позволяющее сокам подниматься ввысь. Вернее, выманивающее соки из земли и перемещающее их к цветам и листьям. Георг Фридрих полагает, будто близок к открытию этой тайны. Он прислал мне письмо, в котором описал опыты. Я должен проделать их самостоятельно, и если наши результаты сойдутся, значит, он на верном пути. Знаете, когда делаешь опыт в одиночестве, возможны ошибки. Особенно опасно, когда ждешь известного результата…

— Но при чем тут картофель? — удивился Маликульмульк.

— А вот глядите. Использовать картофель догадался Георг Фридрих. Вот сосуды — тут пресная вода, тут немного подсоленная, тут концентрация раствора выше, тут еще выше. В каждый из сосудов я положу кубик очищенного картофеля со стороной в дюйм и другой кубик, со стороной в полдюйма. А наутро погляжу, что получится. Опыт же с морковью немного сложнее.

— А что там может получиться? Соленая картошка? Думаете, это съедобно?

— Хм… — Давид Иероним задумался. — Вы правы — пора наконец пообедать.

Маликульмульк вздохнул с облегчением — если ученый помнит про обед, то он не безнадежен.

— Но что должно произойти с морковью? — спросил он Гринделя, когда они вышли из аптеки Слона и свернули за угол.

— Если бы я знал! Георг Фридрих описал мне условия опытов и просил к его приезду их завершить — или почти завершить, чтобы последние измерения произвести лично.

— Он будет здесь на Рождество?

— Да, он обещал мальчикам. Все-таки здесь празднуют веселее, чем в Дерпте. Будут концерты в Доме Черноголовых, спектакли в Немецком театре, балы в Дворянском собрании, на эспланаде — балаганы с увеселениями, катания на санях. Вы были сегодня на Ратушной площади?

— Нет еще. Но должен туда заглянуть — ее сиятельство просили узнать про музыкантов.

— Там уже ставят большую елку.

Они нарочно вышли на площадь, чтобы посмотреть, как у Дома Черноголовых на огороженном пятачке устанавливают дерево, закрепив его ствол в преогромной крестовине. Торговцы и маклеры, которых тут всегда было множество, почти все куда-то подевались, зато появились киоски для сластей, жареных колбасок и горячего вина. Их украшали гирляндами из еловых веток и лент. Был уже изготовлен и помост для музыкантов, которые будут играть рождественские гимны. Пахло хвоей и горячими пирожками. Горожане собирались компаниями, громко перекликались, звали убежавших детей, покупали им лакомства — это было непритязательное веселье немецкого городка, непременно связанное с едой и питьем; долгожданные дни, когда почтенный бюргер с утра объявляет супруге: сердце мое, сегодня мы должны веселиться. Но при этом все старательно обходили возвышавшуюся возле ратуши каменную плиту — «бесчестный камень», на котором издавна выставляли связанного преступника, повесив ему на шею доску с подробным описанием его злодеяний. Еще один замшелый обычай — они тут на каждом шагу, и один другого краше.

— Завтра к ели нельзя будет подойти из-за ребятишек, — сказал Давид Иероним. — Ее обычно украшают яблоками, свечками, фонариками, вешают и конфеты. Когда я был маленьким, дома всегда ставили елку, но на площади — совсем иное дело! Наверно, я никогда уже не попробую таких вкусных вафель, как те, которые для меня снимали с елки… и орехи в цветных бумажках… А раньше, говорят, ставили рождественские пирамиды — такие конусы из дощечек, украшенные зеленью и бумажными цветами. Тоже — радость малышам.

Слушая вполуха, Маликульмульк озирался по сторонам — побродить по гулянью, потолкаться в толпе он любил смолоду, но ему было внове это пряничное веселье. Он невольно улыбнулся, следя за суетой, и вдруг увидел лицо, которое тут было не менее инородно, чем лапландец в своих меховых одеяниях посреди африканского леса и голых дикарей.

Человек в черной шубе, крытой сукном, и в черной же меховой шапке наподобие треуха, стоял чуть в стороне от лотка и, хмурясь, глядел на Маликульмулька. Так смотрят на врага перед тем, как сказать ему уничижительные слова, а то и угостить оплеухой, подумал Маликульмульк. От природы наделенный большой силой, он не был драчлив, и всякая человеческая злость, чреватая кулачной расправой, ввергала его в растерянность — не меньшую, чем крик рассвирепевшей Варвары Васильевны. Он знал, что полагается давать сдачи, — знал теоретически, а на деле ему никогда еще не удавалось это сделать вовремя. Даже когда супруга драматурга Княжнина унизила его, совсем еще юного, ядовитым словечком, он рассчитался со всем семейством чуть погодя — и в полную меру своего таланта. Другое дело — что эта месть ему в конце концов вышла боком…

Маликульмульк был озадачен — сдается, он видел этого человека впервые. Разве что тот был из прошлой жизни — столичной, многолюдной, где каждый день видишь столько рож, рыл, харь и ряшек, что человеку их всех вовеки не упомнить. Или же из иной минувшей жизни — провинциальной, подчиненной расписанию ярмарок. Тоже — поди упомни тех, с кем за эти годы садился за карточный стол. Одно Маликульмульк знал твердо — в Риге он с этим господином еще не встречался.

Лицо было неприятное — тяжелое обрюзгшее лицо, как если бы незримая рука решительно провела по нему сверху вниз и потащила за собой все складки и морщины. На вид мужчине было под пятьдесят. Встретив взгляд Маликульмулька, он отвернулся и ушел за разукрашенный киоск. Все это вместе — недовольный взгляд, размышления Маликульмулька и отступление незнакомца — заняло несколько секунд.

— Вы зайдете со мной в Дом Черноголовых? — спросил Маликульмульк Давида Иеронима, указывая на высокий красный фронтон с причудливой лепниной, увенчанный большим флюгером: святой Георгий на коне пронзает небольшого, но злобного змея. Флюгер, как утверждали горожане, был серебряный с позолотой.

— Зайду, разумеется.

Они направились к высокому, ведущему прямо на второй этаж, крыльцу.

Про это здание Маликульмульк знал, что оно принадлежит торговому братству Черноголовых, да если бы и не знал — очень скоро бы догадался, что неспроста вся мебель и все стены дома украшены медальоном с головой мавра, Черной и курчавой. Именно головой — хотя кое-где попадался мавр в полный рост, в причудливом костюме, каким наделяли художники позапрошлого века жителей южных стран.

— Но отчего эти господа выбрали своим покровителем именно святого Маврикия? — спросил Маликульмульк. — Какое он имеет отношение к торговле? Он ведь, кажется, святой покровитель Мальтийского ордена, если память мне не изменяет…

— Боюсь, что ни малейшего, — отвечал Давид Иероним. — Братство было создано Бог весть когда — я химик, а не историк… Знаю, что в него входили молодые неженатые купцы и капитаны кораблей. А святой Маврикий командовал римским легионом и за верность Христу был казнен, ему отрубили голову. Могу только предположить, что у Черноголовых была в большой моде игра в рыцарство, потому в святые покровители они взяли военного человека.

Они вошли в сени, оттуда в другие и наконец оказались в зале. Этот зал занимал едва ли не весь этаж — вся рижская аристократия разместилась бы тут за столами, и еще осталось место для танцев молодежи. Сейчас столов не было, а служители расставляли тяжелые скамейки из темного дерева, украшенные неизменным мавритенком, и стулья. Гриндель спросил, как найти приезжих итальянцев, и служители указали на дверь, ведущую в большую пристройку.

За дверью оказалась комната, в которой артистам надлежало быть перед выходом к публике. Там имелось все необходимое для счастья: скамейки, столики с зеркалами, большая изразцовая печь, отменно натопленная. Однако музыканты еще не рисковали раздеться, а стояли и сидели в шубах и шапках.

— Дурака валять изволят, — вслух сказал по-русски Маликульмульк, вспомнив столичных театральных девок, умеющих такими кундштюками набивать себе цену.

Он уж собрался было обратиться к гостям на языке бессмертного Данте, но Давид Иероним опередил его и заговорил по-немецки. Он спросил, кто из почтенных господ синьор Манчини, и синьор тут же вышел навстречу, приветствуя его на языке своеобразном — вроде и по-немецки, но с французскими словами.

Маликульмульк не знал, благодарить приятеля или расстраиваться: он не чувствовал в себе готовности провести переговоры на итальянском, а попробовать хотелось!

Казалось бы, долю секунды упустил он, десятую долю секунды, ведь уже и рот приоткрылся. Но потом, вспоминая первую встречу с синьором Манчини и с Никколо Манчини, Маликульмульк не раз и не два говорил о своем промедлении:

— Промысел Божий.

* * *

Не всякий портовый город умеет завести у себя изящные искусства. Для этого у города должен быть хозяин, умеющий красиво тратить большие деньги. Взять Санкт-Петербург — российские государи заботились о его красоте и привлекательности, строили не только дворцы и храмы, но также театры, покровительствовали школам, где растят художников и артистов. Покойная государыня Екатерина сама изволила либретто для русских опер писать. И вот результат: туда стремятся приехать лучшие музыканты, лучшие певцы, а те, что похуже, опасаются.

В Риге хозяин — магистрат. И рассуждает он так: для чего заводить своих виртуозов, когда можно выписать любого заграничного? Сколько бы ни запросил — все выйдет дешевле, чем растить своих с сомнительной надеждой на успех, да и не каждый день нужны музыка с танцами. На Рождество, на Масленицу, ну, пожалуй, на яблочный праздник — Умуркумур. В остальное время каждый сам о себе позаботится — соберет приятелей на домашний концерт или пойдет в Немецкий театр на Большой Королевской.

Итальянцы в здешних краях бывали частенько — может, еще курляндский герцог Якоб первым выписал в Митаву итальянскую оперу, кто это теперь станет выяснять! Итальянцы — именно та диковинка, которая по душе добропорядочному бюргеру или айнвонеру. Не понять, что поют, из каких опер дуэты разыгрывают, а красиво! Конечно, есть и свои знатоки музыки, играть-то в приличных семьях учат почти всех детишек, есть настоящие любители — точнее сказать, настоящие дилетанты. От них-то и узнали в Риге про Никколо Манчини. Вся Европа восхищается виртуозом, чем Рига хуже? Впридачу позвали певцов с певицами, струнный квартет, думали о танцовщиках с танцовщицами, но посчитали — и решили, что везти полсотни прыгунов — накладно выйдет, да еще декорации им ставь, да еще без оркестра им не обойтись. А скрипач выйдет со своей скрипочкой, встанет в прекрасном зале Дома Черноголовых в удачном месте, чтобы звук получился мощный, и никаких излишеств ему не надо. Пусть исполнит скрипичную сонату Баха или Генделя, они рижанам известны. Пусть сыграет и что-то новомодное.

К тому же удалось заранее списаться с синьором Манчини-старшим и сберечь немного денег, поскольку он как раз поздней осенью возил свое дивное дитя в Бремен и Гамбург, оттуда повез в Берлин. Значит, и дорогу нужно оплачивать от Берлина, а не от самой Италии. А певицы, Аннунциата Пинелли и Дораличе Бенцони, должны прибыть из Пруссии вместе со своими музыкантами. Тоже экономия средств! Правда, никто их не слышал, и само то, что они месяцами где-то странствуют, говорит не в их пользу, ну да в Риге не так уж много истинных ценителей итальянского вокала. С певцами сложнее — Карло Риенци и Джакомо Сильвани, когда с ними договаривались, еще не были уверены в своих контрактах. Собирались в Нюрнберг и Байрейт, но еще ничего толком не решили.

Но вот наконец удалось собрать всех вместе, и итальянцы, сперва устроив восторженную встречу, затем звонкоголосо разругавшись в пух и прах, потом столь же бурно примирившись, приступили к репетициям. Певцы с певицами были давно знакомы, им доводилось выступать вместе, музыканты были опытны — что угодно исполнят с листа, и Николас Шварц, которого бургомистр Бульмеринг отправил в разведку, перебежал через Ратушную площадь, посидел немного в большом зале Дома Черноголовых, вернулся и доложил: играют, поют, не грызутся, как будто всем довольны. Составили наконец программы своих концертов — очень приличные программы, дуэты и арии из комических опер Чимарозы, Скарлатти, Перголези. Кроме того, оказалось, что все они знают зингшпиль Йозефа Гайдна «Аптекарь», притом способны спеть свои партии по-немецки. Там как раз четыре действующих лица, и итальянцев четверо, все соответствует. Есть и пикантный момент — партия Вольпино, молодого богатого купца, написана для меццо-сопрано, так что петь должна женщина, а женщина в мужском костюме — это всегда забавно и привлекательно.

Дня три спустя после прибытия артистов стали убирать зал для рождественских концертов, репетиции ненадолго прервали — и как раз в это время к итальянцам явился посланник от княгини Голицыной, этот огромный и неповоротливый начальник генерал-губернаторской канцелярии, первый после самого князя Голицына враг рижского магистрата, всегда готовый, не разбирая обстоятельств, вступиться за обиженного, имевшего довольно ума, чтобы сочинить кляузу и отправить ее в Рижский замок. А коли обиженный впридачу русский или латыш — так тем более!

Причина была проста — княгиня желала пригласить музыкантов на свой прием. Отчего бы и нет — ведь дама такого ранга обязана устраивать приемы и угощать гостей хорошей музыкой. Если не во вред концертам — так пусть итальянцы хоть поют, хоть пляшут в Рижском замке. Так решили ратманы почти единодушно — накануне Рождества никому не хотелось тратить время еще и на эти препирательства.

Маликульмульк вернулся в замок и попросил аудиенции у Варвары Васильевны.

— Комиссию вашу исполнил, — сказал он, — да только парнишка уж больно жалок. Они там, пока Дом Черноголовых не протопили до африканского жара, поют, не снимая шуб. Так девицы-итальянки бодры, веселы, певцы также, музыканты имеют бойкий вид, а это дивное дитя я видел издали — ваше сиятельство, совсем болен парнишка. Сидит в шубе, в валенках, в треухе, личико — с кулачок, вытянулось, одни глаза остались да еще нос. Может, этот Никколо Манчини и великий виртуоз, да только нездоров…

— И что ж, прикажешь мне его лечить? — спросила княгиня.

— Отчего бы нет? Коли вы, ваше сиятельство, с собой Христиана Антоновича привезли, а он доктор знатный, так пусть бы посмотрел парнишку.

— Откуда ты про его болезнь знаешь? Старик Манчини, что ли, жаловался?

— То-то и беда, что старик Манчини не жаловался. Ни словом не обмолвился… А правду мне сказал герр Струве, к нему за лекарствами для дивного дитяти присылали. Ему-то врать нет смысла. А старику Манчини соврать выгодно…

— Вот оно как? — спросила княгиня так, что Маликульмульк даже поежился. Он знал Варвару Васильевну не первый день — эта дама сильно не любила, когда ее пытались обмануть.

— Именно так, ваше сиятельство, а теперь позвольте откланяться — меня в канцелярии заждались.

С тем Маликульмульк и отбыл из гостиной, которая сейчас скорее напоминала поле боя — мебель отодвинута от стен, кресла перевернуты вверх ногами, люстры спущены, ковры скатаны, и горничные вовсю орудуют тряпками и щетками.

Он успел уловить тот краткий миг, когда между ним и княгиней возникло полное взаимопонимание. Она была мать, родившая десять сыновей, в том числе одного — неизлечимо больного. Он — был тем самым мальчиком со скрипкой, который в Твери замещал иногда должность «дивного дитяти»; невзирая на простуду, являлся в дом своего покровителя с подаренной им скрипочкой, чтобы играть все, чего попросят, и не денег ради — он от души был благодарен Николаю Петровичу Львову, председателю Тверской уголовной палаты: кто бы другой оплатил его уроки музыки, кто бы позволил учиться вместе со своими детишками?

Пока что он ничего иного не мог сделать для Никколо Манчини, которого и видел-то краем глаза. Когда начали договариваться с Манчини-старшим, налетели глазастые улыбчивые итальянки, защебетали на дурном немецком языке, тоже хотели получить приглашение в Рижский замок. Не сообразив, кто тут начальник генерал-губернаторской канцелярии, стали вовсю кокетничать с Гринделем, оно и понятно — Гриндель красавчик. Итальянкам было обещано замолвить словечко перед ее сиятельством. Но словечко прозвучит, когда Варвара Васильевна пройдет по вычищенным хоромам с белым платочком, проверяя, не осталась ли где пыль, убедится, что все сверкает, и сядет составлять список гостей, сочинять либретто приема. Тут-то, если выяснится, что в какую-то минуту приглашенных занять нечем, и можно вспомнить чересчур бойких итальянок.

А до того надобно закончить все дела в канцелярии — насколько это вообще возможно. Ибо созрел очередной плод на ветвистом древе спора между купцами Морозовыми и магистратом: опять Морозовы писали государю императору, просясь в Большую гильдию, и опять государь-император рекомендовал рижскому генерал-губернатору ходатайствовать за Морозовых перед магистратом. Вся эта история напоминала Маликульмульку сказку про белого бычка: исписывались даже не дести, а стопы бумаги, изводились ведра чернил и пуды сургуча, а в итоге каждый оставался при своем: магистрат при своей спеси, а Морозовы в прежнем состоянии.

Повозившись с бумагами и напомнив подчиненным, что всем надлежит явиться на праздничное богослужение в Петропавловский собор, Маликульмульк подумал — да и распустил их. Срочных дел вроде не было, а Морозовы подождут, пока Святки окончатся! Если же что-то не доделано — и после Святок времени хватит. В столице, чай, тоже все дела и заботы отложили до наступающего одна тысяча восемьсот второго года.

Подумал о столице — и встало перед глазами то лицо с Ратушной площади. Точно — оно попадалось в Санкт-Петербурге, да и давно — в театре, в типографии? В академической библиотеке? Господи, сколько тогда было разнообразных знакомцев! В столицу он приехал в восемьдесят третьем вместе с матерью, царствие небесное покойнице, и братцем Левушкой, совсем еще дитятей, поселились чуть ли не на болоте — в слободе Измайловского полка, среди небогатого люда — чиновников в отставке да мелочных торговцев. Самому было уже четырнадцать, и добрые люди пристроили канцеляристом в Петербуржскую Казенную палату. Про жалование и вспомнить стыдно — двадцать пять рублей серебром в год. Мало ли народу захаживало в палату, в которой, кроме всего прочего, занимались утверждением домов за владельцами и определением бывших крестьян в купечество и мещанство? Да там весь Санкт-Петербург перебывал!

Но нет — Маликульмульку все более казалось, что он встречал этого господина в типографии. Отчего-то же образовались в памяти знакомые типографские запахи? Нет, не в театре, куда он явился шестнадцатилетним — предлагать первое свое детище, комическую оперу «Кофейница»… и хватило же нахальства… Странное дело — как взглянуть со стороны, то нахалом он в юности был поразительным — диво еще, что сам музыку к той «Кофейнице» не сочинил и не стал ее навязывать театральной дирекции к либретто впридачу.

Вдруг он понял: это было в типографии Брейткопфа! Удивительный человек был Брейткопф, редкий чудак — содержал типографию и большую словолитню, торговал книгами и еще умудрялся основательно заниматься музыкой. Ведь отчего он взял «Кофейницу» и заплатил за нее целых шестьдесят рублей? Добрейший немец, не зная литературных достоинств пиески, тем не менее собирался написать к ней музыку и добиться постановки этой комической оперы на театре. Один чудак стоил другого — Маликульмульк не стал принимать шестидесяти рублей ни серебром, ни ассигнациями, а на все эти деньги набрал на складе книг.

Да, возможно, этот мрачный господин повстречался в брейткопфовой типографии — там тоже был настоящий проходной двор. И хватит о нем — странно, до чего же его тяжелый взгляд озадачил и смутил… как будто взглядом была выражена нешуточная угроза, причем не обычного свойства — ударить или даже натравить собак, а некого мистического — натравить бесов и ведьм, леших и водяных…

Ужинать Маликульмульк отправился к Голицыным.

— Что, братец, на Рождество от нас не сбежишь? — спросил князь. — Коли ты говел, так завтра все вместе и к причастию подошли бы.

Отказываться было нехорошо. Да и впрямь — коли самого толстые ноги никак до храма не донесут, так скажи спасибо добрым людям, что с собой позвали. Маликульмульк отправился вместе с Голицыными в домовую церковь Покрова Богородицы и честно отстоял службу.

Он пытался подвести итог года — и понимал, что год потрачен Бог весть на что. «Подщипа» — единственное, чем мог бы похвалиться, и та была написана задолго до минувшего Рождества. Триста шестьдесят пять дней вне жизни — с формальными ее признаками, но без ощущения сопричастности, канцелярия и приключения с игроцкой компанией не в счет, их бы вообще выкинуть из памяти вон…

Еще один бездарно прожитый год — разве что Косолапый Жанно, прожорливая, ленивая и напрочь лишенная самолюбия ипостась господина Крылова, торжествовал — съедено им было немало. Следовало просить Господа о прояснении души и прибавлении рассудка, об уничтожении лени и пробуждении сердца, но молитв таких Маликульмульк не знал. Попробовал своими словами — и слов подходящих не нашлось. Так и стоял в маленьком храме, вздыхая и крестясь. Не складывалось у него пока молитвы, не складывалось…

* * *

Сразу после Рождества он сходил в Дом Черноголовых послушать дивное дитя и доложил княгине: у парнишки великое будущее, но надобно пожалеть его и не заставлять играть весь вечер.

— Я сам в его годы был таков. Ростом — чуть не под притолоку, а мясо за костями не поспевало, слабость меня мучила, все никак не мог отдохнуть толком, — признался Маликульмульк Варваре Васильевне. — Оттого старался поменьше бегать, побольше сидеть да лежать.

— Вот мясо кости и догнало, — заметила она, — да и в полон взяло. Ну, стало быть, зовем прочих итальянцев.

О том, что кто-то способен отказаться от приглашения князя и княгини Голицыных, и речи быть не могло. Пусть хоть за полчаса до приема!

Маликульмульк послал курьера с запиской в Дом Черноголовых к Карло Риенци. Этот статный полноватый, чернокудрый, как положено итальянцу, тенор произвел на него наилучшее впечатление — он был поспокойнее своего товарища Джакомо Сильвани, имевшего очень подходящий для бродячего певца голос — бас-баритон. Хотел было написать по-итальянски, да застеснялся — кому охота позориться? Написал по-немецки — уж как-нибудь поймут!

И опять-таки не знал, что в этом сказался промысел Божий.

Когда княгининой свите сообщили, что играть и петь будут итальянцы, обрадовалась одна лишь простодушная Тараторка. Екатерина Николаевна чуть не разрыдалась — она ведь нарочно разучила какую-то сонатину на клавикордах. Прочим дамам тоже хотелось блистать — ведь званы и незнакомцы, а среди них, как знать, может оказаться жених. Но спорить с Варварой Васильевной не рискнули.

Несколько дней все только и занимались приемом — заказывали в «Петербурге» мороженое и местные сладости, пекли печенье по старым рецептам, которые Варвара Васильевна чуть ли не от прабабки унаследовала, привозили игристые вина, приглашали обычных музыкантов, чтобы молодежь потанцевала, поставили наконец в комнатах недостающую мебель; последним подвигом княгини была доставка к куаферу троих младших сыновей, чтобы их наконец подстригли. Оставалось только встретить экипаж, посланный за живыми цветами в теплицу аптечного сада, принадлежащего Коронной аптеке, собрать и расставить букеты. Глядя, как придворные дамы княгини колдуют над вазами, Маликульмульк понял, что это — немалое искусство.

Свечек Варвара Васильевна жалеть не велела — в канделябрах, в жирандолях, в люстре горели самые лучшие, самые яркие — спермацетовые. Все комнаты, назначенные для приема гостей, сверкали. Лакеи, в парадных ливреях, отменно причесанные и напудренные, стояли вдоль стен. Свита княгини, разряженная по-модному, также была наготове. Но прием начался не слишком удачно — Варвара Васильевна не учла, что две кареты в Южном дворе разъедутся с большим трудом.

Маликульмульк находился поблизости от хозяев Рижского замка. Он приехал заранее, чтобы горничные успели почистить и отпарить его фрак, а куафер княгини причесал его и напомадил вьющиеся волосы.

В должный час князь, в мундире и при орденах (Св. Георгия четвертого класса привез с первой турецкой войны, Св. Георгия второй степени привез со второй турецкой войны, потом прибавились ордена Св. Станислава первой степени, Белого орла и Св. Владимира первой степени), и нарядная княгиня в светло-зеленом платье с рукавами по локоток, отделанном изумительными кружевами и большим искусственным цветком, точь-в-точь как на картинке в «Costumes parisiens», вышли в гостиную, встали рядышком, ободряюще улыбнулись друг другу — и началось…

Маликульмульк давно уже не бывал на таких приемах и отвык от нарочито радостных голосов с ненатуральными интонациями. Да и от красивых женщин отвык — а в этот вечер каждая была красавицей на свой лад, и нескромные тонкие платья нежнейших оттенков палевого, жонкилевого, перваншевого, бланжевого, вердепешевого, гридеперлевого цветов подчеркивали стройный стан, высокую грудь, изящно округленное бедро и прочие соблазны. Маликульмульк только изумлялся моде, которая выгнала дам и девиц на люди в ночных сорочках. Удивлялся, не одобрял — но ведь не мог не смотреть!

Среди гостей была и фрау фон Витте с младшей дочкой и двумя племянницами. Приглашение это устроил Маликульмульк — полагал, что девицам стоило бы познакомиться с молодыми гарнизонными офицерами. Особые надежды он возлагал на Александра Максимовича Брискорна — он человек светский, разговорчивый, большой забавник, соберет вокруг девиц кавалеров, да и сам кавалер хоть куда — младший брат самого прокурора Карла Максимовича Брискорна, кстати. Заодно и пожилая дама, скучавшая без друзей, укативших на зиму в Дерпт, нашла бы достойное себя общество.

Фрау фон Витте Маликульмульку нравилась более прочих рижанок. Он даже нарочно подвел к ней Тараторку в надежде, что младшая из племянниц, Анна Матильда, и его ученица подружатся. Тараторке было необходимо завести наконец подружек — если два года назад ее мальчишеские ухватки были очаровательны, то сейчас она, при всех своих артистических талантах, могла показаться кавалерам смешной. Требовались юные девицы вовсе без талантов, но зато умеющие красиво нарядиться, изящно сесть и встать, щебетать и кокетничать, говорить милые глупости и при необходимости восхищенно молчать, — авось и Тараторка эти искусства переймет.

Но зловредная Тараторка завела с Брискорном разговор, вовсе не интересный для прочих, — о русских пьесах. Очевидно, хотела использовать полковника, чтобы получить наконец в руки желанную комедию «Пирог».

Маликульмульк поглядывал на часы. Когда настало время, назначенное для прибытия артистов, он пошел вниз — встречать.

Южный двор сохранился примерно в том же виде, что и при давних хозяевах замка, ливонских рыцарях. Он имел опоясывающую галерею — не такую долгую, как крестовая галерея Домского собора, куда Маликульмулька водил его учитель-немец Липке, но вполне пригодную для того, чтобы с десяток человек, выйдя из наемного экипажа, собрались у дверей, не боясь ветра и снегопада, в ожидании, пока швейцар их впустит. Маликульмульк полагал, что, стоя в галерее, получит троякое наслаждение: от тишины, потому что в гостиных княгини ему было с непривычки шумновато; от свежего воздуха; и, что несколько противоречило удовольствию от свежего воздуха, хорошим табачком. Трубку он набил заранее и полагал выкурить ее всю, глядя на падающий снег.

Оказалось, что не он первый додумался сбежать в галерею.

Маликульмульк заметил в противоположных ее концах, в самых углах, двуглавые силуэты — какие-то неведомые кавалеры вывели сюда своих дам, и парочки кутались — вдвоем в одну епанчу. Обнаружился незнакомый господин, также с трубкой, подальше два господина тихо ссорились по-немецки. Галерея жила своей жизнью, и Маликульмульк понял, что ждать итальянцев в общем-то и незачем — двери открыты. Но трубка — ради трубки он и остался.

Итальянцы явились в трех посланных за ними наемных экипажах. Кучера были знакомые, кормились при Рижском замке, знали особенности двора. Маликульмульк, делая последнюю затяжку, наблюдал, как мужчины помогают выйти закутанным в шубы и шали женщинам.

— Следуйте за мной, господа, — сказал он и повел артистов к лестнице для слуг — и не потому, что желал оскорбить их этим, а зная их причуды: итальянки вряд ли желали бы показаться перед публикой закутанными и взъерошенными, да еще и в валенках — они с перепугу берегли свои нежные ножки. Маликульмульк доставил музыкантов и певцов в три приготовленные для них комнаты — одна была для женщин, две для мужчин, причем певцов и дивное дитя с папашей поместили отдельно, а квартет — отдельно. Для услуг им дали казачка Гришку.

К итальянкам сразу же была приставлена горничная Фрося, знавшая немного по-французски, она повела их в комнату, где устроил свой штаб куафер княгини с приглашенным из города помощником — учеником француза Рамо. Туда могла зайти любая дама, обнаружив, что локон развился или растрепался, покосилась диадемка.

Маликульмульк ждал в коридоре, когда итальянцы сообщат, что готовы. Там его и отыскала Тараторка, одетая совсем как взрослая барышня и завитая. Розовое платье до самого пола с длинными рукавами было подпоясано под грудью пунцовой лентой, такая же лента была в волосах.

— Иван Андреич, скоро ли? — спросила она, подходя чересчур чинно, но при этом отчаянно играя худенькими плечиками. Маликульмульк понял, что это несносное создание передразнивает кого-то из племянниц фрау фон Витте.

— Скоро, — отвечал он. — У них волосы растрепались.

— А дивное дитя?

Маликульмульк хотел было ответить, но тут из мужской комнаты вышел синьор Манчини.

— Нам нужна горячая вода! Я должен приготовить питье для бедного Никколетто! — воскликнул он по-немецки, очень внятно. — Ваш человек не понимает! Горячее питье нам необходимо!

— Я тотчас пришлю человека! — обещала Тараторка и убежала.

— Мальчик плохо себя чувствует? — спросил Маликульмульк.

— Ему необходимо питье. Я боюсь, что он простыл… У вас, сударь, дети есть?

От этого вопроса Маликульмульк даже растерялся. Смог лишь головой помотать.

— Я безумно за него боюсь, я не позволяю ему выходить на улицу без шапки, — заговорил взволнованный итальянец. — Нам нужен кирпич, горячий кирпич, чтобы согреть его бедные ноги! Горячее питье, горячий кирпич! Я сказал ему: Никколетто, мне ничего не надо, только будь здоров и весел! Но эта проклятая скрипка пьет из него жизнь… он не может жить без своей скрипки… проклятый маркиз, он околдовал моего бедного мальчика!.. Если у вас есть дети, вы меня поймете!

При первой встрече в Доме Черноголовых Манчини-старший Маликульмульку не то чтобы не понравился — а не производил впечатления человека, способного отдаться музыке, пению, декламации, да хоть вышиванью в пяльцах. Взгляд у него был — как у менялы, что сидит за раскладным столиком на берегу Двины, недалеко от наплавного моста, и оценивает кучку монет, выложенную сошедшим с корабля путешественником или матросом. Люди с таким взглядом редко обладают иными талантами, кроме таланта ловко управляться с деньгами. Но он похвалился тем, что был первым учителем своего сына, и в это можно было поверить — человек с таким взглядом способен заставить ребенка часами водить смычком вверх-вниз, без чего не наживешь мастерства.

Странно было видеть это волнение пожилого — даже, пожалуй, старого человека, некрасивого до такой степени, что даже равнодушный к внешности Маликульмульк отметил эту особенность: жидкие волосы, почти седые, следовало бы укоротить вершка на полтора, длинный и утолщавшийся к кончику нос тоже не мешало бы обтесать перочинным ножичком, а узкое лицо со впалыми щеками нарумянить, как это делали щеголи еще десять лет назад, чтобы оно казалось более полным и здоровым. Никколо был на него похож, и это сходство казалось печальным, едва ли не трагическим: длинноносому мальчику, чьи черные волосы, почти достигавшие плеч, вились, а тонкое лицо было бледным, но чистым, почти фарфоровым, предстояло стать сущим пугалом, морщинистым и почти беззубым. У него и теперь улыбка, как заметил Маликульмульк, уже была щербата.

Из своей комнаты вышли итальянки, одетые чересчур нарядно — будет над чем посмеяться хозяйке дома. Княгиня Голицына, дама светская и воспитанная при дворе покойницы Екатерины, с одной стороны, нагляделась в столице на чрезмерную роскошь, а с другой — воспитала-таки хороший вкус. Синеглазая Аннунциата Пинелли, не очень похожая на итальянку, была помоложе, лет двадцати шести или восьми, личиком побелее и станом попышнее, она вырядилась в красное платье и в красный же тюрбан (Маликульмульк вспомнил: этот пронзительный оттенок назывался вермийон), а на высокой груди сверкало ожерелье мало чем поменьше печально известного французского, в полтысячи бриллиантов, из-за которого разыгрался столь громкий скандал. Дораличе Бенцони была особа лет тридцати, в платье кубового цвета, расшитом золотыми цветами, с высоким воротничком, малость мужиковатая — ее пальцы напомнили Маликульмульку те розовые сосиски-«франкфуртеры», которыми он вместе с Гринделем лакомился в «Лавровом венке». Она и смахивала ростом и плечищами на переодетого мужчину, но имела прекраснейшие в мире черные глаза в густых ресницах, природный румянец на смугловатом лице, зубки — чистые жемчуга. Обе певицы оказались удивительно грудасты. Кроме того, Дораличе была довольно коротко подстрижена, и Маликульмульк не мог понять: ее вороные кудри природного происхождения или куафер накрутил их своими щипцами. Каштановые локоны Аннунциаты — те точно были куаферовых рук делом. Количество перстней и браслетов у обеих артисток на глазок подсчитать было невозможно.

Маликульмульк пожалел, что не сходил на зингшпиль «Аптекарь» — Дораличе была, надо думать, премилым щеголем в роли Вольпино и хорошо гляделась рядом с Грилеттой-Аннунциатой.

— Куда нам идти? — спросила Дораличе. — И где наши музыканты?

— Подождите, прошу вас, — ответил Маликульмульк, видя, что по коридору бежит Тараторка, а за ней — поваренок Фролка с чайником и тремя кружками, надетыми на пальцы.

— Вот, Иван Андреич! — воскликнула запыхавшаяся Тараторка. — Кипяток! Как раз вовремя поспел!

— Ступай туда, — Маликульмульк указал на дверь, Тараторка быстро отворила ее, и раздался дружный вскрик — Фролка со своим чайником чуть не сбил с ног и не обварил Карло Риенци и Джакомо Сильвани, уже готовых присоединиться к Дораличе и Аннунциате. Итальянцы были одеты в модные фраки, гладко выбриты, припудрены и тоже блистали драгоценностями — мало того, что надели по три перстня на руку, так и к часам подвесили множество брелоков.

Фролка проскочил в комнату, и Маликульмульк услышал возгласы старого Манчини.

— Я провожу вас в гостиные, — сказал он итальянцам, рассудив, что травы меньше десяти минут не будут завариваться, а держать все это время артистов в коридоре как-то нелепо.

Потом Маликульмульк наскоро представил всю четверку вокалистов их сиятельствам и пошел обратно — за музыкантами. Он постучал в мужскую комнату, отданную квартету, дверь отворилась, и первым вышел толстяк с виолончелью. За ним последовали виолончелист, альтист и скрипач, все — немолодые, с кислыми физиономиями, как будто приглашение к рижскому генерал-губернатору было для них хуже горькой редьки. Маликульмульк по столичным театрам знал сию самолюбивую и вечно недовольную публику — трудно смириться, что либо по гроб дней своих будешь исполнять партию третьей скрипки в каком-нибудь городишке, либо годами странствовать в диких краях, где хоть и играешь первую скрипку, да кто это оценит? Каждый музыкант нес под мышкой нотную тетрадь. Казачок Гришка замыкал шествие — он тащил пюпитры для нот.

Из второй мужской комнаты вышли старик Манчини и Никколо Манчини со скрипкой. Увидев эту скрипку, Маликульмульк насторожился — в столице он видывал такие прекрасные и дорогие инструменты, но тут, у бродячего виртуоза?!

— Гварнери? — спросил он неуверенно.

— Гварнери дель Джезу, — с гордостью подтвердил старый Манчини. — У моего мальчика лучшая скрипка из тех, что были в коллекции маркиза ди Негри. Вся Генуя знает, как мой Никколо получил эту скрипку. Три года назад он был представлен маркизу. Маркиз не верил, что мальчик гениален, да, гениален! Маркиз принес ноты, это был концерт Плейеля, вы знаете австрийца Плейеля? Сложный, безмерно сложный концерт. Маркиз засмеялся и сказал: если ты, обезьянка, сыграешь с листа эту вещь, то получишь скрипку Гварнери дель Джезу. Никколо кивнул, просмотрел ноты и заиграл — он играл без остановки и без единой ошибки! Маркиз — человек чести, он отдал Никколо скрипку!

Маликульмульк посмотрел на гениальное дитя — да, худые ноги в белых чулках ближе к лодыжкам заметно припухли. Мальчик стоял рядом с отцом, словно не слыша его выспренной речи, черные глаза были полуприкрыты тяжелыми веками, в лице — ни кровинки. Маликульмульк видывал отменных скрипачей, был знаком со знаменитым Иваном Хандошкиным, но такую отрешенность наблюдал впервые, и она его встревожила — мальчик явно был не от мира сего.

— Идите за мной, господа, — сказал Маликульмульк сперва по-немецки, потом, для надежности, по-французски. — Ты, Гришка, ступай вперед.

Он оставил обоих Манчини в малой гостиной на диване, а квартет повел в большую, по дороге махнув рукой певцам и певицам, что означало «не спешите». Он хотел сперва усадить музыкантов, зная по опыту — суета вокруг стульев и пюпитров привлекает публику, и к тому моменту, когда появятся певцы, уже не придется собирать слушателей по углам и закоулкам гостиных. Разве что картежников от стола не отцепить — ну так это и правильно. Но Аннунциата все же подошла.

— Кто будет объявлять номера? — спросила она.

— Я сам, сударыня.

— Очень хорошо, вы представительный мужчина! Первым номером у нас дуэт Каролины и графа Робинзона из «Тайного брака». Каролина — я, Робинзон — синьор Сильвани.

Маликульмульк сверился с бумажкой, куда заранее записал все номера, и кивнул. Аннунциата улыбнулась ему.

Лакеи быстро расставили стулья, любители музыки уселись, в первом ряду были, разумеется, их сиятельства. Маликульмульк объявил дуэт, и концерт начался.

Певцы пели именно так, как положено в гостиных, не форсируя голос, не впадая в чрезмерную патетику. Маликульмульк читал по бумажке, добавляя обязательные комплименты: «наша очаровательная гостья… известный всей Европе тенор… блистали при дворе покойного французского короля…» Аплодисменты были беззвучные — это не балаган на эспланаде, это прием в Рижском замке.

Наконец дошло и до дивного дитяти. Никколо вышел без всякого стеснения со скрипкой под мышкой и приготовился играть, но начал не сразу — собирался с силами, с духом, с памятью, наверно. Маликульмулька поразили невероятно растянутые пальцы мальчика, лежащие на грифе скрипки, и как-то диковинно вывернутый вправо локоть под скрипкой. Самому ему такое и в голову бы не пришло — но он сообразил, для чего это потребно: чтобы легко и непринужденно переходить от низких к высоким позициям. Стоял Никколо тоже своеобразно — не так, как все знакомые Маликульмульку скрипачи, слегка расставив ноги и опираясь одинаково на обе. Нет, мальчик и тут изобрел свое — он опирался на левую ногу, правая была выставлена вперед и даже чуть присогнута.

Старик Манчини стоял в полудюжине шагов от него, рядом с квартетом, и держал кружку с питьем — на всякий случай.

Никколо начал со знаменитых скрипичных сонат Арканджело Корелли, знакомых Маликульмульку — и одновременно незнакомых, потому что мальчик усложнил их всякими мелкими, но очень заметными кундштюками — это были шалости виртуоза, все сверкающие двойные ноты, рулады, стаккато, пиццикато левой рукой. Затем последовали не менее известные дилетантам этюды профессора Парижской консерватории Родольфа Крейцера. Сам скрипач-виртуоз, он собрал в них множество трудных пассажей. Но Крейцер принадлежал к французской классической скрипичной школе, а Никколо Манчини — нет, его исполнение было неожиданно страстным, взволнованным, как будто кундштюков, требующих внимания, в этой музыке не было вовсе. Никколо не блистал техникой — он собственной ловкости, пожалуй, сам не замечал, впав в какой-то почти божественный экстаз.

Доиграв последний этюд, мальчик поклонился. Так и было задумано — чтобы дать ему отдохнуть, по плану полагалось несколько вокальных номеров. Но княгиня расстроила план.

— Изумительно! — сказала она по-французски. — А что, с листа наш виртуоз так же ловко разбирает?

Маликульмульк приготовился переводить на немецкий, но старик Манчини понял.

— О, да, да! Я прошу дать любые ноты! Мой Никколо справится, я уверен!

— Иван Андреич, тебе ведь присылали из столицы новинки, помнишь? — сказала княгиня уже по-русски. — Если ты их к себе в берлогу не уволок, то они в гостиной. Что там такое было?

— Там дуэт для пианофорте и скрипки госпожи Скиатти и ее же соната для пианофорте. Сонату я отдал Екатерине Николаевне, — и Маликульмульк для старого Манчини перешел на немецкий. — У нас есть ноты дочери славного скрипача Скиатти, Екатерины Скиатти-Мейер. Она отменная сочинительница. Не любопытно ли вам и вашему сыну?

— О, да, да, любопытно! Велите принести! Вы убедитесь!

По безмолвному приказу Варвары Васильевны стоявшая рядом приживалка Наталья Борисовна пошла за нотами и скоро принесла кипу в полтора фунта весом.

Маликульмульк сам собирался разучить скрипичную партию, чтобы исполнить дуэт с Екатериной Николаевной. Он понимал, что никакого блеска от их совместной игры ждать не приходится — вот если бы с самой Скиатти! Та настолько выделялась среди музицирующих дам, что была приглашена преподавать в Смольном институте.

Катерина Николаевна быстро нашла ноты.

— Ты, сударыня, уже начала разучивать? — спросила княгиня.

— Я свою партию прошла, ваше сиятельство.

— Аккомпанировать сможешь?

— Да, ваше сиятельство… — Екатерина Николаевна немного растерялась.

— Я буду переворачивать вам ноты, — сказал стоявший рядом с ней полковник Брискорн. Сказал он это тем особенным голосом, который сразу показывает любопытным: эти двое не только насчет нот сговорятся. Екатерина Николаевна улыбнулась полковнику, но как-то испуганно — казалось, внимание такого великолепного кавалера ее смущало и даже тяготило.

Брискорн передал вторую нотную тетрадку старому Манчини, а тот — сыну.

— Мой бедный Никколо впервые будет играть вместе со столь очаровательной дамой, — произнес по-немецки Манчини и тут же объяснил сыну по-итальянски его задачу. Никколо просмотрел ноты, молча кивнул и выжидающе посмотрел на Катерину Ивановну, чьи пальцы уже нависли над клавиатурой. Она кивнула ему и заиграла.

Маликульмульк невольно улыбался, слыша, как мальчик подстраивается под перепуганную аккомпаниаторшу. Да и не он один — но гости милосердно наградили обоих исполнителей аплодисментами. Старик Манчини увел сына прочь — отдыхать. Брискорн же увел Екатерину Николаевну. Она, видя, что обошлось почти без ошибок, радовалась, как дитя, и пылко благодарила полковника за поддержку.

Немного погодя опять запели Бенцони и Пинелли, Риенци и Сильвани. Маликульмульк почти их не слушал — он ждал, когда Никколо возьмет в руки скрипку.

Наконец старый Манчини привел его и, отозвав в сторонку Маликульмулька, сказал: мальчик непременно хочет сыграть очень сложную сонату Плейеля, а вслед за ней — «Дьявольскую трель» Джузеппе Тартини.

— Ого… — прошептал Маликульмульк. Тут уже не было речи о виртуозности, виртуозность — необходимое условие, но в музыке Тартини было нечто демоническое — и управится ли с этой черной страстью ребенок?

Вспомнилось — еще в столице кто-то из музыкантов, с которыми Маликульмульку довелось играть квартеты Боккерини, рассказывал: Тартини продал душу дьяволу в обмен на вдохновение, и далее дьявол, являясь ему во снах, исполнял дивные, тревожные, изысканные мелодии, композитору оставалось лишь проснуться и, не перекрестя лба, их записать.

Никколо вышел, словно в полудреме, но первый же удар смычка оживил его, и началось то священное безумие, о котором Маликульмульк мечтал — да только оно все никак к нему не снисходило. Мальчик играл свою музыку — или же музыка, словно огненная жидкость, бьющая из глубин земных, нашла свой сосуд.

Последние звуки «Дьявольской трели» словно бы улетели вместе с душой Никколо — он едва не выронил скрипку и смычок. Старый Манчини подхватил его и почти унес. Брискорн и еще несколько офицеров предложили свою помощь, но старик отказался.

— Не к добру такая игра, — сказала по-итальянски стоявшая рядом с Маликульмульком Дораличе Бенцони. — Старый черт не понимает, что однажды это плохо кончится.

— Будем молиться Мадонне, — ответила, крестясь, Аннунциата Пинелли. — Ступай, голубка моя.

В завершение концерта Дораличе и Риенци спели дуэт Лизетты и Паолино все из того же «Тайного брака» Чимарозы, а разрумянившаяся Аннунциата очень бойко исполнила арию Блондхен про нежность и ласку из Моцартова «Похищения из сераля». Все это было хорошо, красиво, но после скрипки Никколо Манчини — увы, не завладело общим вниманием. Тем концерт итальянских виртуозов и завершился, к большому облегчению Маликульмулька. Артисты остались в гостиной, но теперь они в присмотре не нуждались.

Маликульмульк радостно махнул рукой на их светскую жизнь и, убедившись, что пюпитры с нотами убраны, пошел беседовать с фрау де Витте, слушать предания о великолепных, щедрых, таинственных и горделивых курляндских дворянах.

Прием близился к концу — большая часть гостей должна была покинуть замок, а немногие избранные — остаться на ужин. И в гостиных уже стало попросторнее.

— Слава те Господи! — вслух сказал проголодавшийся Маликульмульк. Оказалось — рано.

К нему скорым шагом подошел лакей Степан, любимчик княгини, и прошептал:

— Иван Андреич, там у итальянцев неладно. Шум, гам. Как бы их сиятельства не осерчали.

— Иду, — тут же сказал Маликульмульк. Степан пошел сзади, и правильно сделал. В той из мужских комнат, которая была отдана квартету, буянил виолончелист. Где и когда он успел напиться — никто не понял. Вроде бы крепких напитков гостям не разносили — но, насколько Маликульмульк знал актерскую братию, музыкант мог притащить флягу с собой, и хорошо еще, что нализался после выступления — мог хлебнуть и перед началом, для сугубой бодрости.

Маликульмульк оглядел комнату и обнаружил еще одно несчастье — скрипач Баретти заснул, сидя на стуле, уложив голову — на сложенные руки, а руки — на хрупкий туалетный столик. Нужно было срочно избавляться от виртуозов.

— Ты, Степа, пошли кого-нибудь за экипажем и скорее возвращайся, — попросил, потому что приказывать так и не выучился, Маликульмульк. Наемные экипажи стояли в переулке у «Петербурга» — орманов попросили быть к десяти часам вечера.

Степан кивнул и исчез.

— Успокойтесь ради Бога, — сказал по-французски Маликульмульк виолончелисту, которого уже унимали его товарищи, тоже не совсем трезвые. — Вы во дворце его сиятельства князя Голицына, а не в трактире.

— Я — артист! Я играл французскому королю! — отвечал на это Баретти. — Я играл испанскому королю! Меня Моцарт благословил! Я играл его квартеты — он бил в ладоши!..

Итальянцы принялись ругать его на свой лад — половины слов Маликульмульк не понял, но догадался, что итальянские соленые слова не хуже русских. Ему стало неприятно — не замечая грязи в ее материальном проявлении, он испытывал едва ли не боль от грязи словесной. К счастью, появился догадливый Степан, он привел с собой другого крепкого лакея, Андрюшку, и вдвоем они стали заворачивать Баретти в шубу.

Маликульмульк молча смотрел на притихших итальянцев.

— Вы ведь ничего не скажете их сиятельствам? — робко спросил по-немецки…

— Не скажу.

Не дожидаясь, пока виртуозов выпроводят, Маликульмульк поспешил к гостям — убедиться, что хоть певцы и певицы не буянят. Он их не нашел — очевидно, они, люди благовоспитанные, не желали выглядеть назойливыми и вернулись в свои комнаты. Тогда Маликульмульк еще раз прошел по гостиным, его остановили знакомые офицеры, потом подошла возмущенная Тараторка — княгиня приказала ей отправляться в ее комнату и ложиться спать. Тараторка требовала, чтобы «милый, добрый Иван Андреич» немедленно пошел к Варваре Васильевне и уговорил ее не прогонять в постель взрослую девицу. Маликульмульк отвечал, что княгине не до нее, и был прав — Варвара Васильевна беседовала с бургомистром Барклаем де Толли и его супругой. Нужно же было хоть с кем-то в магистрате поддерживать хорошие отношения. Она как-то встречалась с двоюродным братом бургомистра Михелем Андреасом Барклаем де Толли (в Санкт-Петербурге этого кузена звали Михаилом Богдановичем, и сейчас, как выяснилось, он был уже генерал-майором). Сейчас воспоминания очень пригодились.

— Ну, Иван Андреич! — ныла Тараторка. — Подождем немножко и подойдем к Варваре Васильевне! Вас она послушает, вас она любит!

Это было бесстыжей лестью. Княгиня просто зачислила Маликульмулька в штат своей прислуги — и, как полагалось доброй барыне, заботилась о нем, приправляя заботу то ворчанием, то сердитым словцом. Но объяснять это Тараторке он не желал.

— Иван Андреич, — тихо сказал Степан, заглядывая в дверь гостиной. — Подите скорее к итальянцам, опять беда стряслась. Я-то не пойму, о чем они трещат, а парнишка плачет, старик охает, бабы визжат.

— Пойдем, Иван Андреич! — обрадовалась Тараторка. Появилось обстоятельство, позволяющее ей подольше остаться в обществе, а не брести в свою по-спартански убранную комнатку, к птичкам, давно спящим в своих клетках.

Маликульмульк вздохнул — казалось бы, все было так благополучно! Так нет — обязательно под занавес — какая-то пакость.

Пакость оказалась увесистая. Из комнаты, отведенной певцам, Никколо Манчини и его отцу, пропала драгоценная скрипка.

Глава 2. Повеяло чертовщиной

В каждом мире — свои сокровища. Для музыканта главное сокровище — инструмент. Нельзя сыграть Тартини на дешевой скрипке немецкой работы.

У самого Маликульмулька скрипка была работы Ивана Батова, одна из первых, еще той поры, когда Батов работал в мастерской Владимирова, и то — ее пропажа оказалась бы весьма чувствительна. А тут — инструмент работы самого Гварнери!

При мысли, что придется докладывать о краже князю и княгине, Маликульмулька прошиб холодный пот. Князь — это бы полбеды, княгинин гнев куда страшнее.

Певцы и певицы собрались в комнате, Аннунциата поила Никколо водой, Дораличе стояла, уперев руки в бока, похожая на базарную торговку, вздумавшую, будто ее хотят обмануть. Риенци и Сильвани стояли возле старика Манчини, словно готовясь его защищать. А старик выглядел, как осужденный, который уже приведен на эшафот и смирился со своей участью.

— Когда вы в последний раз видели скрипку? — спросил его Маликульмульк.

— Когда? Мы после концерта остались в гостиной, господа хотели поглядеть на скрипку и услышать ее историю. Потом они стали уговаривать Никколо сыграть еще что-нибудь, но я видел — мой мальчик устал. Я сказал ему: мой Никколо, давай отнесем скрипку в комнату, иначе эти люди не дадут тебе покоя. Мы пошли вместе. Мы видели, как люди господина князя выводят пьяного дурака Баретти. Мы уступили им дорогу, а потом вошли в комнату. Там не было ни души. Я побоялся оставлять скрипку в комнате, которая не запирается, но Никколо сказал: мы спрячем ее среди шуб, никто не догадается копаться в шубах. Мы положили ее в футляр и очень хорошо спрятали. Потом мы вернулись в гостиную совсем ненадолго. К нам подошел синьор Риенци и предложил вместе ехать в гостиницу. Мы согласились и пошли обратно в комнату. С нами пошел и синьор Сильвани. Мы совсем недолго были в гостиной! Я дал моему Никколо питье, он выпил и сел на диван отдохнуть. Синьор Сильвани вышел, потом вернулся, взял свою шубу, а футляр стоял под ней, прислоненный к стене. Мне казалось, что он стоял ближе к окну. Я открыл футляр и увидел одни покрывала.

— Да, это именно так и было, — подтвердил Риенци. — Я тоже увидел, они лежали так…

Он сделал несколько движений, как будто комкал ткань руками.

— Вот тут лежала она, — старик Манчини со вздохом указал на раскрытый футляр, очень старый и потертый футляр из буйволовой кожи с бронзовыми позолоченными застежками. — Маркиз велел заворачивать нашу красавицу в три покрывала — сперва шелковое, затем бархатное и поверх всего — замшевое, он сам дал нам эти три покрывала. Он сказал: береги скрипку, обезьянка… И у него было такое лицо, я испугался — у него было лицо, как у купца, который надул покупателя и радуется… Не плачь, мой Никколетто, на все воля Божья…

— Мы непременно найдем скрипку, — сказал Маликульмульк. — Ее еще не успели вынести, она где-то в замке.

— Нет, ее не надо искать, — горестно сказал старик Манчини. — Она улетела.

— Что значит — улетела?

— Она выпила из моего мальчика жизнь и улетела… Маркиз заклял ее, эту скрипку, она вернулась к нему, полная сил! Это была адская скрипка, синьоры! — воскликнул итальянец. — Она отняла у меня моего бедного мальчика… Это судьба, так Бог велел… Я молился, я плакал… все напрасно…

Маликульмульк растерялся. Он посмотрел на Риенци, на Сильвани — оба кивали с таким видом, будто подтверждали мистическое исчезновение скрипки. Тогда он посмотрел на певиц. Аннунциата обнимала Никколо и что-то нашептывала ему в ухо. Дораличе хмурилась.

— Вы тоже считаете, что скрипку унесли злые духи? — спросил ее Маликульмульк.

— Да, синьор. Маркиз ди Негри — дурной человек. Он собирает скрипки, чтобы… чтобы… — тут ее знания немецкого языка оказалось недостаточным, и она коснулась плеча Карло Риенци.

— Это бывает, — сказал певец. — Флейта, или скрипка, или даже клавикорды пьют жизнь из человека, оттого они так дивно звучат. Есть люди, которые платят, чтобы голос звучал… Они поют, как ангелы, и делаются все слабее, все слабее… и умирают…

Сильвани сделал жест, понятный всякому: он беззвучно пригласил Маликульмулька выйти из комнаты.

— Бедный мальчик скоро умрет, — сказал он. — Тут никто не поможет, кроме Пресвятой Девы. Скрипка забрала его жизнь и вернулась к хозяину.

— Вы верите во все это?

— Как я могу не верить в то, что вижу своими глазами? Всякий разумный человек обойдет палаццо ди Негри за три квартала. Только старый чудак Манчини мог отважиться и привести туда мальчика.

— Отчего же? — спросил Маликульмульк.

— Все знают, что маркиз дружит с бесами. Он оживляет покойников, и они ему служат…

— Покойников?

— Да. Вы люди образованные, в это не верите. А мы, артисты, мы люди простые, мы это знаем. Ему нужна жизненная сила, чтобы воскрешать хорошеньких девушек и злодеев, которых судьи отравляют на виселицу. Эти старые скрипки закляты, и дьяволы помогают маркизу находить их и покупать. А потом он их, как охотничьих псов, спускает — и они приносят ему добычу. А часть добычи оставляют себе, оттого их голоса так сладостны. Говорят даже, что он натягивает на скрипки струны, сделанные из человеческих кишок. Отчего, как вы полагаете, никто не хочет ездить вместе с Манчини? Все боятся скрипки маркиза ди Негри!

Высказав все это по-немецки довольно бойко, Сильвани перекрестился.

Маликульмульк был сильно озадачен этой историей. Он видел, что певец искренне верит в злых духов и поднятые из могил трупы. Но что сказать по этому поводу — не знал.

Зато Тараторка была сильно перепугана и даже ухватилась за Маликульмульков рукав.

— Не говорите ничего его сиятельству, — попросил Сильвани. — Не надо огорчать доброго князя. Они оба умрут — сперва Никколо, потом Джузеппе. Джузеппе не сможет его пережить.

— Нет, нет, они не умрут! Его можно вылечить! — воскликнула по-немецки Тараторка. — У нас хороший доктор, я скажу ее сиятельству, он поможет, он непременно поможет! Я сейчас приведу его!

Не успел Маликульмульк строго спросить ее, где это она выучилась подслушивать, как девочка убежала.

— Не уезжайте, — сказал он тогда певцу. — Я обязан доложить об этом их сиятельствам. Я, простите, в злых духов не очень верю.

— Но кто же еще мог вынести скрипку? Она была спрятана, она оставалась без надзора не более четверти часа, и в этой части замка, мне кажется, посторонние не бывают, она для прислуги и для бродячих артистов — вроде нас, — Сильвани произнес это так, что Маликульмульк сразу вспомнил и столицу, и театральный народ со всей его гордостью, которая была оборотной стороной унижения; но если бы только это — актерская гордость умудрялась сделать из унижения нечто вроде дойной коровы для себя, черпала в нем силы и средства, чтобы заставить богатых знакомцев устыдиться за то, что они благополучны и ни перед кем не должны пресмыкаться. Знакомый кундштюк, и лучший способ с ним справиться — не обращать на него внимания.

— Нет, наши люди этого сделать не могли… — и тут Маликульмульк задумался, вспомнив изгнанного кучера Терентия. Иногда совершенно невозможно понять ход мыслей подневольного человека, да не просто человека — а состоящего в барской дворне, живущего в странном мирке со своими сокровищами и своим кипением страстей. Терентий мог бы стянуть скрипку из совершенно непостижимых соображений — а кто-то иной, поумнее, догадался бы, что ее можно выгодно продать. И выбрал отличное время — когда в замке полно народу, причем такого, с которым хозяину и хозяйке приходится раскланиваться и церемониться.

А куда понесет дворовый человек дорогую скрипку продавать? Не на рынок же. Это даже Терентию было бы ясно.

Страшная мысль пришла тут в голову Маликульмульку: дворня цены скрипке работы Гварнери дель Джезу не ведает, но ведает кто-то другой, сумевший подкупить одного из лакеев или даже горничных.

— Будьте тут, не уезжайте, — сказал Маликульмульк и пошел искать дворецкого, Егора Анисимовича. Сразу идти к князю и княгине он побоялся — довольно было и того, что их уже наверняка отыскала перепуганная Тараторка.

Егор Анисимович в парадной ливрее, благообразный до умиления, стоял у входа в буфетную и заведовал лакеями, разносившими прохладительные напитки. Время от времени к нему подходили посланцы повара Трофима — в столовой уже накрывали стол для скромного позднего ужина на тридцать персон, приглашенных особо. Поскольку княгиня была занята, серебро и дорогой фарфор должен был выдавать дворецкий, он же единолично распоряжался корзинами с шампанским.

— Господи Иисусе! — прошептал дворецкий, узнав новость. — Пропали мы…

— Как же быть?

Они обменялись взглядом — и во взгляде этом была целая речь: согнать всех гостей в одну комнату и не выпускать, пока дворня не обшарит замок и не найдет проклятую скрипку; если же пропажа не сыщется — значит, ее вынес тот, кто уже успел откланяться, и нужно по списку гостей установить этого беглеца. Но разве ж князь допустит, чтобы у него на приеме случилось такое безобразие?

— Поищу их сиятельство, — решил дворецкий, и опять же без слов было ясно: речь о князе.

Маликульмульк остался у двери, а Егор Анисимович вдоль стенки, огибая группы нарядных гостей, отправился на поиски князя Голицына. Вернулся он еще более расстроенный — того нигде не было.

— Я пойду в столовую, — сказал Маликульмульк. — Там побуду. Глядишь, он найдется — так ты за мной пошлешь.

Он полагал просто посидеть на стуле вдали от шума и обдумать неприятное положение. Но именно там он и обнаружил князя. Голицын сидел смирно в уголке и следил, как расставляют на длинном столе посуду. Вид у него был отрешенный. Маликульмульк подошел и невольно загородил от него своей мощной фигурой половину стола.

— Что, братец, опростоволосились мы? — спросил Сергей Федорович, привычно щуря левый глаз. — Чему только эту Машку учили? Врывается, чуть не плачет, ну — малое дитя. Хорошо еще, на весь замок не прокричала, что на приеме у Голицыных итальянцев обокрали. Дивлюсь еще, что сами итальянцы с воплями в гостиную не вломились. Княгиня рвать и метать готова, а нельзя. Я, вишь, сюда от нее сбежал…

— Ваше сиятельство, это кто-то из дворни, уж не обессудьте, — сказал Маликульмульк. — Комнаты итальянцам отведены были на отшибе, но мимо них сподручно кушанья из поварни носить, свернешь в сторонку — и вот они.

— Что тебе известно про это дело? С чего ты взял, будто наши людишки согрешили?

Маликульмульк рассказал все.

— Кто-то из лакеев или даже из кухонных мужиков мог видеть ненароком, что оба Манчини вошли в комнату со скрипкой, а вышли без оной. А коли кто-то из гостей вздумал выследить скрипача, то почем ему знать, как разместили итальянцев? Квартет в это время был в своей комнате, собирал пожитки, в гостиных его, выходит, не было. Вор же не знал, что квартет помещен отдельно, а певцы и оба Манчини — отдельно. А дворовые люди, во-первых, знали это, а во-вторых, пробегая мимо, видели, кто вошел, а кто вышел.

— Резонно… — отвечал князь, сильно недовольный всей этой историей. — А для чего им такая скрипка? Если они пойдут ее продавать, то тут же их с этой скрипкой схватят и в управу благочиния препроводят. Музыкальные торговцы не дураки.

— А для того, может статься, что кому-то из них большие деньги за эту скрипку пообещали.

— Магистрат? — насторожился князь и даже чуть приподнялся над стулом.

— Магистрат? — удивился Маликульмульк и вдруг сообразил: — А отчего бы и нет? Месть мелкая и подлая, однако ж месть. Сплетен и ехидства будет на всю Ригу — у Голицыных бродячего музыканта обокрали. С них станется!

— Нет, мои людишки, может, и дураки, да верные, — подумав, возразил князь. — Да и не так долго они тут живут, чтобы к кому-то немцы ключик подобрали. Хотя, пожалуй… один-то немец в моей дворне есть…

Речь шла о враче — Христиане Антоновиче Шмидте. Это был один из тех столичных докторов-немцев, что, весь век проведя в России, по-русски и дюжины слов не нахватались. К счастью, по-французски он говорил сносно. Кто-то рекомендовал его княгине как знатока детских болезней, когда младшие мальчики были совсем крошки. Он был принят на службу, стал домочадцем, поселился в Зубриловке — и считался своим человеком в доме. Однако ж немец. Как знать, не сыскалась ли в Риге у него родня. Старику за семьдесят — одному Богу ведомо, откуда он взялся в столице и где странствовал в молодости.

— А в замке ли он? — спросил Маликульмульк. — В гостиных я его не видел, кажись…

— Да ему там и нечего делать. Ступай-ка, братец, загляни к нему в комнату. И сейчас возвращайся.

Маликульмульк поклонился и отправился исполнять приказание. Право, чем дольше слоняться по замковым коридорам — тем больше надежды, что первый гнев княгини пройдет и уже можно будет явиться к ней на глаза. Он знал эту породу женщин — смолоду бойких, а к середине жизни и под старость заматеревших, грозных и опасных. Он боялся таких женщин — боялся иногда до пота, крупными каплями выскакивавшего на лбу, до самых стыдных проявлений человеческой натуры боялся.

Он шел, а слуги, тащившие тарелки и блюда, боязливо уступали ему дорогу. Собьет этакий медведище с ног — и не заметит. Чем дальше от гостиных — тем ему делалось легче. Даже пришло в голову, что неплохо бы спрятаться в канцелярии. Там сейчас холодно, да тихо. Выкурить трубку и хорошенько подумать о случившемся.

В каждой беде есть виновник. Пока не сыщут настоящего — всякий на сию роль годится. Кто ходил приглашать итальянцев? Кто ввел их в дом? Кто должен был присматривать за ними? То-то… На него выльют первый ушат грязи. А потом, когда все утрясется, приласкают: приходи, Иван Андреич, книжку вслух почитать, мы без тебя соскучились!

Сладко быть Косолапым Жанно, у которого брань на вороту не виснет. Только не ждите от Косолапого, чтобы он написал обещанную пиеску. Его дело — сидеть за столом и есть за троих, потом — курить трубочку, забывая стряхнуть с себя клочки табака, потом — прочитать Лафонтенову басенку о причудливых зверях. И все довольны, и сам он — сыт и доволен, более ни в чем не нуждаясь…

Сладко спать в берлоге. И смотреть во сне картинки, на которых — юный господин Крылов во всем блеске скандальной славы, овеянный радужными надеждами, возомнивший себя философом, издателем, драматургом, поэтом, музыкантом, только что не певицей Лизонькой Сандуновой. Все миновало — и даже мечты о Большой Игре, обуревавшие этой осенью, малость попритихли. Даже философом сам себя Маликульмульк уже не считает — философу место в старой башне, а он как раз из башни сбежал.

Но сейчас придется пробудить в себе философа. Ибо потребна тонкость разума, тонкость и стремительность.

Какой сукин сын утащил адскую скрипку итальянского некроманта?

Маликульмульк опомнился перед самой докторской дверью. Постучал — ответа не было. Герр Шмидт или отсутствовал, или лег спать, да и пора бы — полночь близится!

А может, затаился? Прячет под тюфяк скрипку работы Гварнери дель Джезу? Нет — стоя на шатком табурете, укладывает ее на высокий шкаф. Хоть бы догадался завернуть в полотенце, что ли!

Тут пробудившийся философ задал себе вопрос: отчего похититель вынул скрипку из футляра? Не поленился, не пожалел времени, размотал три покрывала, хотя быстрее и безопаснее всего было бы унести вместе с футляром. Что значит сия причуда?

Он еще постучал в дверь. Никто не отозвался. Подозрения возникли самые неприятные — герр Шмидт должен быть готов примчаться на призыв княгини в любое время, да не в ночном колпаке, а в напудренном паричке.

И Маликульмульк пошел обратно в столовую — докладывать князю, что доктор куда-то подевался.

В гостиной князя уже не было — туда вот-вот должны были явиться гости, приглашенные к ужину. Маликульмульк догадался и поспешил к комнатам итальянцев. Там он и нашел князя вместе с его личным секретарем Денисовым.

Голицын говорил по-немецки, этот язык он знал превосходно, а певцы слушали понурясь. Маликульмульк прибыл к концу речи, но смысл ее уловил сразу: Голицын готов был отпустить итальянцев восвояси, уплатив им за выступление, но с одним условием — их вещи должны быть обысканы. Когда будет твердая уверенность, что никто из них не прячет драгоценную скрипку в своем имуществе, — тогда прибудут экипажи, и господа артисты поедут в свою гостиницу.

Князь при необходимости бывал неумолим. Маликульмульку не выпало воевать вместе с ним против турок, но он видывал князя за шахматной доской. Да и в стычках с магистратом князь показал себя серьезным противником. У итальянцев не было иного выхода — они показали свои шубы, а певицы открыли баул, один на двоих. Скрипки там, понятное дело, не нашлось. Тогда Голицын велел Денисову расплатиться с артистами, прибавив сколько полагается за беспокойство, повернулся и ушел. Этот обыск был устроен скорее ради очистки совести — теперь Голицыну было неловко, но он уже хотя бы знал, что похититель — либо кто-то из дворни, либо кто-то из гостей, и неизвестно, что хуже.

Маликульмульк остался — он пригласил сюда итальянцев, он считал своим долгом извиниться перед ними и проводить их хотя бы до дверей.

Жалко было глядеть, как Никколо складывает покрывальца своей скрипки, как запирает их в футляре. Старый Манчини подошел к нему, обнял, поцеловал и, повернувшись к Маликульмульку, сказал по-немецки:

— Это мой младший сынок, он родился таким слабеньким… Жена еле выходила его… Пресвятая Дева, что же я скажу моей бедной жене?

— Завтра же к вам пришлют хорошего доктора, — ответил Маликульмульк. — И пропажа скрипки — дело рук человеческих. Она найдется, уверяю вас.

— Нет, она уже никогда не найдется. Ее унесли духи, которые на посылках у маркиза ди Негри. Она полна жизни, а мой бедный сынок отдал ей душу… Прощайте, синьор.

— Прощайте, — сказал по-итальянски Никколо и посмотрел в глаза Маликульмульку огромными несчастными глазами — черными, как полагается итальянцу. Он и на вид был совсем хвор — еле держался на ногах.

— Мы обойдемся без провожатых, — буркнул Риенци. — Мы сами отлично усадим наших дам в экипаж, если он уже подан. Будь проклят этот замок — он погубил мальчика.

— Поезжайте сперва вы вчетвером и присылайте за нами экипаж, — по-итальянски сказал певцу Манчини. — Никколо должен выпить лекарство и немного посидеть, я хочу убедиться, что оно подействовало. Потом я привезу его.

— Тебе не следовало соглашаться на это выступление, Джузеппе, — по-итальянски же ответил Сильвани. — Никколо играл прекрасно, лучше он уже не сыграет никогда. Скрипка поняла, что больше ей здесь делать нечего, она взяла все и может возвращаться к своему сумасшедшему хозяину. Если какой-нибудь висельник восстанет теперь из могилы и будет убивать врагов маркиза — это твоя вина, Джузеппе!

Маликульмульк хотел по-итальянски же возразить, но не нашел нужных слов.

Певцы с нарочитой галантностью пропустили в дверь дам. Дораличе шла, как гренадер, задрав нос и показывая максимальную степень презрения к Рижскому замку и его обитателям. Аннунциата держалась поблизости от Никколо. Уже в коридоре она обернулась и посмотрела на Маликульмулька — он стоял в дверях и глядел вслед артистам.

Взгляд был испуганный и тревожный.

* * *

Маликульмульк остался ночевать в замке и утром был зван к завтраку.

Княгиня уже несколько остыла, но горничная Глашка, питавшая к философу некоторую склонность (совершенно невинную!) сказала тихонько, что ночью, после отъезда гостей, шуму было много. Все гостиные и прилегающие к ним помещения на всякий случай обыскали.

— Я готова биться об заклад, что это работа магистратских немцев! — сказала Варвара Васильевна. — Не удивлюсь, если сегодня же в гнусной газетенке появится известие о краже.

Она имела в виду «Rigasche Anzeigen», которую не читала — как большинство дам, не хотела пачкать пальцы в типографской краске, однако приписывала этому изданию все слухи и сплетни, гулявшие по Лифляндии и Курляндии.

— Это опасная шутка, душенька, — возразил князь. — Если скрипка будет найдена и выяснится изобретатель этой проделки, судьба его будет печальна.

— А если не будет найдена? Иван Андреич, что ты там толковал про нечистую силу?

— Ваше сиятельство, итальянцы все как один полагают, будто человек, подаривший мальчику скрипку, связан с нечистым. Якобы скрипка должна была выпить из мальчика все силы и непостижимым путем вернуться к хозяину.

— Что ж его отец, видя, как угасает дитя, не отправил тотчас скрипку обратно к тому колдуну? — спросила возмущенная княгиня. — У Голицыных, слава Богу, довольно богатства, чтобы возместить стоимость проклятой скрипки, если она пропала бесследно! Но человек, убивающий собственное дитя ради денег… Такого человека следует проучить, и проучить жестоко! Степка! Приведи немедля Шмидта! Я пошлю его к итальянцам, пусть посмотрит мальчишку! А и ты, Иван Андреич, хорош! Тебе было велено заниматься итальянцами — где ты бродил?! Отчего не с ними был?!

Маликульмульк уставился в тарелку. Он понимал, что Варваре Васильевне опять нужно выкричаться. Но умом-то понимал, а судорога, прижимающая локти к бокам и вдавливающая голову в плечи, к уму отношения не имеет — ишь, все тело поджалось, до самых тайных уголков. Мужской крик так не действовал — этого Маликульмульк наслушался за карточными столами вдосталь. А женский внушал дичайший страх, терпеть этот страх не было мочи — он вдруг вскочил и, опрокинув стул, выбежал из столовой.

Свою вину он видел ясно — должен был, должен был! Сопровождать дивное дитя с его скрипкой чуть ли не в нужник! Следить за каждым шагом! Двери перед дитятей распахивать!

А когда скрипочку оставили ненадолго в комнате — сесть у дверей на табуретку и никого не пущать! Кстати, где же болтался казачок Гришка? Это ведь ему следовало быть при итальянцах неотлучно.

Вина и негодование перемешались в голове — от сознания, что совесть все же нечиста, Маликульмульк взялся преувеличивать все, до чего дотянулась возмущенная память, и таким образом делать из себя почти что невинную жертву княгининой злобы. К счастью, хватило его ненадолго.

Он забрался в башню, в свою разоренную и потому не запертую комнату. Там он почувствовал себя в безопасности, забрался в амбразуру и кое-как умостился на узком подоконнике. Немилосердно дуло, но он раскурил трубочку и почувствовал себя гораздо лучше. Дует — и ладно, главное, что княгиня не полезет сюда по шаткой и узкой лестнице.

Но в конце концов полегчало, да и сквозняк выжил его из убежища, Маликульмульк побрел вниз. Там, в сводчатых сенях, его и отыскал взволнованный Степан.

— Иван Андреич, вы вчера лекаря нашего не встречали? Все с ног сбились, их сиятельство кричать изволят…

— Нет, — подумав, отвечал Маликульмульк. — Я даже в комнату к нему стучался — не было… А нынче — стучать пробовали?

— Стучали, так комната заперта. И никто ничего не слыхал.

Маликульмульк подошел к окну, глядевшему в Северный двор, уперся ладонями в подоконник и нахмурился; странным образом сдвинутые брови помогали размышлять. Князь посылал его поискать Христиана Антоновича сразу, как только стало ясно, что скрипка пропала. В гостиных доктора не было, в комнате не было, не на поварню же он пошел! Хотя и сие возможно: понимая, что к позднему роскошному ужину его не пригласят, Шмидт мог потихоньку поужинать на поварне, чтобы не лечь спать голодным. Сам Маликульмульк частенько туда заходил.

Он отправился на поварню — все ж таки лучше ходить и что-то узнавать, чем сидеть без дела. И оказалось, что старичка доктора там ни вечером, ни утром не видели. Это уже становилось любопытно — ради какой же прелестницы Христиан Антонович не ночевал в замке? Сие — комическая сторона вопроса. А серьезная — когда и для чего он ускользнул из замка?

Чтобы аппетиту, разыгравшемуся от волнений, зря не пропадать, Маликульмульк немного ослабил поводья своей прожорливой ипостаси, Косолапому Жанно, которого уже дня три пытался удерживать в каких-то границах. А то бы и в парадный фрак было не влезть, не говоря уж о панталонах.

— Слава те Господи! — сказал Косолапый. — А что, Трофимушка, не осталось ли каши?

Поскольку пост окончился, кашу опять варили скоромную, заправляли шкварками и салом. Трофим велел вывалить два половника в большую миску, и Косолапый Жанно приник к этой миске с вожделением.

Он уж собирался просить добавки, но на поварню прибыл гонец от княгини. Варвара Васильевна сообразила наконец, где искать пропажу. Делать нечего — Маликульмульк отправился к ней в кабинет в надежде, что она уже малость поостыла. Не тут-то было — ее сиятельство, уже без крика, но с сердитой физиономией, желали знать, чем это занимался во время приема Косолапый Жанно, раз не удосужился присмотреть за музыкантами. И вспомнили заодно, что Шмидт так и не нашелся.

— Ваше сиятельство, на поварне его со вчерашнего дня не видали. Он и ужинать не приходил, — сообщил Маликульмульк. — Боюсь — не попал ли герр Шмидт в беду.

— Какая еще беда? Я другого боюсь — не выследил ли он для кого-то скрипку. Недаром он так радовался, узнав, что мы в Ригу на жительство перебираемся! Помяни мое слово — у него есть знакомства в магистрате. И он-то доподлинно знал, где будут помещены проклятые итальянцы! И все ходы-выходы в том крыле замка знал!

Маликульмульк хотел было возразить — старичок не в тех годах, чтобы изучать средневековые закоулки, ему бы посидеть у себя в комнатке, в тепле и покое. Но не стал — возражений княгиня обычно не любила.

Тут в кабинет заглянул Гришка.

— Чего тебе? — сердито спросила Варвара Васильевна.

— Ваше сиятельство, лекарь сыскался!

— Где ж он? Вели идти ко мне!

— Он в наемном экипаже прибыл, сам хворый! Прикажете привести?

— Пусть хоть на носилках принесут!

Христиана Антоновича доставили в кабинет, поддерживая с двух сторон, — он повредил ногу.

— Доброе утро, ваше сиятельство, — жалобно сказал он по-французски.

— Где ж ты, мой друг, пропадать изволишь? — нелюбезно спросила княгиня.

— Меня обокрали, едва не убили…

История вышла такая: зная, что во время приема всем будет не до него, Христиан Антонович самовольно, никому не доложившись, решил навестить свою старенькую вдовую кузину, жившую тут же, в крепости, на покое при дочке и внучках. Он для такого случая купил гостинцы и принарядился — в новую меховую шапку и в замечательную шубу, которую князь Голицын и двух зим не проносил — для рижской погоды она показалась ему тяжеловата, и он велел купить новую, а эта оказалась в самый раз зябнущему от старости Шмидту, и сама княгиня ему сие сокровище вручила — о домочадцах она, как всякая русская барыня, привыкла заботиться едва ли не по-матерински. Эту долгополую лисью шубу, крытую дорогим и приметным синим сукном, отделанную шнурами, он уже надевал несколько раз для прогулок и выступал в ней по замковой площади очень гордо.

Кузина жила в самом конце Господской улицы, неподалеку от почтамта. Человеку, чтобы не хворать, нужен променад — и Христиан Антонович отправился туда пешком, бережно неся узелок с гостинцами. Он рассудил так: поужинать у кузины с семейством, а затем неторопливо вернуться обратно в замок, также пешком. Все соответствовало плану — вот только, когда он уже вышел из дома кузины и прошел шагов с полсотни, на него напали злоумышленники, забили ему рот снегом, повалили, сдернули с головы шапку и вытряхнули старичка из шубы. Он остался лежать на снегу, а как попытался встать — понял, что с коленом неладно. Кое-как, ползком, он вернулся обратно к кузине. Отыскать извозчика с санями в этой части крепости и в такое время было невозможно, бежать в часть женщины побоялись — ну как в темноте и на них нападут? До утра доктор оставался у кузины, там же обнаружилось, что у него жар. Но он требовал доставить себя обратно в замок — и к обеду, завернувшись в одеяла, все-таки прибыл.

Выслушав эту печальную историю, Варвара Васильевна помрачнела. И шубы ей было жалко, и доктора. И зло брало — да что ж за город такой?!. Раз лишь собрались повеселиться — и тут же столько злоключений! Велев Христиану Антоновичу отправляться к себе в комнату и лечиться, она задержала Маликульмулька в кабинете.

— Ступай, Иван Андреич, к князю в кабинет, доложи, пусть вызовет обер-полицмейстера да взгреет его хорошенько! Чтобы тот хорошего сыщика прислал. И надо ж, чтобы обе эти беды — в один вечер!

Маликульмульк ничего не ответил. От слов княгини у него зародилась мысль — совпадение злоключений не случайно, что-то их объединяет. И что бы это могло быть — он придумал почти сразу. Да только выдумка нуждалась в проверке.

— Ваше сиятельство, а не может ли быть так, что эти две беды между собой связаны? — спросил Маликульмульк.

— Это как же?

— А так — некто, отняв шубу у Христиана Антоновича, нахлобучил шапку да проскочил мимо охраны. Солдаты, стоя на посту, видели, что доктор вышел, а теперь вон — вошел. Темно, метель — кто приглядываться станет? Шуба вышла — и шуба вошла. Таким образом в замке во время приема оказался совершенно посторонний человек, который давно уже положил глаз на скрипку Гварнери.

— А как он ушел из замка?

— При общем разъезде мог выскочить. И вынести скрипку под шубой. Ведь гостей не обыскивали — он мог присоединиться к компании тех же гарнизонных офицеров и проскочить мимо часовых вместе с ними, благо они в Цитадель, как мне кажется, вернулись пешком…

— Допросить часовых! — воскликнула княгиня. — Немедленно! Ступай, Иван Андреич, к князю! Коли ты прав и на след скрипки напал — сумею наградить!

— Напал-то напал, — пробормотал Маликульмульк, — да как заставить полицию искать того злоумышленника? Отопрутся — невозможно-де изловить того, кто мелькнул и пропал. И будут правы.

— Злоумышленник не дурак, постарается избавиться от шубы, — резонно заметила княгиня. — Пусть сыщика ко мне пришлют, я все приметы ее знаю! Найдется шуба — найдется и вор. Ступай скорее, медлитель! Фабий Кунктатор!

Но это уже не было руганью — в устах Варвары Васильевны это было тонкой шуткой. Женщина образованная, да еще вынужденная следить за образованием сыновей, всех поочередно, она просто не имела возможности забыть римскую историю и всех прославленных полководцев; но, как всякая светская дама, она запоминала не общий ход древних событий, а какие-то отдельные сведения, связанные с именами: Гай Юлий Цезарь и мартовские иды, Антоний и Клеопатра, Ганнибал и слоны, полководец Максим Фабий Кунктатор — и его потрясающая медлительность, как будто он надеялся, что армия Ганнибала как-то изничтожится сама собой…

Выслушав Маликульмулька, князь Голицын невольно рассмеялся.

— Так, выходит, главная виновница — моя шуба? И с нее весь спрос? Мысль диковинная — но княгиня права, такое возможно… Хорошо, ступай-ка, братец, подготовь письмо к коменданту — пусть пришлют в канцелярию вчерашних часовых.

С этими часовыми насилу управились — они были смертельно перепуганы приказанием явиться к самому генерал-губернатору. Было их четверо — двое стояли у Северных ворот, двое — у Южных в особых полосатых будках, предохранявших от снега и дождя. Солдат, которые обыкновенно несли караул у замка, старались занимать только этой службой — они должны были знать всех, кто проходит или проезжает в ворота, в лицо.

В канцелярии было пусто — ради Святок князь пожалел канцеляристов и велел отдыхать до Васильева дня. Все равно — вряд ли из столицы придут в эти дни какие-то важные депеши и циркуляры, двор и государь веселятся, всем не до дел. А если магистрат изобретет очередную пакость — так пусть ждет с этой пакостью, пока князь Голицын догуляет Святки.

Гарнизонные солдаты побаивались князя не потому, что имели на то основания: он, взяв под свое начало край, в коем девяносто лет не было войн, да и не предвиделось, пока не был строг с гарнизоном. Их смущал и пугал левый прищуренный глаз, придававший княжескому лицу, довольно благообразному, какое-то изощренное ехидство. Голицын выдумал этот прищур потому, что левый глаз немилосердно косил, и полагал, что так оно будет лучше. Судя по тому, что одна из первых придворных красавиц влюбилась в него и настояла на браке, выдумка оказалась удачной, да и брак — прочным.

Часовые эти были — молодцы, один к одному, из недавно расформированной гренадерской роты. Их уже обмундировали на новый лад — в белые штаны и камзолы, без петлиц на рукавах зеленых мундиров и обшивки на шляпах, зато с оранжевыми обшлагами, как полагалось издавна в Булгаковском полку, который ныне назывался просто Рижским гарнизонным. А вот шинели были павловские, добротные, и зимние цигейковые жилеты под мундир — тоже павловские.

— Немца-доктора все помнят? — спросил князь. — Того, что в шубе, крытой синим сукном, ходит?

— Никак нет, ваше сиятельство! — бодро ответил тот из солдат, что посмелее. — И знать не знаем!

— Шмидт редко выходит, и может статься, что именно эти молодцы его ни разу не встречали, — догадался Маликульмульк.

— Так, значит, они его и не впустили бы в замок, — сказал князь. — Но я этих ребятушек знаю — толку от них не сразу добьешься. Сам служил — изведал, каково с солдатом беседу вести. Так что спросим еще раз, попроще. В замке живет немец-старичок, моего роста. Иногда выходит на прогулку. Припомни-ка, братец, иные приметы, кроме шубы. Трость он носит?

— Как же без трости! Носит, конечно, — подтвердил Маликульмульк. — Седенький, волос не пудрит…

И задумался — хоть тресни, не мог описать словами личность Шмидта. Стоило столько лет литературе посвятить!.. Вдруг его осенило. Несколько лет назад он считался неплохим рисовальщиком. Как-то получилось, что в странствиях своих он рисование забросил — дивно еще, что скрипку не проиграл. Тут же Маликульмульк отыскал карандаш и набросал давно знакомое лицо на четвертушке бумаги.

— Ах, этот? Этого знаем, — подтвердили солдаты. — Этот по площади гулять изволит.

— Слава те Господи! — с некоторой иронией заметил князь. — Как выпал снег, он стал выходить в богатой лисьей шубе. Шуба синим сукном крыта — вспомнили?

— Синим? — и тут осмелевшие часовые даже заспорили. Почему-то одному казалось, что шуба была зеленая, другому — что вовсе черная. Князь жестом удержал Маликульмулька от язвительных замечаний.

— Это и с посланными в разведку случается, — тихо произнес он. — Дело житейское.

— Ваше сиятельство, разрешите доложить, я этого господина вчера видел, как он из ворот выходил, — вспомнил наконец самый спокойный из часовых. — Точно — был в шубе. Уж стемнело, какого цвета шуба — Бог весть, а лицо я видел, ей-Богу.

— Вспоминай дальше, голубчик. Ушел он перед тем, как стали съезжаться гости. А когда вернулся? — спросил князь.

— А он и не возвращался, ваше сиятельство.

— Точно ли не возвращался?

— Христом Богом! — часовой перекрестился.

— Ну, вот и рухнула ваша с княгиней выдумка, — сказал князь Маликульмульку. — Досадно.

— Самому досадно, ваше сиятельство, — Маликульмульк громко вздохнул. — Ну что, отпустим их с Богом?

— Да, конечно, ступайте в казармы, — велел солдатам князь.

Маликульмульк вышел вслед за ними и проводил до лестницы. Тут какая-то вышняя сила задержала его — вместо того чтобы вернуться, он немного задержался и услышал речи солдат, спустившихся на один пролет и уверенных, что господин начальник канцелярии их подслушать не может.

— Что ж ты, Иванец, не сказал про того мазурика в шубе? — спросил кто-то из незримых часовых.

— Да ну его! Расскажешь — ввек потом не расхлебаешь. Отчего не задержал да отчего не доложил.

— Так шуба-то — доподлинно синяя была?

— Синяя, я чай. Молчи, Байков, мало ли господ в таких шубах ходят? Молчи, понял, дурак?

Маликульмульк не умел приказывать людям. Но тут, хошь не хошь, приходилось.

— А ну-ка стойте! — крикнул он не очень уверенно. — Воротитесь сейчас же!

Незримые солдаты вмиг замолчали. Но несколько раз скрипнула лестница — видать, они, как дети малые, пытались спуститься на цыпочках.

Маликульмульк своей тяжкой поступью сбежал к ним.

— Что за мазурик в шубе? — спросил он, пытаясь придать голосу и взору суровости.

— Да хотел один проскочить в Северные ворота, да кто ж его пустит? — отвечал бойкий Иванец. — Он чушь городил, да и мы не лыком шиты — остался на площади, да и с шубой своей вместе.

— Так для чего ж это скрывать было?

— А для того, что сказывал, будто в замке его ждут, и поименно называл его сиятельство, ее сиятельство да господ офицеров.

— И не впустили?

— Не велено. У Южных ворот вон вместе с Байковым их сиятельств человек стоял с бумагой, по бумаге впускал. Мы ему туда идти сказали.

— Данилов, что ли? Говори, Байков!

— Может, и Данилов, — помедлив, ответил солдат. — Мы его знаем, он с их сиятельством часто выезжает. Да только ко мне тот господин в шубе не подходил. Может, передумал. А может, Боже упаси…

— Что?

— Может, к кому-то в экипаж напросился. Мы-то в экипажи не глядели, а тот господин только у кучера спрашивал, кого везет. Вот оно и получается…

— Доложить-то следовало, теперь сами видим…

— Так русский человек задним умом крепок…

— Значит, этот господин мог попасть в замок? — спросил Маликульмульк.

— Получается, что мог…

— Раз уж так сюда рвался…

— Вот ведь какие вы чудаки… Пошли наверх. Да пошли, чего вы стали?

Маликульмульку с большим трудом удалось уговорить испуганных часовых. И то — не благородные соображения повлияли, а обещание, что их сиятельство даст полтину на пропой.

— Положение начинает проясняться, — сказал, выслушав часовых, Голицын. — Коли он и впрямь напросился в карету, значит — человек здешний и с нашими немцами хорошо знаком.

— Отчего ж с немцами, а не с гарнизонными офицерами?

— Те бы личность, приглашения не имеющую, с собой в замок не взяли… по крайней мере, я желал бы в это верить… — князь усмехнулся, но как-то горестно, без задора.

— Ваше сиятельство, нужно спросить вашего Никитку и Юшку — они шубы у гостей принимали. Может, вспомнят шубу-то — вы ж ее сами носили?

— Но прежде всего нужно послать в Управу благочиния. Напиши-ка ты, братец, записочку на имя обер-полицмейстера, а я подмахну. Пусть оба дела заодно расследуют. Вот ведь чертова скрипка… Может, и впрямь в ад упорхнула? Злые духи унесли?

Маликульмульк лишь пожал плотными круглыми плечищами. Будучи вольтерьянцем и либертином, но уж никак не масоном, он признавал Господа как некое верховное существо, но место злым и добрым духам, сильфам, ундинам и гномам, определял в фантастических сказках, готических романах и собственной «Почте духов», не более.

Он сел писать записку в Управу благочиния, а князь пошел в свой кабинет.

Отправив с курьером записку, Маликульмульк задумался — что же теперь предпринять? По всему выходило, что он бессилен: полицейские сыщики умеют добывать сведения, это их ремесло. И, может статься, они уже что-то отыскали, потянули за ниточку, ведь приказ искать скрипку был получен с утра. Получен — а дальше?

Вражда с магистратом, которая уже укоренилась в Маликульмульковой душе, тут же дала ответ. Дальше — полицейские, которых магистрат давно уж прикормил, посмеются меж собой, до чего же поганая история случилась с генерал-губернатором, а действовать будут, как прикажут кормильцы-ратманы. Ибо генерал-губернатор сегодня сидит в Рижском замке, а завтра его отправят турок воевать, ратманы же и четыре бургомистра избираются пожизненно; и чья благосклонность важнее?

А тот же Бульмеринг, да что вредный Бульмеринг — тот же Барклай де Толли, так сладко ворковавший вчера с княгиней, узнав о похищении скрипки, не заорет: «Что за безобразие?! Сыскать вора немедля!», — а скажет в приватной обстановке: ах, как жаль бедного князя Голицына, ах, как неудачно завершился прием… И — все, других распоряжений умному полицейскому не требуется. Вот шубу, пожалуй, искать станут, ибо шуба пропала не в замке, а в крепости. Даже найти могут…

Поразмыслив, Маликульмульк понял, что лучше бы убраться из замка, пока княгиня о нем не вспомнила. Угодно ей считать его виновником покражи скрипки — тут ничего не поделаешь, будет считать. И единственное, что можно предпринять, — скрыться с глаз долой. Маликульмульк даже придумал, куда пойти. За всей суетой, связанной с приемом, он совсем забыл про Гринделя. А к тому наверняка уж приехал Паррот. В обществе благовоспитанных людей можно немного прийти в себя.

Перед тем как покинуть втихомолку замок, Маликульмульк заглянул к Христиану Антоновичу. Старичок лежал совсем один, под двумя перинами, всеми забытый — кому дело до больного доктора, когда хозяйка буянить изволит? Пообещав принести лекарства, Маликульмульк вышел Северными воротами и поспешил к аптеке Слона.

Большая Замковая, по которой он шел, была улица, для Рижской крепости довольно широкая и богатая. Маликульмульк с удовольствием поглядывал на витрины дорогих лавок и даже на женщин, хорошо одетых и оживленных, что невольно замедляли шаг у этих витрин. Родилась отличная мысль: пригласить Гринделя с Парротом пообедать. А если с Парротом его дети — тем лучше. Любопытно поглядеть, каких мальчиков воспитал этот человек.

Вдруг две прехорошенькие бюргерши, шедшие навстречу Маликульмульку, переглянулись, подтолкнули друг дружку локотком и перебежали на другую сторону Большой Замковой. Маликульмульк удивился — такого с ним еще не случалось. На всякий случай он оглянулся — не идет ли следом урод, испугавший красоток. И увидел мужчину в черной шубе и черной шапке, мрачного, как выходец с того света. Этот господин так глядел исподлобья, словно собирался непременно сегодня кого-то зарезать, только еще не сделал выбора.

Маликульмульк невольно ускорил шаг — меряться грозными взорами ему не хотелось. И лишь пройдя, почти пробежав, два десятка шагов, вспомнил: да ведь этого господина он уже встречал на Ратушной площади. И до того, в столице, в типографии Брейткопфа, коли память не врет.

Вроде он ничем этого хмурого господина не обидел, и тот его не обидел. Врагов своих Маликульмульк знал в лицо и поименно, список этот держал в голове лет семь по меньшей мере и вычеркнул пока лишь два имени — покойную государыню Екатерину, которая обошлась с ним неожиданно мягко — если вспомнить все его петушиные наскоки, и Якова Борисовича Княжнина, царствие ему небесное. Прочих прощать пока не собирался. Смерть давнего неприятеля была загадочна — чуть ли не после пыток в застенках Тайной канцелярии скончался, угодив туда из-за своей трагедии «Вадим». Правда иль нет — уже не докопаешься, да и мятежную трагедию государыня велела публично сжечь два года спустя после смерти автора. Однако ж два затейника, Крылов и Клушин, в журнале «Меркурий» целый панегирик Княжнину тиснули — хотя пьеса обоим не понравилась. До чего ж велика была страсть противоречить — и самому не верится, что считался когда-то записным бунтовщиком… все перегорело, один дым да зола, и тело, утратившее дух, шепчет: ну что еще осталось, кроме как позволить добрым людям кормить себя и забыть навеки и о прошлом, и о будущем?..

Решив, что чудак, возможно, страдает несварением желудка, Маликульмульк дошел до угла, свернул к Домскому собору, обогнул его и оказался на Новой улице, а там уж до аптеки было — менее полусотни шагов.

Уже взявшись за дверную ручку, он обернулся.

Господин в черном выглядывал из-за угла. Стало быть, проводил. Вот это уже занятно, ибо Маликульмульк — не барышня на выданье и даже не хорошенькая вдовушка.

— Добрый день, милый друг! — приветствовал его Давид Иероним. — Заходите, расстегивайте шубу! Карл Готлиб, кофею для герра Крылова!

— Добрый день, но прежде всего дело. У нас в замке доктор заболел, нужно лекарство от жара. Про клюквенный морс я и сам знаю. Микстур, шариков каких-нибудь, травок…

— А он сам не сказал вам, что надобно?

— Он в жару, не смог выписать рецепт. Я бы еще взял для него бальзама, белого или черного. Они на таком множестве трав настояны, что должны помочь.

— Я слыхал, у вас есть средство наподобие наших бальзамов.

— Еще бы не быть. В Москве в москательных рядах продается смесь разных трав в фунтовых картузах, — сказал Маликульмульк. — И туда ж подмешано померанцевых корок. Называется — набор. Если на этом наборе настоять водку, то выйдет тот самый знаменитый «Ерофеич», который вошел в моду при покойной государыне, кто только им не лечился… Но я не привез набора, а если бы и привез — нет времени готовить настойку.

— Сейчас найду вам все нужное. Говорите, жар?

Маликульмульк, усевшись в кресло, наконец вздохнул с облегчением. Здесь он чувствовал себя как в раю — хотя для Косолапого Жанно раем была бы поварня в «Петербурге», но для философа Маликульмулька — именно это небольшое помещение, теплое и чистенькое, пропахшее травяными ароматами, с рядами белых фаянсовых банок на полках, и на каждой банке — надпись причудливыми немецкими буквами или просто картинка. Здесь было хорошо, здесь было безопасно, никто не посмел бы не то что закричать — а сердитое слово сказать.

— Паррот, надеюсь, еще не уехал? — спросил Маликульмульк.

— Нет, я жду его. Мы сегодня немного поработаем.

— Он придет с детьми?

— Да, конечно. Мальчики будут помогать. Я сам слишком поздно попал в лабораторию и до сих пор это ощущаю. Ремесло следует любить с детства. Вы ведь рано начали сочинять?

— Да, примерно в том возрасте, что сыновья Паррота.

— Вот видите.

Давид Иероним знать не желал, что Маликульмульк более не пишет. Было ли это с его стороны простой бездумной любезностью, истинным милосердием или попыткой пробудить в Маликульмульке совесть, — понять по его приветливому лицу было совершенно невозможно.

— Чем завершились ваши опыты с соленым картофелем?

— Подождите, придет Георг Фридрих — он объяснит, чем они завершились. Главное — наши результаты совпали. Мы вместе начали новую серию опытов. Карл Готлиб! Ты не заснул ли часом?

Мальчик отозвался из-за двери — обещал немедля подать кофей со штруделем. Слово «штрудель» очень обрадовало Косолапого Жанно, чуть ли не до истечения слюнок на подбородок. И Косолапый был прав — следовало срочно заесть все неприятности чем-то вкусным.

— Карл Готлиб! — крикнул он. — Ступай сюда! Я дам тебе денег — выбежишь на Ратушную площадь и купишь пряников и перечного печенья!

— Но сперва — кофей! — распорядился Давид Иероним. — Не хотите вместе со мной заглянуть к герру Струве? Я предупреждал его, что ему нельзя есть жирное, да он и сам это знает. Извольте радоваться — любящая супруга уговорила его съесть огромный кусок жареного поросенка. Хорошенький подарок на Рождество! Вот еще один случай в мою копилку.

— Что вы собираете?

— Неприятности, которые дамы причиняют мужчинам, — и тут Гриндель рассмеялся. Маликульмульк отметил — Давид Иероним впервые дал понять, что его одиночество объясняется давним и неудачным любовным приключением. Но думать об этом не стал, потому что вспомнилась Варвара Васильевна. А где княгиня — там и скандальная пропажа дорогой скрипки…

Встал вопрос: рассказывать ли про эту беду Гринделю и Парроту?

Как бы ни хотела княгиня утаить неприятность от рижан, а раз привлекли к розыску Управу благочиния — к вечеру об этом будет знать вся крепость, наутро — предместья. Догадавшись, что прием в Рижском замке обсуждается всеми водовозами, Варвара Васильевна снова придет в бешенство и ткнет перстом в виновника кражи, в разгильдяя, который не уследил за синьорами Манчини и скрипкой в их руках.

Давид Иероним простодушен, но добр и умен. Паррот строг и в строгости своей жесток — не терпит рядом с собой пороков. Но Паррот способен стать опорой слабому, этого у него не отнимешь. Однажды эти двое бескорыстно помогли недотепе-философу; может статься, и от смерти спасли.

Стало быть — осталось лишь дождаться.

Паррот со своими мальчиками пришел, когда были съедены и штрудель, и пряники, а сюртук Маликульмулька покрылся едва ли не вершковым слоем крошек от перечного печенья.

— Герр Крылов? С минувшим Рождеством вас, — сказал Паррот. — Давид Иероним, собирайся, мы идем в «Лавровый венок». Присоединяйтесь, Крылов. Мы обошли все балаганы на эспланаде и так проголодались, что съели бы жареного кабана.

Крылов улыбнулся мальчикам — Вильгельму Фридриху, которому в январе должно было исполниться двенадцать, и десятилетнему Иоганну Фридриху. Оба уродились в отца — эта нездешняя смуглость, которой не даст летний загар, эти очертания щек и черные внимательные глаза; мальчики должны были вырасти красавцами. Надо же, как распорядилась судьба: Паррот всего на год старше, а сыновья уже большие. Еще лет пять-шесть — взрослые, а он — еще молод, бодр и крепок, с таким сухим телосложением люди долго живут без болезней. А ведь когда Георг Фридрих женился, наверняка нашлись умники, твердившие: «Куда ты торопишься?» Маликульмульк должен был жениться смолоду — хотя неведомо, удержала бы его Анюта от карт. Когда все, во что ни ткни пальцем, разладилось, ни одна мечта не сбылась, может ли даже самая добродетельная жена удержать мужа от единственного, в чем ему видится развлечение и даже спасение? А ведь Анюта была тогда почти ребенком, и под силу ли ей было справиться? Господь уберег Анюту от мужа-философа, нахватавшегося карточных кундштюков у бывалых шулеров…

— Я рад вас видеть, Георг Фридрих, — сказал Маликульмульк. — Присядьте, я хочу кое-что рассказать вам и Давиду Иерониму.

— Похоже, дело серьезное? — спросил Паррот.

— Увы. Попал я в лабет, — сказал Маликульмульк, нарочно употребив французское картежное словцо.

— Ла бет? То есть животное? Скотина? — уточнил Гриндель. Маликульмульк усмехнулся.

— Сейчас видно, что вы не играете в бостон. Когда в бостоне кто из игроков оконфузится, обремизится, то именно так прочие говорят. Либо — «посадили в лабет».

— Так вы, любезный друг, сами туда попали или вас посадили? Тут, согласитесь, большая разница.

Маликульмульк рассмеялся — но смех получился невеселый.

— Сам, надо полагать…

Он не думал, что на рассказ о пропаже скрипки уйдет менее двух минут. Видимо, твердый и спокойный взгляд Паррота препятствовал многословию. Опять же — и вопросов физик не задавал, пока Маликульмульк не замолчал.

— Стало быть, злые духи унесли скрипку работы Гварнери дель Джезу? — спросил Паррот.

— Итальянцы уверены в этом. А мы… мы не знаем, с какого конца взяться за дело. Вынести инструмент мог кто-то из гостей — но ему пришлось бы красться по коридорам, где ходит только дворня, без всякой уверенности в успехе. Мог подкупленный дворовый человек — но Голицыны в своих людях уверены, впрочем… впрочем, ничего в этом сверхъестественного нет. Мог — тот подлец, что отнял шубу у бедного Шмидта и пытался пробраться в замок, притворившись доктором. На полицию надежды мало — разве что случайно нападет на след похитителя шубы.

— Какая отвратительная история! — воскликнул Давид Иероним, слушавший Маликульмулька, приоткрыв рот. — Его сиятельству только такой неприятности недоставало…

— Да, это может оказаться интригой против Голицына, — согласился Паррот. — Но уж больно мудрено. Давайте вообразим вашу беду в виде веревки. На одном конце — итальянец, лишившийся скрипки. Смею напомнить, что обокрали все же не князя, а скрипача. А на другом — некто, желавший любой ценой получить скрипку работы Гварнери дель Джезу. Давид Иероним, как вы полагаете, играли ль когда в Доме Черноголовых на столь дорогом инструменте?

— Понятия не имею. Тут не меня нужно спрашивать. Если хочешь, я зайду в Дом Черноголовых — там наверняка кто-то есть.

— Нет, в Дом Черноголовых зайду я с мальчиками. Разбойники, вам хочется узнать про украденную скрипку?

Они дружно закивали.

— Ну вот, сами и будете спрашивать. По дороге придумаем вопросы… Вилли, что в науке главное?

— Правильно поставить вопрос!

Паррот кинул взгляд на Маликульмулька, но что это был за взгляд! Никакая философия не нашла бы аргумента против отцовской гордости — и Маликульмульк снова подумал, что жизнь не заладилась именно с того дня, когда он грубо ответил на письмо родителей Анюты. Были бы сыновья — он удержался бы от карточной игры… впрочем, теперь это все уже не имеет никакого значения…

— Ты, Давид Иероним, загляни-ка к фрау фон Витте. Она дама светская, сообразит, у кого спрашивать о скрипках. Кроме того, она знает наперечет и лифляндских, и курляндских меломанов… Не удивляйтесь, Крылов, ради того, чтобы послушать дивное дитя, любители могли приехать и из Вольмара, и из Либавы, о Митаве уж молчу. Путешествовать в такую погоду — одно удовольствие. Значит, договорились?

— А я? — жалобно спросил Маликульмульк.

— А вы — в «Лавровый венок», заказывать обед. Для моих разбойников пусть приготовят жареную зайчатину. Мне — тарелку «винеров» с тушеной капустой.

— Мне — «франкфуртеров», — добавил Гриндель. — На месте разберетесь, какое блюдо лучше всего удалось, и его тоже закажете. И по кружке глинтвейна.

— И две миски горячего пивного супа, — сказав это, Паррот строго посмотрел на мальчиков. Они запечалились — как, наверно, все на свете ребятишки, Вильгельм Фридрих и Иоганн Фридрих не любили похлебок.

— И свиных ребрышек, — сжалившись, добавил Паррот. — Карл Готлиб! Позови Теодора Пауля, пусть останется пока за прилавком.

Гринделя нисколько не смутило, что друг распоряжается вместо него в аптеке. Все пятеро вышли — и разом глубоко вдохнули: морозный воздух и легкая метелица были прекрасны.

На Ратушной площади еще стояли киоски, маленький Иоганн Фридрих устремился туда, где толпились дети, Паррот пошел следом, и пока Маликульмульк провожал его взглядом, куда-то подевался Гриндель. Маликульмульк завертел головой — и встретил взгляд.

Господин в черном стоял у ратуши и глядел на него.

С этим нужно было что-то делать. Философу, допустим, начхать, что за ним бродит по крепости некое привидение с постной рожей. Но начальник генерал-губернаторской канцелярии должен разобраться, что это значит. В городе, где замок — едва ль не на осадном положении и магистрат ждет от князя Голицына промашек, на которые можно многословно жаловаться в столицу, волей-неволей приходится осторожничать.

Решение Маликульмульк принял быстро: хватит притворяться, будто нет никакого преследователя, а нужно просто подойти и спросить, что ему надобно. Если же господин в черном не сумеет дать внятных объяснений — за шиворот свести его в часть! (Во время странствий Маликульмульку как-то пришлось выставлять из комнаты проигравшегося и вздумавшего лезть на всех с кулаками дуралея, и он знал про себя, что как следует ударить — вряд ли сможет, сидит в нем странный и порой обременительный запрет на удары, а куда-то отволочь, пустив в ход не злость, а всего лишь природную силищу, — вполне!)

Он медленно пошел к господину в черном. Тот ждал, не двигаясь с места. И когда Маликульмульк приблизился, губы дернулись, приоткрылись — родилась явно непривычная этому лицу улыбка.

— Чем я привлек ваше внимание, сударь? — сердито спросил Маликульмульк, отчего-то по-русски. — Отчего вы ходите за мной следом? Чего вы от меня хотите?

— Теперь я вижу, что не ошибся и это действительно вы, господин Крылов. Простите великодушно — я не мог поверить, что вы явились в Ригу в столь значительном чине. Я собрал сведения, убедился, что это точно вы. Я искренне рад за вас. Вы мне всегда были симпатичны.

— Но кто вы? — Маликульмульк был удивлен до крайности и словами, и русской речью. — Мы, кажется, встречались в столице у Брейткопфа, но это было, это было…

— Именно так — и было даже недавно, сие слово не подходит. Коли вы занимались переводами, то должны помнить, как трудно порой из полудюжины слов найти истинное, не так ли?

Маликульмульк немного смутился. Ему показалось, что господин в черном намекает на куски из книги известного либертина, маркиза д’Аржана, которые он старательно перевел и вставил в свою «Почту духов».

— Да, пожалуй, — отвечал он. — Коли недавно, то когда же?

— Вы еще не догадались? Я полагал, что вы, испытав то же, что и я, ощутили это чувство, сопровождающее миг… Или вы не столь остро воспринимаете события? Да, есть счастливцы, которые умирают в бессознательном состоянии и не ощущают мук, которые испытывает тело, когда душа прорывается сквозь плоть ввысь…

— Вы говорите странные вещи, — уже начиная беспокоиться, произнес Маликульмульк.

— Нет, ничуть. Я вижу в вас друга, товарища по былым несчастьям и сподвижника в жизни нынешней. Еще немного — и вы все поймете.

— Да кто же вы, сударь?

— Вы не можете вспомнить мое прозвание — значит, невелика ему цена. Допустим, я Иванов. Но я помогу вам — мы не у Брейткопфа встречались, а у Рахманинова в типографии, когда вы, господин Крылов, затевали с ним издавать «Почту духов». Теперь начинаете припоминать?

Маликульмульк не ответил. Воспоминание действительно возникло, очень яркое, и тут же стало таять, да и не таять — а распадаться на кусочки, и несколько сердцевинных, вылетев первыми, сделали мгновенную картинку неразборчивой и бессмысленной. Нужно было снова собрать их вместе — вернуться к озарению через усилие ума, пронизывающего память в поисках кусочков-беглецов.

— Ничего, мы еще встретимся и обо всем потолкуем, — пообещал господин в черном. — Мне, честно вам скажу, не слишком приятно будет вспоминать минувшую жизнь. Но ради друга чего не сделаешь… ради друга, который прошел тем же путем… Мы просто обречены сделаться друзьями.

Во взгляде были печаль и нежность.

— Кто вы и откуда? — не на шутку встревожившись, спросил Маликульмульк.

— Я ж ясно толкую — с того света…

Глава 3. Нежданный помощник

В «Лавровом венке» собралось немало народа, и Маликульмульк, не зная, как уберечь места за столом, снял шубу и уложил ее на скамью и стул. Да и от шубы приходилось отгонять нахалов. Молодые рижские бюргеры и айнвонеры на досуге были очень шумливы и даже дерзки. Кельнер, выслушав его, сгинул, и Маликульмульк чувствовал себя неловко: Паррот подумает, что генерал-губернаторскому секретарю нельзя доверить даже заказ тушеной капусты.

Пришел Гриндель, уселся рядом и доложил: фрау де Витте уехала в Митаву, но дома ее старшая племянница. Девушка утверждает, что в последние три-четыре года никто в Доме Черноголовых на прославленных скрипках не играл. Приезд Никколо Манчини с его инструментом вызвал волнение среди рижских меломанов — и даже людям, равнодушным к музыке, захотелось послушать, как звучит пресловутый шедевр Гварнери дель Джезу.

— Правда, я не знаю, что нам это дает, — сказал Давид Иероним. — Разве что составить список из нескольких сотен фамилий, куда войдут люди, посетившие концерты Манчини, чтобы услышать не только виртуоза, но и звучание скрипки.

— И я не знаю, для чего это герру Парроту. Где ж он пропадает?

— Не волнуйтесь, все равно кушанье еще не подано.

Паррот с мальчиками явился, когда капуста с «винерами» и миски с горячим пивным супом уже стояли на столе. Паррот хмурился, дети были безмерно счастливы.

— Что вы там видели, Ганс? — спросил Гриндель младшего.

— Итальянскую певицу! — доложил мальчик. — Она сама подошла к нам! Мы искали господина Манчини, и она сказала, что он с сыном в гостинице. Тогда мы спросили, не нашлась ли скрипка. Она сказала — нет, не нашлась, и спросила нас, на чем мы играем. Там стоят клавикорды, я сыграл песенку о розе, а она пела — по-немецки! Я два раза сбился, но она…

— Хватит, Ганс, садись и ешь, — велел ему озабоченный отец. — И ты ешь. Нельзя же питаться одними пирожками. Послушайте, Крылов, в краже скрипки явно замешаны итальянцы — итальянка чересчур страстно пыталась нам помочь. А дамы так себя ведут, когда хотят выпытать сведения.

— Которая из двух? — спросил Маликульмульк. — Одна — высокая, как гренадер, и черноволосая, другая — обычного дамского роста, а волосы у нее чуть темнее, чем у Давида Иеронима. И она белокожая, что удивительно…

— Вторая. Вилли придумал хороший вопрос: не предлагал ли кто-то за скрипку хороших денег? Я задал его. Она сказала, что не предлагали, итальянцы уже догадались расспросить об этом Джузеппе Манчини. Я хотел поговорить со служителями, которые переставляли скамейки. Это почтенные старики, которые там кормятся чуть не со шведских времен и знают все слухи. Но любезная итальянка меня к ним близко не подпустила, а все твердила какую-то ерунду. Ешьте, пока не остыло!

— У вас — итальянка, а у меня — выходец с того света, — сказал Маликульмульк. — Давид Иероним, как в Риге обращаются с сумасшедшими? Где их держат, кроме смирительного дома в Цитадели?

— В богадельнях, конечно. Вот возле Иоанновской церкви — Николаевская богадельня… Полагаете, сбежал? Во что он был одет? — с большим любопытством спросил химик.

— Одет-то он как раз был прилично. И говорил по-русски как столичный житель.

— И представился выходцем с того света?

— Да.

— Как он догадался, что с вами следует говорить по-русски? — спросил Паррот, не донеся до рта горячий лоснящийся «винер».

— Это — самое занятное. Он выслеживал меня, чтобы со мной познакомиться.

— Давно ли?

— Вы полагаете, это связано со скрипкой? Впервые я его заметил перед Рождеством, — ответил Маликульмульк. — А сегодня он соблаговолил ко мне подойти — сперва проводив меня от замка до аптеки.

— Ешьте суп, он сытный и полезный, — велел детям Паррот. — Кто не съест всю миску, тот не получит свиных ребрышек. Мог ли кто-то из итальянцев тайно вынести скрипку из замка?

— Нет, их прежде, чем отпустить, обыскали.

— Всех? И женщин?

— Нет, не всех, — подумав, сказал Маликульмульк. — Квартет, который всюду ездит с дамами-итальянками, уехал раньше, когда скрипка еще была на месте. Точнее, его пришлось выпроводить раньше, потому что музыканты напились.

Он усмехнулся и добавил по-русски: «в зюзю». А потом кое-как перевел эту самую «зюзю» на немецкий, изрядно насмешив мальчиков.

— Кто бы ни был вор, он не стал уносить скрипку только потому, что ему нравится воровать, хотя и такое случается, — Паррот задумался. — Нет, здесь мы ни до чего хорошего не договоримся, слишком шумно. Отчего люди полагают, будто для радости необходим шум, — никто не знает?

— Предлагаю поставить опыт, — тут же отвечал Давид Иероним. — Только нужен прибор, измеряющий количество счастья. Нечто вроде барометра. Он может висеть над головой у испытуемого.

Маликульмульк невольно усмехнулся — вспомнил кусочек из собственной повести «Ночи». Вот тоже печальный праздник скоро пора справлять — десять лет, как начало «Ночей» написано и напечатано в «Зрителе». Странным выдался вечер, когда он, вдохновившись галантными французскими фривольностями д’Аржана, писал, усмехаясь: «Кричи, что хочешь, господин рассудок, — отвечало сердце, — а у меня есть своя маленькая философия, которая, право, не уступит твоей. Твой барометр измеряет сухая математика; но мой барометр не менее справедлив в своих переменах… — Прекрасно, любезное сердце, прекрасно! и если твоя философия не столь глубока, то по крайней мере она заманчива и приятна… и я отныне с пользой буду наблюдать, когда опускается и поднимается твой барометр…»

Он собирался ввернуть словесный пассаж на грани непристойности: кто ж в свете не знает, что на модном наречии именуется барометром? Но мысль проскользнула мимо эротических затей, и на бумагу выскочило слово «любовь»…

Какая странная перекличка возникла у десятилетней давности строчек со словами Гринделя — и со взглядом Паррота. Можно было биться об заклад — все трое подумали разом об одном и том же.

И при этом Паррот даже не стал искать утешения во взгляде на своих черноглазых мальчиков, обреченно доедавших пивной суп. Всем троим не повезло — и все трое старались держаться достойно. Паррот хотя бы мог, как подумал Маликульмульк, жить воспоминаниями о супруге, скончавшейся шесть лет назад. Было же счастье, родились дети!.. А вот у некоторых обалдуев — ничего, решительно ничего…

Потом вышли на улицу. Маликульмульк нарочно искал взором выходца с того света по фамилии Иванов. Но тот решил, видно, что для одного дня потрясений будущему другу хватит.

— Кто украл скрипку — сейчас не так важно, важно выяснить, у кого она могла оказаться. Это механически даст нам и имя вора, — сказал Паррот. — Если в здешних краях творение Гварнери дель Джезу — невиданная диковинка, чье-то слабое меломанское сердце могло не выдержать. Вот если бы дорогие скрипки приезжали сюда каждый день, меломан рассудил бы так: не удалось купить сегодня, куплю через два месяца. А сейчас он рассудил иначе: это мой единственный в жизни шанс приобрести великолепную скрипку! И действовал соответственно.

— Есть еще предположение, что кто-то из господ ратманов решил устроить пакость князю, — напомнил Маликульмульк.

— Эти чудаки упрямы и высокомерны, но они осторожны. И сплели бы более сложную интригу. Нет, это какой-то обезумевший дилетант. Но мне его трудно понять. Ведь стоит ему достать ворованную скрипку и заиграть — слушатели придут в восторг от инструмента, полезут его разглядывать и, чего доброго, обо всем догадаются. Разве что он будет играть наедине с самим собой…

— Для истинного дилетанта это не трагедия. Только наедине с собой он сможет насладиться скрипкой в полную меру — тебе ли, любезный друг, этого не понять…

— Да, пожалуй, ты прав…

Маликульмульк вздохнул — вернется ли когда эта радость исследователя, в одиночестве своем препарирующего пороки человеческие, собственную душу, да хоть кусок мокрой соленой картошки, наподобие Гринделя с Парротом?

— А есть еще радость набить брюхо горячей, жирной и вкусной едой, — напомнил Косолапый Жанно, — чтобы все чувства твои погрузились в сладостную дрему. Тогда на грани между утратившей очертания явью и тяжелым смутным сном, полным странных событий, начнут возникать хрупкие и мимолетные образы, а все благодаря чему? Благодаря количеству отменной пищи…

Косолапому Жанно хотелось в кресло, в большое кресло, и чтобы рядом стоял столик для курительных принадлежностей. Он страдал из-за того, что в новом жилище этой роскоши не было, а попросить княгиню, чтобы велела перевезти туда кресло из башни, было как-то неловко. Приходилось совершать моцион — оно вроде полезно после обеда, но обременительно. Он даже немного отстал от приятелей.

Дай волю Косолапому — он бы вообще перестал передвигать ноги и остановился посреди улицы. Идти совершенно не хотелось — с каждым шагом приближался Рижский замок, приближалась сердитая Варвара Васильевна. Там уже наверняка действуют полицейские сыщики, задают вопросы, пугают дворню. А что дворня знает? Она знает, что делалось в гостиных и на поварне, по коридорам лакеи пробегали, не глядя по сторонам. И результат допроса может быть один — княгиня разозлится еще больше. А на чью голову это выплеснется? Вот то-то, и прав Косолапый Жанно, спасаясь в спячке…

Меж тем физик и химик, как следовало ожидать, заговорили о своих опытах и о максимальной точности при взвешивании.

— Ну конечно, твои аптекарские весы тут незаменимы, но при условии, что ты очень точно нарезал кубики из картофеля, — донеслось до Косолапого Жанно. — А пока мы можем сравнивать результаты лишь в первом приближении. Итак, взаимодействие картофеля с дистиллированной водой…

— Шагать и дремать, это же совсем просто, — мысленно пробормотал он. — И таким способом отогнать неприятные мысли о скрипке. Хотя — вот вопрос для ученого: возможно ли для человека совсем не думать? Если он, конечно, не лежит без сознания, как раненый на поле боя или кокетка в обмороке. Сейчас попытаемся произвести опыт…

Главное было — чтобы на оживленной Известковой улице не столкнуться с дамой. Мужчина, скорее всего, устоит на ногах, столкнувшись с семипудовой глыбой, а дама непременно поскользнется и сядет на грязный снег…

— В следующей серии опытов надо будет отмерять одинаковое количество воды и сравнивать — всосал ли картофель ровно столько жидкости, сколько пропало из сосуда, — говорил Гриндель. — Я предлагаю брать кубики не более половины дюйма и помещать их в пробирку, чтобы понижение уровня воды было более заметным…

Странным образом эти рассуждения способствовали той самой дреме, которой добивался Косолапый Жанно. Он шел следом за приятелями, опустив голову, но не позволял себе отставать. Доносились слова:

— Но та оболочка яйца, которая находится под скорлупой, обладает ли свойствами мембраны… она лопнет… она не может лопнуть… если дистиллированная вода, всасываясь, увеличивает объем… можем ли мы на примере яйца говорить о равновесии, если не знаем свойств оболочки… в опытах с картофелем равновесие сперва было достигнуто во втором и в третьем сосудах… а теперь поместим соленый картофель в дистиллированную воду…

Эти речи могли заморочить и более трезвую голову — хотя можно ли считать глинтвейн настоящим спиртным напитком? Ведь его и детям пробовать дают, особенно им нравится вынутое из глинтвейна разваренное яблоко с красной мякотью.

Какое удивительное родство душ, вдруг осознал Маликульмульк, — все трое занимаются вещами, которые обычным людям ни к чему. Двое исследуют всасывательные способности картофеля и морковки, третий все никак не соберется составить вместе тысячу слов, чтобы образовалось развлечение для ее сиятельства.

— Хей, Крылов! — позвал Гриндель. — Гляньте-ка — лавка старого Мирбаха открыта. Вот кто знает богатых дилетантов наперечет!

Маликульмульк опомнился.

— Где? — только и спросил он.

— Поглядите налево. Вон, видите, где мальчик тащит опрокинутые санки? А чуть подальше — дверь, над которой медная труба? Вон, вон, почти на углу… там он и сидит. Только что оттуда вышла фройлен Лехер с женихом. Вся молодежь ходит к Мирбаху за нотами. Вот он — настоящий дилетант.

— Крылов, вы сейчас в состоянии говорить о деле? — спросил проницательный Паррот. И неудивительно — он видел перед собой размякшего и бессловесного Косолапого Жанно.

— Да, — собравшись с силами, отвечал Маликульмульк.

— Тогда ступайте, — сказал Давид Иероним. — Если вашу адскую скрипку пожелал иметь какой-нибудь курляндский меломан, то будьте уверены — приехав в Ригу на Рождество, он первым делом заглянул к Мирбаху. Старик, кстати, отменно переписывает ноты — имейте в виду. Вы для начала познакомьтесь с ним, попросите оказать вам услугу. А когда придете расплачиваться — не скупитесь. И он сам охотно расскажет о своих богатых покупателях.

— Да, это хорошая мысль, — согласился Маликульмульк. — Так что же, мы сейчас расстанемся?

— Да. Мы пойдем в аптеку. А вы, коли угодно, потом загляните туда. По-моему, вам не помешала бы чашка крепкого кофея, — заметил Паррот и сразу отвернулся, высматривая своих мальчиков.

— И заберете лекарство для доктора госпожи княгини, — напомнил Давид Иероним.

Маликульмульк поклонился и свернул на Большую Сарайную. Как-то так вышло, что до сих пор он про лавку Мирбаха не знал, да и необходимости в ней не было — ноты он получал из столицы, а запас канифоли для скрипки, взятый в Москве, еще не иссяк.

Хотя многие прочие лавки по случаю праздничных дней были закрыты, старый Мирбах именно теперь надеялся на хороших покупателей — в город съехались богатые господа, во многих домах устраивают концерты, говорят о музыке, советуют друг другу новинки. Он припас ноты и маленькие инструменты для детей, открыл свою узкую тесную лавку и правильно сделал — ни минуты она не была пустой.

Когда Маликульмульк сбил снег с сапог о нарочно устроенный при каменном порожке скребок и вошел в узкую дверь, над которой покачивалась на кронштейне и двух цепочках тусклая медная труба, в лавке были двое: пожилая дама выбирала в подарок маленькую флейту, а господин, стоя к нему спиной, расплачивался. Господин повернулся — и Маликульмульк увидел знакомый нечеловеческий профиль, скошенный лоб, как на старой французской гравюре, крупный нос. Он окаменел: это действительно был Леонард фон Димшиц, или Дишлер, или Бог его ведает кто. Шулер выглядел, как всегда, прескверно — страдалец, который и трех дней не проживет, да и только. Увидев генерал-губернаторского секретаря, он тоже на миг растерялся.

— Добрый день, господин Крылов, — первым сказал картежник.

— Добрый день, — ответил Маликульмульк.

— Счастливого Рождества.

— И вам также.

Оба смотрели друг на друга очень настороженно. И оба не знали, как себя вести.

— Я в Риге проездом, — сказал наконец фон Димшиц.

— Да, разумеется, — брякнул Маликульмульк и смутился: нехорошо было напоминать человеку, пусть даже шулеру, о давешних неприятностях. И так ведь ясно, что ему пришлось куда-то уехать после ареста Мея и полумертвого фон Гомберга.

— Всегда прихожу сюда за канифолью, — словно бы оправдываясь, произнес фон Димшиц, и тут Маликульмульк вспомнил: да ведь у этого человека есть скрипка!

— Да, это правильно…

— У герра Мирбаха всегда хорошая канифоль, и мягкая, и твердая, а главное, свежая.

Герр Мирбах, присматривая одним глазом за покупательницей, явственно навострил уши. Толстый молодой господин, которому в лавке было тесновато, оказался скрипачом, и даже если он в Риге будет бывать проездом, упускать его не надо. Он слишком хорошо одет, чтобы его упускать.

— Я взял на пробу американскую канифоль, — сообщил хозяин лавки. — Могу предложить кусочек, извольте сравнить.

Он выставил несколько картонных коробочек, в которых лежали куски, блестящие на сколах, как янтарь.

— Французская, — сказал Маликульмульк, указав на нежно-золотистую канифоль.

— Бордоская, — уточнил герр Мирбах и улыбнулся.

Маликульмульк тоже улыбнулся: до чего же приятно состоять в братстве людей, умеющих отличить австрийскую смолу от смолы из Шварцвальда.

— А в Лифляндии разве не варят свою канифоль? — спросил он. — Здесь ведь растут сосны, и в немалом количестве. Я сам видел.

— Лифляндия — равнинная местность, и проще рубить сосны на корабельную древесину. Смолу добывают в горах, где лесорубам слишком трудно спускать бревна вниз, — объяснил герр Мирбах. — Вот хороший прозрачный кусочек, господин может взять. Только пусть не забудет сперва протереть смычок спиртом и хорошо высушить волос. Потом господин расскажет, как понравилось.

Мирбах стал заворачивать канифоль в бумажку, а Маликульмульк обвел взглядом лавку. Вот тут он хотел бы остаться навеки — на полках выстроились скрипки и альты, при них — смычки, рядом сверкала медными боками валторна, за ней виднелся гобой, в углу на столе были сложены футляры, справа и слева от хозяина лежали на прилавке высокие стопки нот.

— А это что за диковинка? — спросил он, указывая на довольно крупный инструмент со сдвоенными струнами.

— А это, изволите видеть, испанская гитара. Входит в моду в гостиных, очень удобна для господ — ничего сложного на ней не сыграть, одни милые пустячки.

Маликульмульк был в растерянности — он не хотел расспрашивать торговца при фон Димшице, но и упускать картежника не желал. Однако выбирать не приходилось.

— А скажите, герр Мирбах, можно ли у вас приобрести хорошую дорогую скрипку? — спросил он. — Или при вашем посредничестве купить скрипку у кого-то из здешних дилетантов.

— Господину она нужна для себя? — Мирбах явно пытался соотнести имущественное положение покупателя (одежда дорогая, а вот руки — без единого перстня) с ценами на инструменты.

— Нет, это поручение ее сиятельства княгини Голицыной.

— О! Госпожи княгини?! — Мирбах пришел в подлинный восторг. — Для нее возможно выписать скрипку из Ганновера или Бремена, я знаю, что там недавно продавалась скрипка самого Якоба Штайнера. Но даже если это работа кого-то из его учеников — уже достаточно хорошая репутация для инструмента. Скрипки Штайнера славились еще до того, как лучшими мастерами в Европе признали итальянцев. Господин прикажет написать моему приятелю в Бремен?

— Нельзя ли найти поближе? В Митаве, к примеру? — спросил Маликульмульк.

— Да, господин прав — шли слухи о хорошей скрипке, которую привезло одно французское семейство и вынуждено было с ней расстаться. Если только ее не приобрел господин барон фон дер Лауниц.

— Он известный дилетант? — кажется, чересчур бойко спросил Маликульмульк.

— Да, и притом богатый человек. Он нанимает лучших учителей для своих внуков и ищет хорошие инструменты.

Маликульмульк задумался — следовало как-то ловко выспросить насчет барона, но так, чтобы это не выглядело подозрительно. Торговец, поставляющий дорогие инструменты в богатые дома, — не разносчик горячих бубликов из Московского форштадта, он непременно должен быть хитер. Опять же, и возраст — ему под семьдесят, возраст либо разжижения мозгов, либо тонкой хитрости…

— Узнать это очень просто, — сказал фон Димшиц. — Он остановился в «Петербурге». Я обедал там и слышал его фамилию.

— Но если скрипка у господина барона, он вряд ли ее продаст, — разумно заметил торговец. — А если у него этой скрипки нет — значит, французское семейство увезло ее в Варшаву, куда перебрался из Митавы их бедный король.

— И все же я бы спросил господина барона. Если даже скрипка не у него — он бы назвал других возможных покупателей, помешанных на старых инструментах. А что господину Мирбаху известно о той французской скрипке? — осведомился фон Димшиц.

Маликульмульк подивился тому, как решительно влез карточный академик в это дело.

— Сам я ее не видел, — осторожно начал Мирбах, — но если верить хозяевам, то это знаменитая «Экс-Вьетан» работы Джузеппе Гварнери.

— Гварнери… — невольно повторил Маликульмульк.

Он не верил собственным ушам. Если этот неведомый барон хотел купить прекрасный инструмент Гварнери, но не сумел, то с ним могла приключиться хворь, хорошо известная коллекционерам: не приведи Господь заболеть мыслью о любезном предмете! А это значит — вынь да положь Гварнери любой ценой!

— А готова ли госпожа княгиня заплатить за такую скрипку ее полную цену? — спросил картежник.

— Трудно сказать, я пока лишь собираю сведения о скрипках, которые можно приобрести, — ответил Маликульмульк. — Чем больше я узнаю — тем легче ее сиятельству будет выбрать…

— Я в Митаве встречался с бароном фон дер Лауниц. Полагаю, он меня вспомнит, — задумчиво сообщил фон Димшиц. — Не нальете ли вы мне, господин Мирбах, стакан кипяченой воды? Я должен принять лекарство.

В голове у Маликульмулька была одна мысль: «К Парроту, скорее к Парроту!»

Он не считал себя интриганом. Одно дело — сочинить интригу для комедии, это несложно, это просто такое ремесло, другое — правильно повести себя в чужой интриге. А что шулер затеял какую-то авантюру, Маликульмульк не сомневался.

Мирбах вышел в крошечную дверцу, и Маликульмульк остался наедине с шулером.

— Говорят, в замке выступал этот мальчик, дивное дитя Манчини, — сказал фон Димшиц. — Я слушал его в Доме Черноголовых. Вот уж где бы лучше играть на французской скрипке — это же сущий сарай, там нужен мощный звук. Скрипка рождена для гостиной, для небольшого, но изысканного общества. Если доведется, я покажу вам свою «Лукрецию». Это работа Гваданини, ей уже полвека.

— Гваданини сам дал ей это имя?

— Нет, окрестил ее я. Она по тембру — трагическая героиня… — и тут, к большому удивлению Маликульмулька, костлявая рука шулера с длинными пальцами, богатством скрипача или картежника, совершила жест — поднявшись, обвела в воздухе контур скрипки, но так медленно и так сладострастно, что Маликульмульк увидел творение Гваданини, темно-янтарное и душистое, подвешенным в воздухе…

Маликульмульк оглядел выставленные на продажу скрипки. Не то чтобы они его чем-то привлекали — а просто хотелось обдумать слова и действия фон Димшица. Для чего бы ему предлагать свои услуги?

После октябрьских событий внутренний голос Маликульмулька, раньше твердивший денно и нощно: «Большая Игра, Большая Игра!», попритих. Однако мысль о картах никуда из головы не делась — просто затаилась. И теперь приходилось думать: как могут увязаться между собой подозрительная услужливость фон Димшица и будущие баталии за карточным столом? Не ставит ли шулер ловушку, чтобы завлечь начальника генерал-губернаторской канцелярии? Если так — оно бы, может, и неплохо, при должной осторожности. А вдруг у него иное на уме, более заковыристое?

Мирбах вынес стакан воды на медном подносе, и фон Димшиц накапал туда коричневой настойки из крошечного пузырька. Затем медленно выпил — глоток за глотком, словно распределяя их по всему телу. Маликульмульк смотрел на шулера озадаченно — его всякий раз смущало священнодействие с лекарствами. Сам он, невзирая на обжорство, был непоколебимо здоров, так что даже испытывал неловкость, находясь в компании хворых.

— Я предлагаю встретиться завтра в «Лондоне», — сказал фон Димшиц. — Вам это должно быть удобно. В два пополудни или в три? К тому времени я кое-что узнаю.

— В два, — решил Маликульмульк. — Буду вам обязан…

— Благодарю вас, герр Мирбах. За нотами я зайду уже в будущем году, у вас довольно времени…

Торговец витиевато пожелал своему постоянному покупателю благ в наступающем году, назвав его при этом «фон Дишлер». Затем шулер поклонился Маликульмульку и вышел. В отворившуюся дверь залетел влажный ветер — тысячи прохладных иголочек уткнулись в лицо и пропали.

— К вечеру метель разгуляется, — произнес Мирбах. — Думаю, в такую погоду покупателей у меня не будет. Не угодно ли посмотреть ноты? Я, если господин что-то выберет, за день перепишу.

Маликульмульк вспомнил, что его ждут в аптеке Слона, поблагодарил и также вышел.

Краснокирпичный причудливый щипец Иоанновской церкви был еле виден сквозь снег, а небо напоминало ровный лист серой бумаги. Справа, возле Конвента Экке, дворник ладил большой сугроб. Слева, у перекрестка с Известковой, другой дворник убирал в большой совок конский навоз. Больше на улице не было ни души — и фон Димшиц тоже куда-то успел сгинуть.

Гравюра, подумал Маликульмульк, черно-бело-серая гравюра, вот ведь и медная труба на цепочках запорошена снегом. И вывески мясных лавок, которых здесь не менее шести. Любопытно, удерживаются ли снежные попоны на медных петухах, там, высоко, на церковных шпилях…

И он, шагая к аптеке по щиколотку в снегу, все более погружался в меланхолию: вот и Новый год наступает, а в уходящем уже ничего не успеть, ни единой строчки… разве что стихотворное поздравление Голицыным в стиле «Подщипы», на древнеславянский лад, пусть повеселятся…

* * *

В Рижском замке было не до праздника Святки — а бойкие горничные присмирели, придворные дамы Варвары Васильевны — и те по углам прячутся. Явление полицейских сыщиков ни к чему хорошему не привело — они даже не смогли толком допросить голицынскую дворню, потому что дворня говорит по-русски и немного понимает по-французски, а сыщики — немцы. Сам князь, Сергей Федорович, немецкий знал отменно, пришел полицейским на выручку, чтобы в присутствии барина люди не боялись и не плели чрезмерной околесицы. И два часа спустя махнул рукой — ни черта не понять! До людей дошло лишь то, что всякого из них обвинить могут, и они принялись не то чтобы нагло врать — а забывать вещи очевидные, даже без разумной цели, а на всякий случай: меньше скажешь — меньше неприятностей. Вот божились, что синей лисьей шубы не принимали, а правда ли — неведомо…

Княгиня опять впала в ярость — у нее попросили список гостей, и это было правильно, да только какой же хозяйке хочется, чтобы гости, вызванные для дачи показаний в Управу благочиния, ее за это потом костерили? Гарнизонные офицеры — иное дело, этим князь прикажет, и они строем пойдут с сыщиками беседовать. А вот господа ратманы да тот же бургомистр Барклай де Толли? А немецкие дворяне? Стыд и срам, позор и поношение голицынскому роду.

Маликульмульк скрылся в комнатке Христиана Антоновича и тихонько беседовал с ним по-немецки, выпаивая ему горячие отвары. О своем местопребывании он сказал няне Кузьминишне и решил, что этого довольно.

Доктор также дал показания, причем довольно краткие — иных и быть не могло. Налетели из темноты, снежным комом забили рот, сорвали шапку и шубу — это все длилось менее минуты. А грустная повесть, как старичок полз обратно к дому своей кузины, кому из сыщиков интересна?

— В этой части крепости приличные люди не селятся, — сказал брезгливо сыщик, и это означало — искать шубу бесполезно, слишком много подозреваемых. По случаю рождественского веселья в крепость сбежалось ворье, надеясь, что горожане на радостях и с перепою утратят бдительность. Вот несколько богатых домов мерзавцы посетили, пока хозяева были в гостях, и даже посягнули на жилище купца Большой гильдии, это расследовать необходимо, а не пропажу какой-то шубы. А что человек в ворованной шубе пытался пробраться в Рижский замок, а его не пустили, так это не ниточка, за которую можно потянуть. Подошел к замку, получил от ворот поворот и убрался прочь, а метель следы занесла.

— Отчего ваша кузина поселилась в столь скверном месте? — спросил доктора Маликульмульк.

— Оттого, что там жилье дешевле. Место выбрал ее зять, который потом скончался. И потом к этому дому привыкли, к соседям привыкли…

— Что ж не крикнули соседей на помощь? Неужели там не было мужчин, чтобы выбежали, попробовали догнать грабителя, сходили в часть?

— Соседи есть, племянница перебежала через двор, стучала в окошко соседу, он не вышел. Должно быть, где-то был в гостях. У других соседей отец семейства был болен, выпил лишнего. А женщины в темноте ходить боятся.

— Постойте… — пробормотал Маликульмульк. Мудрая мысль посетила его — и требовала для своего произрастания тишины.

Если злоумышленник, посягнувший на шубу для того, чтобы попытаться проникнуть в ней в Рижский замок, выследил доктора, чтобы напасть на него, то возникают такие вопросы. Первый: где околачивался этот подлец, пока доктор сидел у кузины? Ведь невозможно было угадать, когда кончится это гостевание. Второй: если негодяй все же бродил поблизости от почтамта, карауля доктора, то он должен был иметь на плечах шубу или тулуп; куда ж эта одежда подевалась, когда он в синей лисьей шубе отправился к Рижскому замку?

Выходит, кто-то из соседей, имеющий возможность следить в окошко за дверью докторовой кузины? Но нет, нет, не может этот секрет раскрываться так просто!

— Герр Шмидт, вы уверены, что это был один человек? — спросил Маликульмульк. — Может, двое?

— Может, двое, — согласился доктор. — Откуда ж мне знать, коли они молчали?

Один здоровый детина — или двое воров, сработавшихся так прекрасно, что даже в словах не нуждаются — каждый знает, что ему делать. Если двое — то первый утащил куда-то одежду своего товарища, а второй в синей шубе поспешил к Рижскому замку, пока не окончен съезд гостей. В том, что два человека сговорились совершить покушение на скрипку, ничего удивительного не было, странным казалось другое — как они могли знать, что именно в этот вечер Христиан Антонович соберется в гости к кузине…

Для заговора это было как-то несуразно — такой заговор мог увенчаться успехом только случайно. Вот разве что доктор заранее кому-то говорил, что собирается навестить кузину…

— Герр Шмидт, а вы предупредили кузину вашу, что придете к ней? — спросил Маликульмульк.

— Она ждала меня, — ответил Христиан Антонович, а дальше начал сбиваться: то ли он обещался быть сразу после Рождества, то ли назначил какое-то количество дней, то ли сразу увязал свой визит с приемом в замке. Да и что требовать связных воспоминаний с человека, который лежит в жару?

Наконец Маликульмульк покинул доктора и спустился вниз, в гостиные. Умнее всего было бы сбежать домой, не встречаясь с княгиней, но он хотел найти князя и высказать ему свои подозрения.

Но в малой гостиной он обнаружил Тараторку.

Она стояла перед зеркалом, поворачиваясь то так, то этак, в легком летнем платьице жонкилевого цвета, поверх которого надела красный бархатный спенсер, отделанный золотым шнуром наподобие гусарского ментика. Спенсер был ей несусветно велик — на своей настоящей хозяйке он бы сидел иначе, прикрывая лишь грудь, а на Тараторке едва ли не достигал талии; там же, где полагалось быть пышным персям, обвис. И длинные рукава полностью закрывали кисть.

— Ты что тут делаешь? — спросил Маликульмульк.

— Иван Андреич, идет мне бархат?

— Понятия не имею. Где ты это взяла?

— У Екатерины Николаевны. Ей он не к лицу! А еще на прием надела!

Тараторка была сильно недовольна.

— Отчего ты так решила?

— Он на ней как на корове седло! Она же толстая! И красное идет брюнеткам, а я как раз брюнетка! И глаза у меня черные!

— Ну, допустим… Но злиться-то зачем?

— Я не злюсь, я только не понимаю, отчего некоторые дамы разряжаются, как попугаи, и носят цвета, которые им не к лицу, и думают, будто они сильфиды! Ведь посмотришь на нее — сейчас видно, что она одета дурно и без всякого вкуса!

— Ты зато, мой друг, одета с отменным вкусом. Кардинал на соломе!

— Что?!.

— Твоя покойная матушка, когда еще только собиралась тебя на свет произвести, одевалась по этой моде. Красное и желтое — «кардинал на соломе». Это придумали парижане, когда кардинала де Рогана посадили в Бастилию.

После своих октябрьских приключений Маликульмульк раздобыл французские брошюры и прочитал довольно много про дело о королевском ожерелье.

— Так что же — я одета по старой моде?..

— Да. Так что сними, сделай милость, этот ужасный спенсер и отдай хозяйке, — посоветовал Маликульмульк.

— Правда, он ужасный? — обрадовалась Тараторка. — Иван Андреич, миленький, так что ж с пиеской? Уже и Варвара Васильевна сказала: от него, говорит, не дождешься!

Маликульмульк сообразил, что между бархатным спенсером и одноактной комедией под названием «Пирог» есть какая-то тайная связь, но какая — Бог ее ведает! Поди разгадай, что делается в голове у пятнадцатилетней девицы.

— А что Варвара Васильевна?

— Ой, лучше ей на глаза не показываться. Все по своим комнатам сидят. Я для того лишь спустилась, что у меня большого зеркала нет, а эта старая грымза Аграфена Петровна говорит, что мне вообще зеркала не надобно: она-де в мои годы про зеркала и слыхом не слыхала! Ну можно ли так врать? Иван Андреич, возвратились бы вы в замок, право! А то и поговорить не с кем.

— М-да… — произнес Маликульмульк. Как он ни был далек от двора и придворных сплетен, а о том, что Аграфена Петровна смолоду там немало напроказничала, знал.

— Но завтра-то вы придете? Не пропадете?

— Приду и подарки принесу. Ты ведь насчет подарков хлопочешь?

— Иван Андреич! — радостно воскликнула Тараторка. Вдруг она услышала шаги и унеслась беззвучно, как конфетная бумажка, гонимая сквозняком.

Подарки детям Маликульмульк припас заранее и понемногу. Это были книжки и географические карты. Своему главному приятелю Саше Голицыну, который пробовал писать эпиграммы, Маликульмульк раздобыл такую славную игрушку, что впору самому сесть и тешиться. Это был деревянный ящичек, наполненный типографскими буквами и всем прикладом, необходимым, чтобы метить особой краской белье. При желании можно было таким образом собирать и печатать целые фразы. Правда, буквы были французские, но тем лучше — пусть дети совершенствуются в языках.

Для Тараторки были куплены комедии Мольера, и Маликульмульк считал, что лучшего подарка не придумать. Теперь он в этом усомнился. Видимо, наступала пора, в которую даже у очень умненьких и одаренных учениц вылетает из головы все, кроме нарядов и поклонников. Жаль было прежней Тараторки — ну да ничего не поделаешь.

Князь был в кабинете Варвары Васильевны. Маликульмульк не стал его оттуда вызывать — возможно, они обсуждали историю со скрипкой. Следовало что-то заплатить старику Манчини — виновны, не виновны, а скрипка в их жилище пропала. Маликульмульк вышел из замка, взял у «Петербурга» извозчика, сел в санки и велел везти себя в Московский форштадт. Там в русском Гостином дворе наверняка еще не закрылись многие лавки.

Он сперва собирался купить зеркало, но потом сообразил, что получившую такой подарок Тараторку попросту засмеют. Тогда он стал искать несессеры и обнаружил, что они бывают разные — иные только с принадлежностями для шитья, иные со всякими флакончиками, кисточками, пинцетиками и вовсе загадочными вещицами. Маликульмульк подумал — и выбрал тот, где непонятных штучек побольше. Тараторка уже почти девица на выданье, пора ей в этих делах разбираться. Одно смутило — приказчик, заворачивая покупку, сказал сладеньким голоском:

— Радостных вам Святок с вашею хозяюшкой!

Потом он поехал домой. Квартирные хозяева уже хорошо знали его привычки и на просьбу об ужине откликнулись двойной порцией. Это была рыбная кулебяка — Маликульмульк нарочно поселился в доме, принадлежащем русскому семейству, чтобы кормили сытно и без затей. Надо ж было и Косолапого Жанно побаловать.

Потом он лег спать, но сон никак не шел. Денек выдался суматошный — тут тебе и выходец с того света, и фон Димшиц… и вспомнился мальчик со скрипкой — мальчик без скрипки, бедный обокраденный Никколо Манчини…

И стало не до сна.

Как он играл! Какую страсть вложил в «Дьявольскую трель»! Уж точно — всю душу в музыку перелил, ничего себе даже на донышке не оставил. А потом, когда обнаружилась пропажа скрипки, у него даже не было сил рыдать — просто сидел, не двигаясь, и по бледным щекам катились слезы. Даже ни слова, кажется, не произнес…

Маликульмульк вдруг ясно осознал, что дивное дитя умирает. Лекарства бессильны — Никколо лишился разом души и языка. Такие потрясения убивают — и ничем не заменить творение Гварнери дель Джезу, звуки обычной скрипки для Никколо убийственны; только тот, кто сам играет на любимом инструменте, знает это ощущение отторжения, когда тембр не тот, вибрации не совпадают!

В комнатушке было жарко, хозяйская Машка топила на совесть. Он скинул одеяло, вскочил, сорвал с себя рубаху. Сейчас он был самим собой — голым огромным ночным чудовищем, нарастившим белую броню, и броня эта одной своей тяжестью должна была внушать душе чувство безопасности, но сейчас она, как снежный пласт, вдруг протаяла от незримого луча именно там, где свила гнездо неприкаянная душа, душа неудачника, который во что ни вложит ее — то и провалится с треском. Единственное, что оказалось удачным, — так это игра. Большая Игра дала душе передышку и уверенность, даже помогла ей окрепнуть. Ведь сколько же было поражений? Все возможные и невозможные поражения — кроме разве что самого последнего, когда «со святыми упокой».

А дивное дитя, измученное и уничтоженное собственными победами, умирает. Так что же лучше для человека?

Сейчас Маликульмульк уже почти верил старому Манчини — жизнь, высосанная из мальчика улетевшей скрипкой, чем-то была похожа на его собственную, высосанную множеством неудачных попыток явить миру свой талант. Как удалось спастись — одному Богу ведомо. Спаслась плоть — ей ничто не угрожало. Спасся тот зародыш в ней, из коего можно было бы вырастить новую бесстрашную душу, да боязно, вот и бережешь то, что уцелело.

Маликульмульк не любил думать о неприятном. Он научился погружать эту маленькую душу в сон. Но были слова, на которые она все же откликалась, и с этим он ничего не мог поделать. Были слова, за которыми она готова была лететь туда, где они прозвучат, и испытать боль — лишь бы прожить несколько мгновений надежды и веры. А потом хозяин, спохватившись, говорил ей: «Спать, спать, расслабиться и сквозь опущенные веки следить за тем, как сменяются дневные пятна света и ночные пятна мрака! Ибо только так сохранишься, любезная душа, только так залечишь раны…»

Но он уже не мог никуда деваться от воспоминания — черноволосый мальчик, тоненький и узкоплечий, стоит в полной тишине, вознеся над своей великолепной скрипкой необычайно длинный смычок, стоит — ни жив ни мертв, а в каком-то мистическом состоянии, словно земной воздух тяжек для него и он вот-вот начнет дышать чистейшим надзвездным эфиром. А как начнет — так и заиграет…

И он стал ходить по комнате, как будто этим смехотворным моционом мог угомонить мощную плоть и уговорить ее вернуться под одеяло. В голове играла скрипочка — его собственная, но играла лукаво — как только он начинал прислушиваться, звук пропадал.

А выманивать музыку из души он еще не научился…

Наутро, позавтракав, Маликульмульк попросил хозяйскую Машку выйти на улицу и остановить извозчика. С такой горой подарков идти пешком он не пожелал. Утро было замечательное — в такое утро только и кататься в саночках, запряженных резвой гнедой кобылкой, которой тоже нравится бег по чистому снегу. Он лишь на замковой площади вспомнил, что злость у княгини еще, возможно, не прошла.

В замок он вошел через Северные ворота, чтобы сразу попасть в сени у подножия башни Святого духа и спрятать подарки в бывшем своем жилище. Была у него также мысль именно там посидеть и сочинить хоть какое поздравление, хоть хуже виршей Тредиаковского — лишь бы прозвучало.

Комната была открыта. Из мебели там остались кровать и шкаф, старое кресло. Разумеется, ее не топили, и Маликульмульк бросил свою затею — когда мерзнешь и кутаешься в шубу, рифмы на ум не идут. Даже если куришь любимую трубку из верескового корня, которой дал отпуск на целую неделю, даже если трубка набита хорошим ароматным табачком «Черный Кавендиш», который привозят англичане, благо теперь с англичанами большая дружба и их корабли все лето заходят в рижский порт. Разумнее было бы спрятаться в канцелярии, да и подарки сложить там под столом.

Он встал с постели и увидел на полу вещицу, которую менее всего ожидал найти в своем заброшенном жилище. Это был шелковый цветок, розовая розочка с бутоном и блестящими листками, сделанная весьма искусно. Маликульмульк поднял ее и задумался: те крылатые гости, остроумные сильфы, которых он безнадежно ждал у этого окошка, — Световид, Дальновид и Выспрепар — были формально мужского рода и цветочков в кудрях не носили.

Похоже, во время приема тут спряталась какая-то легкомысленная парочка. Маликульмульк неодобрительно посмотрел на кровать, что, кажется, дала парочке приют, и со вздохом взялся за свои свертки. В канцелярии тепло, никто сейчас туда носу не сунет, можно преспокойно дремать за столом в поисках рифмы… но что же это за жертвы купидона?.. Кто-то из своих — хотя бы один из двух любовников знал, как пробраться в башню; знал также, что она пустует.

Маликульмульк по природе своей был добродушен — он оставил цветок на кровати, полагая, что хозяйка будет его искать и в конце концов поднимется в башню. Спустившись и спрятав подарки под столом в канцелярии, он заглянул к больному доктору, а потом составил план действий. До встречи с фон Димшицем он успевал, взяв извозчика, доехать до почтамта и побродить там, а потом преспокойно дойти до «Лондона» и перед обедом заглянуть в комнаты Манчини, осведомиться о здоровье дивного дитяти.

Более того — он надеялся перед обедом посидеть в «Лондоне» за столом и, попросив бумагу и перо, сочинить поздравление, пусть хоть убогонькое. Канцелярия никаких поэтических мыслей, увы, не навеяла.

Та часть крепости, куда он заехал, состояла главным образом из высоких, в три и четыре яруса, каменных амбаров с небольшими окошками, не застекленными, а лишь забранными деревянными ставнями. Дверьми им служили арки, в которых навешены были тяжелые, чуть ли не дубовые ворота, сейчас запертые на огромные замки.

Маликульмульк расплатился с извозчиком и остался на углу Конюшенной и Господской. В его распоряжении были присыпанная снегом санная колея и узкие тропинки вдоль стен, протоптанные здешними обывателями. Он но тропинке, с большими неудобствами, пошел к почтамту, внимательно изучая местность. Домик, где нанимали три комнаты докторова кузина с дочкой и внуками, он узнал по описанию — сам зеленоватый, оконные переплеты белые, недавно покрашенные, наверху щипец с двумя большими завитками, между которыми овальное чердачное окно. Домик стоял как раз за углом — откуда ж видно его крыльцо?

Задрав голову, Маликульмульк прохаживался, определяя опытным путем, где крыльцо уже становится незримым. Дойдя до такого места, он повернул назад — и чуть нос к носу не столкнулся с человеком в черной шубе и шапке.

— Это вы? — спросил по-русски Маликульмульк, узнав широкое обвислое лицо. — Ну, какого черта вы меня преследуете? Какого черта несете ахинею про тот свет? Ей-Богу, я сдам вас в часть! Там пусть разбираются, в своем ли вы уме!

— Бедный мой друг, — нисколько не огорчившись, отвечал выходец с того света. — Да что друг? Брат! Брат вы мне! Знаете, как бывают крестовые братья? Мы породнились, право, породнились. Пойдемте ко мне, я живу тут поблизости. У меня превосходный кофей и замечательный табачок. Я знаю, вы курите трубочку. Счастлив буду вас угостить.

Маликульмульку стало любопытно. К тому же чудак живет по соседству с докторовой кузиной — может, расскажет что-то любопытное?

Господин в черном улыбался так приветливо, как только позволяло его немолодое лицо. Друг, брат… давно таких слов не звучало, отчего бы не услышать их снова?

Их было трое — два Ивана, один Александр, и они почитали друг друга почти что братьями. Иван Рахманинов имел довольно средств, чтобы издавать свои журналы, и в восемьдесят восьмом Маликульмульк (тогда еще и мысли о Маликульмульке не было в голове) предложил ему свои переводы и заметки. Поладили они сразу, невзирая на разницу в возрасте. Они были люди, изготовленные из одного материала, хотя младший — кудрявый купидон с выпяченной нижней губой, острослов и любитель комедий, а старший — нехорош собой и угрюм. Одинаковы у них были упрямство и настойчивость, постоянство во мнениях, любовь к Вольтеру (Рахманинов его едва ль не за божество почитал и мечтал издать полное собрание его сочинений) и к прочим французским философам.

Года не прошло, как Иван дал денег на «Почту духов», да и название журнала подсказал: обоим нравилась язвительная «Адская почта», которую чуть не двадцать лет назад издавал Федор Эмин. Ее политические намеки и пикировка с собственным журналом покойной государыни «Всякая всячина» привели к тому, что выпущено было лишь шесть номеров — их друзья и читали для вдохновения.

А потом откуда-то взялся Сашка Клушин, умница и скабрезник. Втроем они много шуму наделали, ох, много… Где ж ты, братство? Где ж ты, дружество?.. и слов-то таких целую вечность в ушах не звучало…

— Извольте следовать за мной, — сказал выходец с того света. — Иначе мы не пройдем. Бездельник дворник не прокладывает широкой дорожки, и где он вторые сутки пропадает — неизвестно.

Он вывел Маликульмулька на Конюшенную, прошел три десятка шагов, вошел в небольшой двор, где снега действительно набралось чуть не по пояс, и в нем была прорублена узкая щель. Она завершалась крыльцом в две ступеньки и обшарпанной дверью.

Жил чудак на втором этаже. Комнатка была небольшая, но опрятная и теплая. Кровать под пологом, шкаф, стол и туалетный столик, два стула и этажерка с хозяйственной утварью занимали все пространство. На столе имелось все, потребное для счастья: подсвечник со свечой, сухарница с разнообразными сухарями, спиртовка для приготовления кофея и сам кофей в фаянсовой банке, кисеты с табаком и курительные трубки, составленные в особом штативе из фанерных планочек. Тут же стояли вверх дном чашки на блюдцах.

— У меня есть хорошие сливки, я храню их меж оконными рамами, очень удобно. Есть цукаты, есть печенье, я нарочно хожу за печеньем на Большую Песочную. Как видите, я ни в чем себе не отказываю. И сей мир видится мне раем, в котором можно сполна насладиться скромными удовольствиями. Поглядите в окно, — предложил выходец с того света, — и в моем тесном дворике также есть деревце. Вы не поверите — это вишня! Я перебрался сюда, когда она отцветала, но потом следил с нетерпением за ее жизнью.

Окно действительно выходило во двор. Маликульмульк едва не прижался лбом к стеклу, пытаясь понять, где завершается пространство обзора. Выходец с того света деликатно отстранил его и достал кувшинчик со сливками.

— Поглядите, что за чудо кувшинчик, — сказал он. — Как раз необходимого размера и очень легко отмывается, мои пальцы прекрасно проходят в горлышко.

Да это же нищета, вдруг понял Маликульмульк, комфортабельная нищета, как выразился бы англичанин. Чудак сократил свои потребности соответственно доходам, завел безупречный порядок и изо всех сил пытается быть счастливым. Что-то ему это решение напоминает…

Сняв шубу, выходец с того света оказался в старомодном фраке — такие фраки носил сам Маликульмульк, когда жил в столице и пытался выглядеть так, чтобы своим видом не позорить гордое звание литератора; такие фраки он заказал, когда понял, что жить не может без Анюты, и влез в долги, чтобы стать хоть с виду галантным кавалером…

Началось колдовство с кофеем и спиртовкой. Кофейник у чудака был небольшой, как раз на две персоны, медный и начищенный. На это хозяин комнатки обратил особое внимание Маликульмулька.

— Вам никогда не доводилось чистить медную посуду? — спросил он. — Попробуйте — это ни с чем не сравнимое удовольствие. Я могу целое утро, сидя у окна, ухаживать за своим кофейником. Зимой я ложусь спать очень рано, а вот к минуте, когда первые лучи солнца заглянут в мое окошко, я уже одет и готов к наслаждениям…

Маликульмульк молча приглядывался к чудаку. Похоже, ему пятьдесят или около того. Раньше Маликульмульк считал это старостью, но, поживши в семье князя Голицына, понял свою ошибку. Князю недавно исполнилось пятьдесят два года, и что же? Бодр, крепок, нежен с супругой, грозен с магистратом. А что такое тридцать три года? Ни то ни се. Молодость завершилась, зрелость где-то затаилась, никак не явится. И потешается втихомолку тот злой дух, который надоумил бестолковое человечество измерять жизнь души годами…

Выходец с того света с наслаждением соблюдал весь церемониал варки кофея. Аромат наполнил комнатку. Он вдыхал этот аромат и улыбался.

— Верите ли — я лишь теперь живу. Лишь теперь моя жизнь безмятежна и исполнена правильного смысла. Смыслы бывают лживые. Допустим, сто человек уговорились считать смыслом стучание палочкой по деревяшке. Они упражняются в этом искусстве, изобретают ступени совершенства, вовлекают неофитов — и тратят время на то, чтобы познать муки борьбы за первенство, не познав при этом радости. Может ли доставить радость стук? Но они зачем-то так уговорились… Кофей отстоялся, вот сахар, вот сливки. Позвольте, я сам…

Маликульмульк задумался. То, что говорил выходец с того света, было правильно и применимо к его собственной судьбе.

— Выбирайте себе трубочку и табачок, — предложил чудак. — Выкурив вместе по трубочке, мы ощутим, что нас связывают некие узы. Я не могу вам рассказать всего, истина может оказаться для вас чересчур болезненной. Но вы мой друг, и я проведу вас этим путем осторожно, осторожно…

— Но раз мы повстречались в типографии моего друга Рахманинова, значит, вы имеете отношение к издательской деятельности? — спросил Маликульмульк. — Что вы издавали? Какой журнал?

— Не помню, — решительно отвечал чудак. — Это было на том свете, а мы с вами уже на этом. И наш девиз — наслаждение. Пейте кофей, он гармоничен, старая фрау Заменгоф научила меня добавлять молотый кардамон, совсем чуть-чуть, на кончике ножа.

Кофеем со сливками оба наслаждались молча.

Маликульмульк лишь со стороны казался любителем и ценителем гастрономических изысков. Он имел в кулинарном мире своих фаворитов — кушанья плотные, густые, надежно наполняющие желудок. Из десертов признавал французскую яичницу с вареньем — она сладкая и сытная, а всякие взбитые муссы ел лишь потому, что они перед ним бывали поставлены и ложка уже обреталась в руке. Но кофей был прекрасен, сухарики к нему — замечательны. Наконец, табак в кисетах тоже благоухал — чтобы сохранять нужную влажность, выходец с того света клал туда по четвертинке яблока.

Они одинаковыми согласованными движениями уложили в чашу трубки по две щепотки табака, примяли и затем раскурили свои трубки от одной и той же лучинки. Одинаковое время ушло у них на то, чтобы добиться ровного и правильного тления. Это смахивало на балет, в котором девицы одновременно поднимают ножки и ручки, приседают, подскакивают, недоставало лишь музыки. Вместо нее было лишь красноречивое молчание ценителей хорошего табака. Затем трубки разом погасли и были выбиты на особое блюдце.

— Я благодарен вам за угощение, но вы никак не хотите назвать своего имени, мое меж тем знаете, — сказал Маликульмульк.

— Всему свое время.

— Да, кстати о времени… я должен идти к «Лондону», у меня там встреча.

— Не смею задерживать. Теперь вы знаете, где я живу, и можете приходить в любой день. С наступлением темноты я обычно дома — знаете, то, что французы называют порой меж волка и собаки? Вот в эту пору буду рад вас видеть. Нам надобно встречаться почаще. Я читаю ваши мысли и знаю, что вас беспокоит. Вы попались в ловушку и сами не выберетесь, а я помогу. Знайте — я всегда вам буду рад!

Искренность была неподдельной — он смотрел Маликульмульку в глаза и улыбался совершенно неземной, прямо ангельской улыбкой. Пятидесятилетний мужчина крайне редко способен на такие улыбочки — разве что совсем блаженный. Или… или уж до того род людской дожил, что забыл, какая она такая бывает — доброта?..

Что за любопытный чудак, думал озадаченный Маликульмульк, спеша по Господской улице. Безобидный старый… ну, пусть будет — пожилой чудак. Странно лишь, что сам он — явно из образованных, а в комнате — ни единой книжки…

В дорожном сундучке Маликульмулька даже в пору самых отчаянных странствий всегда несколько книг водилось, он даже не представлял себе, что можно сутки провести без чтения, разве что это были безумные сутки за карточным столом. Но всякие чудаки попадаются — есть и такие, что, дожив до преклонных лет и считаясь людьми светскими, едва склады разбирают.

В «Лондон» он пришел, как и задумал, раньше назначенного срока. Усевшись в обеденном зале, в самом уголке, он спросил бумаги и письменных принадлежностей. Ему все принесли.

Собравшись с духом, Маликульмульк взялся сочинять новогоднее поздравление. Думал — удачная мысль потащит за собой рифмы. Видно, мысль написать древнерусский монолог в духе «Подщипы» была неудачной. Он стал вспоминать пьеску, которую помнил наизусть, стал проигрывать в памяти все сцены и невольно разулыбался: ничего более смешного в его жизни не было. Комедии — были, забавные моменты в них были, но «Подтипа» была — как эллинская Афина, что в полном обмундировании и даже с копьем родилась из Зевесовой головы. Все цельно, ни прибавить ни убавить, и речь, льющаяся ручьем — таким, каков он в летний день, сверкающий на солнце, рассыпающий брызги. Радостная речь — такой раньше у него не бывало, и лишь теперь, год спустя, он понял, что это такое…

Но чудо не повторилось — явилось лишь слово «Ода», обросло всевозможными завитками, и наконец память выкинула нечто подходящее: получай, да и отвяжись!..

Это была собственная ода — и действительно «новогодняя», с обращением «к надежде». Автор, сперва вволю осыпав надежду упреками, обращался к ней наконец с благозвучной просьбой:

«Польсти ты сердцу моему;

Скажи, мой друг, скажи ему,

Что с новым годом счастье ново

В мои объятия идет

И что несчастие сурово

С протекшим годом пропадет…»

Вспомнив свои строки, Маликульмульк обрадовался: они прекрасно годились для поздравления! Он записал их посреди листа, полагая потом придумать достойное начало.

А вот дальше было про Анюту…

Не следовало ему вспоминать эту оду. Или хотя приказать памяти вынуть из нее лишь полезные строки. Но безмозглая память вывалила все подряд — цензором она оказалась никудышным. «Везет же людям, у которых в голове сидит цензор, знающий свое ремесло», — подумал Маликульмульк. Конец оды был совершенно заупокойный: вот только за накрытым столом с бокалом в руке провозглашать:

«Польсти же мне, надежда мила, —

И если наступивший год

С собою смерть мою несет, —

Мой дух о том не воздохнет:

Хочу, чтоб только наперед

Ты косу смерти позлатила

И мне ее бы посулила

У сердца Аннушки моей…»

То-то порадуются их сиятельства!

Впрочем, мысль о «зеленой мантии», в которой порхает надежда, была вполне новогодней — ведь и в замок привезли елку, поменьше той, что на Ратушной площади, но все ж изрядную и разлапистую. В Зубриловке до такого бы не додумались, а тут — отчего бы нет? Стало быть, «в колючей мантии зеленой надежда дивный день сулит…» Тьфу… ахинея…

Полчаса усиленной умственной работы только и принесли, что шесть давних строчек. А тут и фон Димшиц пожаловал. Маликульмульк искренне обрадовался картежнику — тот избавлял его от мук принудительного творчества.

Паррот, которому Маликульмульк в тот же день рассказал о встрече с шулером, предупреждал об осторожности. Хотя октябрьская история как будто завершилась, но в любой миг могла воскреснуть. То, что фон Димшиц так ловко скрылся, оставив сообщников кого — на произвол судьбы, кого — во власти графини де Гаше, еще не означало, что он полностью порвал с графиней. Да и вообще с человеком, запутанным в дело об убийствах и отравлениях, нужно держать ухо востро. Маликульмульк пообещал.

Фон Димшиц первым делом спросил себе теплого молока — и даже объяснил, какой именно теплоты: как если бы оно, вскипев, постояло на подоконнике с четверть часа.

— Меня удивляет, до чего люди пренебрегают своим здоровьем, — уныло сказал он. — Ну, с чего начнем наш обед?

Кельнер доложил, какие блюда готовы, каких придется подождать. Тут выяснилось, что фон Димшицу нельзя кислого, острого, сладкого, жирного, соленого, маринованного, жареного, копченого, вяленого, а можно отварную рыбку под нежнейшим соусом бешамель. Маликульмульку после этого было даже неловко заказывать себе привычные двойные порции стерляди под желе, вестфальской ветчины, жирных пирожков, жареную курицу, да еще и английский портер впридачу. При этом он был уверен, что не наестся до отвала, а приберегал аппетит для праздничного стола у Голицыных. Вот там он собирался порадовать и себя, и хозяев дома, и гостей, и всю дворню.

— Я встретился с бароном фон дер Лауниц, — доложил шулер. — Старик вспомнил меня, обрадовался встрече и рассказал все, что знает про ту скрипку Гварнери. Он не сумел приобрести «Экс-Вьетан» и сильно огорчался. Для провинциального барона он очень неглуп — он сказал, что стоит вкладывать деньги в творения Гварнери дель Джезу потому, что дешевле они не станут, разве что дороже. Барон хотел, чтобы его внук, имеющий способности, играл на этой скрипке, а если музыкальная карьера внука не состоится, то скрипка останется в семье.

— Впервые слышу, чтобы немецкий барон мечтал о музыкальной карьере для своего внука…

— Так внук-то от незаконного сына. Он носит совсем другую фамилию, — фон Димшиц усмехнулся. — С сыном вообще вышла очаровательная история — барон прижил его в юности, в каком-то немецком городке, вроде бы Иене, когда учился в университете. Там случилась амурная история с какой-то барышней из небогатого семейства, потом фон дер Лауниц уехал. Он не знал о существовании мальчика, благополучно женился, произвел на свет дочерей и вдруг получил письмо. Восемнадцатилетний сын сообщил, что мать на смертном одре раскрыла тайну его рождения. Он был воспитан родственниками кое-как, хорошего образования не получил, и умолял барона позволить ему приехать в Курляндию и поступить в услужение к родному батюшке хоть лакеем. При этом он собирался дать письменное обещание, что никогда не раскроет этого секрета. Барон позволил — и парень, подписав сию диковинную бумагу, действительно стал его лакеем. После чего он верой и правдой служил господину барону двадцать лет или около того.

— Ну и занятные же нравы у здешних дворян! — воскликнул Маликульмульк. — Но как же вы об этом узнали?

— От самого барона. Бумаги, правда, не видел — а жаль, она украсила бы коллекцию недоразумений, какие часто собирают молодые нотариусы. Барон, видя усердие своего лакея, женил его на одной из горничных баронессы. Появились дети. Баронесса, ничего не подозревая, им покровительствовала. Барон с годами сделался более скуп и одновременно более сентиментален; такое случается… да отчего ж вы не едите?

Маликульмульк даже не заметил, как перед ним оказалось блюдо с нарезанной ветчиной, солониной и копчеными колбасками.

— Он все присматривался к внуку, наконец, сделал его своим любимчиком. А когда внук проявил музыкальный талант, барон совсем умилился и нанял для него учителей. Вот такая занятная история. Поэтому он и хочет, чтобы внук стал знаменитым скрипачом. Но вернемся к «Экс-Вьетан». За скрипкой охотились сам барон и два его курляндских приятеля, также бароны. Год назад переговоры о скрипке уже велись всерьез, назывались крупные суммы. Но была зима, омерзительная слякотная зима. Фон дер Лауниц по каким-то делам приехал в Ригу — и тут узнал, что покойный государь изгоняет несчастного французского короля со свитой из Митавы. Между нами скажу, не было ни в Лифляндии, ни в Курляндии человека, который одобрил бы это решение.

— Да и в столице также, я полагаю, — сказал Маликульмульк. — Это было… это было неприлично…

— Когда фон дер Лауниц наконец вернулся в Митаву, французского семейства там уже не было, и «Экс-Вьетан» также исчезла. Он стал узнавать подробности. Оба его курляндских приятеля клялись и божились, что сами оплакивают скрипку. Но правда ли это — он не знает.

— Благодарю вас. Я ваш должник. Но, раз вы так хорошо знаете барона, то скажите… — Маликульмульк замялся. — Он сам-то как к музыке относится? Играет на каких-то инструментах? Или хотя бы любит слушать?

— Музыку он полюбил в зрелые годы, следя за воспитанием внука, это я знаю точно. И не стоит меня благодарить, это я ваш должник. Я как раз искал повода прийти к барону, а вы мне этот повод дали.

— Не называл ли барон своих курляндских приятелей?

— Нет, но это дело поправимое — мы могли бы вместе навестить его. Он довольно разговорчив. Думаю, если вы заведете речь о скрипках, то имена прозвучат.

Наконец Маликульмульк стал понимать интригу фон Димшица. Паррот оказался прав — услужливость этого господина была тщательно продумана.

Шулер хотел понемногу втянуть барона в игру и нуждался в помощнике. В респектабельном помощнике. А игра могла быть очень любопытной — человек, которому по карману «Экс-Вьетан», будет ставить на кон немалые деньги. Стало быть, Большая Игра явилась, когда ее и не ждали? Вот уж воистину — дама с причудами…

— Разумеется, я охотно пойду вместе с вами к господину барону, — сказал Маликульмульк. — Жаль, что сегодня это невозможно — я должен быть в замке.

— Меня найти нетрудно, — ответил на это шулер. — Я снял комнату в крепости, вернее, мне предоставила комнату одна дама в обмен на давнюю любезность. На Большой Яковлевской, напротив Дворянского собрания, есть обувная лавка. Хозяйка ее — фрау Векслер. Она будет предупреждена о вашем приходе.

— Под каким именем изволите там проживать?

— В Риге я — Леонард Теофраст фон Дишлер, — преспокойно отвечал шулер, как если бы несколько фамилий были для всякого человека не то что дозволены, а даже обязательны.

Завершив обед и расставшись с картежником, Маликульмульк поспешил в замок. И лишь на кривом перекрестке, откуда начиналась Большая Замковая, вспомнил о Никколо Манчини. Это было скверно — предвкушение Большой Игры затмило ему все на свете. Даже обещание забежать в аптеку Слона, чтобы рассказать о встрече с шулером, — и то оказалось забыто.

Успокоив свою совесть тем, что Паррот с детьми наверняка у каких-нибудь приятелей, а Давид Иероним — скорее всего, с семьей, Маликульмульк направился к замку и скоро был у Южных ворот. Душа пела и веселилась — Большая Игра, как истинная кокетка, долго водила его за нос, и именно тогда, когда он без нее погибал, пряталась по закоулкам. Но у нее была своя логика. Она словно бы берегла Маликульмулька — если бы они встретились, когда он был в горестях и волнении, то встреча бы добром не кончилось. Теперь же он пребывал в душевном покое, а это — залог удачи.

А что касается Никколо Манчини — единственное, что может сделать человек, далекий от медицины, так это от души помолиться о мальчике. И к тому никаких препятствий нет — Варвара Васильевна затеяла в Васильев вечер отслужить молебен в домовой церкви, благо один из сыновей — Вася, и вот прекрасная возможность накануне наступающего тысяча восемьсот второго года попросить Господа обо всем сразу.

Ведь ясно — даже если скрипка найдется сию минуту и будет вручена Никколо Манчини, это не исцелит его мгновенно. Хотя… хотя бывают же чудеса, и достаточно открыть Евангелие на любой странице, как прочитаешь про исцеление…

Где бы только взять веру?

Нет, он, конечно же, верил, французское вольнодумство не совсем сбило его с толку. Он отличал литературные игрушки от истинной жизни души. Но молитва о чуде казалась ему наглостью, ведь сказано же: «Не искушай Господа твоего». В некотором смятении чувств Маликульмульк пошел вместе с семейством Голицыных в домовую церковь, встал позади всех и вместо того, чтобы следовать хотя бы мыслью за богослужением, принялся… философствовать.

— Вот ты видишь меня, Господи, — примерно так, потому что почти бессловесно обращался он ко Всевышнему. — Грешник, да… много натворил, каяться все никак не научусь… И наказан молчанием — за год ни строчки. Точно ли этим наказан? Господи, ведь только одно и было — какой я музыкант, какой рисовальщик, это — таланты светские и незначительные… Только это — и вот не могу собрать слов даже для новогоднего мадригала. Мог же, умел — и лишился способности… Иду таким путем, что объяснить невозможно… Однако ж и мне хочется остановиться… И что для того потребно? Кто скажет мне: «Остановись, успокойся»? Есть ли такой человек? Вот я прошу исцеления для болящего раба твоего Николая, хотя и нехорошо в православном храме просить за католика, а где ж еще?.. А за меня кто попросит ли? Может, в том и беда, что помолиться за меня некому? Как так вышло, что за почти двадцать лет суеты никто меня не полюбил? И единственное, что вспомнить могу из вещей, кое-как сходных с любовью, так это милую мою Анюту, которую по непонятной глупости потерял, да еще утехи чистосердечной горячности некой театральной девицы, прости, Господи, ее и меня… Как так вышло?..

Просить о том, чтобы ему была послана любовь, философ то ли застыдился, то ли побоялся. Но, ставя свечку Богородице, смотрел ей в глаза с надеждой. Ведь поймет, ведь пришлет кого-то на помощь… не может быть, чтобы и этот год оказался пустым, не должно так быть, иначе — опять душа будет гнаться за вещами сомнительными, за фантазиями и иллюзиями, и счастлива крохами, упавшими с чужого стола… А он… А он, если будет послано спасение, примет этот дар Божий, примет без рассуждений!..

Господи, неужели не прозвучит больше краткое и всеобъемлющее «люблю»?..

Глава 4. Новогодние подарки

Голицыны устроили замечательный праздничный ужин — как полагается, с жареными поросятами и преогромной запеченной свиной башкой посреди стола. На сей раз обошлось без рижан — позвали старших офицеров из Цитадели с женами и дочками (сыновья уже разлетелись по разным полкам). Был и Брискорн, общий любимец, именно он развеял хандру княгини, когда после двух первых перемен кушанья затеял подблюдные песни с фантами. Он сам встал посреди комнаты с большим серебряным подносом. Дети были в восторге, особенно когда Маликульмульк вынул из-под платка бумажную трубочку, развернул и прочитал:

— «Лежать на теплой печи, жевать с маком калачи».

Почерк был женский, но вроде незнакомый. Потом Екатерина Николаевна, блиставшая в красном бархатном спенсере, вынула свое предсказание: «Чашечка-поплавушечка сколько ни поплавает, все к бережку пристанет». Она смутилась, зарумянилась и бросила бумажку обратно на блюдо.

— Давно бы пора, — довольно громко сказала Аграфена Петровна, самозванная блюстительница хороших нравов в свите княгини. А Тараторка, ассистировавшая Брискорну, услышала и фыркнула. Это Маликульмульку не понравилось — ученица отчего-то была недовольна Екатериной Николаевной, и дело было вовсе не в безвкусице ее нарядов.

Горничные, одетые на русский лад, опять затянули: «кому вынется, тому сбудется, тому сбудется — не минуется», — и фанты были поднесены княгине. Ей досталось «Жить припеваючи, горя не знать», князю — «Порхала курочка у царя под окном, выпорхала курочка злат перстенек». Маликульмульк забеспокоился — по правилам гадания с подблюдными песнями кому-то выпадала и смерть. Если до сих пор плохие фанты не вытащили, значит, вот-вот кому-то будет весьма неприятно. Хорошо, что первыми к подносу выскочили дети…

Но обошлось, скверные пожелания «Идет мужик из кузницы, обтыкался насеками да просеками» да «Черный платок, горемычный годок» не достались никому. Потом девицы устроили суету, затеяли какие-то другие гадания, и он вернулся к столу, к тому углу, где вспоминали молодость Голицын, кирасирские полковники Ган и фон Дистерло, кирасирский генерал-майор Говен, драгунский полковник фон Дершау, инженерный полковник фон Миллер, командир Рижского гарнизонного полка, бывшего Булгаковского, Христофор Иванович Фирстенбург. Все они, кроме Федора Федоровича фон Дершау, и полковником-то ставшего три месяца назад, были люди пожилые, в службе — с шестидесятых годов, а генерал-майор Шиллинг, комендант Дюнамюндской крепости, — и вовсе с пятьдесят шестого, еще немного — полвека стукнет. Артиллерийский полковник Павел Карпович Шулиниус — ему ровесник…

Вся эта компания говорила на смешанном языке — в основном по-немецки, но отдельные афоризмы произносились и по-французски, а к князю старались обращаться по-русски. Маликульмульк посидел рядом, наслушался всяких военных слов и фамилий, понял, что тут он никому не нужен. Он стал озираться, чтобы найти себе хоть собеседника, хоть собеседницу, и обнаружил, что дамы сидят двумя кружками, а девицы пропали — и Тараторка в том числе. А дети, маленькие Голицыны и еще несколько мальчиков их возраста, ушли в малую гостиную, и оттуда доносятся то крики, то смех.

Вскоре все опять собрались у стола, но Тараторки не было. Она явилась минут двадцать спустя, села на свое место и уставилась в тарелку. Вид у нее был недовольный, но это бы еще полбеды. Маликульмульк, сидевший напротив, разглядел, что глазки у его ученицы заплаканные. Выходит, не ему одному праздник был не в радость.

Потом были тосты, подарки, восторги, объятия, поцелуи. Княгиня припасла для Маликульмулька письменный прибор с малахитом, Тараторка вышила ему кисет для табака, придворные дамы преподнесли переписанные ими ноты — «Аллегретто» Боккерини для скрипки и пианофорте, другие его творения. Сам он раздал им сладости и чудесные рижские марципаны в виде фигурок, главным образом барашков. И чувствовал себя неловко — поздравления-то он так и не сочинил, но никто и не удивился этому. Похоже, не то что комедии «Пирог», а даже банальных виршей от господина Крылова в этом обществе уже не ждали — и это было обидней всякого упрека.

И в тысячный раз он задал себе вопрос: почему? Искать оправдания несложно: в годы странствий чересчур был увлечен картами; потом, в Зубриловке и Казацком, отдыхал и даже настолько отдохнул, что родилась крамольная «Подщипа», вещь, словно бы не его пером написанная; в Риге, надо полагать, канцелярские дела мешают?

И вдруг Маликульмульк вспомнил, как Давид Иероним возмущенно рассказывал о покупательнице со славной фамилией Гердер. Явилась дама, на вид — из хорошей семьи, сопровождаемая другой дамой, часто делавшей покупки в аптеке Слона. Состоялось знакомство. Гриндель, обрадовавшись, спросил: не родственница ли, часом, Иоганну Готфриду Гердеру, прославленному философу и писателю, любимцу самого Канта, другу Гете? По возрасту дама могла бы и помнить его — он, живя в Риге, преподавал в Домской школе, потом стал помощником библиотекаря в городской библиотеке, даже читал проповеди в Домском соборе. Но она сильно удивилась: помилуйте, какой писатель, какой философ?!. Писатели — в Веймаре, в Страсбурге, в Риге писателя быть не может…

Может, судьба нарочно затащила Маликульмулька в город, где писателя быть не может? Тоже ведь достойное оправдание…

Ночевать он уехал к себе — убрался из замка довольно рано, чтобы утром прибыть, как велела княгиня, к завтраку. И, разумеется, опоздал. Он долго не мог заснуть — пытался понять, было ли равнодушие княгини и дам ответом на его молитву. Означало ли оно, что в жизни осталась одна писанина — канцелярская? Еще совсем недавно подшучивали, вызывали на словесные состязания, вместе с ним радовались смешным строчкам «Подщипы». И вот он в одночасье стал всего лишь начальником генерал-губернаторской канцелярии, приглашенным за стол потому, что князю угодно видеть своих подчиненных. А стихи и пьесы уже ни при чем…

Маликульмульк заглянул в комнату к Христиану Антоновичу. Доктору полегчало, и он уже сам смог выписать рецепт. С этим рецептом Маликульмульк собрался в аптеку Слона, но подумал, что надо бы взять с собой гостинцев. Давид Иероним всегда выставлял скромное угощение — ну, Маликульмульк и отправился на поварню, где должно было найтись немало лакомств с барского стола. Повар Трофим изготовил и бисквиты, сладкие пироги, и расстегаи, и всевозможное печенье — это все было «сухое пирожное», а вкуснейшее «мокрое пирожное» — желе, бланманже, взбитые сливки, картофельный, клюквенный кисель, который Трофим научился готовить в Риге, — подавалось порциями на особых тарелочках, и взять его с собой было, увы, невозможно.

Собирая гостинец, Маликульмульк невольно вспомнил выходца с того света. Тот проявил удивительное для бедняка гостеприимство — хотя можно ли считать бедняком человека в хорошей шубе и шапке? Неплохо бы ответить тем же, решил Маликульмульк и завернул в бумагу хороший кусок макового рулета. Этот рулет Трофим научился готовить уже в Риге.

Он вышел через Южные ворота, поздравил с новым годом часовых. Город был почти пуст, светел, даже чист — ночью падал снег. Маликульмульк пошел к аптеке Слона чуть медленнее, чем ходил обычно — он боялся при падении смять гостинцы в свертке, что держал под мышкой.

Ходить по крепости пешком было куда разумнее, чем ездить на извозчике. Извозчик годится, если нужно от замка ехать в Петербуржское предместье — сперва по относительно прямой Замковой улице, переходящей в Сарайную, потом — по прямой Известковой. А вот чтобы доехать до аптеки Слона, нужно так ловко сделать на крошечном пятачке два поворота, что лишь опытный орман не обдерет об углы свои дрожки или сани. Вот ее сиятельство прибыла как-то в карете с четвероконной запряжкой — так ехать пришлось вензелями, разворачиваться на Ратушной площади.

В аптеке обязательно должен был дежурить кто-то из учеников. Маликульмульк полагал оставить там большую часть гостинцев, а с меньшей, выйдя через Ратушную площадь на Господскую, быстро дойти до Конюшенной. Он загадал даже, что должно получиться ровно полтысячи шагов, и ежели такая круглая цифра получится, то, то… «Не искушай Господа своего», — сказал он себе строго. Гадания хороши для девиц на выданье, да и тех батюшка на исповеди за эти глупости ругает.

Почему-то мысль о Тараторке на исповеди вызвала в памяти лицо Анны Дивовой. Где она, что с ней? Маликульмульк не очень любил вспоминать свои ошибки — та часть его натуры, которая отвечала за былые грехи, была отдана в ведение Косолапому Жанно, для которого прошлое представлялось предлинным столом, уставленным тарелками и мисками, не более. Анна Дивова была ошибкой неприятной — он мог удержать эту женщину от опасной глупости, но сам повел себя по-дурацки, и счастье еще, что отделался купанием в холодном пруду.

В каждом человеке сидит некий бес-хранитель. Ангел-хранитель — он снаружи, он может выручить в беде. А бес-хранитель внимательно следит, как бы какое воспоминание не разбередило душу. И, словно солдат при шлагбауме, загораживает путь мысли и направляет ее по другой дорожке. Вот и сейчас он встрепенулся, вместо Анны подсунул лица ее маленьких племянников. И даже подсказал: надо бы им также снести новогодних гостинцев, тогда совесть будет совершенно чиста! Старому Дивову — фунтик табака, детям — лакомства. Вроде они на зиму одеты-обуты, этим сама княгиня как-то раз озаботилась. Вроде старик Дивов в надзирательской должности получает достаточно, чтобы прокормить внуков…

Прикидывая свой дальнейший маршрут с учетом похода в Цитадель, Маликульмульк обогнул Домский собор, вышел на Большую Новую улицу и уже видел окна аптеки и каменный барельеф со слоном над дверью, когда извозчичьи санки, катившие со стороны реки, подлетели так стремительно, что пришлось отскочить в сторону, и если бы не трость — возможно, шлепнуться в снег.

В санках сидели две женщины, закутанные так, словно собрались в Сибирь. Они выбрались, причем из-под длинных шуб показались валенки. Эти женщины, не обращая внимания на увесистого господина со свертком под мышкой и прочих прохожих, бурно ссорились по-итальянски.

— Мы сегодня же должны уехать отсюда! — требовала высокая дама. — Я не понимаю — ты на что-то рассчитываешь, крошка? Ты зря тратишь время!

— Я не могу оставить бедного Никколо!..

— Это я уже слышала! Пусть о нем заботится старый бес! Никколо столько денег для него может заработать, что он должен день и ночь сидеть у постели. А здесь мы очень быстро купим лекарства и сразу вернемся в гостиницу…

Возле дверей они оказались одновременно. Маликульмульк попытался блеснуть галантностью — дверь-то он дамам отворил, но сам же ее и загородил.

— Это вы? — спросила по-немецки Дораличе Бенцони. — Мы сидим в проклятой гостинице, ничего не знаем! Была ли в замке полиция? Что говорят эти дармоеды?

— Доброе утро, синьора, счастливого нового года, — отвечал Маликульмульк, также по-немецки, с единственным итальянским словом. — Новостей нет, полицейские сыщики ничего не могут понять.

— Скажите им, что маркиз ди Негри вернул себе скрипку. Вы единственный, кто в состоянии это понять!

Пока Маликульмульк обдумывал сей странный и сомнительный комплимент, Дораличе опять перешла на итальянский. И обе певицы, споря, вошли в аптеку Слона, а Маликульмульк — следом за ними.

— Счастливого нового года, сударыни, — бодро пожелал старший ученик, Теодор Пауль, которому заранее поручили торговать с утра, пока не придет герр Струве или Гриндель. — Что угодно?

— Вот это, — Аннунциата Пинелли протянула две бумажки и сразу ответила по-итальянски своей сердитой подруге: — Ты слишком хорошего мнения о синьоре Манчини! Ты не знаешь о нем того, что знаю я!

Маликульмульк насторожился.

— И чего же я о нем не знаю?

— Того, что он не родной отец маленькому Никколо, а всего лишь кузен его покойного отца! Только отец мог бы день и ночь выхаживать ребенка, а старик уже смирился с тем, что потерял своего кормильца. Он не станет спасать Никколо, нет, не станет! И родной отец не согласился бы принять скрипку от колдуна!

— Но если Никколо умрет — что он скажет маркизу ди Негри? — тут итальянка составила пальцы в кукиш и несколько раз ткнула этим кукишем перед собой.

— Ты думаешь, маркиз ди Негри его о чем-то спросит? — Аннунциата повторила этот странный жест.

— Спросит, конечно, не сомневайся! Он должен будет спросить! Не может же он открыто признать, что скрипки, которые он дает талантливым детям, выпивают из них жизнь.

— Хотела бы я знать, есть ли у старика бумага о том, что маркиз подарил Никколо скрипку. Мне кажется, когда речь идет о таких дорогих вещах, должны быть какие-то документы… — задумчиво сказала Аннунциата. — Если скрипка — собственность Никколо, то какое право имеет этот зловредный колдун задавать всякие вопросы?

— Такой бумаги у старого мошенника нет! И знаешь ли, почему?..

Тут Теодор Пауль, снявший с полки бутылочку с готовой микстурой, выставил ее перед дамами.

— Если угодно, я предложу дамам горячий кофей, — сказал он. — Сегодня прохладное утро, вам будет полезно согреться. А пока вы изволите пить кофей, я приготовлю другое средство.

— Да, конечно! — воскликнула Аннунциата.

— Постой, Теодор Пауль! — окликнул Маликульмульк ученика, собравшегося идти в задние помещения аптеки. — Скоро ли будут герр Гриндель и герр Паррот?

— Да они уже в лаборатории. На сей раз исследуют соленую морковку! — весело ответил Теодор Пауль. — Ступайте поглядите. Я впервые видел, как морковке ставят клистир! Ох…

Покраснев, он выскочил из помещения. Но итальянки не прислушивались. Они вернулись к спору о времени отъезда. Маликульмульк, делая вид, будто не слышит и не понимает, разворачивал гостинцы.

— Если мы немедленно отсюда не уберемся, старый дурак Баретти совсем сопьется. Я не думала, что от здешнего пива можно дойти до свинского состояния! — восклицала Дораличе. — Он пропьет все, что заработал, и опять по меньшей мере две недели будет ни на что не годен. И где прикажешь искать другого скрипача в этой Лапландии?

— Я не подозревала, что он такой отчаянный пьянчуга, — сказала Аннунциата. — Этот город плохо на него действует.

— Нет, не только город, хотя от здешнего холода я сама скоро буду лечиться крепкими ликерами. Его снабжает бутылками старый черт Манчини — у них, видите ли, вдруг зародилась дружба до гроба! Не удивлюсь, если тогда, в замке, этот шлюхин сын передал ему флягу тайком от нас; он знал, что за такие фокусы я надаю ему оплеух, и плевать мне на его возраст!

— Но они все четверо как-то умудрились напиться.

— Помяни мое слово, там не обошлось без Манчини. Это не маркиз ди Негри, это он сам — какой-то злой дух и высасывает жизнь из мальчика, а из наших музыкантов — последние остатки их вшивого разума!

Дверь, ведущая в задние комнаты, отворилась, на пороге явился Давид Иероним с самой счастливой физиономией.

— Добро пожаловать, любезный друг! Счастливого нового года! — обратился он к Маликульмульку. — И вам также, почтенные дамы. Сейчас Карл Готлиб принесет кофей, а Теодор Пауль составит лекарство.

— Благодарю, — ответила по-немецки Аннунциата и скинула с головы шаль. — Скажите, часто ли здесь бывает, что человек пьет пиво… от пива приходит в свинское состояние, и надолго?..

Гриндель сообразил, о чем речь.

— Мне известен только один случай, когда рижское пиво стало причиной большой беды, — сказал он. — Обычно оно способствует здоровью — посмотрите на наших дам, какие они пышные и румяные. Да, только один, и тот — совершенно мистический.

— Наконец-то вы заговорили про мистику, — заметил Маликульмульк. — А я думал, вам, как химику, даже и думать о ней грешно.

— Это особая мистика, очень полезная всякому, кто хочет развлечь дам. Я не слишком быстро говорю по-немецки? — спросил Давид Иероним. — Тогда извольте слушать. Если вы с Ратушной площади пройдете мимо Петровской церкви, то выйдете к Иоанновской церкви, они стоят напротив друг друга, и их разделяет лишь узкий ряд домов. Вы представили себе, где это?

— Да, — ответила за двоих Дораличе, еще сильно недовольная.

— Сказывают, шесть сотен лет назад завелась такая мода — людей в церковные и монастырские стены замуровывать. Причем находились волонтеры — сами желали себе такой смерти…

Итальянки, содрогнувшись, перекрестились.

— Раньше на месте Иоанновской церкви или чуть в сторонке был монастырь, который несколько раз пострадал от пожаров. И вот один монах вызвался быть замурованным, чтобы в посмертном своем бытии отгонять от монастыря огонь. Как не уважить столь полезной для всех просьбы! Несколько столетий монах исправно выбирался из стены и каждую ночь совершал обход храма. Те, кто видел его, доносили, что нравом он тих, спокоен и безмолвен. Но, видать, однажды он повстречался с привидением-новобранцем, которое сохранило от своей земной жизни бочонок пива. Пиво, надо полагать, тоже сделалось призрачным. И наш монах впервые после долгого воздержания его попробовал.

— Воображаю! — воскликнул Маликульмульк.

— Вот именно! Наш монашек очень скоро превратился в пьянчужку. Бочонок, наверно, был неиссякаемый. Кстати, куда девалось второе привидение, никто не знает. Видимо, страж монастыря бочонок у него отнял, а самого изгнал. И вот однажды в Рождественскую ночь монах напился до того состояния, когда сам черт не брат. Он спутал стены и стал слоняться у Петровской церкви, приставая к подгулявшей публике и рассказывая ей всякие непристойности. Наутро он осознал, что натворил, и, сгорая от стыда, исчез. И далее есть две равно занятные версии. Первая — он сидит где-то в подвалах, в обнимку со своим бочонком, и с горя пьет без просыпу, потому и не является более людям. Вторая — он отрекся от спиртного и сам на себя наложил кару — заключение с правом покидать темницу лишь раз в год, в Рождественскую ночь. Тогда он вылетает, бродит у Петровской церкви, где согрешил, и просит у людей прощения за свои непристойности. Но поскольку не все понимают, о чем речь, он, каясь в грехах, эти непристойности заново повторяет… Чем не идея для зингшпиля?

Маликульмульк рассмеялся, а певицы медлили — похоже, Давид Иероним употребил какие-то неизвестные им слова. Тогда Маликульмульк повторил последнюю часть истории и помедленнее, и попроще. Засмеялась Дораличе, слушавшая с большим вниманием. Аннунциата молчала и глядела в сторону. Маликульмульк повернул голову и увидел, что дверь, ведущая в задние комнаты, открыта, а на пороге стоит Паррот и тоже молчит.

— Счастливого нового года, любезный друг! — громко сказал ему Маликульмульк, чтобы покончить с тяжелой и какой-то двусмысленной тишиной. — Я принес гостинцы для ваших мальчиков. Княгинин повар прекрасно печет сладкие пирожки. Жаль, что наутро уже не осталось больших воздушных пирогов.

— Благодарю, — сказал Паррот. — Мальчики сейчас у родственников; когда я уходил, они еще спали. Праздники окончены, завтра мы возвращаемся в Дерпт. Простите, я должен следить за ходом опыта. Мое почтение, сударыни.

Дверь захлопнулась.

Маликульмульк посмотрел на Давида Иеронима, словно спрашивая: какая муха укусила Паррота? Но химик и сам был ошарашен.

— Что за опыт? — тихо спросил он и устремился вслед за другом. Маликульмульк остался с итальянками.

Аннунциата повесила голову. Дораличе помянула итальянских чертей, непотребные части тела и завершила тем, что, глядя на дверь, проворчала:

— Сукин сын, проклятый рогоносец…

В том, что театральные девки умеют знатно ругаться, Маликульмульк и не сомневался. Его только немного удивило, что Дораличе обозлилась на Паррота, который ей дурного слова не сказал.

Дверь отворилась, Аннунциата вскинула кудрявую голову, грудью подалась вперед. Но это Карл Готлиб принес поднос с кофеем и печеньем.

— Еще немного, и лекарство будет готово… О мой Бог, это откуда?..

— Бери, ешь, — сказал Маликульмульк. — Русские лакомства не хуже немецких. Угощайтесь, сударыни.

— Благодарю, — хмуро сказала Дораличе и взяла пирожок. — Скоро ли приготовят эту проклятую микстуру?

— Как ты можешь проклинать лекарство для Никколо? — напустилась на нее Аннунциата по-итальянски. — Твой злой язык уже наделал бед! Если ты в какой-нибудь день не назовешь кого-нибудь грязной шлюхой или засранцем, то просто страдаешь, как от запора!

— Это твой язык наделал бед! — отвечала подруге Дораличе. — Что ты наговорила бедному Баретти? И глаз у тебя дурной!

— Это у тебя дурной глаз!

Обе итальянки разом сложили кукиши и повторили уже знакомое Маликульмульку движение — словно отталкивали кукишем друг дружку.

— Если бы Баретти не напился как свинья, я бы не сбилась в дуэте! Что еще я могла сказать ему?

— При знатных господах! Слышал бы тебя этот красавчик! — Дораличе показала пальцем на закрытую дверь. — Дурой ты была, дурой осталась! Сколько я знаю Баретти, впервые он выпивает во время выступления. Обычно он ждет не дождется, пока уберется со сцены. Это Рига его испортила!

Тут только Маликульмульку почудилось, что фамилия «Баретти» недавно прозвучала, но — произнесенная мужским голосом. Это могло быть в Доме Черноголовых, когда он сговаривался с артистами? Могло, разумеется… но нет, было что-то иное…

Итальянки, как артиллеристы на поле боя, обменялись еще полудюжиной ругательных залпов, в которых Маликульмульк многих слов не разобрал — в творениях Гоцци и Гольдони он их не встречал.

— И пусть я верзила с мужскими ногами! — выпалила Дораличе. — Зато я не бегаю за рижскими красавчиками, как помешанная!

Ничего себе новогодний подарочек, подумал Маликульмульк, кажется, эта Аннунциата Пинелли влюбилась в Паррота. Она, конечно, хороша собой, но жениться на этаком сокровище — все равно что повенчаться с вулканом Везувием или Этной. С Этной, впрочем, повенчался Эмпедокл — взял да и прыгнул в жерло вулкана, оставив потомкам лишь свои сандалии. Странный этот поступок в свое время и удивил, и насмешил Маликульмулька — погибать так страшно лишь ради того, чтобы тебя после смерти почитали богом и приносили тебе жертвы; вообще философы Эллады были большими чудаками… Эмпедоклу Маликульмульк, впрочем, по-приятельски предоставил бессмертие — поселил его в своей «Почте духов».

— Пусть я помешанная — но давай останемся еще на день, розочка моя, голубка моя! Всего лишь день! Это очень важно, душенька моя! — заворковала вдруг Аннунциата. — Я должна увидеть его еще хотя бы раз!

— Красоточка моя, прекраснейшая в мире, Аннунциата-красавица, — запричитала Дораличе, схватив подругу за руки, — давай уедем завтра! Девочка моя драгоценная, мы поедем во Францию, там такие красавчики ходят по улицам сотнями! Ты найдешь себе самого лучшего молодчика, зачем тебе этот старый филин? Он только глядит, и как глядит — даже мне становится страшно, душенька моя!

— Нет, мы уедем только вместе с Никколо. Я боюсь за него, Дораличе! Если человек соглашается взять скрипку у колдуна — это неспроста. Говорят, у него целая комната, где лежат тридцать скрипок, и каждая загубила несколько человек. Днем маркиз спит в этой комнате, чтобы скрипки вдохнули в него новую силу. А ночью он собирает гостей. Я знаю одну женщину из Болоньи — она рассказывает, что дочь ее соседки умерла в восемнадцать лет, ее похоронили, а потом их родственник ездил в Геную и ночью видел девушку на улице, богато одетую. Ее звали Клариче Строцци, а родственника — Джулио Монтески! Это сотворил маркиз, накажи его Бог!

— Пресвятая Мадонна! — воскликнула Дораличе, крестясь.

— Нам нельзя уезжать. Пусть Карло и Джакомо едут, они безбожники, нам нельзя. Если оставить их тут вдвоем, старика и Никколо, — Никколо погибнет! Старый бес просто не захочет его лечить! Ведь пользы от него теперь никакой — не явится второй маркиз ди Негри, чтобы дать вторую скрипку Гварнери дель Джезу.

И опять были сложены кукиши — для обороны от аристократического имени ди Негри.

Вышел Карл Готлиб с большим флаконом темного стекла.

— Вот лекарство, сударыни…

Дораличе сразу схватила флакон, а Аннунциата достала из-под шубы кошелек и стала отсчитывать монетку за монеткой, поглядывая на приоткрытую дверь. Но Паррот не вышел, и итальянки покинули аптеку — Аннунциата неохотно, а Дораличе с большим облегчением.

Облегчение испытал и Маликульмульк — все это время он делал вид, будто изучает надписи на банках.

Минуты две спустя в дверь выглянул Давид Иероним.

— Они ушли?

— Ушли.

Маликульмульк сам удивился, как горестно произнес это. Гриндель вышел, притворил дверь и уселся на стул.

— Нет, конечно, Георг Фридрих прав, они не пара, — задумчиво сказал химик. — Совсем не пара. Вы можете вообразить их семейную жизнь? Он пишет диссертацию о взаимодействии физики и химии в фармакологии, а она распевает арии! А дети? Детям нужна женщина, которая заменит мать, а эта госпожа Пинелли — неизвестно даже, умеет ли она сварить хоть пшенную кашу!

Он запустил руки в шевелюру, взъерошил ее отчаянно и вдруг закричал:

— Ну, допустим, она красавица! И что же? И что же?!

Маликульмульк сперва удивился было — Аннунциата могла почесться привлекательной, но уж никак не красавицей. Она была пухленькой, белокожей — но, коль на то пошло, черты лица Дораличе были правильнее, хотя она скорее напоминала древнегреческого атлета и профилем, и кудрями, и взглядом. Он чуть было не спросил: «Отчего ж красавица?» — и вдруг все понял.

Аннунциата была права — ей требовался еще один день. По одному тому, как Паррот чересчур решительно избегал ее, певица поняла — он недолго будет сопротивляться, нужна лишь настоящая встреча, без посторонних.

Еще один новогодний подарочек, подумал Маликульмульк, — влюбленный Паррот. Да что за время такое — все с ума посходили, Тараторка совсем заневестилась, будет теперь с ней хлопот, а кто-то даже предавался страсти в башне Святого духа! Бежать, бежать прочь от безумцев!

Он сказал Гринделю, что опаздывает на встречу, схватил маковый рулет и фунтик печенья, выскочил на улицу и довольно быстро, почти бегом, добрался до ратуши. Там он перевел дух.

Праздник для горожан почти завершился. Еще продавали в нарядных киосках сладости детям — да только детей было на площади немного. И маленький оркестр не играл на помосте. И свечи на елке не горели. Маликульмульк вспомнил: главный праздник рижан не Рождество, а Масленица, вот когда они гуляют две недели с шумом и гамом. Недолго ждать осталось, время бежит быстрее, чем хочется и философу, и начальнику генерал-губернаторской канцелярии.

Он шагал, считая по привычке шаги, и сперва усмехался — вспоминал свой побег из аптеки, а потом задумался. По случаю праздника у полиции довольно хлопот и без знаменитой скрипки. Она не найдется еще день, еще два — и сколько же итальянцы будут сидеть в Риге? До морковкина заговенья? Тот, кто утащил скрипку, очень хорошо рассчитал — во-первых, не будет больше концертов в Доме Черноголовых, так что магистрату на судьбу скрипки начхать, во-вторых, артисты спешат, у них другие контракты. А когда уедут Риенци и Сильвани, Пинелли и Бенцони с квартетом, никто и не подумает беспокоиться о Никколо Манчини и его батюшке; пусть живут в «Лондоне», коли им больше некуда деваться, пусть ждут, что рижская полиция совершит чудо…

Но как же скрипку вынесли из замка?

Позвольте!.. А что, коли она до сих пор обретается в замке? Когда кончится суета и уедут итальянцы — тогда ее и вынесут. А где именно? А нетрудно догадаться! Там, куда никто по доброй воле не полезет, кроме взбесившегося философа.

Так кто же прокрался в башню Святого духа? Какая отчаянная дама исхитрилась незаметно вынести скрипку из комнаты музыкантов, добежать до башни, вспорхнуть по лестнице… Нет, вопрос нужно поставить иначе: какая дама настолько хорошо знает план замка, чтобы отважиться на такое опасное предприятие?

Если скрипка спрятана в башне, то, значит, не влюбленная парочка забралась в разоренное жилище философа, а просто дама, засовывая скрипку в потайное место, обронила свою шелковую розочку.

Ломая голову над загадкой, Маликульмульк дошел до Конюшенной. Много лет назад и тут богачи селились — там, подальше, стоит дом Рейтерна, известного тем, что давал деньги в долг самому шведскому королю; а ближе к реке — презабавный дворец Данненштерна: купец решился одним выстрелом убить двух зайцев, и если смотреть со стороны улицы, то дом его — воистину двухэтажный дворец с парадным входом, большими окнами, разнообразной лепниной, а если зайти сбоку, то видно, что под высоченной крышей над роскошными апартаментами разместился настоящий пятиярусный купеческий амбар с неизменной лебедкой.

Перейдя Конюшенную наискосок, Маликульмульк вошел в знакомую калитку, протиснулся меж сугробов, отворил дверь, впустив заодно в дом кошку, и вслед за ней поднялся по лестнице.

Пока Маликульмульк стучал в запертую дверь выходца с того света, кошка преспокойно наблюдала за ним, а вот когда он понял, что хозяин не спит, а где-то бродит, кошка и подала голос. Она поскребла когтистой лапой по стене, Маликульмульк пригляделся и понял, что это не стена, а оклеенная одинаковыми с ней обоями дверца, судя по величине — от кладовой. Он, усмехнувшись, толкнул дверцу и увидел довольно светлое и даже не очень заставленное рухлядью помещение. Прямо перед ним было застекленное окошко порядочной величины — в аршин высотой, в три четверти аршина шириной. И оно куда-то выходило…

Согнувшись на всякий случай чуть не вдвое, Маликульмульк протиснулся в кладовую и выглянул в окошко. Оно выходило во двор — но не тот, через который он шел меж сугробов, а какой-то иной. Разобрать подробности было трудно — окно снизу замерзло, да и сверху было исчеркано ледяными штрихами. Пришлось открыть — но пейзаж двора ничего не сказал Маликульмульку. За невысоким забором, почти загороженное стеной соседнего дома, виднелось какое-то строение, вроде бы зеленоватое.

— Уголь… — произнес Маликульмульк. Ему нужен был хороший кусок угля, чтобы пометить это окошко и потом, подойдя к дому докторовой кузины, установить — видно оттуда крыльцо или же не видно. Выходец с того света вел себя достаточно подозрительно, чтобы проверить его причастность к покраже скрипки.

Тут внизу хлопнула дверь. Маликульмульк, едва не снеся своей мощной фигурой полки со старыми горшками, быстро развернулся и выбрался из кладовой. Он чудом вспомнил о свертке с гостинцами и не оставил его на подоконнике.

— Любезный друг! — сказал выходец с того света. — Ежели б я знал! Я ходил на почтамт. Разумеется, он закрыт — кто в такой день с утра потащится за письмами? Но это одна из моих маленьких радостей — к тому же я жду важных сообщений.

— Я хотел поздравить вас с наступившим новым годом, — отвечал Маликульмульк. — И пожелать вам счастья.

— Я вижу особый смысл в том, что счастья желаете мне вы, господин Крылов. Нам предстоит нелегкий совместный труд. Судьбы наши сходны, но мне пришлось труднее, чем вам, зато я проложил для вас дорогу. Сейчас сварю кофей с кардамоном…

Тут солнце заглянуло наконец в комнатку и осветило стол со всем хозяйством чудака: сухарницей, спиртовкой, штативом для трубок, явно самодельным, прочим имуществом.

— Это знак, — объяснил хозяин. — Солнце всегда подает верные знаки. Мы с вами жили в мрачном подземелье, где по закоулкам слоняются бесы. Я выбрался первым и поставил задачей своей истребление бесов. Теперь и вы покинули тот свет, умерли в нем и для него, чтобы воскреснуть на этом свете. Вы все еще никак не поймете, о чем я толкую?

Маликульмульк задумался. Невозможно было представить, что этот чудак говорит о том же самом, что изобрел для себя философ: о «прошлой жизни», где Маликульмульк обретался на страницах журнала, зато жил и действовал Иван Андреевич Крылов. Прошлая жизнь — полет кувырком меж театральной дирекцией, типографиями, сценами для трагедий и комедий, гостиными знатных особ (и Княжнина, который в литературном мире — весьма знатная особа!), Санкт-Петербургом и Гатчиной, репетиционными комнатами, где нужно было сидеть, пока выпевали арии и дуэты оперы «Инфанта Заморы» в его переводе — на случай, если выявится сочетание звуков, которое пропеть невозможно и нужно переделать слова. И он сидел, пребывая в самом восторженном состоянии духа, как оно и полагается в восемнадцать лет…

— Возможно, я уже понял вас, — сказал Маликульмульк. — У меня точно была прежняя жизнь, которую я покинул… проще сказать — сбежал… Но я не хотел бы говорить об этом.

— Да, я это имел в виду, — сказал выходец с того света спокойно и серьезно. — И я сбежал, и я поставил крест на былых проказах. И для меня эти столичные затеи, отнявшие столько времени и сил, ныне — тот свет с чертями, разве что без сковородок. Я родился для новой жизни и новых дел, вы также сейчас в состоянии младенца, покидающего темноту и тесноту материнского чрева. Мы станем друзьями, это решено. Мы рука об руку станем выполнять наши новые задачи — вы не бойтесь, драгоценный мой Иван Андреевич, уж позвольте так себя именовать! Не бойтесь! Главная-то задача у нас прежняя — утверждение добродетели и гибель пороков. Только мы наконец точно знаем имя главного своего врага. Я здесь оказался неспроста. Я ждал вас…

— Я не совсем понял, что за войну вы затеваете, сударь. Кофей!.. — воскликнул Маликульмульк, и выходец с того света стремительно снял кофейник со спиртовки, не позволив выплеснуться ароматной гуще.

— По трубочке? — спросил он.

— По трубочке, — согласился Маликульмульк. — Вы режьте маковый рулет, а я добуду в печи огонек.

Печка с утра была протоплена, и тлеющие крупные угли, по которым бродили алые сполохи и серые тени, могли еще дать пламя. Маликульмульк, сняв шубу, опустился на корточки и стал шевелить их лучинкой. Убедившись, что чудак занят рулетом, он выкатил на пол подходящий уголек. Спрятать было вроде некуда… а в рукав? Если в рукаве может поместиться чуть ли не целая колода, то уголек с грецкий орех — видимо, тоже.

Маликульмульк знал многие приемы шулеров, иные сам учился исполнять, вот только у него не было в рукаве тесемки и прочих приспособлений, да и уголь был еще горяч. Он откатил свою добычу к стене, где она была бы незаметна.

— Итак, о войне, — сказал выходец с того света. — Это все та же война, которую все мы ведем смолоду, и вы в ней были одним из лучших полководцев. Тогда она звалась войной просвещения с пороками. Разделим эту формулу на две части. Насчет пороков ни у вас, ни у меня сомнения нет. Они губят человечество, их необходимо уничтожать. Я читал ваши «Похвальные речи» — Ермалафиду, науке убивать время, дедушке. Я был в восхищении — сколько остроты и сколько благородной ярости!.. Ваша душа кипела страстью уничтожать пороки — моя также… Но годится ли для сей благой цели просвещение?

— То есть как это — просвещение не годится? — спросил потрясенный Маликульмульк.

— Совершенно не годится, совершенно! Ибо удары его не достигают цели, а само оно плодит все новые и новые пороки! Вот вам умозрительный пример. Человек просвещенный должен познать жизнь и самого себя, а не только загрузить свою бедную голову цитатами из Платона и Аристотеля. Жизнь наша в некоторых своих проявлениях такова, что говорить о них не принято. Но просвещение ведь всюду должно сунуть свой длинный нос! Можете ли вы вообразить книгу, в которой подробно описано, как должно происходить сношение между мужчиной и женщиной? Не французское фривольное безобразие, а научный труд, обязательный для изучения в школах и университетах?

— Боже упаси! — Маликульмульк даже покраснел.

— Отчего же?

— Да ну вас… — ни говорить, ни даже думать об этих материях Маликульмульк не желал. Слишком широка и глубока была пропасть между тем, что испытывала воспарившая душа, и тем, как пыталось соответствовать ее полету тело.

— Вот то-то же! В просвещении много таких сюрпризов. Сделать просвещение своим ремеслом может разве тот, кто собирается благодаря ему набить карман и вовсе не вникает в подлинный смысл своих действий. Взять ту же типографию — человек, обуреваемый идеалами просвещения, напечатает, чего доброго, «Путешествие из Петербурга в Москву»…

— Вы его читали? — удивился Маликульмульк. Судьба опальной книги была печальна — не так уж много экземпляров уцелело.

— Читал. Бездарная вещица. Задумана отменно, исполнена прескверно. А все почему? Потому что автор для идей просвещения не придумал ничего лучше, как пустить в дело слог чуть ли не времен Тредиаковского. Решил, что так оно внушительнее выйдет. А человек без идеалов будет преспокойно печатать французские модные картинки и трактаты по ботанике. Одно для кармана полезно, другое — для разумного просвещения. Хотя без трактата по ботанике прожить можно. Наши добрые поселяне безграмотны, но это не мешает им сеять и жать пшеницу с рожью. От просвещения более вреда, чем пользы, и вы сами это поняли.

— Я?

— Да, Иван Андреич. Потому и махнули рукой на все эти игрушки. Я ведь за вами следил издалека, я все ждал — что же из этого получится? Когда человек со стойкой моралью и верными принципами — такой, как вы! — пускает в ход заведомо негодные средства, чтобы обуздать пороки и насадить всюду добродетель, это обыкновенно плохо кончается. Простите за грубость — сколько раз судьба щелкала вас по носу? Сколько раз говорила вам: не лезь, не трать время, не усердствуй? А все потому, что вы не своим делом занимались. Вам, по вашему-то уму, по вашей благородной душе, иное дело предназначено!

— И какое же? — спросил Маликульмульк, впав в удивительное беспокойство. Ведь прав был выходец с того света! Комедии, журналы, оды — все оказалось не то, все потерпело крах, а Большая Игра — утешение, конечно, спасительное, да только не от хорошей жизни, и уж с моралью ничего общего не имеет.

— Стоять на страже! Да! Стоять на страже! Вы молоды, вы сильны духом! Бросьте вы сражаться со своим прошлым — оно давно на том свете, а вы, слава Богу, на этом! Я ж толковал вам — сам через все это прошел. Я довольно пахал на ниве просвещения и в конце концов ощутил себя неким бессмысленным волом — тащу и тащу эту соху, которая вскрывает пласты земные за моей спиной, а что из этого выйдет — то мне неведомо! И не попрет ли из тех пластов дурь, не попрет ли сатанинское зло?..

— Федор Осипович! — воскликнул Маликульмульк радостно.

— Признали! Слава те Господи, признали!.. А времени-то сколько прошло?! Мы ведь познакомились в восемьдесят восьмом…

— «Утренние часы»! — вспомнил Маликульмульк рахманиновский журнал, с которого все и началось — сперва пописывал для Рахманинова, снабжал его всякими забавными мелочами и переводами, год спустя вместе затеяли «Почту духов».

— Да, да! А я как раз выпустил «Чтение для прекрасного пола»! Весьма просветительское чтение, кстати! Именно тогда, как сейчас помню…

— И «Петр»!..

— Да, «Петр»! Только Голиков меня опередил со своими «Деяниями Петра Великого», его Новиков стал издавать… Что, верно ли, что Голиков скончался?

— Еще весной.

— Царствие небесное. Вот тоже человек жертвой просвещения пал… Дал клятву написать историю Петра — и ничего, кроме того, во всю свою жизнь не ведал, одни архивные бумажонки. А я, старый дурак, для всех трудился, всех светом просвещения озарить желал — да ведь и вы, Иван Андреич, тот же замысел лелеяли?

Маликульмульк покивал — теперь в его мыслях окончательно совместились выходец с того света и деятельный господин из типографии, издавший «Детский месяцеслов», презанятную книгу для общего образования, с историческими, географическими, астрономическими статьями, которую Маликульмульк тщетно искал в Риге для маленьких Голицыных — взамен забытой в Зубриловке. Вспомнил он и журнал Федора Осиповича «Зеркало света», и другой его журнал — «Лекарство от забот», и третий — «Российский Магазин», который издавался совсем недавно… недавно?.. Ох, нет…

Это было еще до бегства из Санкт-Петербурга, задолго до бегства. Это было, когда три друга, казалось, скованные дружеством своим навеки, — господа Крылов, Рахманинов и Клушин, — вздумали, сговорившись с актерами Дмитревским и Плавильщиковым, издавать журнал «Зритель». И Федор Осипович тоже тогда чем-то помогал, вот отчего он застрял в памяти рядом с наборными кассами и типографскими прессами. Это был последний взлет — типографская компания «Крылов со товарищи». Это был наивысший взлет дружбы…

Господи, чего только не было в том «Зрителе»! «Ночи», «Каиб», «Речь, говоренная повесою в собрании дураков»… Предупреждали же добрые люди — угомонись, Ванюша, угомонись! Но как же угомониться, когда сражаешься плечом к плечу с друзьями, братьями? Доигрался — журнал продержался полгода, после чего по личному приказу государыни в типографии был произведен обыск, изъяты рукописи. Но карательных мер не последовало, и Сашка Клушин, первейший друг и брат, сказал: «Хватит дразнить гусей, наше следующее издание давних ошибок повторять не будет, понял ли ты, Жан?» И точно, «Санкт-Петербургский Меркурий» старых ошибок не повторял — он собственных понаделал. Задира Клушин решил, что главный товар на рынке, куда они прорывались, — скандал. И сцепился с Карамзиным и его «Московским Журналом», а это было опасно — сам-то Карамзин исполнен достоинства, он в склоку не полез, а вот поклонники его и последователи сгубили «Меркурия» очень просто — отказались его покупать.

Тогда-то Сашка и принял от государыни деньги для заграничной поездки. Предполагалось, что он изберет себе достойный университет и там на несколько лет застрянет. Он же, успев чуть ли не в последнем номере «Меркурия» тиснуть благодарственную оду, доехал до Ревеля — и там неожиданно для самого себя удачно женился на немочке, более того — баронессе. Это было в самом конце девяносто третьего года…

Видимо, между Маликульмульком и Федором Осиповичем действительно вдруг возникло и духовное родство, и единение душ. Оба смотрели друг на друга влюбленными глазами — и вдруг Федор Осипович спросил:

— Иван Андреич, нет ли новостей от Клушина?

— Я давно с ним не встречался, — отвечал Маликульмульк.

— Жаль, я бы как раз хотел возобновить давнее дружество. Он ведь, сказывали, оставил глупости и продвигается по служебной лестнице. Я от души порадовался за него — ведь он год назад произведен в коллежские асессоры!

Маликульмульк ответил не сразу. Чтобы вознестись до коллежского асессора, Сашке пришлось сперва стать цензором театральных сочинений при дирекции императорских театров. Замечательная должность для бывшего вольтерьянца и вольнодумца! Ничего лучше не придумать, как бывшему драматургу, писавшему прекрасные смешные комедии, стать пугалом для других драматургов! Об этом и вспоминать-то не хотелось.

Хотя была в тех комедиях некая червоточинка. Маликульмульк, пусть и воображал себя порой либертином, не любил пошлых намеков, Клушину же без них жизнь не мила. Публике нравится, особливо когда актеры с блеском преподнесут, и в головах исправно застревает, даже в Маликульмульковой… «Не хвастаясь, сказать: я для любви рожден, и с лишком есть во мне, что надобно для жен…» Тут — пауза, хитрая усмешка лицедея, жест — не то чтоб совсем непристойный, а вроде того, — и вот уж до последнего тугодума в зале дошла соль, все хохочут и бьют в ладоши…

— А вы все еще душой на том свете, — заметил догадливый Федор Осипович. — Ничего, с Божьей помощью выкарабкаемся. Пейте кофей, любезный друг. Могу также предложить бальзам. Сам его не пью, а сказывали, его можно подливать в кофей. И еще по трубочке, по трубочке!

Был и бальзам в количестве унции на чашку — действительно, приятное сочетание, были и трубочки, было и приятельское объятие на прощание. Лишь на улице Маликульмульк вспомнил, что забыл про уголек.

Он ловко придумал — пометить окошко снаружи, нарисовать хоть большой скрипичный ключ, и тогда, прогуливаясь возле дома докторовой кузины, внимательно поглядывать по сторонам. Но выдумка оказалась нелепа — Федор Осипович не тот человек, чтобы разбойничать. Понять бы еще, какая нелегкая занесла его в Ригу… Да какая бы ни занесла — есть человек, который неподдельно рад встрече с господином Крыловым. Этот человек не знает, что господин Крылов распался на две ипостаси, и в гостях у него был пребывающий в безделье философ Маликульмульк; Бог даст, познакомится еще и с Косолапым Жанно…

Встречу Маликульмульк счел доподлинным новогодним подарком с небес. Просил же (бессловесно просил!) о близкой душе — получай близкую душу, причем с ангельской усмешкой: до чего ж ты, братец, недогадлив…

Теперь следовало заглянуть в Рижский замок — взять гостинцев для Дивовых. Заодно разведать обстановку — поостыла ли княгиня?

Обстановка была неприятная — княгиня, отменно державшаяся за столом, оказывается, прихворнула. Исполнила обязанности знатной хозяйки дома и слегла. Придворные дамы были сильно озабочены, показывали в каждом движении тревогу, как будто благодетельница изволила лежать на смертном одре. И только Екатерина Николаевна сбежала от этой суеты. Узнав, что Маликульмульк собрался в Цитадель, она вдруг напросилась в сопровождающие.

Маликульмульк не был высокого мнения о Екатерине Николаевне. Высокая плотная дама с тонким голоском — что может быть смешнее? Ее любовь к музыке тоже принимала какие-то забавные формы — она полагала, что музыка ей к лицу, как к лицу шаль или шляпка. Однако ж до Цитадели недалеко, и если она вздумала навестить какую-либо свою приятельницу из офицерских жен, то приличнее идти с кавалером — женщина, разгуливающая одна, уважения у прохожих не вызывает.

Расстались они у Петропавловского собора, откуда уж было недалеко до квартиры Дивовых. Екатерина Николаевна вошла в храм, а Маликульмульк издали увидел среди играющих детей маленьких Дивовых. Он направился к ним, позвал — и Митя Дивов побежал к нему, таща за собой салазки. Это радовало — если старик покупает внукам салазки, значит, дела у него пошли на лад.

— Вот, возьми, отнеси домой, это от их сиятельств и от меня, — сказал Маликульмульк. — Сразу отнеси, а то старшие мальчишки отнимут.

— Сейчас снесу, Иван Андреич.

— А что, от Анны Дмитриевны не было вестей?

— Не было.

Маликульмульк вздохнул — его совесть была нечиста. Можно было удержать женщину в Риге, если бы хватило ума спокойно посидеть в обеденном зале «Иерусалима» и дождаться Паррота. У этого человека была удивительная способность направлять людей по верному пути.

Нужно было придумать, чем занять остаток дня. И Маликульмульк решил, пообедав с Голицыными, сходить в гости к фон Димшицу. Шулер предлагал вместе навестить барона фон дер Лауниц — и с этим неплохо бы поспешить, пока барон в «Петербурге», а не уехал в свое имение. Может статься, удастся напасть на след украденной скрипки. Ведь стыд и срам — кража в резиденции генерал-губернатора, которую раскрыть невозможно!

Маликульмульк себя сыщиком не считал. Но эта история ему настолько не нравилась, что быстрый ум философа невольно поворачивал ее то так, то этак, подставлял на место виновника то злодея, снявшего шубу с доктора Шмидта, то кого-то из лакеев, то кого-то из гостей. Плоть обожала блаженное безделье, а ум все же нуждался в движении. И сильно ему, уму, не нравилось, что фон дер Лауниц поселился напротив замка. С одной стороны, где ж еще жить барону, как не в лучшей рижской гостинице? С другой — так и мерещится темная фигура, что под веселым снегопадом пересекает угол замковой площади, и епанча на ней — черная, плещущаяся, и под епанчой — скрипка, и влетает эта почти крылатая фигура в гостиничные двери…

А в другой гостинице, в «Лондоне», лежит сейчас Никколо Манчини. Просто лежит — и дышит. Пока еще дышит. А старый Манчини сидит рядом, возводит к потомку черные жалобные глаза под трагически надломленными бровями и клянет сатанинского некроманта — маркиза ди Негри. Скрипка, улетев по воздуху, отнесла маркизу жизненные силы музыканта, дело житейское… И хорошенькая Аннунциата заглядывает, приносит питье, пытается сказать что-то ласковое… Впрочем, они с Дораличе, кажется, уедут в ночь или завтра утром…

Бедная Аннунциата!

Странно устроена человеческая голова, особенно философская — какие-то в ней образуются причудливые связи. Маликульмульк не собирался жалеть влюбленную певицу, но зрение послало некий сигнал в область головы, где располагается жалость. Что это было такое? Маликульмульк, задумавшись, не осознавал того, что проплывает перед глазами, однако зрение было начеку.

Философ опомнился, мир обрел звуки и движение. У паперти Петропавловского собора стояла Екатерина Николаевна, сгорбившись, закрыв лицо муфточкой. Вид у нее был прежалкий.

Маликульмульк остановился, размышляя: подходить, не подходить? Сунешься вот этак сдуру — и наслушаешься гадостей.

Но первое утро нового года, которому полагается для всех быть радостным, вступило в дисгармонию с Екатериной Николаевной. Гарнизон Цитадели, кроме тех, кто стоял в караулах, наслаждался солнечным зимним днем, смеющиеся женщины перебегали из дома в дом с узелками, в которых угадывались тарелки и миски с лакомствами, возле храма играли и возились в снегу дети, прогуливались довольные жизнью артиллеристы, драгуны и кирасиры, а женщина в беличьей шубке, кажется, плакала.

Маликульмульк все же решился и подошел к ней.

— Екатерина Николаевна, позвольте, я провожу вас в замок, — тихо сказал он.

— Да, проводите… — и дама ухватила его под локоть, засеменила по утоптанному снегу остроносыми меховыми туфельками с большими шелковыми бантами. Они были нелепой парой — он шагал вразвалку, косолапо, как большой и тяжелый медведь, она жалась к нему, пытаясь как-то соответствовать колебаниям его тела. Хорошо, что до мостика через ров было недалеко, а там уж — и Северные ворота.

Она сразу уловила мысль Маликульмулька — войти в замок через Северный двор и пробраться в свою комнату незаметно.

— Иван Андреич… — жалобно сказала она. — Не знаю, как вас благодарить… Мне сейчас очень плохо… Я сделала то, чего не должна была делать, и что теперь будет — непонятно… Наверно, я должна все рассказать ее сиятельству… но это такой стыд, такой стыд… А ведь только ее сиятельство поймет… Ох, что же будет?..

С этими словами она устремилась в арку ворот. Маликульмульк остался в размышлениях: что же могла натворить эта особа? Впрочем, разбираться в ее проказах он вовсе не желал и сам явился в замок через Южные ворота.

За обеденным столом собрались немногие, княгиня велела подать кушанье в опочивальню, князь сидел мрачный, чада и домочадцы притихли, Екатерина Николаевна также отсутствовала, Тараторка смотрела на всех исподлобья. На столе были остатки вчерашнего пира — Трофим наготовил всего столько, что еще на неделю бы стало кормиться. Но сам стол имел несколько траурный вид — после вчерашней роскоши, живых цветов, раскиданных по скатерти, огромных хрустальных ваз с фруктами и вареньями, больших парадных жирандолей со спермацетовыми свечами все было очень скромно, без излишеств.

Праздник, каким бы он ни был, по сути завершился. Со следующего дня начинались труды — в том числе и война с рижской Управой благочиния, которой пора бы уже заняться поисками скрипки всерьез. Допустим, во время праздников у полицейских другой суеты хватало, но сейчас скрипка должна стать их самым неотложным делом. И князь, всем видом показывая озабоченность, явно готовился к завтрашней стычке. На Маликульмулька он даже не глядел, ни разу к нему не обратился, и философ вновь ощутил свою вину: в самом деле, это для гостей прием — возможность отдохнуть и повеселиться, а «послушай-ка, братец» должен на таком приеме трудиться не за страх, а за совесть.

Как часто бывало в подобных случаях, философа заслонил своей широкой спиной Косолапый Жанно и принялся тащить к себе в тарелку со всех блюд, поливать из всех соусников. Затем он откинулся на спинку стула, соображая — что там в желудке делается? Провалилась ли уже закуска куда-то в глубины брюха, освободилось ли место? Для Косолапого Жанно это были очень важные соображения: вот так переоценишь свои силы — а потом и процветай безвылазно в нужнике.

Все уже ели сладкое, а он еще загружал желудок жареной свининой, на которую никто, кроме него, не покусился; Косолапый Жанно соответственно домашней табели с рангах сидел обыкновенно на том конце стола, где маленькие Голицыны и их воспитатель-аббат да еще Христиан Антонович, а среди них не было любителей жирного мяса. Разумеется, изгваздал на пузе фрак, вынужден был, встав из-за стола, отдать его Глашке, но это было поводом уединиться в малой гостиной. Немного отдохнув на диване от чревоугодия и получив вычищенный фрак обратно, разве что с влажным пятном на видном месте, он собрался в короткий путь.

Замковая площадь была располосована протоптанными в снегу дорожками. Маликульмульк выбрал ту, что вела к дверям Петровского лицея и, обогнув здание, пошел закоулками, обошел Алексеевскую церковь и увидел здание Дворянского собрания. Тут уж было недалеко до обувной лавки, о которой говорил фон Димшиц.

Лавка оказалась закрыта, но Маликульмульк сообразил поискать фрау Векслер на втором этаже. Там она и оказалась — сидела в маленькой гостиной, одетая по-домашнему. При ней находился фон Димшиц в шлафроке, что прямо показывало его должность при хозяйке дома. Это немного удивило Маликульмулька: что, казалось бы, за унылый урод с вечным стаканом целебного отвара в руке, а дамам приятен…

— Приготовь нам кофею, любовь моя, — сказал картежник. — Садитесь, господин Крылов. Я бы охотно угостил вас вариациями Хандошкина, но еще не вытвердил их как полагается.

— Вы играете Хандошкина? — удивился Маликульмульк. Сам он был знаком со знаменитым скрипачом и даже получил от него в подарок нотный альбомчик с длинным названием: «Шесть старинных русских песен, с приложенными к оным вариациями, для одной скрипки алто-виолы, сочиненных в пользу любящих играть сего вкуса музыку придворным камер-музыкантом Иваном Хандошкиным, изданные в Санкт-Петербурге, 1786 года».

— Отчего бы нет? Конечно, я не виртуоз и не творю чудес с нарочно расстроенной скрипкой, как он это проделывал. Любопытно, мог бы это повторить Никколо Манчини?

— Я думаю, если бы он слышал исполнение Хандошкина, то смог бы. А объяснять, что скрипка была перенастроена из квинтового настроя в квартовый…

— Вы в этом уверены? — оживился фон Димшиц. — Я всего два раза слушал этого виртуоза, но именно тогда он не проделывал кундштюков с расстроенной скрипкой!

— Эту загадку многие пытались разгадать. Ясно одно — он пытался добиться от скрипки необычного тембра и, наверно, всякий раз вносил этот разлад по-новому. Он, скорее всего, и сам теперь не вспомнит этих проказ, — Маликульмульк усмехнулся. — Я полагаю, Манчини просто не понял бы, чего мы от него добиваемся. Он — фанатик изощренной игры, возможно, сам пробует что-то писать, я бы не удивился. А тут — опыт, кундштюк, дерзость, насмешка…

— Да, мальчик не насмешник. Он чересчур серьезен для своих лет… — фон Димшиц вздохнул. — Я сам с юности хвораю, но пытался жить так, как полагается по возрасту. А бедное дивное дитя не знает ничего, кроме музыки…

Маликульмульк напрягся — в этой беседе прозвучало нечто важное. Какая-то мысль, которую стоило бы развить, родилась — и упорхнула. И эта мысль родилась у него самого!..

Фрау Векслер стала накрывать кофейный стол — со всеми блюдечками, вазочками, чашечками, салфеточками, от которых без ума немецкие фрау. Маликульмульк никогда не понимал, как белизна салфеток может сделаться смыслом жизни.

— Любовь моя, мы сегодня поужинаем в «Петербурге», — сказал подруге фон Димшиц. — Пока фон дер Лауниц не сбежал к своим пейзанам, нужно нанести ему визит — глядишь, он в Риге и задержится.

— Я, собственно, это имел в виду, — согласился Маликульмульк. — А пока мы могли бы сыграть в ломбер, к примеру.

Ломберный столик он уже приметил в углу гостиной. А шкатулка, стоявшая на нем, явно содержала в себе карты, мелки, жетоны и прочее добро, необходимое в игре.

— Забавно, что мы раньше не встретились, — сказал, усмехнувшись, шулер. — Я ведь в девяносто пятом был в Москве; может статься, в одних домах игрывали.

— В девяносто пятом? — переспросил Маликульмульк. — Так не знавали ль вы секунд-майора Ротштейна?

— Имел честь принадлежать к его картежной академии.

— До мая?

— Совершенно верно изволили заметить — до мая. А когда стало ясно, что это дело плохо кончится, я не стал дожидаться июня и любезного приглашения к господину Каверину… У меня, видите ли, слабое здоровье, волнения мне противопоказаны. И потому я обыкновенно осторожен.

— Да, я заметил это, — сказал Маликульмульк, вспомнив, как внезапно исчез фон Димшиц, бросив своих товарищей-игроков и даже сожительницу Эмилию на произвол судьбы. — А как вы поняли, что пора уезжать? Я полагал, что в дом, где играют Шаховской, Голицын, Мещерский и прочие наши князья, полиция заглядывать поостережется.

— Я жил в одной гостинице с Иевлевым, вы ведь знали Иевлева?

Напольные часы пробили трижды, и сразу же опрятная служаночка-латышка внесла поднос с большой синей кружкой. Поставив его перед шулером, она сделала книксен, покосилась на хозяйку, та кивнула, и девушка вышла.

— Отставного коллежского асессора? Встречал его в доме у господина Молимонова. Но игрок он был… — тут Маликульмульк замялся, не зная, как перевести на немецкий русское игроцкое словечко «подмазка». Оно означало проигрыш у игроков, которые, видя неблагосклонность Фортуны, не смиряются, а отыгрываются, пока не останутся без гроша за душой. Смолоду и ему довелось как-то быть в подмазке — и опытные игроки этим воспользовались.

— Прямо скажем, он был глуп. Кто ж устраивает дуэль с удачливым соперником на кулаках, да еще во время праздничного гуляния, на виду у всей Москвы? Простите, я должен выпить отвар.

Фон Димшиц взял кружку, накрытую блюдечком, и медленно, по малому глоточку, с поразительной педантичностью выпил пахучую жидкость. Маликульмульк меж тем вспоминал, как звали игрока, который обыграл Иевлева ни много ни мало — а на десять тысяч. Тот как раз славился своей удачливостью — а вот в кулачном бою был нещадно бит; скорее всего, поделом.

— Волгин? Волжин! — воскликнул Маликульмульк и сразу вспомнил малоприятную личность авантюриста, напрочь утратившего чувство меры: это ж надо умудриться, чтобы в век, когда в карты играют все поголовно, с пеленок до смертного одра, быть высланным из столицы за игру. — Афанасий! Помню!

— И все подробности помните? — поставив кружку, спросил фон Димшиц.

— Всех, возможно, и не знал. Вы когда Москву покинули?

— Я уехал еще в мае. После того, как эти два дурака были схвачены на гулянье и доставлены в Управу благочиния, в переулке…

— В Столешниковом.

— Благодарю. Их так ловко допросили, что на квартире у Волжина произведен был обыск. Там сыскались и десять тысяч, проигранных Иевлевым, и целый сундук с краплеными картами, и всякие ценные вещицы, и ассигнации, и векселя. А у вас в государстве действует указ покойной императрицы, в котором игры такого рода воспрещаются, и Волжин был посажен в тюрьму.

— Тогда государыня еще была жива.

— Но указ и теперь не отменен. А Иевлеву велели сидеть в гостинице и не покидать Москву. Но я довольно осторожен — я заметил, как за ним ходят какие-то подозрительные люди. Стало ясно, что господин Каверин… он все еще в Москве обер-полицмейстером?

— Я полагаю, да, — неуверенно отвечал Маликульмульк. — По крайней мере, все полагают, что нынешний государь вернет его на этот пост. Покойный государь сперва его очень ценил, потом за что-то осерчал и отстранил от государственной службы. Когда мы проезжали через Москву, он еще был директором какого-то банка.

— Понятно. Так вот, мне стало ясно, что Каверин и московский главнокомандующий Измайлов решили собрать все сведения о карточных академиях, а с какой целью — нетрудно догадаться. Я не стал ждать неприятностей и, пока это было возможно, уехал в Ревель.

— Тогда вы из фон Дишлера стали фон Димшицем? Или наоборот?

— Пришлось. Наше ремесло сего не возбраняет… Так что же было после моего отъезда? Слухи доносились ужасающие. Я от греха подальше перебрался в Дерпт, а потом понял, что в Дерпте придется помирать голодной смертью — там нет настоящей игры, нет настоящих денег. Но там я познакомился с Элизабет, то есть с Эмилией фон Ливен, она свела меня со своим несчастным кузеном, мы объединились… остальное вам известно.

Шулер явно не хотел лишний раз вспоминать Эмилию, да еще в присутствии своей новой избранницы. И без того она, услышав женское имя, насторожилась.

Маликульмульк поглядывал на нее с любопытством: это просто амурный союз или же фон Димшиц собирается ввести подругу в игру? Она была немолода, лет около тридцати пяти, и в одежде не чувствовалось хорошего вкуса, и в беседе она не блистала, но, может, именно благодаря этому фрау Векслер могла стать хорошей помощницей: она не казалась умной и опытной дамой, которой следует остерегаться.

— Было дело, обыкновенное для нашего государства. Как выразился древний грек Эзоп, гора родила мышь. Эту басенку и малые дети знают… дети, впрочем, ее читают по-латыни, в переложении римлянина Федра, — блеснул ученостью Маликульмульк и вдруг рассмеялся, вспомнив, где сам впервые встретил эту знаменитую мышь: в «Телемахиде» Тредиаковского, читать коего ныне можно разве что в наказание за грехи.

— Mons parturiens, — ответно блеснул фон Димшиц. И даже улыбнулся уголками губ, словно бы отмечая: а ведь мы с вами, сударь, говорим на одном языке.

— Сперва большой беды не ждали. Полагали, что эти два мошенника назовут несколько домов, где играют по-крупному. Но они чересчур разговорились. То ли Волжин, а то ли Иевлев доложил, что в молимоновском доме встречал некого чиновника почтового ведомства, кажется — кассира, который наворовал кучу денег из тех, что пересылались через московский почтамт. То бишь сыщики докопались, что проиграны деньги, за которые в ответе государство. А ведь и Молимонова за какие-то безобразия выгнали в свое время с почтамта, так что он ко времени нашего знакомства жил тем, что содержал карточную академию. Чиновника арестовали, назначили ревизию доверенных ему денежных ящиков, но он, бедняга, с перепугу принял яд. И далее — загадка. Якобы он оставил письмо, где каялся, что проиграл двадцать шесть тысяч рублей казенных денег, и составил список лиц, его обыгравших, который начинался с Волжина и Иевлева… Вспомнил, фамилия кассира была Шатилович.

— Шатиловича помню — молодой человек, очень скромный, приходил с кем-то из приятелей. Но я ни разу не видел его с картами в руках.

— И никто не видел. На допросах так и говорили. То есть, получалось, что ворованных денег у него никто не выигрывал. Но после смерти Шатиловича сам Измайлов распорядился посадить господ, посещавших Молимонова, под домашний арест. В сущности, это было прямое вымогательство — верните, мол, господа, деньги, изъятые у московского почтамта, а где вы их возьмете — не моя печаль. Ну что же — пришлось сложиться, чтобы образовалась нужная сумма, что-то около двадцати шести тысяч рублей, и отправить их к московскому главнокомандующему. В тот же день караулы с домов были сняты, а Измайлов рапортовал в столицу, что пропавшие деньги нашлись. Но государыня оказалась умнее, чем он думал. Она распорядилась вернуть деньги почтамту и предоставить на высочайшее имя список содержателей московских игорных домов, а главное — их посетителей!

— La bete, — определил положение Измайлова фон Димшиц.

— Вот именно. Как же он мог накляузничать на людей, которые собрали для него деньги? Да и в списке Шатиловича был кое-кто из его приятелей.

— Вы тоже внесли свой вклад в эту благотворительность?

— Нет, и под арестом не сиживал — кто я такой? Но в полицейских списках все же оказался. Измайлов явился ко двору с полным реестром картежников, надеясь лично убедить государыню, что не все господа из этого списка — отпетые мошенники. А в списке — более семидесяти лиц, в том числе князья Шаховской, Голицын, Мещерский, и какие-то генералы, и чиновники, и чуть ли не лица духовного звания. В другом списке — те московские дома, где вели крупную игру. Мне рассказывали — их оказалось около тридцати…

— Мой Бог! — удивился фон Димшиц. — Я бывал не более чем в десяти, как же вышло, что я про них не знал?

— Видимо, вас Господь уберег. Измайлов клонил к тому, что надобно отделить агнцев от козлищ — то бишь наказать лишь картежных академиков. Государыня была уже стара и устала от дрязг. Вот и вышло, что знатные игроки не пострадали, а ответили за московские безобразия пять человек: Молимонов, Ротштейн — этого сочли главнейшим академиком, какой-то секретарь Лука Попов и, разумеется, Волжин с Иевлевым. Их высочайшим рескриптом выслали в Вологодскую и Вятскую губернии, пропечатав об их подвигах в газетах. Вроде бы дело затихло — но московская полиция, выждав немного времени, взялась за академии не на шутку. Всех поименно перебрали по спискам — так и мне досталось… — Маликульмульк замолчал, потому что рассказывать о своей встрече с Кавериным не желал. Неприятная это была встреча — очень трудно объяснить обер-полицмейстеру особое отношение к картам у драматургов, музыкантов и поэтов.

— Но дело с Шатиловичем так и не прояснилось?

— Нет. Говорили, будто бы Молимонов считал его виновником своего изгнания с почтамта и втравил в игру, чтобы проучить. И будто бы игра была лишь одна. Воля ваша — самому случалось проигрываться в прах, знаю, каково это, и не верю, что молодой человек, пусть даже неопытный, за одну ночь просадил двадцать шесть тысяч. Да ему от одной этой цифры страшно сделается.

— Его могли подпоить. Есть всякие снадобья.

— Могли…

Тут оба так друг на дружку глянули, что стало ясно: в головы наведалось одно и то же воспоминание, о золотом флаконе графини де Гаше.

— Значит, я правильно сделал, что вовремя уехал, — сказал фон Димшиц.

— Очень правильно. В Москве одно время каждую ночь облавы проводились. До того доходило — мелких чиновников, захваченных с картами в руках, секли на съезжих. Всех французов, взятых в карточных академиях, выслали обратно во Францию и списки в газетах напечатали.

— А теперь обстановка в Москве какова?

— Покойный государь многие распоряжения матушки своей отменил, но что касается карт — совершенно с ней согласен. Из тех, кто при покойнице был осужден и сослан, многие вернулись, но академиков сия амнистия не коснулась. Нынешний государь тоже по этой части строг, и Москва с Санкт-Петербургом сделались опасными городами.

— Остается провинция.

— Да, только провинция, — отвечал Маликульмульк уверенно и вдруг понял: это прозвучало так, будто они с фон Димшицем сговариваются о совместных действиях.

— Пейте кофей, господа, — сказала фрау Векслер.

* * *

Барон фон дер Лауниц снял лучшие комнаты в «Петербурге». В путешествие он отправился наподобие библейского патриарха с шатрами и стадами — чуть ли не со всеми внуками, слугами, секретарем, какой-то подозрительной родственницей, недоставало лишь собственного оркестра, как у Фитингофа. Среди челяди был и юноша-скрипач, на него фон Димшиц первым делом указал Маликульмульку.

Баронов внук смахивал на Гринделя — такое же приятное округлое лицо, такой же красиво очерченный рот и короткий прямой нос. Маликульмульк взглянул на руки — руки оказались не слишком музыкальные. Впрочем, и сам он имел грубоватую плотную кисть — игре это пока не мешало; может, препятствовало совершенству, так он и не гонялся за совершенством.

В красивом фраке, с дорогой скрипкой в руках, этот юноша украсил бы любой концерт — он сразу располагал к себе, а вот Никколо Манчини вызывал тревогу и жалость, не лучшее сочетание для любителей музыки. Отчего бы судьбе и не передать прекрасную скрипку Гварнери дель Джезу тому, кто вместе с этой скрипкой составит гармоничное единство? Стоит ли учить Фортуну, как ей распоряжаться людьми и предметами?

Комната, отведенная под гостиную, была невелика, народу туда набилось более двадцати человек, в том числе и дамы. Фон Димшиц подвел Маликульмулька к барону, представил, барон покивал крупной лысеющей головой, слетело облачко пудры. Но восторга это знакомство у него явно не вызвало, хотя начальник генерал-губернаторской канцелярии — человек в баронском хозяйстве полезный, мало ли какие казусы возникнут и понадобится помощь князя Голицына.

— Он не в духе, — шепнул фон Димшиц. — Ничего, скоро лишние люди уйдут, останутся те, кого он пригласит к карточному столу. Барон не очень азартен, он как те ездовые лошади, которых долго не заставишь идти хотя бы рысью, но если они избрали себе аллюр — не остановишь.

Маликульмульк усмехнулся — это, похоже, будет достойный противник Стало быть, главное — не смешить. И он обвел взглядом бароновых гостей, особо отметив группу мужчин в уголке. Мужчины были средних лет, одетые не слишком модно, однако чувствовалось — не нищие, далеко не нищие! Вряд ли фон дер Лауниц стал бы приглашать к себе господ, которые носят перстни с большими стразами и медные брелоки на часовых цепочках — а если в тех перстнях настоящие камни, то цена им немалая.

Дело пахло Большой Игрой. Прямо-таки благоухало. Маликульмульк ощутил привычное приятное волнение — пропади все пропадом, сегодня сбудется давняя мечта. Пусть без выигрыша, пусть с небольшим проигрышем — это лишь начало. Вон и фон Димшиц улыбается вовсе не так, как своей новой подруге фрау Векслер, — он щурится, он вертит в пальцах какой-то шарик наподобие янтарного, он настраивается на разведку боем.

— Обратите внимание на господина с фальшивыми кудрями, — тихо сказал шулер. — Вон, вон, на этого, он похож на задастого купидона с настенной росписи, исполненной пьяным маляром. Давний приятель барона. На вид он — чудак и посмешище, но это очень богатый человек, большой любитель музыки. Играет на виолончели и вечно ищет для ансамблей скрипачей и альтистов, достойных своей гениальности.

— Так… — ответил Маликульмульк. Определение фон Димшица было довольно верным — трудно понять пожилого человека, которого природа наделила толстыми щеками и малиновым румянцем, который надевает рыжекудрый парик, повторяющий прическу молодого щеголя. Невольно вспомнился Федор Осипович, у которого чувство меры и достоинство были в крови, уж он-то, даже облысев, не стал бы позориться и делать из себя чучело.

— Если память меня не подводит, тот носатый господин, похожий на жердь, Иоганн Виллим фон Берх из Митавы. Если это так — он наверняка претендовал на «Экс Вьетан».

— А купидон?

— Скорее всего. Я не мог расспрашивать барона чересчур назойливо. Погодите, если его не беспокоить — он сам все выболтает… Пойдем к дамам.

Маликульмульк вздохнул — как будто ему мало дам из свиты княгини, особливо — Екатерины Николаевны. Что же она такого натворила, коли не постыдилась рыдать на улице у Петропавловского собора Цитадели?

Но кокетничать и галантонничать с дамами ему не пришлось.

В том углу комнаты начался скандал, причем довольно громогласный скандал. Шум поднял барон фон дер Лауниц.

— Я велел передать вам, чтобы вы более ко мне ходить не изволили! — рявкнул барон. — Слов вы не понимаете! Коли так — я велю лакеям под руки вывести вас и вышвырнуть в сугроб!

— Вам угодно, чтобы я заговорил и сказал все, что думаю об этом деле?

Этот голос Маликульмульку был знаком! Красивый звучный голос, способный наполнить собой театральный зал…

— Стойте! — сказал фон Димшиц, но Маликульмульк уже пробивался к скандалистам, на ходу опрокинув стул прямо на ногу задастому купидону.

Он не ошибся — перед бароном стоял Александр Максимович Брискорн, инженерный полковник рижского гарнизона.

— Мне угодно, чтобы вы не приставали ко мне со своими нелепыми предложениями! А теперь уходите!

— Коли так — я сейчас при всех опишу низость вашу!..

Барон даже пальцем не шевельнул, он взглядом указал на Брискорна — и двое лакеев, здоровенных детин, которых он держал, сдается, именно для этой надобности, кинулись на офицера и, схватив его под руки, под общий крик буквально выкинули из комнаты.

— Вы последний трус и мерзавец! — донесся голос Брискорна. — Это потому, что я пришел к вам один! Я полагал!..

— Не один… — очень тихо сказал Маликульмульк. Силы ему было не занимать. И в переделках он, болтаясь промеж всеми российскими ярмарками, тоже побывал.

Отпихнув одного, ударив локтем другого, он проложил себе дорогу к открытой двери и, цепко взяв за шиворот верзилу лакея, дернул его влево и вниз. Детина, невольно отпустив Брискорна, едва не рухнул на колени. Брискорн тут же, крутнувшись на месте, избавился от второго лакея и, оттолкнув Маликульмулька, снова ворвался в комнату.

— Драться! Сей же час! — кричал он по-русски.

После чего началась невероятная суматоха, с криками, визгами, толчеей, и Маликульмульк, отступая, едва не скатился с лестницы. Брискорна чуть ли не на руках выносили лакеи, в Маликульмулька вцепились чьи-то руки, он попытался стряхнуть их, как стряхивает медведь повисших на его свалявшихся штанах собак, не вышло…

Его вытолкнули на улицу, Малую Замковую, следом вылетел и еле удержался на ногах Брискорн. Минуту спустя слуги выкинули их шубы и шапки.

— Вы с ума сошли, Крылов. Вы человек статский, какого черта?.. — вот и вся благодарность, полученная Маликульмульком от Брискорна; впрочем, он не обиделся.

— Оденьтесь, — сказал Маликульмульк. — Не то схватите горячку.

— И вы.

— Меня сало греет. Чем вам не угодил фон дер Лауниц?

— Это — подлец, который не держит слова. Вот и все, что я могу сказать вам. Мне стыдно, что я угодил в такую гнусную историю! Это прямое бесчестие… О Господи, дойдет до князя…

— Я буду молчать.

— Немцы раззвонят на всю Ригу. Крылов, я опозорен… это бесчестие для всей нашей фамилии! Если узнают причину… Молчите, не спрашивайте. Все одно не скажу. Лучше застрелиться… Я не думал, что он такой мерзавец…

— Идемте, — предложил Маликульмульк. — Я провожу вас и поеду к себе.

— Дайте слово, что будете молчать, — вдруг потребовал Брискорн.

— Даю слово, что князь от меня ничего не узнает, — тут же пообещал Маликульмульк в надежде, что офицер разговорится.

— Что делать, что делать?.. — Брискорн маялся от собственного глубочайшего отчаяния. — Что я, дурак, натворил?.. Господи, что я натворил?..

Теперь уж понять было вовсе невозможно.

Они пошли через замковую площадь, отряхивая с шуб снег, молча дошли до мостика через ров у гауптвахты. Маликульмульк был очень недоволен собой — он подвел фон Димшица. Шулер ввел его во временное жилище барона, где можно было что-то разведать о возможных покупателях краденой скрипки — и шулер же остался там выслушивать ругань рассвирепевшего барона. А дело как было темным — так и осталось.

— Вы сейчас в замок? — спросил Брискорн.

— Нет, я нанимаю квартиру в предместье. Очень удобно…

— Мне остается только одно — отставка.

— Объясните князю, из-за чего у вас ссора с бароном. Его сиятельство что-нибудь придумает.

— Да что тут можно придумать… Нет. Объяснить я не могу… Это — позор для меня, понимаете? Поединок — глупость, вздор… Он не станет драться… Пусть все останется, как есть! И — отставка… Прощайте, Крылов.

Он повернулся и быстро одолел горбатый мостик. Маликульмульк смотрел ему вслед. Положение было дурацкое. Он вспомнил Паррота — тот бы наверняка сумел вразумить самодура с баронским титулом без рукоприкладства. Умнее всего было бы отыскать физика — но выслушивать от него выговор за свое вмешательство Маликульмульк не желал.

Площадь была пуста — те, кто развлекался на ней днем, дети и взрослые, уже сидели по домам, развлекались самым мирным образом — читали, лакомились, пели, играли в несложные и смешные игры. Собирались ужинать…

Сообразив, что и впрямь скоро время садиться за стол, Маликульмульк решительно направился к Северным воротам.

В гостиной сидели придворные дамы. Ни Екатерины Николаевны, ни Тараторки среди них не было. Они уныло рукодельничали — как будто и не было праздника, веселья, гаданий и проказ.

— Ее сиятельство никого не желают видеть, — объяснила Маликульмульку Прасковья Петровна. — А все из-за проклятой скрипки. Его сиятельство с ней сидеть изволят, совещаются.

— Да неужто нельзя достать в Риге скрипку не хуже той? — спросила Наталья Борисовна. — Иван Андреич, вы же сами отменный скрипач! Возьмите извозчика, поезжайте по лавкам!

— Нет, та скрипка — особая, — отвечал Маликульмульк. — Ее знаменитый мастер делал. А где Маша?

— Мари после гадания сама не своя, — ответила Аграфена Петровна очень неодобрительно. — Это ее Катиш подговорила гадать. Дама в годах, а одни женихи на уме. И гадание-то скверное — с зеркалом. То ли дело раньше на Святки гадали — и петуха пускали на стол зерна клевать, и на улицу слушать под окнами бегали, и башмаки за ворота бросали, да все вместе, дружно, не прятались по углам. А эти новомодные гадания — один соблазн и грех.

— Какие же новомодные? Я не знаю, — объявил Маликульмульк, усаживаясь в кресло и выставляя напоказ Косолапого Жанно — толстого, сонного и даже меланхоличного.

— Натали, ты знаешь, расскажи, — велела Аграфена Петровна.

— Берут зеркала, берут свечи, запираются — лучше в бане, но можно и на чердаке, — сказала Наталья Борисовна. — Зеркала ставят одно против другого, по обе стороны — свечи зажигают и так садятся рядом, чтобы видеть словно бы галерею. Зеркало в зеркале отражается и выходит галерея, а оттуда должен показаться суженый. И чтоб никого — только одна девица и эти зеркала. Катиш рассказывала, а Мари запомнила.

— Катиш нарочно рассказывала, — уверенно перебила Аграфена Петровна. — Я ее знаю! Это она присоветовала девчонке в башню с зеркалами залезть!

Видя, что дамы и без его помощи расскажут кое-что любопытное, Косолапый Жанно даже прикрыл глаза.

— Не нарочно, сударыня! — вступилась за подружку Прасковья Петровна. — Катиш и в мыслях не имела наводить Мари на грех! Она просто так рассказывала, повеселить ее сиятельство!

— Нашла веселье! Она и сама, чай, гадать сбиралась!

— А коли сбиралась? Она еще в тех годах, когда женихи вокруг вьются! А нас завезли в эту Ригу, женихов хороших нет, в гарнизоне все женатые! А до того в Зубриловке много ли было женихов? Поневоле пойдешь с зеркалом гадать!

— Ты, матушка, так до ворожбы договоришься! — грозно прикрикнула Аграфена Петровна. — Пойду вот скажу ее сиятельству, пусть велит башню запереть. Бегают туда все кому не лень, Машутка-дурочка да твоя ненаглядная Катиш! Думаешь, я не знаю, где все эти гаданья были? В комнате Ивана Андреича, которая незапертая стоит!

Тут Косолапый Жанно расслабился полностью, даже вытянул ноги, зато Маликульмульк насторожился.

Он в дамских нарядах немного разбирался — доводилось бывать в модных лавках и даже платить хозяйке за то, что предоставила в его распоряжение крохотную комнатку для двух тайных встреч с некой певичкой, жившей на содержании у довольно сурового господина. Это было основательной статьей дохода модных лавок. И вот, вспомнив о найденном в комнате шелковом розанчике, он задумался — вряд ли эта вещица принадлежала Тараторке, а вот Екатерина Николаевна вполне могла украсить декольте тряпичным цветком или даже воткнуть его в волосы, с нее станется. Вон ведь ее сиятельство на приеме прицепить к себе изволили целый капустный кочан посреди груди, с сотней лепестков и торчащими листочками, — отчего же придворная дама не имеет права на цветочек?

Если допустить, что некая дама ухитрилась спрятать в башне скрипку — то отчего ж этой даме не быть Екатериной Николаевной? Другой вопрос: она не сама до этого додумалась, кто-то ее научил. И все складывается — нетрудно сбить с толку и сделать своей сообщницей перезрелую красавицу, мечтающую о женихах. Более того — именно придворные дамы, выполняя распоряжения княгини, могли оказаться в той части замка, где разместили артистов. И они знали, в которой комнате кто оставляет вещи…

Но, чтобы окончательно развить эту мысль, нужно встретиться с Тараторкой.

Аграфена Петровна вспомнила еще кое-какие грешки Екатерины Николаевны, ей возразили, причем громко, и вдруг все разом опомнились — не дай Бог, княгиня услышит шум. Тогда всем достанется. К тому же, по правилам хорошего тона, нельзя кричать вслух о проступках товарки — об этом нужно донести ее сиятельству тихохонько. Но был как-то случай — Варвара Васильевна, услышав очередной донос, подвела даму к своему уборному столику и велела ей глядеть в зеркало — сама, мол, тоже хороша. Таких приемов она успела набраться при дворе — покойная государыня Екатерина тоже умела деликатно сделать строгое внушение.

Косолапый Жанно приоткрыл правый глаз и покосился на большие напольные часы — не время ли перемещаться в столовую. Вроде и время, но дамы, вдруг замолчав, яростно занимаются рукоделием, а не складывают его в корзиночки и мешочки.

Косолапый Жанно встал и безмолвно вышел. Но в коридоре он преобразился в философа Маликульмулька и, усмехаясь, отправился на поиски няни Кузьминишны. Няне к Рождеству был подарен рубль — можно было рассчитывать на ее лояльность по меньшей мере на двухнедельный срок.

Кузьминишна отыскалась на кухне — ругала там дворового человека Федота, приставленного к больному Николеньке, что вечно приносит мальчику холодное кушанье и, дожив до пятидесяти лет, не умеет попробовать, что навалено в господскую тарелку, — да хоть пальцем, коли ложки под рукой не случилось!

— Что ж ты, батюшка, к дитятку не приходишь? — спросила няня. — Дитятко подарочка ждет.

Понять, ждет ли чего Николенька, было мудрено. Не прячется от гостя в дальний угол — уже радость. Бывало, и от родной матери прятался.

— Завтра в канцелярии будет, я чай, много писем, срежу все печати и принесу, — пообещал Маликульмульк. Этих печатей у бедного отрока скопилось уже несколько сотен, но иных игрушек он не желал.

— Так ты уж принеси, сделай милость.

— А что, Кузьминишна, девки на Святки у нас гадают? — спросил Маликульмульк.

— Как не гадать! Вроде и грех, а нельзя не гадать! — отвечала няня. — Во двор бегали, башмаки через плечо бросали, такой переполох подняли — караул едва палить не стал!

— А петуха на стол пускали?

— Где ж ты, батюшка, возьмешь тут петуха?! Это гадание деревенское. В Зубриловке да в Казацком были у нас свои курочки, а тут за каждым яичком изволь на торг бежать. Трофимушка измаялся — то ли дело, когда все свое! А здесь принесут с торга лукошко яиц, а когда снесены — одному Богу ведомо. И хлеб не таков, как его сиятельству нравится, и молоко разведенное. Какое ж оно молоко, когда жирного следа на кружке не оставляет!

— Все ряды обойдешь, все перепробуешь, пока наберешь провианта, — подтвердил повар.

Этот поворот беседы Маликульмульку не был нужен — дай дворне волю, она часами будет жаловаться на жизнь в Рижском замке. Все не так, тесно, сыро, холодно, уныло, погано! А потом, опомнившись, тот же Трофим начнет вдруг радоваться, что барин теперь во всех здешних губерниях главный. И столько в голосе и в лице будет гордости — какие там яйца, какие хлебы и простокваши?!

— Собирай, Федот, ужин для Николеньки, — велел Маликульмульк. — Мы с Кузьминишной вперед пойдем, ты с подносом следом.

Ходила няня презанятно — сильно нагнувшись вперед и семеня ногами очень шустро. Ее поношенная красная душегрейка смешно задралась на спине, но говорить об этом няне было нехорошо — огорчится, а поправить дела не сумеет. Маликульмульк со своей косолапой медвежьей развалочкой едва поспевал за Кузьминишной. Где-то сзади плелся Федот с подносом.

— Так, нянюшка, ты про девок начала, про гадания, — напомнил Маликульмульк, когда они были уже у дверей Николенькиной комнаты. — А как с зеркалом гадают, знаешь?

— А тебе на что? — спросила сообразительная Кузьминишна. — Ох, опять эти сороки дитятко мое допекают! А девке пятнадцать лет, как не гадать?

— Вот и хочу вступиться, — сказал Маликульмульк.

— А вступись, батька мой, вступись! Только не переусердствуй, а то пойдут языками мести, мокрохвостые. Ты-то в женихи, поди, еще годишься…

— Сама ж ты, Кузьминишна, сидела в классной, когда я с Машей занимался, чтобы ее от меня устеречь!

— Сидела, — согласилась няня. — Ахти, дай постою, дух переведу. А теперь гляжу — может, ты ей и впрямь жених? По годам… тебе, батюшка, сколько стукнуло?

— Тридцать три, Кузьминишна, а ей всего пятнадцать.

— И что же? У тебя должность есть, чин. Барин о тебе позаботится. Совьете гнездышко тут же, при их сиятельствах. Девку нельзя долго в девках держать, она от того портится. Меня в тех же годах, что Машеньку, замуж отдали. А сестрицу мою в девятнадцать — ну и оказалось… Господи, прости меня, дуру болтливую, а много чего оказалось…

Эти речи Кузьминишны должны насмешить Маликульмулька — а заместо того испугали.

— Так не на меня, поди, Маша в башне гадала, — сказал он. — Какой из меня жених? Ей кто-то из гарнизонных офицеров, я чай, полюбился.

Кузьминишна отперла дверь.

— Входи, батюшка. Может, и полюбился. Да только гадание плохое вышло. Плакала она на лестнице.

— На какой еще лестнице? — не понял Маликульмульк.

— На твоей, на витой, где сам нечистый шею сломит. Сидела на лестнице и плакала. Что-то у нее не сошлось, у голубушки моей. Зеркала-то она туда еще днем отнесла, стул втащила, все установила, чтобы потом незаметно пробраться. Николенька, дитятко! Иван Андреич пришел!

— Вот это новость, — пробормотал Маликульмульк. — Когда это было, Кузьминишна?

— Николенька, покажись! — звала старуха. — Ну, когда ж? Когда гостей назвали и итальянцы приехали? Коли по уму, то на другую ночь надо бы гадать, а на другую-то всем положено быть за столом, не получится… или ускользнула? Николенька! Не выходит. Он за большие кресла прячется. Нет ли у тебя с собой чего?

С собой у Маликульмулька была карточная колода, не новая, пригодная разве что для пасьянса. Он разложил карты на столе как попало и отошел. Но выманить мальчика не удалось, и когда Федот принес ужин, Кузьминишна сама погнала Маликульмулька прочь.

— А Маша в своей комнате, поди? — спросил он на пороге.

— В девичьей, с девками шьет. Это раньше ей с птахами было весело, теперь скучает. Подружек бы ей назвать — а где их тут возьмешь?

Очень озадаченный речами Кузьминишны, Маликульмульк отправился на поиски Тараторки. Все верно — и жениха ей тут нет, и подружек нет, одни птицы в клетках. Но Бог с ними, с женихами, надобно докопаться, что произошло тем вечером в башне Святого духа.

Маша, в обычном своем сереньком гризетовом платье, сидела с горничными, которые, пока не нужно наводить порядок в господских комнатах и служить княгине при туалете, возились с бельем — где пуговицу пришить, где прореху залатать, а на маленьких Голицыных одежка горит — мальчики подвижные, бойкие, выпусти их на прогулку — до того добегаются, что швы расходятся и у чулок пятки в дырках. Это была работа для девок не слишком обременительная и даже приятная: сиди себе в тепле да песни распевай, а руки как-то независимо от головы трудятся. Пела с девками и Маша, выводя прежалостно:

«Белолица, круглолица, красная девица

Иссушила, сокрушила, сердце надсадила…»

Увидев, что в дверь заглядывает Маликульмульк, она вскочила и выронила шитье.

— Иван Андреич, где ж вы пропацаете?!

Маликульмульк отошел от двери, опасаясь, что вылетевшая Тараторка собьет его с ног.

— Верно ли, что ты в Васильев вечер гадала с зеркалами? — спросил он.

— А когда ж еще? — удивилась Тараторка. — Все время за мной смотрят, как будто я дитя малое! А тогда был большой раут, всем не до меня… Я и подумала, что спрячусь — никто не узнает…

Она вдруг нахмурилась и стала кутаться в длинную шаль, бирюзовую с золотыми турецкими огурцами, которую выволокла из девичьей по полу.

— И что, явился тебе жених в зеркале?

— А вам на что знать? Явился, не явился… — Тараторка отвернулась.

— Не горюй, это одни глупые суеверия. Мало ли что взбалмошной девице в зеркале померещится, а ты ведь не такова. Вот ничего и не увидела.

— Верно — мерещится?

— Верно. И горевать тут нечего. Вот кабы я вздумал на зеркалах гадать и залез с ними в башню, как ты полагаешь, что бы я там увидел, кроме собственной толстой рожи? И что — стал бы я из-за того огорчаться? Да посмеялся бы — и все тут.

— Да-а… — протянула Тараторка. — Это когда из баловства гадать идут — все равно! А кабы хотели увидеть любимый предмет?

— Ты хотела увидеть любимый предмет?!

Маликульмульк растерялся и ужаснулся. Девочка выросла — иначе и быть не могло, сколько ж можно любить драгоценного воробушка и любезную канарейку? Но откуда здесь, в Риге, мог взяться этот самый предмет, будь он неладен? Кого она высмотрела? Ведь в такие годы первый встречный может стать предметом, коли хорош собой да носит нарядный мундир!

— Да… Только я боялась, что явится другой предмет. Он тоже мне мил, да только совсем иначе.

— И что за другой предмет?

— Иван Андреич, не спрашивайте… пойдемте лучше прочь отсюда, а то опять кто-нибудь няне Кузьминишне донесет, а она — Варваре Васильевне.

— Сейчас в канцелярии никого нет. Пойдешь со мной в канцелярию? — чересчур быстро спросил Маликульмульк.

— Пойду, только скорее…

Ключ от помещения у Маликульмулька был при себе — на часовой цепочке вместо брелока. Увесистый брелок получился, ну да зато надежно — не потеряется. Они прошли вдвоем по темным коридорам, Маликульмульк впереди, Тараторка следом, никто их не заметил. Потом Маликульмульк отворил дверь, и оба оказались в большой темной комнате, уставленной столами и шкафами.

Нужно было расспросить Тараторку, не заметила ли она чего странного в бывшем жилище философа, но Маликульмульк не знал, как к этому приступиться. Почему-то он решил, что лучше произвести сей демарш в шутливой беседе — а что может быть забавнее девичьих амурных увлечений?

— Может, ты неверно поставила зеркала? Или свечи нужно было брать иные — сальные? Чтобы меньше света давали и получился зловещий полумрак? — спросил Маликульмульк. Тараторка только вздохнула — и от ее вздоха, от ее молчания комната преобразилась.

За окном была зимняя ночь — и просочилась в нетопленную комнату, заполнила ее, съела все мелочи, слизнула одежду и растворила в себе тяжелую плоть. Главное было — не подходить к окну и не подпускать к себе близко отраженный снежный свет. А если без него — то нет маленькой, растрепанной, черноглазой Тараторки, нет огромного неповоротливого Маликульмулька, и лиц нет, и рук нет, зато есть то, что между ними, — незримые ниточки вдруг натянулись, как струнки, прикоснуться — боязно…

Однако и молчать нельзя. Молчание чересчур беспокоит, молчание может растревожить даже философскую душу — и что тогда с ней, с душой, делать? Ибо уже было однажды, было — когда писал повесть «Ночи», сидел, глядя в черное окно, и воображал — сперва привычные сатирику картины, спящую престарелую кокетку, чьи прелести разложены на уборном столике, щеголеватого господчика с фальшивой репутацией… обленившегося вельможу…

Но потом мысль понеслась, пустилась вскачь и начала делать философические выводы: когда вечный мрак пожрет все, то что останется? Гордыня взыграла: а что ж может остаться, кроме мысли и слова? Вот творения, которые борются с веками, одолевают их ядовитость, торжествуют над ними и всегда столь же новы и сильны, как в ту минуту, когда появляются на свет. Все течет к своему ничтожеству, но цветут Гомер, Орфей и некий чудак, который глядит то в темное окно, то на освещенный единственной свечой лист, принимающий эту похвальбу. И после всей философии, после явления богини Ночи, дерзко позаимствованной у Мольера, чудак дает себе имя Мироброда и отправляется прямиком в ночь, на поиски людских дурачеств и собственной любви…

Маликульмулька не стало — был Мироброд, юный и насмешливый, сам — как ночной сильф, не слишком обремененный бедами, неудачами и телесной тяжестью, весело выпорхнувший на поиски приключений. Был же он? Был — и, слава ночи, вернулся.

— Так что же за другой предмет должен был явиться? — спросил Мироброд. И сам удивился своему волнению.

— Этот предмет…

Тут Тараторка преобразилась — попросту исчезла, а голос ее был голосом ночной незнакомки, пробуждающим любовь уже потому, что принадлежит тайне, загадке, душе, также лишенной в этот миг плоти, как новоявленный сильф Мироброд.

Ночь черным своим крылом решительно вычеркнула десять лет, десять смутных лет. Ночь вернула хранившегося где-то в ее закромах спящего Мироброда, пробудила его, обострила его слух — и он услышал то, что должен был услышать тогда:

— Этот предмет — вы…

Мгновенный и бурный разлад совершился в душе философа: Мироброд устремился на звук голоса и на дивные слова, Маликульмульк ухватил его за крыло с приказанием: стой, негодный, уймись, этого быть не может! Отчаянные же в тысяча восемьсот втором году новогодние подарочки, сказал Маликульмульк Мироброду, и не вздумай поверить, чудак, будто они к добру…

Незримая Тараторка молчала. Возможно, ждала взаимного признания — по вековечному ритуалу тут было для него самое место. Но что мог сказать философ? Даже того, что сей союз был бы весьма разумен — и то не мог произнести. Он сам воспитал эту девочку, знал ее, понимал ее, и она его знала, даже понимала, насколько это возможно в пятнадцать лет. Отчего бы не быть счастливым такому союзу? Оттого ли, что Мироброда более нет на свете, зато с каждым годом, вопреки законам природы, крепнет скорлупа, заключающая в себе философа Маликульмулька, крепнет плотный и громоздкий образ Косолапого Жанно, а вылупится ли что из этой скорлупы — одному Богу ведомо…

— Вы не верите? Иван Андреич, ей-Богу, я вас очень люблю, — сказала Тараторка. — Честное слово, люблю! Я никогда над вами не смеялась! Только… только у меня в голове все спуталось… В романах пишут, что девица влюбляется в одного и потом либо замуж выходит, либо помирает, а иначе — никак. А коли в двух — так она уж вроде нашей Фроськи… Иван Андреич, но в жизни-то все наоборот! Вот я вас люблю, я бы даже за вас замуж вышла — Екатерина Николаевна с Прасковьей Петровной о вас толковали, что вы будете очень хорошим мужем, ежели вас держать в ежовых рукавицах… Но я и Брискорна страстно люблю! Я все время хочу его видеть! Это ужас что такое!

Маликульмульк молчал — он был потрясен этим взрывом неопытных чувств. Душа Тараторки жаждала страстей — и запуталась совершенно, не умея их различить и дать им имя. А и впрямь — как много разных вещей обозначает наш язык словом «любовь»…

Брискорн?.. Вот кто, выходит, был первый предмет! И ничего удивительного — полковник еще молод и хорош собой, он строен, он гибок и подвижен, он ловко мельтешит в танце белыми панталонами, облегающими красивые сухие ноги, — и свою двууголку с роскошным султаном из черных петушьих перьев носит углом вперед, как офицер Генерального штаба или государевой свиты, такую вот удивительную привилегию пожаловали армейским инженерам.

— А еще Феденька, — пожаловалась Тараторка. — Я его никак позабыть не могу. Вот знаю, что люблю Брискорна страстно и отчаянно, а помню Феденьку — как мы в Зубриловке гуляли… он же меня за руку брал, когда никто не видел!..

Это она о втором из сыновей князя Голицына, о Федоре Сергеевиче, догадался Маликульмульк, и тут его мысль понесло, как взбесившуюся лошадь по чистому полю. Феденька — дородный красавчик, белолицый, с огненными глазами, такой приятный в дамском обществе, такой говорун — его французская речь безупречна, недаром родился во Франции! Кто еще столь удачно придумает, как расставить мебель в комнатах, как развесить картины, всякой безделушке найдет идеальное место, всякой вазочке и фарфоровой фигурке! Тоже ведь талант, если вдуматься, и Феденька использует его целиком — достаточно поглядеть, как он одевается, каким щеголем выступает, хотя и ему уж недалеко до Маликульмульковых семи пудов… должно быть, Тараторке все же нравятся полные мужчины, сама она худенькая, черненькая, а ей подавай большого и белокожего… и нет ли в этом некоторого особого смысла?.. Брискорном-то увлечься немудрено — все равно, что на красивую птичку заглядеться. А в глубине души желать чего-то основательного…

Маликульмульк, как русский человек из поговорки, тоже был задним умом крепок — Тараторка уже про Федора Голицына толковала, а он все слышал дрожащий голосок, твердящий о другом предмете, слышал — да и только, словно птаху, повторяющую все ту же трель… А другой голос, уж неведомо чей, отвечал ей в лад: отчего бы и нет, отчего бы и нет? Брискорн — щеголь, понятное дело, и Голицын — отъявленный щеголь, это для девицы немаловажно, а вот когда бы кто постоянно присматривал за Маликульмульком, всюду за ним бродя с одежной щеткой, когда бы кто каждое утро вешал на спинку стула у кровати свежую рубашку… а в обществе и он горазд развлечь дам, Феденька-то в искусствах мало смыслит…

Мысль, разложенная на два музыкальных голоса, мчавшаяся вольно и бестолково, вдруг остановилась, как баран перед новыми воротами. Она не желала, не могла развиваться дальше — в супружеском направлении. Словно бы кто-то с небес прикрикнул: «Хватит! Не для тебя сие!..»

И махнул безнадежно надломленным крылом воображаемый сильф-Мироброд. А Маликульмульк, ища спасения в подробностях дел земных, вспомнил те неприятные февральские дни в Зубриловке — когда угодившего в опалу князя Голицына привезли вместе с Феденькой, отставным гвардии корнетом — кстати, с чего он в семнадцать-то лет вдруг оказался отставным? Причем, что любопытно, молодца подрезали на взлете — он как раз вздумал опять служить и ехал к отцу в армию, чтобы делать военную карьеру под его начальством. Недели не прошло — прислали к родителям из столицы старшенького, князя Григория, который взлетел высоко, стал уж генерал-адъютантом, любимцем императора, и вдруг впал в немилость. Не успела Варвара Васильевна угомониться, как глядь — прибывают третий и четвертый сыны — Сергей и Михаил, юные семеновцы, отправленные в отставку без всякой с их стороны просьбы. Собралась вся семья — и стала понемногу зализывать раны…

— И Мишель… — вдруг прошептала Тараторка. — Я все думала — Мишель или Федя? Ведь Мишеля нельзя не любить! Я все его вспоминаю — нахмурится, брови сдвинет, лоб наморщит и вдруг как глянет — душа замирает! Тогда-то я дурочкой была, а теперь вспомню — прямо себя за глупость кляну! Он же так на меня глядел, а я ничего не понимала!

Маликульмульк вздохнул.

— Что это со мной? — спросила Тараторка. — Отчего я его так вспоминаю? И Брискорн… Иван Андреич, миленький, княгиня отдаст меня за Брискорна? Правда? Я буду — госпожа Брискорн! Как красиво, да? Госпожа Брискорн!

— Господи Иисусе! — воскликнул Маликульмульк. — Он что, делал тебе формальное предложение? Не сказавшись княгине, без ее позволения? Этого еще недоставало!

— Нет! Иван Андреич, нет! Если сделает — я откажу ему, ей-Богу, откажу!

— То есть как?

— Я его боюсь… Вас — не боюсь, а его — боюсь…

— Выходит, госпожой Брискорн ты хочешь быть, а замуж — боишься?

— Ну да… все девицы боятся… Иван Андреич, это же страшно — когда он захочет поцеловать… Я люблю его, я его безумно люблю, ни на что невзирая, но это… нет, нет, этого не будет! Лучше бы меня за вас отдали. Позвала бы Варвара Васильевна в кабинет и сказала: Иван Андреич — жених твой. К вам-то я давно привыкла… и никаких страстей…

Вдруг она расплакалась.

От этого разговора, от этих слез и всхлипов в голове у философа сделалось смятение.

С княгини бы сталось, заметивши их дружбу, решительно поженить подопечных. И князь бы не возражал — он в такие вещи редко вмешивался, хотя своенравная княгиня, признавшая его своим повелителем раз и навсегда, без его согласия серьезных дел не затевала.

Стало быть, на роду написано венчаться с девочкой? Что не сбылось с Анютой Константиновой — сбудется теперь, с Машей Сумароковой? Нет, невозможно, нельзя любить Машу так, как любил Анюту, Анюта — ангел, Маша… не ангел, да в этом ли дело?..

Нет, невозможно. Невозможно.

А кто запретил?

Да есть кто-то, имеющий в своем распоряжении железную решетку, на манер ажурных кованых ворот. Разбежишься — а у тебя перед носом смыкаются створки. Смотреть — смотри на радость, а трогать не смей, не твое… Философу жить не полагается — а лишь созерцать. На то он и создан. Может, от созерцания что-то внутри скопится, перемещается, заварится, вскипит, выстоится, как тот малороссийский борщ, что выучился отлично готовить повар Трофим.

А женщины… Кто-то, заведующий решеткой, говорит: Маликульмульк, ты и женщины — звери разной породы. Мироброд этого понимать еще не мог, а ты дожил до таких лет, что пора бы. Ты, положим, медведь; ты знал это подспудно и делал все, чтобы обратиться в медведя; Анюта — чистенький и игривый ягненок на цветущем лугу, невинный и неопытный; Тараторка — кошечка, пробующая коготки, черная кошечка, для которой скоро наступит первый март; Екатерина Николаевна — корова… корова, преданная музыке, хотя и не имеющая способностей… о Господи, что за нелепый образ!..

Не для тебя, не для тебя!..

Эдиповы звери, лафонтеновы звери, да хоть сумароковские — надо бы приглядеться, под какой звериной личиной прячутся у них женщины…

— Не плачь, Тараторка, не о чем тут плакать, — сказал Маликульмульк. — Брискорн прекрасный человек, пылкий, одаренный. Надобно ж тебе в пятнадцать лет кого-то любить…

Чтобы сказать это, ему пришлось ощутить себя едва ли не старцем, и все вернулось на свои места — вернулась толстомясая плоть, все семь ее громоздких пудов, вернулся тот вынужденный покой, который охраняет душу наподобие крепостных стен. Сказал — и услышал лязг спускаемой решетки. Точка, господин философ, это — точка в путаной, дерганой, нелепой фразе, которую бесполезно загонять в прокрустово ложе грамматики. Перо быстрым движением ставит эту точку и отскакивает от бумаги — ибо в нем, в пере, от неловкого макания в чернильницу чересчур много чернил, и может получиться преогромная уродливая клякса… для точки же их надобно совсем немного…

— Надобно!.. А коли я больше не желаю любить его? — Тараторка всхлипнула и, судя по звуку, вытерла нос рукавом.

— Только что ж ты желала стать госпожой Брискорн!

— Желала!.. Иван Андреич, я несчастнейшее в свете существо! Ну подумайте сами, как я могу стать его женой, коли он влюблен в другую! А со мной лишь шутить изволит?.. Иван Андреич, миленький, я знаю, его можно принудить!

— Что?!.

— Принудить.

— Как?..

— А меня Аграфена Петровна научила. Она рассказывала, как девица всем призналась, будто офицер с ней наедине целовался! И ему венчаться с ней пришлось! Ведь если я это скажу Варваре Васильевне — она меня в обиду не даст! И он посватается… Но я не скажу, ей-Богу, я так не скажу! Я лучше подожду немного. Ведь он не может ее любить, она старше, чем ему надобно, и не красавица, это ей только мерещится, будто она красавица. Он приглядится и поймет, что жениться на ней ни к чему.

— Понятно, — сказал Маликульмульк. — То есть сейчас ты несчастнейшее в свете существо. А когда Брискорн бросит любовницу свою, станешь счастливейшим в свете существом?

— Ну, да, да!.. Но я откажу ему!

Эта беседа уже явственно отдавала безумием. Но безумием обыкновенным, понятным, обыденным таким безумием, с которым можно управиться силой разума — ибо оно снаружи, а не в тебе…

— Не соблаговолишь ли ты, сударыня, растолковать, что случилось той ночью в башне Святого духа? — строго спросил Маликульмульк. — Отчего ты, Марья Павловна, сидя на лестнице, ревела в три ручья? Что это за странное гадание такое?

Тараторка помолчала и выпалила:

— На такие вопросы женщина отвечать не обязана!

Маликульмульк только вздохнул — видно, по совокупности былых грехов он был осужден на долгие и бестолковые разговоры с норовистой девицей. И решил помолчать. Оказалось — правильно решил.

— Иван Андреич… А вы никому не скажете?..

— Ты, Тараторка, сущий брадобрей царя Мидаса, — отвечал он. — Коли я не пожелаю тебя слушать, ты сейчас выйдешь на Хорнов бастион, выроешь в сугробе яму и крикнешь туда: «У царя Мидаса ослиные уши!»

Она невольно засмеялась.

— Иван Андреич, вот вы всегда так… А кому ж и сказать, коли не вам?

— А не терпится?

— Так некому ж… Иван Андреич, я очень желала гадать! Мы все перед Рождеством исповедались, причастились, я подумала — ну, пусть я согрешу, потом покаюсь, надобно же в чем-то каяться… Я все в вашу комнату отнесла и под кровать поставила — мало ли кто туда заглянет. А потом, когда в гостиных было много народу и Варвара Васильевна была с гостями занята, я побежала наверх. Поднялась к вашей двери и слышу голоса. Один — Брискорна, он по-русски неправильно выговаривает, его сейчас признать можно. А другой — как несмазанная дверь пищит, даже противно делается.

— И что это была за несмазанная дверь?

— Екатерина Николаевна! Я думаю: что ж это они там делают вдвоем? Ведь не все слова можно разобрать… А потом они замолчали…

— Теперь понятно, — сказал Маликульмульк. Он уже совершенно успокоился и мог рассуждать философски. — Ты полагаешь, будто нечаянно подслушала их амурное свидание. И, знаешь, ты права — если кавалер заманивает даму на такие свидания, то он на ней уж вряд ли женится. Но… но есть вероятность, что Амур тут ни при чем. Давай-ка, вспоминай, какие слова тебе удалось разобрать.

— А вам на что?

— На то, что твой драгоценный Брискорн нажил какие-то неприятности. Это я знаю точно. Мне он объяснять свои беды отказался. А беды, ты уж мне, Тараторочка, поверь, весьма значительные.

— Я, право, не знаю… Я разобрала слова «я на все ради этого готов» и еще «это позор для всех». А она пищала: ах, как ужасно, да ах, не смейте! Нельзя, пищит, нельзя! А он еще барона какого-то вспоминал. Да! Вспомнила! Барон должен сдержать слово, и тогда все наладится! И он назвал ее душенькой! Поклялся, что век ей будет благодарен! Тогда они и замолчали. А я пошла вниз — что ж мне еще оставалось делать? И села на ступеньки…

— Что-то больно много ты расслышала. А говорила — не разобрать. Ты, часом, не сочиняешь? — строго осведомился Маликульмульк.

— Нет, Иван Андреич, я просто вспоминаю. И еще я расслышала явственно, как он произнес: «Ее надобно спрятать». Но это было, когда я только подошла к двери. А какие неприятности, Иван Андреич? Что с Брискорном?

— Кабы я знал! Не признается. Возможно, что-то рассказал Екатерине Николаевне.

— Нет… — подумав, произнесла Тараторка. — Коли кто кого любит, то про себя плохо говорить не станет. Надобно ж нравиться…

— А что, зеркала и свечи все еще наверху?

— Да… Я поплакала, еще немножко посидела, а потом побоялась — они спустятся и меня увидят. Ну и пошла к гостям. Как хорошо, что я не пудрюсь и не румянюсь! Тогда бы заново штукатуриться пришлось! А так — нос вытерла, и все прекрасно!

Тараторка бодрилась, старалась обернуть все в шутку, и за это ее бы следовало похвалить, но Маликульмульк сдержался. Пусть думает, будто он не видит ее наивной игры. Так ей будет легче.

— Пойдем, — сказал он. — А то в девичьей забеспокоятся — куда это я тебя увел. Няне Кузьминишне доложат, а ты ж ее знаешь. И придется мне, как порядочному человеку, на тебе жениться…

Это была странная шутка — оба понимали, что не совсем шутка. Но она явилась слишком поздно — как в фейерверке случается иногда запоздалая ракета, яркая, но запоздалая.

— А мне — за вас замуж идти… — не договорив, она вышла из канцелярии и не стала дожидаться, пока он запрет дверь.

Маликульмульк подумал — и пошел к башне Святого духа. Кроме всего, ему смертельно хотелось выкурить трубочку. А в башне это можно было сделать безнаказанно — никто бы за спиной не бурчал: ишь, навонял табачищем.

В знакомой комнате он прежде всего заглянул под кровать. Там действительно лежали два предмета, похожие на зеркала, и сверточек со свечами. Маликульмульк зажег одну, прилепил на шкаф и стал исследовать свое жилище. Скрипка не иголка — в щель не воткнешь. Умные люди умеют простукивать стенки в поисках тайника, отчего бы не попробовать? У человека с музыкальным слухом должно получиться…

Вершок за вершком обследуя толстые стены, Маликульмульк в уме восстанавливал ход событий. Что-то связывало Брискорна с бароном фон дер Лауниц, какая-то неприятная тайна. Может статься, Брискорн как-то уговорился со стариком, что раздобудет ему скрипку, взял деньги вперед, а вынести ее из замка не смог? Невозможная нелепость, дичайший поступок для инженерного полковника — но ежели предположить? Он уговорил влюбленную Екатерину Николаевну вынести скрипку из комнаты музыкантов и спрятать ее в башне. Потом, возможно, счел нужным перепрятать. Отчего она должна храниться в замке? Ведь уже первого января можно было ее благополучно переправить в любое место! Та же Екатерина Николаевна могла днем спрятать ее под шубой… Она дама дородная, шуба у нее не узкая — отчего она этого не сделала? И какие грехи свои оплакивала она, стоя на морозе у Петропавловского собора?

Тайник не нашелся.

* * *

Канцелярское утро после праздника — печальное зрелище.

Работать не хочет никто. А все хотят втихомолку поделиться воспоминаниями — что жена выставила на стол, кто из родни нанес визит, какими питейными подвигами ознаменовалось событие.

Маликульмульку положили на стол конверты с большими печатями — срезай, начальник, балуйся! И пустились в беззвучные разговоры — благо его сиятельство беседовал в кабинете с частным приставом и в ближайшие четверть часа канцелярией вряд ли бы заинтересовался.

Маликульмульк дал занятие рукам, а сам думал, что надобно после обеда сбегать в аптеку Слона, посоветоваться с Парротом. Может, физик знает какой-то способ обнаружения тайников. А потом навестить милейшего Федора Осиповича. Ибо в голове угнездилась мудрая мысль и требует внимания, как настырная кокетка на маскараде: что, коли охотников за скрипкой было двое? Брискорн с Екатериной Николаевной и некто, похитивший княжескую шубу? Брискорн, допустим, старался ради барона фон дер Лауниц. А тот, другой, — ради задастого купидона в страхолюдном кудрявом парике.

За «Экс Вьетан» гонялись трое. Трое, разгоряченные погоней за шедевром Гварнери дель Джезу и пришедшие в ярость от того, что упустили сокровище, могли положить глаз на скрипку Никколо Манчини. Трое достаточно богаты, чтобы нанять похитителей, — даже до того могло дойти!

Коли так — есть повод прятать и перепрятывать скрипку в замке. Как будто есть… И вынести ее в самый последний миг, да и доставить в какое-то непредсказуемое место — ведь господа, желающие ее получить, наверняка следят друг за дружкой.

Вдруг по канцелярии словно сквознячок пробежал — все разом взялись за труды, заскрипели перья, зашуршали бумаги. Не прошло и полуминуты — князь прислал человека за депешами и за переписанными документами. Экое чутье, в который уж раз подивился Маликульмульк, человеку обыкновенному вовек не нажить такого чутья. Однако надо и самому взяться за дело… а за какое дело?.. на стол-то эти мерзавцы лишь пустые конверты положили!..

Он обратился, как всегда, к Сергееву, и тот тихонько доложил ему, какие бумаги прибыли с утра, какие отданы, чтобы сделать экстракты, что следует, прежде чем класть на стол его сиятельству, снабдить выписками из архива. Объяснял он это, прекрасно зная, что в голове у начальника сведения задержатся ненадолго. Не так голова у господина Крылова устроена, ей-Богу, не так. Он способен из-за тех же Морозовых устроить шум — по одной той причине, что упрямое купеческое семейство терпит обиду от магистрата, и не вникать при этом в подробности их переписки с магистратом. А надобно вникнуть, найти, к чему прицепиться, выбрать имена и фамилии тех, кто может в этом деле быть полезен; цифры, наконец, выписать и даты сверить. И не проповедовать справедливость, а преспокойно листать своды законов и указов, ища подходящую лазейку. День листать, другой листать — в свободное от прочих служебных занятий время. Недели через две явится нечто вроде мысли — и с ней еще надобно повозиться. А заорать на магистратского чиновника несложно — что ж не орать, коли глотка здоровая?

Некоторое время он исправно читал бумаги и даже что-то в них понимал, черкал карандашом, давал работу копиистам. А ближе к обеду в канцелярию заглянул казачок Гришка:

— Господина Крылова их сиятельства просят!

Маликульмульк выбрался из-за стола и поспешил к двери. О, если бы открылось нечто важное, связанное с похищением скрипки, — так взмолился он, — о, Господи, если бы это!

Он направился было к кабинету князя, но казачок удержал его — оказалось, звала княгиня.

Уже по одному тому, что свита жалась в коридоре, боясь даже заглянуть в гостиную, было ясно: хозяйка в гневе. Маликульмульк без лишних слов отворил дверь.

Варвара Васильевна повернулась к нему.

— А, заходи, полюбуйся!

Вдоль стены стояли четверо — трое самых младших Голицыных и воспитатель, аббат Дюкло. И все четверо имели вид самый жалкий. Доктор Христиан Антонович, в шубе поверх шлафрока, причесанный кое-как, только седые волосы убрал в косицу, обретался в углу, опираясь на консоль. Там же стояла его походная аптечка.

— Верно ли, что это можно сделать канифолью для смычка? — спросила княгиня, указывая на своего любимца, десятилетнего Васеньку. Маликульмульк подошел поближе и увидел, что щека у мальчика вся в кружочках пластыря, как будто он — щеголиха екатерининских времен, собравшаяся прельщать петиметров и налепившая многообещающие мушки.

— Или кто-то научил их солгать? — продолжала Варвара Васильевна. — Я сама брала в руки канифоль, она для кожи безопасна! Может, есть какой-то особый сорт?

Маликульмульк посмотрел на мальчиков и француза, которому хорошо еще, если оплеух не перепало за небрежение и забвение своих обязанностей.

— Нет, ваше сиятельство, это канифоль могла наделать беды. Кто-то им рассказал про огненный фонтан. Они и решили попробовать.

Ни единого слова лжи не произнес Маликульмульк, даже, сколько мог, выгородил своих юных приятелей. Они действительно от кого-то узнали, что канифоль, растертая в порошок и подброшенная вверх посредством обыкновенного носового платка, вспыхивает огненным столбом чуть не в аршин высотой. Главное в этом развлечении — растереть ее помельче, потому что от больших крупинок возможны ожоги; очевидно, мальчишки просто поленились. Впервые они произвели подобный опыт еще в Казацком, стянув кусок канифоли у Маликульмулька. Он их выдавать не стал, но взял с них слово, что больше к футляру со скрипкой и сопутствующими ей предметами не прикоснутся.

— Что за фонтан?

Маликульмульк зашарил по карманам в поисках платка, достал, смутился, сунул обратно — не дамам показывать этакую портянку.

— Экий ты разгильдяй, — сказала княгиня. — Матрешка, принеси Ивану Андреичу чистый платок!

В соседней комнате мелкой дробью пронеслись шажки, скрипнула дверь.

— Простите, ваше сиятельство, — покаянно сказал Маликульмульк. — Это от трубки…

— Это от неряшества твоего. Ты с Рождества, поди, платка не менял! Матрешка! Давно по щекам не получала?!

Горничная выбежала, с поклоном подала Маликульмульку платок с княжеской монограммой, но с оборванными на уголке кружевами. Она точно поняла смысл приказания.

— Да грязный у него забери. Ну, вытирай нос да сказывай дальше.

— Саша, Володенька, подойдите-ка, — сказал Маликульмульк. — Возьмите за уголки и натяните. Позвольте, ваше сиятельство…

Он взял из блюда, стоявшего на столике для рукоделия, рассыпчатое печете, покрошил на платок, снизу взял батист за серединку, оттянул вниз, отпустил — крошки взлетели.

— Вот так они растертую канифоль подбрасывали и лучинкой поджигали. А горящие крошки полетели ему в лицо.

— Не ты ли научил?

— Нет, ваше сиятельство. Я им зла не желаю, и они это знают. Мне лишь обидно, что ваши дети без спросу в моих вещах хозяйничают, — отвечал Маликульмульк.

— Вот это новость! — княгиня опять повернулась к детям и перешла на французский: — Вы слышали, господин аббат? Вверенные вам дети совершили кражу! Князья Голицыны совершили кражу! Как такое вообще могло случиться? Чему вы учите их, наставник самозваный?!

— Матушка, мы не крали! — воскликнул Вася. — Христом Богом — не крали! Мы эту канифоль во дворе нашли! Володька нашел!

— Канифоль — во дворе? Как она туда попала? Иван Андреич, я тебя знаю — за тобой не присмотришь, ты и сапог с ноги потеряешь. Ты, что ли, обронил?

— Ваше сиятельство, канифоль лежит в скрипичном футляре, в особом отделении, футляр заперт — как бы я ее выронил? Позвольте… Володенька, где именно подобрали вы эту канифоль?

Но самый юный Голицын вдруг засмущался.

— Саша? — спросил Маликульмульк своего любимца. У этого отрока уже стал проявляться талант к сочинению эпиграмм, и он иногда брал у Маликульмулька томики стихов, таких, чтобы покороче.

— Иван Андреич, меня при том не было, они канифоль с Южного двора принесли. Потом уж мы с ней пошли в Северный двор…

— А что, так ли важно, где нашли эту гадость? — спросила княгиня.

— Может статься, и важно. Также я хотел бы видеть остатки канифоли.

Они обменялись взглядом. Варвара Васильевна была умна и неплохо знала род человеческий. Потому к словам Маликульмулька отнеслась со вниманием.

— Иди-ка сюда, сынок, — позвав младшенького, княгиня села, забавно расставила колени, Володенька подбежал и прижался к ее груди, обнял за шею. Так и самая простая деревенская баба утешает дитя, подумал Маликульмульк, глядя, как мальчик что-то шепчет княгине на ухо, а она обнимает его с нежностью матерой медведицы, которая своими мощными когтистыми лапищами ни за что не поцарапает приникшего к ней медвежоночка.

— Детка ты моя, — произнесла княгиня. — Крошечка ты моя, жизненочек, не надо бояться. Никогда никого не бойся. Будь как отец твой — он ведь никогда страха не ведал и не ведает. Иван Андреич, сейчас Володюшке наденут тулупчик, ты его выведешь на двор, и он покажет, где нашел эту канифоль, будь она неладна. Ты, Васенька… Ты пойдешь в детскую и будешь сидеть там до ужина! Ты, Саша… ты сядешь с господином аббатом за французскую грамматику, будешь неправильные глаголы учить.

Вася и Саша переглянулись, и взгляд этот был Маликульмульку понятен: не старшие, а кроткий ангелок Володя был главным затейником и подбил братьев делать огненный фонтан. Но спорить с княгиней по этому поводу он не желал — все трое были хороши! Явно ведь что-то соврали аббату, чтобы без него, на просторе, произвести свой канифольный фейерверк.

Речь княгини смутила Маликульмулькову душу. Он знал, конечно, что Варвара Васильевна до сих пор любит князя без памяти, и ничего удивительного, что она с такой гордостью говорит о его отваге. Но странная мысль родилась: если допустить, что вскоре найдется девица, которая станет госпожой Крыловой, родит детей (мальчиков!) и станет их однажды вразумлять так, как княгиня — Володюшку, то чем ей гордиться? Володюшка спросит об отце — и Варвара Васильевна много чего наговорит, даже если только ордена перечислит, и то… А будущей госпоже Крыловой какие подвиги перечислять? Про турецкие-то войны, про штурм Очакова и разгром Арслана-паши еще долго помнить будут. Про «Инфанту Заморы», единственное детище, угодившее на сцену, давно забыли, а журналы ушли на растопку печей и сворачивание бумажных фунтиков для орешков.

— Мусью Дюкло, заберите у них канифоль и принесите мне, — велела княгиня. — Ступайте… мало мне забот, еще и вы, сударь, за детьми уследить не можете…

Маликульмульк знал, что тут возразить: младшим Голицыным нужен был не аббат-француз, а обычный дядька, из числа отставных солдат, каких в провинции норовят приставить к недорослям. Княгиня имела свой взгляд на воспитание: дети прежде всего должны быть здоровы. По утрам их обливали холодной водой, на прогулках поощряли к бегу, лазанью и прыжкам. У каждого были свои коньки, и в Риге мальчиков уже не раз возили кататься на Мариинский пруд, благо потом можно согреться в знаменитом «Иерусалиме». Из-за приема, кражи, Васильева вечера было не до них — вот они и искали себе развлечений, как умели.

За шубой он не пошел — Южный двор невелик, и даже если находка сделана в дальнем углу, туда можно дойти по галерее и не замерзнуть. Когда привели одетого Володю, он взял мальчика за руку и повел вниз.

Оказалось, канифоль была найдена прямо в галерее.

— Вот тут она лежала, Иван Андреич, — Володенька показал на перевернутый ящик в двух шагах от двери. Раньше Маликульмульк этого ящика не замечал.

— Прямо тут? Покажи-ка…

— Вот, возле самой стенки.

Маликульмульк внимательно оглядел место. Ящик стоял на каменном полу галереи, в трех вершках от стены. Кусок канифоли лежал так, что лишь любознательный мальчишка, заинтересовавшись ящиком, мог его обнаружить.

— Занятно, — сказал Маликульмульк. — А ящик откуда взялся?

— Наверно, в нем винные бутылки были. Я думал — из него теперь можно костер устроить…

— Этого только недоставало! Хватит того, что вы с канифолью учинили. Более ничего придумать не сумели?

— Так скучно же, — сказал Володюшка. — Нас гулять отпустили — а играть не во что. Дома-то из всякой палочки сделаешь кляпень, из другой — биточку и играешь, хоть втроем, хоть вчетвером. А тут и палочку найти негде.

— Это точно, — согласился Маликульмульк. — В Зубриловке вам лучше было. А ты попроси маленьких Дивовых, пусть вам палок принесут. У них-то в Цитадели этого добра хватает, они могут выйти на эспланаду, срезать ветки с деревьев. Ведь к вам Дивовых приводят?

— Приводят, да редко. Зимой, сказывают, им учиться надо, а не баловаться. А нас все обещают повезти кататься на Александровские высоты! Да все никак не повезут!

Пообещав Володюшке поправить эту беду, Маликульмульк повел его наверх.

— Ну что, Иван Андреич? — спросила княгиня. — Откуда взялась канифоль?

Она была в гостиной одна — и доктора, и аббата отпустила, а придворные дамы войти без зова не решались.

— Сам бы я желал это знать. Обронить ее в том месте, где ее Володя подобрал, было никак невозможно. И, ваше сиятельство, там откуда-то взялся перевернутый ящик.

— Ну и что?

— Ваше сиятельство, я все думаю об этой проклятой скрипке. Вы верите, что она улетела по воздуху к итальянскому некроманту?

— Дядюшка, царствие ему небесное, всяких чудаков привечал, — сказала, подумав, княгиня. — Иной грозился дух Клеопатры египетской явить во плоти и в натуральном виде, иной божился, что с сильфидой спит. Может, попущением Божиим, что-то этакое и бывает, только я ни разу не видала. Да и дядюшка, сдается, тоже.

Покойный Потемкин действительно был презанятным господином — лень, любознательность и талант в нем сочетались в равных долях.

В дверь постучался аббат и, получив разрешение, вошел.

— Все исполнено, как вы изволили приказать, — насупившись, доложил он. — А вот канифоль.

Аббат поставил на стол блюдечко, посреди которого лежал красивый кусок канифоли. Маликульмульк взял его, оглядел, задумался.

— Я, ваше сиятельство, употребляю иной сорт. К тому же моя канифоль уже суховата, начинает сыпаться, пора бы выбросить ее и купить свежую. Эту мог обронить кто-то из итальянцев — но я понятия не имею, зачем этот человек в галерее открывал футляр со скрипкой, альтом или виолончелью.

— Иван Андреич, — сказала княгиня. — Ты знаешь, я тебя люблю. Ты чудак первостатейный, да я к тебе привязалась. А я коли к кому привяжусь — то всей душой. Сделай милость, разберись, что все сие означает, а я о тебе позабочусь. Может, канифоль обронил вор — так ты уж сообрази, кто бы это мог быть. Ты ведь умница, хоть и телепень.

Еще один новогодний подарок, подумал Маликульмульк, еще одно объяснение в любви. С опаской нужно своими словами Господу молиться, с большой опаской. Вот этак мысленно посетуешь, что никому-то ты в сей скорбной юдоли не нужен, — и тут же Тараторка вздумает за тебя замуж идти… не это ли имела в виду княгиня, обещая позаботиться?..

— Ваше сиятельство, с одной стороны, вор не мог обронить канифоль в таком месте — он же, забравшись в комнату, вынул скрипку из футляра и унес. Вряд ли он впопыхах прихватил с собой кусок канифоли. А с другой — я бы хотел понять, как это получилось и откуда взялся в галерее ящик. Да еще почти у самой двери.

— У двери, через которую входили гости? Иван Андреич, я три дня из комнат не выхожу, не знаю, растолкуй!

— Да, у двери, через которую входили гости. Велите позвать Егора Анисимовича. Какие-то припасы на поварню везли через Северный двор, какие-то через Южный, а ящик смахивает на те, в которых винные бутылки держат. Хотел бы я знать, когда он там появился.

— Ты же сам, голубчик, ходил через Южный двор и вчера, и сегодня! — возмутилась княгиня.

Маликульмульк только развел руками — ну, допустим, ходил… и по сторонам не глядел, ибо о чем-то размышлял…

Дворецкий был вызван и отправлен дознаваться насчет загадочного ящика.

— Обедать пора, — сказала княгиня. — Ты вот что, друг мой… ты князю пока про все это не говори…

— Как прикажете, ваше сиятельство, — хмуро ответил Маликульмульк.

— Чего надулся? Я боюсь, он частному приставу все расскажет, а веры к здешней Управе благочиния у меня нет. Куплена она — от полицмейстера до последнего мальчишки на побегушках. Сами докопаемся, понял?

Это было самое страшное, что могло случиться: княгиня вздумала сама вести расследование.

— Понял, ваше сиятельство. Только до обеда время еще есть, я пойду со двора ненадолго. На Сарайной улице есть музыкальная лавка, покажу хозяину, герру Мирбаху, эту канифоль. Может, чего скажет…

— Ступай. Да не задерживайся.

Однако новогодние сюрпризы на этом не кончились. Когда Маликульмульк, уже в шубе и шапке, собрался уходить, откуда ни возьмись явилась Тараторка. Вид у нее был сосредоточенный и отчаянный.

— Иван Андреич, пойдемте со мной. Это совсем быстро. Нет, вы немного отстаньте… Пусть думают, что я сама по себе, вы — сами по себе.

Она привела Маликульмулька в сводчатые сени, где начиналась лестница, ведущая в башню Святого духа.

— Ты что-то разведала? — заранее радуясь новым сведениям, спросил Маликульмульк.

— Нет… Иван Андреич, поцелуйте меня.

— Что?..

— Поцелуйте. Это же нетрудно! Я должна знать, что это такое… а то боюсь и сама не знаю, чего боюсь… А она-то знает!..

— Ни к чему тебе это, — быстро ответил Маликульмульк. — Совершенно ни к чему.

— Иван Андреич! Мне ж больше попросить некого! Она-то целоваться знает! А мне как быть?.. А он видит, что я совсем бестолковая, и вот… шутит, и все!.. А целоваться — так с ней!..

Дверь из сеней вела прямо в Северный двор, и Маликульмульк, не сказав ни единого слова, спасся бегством.

Глава 5. По следу Брискорна

— Я в этом городе торгую инструментами, нотами и всем, что сопутствует музыке, уже сорок лет, пусть господин не сомневается! — гордо сказал герр Мирбах. — Такой канифоли в последнее время я в Ригу не привозил. Это точно. Вы принесли очень хорошую свежую канифоль, но куплена она не у меня. А у меня берет вся Рига, ко мне приезжают из Мариенбурга, из Митавы, даже из Вольмара!

— Вы можете сказать, сколько ей месяцев? — спросил Маликульмульк. Он, разумеется, не первый год канифолил свой смычок, но никогда не запоминал времени покупки и не увязывал усыхание этого вещества с какими-то определенными сроками. Если кусок сыплется и потерял прозрачность — нужно идти в лавку за новым.

— Я бы сказал, что сварена эта канифоль месяца полтора-два назад. А как господину понравилась та американская канифоль, что я дал ему на пробу? Он ею уже пользовался?

— Нет, герр Мирбах. Для этого нужно очистить хорошенько смычок, а я все никак не соберусь. Так что же?

— Канифоль — немецкая, сомнений нет. Достаточно видеть этот благородный цвет, цвет темного янтаря. Впрочем, в Риге бывает иногда человек, который берет у меня ноты, а не канифоль, ему ее присылают откуда-то из Саксонии. Может статься, этот кусок привез он. Где вы его нашли?

— Во дворе Рижского замка.

— Очень странно…

— Герр Мирбах, как звать того человека? Может статься, он был приглашен на прием к их сиятельствам. Если так — я бы вернул ему пропажу.

— Я бы очень удивился, узнав, что его сиятельство приглашает в гости заезжего курляндского барона, пусть даже по здешним меркам очень богатого. Очевидно, канифоль потерял другой музыкант. Неужто кто-то из рижан стал ее выписывать, утратив доверие ко мне и к моей лавке?! Это позор для меня, понимаете ли вы? Позор! Это — знак, что я продаю скверную канифоль, знак, что и другие мои товары могут быть скверного качества!

Старенький герр Мирбах совсем разволновался и схватился за сердце.

— Позор, позор, — повторял он, пока Маликульмульк усаживал его на табурет, выдернутый из-под стопки футляров. — Вы приезжий, вам не понять. А в Риге важна репутация. Я сорок лет потратил на то, чтобы приобрести репутацию… я старый человек… это — все, что у меня есть…

Маликульмульк уж не знал, как быть — нести Мирбаха на руках в аптеку Слона, что ли? Но тут низкая дверь отворилась, в лавку залетело ледяное крыло метелицы, миллион крошечных острых снежинок, а за ними следом возник фон Димшиц, которого Маликульмульк не сразу признал из-за нахлобученной на лоб шапки.

— Это невероятная удача, — сказал шулер. — Я уж не знал, как вас искать. В замок идти смертельно не хотелось. Вы говорили, что часто заглядываете в аптеку Слона — я даже приготовил записку, чтобы оставить для вас. Но решил попытать счастья… Это называется — чутье.

— Герру Мирбаху плохо, — не здороваясь, ответил Маликульмульк. — Что нужно делать, когда болит сердце?

— Не двигаться, — сразу ответил фон Димшиц, отыскивая на безвольной старческой руке пульс. — Пусть посидит, ему станет легче. Погодите, у меня есть с собой тертый олений рог, это средство от всех болезней. Герр Мирбах, если позволите, я возьму стакан воды.

— Да, да… — сказал старичок. А Маликульмульк вздохнул — не дожить бы до того дня, когда придется таскать с собой целую аптеку. Он догадывался, что нельзя безнаказанно столько есть, да еще в самых немыслимых сочетаниях, и толстеть в полном соответствии с поговоркой: замесили на дрожжах — не удержишь на вожжах. Но, словно назло здравому смыслу, воевал с собственным желудком варварскими средствами: стоило тому взбунтоваться против избытка тяжелой пищи, как хозяин усмирял эту пугачевщину двойной порцией, и самое забавное — по сей день оставался жив.

Шулер принес из задних комнат стакан кипяченой воды, выпоил Мирбаху подозрительную мутную бурду и велел, немного придя в себя, закрыть лавку и лечь на диван. Старичок жил с незамужней сестрой, которая ушла к соседке, фон Димшиц предложил Маликульмульку дождаться этой сестры.

— Да, конечно, дождемся, — отвечал Маликульмульк, немного успокоившись. Всякий раз, как при нем кто-то страдал от раны, подагры или даже от обычного расстройства желудка, он чувствовал себя неловко — стыдился своего мощного тела, неподвластного хворобам.

Фон Димшиц стал листать ноты.

— У вас есть одно отличное качество, герр Крылов, — сказал он. — Вы умеете соблюдать спокойствие. Я наблюдал вас во время той драки — вы орудовали, как поселянин, что вилами мечет стог, без суеты, полагаясь лишь на свою силу, и не произнесли ни единого слова.

— Это упрек? — спросил Маликульмульк. — Но как я, по-вашему, должен был поступить? Брискорн — гарнизонный офицер, я также на службе его величества. Мне нужно было просто глядеть, как его спускают с лестницы?

— Отчего ж упрек? Спокойствие — отменное качество, я сам его в себе с трудом воспитал… Теоретически я должен был к вам присоединиться, поскольку привел вас в дом и в какой-то мере был за вас в ответе…

— Выходит, все-таки упрек. Ну, простите, что поставил вас в неловкое положение, — буркнув это, Маликульмульк отвернулся.

— Положение точно было неловким, — согласился шулер, — но картежный академик должен уметь извлекать выгоду даже из такой истории. Я также проявил спокойствие, ушел в соседнюю комнату и дождался, пока шум окончится. А потом, увидевши, что фон дер Лауниц и сам не рад финалу этой стычки, я вышел и тихонько с ним поговорил. Я сказал ему, что вы — лицо, приближенное к князю, что князь во всем вам доверяет и часто даже руководствуется вашими советами…

— О Господи! — воскликнул Маликульмульк.

— Барон приглашает вас на ужин, герр Крылов, а после ужина будет игра. Я полагаю, что он постарается проиграть вам несколько десятков талеров, чтобы этому делу не был дан ход.

— Но это же взятка!

— Барон полагает, что взятка. Но мы с вами умные люди и докажем ему, что он заблуждается. Вы ведь не собираетесь принимать взятки от старого самодура?

— Нет, конечно!

— И я вам не советую брать эти тридцать или сорок талеров, даже пятьдесят. Ведь примерно в эту сумму он оценил вашу деликатность, поверьте! О, Диттерсдорф… одно, два… шесть… семь струнных трио… это надо взять на пробу… его же струнный квинтет, который мне тут решительно не с кем играть… Знаете ли вы, герр Крылов, что у Диттерсдорфа есть комическая опера «Виндзорские проказницы» на либретто Шекспира? Кто бы мог предсказать, что Шекспир станет модным либреттистом?

— Там еще есть, — подал голос Мирбах. — Посмотрите вторую стопку…

— Благодарю вас, непременно. Так вот, что есть взятка? Допустим, вы нашли на улице монету, подобрали, сунули в карман, — шулер говорил, не глядя в лицо собеседнику, негромко и даже рассеянно, как если бы уделял более внимания нотам. — А кто-то глядит из-за угла и думает: до чего же ловко я подсунул взятку герру Крылову! Взятка, сударь, это деньги или предмет, о которых обе стороны, дающая и берущая, знают, что это взятка. Если фон дер Лауниц проиграет вам пятьдесят талеров, то и он будет знать, что это взятка, и мы с вами. А если он проиграет пятьсот талеров?

— Так…

— Будет ли он сам считать это взяткой?

— Черт его знает.

— Он будет считать это пакостью Фортуны, своей оплошностью, непредвиденным убытком, но уж никак не взяткой. В итоге его совесть будет чиста. Да и ваша также.

— Это — в случае, если он позволит обыграть себя… — Маликульмульк осекся.

— Позволит. Это будет любопытная игра. В самом начале мы будем состязаться — кто более проиграет противнику мелких сумм. А вот потом нас ждет неплохое развлечение…

Шулер, видимо, еще на Родниковой улице понял, что Маликульмульк если и не состоял формально в картежной академии, то немало от академиков нахватался и имел познания в стратегии и тактике облапошивания простаков.

Но Маликульмульк, поняв замысел, совершенно не хотел обсуждать подробности.

— Не объяснил ли барон, отчего у него вышли контры с герром Брискорном? — спросил он. — Тут ведь что-то серьезное — если инженерный полковник врывается в чужие комнаты и устраивает скандал, а барон приказывает выкинуть его на улицу, то… то причина должна быть… увесистая…

— Я полагаю, весьма увесистая. Могу сказать только, что Брискорн раза два приходил к барону на прошлой неделе. Они беседовали наедине, но открытой ссоры меж ними не было.

— Неужели никто из слуг не догадался подслушать?

— Это хороший вопрос, герр Крылов. Но чтобы задавать слугам такие вопросы, нужно несколько приучить их к себе. Для чего потребны время и деньги.

— Послушайте, у меня есть разумное предложение, — поразмыслив, сказал Маликульмульк. — Брискорн мне приятель. Я не хочу, чтобы из-за этой истории пострадала его репутация. Вы сами, помнится, рассказывали, что вместе с бароном приехала какая-то подозрительная родственница. Что она такое? Я заметил — вы нравитесь женщинам… может, для вас не составит труда и ей понравиться?..

Фон Димшиц рассмеялся.

— Это молодая особа, не старше двадцати восьми лет, которая числится гувернанткой бароновой внучки Элизы Каролины, хотя девица в гувернантках уже не нуждается — ей лет восемнадцать, на мой взгляд. Фрау Граве сопровождала ее в театр и в концерты, ездила с ней на гулянья. Но скорее как компаньонка, и то — нежелательная. Вы понимаете, о чем речь?

— Я понял, что она любовница старого барона. А любовницы обычно стараются все знать о своих покровителях, по крайней мере, столичные театральные девки в этом всегда друг дружку выручают и выясняют подробности не хуже полицейских сыщиков. Она должна знать, о чем барон говорил наедине с Брискорном.

Маликульмульк сказал это очень твердо, хотя душа его содрогалась: не дай Бог, чтобы речь шла о похищении и доставке итальянской скрипки. С одной стороны, тогда станет понятно, где эта проклятая скрипка, но с другой — изымая ее у барона, можно поднять ненароком столько шума, что Брискорну придется уйти в отставку опозоренным. Позор будет заслуженным, и все же…

Фон Димшиц подошел к Мирбаху, еще раз посчитал его пульс.

— Это была ложная тревога, вы уже успокоились. Давайте-ка я помогу вам дойти до постели, — предложил он.

— Нет. Кто же тогда закроет лавку?

— Вы сможете, закрыв дверь, спокойно и без волнения дойти до постели?

— Смогу.

Старичок чувствовал себя очень неловко из-за того, что отнял столько времени у господ. Но фон Димшиц умел разговаривать с людьми — ремесло обязывало. Наконец оба они, шулер и начальник генерал-губернаторской канцелярии, оказались на улице.

— Знаете что, герр Крылов? — сказал фон Димшиц. — Вряд ли Брискорн успел так основательно поссориться с бароном за то недолгое время, что барон провел на Рождество в Риге. Может, кто-то из гарнизонных старожилов что-то знает или из тех старых чиновников, кому вы доверяете.

— Это мысль! — и верно, мысль была спасительная; Маликульмульк бы немало обрадовался, узнав, что ссора не связана со скрипкой. С другой стороны, тогда остается один подозреваемый — подлец, снявший шубу с Христиана Антоновича.

— Так вечером у барона?

— Да, — не задумываясь, отвечал Маликульмульк.

И что еще он мог ответить, когда наконец-то обозначились впереди сверкающие очертания Большой Игры? Другое дело — не следовало во всем доверять фон Димшицу, академик — он и есть академик, и понятие чести у него туманное, своего же соратника за милую душу продаст, был бы повод. Ну так Маликульмульк имеет кое-какой опыт, о чем фон Димшиц не подозревает. Он полагает, будто напал на любителя, на аматера, которого можно малость подучить и использовать. Ну, пусть так…

По Сарайной Маликульмульк дошел до Конюшенной, повернул направо. Он молил Бога, чтобы Федор Осипович оказался дома. К давнему соратнику у него было два вопроса: о Брискорне и о соседях. Может статься, Федор Осипович мог подсказать, где искать похитителей шубы.

Одновременно он держал в памяти загадочный кусок канифоли. Для чего открывать в галерее футляр с инструментом? Как ни изощряйся, разумного объяснения нет. Есть неразумное — скрипку похитил кто-то из музыкантов, утащил вниз и спрятал за ящик. А потом, уходя, забрал. Забирал впопыхах — вот и выскочила канифоль из футляра. Но нужно окончательно лишиться рассудка, чтобы сунуть инструмент работы Гварнери дель Джезу чуть ли не в сугроб! И, кстати, каждый музыкант уходил со своим инструментом — как же он две скрипки в один футляр засунул? Разве что в футляр с виолончелью… Так и этого быть не могло! Когда оба Манчини с драгоценной скрипкой шли в свою комнату, то встретили уходящих музыкантов, среди которых был пьяный Баретти. Музыканты, значит, похитить инструмент не могли. Так что же означает канифоль?

Федор Осипович оказался дома. Он разложил на столе дощечки и переделывал штатив для трубок.

— Сами знаете, как они нуждаются в заботе, драгоценный мой Иван Андреич, — сказал выходец с того света. — Трубке после акта курения необходим отдых. Опытным путем я выявил, что не менее недели.

Маликульмульк невольно вспомнил соленый картофель Гринделя и Паррота.

— А я к вам за советом, Федор Осипович, — сказал он. — Вы ведь давно тут живете?

— На Конюшенной? Или в Риге? — уточнил чудак.

— Начнем с Риги.

— Недавно. Года три, пожалуй. И на Конюшенной недавно, с лета. А какая вам нужда?

— Немалая. Вы ведь толковали, что надобно стоять на страже, чтобы магистратские чиновники не наделали пакостей его сиятельству. Вот, возможно, одну пакость и произвели. Во время приема, на который были званы музыканты-итальянцы, пропала очень дорогая скрипка. Полиция ищет ее спустя рукава. Есть двое подозреваемых — то есть у меня в голове их двое. Это — кто-то из магистрата, желающий отомстить князю за его стойкость в защите русских жителей Риги, тех же купцов Морозовых. И это — некий здешний богатый меломан, коему без дорогой итальянской скрипки жизнь не мила. И чиновники, и меломан могли кого-то подкупить или просто нанять известного им ловкого вора. Я логично рассуждаю?

— Весьма логично! Весьма! — Федор Осипович так заволновался, что даже отодвинул в сторонку ножички, гвоздики и напильнички, словно боясь порезаться. — Полиция подкуплена, это очевидно! Я их знаю, там мошенник на мошеннике! Полицмейстер ничего не предпримет без одобрения бургомистров! А бургомистры ненавидят его сиятельство, да что его сиятельство?! Они государя ненавидят! Он же, взойдя на престол, прямо сказал: все будет, как при покойной бабушке! А государыня-то в Риге порядок навела! Хвосты магистрату прищемила! Видите, как тут все промеж собой увязано? Это прекрасный, просто прекрасный казус! Иван Андреич, мне надобно знать все об этом деле. Это — дело, которое, ежели преподнести правильно, может скинуть весь рижский магистрат к чертям!

— Туда ему и дорога! — подхватил Маликульмульк.

Федор Осипович внушил ему радость несказанную — как в давнее время, когда удавалось выпустить в журнале нечто яростно-язвительное, вызывающее у кого — хохот, у кого — злобу. Федор Осипович пообещал дивное: вот-вот кончится медвежья спячка и начнется подлинная жизнь. Магистрат за эти месяцы и впрямь осточертел — как князю, так и начальнику его канцелярии. Борьба уже, собственно, началась — а тут она поднималась на новую ступень, где от унылой перебранки можно было, пожалуй, и к действиям перейти.

— Расскажите мне о краже подробно, — попросил Федор Осипович. — Я господ ратманов знаю лучше вашего, да и на помещиков здешних нагляделся.

— Сейчас расскажу, но скажите сперва — знаете ли вы Александра Максимовича Брискорна? Инженерного полковника?

— Весьма многообещающий молодой человек. Хотя легкомыслен, увы. Одарен и легкомыслен, известное сочетание. Знаете, как он попал в Инженерный корпус? Это было, как вы понимаете, при покойной государыне. Было решено привить оспу великому князю Александру Павловичу. А где взять материю для прививки? Кто-то вспомнил, что некий юноша по фамилии Брискорн лежит в оспе. Отрядили к нему лекарей. И потом, когда прививка успешно состоялась, а юноша выздоровел, его записали в Инженерный корпус, хотя он был и не фон. А что, Брискорн как-то замешан в эту историю?

— Похоже, что замешан. Потому и спрашиваю вас о нем. Что он за человек? Как поладил со здешними немцами? Не числится ли за ним, к примеру, карточных проигрышей?

— Я вас понял, Иван Андреич. Понял! Можете не продолжать! — воскликнул Федор Осипович, открывая банку с кофеем. — Ну чем, по-вашему, могут заниматься гарнизонные офицеры в городе, который лет, дай Бог памяти… девяносто лет не знал не токмо что войны, а даже малейшей опасности военных действий? Они кое-как учат солдат и играют, Иван Андреич, безбожно играют! Брискорн молод — а значит, он игрок пылкий и неосмотрительный. Продолжать ли? Бывали случаи, когда офицер проигрывал не только свое годовое жалованье, но и казенные суммы. Рижским укреплениям сотня лет, их постоянно надобно чинить, да и не только возраст — вы еще не видали рижских наводнений! Каждый год тратятся деньги, и проверить эти расходы мудрено, особливо когда гарнизонное начальство и магистрат друг дружку покрывают. Вы к этим проказам приглядитесь. Очень может статься, что у Брискорна тайная и загадочная дружба с кем-то из здешних богатеев, Брискорн исполняет кое-какие комиссии и получает вознаграждение, это вполне естественно.

Маликульмульк покивал — все это было очень даже понятно.

— Вы положительно знаете, что Брискорн проигрывал крупные суммы? — спросил он.

— Голову даю на отсечение, так оно и было.

Услышав это, Маликульмульк вздохнул. Ему очень не хотелось, чтобы симпатичный полковник оказался вором.

— А знаком ли вам барон фон дер Лауниц?

— Курляндец? Встречались, встречались… Более мерзкого существа природа не создавала. Десять лет назад, еще на том свете, он стал бы превосходным образцом для ваших сатир. Богат и скуп, метрескам своим счет потерял, корчит из себя мецената, а людей своих кормит лишь кашей да селедками. Он по скупости и расчетливости мог бы сравниться лишь с покойным Фитингофом — тем, что от скуки театр завел. Но того покойная государыня ценила, а сей… сей — варварский князек в своем поместье! А что, и он к похищению скрипки причастен?

— К кому-то ж ее принесли. Скрипка Гварнери дель Джезу — не рыночный товар, ее в Гостином дворе не продашь. Вряд ли воры похитили ее, не зная, что с ней дальше делать. Скорее, кто-то нанял воров…

— Ну так фон дер Лауниц — самый подходящий для этого подлец! Отчего б ему не сговориться с проигравшимся Брискорном?

— Да постойте вы, Федор Осипович! Ведь не только Брискорн мог вынести скрипку! — закричал увлеченный следствием Маликульмульк. — В замок, возможно, еще кто-то тайно пробрался! И ведь как хитро пробрался! Их сиятельства привезли с собой доктора-немца, герра Шмидта. Князь решил, что в Риге зима теплая, тяжелая лисья шуба не надобна, и княгиня велела отдать эту шубу Шмидту — он старенький и все время мерзнет…

— Погодите, Иван Андреич, я кофей на спиртовку поставлю и сливочки добуду…

Федор Осипович взялся хозяйничать — перевернул и красиво поставил чашки, пододвинул сухарницу, принес любимый свой кувшинчик со сливками, словом, суетился, как небогатая кумушка, норовящая так принять соседку, чтобы та осталась довольна и в беседах с почтенными людьми ее не опорочила.

— Рулетик ваш, я его в тряпицу завернул, он и не зачерствел, — бормотал Федор Осипович. — А вот еще конфекты, а вот пряники… Вы и представить не можете, как я рад, что нашелся старый добрый товарищ…

Он поднял голову, завершив бедную свою сервировку, и в глазах светился неподдельный восторг. Маликульмульк невольно улыбнулся в ответ. Он был благодарен Федору Осиповичу за то, что бывший издатель и переводчик не вспоминает всех мерзостей десятилетней давности, а лишь то хорошее, что вынес из минувшего времени, — дружбу, доверие, взаимопомощь.

— Так вот, у доктора тут поблизости живет кузина. Как раз в вечер приема он пошел навестить свою кузину, и в потемках с него сорвали шубу и шапку…

— Какие мерзавцы!

— Но это не простые грабители. Кто-то из них, надев эту приметную шубу и сдвинув чуть ли не на нос шапку, пытался проникнуть в замок через Северные ворота; хорошо, караульные были бдительны и не пустили. Тогда он убрался к Южным воротам — и есть подозрение, что все же проник на прием. Федор Осипович, эти грабители или сами тут проживают, или имеют сообщников: они не околачивались на улице, поджидая доктора, а откуда-то следили за крыльцом его кузины, сидели в тепле и следили…

— Да, именно так оно и было! Я знаю эту кузину, очень почтенная старая фрау, моя квартирная хозяйка сказывала, будто ее родственник служит в замке, состоит при их сиятельствах. А насчет грабителей — что могу сказать? Тут каменные амбары с товаром, вокруг них много лихого народу крутится. Я полагаю, сукин сын, подрядившийся украсть скрипку, нанял кого-то из здешних сторожей. Вы прогуляйтесь, поглядите — амбары высоки, окна у них на все стороны, откуда-то наверняка видно крыльцо Докторовой кузины. Сторожа — детины здоровенные, а доктор, как я понимаю, немолод. Они могли, сняв с него шубу, тут же на санях доставить ее к замку и передать истинному вору. Да, так могло быть, хотя уж больно сложно. Я склоняюсь к мысли, что это все же Брискорн.

— Мне бы не хотелось, чтобы это был Брискорн, — сказал Маликульмульк и принюхался — кофей уже начинал распространять по крошечной комнатке свой аромат.

— Да и мне совершенно бы не хотелось, чтобы виновником оказался офицер. Но вы, Иван Андреич, не все мне рассказали…

— Не все.

— У вас есть улики против Брискорна, но вы как человек благородный сообщать их не желаете. Что же, воля ваша, — скорбно произнес Федор Осипович. — Тогда вам остается бродить окрест моего дома и знакомиться со сторожами, авось кто из них проболтается и вы нападете на след разбойников, похитивших шубу. Но эта шуба давно уж нашла нового хозяина.

— Она приметная.

— И что же? Из нее сделают две — поменяют сукно, что идет на покрышку, а к прежнему сукну приделают иной мех. И — все, и нет более шубы! Воры на такие кундштюки мастера. Не тратьте время, милый мой Иван Андреич, лучше приглядитесь к Брискорну. Ага! Кофей вот-вот поспеет!

Они отвлеклись и вернулись к разговору, уже когда чашки были наполовину пусты.

— Я отлично вас понимаю, — сказал Федор Осипович. — Вы идете верным путем, и поиск пропавшей скрипки — та задача, решение которой для вас необходимо. Вы найдете вора, вернете скрипку бедным музыкантам и поймете одну важную вещь. Вы поймете, что начали понемногу исправлять свои ошибки, и это принесет вам такую отраду, что вы поразитесь… Я познал это чувство, когда стал исправлять глупости, понаделанные мной на том свете, и увидел первые итоги.

Опять, подумал Маликульмульк, опять эти загадочные бредни. Вот, казалось бы, прекрасные вещи человек говорит — и вдруг свернул в сторону, сел на своего конька и понесся, и понесся…

— Скажите мне прямо, Иван Андреич, сильно ли вы горюете оттого, что перестали писать и видеть свои творения в журналах? — спросил выходец с того света. — Я имею право задавать такие вопросы, ибо я сам понаписал немало, перевел — того более, а уж издал — прорву, истинную прорву! И я понял, что журналы и книги не должны появляться в доме человека, решившего посвятить себя борьбе с пороками. Поглядите — много ли у меня книг? Молитвослов разве да Четвероевангелие, потому что православному человеку без этого нельзя. Ваш ангел-хранитель, видя, сколько сил вы вкладываете в писанину, милосердно отнял у вас этот сомнительный дар, а оставил жажду справедливости и желание искоренять пороки. Вы умерли для мира, в котором занимаются суесловием, — я также умер! Мы — покойники! Как покойник теряет то, что его привязывало к жизни, так и мы. Но взамен мы получим истинную власть — вы скоро убедитесь в этом… Право, жалеть не о чем! Вы, вослед за мной, воскресли в ином мире, где незачем заниматься словоблудием. Поймите же это, наконец! Как только поймете — кончатся ваши посмертные мытарства! Что вы оплакиваете? Вольнодумство свое? И многие ли пороки истребили вы при помощи вольнодумства? Комплименты, получаемые от себе подобных? Смешно, право! Аплодисменты театральной публики, которых вы не дождались? Да Иван Андреич, вспомните — не более ли аплодисментов, чем лучший монолог в сумароковской трагедии, вызовет нога танцовщицы, заголившаяся вдруг до самого срама?!

Маликульмульк скрылся, его не было более в жарко натопленной комнатке. Взволнованная речь Федора Осиповича его не догнала, а Косолапому Жанно все было безразлично: хвалят, ругают, не обращают внимания, кидают из баловства конфектными бумажками, опрокинулся на штаны соусник, заляпаны жиром рукава… прав Федор Осипович, неправ Федор Осипович… есть горячий кофей, именно такой, каков приятен языку и глотке, есть бисквитный рулет с маком, их надо попеременно добавлять в рот, совмещая с уже разжеванной массой, и находить в этом занятии покой, сосредоточиться на нем, вытеснить мысли из головы заботой о равномерном движении челюстей. Именно так.

— Поверьте мне, это был Брискорн, — сказал собрат-покойник. — Он принят в лучших здешних домах, именно его попросили бы о такой услуге. Может быть, еще можно все исправить без шума и вернуть скрипку музыкантам. Может быть, скрипка еще в Риге. У Брискорна в замке были сообщники или сообщницы. Вы наверняка знаете обо всем этом больше, чем говорите. Борьба с пороками — это не обязательно их громогласное обличение. Вот вы во всю глотку обличали — и что же? Не с того конца начали…

Косолапый Жанно не двигался, его крупная рука лежала на столе, пальцы касались чашки, веки опустились, оставив узенькую щелочку — такую, чтобы Федор Осипович вывалился из поля зрения. Он не желал ничего. А выходец с того света — того, где вслух обличают пороки, — толковал об иных способах, более надежных, и просил, умолял об именах Брискорновых сообщников. Очевидно, он был прав.

Он был загадочный чудак, но именно загадка его существования придала его словам вес. Столичный житель, вдруг объявившийся в Риге, бродящий вокруг замка, занятый неведомо чем, но много знающий о делах магистрата и продажности полиции, — кем бы он мог быть? И если он твердил, что борьба с пороками отныне — его ремесло, то что имел в виду?

Маликульмульк вдруг поверил, что с помощью этого человека удастся отыскать скрипку, провести переговоры с ее новым хозяином и обойтись без лишнего шума. В конце концов, если она будет доставлена Никколо Манчини и его батюшке, то итальянцы сразу же уберутся из Риги и дело окажется закрыто навсегда.

— Мне самому очень многое неясно, — сказал он. — Не исключено, что скрипка еще в замке, в башне Святого Духа. Или же ее вынесли и доставили в «Петербург». Три барона хотели бы приобрести работу Гварнери дель Джезу — отсюда я в своих размышлениях и двигался…

* * *

Федор Осипович был прав — нельзя двигаться дальше, не побеседовав с итальянцами. И даже как-то глупо все получилось — Маликульмульк искал скрипку умозрительно, не поговорив как следует с обокраденными и с их товарищами. А нужно было, пока певцы, певицы и квартет не уехали, узнать хотя бы, не заводил ли с ними разговоров Брискорн, не бродила ли поблизости от их комнат высокая полная дама из свиты ее сиятельства. Кстати, узнать бы заодно, не терял ли кто из них канифоли…

Маликульмульк свернул на Известковую и скорым шагом приближался к «Лондону». Ему отчего-то было весело, проснулся азарт, ожило предвкушение Большой Игры. Игра, положим, предстояла лишь вечером, а настроение возникло уже теперь. Да еще какая Игра! Нужно было договориться с фон Димшицем, чтобы шулер похитрее расспросил фрау Граве — пусть бы рассказала все, что знает про ссору барона с Брискорном. И еще этот внук… Внук может что-то знать о скрипке — скажем, дед ему обещал отменный инструмент… но кто поговорит с внуком так, чтобы не внушить подозрений деду? Не исключено, что внук, с виду — простодушный юноша, скажет нечто важное об участии Брискорна в этом деле…

Выстраивая в голове интригу наподобие той, что должна составлять скелет комедии, а в комедийных скелетах он знал толк, Маликульмульк приблизился к «Лондону» и увидел толпу на углу Известковой и Малой Кузнечной. Первая мысль была — неудачно перевернулись сани. Но ни саней, ни ормана, ни лошадь Маликульмульк там не обнаружил, зато ощутил легкий удар по плечу и обернулся.

— Добрый день, любезный друг, — сказал Гриндель. — Мы решили пообедать в «Лавровом венке», а тут такая неприятная новость…

— Добрый день, Давид Иероним, добрый день, герр Паррот, добрый день, дети, — Маликульмульк улыбнулся мальчикам. — Что случилось?

— Похоже, это как-то связано с пропажей скрипки. Я с детьми пойду в «Лавровый венок» и закажу обед на всех, а ты, Давид Иероним, расскажи подробности, — с тем Паррот, забрав мальчиков, ушел.

Маликульмульк прислушался — две женщины, стоявшие рядом с ним, с увлечением толковали про размер подвального окна…

— Мы договорились встретиться тут, Георг Фридрих водил детей в анатомический театр, им это полезно, — сказал Гриндель. — Я подошел пораньше и почти все видел.

— Что вы видели?

— Как вытаскивали тело. Тут ведь уже не меньше часа длится весь этот переполох.

— Тело?

— Загадочная история, — сказал Гриндель. — Отойдемте-ка. Я все вам не только расскажу, но и покажу.

Они прошли по Малой Кузнечной в сторону Большой Конной, там было потише. Гриндель остановился у ворот гостиничного двора.

— Итальянцы собирались сегодня уезжать. Не знаю насчет обоих Манчини, а певцы и певицы имели такое намерение — так сказали гостиничные истопники, которые тут бегали едва ль не счастливые — впервые они оказались в центре общего внимания. Квартет, разумеется, тоже собрался в дорогу, но накануне отъезда отправился в «Лавровый венок», вы же видите, он чуть ли не напротив «Лондона», очень удобно — даже в основательном подпитии не заблудишься. Певцы были приглашены в какой-то дом, певицы остались в своих комнатах, собирались в дорогу и помогали старику Манчини ухаживать за мальчиком. Никто не заметил, что музыканты ушли вчетвером, а вернулись втроем. Утром оказалось, что скрипач Баретти пропал.

— Баретти… — повторил Маликульмульк. Где-то в памяти хранилось лицо — худое, губастое, с густыми бровями, полуоткрытым ртом и рассеянным взглядом.

— Его стали искать. И не нашли бы еще долго, но у хозяина дома на Малой Господской есть молодой пес, кто-то ему подарил щенка охотничьей собаки. Пса все любят и исполняют всякие собачьи капризы. Когда хозяин послал своего дворника в подвал за дровами, пес увязался за парнем. А подвал там, надо сказать, словно из готического романа — раньше на углу стояло здание городской тюрьмы, и сохранились камеры узников с крюками в стенах, чтобы привязывать несчастных. Дворник стал укладывать дрова в вязанку, пес побежал в дальний угол подвала и стал там лаять. Сперва дворник решил, что он гоняет крыс, потом забеспокоился — крысы существа зловредные, как бы не укусили за нос хозяйского любимца. Взяв полено побольше и фонарь, дворник пошел на голос, немного поплутал в каменных закутках, наконец обнаружил пса, лающего на человеческое тело. Если бы собака не спустилась в подвал, тело пролежало бы там до весны — ведь в подземельях холодно…

— Как оно туда попало? — спросил Маликульмульк.

— Вы же знаете, что всякая дыра в рижской земле имеет хозяина и для какой-нибудь цели служит. У этого подвала несколько хозяев, они договорились о границах и не стали возводить перегородок. Тело Баретти лежало во владениях «Лондона». Они, как я понял, простираются и под улицей, мы над ними сейчас стоим. Гостиница — такое заведение, что дров требуется множество, запастись на всю зиму сразу невозможно. Дрова докупаются несколько раз, а в подвалах перед такой закупкой много пустого места. Поэтому можно предположить либо что убийцы ждали музыканта в гостинице и перенесли его в подвал на руках, что как-то сомнительно, либо что убийцам удалось спустить тело в окно с улицы. Вы же сами видели здешние подвальные окна для спуска дров…

— Да, видел, конечно… — они и сейчас были перед Маликульмульком, глубоко утопленные в землю и со скосами, по которым могли бы скользить дрова. — То есть прямо на Известковой улице, между «Лавровым венком» и «Лондоном», пьяного мужчину ударили по голове чуть ли не топором и очень ловко избавились от тела. Насколько я помню, вечером в это время улица не пустынна — особенно в день, когда за углом дается представление. Убийцы совсем обнаглели…

— Почему же на улице? Музыканты не заметили, когда Баретти ушел из «Лаврового венка», и решили, что он отправился отсыпаться в гостиницу. Может статься, кто-то его выманил, отвел в подходящее место и убил, а тело перенесли и спустили в окно уже ночью. Ей-Богу, не знаю! — воскликнул Давид Иероним. — Ну, теперь вы все видели, можно идти в «Лавровый венок».

Толпа не расходилась. Именно теперь, когда тело увезли, тут собрались едва ль не все соседи и облепляли печальную историю невероятными подробностями: скоропалительным романом итальянца и загадочной рижанки, ревностью мужа и прочей дребеденью, которую так сладко повторять благопристойным бюргершам; даже двадцать лет спустя они будут вспоминать смерть скрипача как настоящий роман с роковыми страстями, наказанным прелюбодеянием и даже незаконным ребенком.

— Бедный синьор Баретти… Видно, кто-то решил, что у него после удачных гастролей полон кошелек денег… — сказав это, Маликульмульк замолчал и пошел сквозь толпу, уже наловчившись прокладывать дорогу всем своим грузным мощным телом, Гриндель — за ним.

Маликульмульк вспоминал, как чуть ли не все итальянцы поочередно жаловались на пьянство Баретти. Первым был старик Манчини — по крайней мере, первым для Маликульмулька: он рассказал, как шел с Никколо в отведенную для музыкантов комнату и видел, как четверка музыкантов, уходя, тащила с собой пьяного скрипача. Он еще удивлялся, кажется, как это синьору Баретти удалось напиться. Говорили о пьянчужке и Аннунциата с Дораличе, когда ждали кофея и микстуры в аптеке Слона; говорили, не стесняясь присутствием Маликульмулька, уверенные, что он не разумеет по-итальянски. Но они удивлялись — отчего именно в Риге он стал спиваться с поразительной быстротой и ловкостью. Аннунциата сказала, что это город на него плохо влияет. Потом добавила, что пьянству способствовал старик Манчини. И кто удивлялся, что Баретти позволяет себе напиваться не только после выступления, но и во время оного, кто?..

Теперь бедняга мертв, его не спросишь. А стоило бы спросить! Фрау де Витте утверждает, что есть способы побеседовать с усопшими. Грех, конечно, большой грех… но ведь можно поговорить с умозрительным усопшим, мысленно… опыт есть — в «Почте духов» с утопленником беседовать довелось!.. Журнал остался на том свете, а Маликульмульк — уже на сем, но опыт никуда не делся.

Еще раз попытавшись представить себе лицо итальянца, Маликульмульк вывалился из толпы и увидел у парадных дверей «Лондона» пару — даму в теплом зимнем капоте и мужчину в шубе и двууголке, надетой по-особому — углом вперед. Поскольку ни свитских офицеров, ни господ из Генштаба тут быть не могло, оставались только армейские инженеры… Брискорн?..

Это и впрямь был он, а вот лицо дамы прикрывали поля шляпки, низко надвинутой на лоб. Да еще она низко опустила голову, словно не желая глядеть в лицо кавалеру.

Брискорн говорил тихо, быстро и сердито, она кивала — и вдруг замотала головой. Маликульмульк устремился было к ним, но дама резко повернулась и влетела в гостиничные двери — только подол салопа вспорхнул и чудом не оказался зажат створками. Брискорн за ней не последовал — теперь уж он уставился на носки своих сапог. Но длилась его нерешительность не более двух секунд — он сперва зашагал, потом вообще побежал в сторону городских ворот. Догнать его Маликульмульк при всем желании не мог — Брискорн был сложен атлетически и быстроног, да и не боялся раскатанных мальчишками ледяных лепешек.

Оставалось лишь отложить размышления о нем до лучшего времени и вернуться к покойному скрипачу.

Воссоединившись с Гринделем уже возле «Лаврового венка» и войдя в обеденный зал, Маликульмульк задал неожиданный для химика вопрос:

— Послушайте, Давид Иероним, отчего люди в Риге спиваются?

— От безделья, — сразу же ответил химик, и тут рядом с ними оказался Паррот. Он слышал вопрос и сразу присоединился к беседе.

— От лишних денег, особенно если рядом появляются ловкие собутыльники. От разорения — я такое видел дважды… Направо, вон видите стол и Ганса с Вилли?.. И от слабости души. Нужно уметь сказать себе «нет», — строго объявил он. — Мало ли что на ум взбредет? А ты — «нет»! Вы про итальянца толкуете? Тогда — от самолюбия.

— Это как? — удивился Давид Иероним.

— Очень просто. Он выступал в Риге вместе с Никколо Манчини, он слышал, как играет дивное дитя. Самому ему уже за сорок, карьеры он не сделал. Карьера для него — это первая скрипка в парижской опере, а он разъезжает по немецким княжествам, которые не всякий и на карте-то сыщет. Он столько лет по ним разъезжает, что выучился говорить по-немецки не хуже нас с Давидом Иеронимом. И вот он слушает мальчика и думает: Господи, за что такая несправедливость, я мучался по восемь часов в день, у меня мозоль на подбородке с талер величиной, а этот паскудник родился со смычком в руке! Раньше, может быть, итальянец даже не задумывался о том, что жизнь не удалась. Но сейчас он сравнил себя с этим ребенком…

— С больным ребенком, Георг Фридрих, — напомнил Гриндель.

— Про это он думать не хочет. Он в своей дурной голове считает деньги, заработанные ребенком, и кричит благим матом: Господи, почему не мне?! А поскольку он догадывается, что так играть не будет уже никогда, то говорит себе: пропади все пропадом, я должен вознаградить себя за неудавшуюся жизнь хотя бы бутылкой вина. Но в этом случае было кое-что покрепче. Возможно, он начал пить русскую водку. Там, где он раньше разъезжал, ее не было, а в Риге она есть. Идем скорее, сейчас принесут тушеную капусту. Я уж думал искать вас на улице. Надеюсь, вы в подвал не спускались?

— Понадобится — спущусь, — буркнул Маликульмульк. Ему не понравилось, что Паррот разговаривает с ними, как со своими мальчиками. А вот Давида Иеронима это устраивало.

— Садитесь, друзья мои. Ганс, убери локти со стола, — велел Паррот. — Я заказал для всех айнтопф с тушеной капустой, в холодную погоду это самое лучшее кушанье. Ну что, Крылов, продвинулось ваше следствие?

— Мне кажется, да. Но говорить об этом я не расположен, — быстро ответил Маликульмульк.

— Появился виновный?

— Да. Но сперва мы должны убедиться…

— Как бы скрипка не покинула Ригу.

— Я знаю, где скрипка, — вдруг выпалил Маликульмульк, раздраженный учительским тоном Паррота. — Ее велел выкрасть некий курляндский барон. Она понадобилась ему для внука. Сперва она была надежно спрятана в замке. Но сейчас ее уже вынесли, и она у нового хозяина.

Ни в том, ни в другом он не был уверен. Однако говорил очень внушительно.

— Как же вы собираетесь возвращать ее дивному дитяти?

— Сперва я должен поговорить с теми, кто вынес ее из комнаты музыкантов. Может быть, они, поняв, что их воровство раскрыто, сами поспособствуют возвращению скрипки — в обмен на мое молчание.

— Разумно, — согласился Давид Иероним.

— Вы уверены, что идете правильным путем? — спросил Паррот. — Видите ли, даже очевидный исход опыта нуждается в проверке, и многократной.

— Да, — мрачно сказал Маликульмульк. — Я советовался с опытным человеком, который немало рассказал мне про этого Брискорна…

— Ваш подозреваемый — герр Брискорн? — спросил Давид Иероним. — Это по меньшей мере странно.

— Вы с ним знакомы? — осведомился Маликульмульк.

— Шапочно. А как же похититель шубы?

— Похититель шубы не сумел попасть в замок. Иначе бы дворовые, служившие при гардеробной, заметили знакомую шубу. Очевидно, вы не знаете, что Брискорн — игрок и, по мнению моего друга, проиграл казенные деньги.

Тут лишь философ опомнился и осознал, что несет что-то не то. Не стоило называть имя Брискорна — ведь полковник все еще был ему симпатичен, а главное — не пойман за руку. Не стоило говорить и о картах. Вообще не стоило позволять Парроту вовлекать себя в этот разговор. Но слово — не воробей, оно уже вылетело. И, судя по тому, как переглянулись Паррот и Гриндель, что-то с этим словом было не так. Но отступать Маликульмульк не желал. Лень ленью, но он бывал и упрям, и злопамятен… Как выразился бы Федор Осипович, упрямством и злопамятством он отличался на том свете, вспомнить хотя бы, как он преследовал эпиграммами и комедийными сценками чету Княжниных. Похоже, эти качества последовали за философом и на сей свет.

— Нет, этого я не знаю, — сказал Давид Иероним.

— И похоже, что он имел какое-то отношение к смерти несчастного Баретти, — продолжал Маликульмульк, обрадовавшись, что встреча с Брискорном у дверей «Лондона» тоже как-то укладывается в общую картину, эскиз которой набросал Федор Осипович. Теперь следовало довести дело до конца и успеть встретиться с певцами и певицами до их отъезда — хотя они, скорее всего, задержатся из-за смерти товарища…

Ему отчего-то не казалось подозрительным, что еще с утра он был полон решимости выгораживать Брискорна, а теперь мечтает доказать вину полковника. Странным образом он не желал сопоставлять свои утренние и обеденные мысли.

Принесли горшочки с айнтопфом, и Маликульмульк выпустил на свободу Косолапого Жанно.

— Но мне не все тут ясно, — сказал, очень деликатно отхлебывая горячий соус айнтопфа, Паррот. — Неужели человек, который ограбил бедного доктора, уже окончательно вне подозрений? Значит, шуба и шапка нашлись? И где же?

— Они не нашлись… — Косолапый Жанно закапал-таки соусом борт сюртука. — Это были обычные грабители. Есть подозрение, что шубу с герра Шмидта сняли амбарные сторожа — они могли с третьего или даже четвертого яруса наблюдать за крыльцом дома, где он гостил, вовремя выбежать и вернуться с добычей обратно в амбар. А потом из баловства или спьяну попытаться проникнуть в Рижский замок…

— Не вижу логики, — заметил Паррот. — Хотя злодеи действительно могли наблюдать за доктором откуда-то сверху… Ганс! Ешь все, что в горшке, а не вылавливай одно лишь мясо!

— Логика такова, что сторожам могли заплатить, чтобы они позволили истинным злодеям сидеть у окошка, — возразил Давид Иероним. — И слишком подозрительно это совпадение — у доктора отнимают приметную шубу именно в тот вечер, когда в замке прием.

— Это совпадение отношения к скрипке не имеет, — сказал Маликульмульк. Душой он уже был в «Лондоне», в комнатах певиц.

На том свете приходилось ему навещать театральных девок, и всякое случалось. Он желал убедиться, что на этом свете способен будет вести себя благоразумно, хладнокровно, не воспламеняясь и ни в чем себя не виня. То, что происходило тогда, сейчас казалось нелепым — и недостойным воспоминаний, как недостойны их многие подробности жизни подростка, которые взрослому человеку ни к чему.

Федор Осипович был прав — порокам и глупостям место на том свете. А на этом нужно просто осознать себя существом, избавившимся от лишнего.

Не желая более толковать с Гринделем и Парротом ни о Брискорне, ни о пропавшей шубе, Маликульмульк окончательно перевоплотился — а Косолапый Жанно ел обычно быстро, с прихлебыванием и чавканьем. Дети, Иоганн Фридрих и Вильгельм Фридрих, смотрели на него с изумлением. Им бы за такие манеры влетело от Паррота — но Паррот молча глядел на герра Крылова и качал головой. И казалось — он понимает, что собеседник спрятался от него в горшок с айнтопфом, а раз спрятался, то пусть там и сидит.

Гриндель крикнул кельнера и спросил три большие кружки пива. Косолапый Жанно и к этому был готов. Он вылил в себя пиво стремительно — так, как если бы в брюхе имелось пустое ведро. И, понимая, что обед — в складчину, достал и выложил на стол деньги, почти рубль серебром. Это, возможно, было многовато, но так уж захватила рука, а Косолапый Жанно не любил обременять себя арифметикой в отличие от Маликульмулька — тому вычисления нравились, нравились и формулы, не имевшие никакого практического смысла, именно потому, что с квадратными корнями в Гостиный двор за табаком не пойдешь, это — лакомство ума, игрушка для подлинных аматеров.

Но и Маликульмульк путался в расчетах рижских цен. В городе имели хождение рубли с копейками и талеры с фердингами, и курс рубля к талеру был непостоянным.

Не дожидаясь кельнера, Маликульмульк подхватился, буквально в два слова простился и поспешил прочь.

Он не видел, какими взглядами обменялись физик и химик, не слышал он также слов Паррота:

— Не нравится мне его поведение, очень не нравится…

Маликульмульк быстро перешел Известковую наискосок и, поскользнувшись, ввалился в гостиничную дверь. Толстый швейцар, истинное украшение почтенного заведения, сказал ему, где он может найти и певцов, и певиц, и музыкантов, и обоих Манчини.

Он решил начать с женщин — актерки обычно первым делом беспокоятся о кавалерах, а Брискорн — кавалер видный: если он бродил поблизости от комнат, где разместили музыкантов, итальянки бы его заметили. Оставалось только подобрать такие приметы, по которым они опознали бы именно Брискорна, не спутав его ни с кем другим. И тут Маликульмульк понял, что попал впросак. Он, поднимаясь по лестнице, пытался — и не мог составить описания Брискорнова лица. Оно было правильным — нос обыкновенный, глаза обыкновенные, наверно, голубые, волосы темные, ненапудренные, собраны в косицу, как полагается человеку военному… и что еще тут можно добавить-то?!. Улыбку разве? Широкую добродушную улыбку приятного собеседника, ловкость в обхождении — да, ловкости не отнимешь, но возможно ли было итальянкам оценить ее, ежели они видели полковника только слоняющимся по коридору да переворачивающим ноты?

В сильном сомнении насчет благого итога беседы, Маликульмульк постучал в двери.

Итальянки занимали две небольшие комнаты — в дальней спали вдвоем в одной постели, а в передней жила их общая горничная-немка. Маликульмульк велел доложить о себе, и несколько секунд спустя его впустили.

Комната была прибрана кое-как — обычное временное жилище, которое вот-вот покинут. Дораличе Бенцони сидела в кресле с надменным видом, который ей, с ее богатырским ростом и широкими плечами, был к лицу. Аннунциата Пинелли, причесанная кое-как, с перекинутым на грудь жгутом каштановых волос, в голубеньком домашнем платье с длинными рукавами и с крошечной косыночкой, повязанной вокруг шеи, совсем как благопристойная бюргерская дочка на выданье, устремилась к Маликульмульку чуть ли не бегом.

— Добрый день, как мы рады видеть вас! — воскликнула она. — Входите, пожалуйста, садитесь! Аннемария, прими у господина шубу.

Шуба была так тяжела и огромна, что девушка еле с ней управилась. Маликульмульк сел на подозрительный тонконогий табурет — под ним и кресла, бывало, разъезжались, а это эфемерное создание могло сделать его посмешищем в считанные секунды. Но посмешищем мог быть Косолапый Жанно, таково его ремесло, в гостиницу же пришел философ, желающий докопаться до правды.

— Как вы встретили новый год, сударыни? — спросил философ, умеющий при нужде прикинуться галантным кавалером.

— Ах, печально, очень печально. Мы сидели вместе — синьор Риенци, синьор Сильвани, синьорина Бенцони и я — в комнате у Никколо, мы хотели его развлечь, мы пели для него, мы принесли угощение, — быстро говорила Аннунциата. — Если бы не мы, старый бес Манчини оставил бы ему питье в кружке и ушел на весь вечер к своему приятелю.

— Выставь поскорее толстого дурака, — почти пропела по-итальянски Дораличе. — А то ты примешься рассказывать про того урода, и мы не успеем собраться.

— Думаешь, мне нравятся бывшие лакеи, неведомо как ставшие богачами? — спросила ее Аннунциата. — Такой человек если и заведет фабрику — то обязательно пакостную, от которой больше вреда, чем пользы.

— Дьявольская фабрика, — сказала Дораличе по-итальянски; сказала резко, словно выругалась. — Такая фабрика беда для города.

— Тебе за него замуж не выходить, — по-итальянски же успокоила ее Аннунциата и продолжала по-немецки: — Приятель зашел за ним и увел его. И он ушел! Ушел и оставил ребенка!

— Очень представительный господин этот приятель, хотя и плешивый, — добавила Дораличе. — Если я до сорока лет не выйду замуж, то постараюсь найти себе такого же — умеющего зарабатывать деньги, воображающего себя Аполлоном и совершенно безразличного к искусствам. Такой муж очень удобен, герр Крылов.

Маликульмульк содрогнулся — ему стало жаль бедного фабриканта, обреченного попасть в мощные руки лишенной всяческих дамских иллюзий итальянки. Невольно вспомнилась Екатерина Николаевна — вроде они ровесницы, но у той иллюзий бы на целый взвод амазонок хватило. И та еще способна разрыдаться на улице, а эта, очевидно, плачет не чаще, чем металлическая змея на столичном памятнике Петру Великому… вот любопытно, кстати, если есть крокодиловы слезы, то нет ли в природе и змеиных?..

— Я все пытаюсь понять, кто унес скрипку, и одно подозрение зародилось, — сказал он вслух.

— Вы зря тратите время, — перебила его Дораличе. — Скрипка улетела сама, ди Негри и не такие штуки проделывал.

Обе итальянки разом сложили пальцы в кукиши и потыкали этими кукишами вокруг себя, отгоняя нечистую силу.

— Он — настоящий некромант и колдун, он продал душу сатане, это всем известно, — подтвердила Аннунциата. — Только я буду бороться за бедного Никколо до последнего! Я бы очень хотела, чтобы старый бес сбежал и оставил Никколо с нами. Я бы подняла его на ноги! Я умею ходить за больными, герр Крылов, я многое умею — стирать, утюжить белье, крахмалить, стряпать, шить! Я вот это платье сшила сама! Пусть моя голубка Дораличе ищет богатого плешивца, а я — я хочу составить счастье порядочного человека, лишь бы пришелся мне по душе… а деньги у меня есть, я скопила себе хорошее приданое. Это только кажется, будто я трачу деньги на побрякушки! Актриса должна одеваться богато и нарядно, иначе у нее не будет ангажементов. А я коплю деньги, монетку к монетке… Но для Никколо я их не пожалею!

Маликульмульк понял — эта речь предназначалась не ему, а Парроту. Бедная Аннунциата надеялась, что он слово в слово все передаст своему приятелю. Как все же странно устроены женщины, подумал он, как они отличаются от того идеала, который носит в душе большинство мужчин. Мужчины полагают, будто всем им хочется скорее замуж — а потом без устали рожать детей, красиво одеваться и вить гнездышко. А поди уговори замуж за хорошего человека этакую Аннунциату Пинелли, если ей запал в душу Паррот… или Тараторка — у той вообще в голове кавардак, и поумнеет ли она в ближайшие пять лет, когда самое время выходить замуж, — сказать невозможно… Ближе всего к идеалу княгиня Голицына — и та в молодости покуролесила, это всем известно.

— У вас прекрасное сердце, — ответил Маликульмульк певице. — И все же я хотел бы знать — не появлялись ли гости их сиятельств в том коридоре, куда выходили двери комнат…

— В том коридоре, по которому то и дело пробегали лакеи их сиятельств и перекрикивались отвратительными голосами? — уточнила Дораличе. — Мы не открывали дверей, чтобы не сталкиваться с ними.

— Но вы же выходили, приходили, и там поблизости была устроена дамская комната, вы ведь и туда заглядывали к куаферу, — напомнил Маликульмульк. — Вспомните — уж там-то кавалеру, да еще в мундире артиллерийского полковника, не место.

— Это был полковник? — заинтересовалась Дораличе.

— Вы его видели?

— Я видела мужчину в очень простом зеленом мундире с медными пуговицами в два ряда и с таким высоким воротником, что даже удивительно, как он поворачивает голову, — ответила певица. — Но он был с дамой.

Маликульмульк вспомнил про Екатерину Николаевну.

— А во что была одета дама? — догадался спросить он.

— О! Это было ужасно! С ее цветом лица совершенно невозможно надевать красное! — возмущенно заговорила Аннунциата. — Красное, синее, зеленое — это для нас, для артисток, чтобы нас все видели издалека! Она сошла с ума — кто надевает на бал бархатный спенсер?

— Красный бархатный спенсер?

— Да, да! Неужели некому подсказать ей, что это нехорошо? — тут Аннунциата вдруг сообразила, какую пользу извлечь из своего неподдельного возмущения. — Если бы я вышла замуж за достойного человека, я бы не стала его позорить такими нарядами. Весь свой гардероб я сразу же отдала бы какой-нибудь молодой актрисе, пусть радуется, а сама нашила бы себе простых и очень приличных платьев, купила бы самые скромные шляпки и шали, только шубу бы оставила — без шубы в вашей Лапландии можно просто умереть от холода.

— Итак, вы видели полковника с дамой, — решив не ввязываться в брачные затеи влюбленной певицы, продолжал Маликульмульк. — Это был единственный мужчина, встреченный вами в том коридоре? Может быть, вы вспомните, как он вел себя?

— Мы ведь не можем отвечать за то, что делалось в коридоре, пока наша дверь была закрыта, — резонно возразила Дораличе. — Да, мы видели в коридоре господина в русском мундире и высокую полную даму. Они о чем-то совещались. Мы русского языка не знаем, но решили, что кавалер даму уговаривает, а она из последних сил сопротивляется. Кавалер был очень взволнован…

Это совпадало с картиной, которая уже стала выстраиваться в голове у Маликульмулька. Теперь следовало понять, была ли у Брискорна возможность проникнуть в комнату, когда квартет уехал, певцы с певицами блистали в гостиных, а скрипка оставалась в пустой и незапертой комнате.

— По-моему, он ее все же уговорил, — сказала Дораличе. — Он за ней с самого начала приема увивался.

— Вы это заметили?

— Как же не заметить — когда она аккомпанировала Никколо, он взялся ей ноты листать, и они так друг на дружку поглядывали, словно оба думали: скорее бы раздеться!

Они, подумал Маликульмульк, точно — они, Екатерина Николаевна и Брискорн. Однако этой Дораличе Бенцони лучше на зубок не попадаться. Сколько же злости может скопиться в незамужней женщине…

— Скажите, сударыни, видели вы этого офицера с дамой до своего выступления или после оного? — спросил Маликульмульк.

— До него! После! — разом прозвучали два голоса. И правды от певиц Маликульмульк не добился. Осталось только по-философски рассудить, что Брискорн с Екатериной Николаевной бродили по тому коридору и до выступления, и после. Странно было, что сам Маликульмульк их там ни разу не встретил, но он был слишком занят итальянцами, чтобы поминутно отворять двери и озирать коридор.

— Может быть, вам лучше побеседовать с музыкантами? — спросила Дораличе. — Они не так много времени провели в гостиных, под конец приема они просто сидели в комнате, пили и ждали, пока их посадят в экипаж.

— Бедный Баретти! — воскликнула Аннунциата. — Я могу спорить на что угодно, что пьянство его погубило! Злодеи, наверно, бродили вокруг гостиницы и ждали, не появится ли кто-то из нас. Они увидели, как он идет, шатаясь, и поняли, что он будет легкой добычей.

— А вы в тот вечер были здесь?

— Да, Дораличе разбирала и собирала свои баулы, а я сидела с Никколо и со старым Манчини. Я была у них допоздна, я же умею ходить за больными… — взгляд Аннунциаты стал совсем жалобным. — И дети меня любят!..

— Перестань, моя голубка, — брезгливо сказала Дораличе по-итальянски. — Я не позволю тебе унижаться ради того красавчика. Сейчас я выставлю за дверь этого толстого дурака.

Дождался, подумал Маликульмульк, и это еще в ее устах — нежность несказанная…

На «толстого дурака» он не обиделся и даже не подал виду, что понял Дораличе. Из этого могло выйти какое-то нелепое разбирательство, а Маликульмульк еще хотел перед встречей с фон Димшицем поговорить с певцами — Риенци и Сильвани.

— А я пойду к Никколо. Дай старому бесу волю — он на целый день оставит мальчика одного. А меня он побаивается, — по-итальянски же ответила Аннунциата, причем очень скоро — хорошо, что все слова были Маликульмульку знакомы.

Он вместе с Аннунциатой заглянул в комнаты, где жили Манчини. Мальчик лежал на большой постели, укрытый по уши, а старик устроил себе угощение на маленьком столике — копченое мясо, сыр, бутылка вина. Аннунциата ворвалась, как ведьма, и до всего ей было дело: где отвары трав, отчего не настаиваются в кружках, почему не заказан на кухне горячий бульон для Никколо, сменил ли ему любящий отец сорочку.

Маликульмульк же подошел к юному скрипачу и очень осторожно присел на край постели.

— Вы непременно выздоровеете, — сказал он по-немецки. — Нужно только слушать врачей и пить лекарства…

Никколо не ответил даже слабой улыбкой. На его худом личике остались только глаза, настоящие черные итальянские глаза, как на полотнах Караваджо, и нос, настоящий южный нос, скорее даже не римский, а чуть ли не армянский.

— Может быть, теперь, когда бесы унесли скрипку, его здоровье поправится, ведь она больше не высасывает жизненные соки, — объяснил старик Манчини. — Только бы она не нашлась! Я молю об этом Пресвятую Деву. Если она услышит мои молитвы — мы никогда больше не вернемся в Геную. Мы поедем в Рим, в Неаполь. Пусть только моему бедненькому станет чуть получше…

И он горестно кивал головой, и нечесаные седые волосы свисали вдоль щек, делая худое лицо еще уже и печальнее. И даже сердитые вопросы Аннунциаты насчет ночного судна и слабительного пролетали мимо его ушей. Постороннему тут делать было нечего — и Маликульмульк, еще раз пожелав выздоровления, ушел.

Итальянцы жили этажом выше, точно в таких же комнатах, как Дораличе с Аннунциатой. И спали в одной постели, что немного смутило Маликульмулька: если бы ему сказали, что в одной постели спали князь Голицын и тот же Брискорн, он бы пропустил такую ерунду мимо ушей — мало ли как приходится ночевать офицерам в походе? А про итальянцев рассказывают всякие неприятные вещи — такие, что и подумать противно.

Певцы тоже вспомнили статного офицера в темно-зеленом коротком мундире фрачного покроя и в белых панталонах. На даму они обратили более внимания.

— Какие бедра! — воскликнул Риенци и поцеловал себе кончики пальцев. Маликульмульк не был в таком восторге от плотного стана Екатерины Николаевны, хотя и он отметил одну особенность — при роскошных формах у нее были очень узкие колени и щиколотки. Хвала тому, кто изобрел тонкие платья с поясом под грудью, — теперь всякий мог судить о бедрах и коленях дамы не наугад, а с первого взгляда. Итальянцы воспользовались этой возможностью основательно — они и о других дамах, приглашенных на прием, порывались рассказать в том же фривольном духе. Насилу Маликульмульк своротил с пикантной темы на уголовную.

— Баретти мне жалок, — сказал Джакомо Сильвани, — но знаете ли, герр Крылов, что мне пришло на ум? Что он также искал смерти. Да, как искал ее бедный Никколо, согласившись играть на скрипке маркиза ди Негри. Он в Риге только и знал, что пил, пил, пил… Как будто кто-то стоял у него за левым плечом и приказывал: пей, пей, пей!

— Но у него скрипка была не столь дорогая и знатная? — спросил Маликульмульк.

— Нет, у него была обычная скрипка французской работы. Хотя всякое случается — может, и она успела побывать в палаццо ди Негри?

— Со скрипкой явно были какие-то приключения, — добавил Риенци. — И я не удивлюсь, если и тут замешан проклятый маркиз. За день до смерти бедный Баретти подошел ко мне, дохнул мне в лицо — клянусь Вакхом, если бы поднести огонь, вышел бы отменный фейерверк! — и сказал, что скрипку ему дал сам черт.

— Если столько пить, то померещится целый ад, битком набитый скрипками, — сказал Сильвани. — Несчастные мы люди. Там, где искусство, вечно вертятся черти. И чем талантливее музыкант, тем чертей больше. Вы обратили внимание, что у Никколо Манчини пальцы на левой руке длиннее, чем на правой? Это точно сатанинский знак!

Из всего этого Маликульмульк вывел, что Брискорн с Екатериной Николаевной во время приема уединились и бродили по коридорам, полагая, будто итальянцам они неинтересны. Ежели Брискорн ухитрился вытащить скрипку — то не исключено, что в башню ее отнесла сообщница, сам же он был в это время в гостиных. Но проверить эти домыслы — совершенно невозможно.

Что не мешает перейти к следующим домыслам…

Брискорн мог заранее сговориться с бароном фон дер Лауниц, а потом прижимистый барон, уже зная, что скрипка похищена, снизил цену: деваться-то вору некуда, не в Управу благочиния же он со своей бедой помчится. Этим объясняется скандал, который Брискорн устроил в «Петербурге», и его горестные рассуждения об утраченной чести. Говорил он, правда, весьма непонятно, так ведь и не хотел говорить понятно! Ему вовсе незачем, чтобы начальник генерал-губернаторской канцелярии догадался о его проказах.

Понять бы еще, как соответствуют покаянные слова Екатерины Николаевны похождениям Брискорна…

Маликульмульк и не хотел, чтобы полковник оказался вором, и радовался тому, что так ловко все сопоставил. Ему захотелось похвалиться перед Федором Осиповичем — вот прийти в уютную, безупречно чистую комнатку (сам-то он любое жилище за два дня умудрялся обратить в сущую берлогу), сесть за стол и рассказать, что кольцо вокруг Брискорна сжимается…

Одновременно ему захотелось как-то предупредить инженерного полковника. Если скрипка еще у него, то пусть вернет, подсунет, подбросит! И делу конец.

Шагая на Большую Яковлевскую, он составил наконец план действий. Нужно просто послать Брискорну записку, примерно такого содержания: милостивый государь, я знаю о вашем тайном сговоре с бароном фон дер Лауниц относительно похищенного предмета; коли он еще у вас — постарайтесь вернуть в гостиницу «Лондон»…

Тут Маликульмульк остановился, а получилось это как раз на углу Большой Песочной и Большой Яковлевской, и едва не хлопнул себя по лбу. Как он мог забыть о даме, с которой Брискорн беседовал у дверей «Лондона»? Дама эта ворвалась в гостиницу, а он пошел прочь. Кто она? О чем они говорили? Живет ли она в гостинице? Ростом эта дама невелика, теплый салоп скрыл ее стан, поля шляпки — лицо, волос — не разглядеть… Аннунциата Пинелли?..

Аннунциата не очень хотела беседовать об инженерном полковнике, то и дело сворачивала на свои добродетели, пригодные для семейной жизни. Когда был задан вопрос, до или после выступления был замечен в коридоре Брискорн, кто из певиц воскликнул «после»? Дораличе? Сдается, Дораличе. А синьорина Пинелли, наоборот, утверждала, будто он там слонялся до выступления итальянцев, то есть к похищению скрипки не имеет отношения. Уж не она ли дала похитителю знак, что скрипка доступна?

А покойный Баретти мог что-то разведать об этом сговоре. Возможно, намекнул Аннунциате — не зря же она при одном его имени так бесилась. И его сумели заставить замолчать. О Господи, сколько мерзости…

Стало быть, в записке должны быть и такие слова: мне известны обе ваши сообщницы. И еще такие: мне не хотелось бы доводить до сведения его сиятельства…

Маликульмульк всю дорогу, как радостное дитя, твердил лучшие фразы будущей записки, чтобы, ворвавшись в жилище фон Димшица, тут же перенести их на бумагу. Эта записка примирила бы его с самим собой — он давал возможность полковнику исправить ошибку, а ежели тот не захочет, то уж не обессудьте. Надо полагать, Федор Осипович одобрил бы такой ловкий ход.

Фон Димшиц был еще не одет, разгуливал по-домашнему, в неплотно запахнутом малиновом шлафроке и в распахнутой рубашке, открывавшей шею и грудь. Сейчас он был поразительно похож на французскую гравюру — у причудливых парижан одно время появилась мода: изображать людей в дезабилье, и Маликульмульк имел в библиотеке своей фривольную книжицу «Нескромные сокровища» как раз с такими картинками. Сашка Клушин, любитель всяких безобразий, утащил ее — ну и Бог с ними, с обоими…

— Сердце мое, поставь на плиту кофейник, — сказал шулер своей подруге. — И принеси мне мой отвар, пожалуйста, он уже довольно настоялся.

Фрау Векслер вышла.

— Дайте мне скорее бумагу и перо, — попросил Маликульмульк.

— Сейчас, — фон Димшиц открыл нарядный резной секретер и стал в нем копаться совсем по-хозяйски. — Хочу сделать вам разумное предложение, герр Крылов. Те деньги, что мы сегодня выиграем у барона, будут поделены надвое, не так ли? Я свою половину вложу в дело фрау Векслер. Предлагаю и вам поступить так же. Мы составим расписку, фрау ее подпишет. Рядом с ее лавкой скоро освободится другая, и есть смысл расширить дело, заказать новый товар. Место очень хорошее, и если сейчас вложить деньги, они через год принесут хорошую прибыль.

Маликульмульк, уже с пером в руке, согнулся над столом — сесть отчего-то не додумался. «Милостивый государь, — написал он, — мне известно ваше приключение с неким дорогостоящим предметом…»

— Я собираюсь уйти на покой, — добавил шулер. — Еще до знакомства с фрау Векслер я все, что было, вложил в недвижимость. У меня есть хороший дом в предместье, на Лазаретной улице. Я буду сдавать квартиры докторам из гарнизонного госпиталя. Но большая обувная лавка — это соблазнительно…

Вот уж подлинно немецкий шулер, подумал Маликульмульк, — он хочет покинуть картежную академию и стать благопристойным бюргером; игра, стало быть, для него всего лишь ремесло; опасное, ну так и мореплавание опасно. Или он просто слишком много отдал Большой Игре и устал? И деньги обрели для него иной смысл? Перестали быть символом победы и удачи, а стали всего лишь деньгами?

Меж тем рука сама вывела «Ваш доброжелатель…» и замерла — Маликульмульк вовремя остановился. Хорош бы он был, подписав это творение своим именем!

— Стало быть, мы договорились? — спросил фон Димшиц.

— Не знаю… Есть русская поговорка: не дели шкуру неубитого медведя.

— Вы полагаете, что мы не обыграем господина барона? Не беспокойтесь, вдвоем мы его неплохо обчистим. Как у вас с музыкальным слухом?

— Не жалуюсь, — удивленно ответил Маликульмульк.

— Сейчас я познакомлю вас с «Лукрецией»…

Шулер достал скрипку и проиграл небольшой простенький этюд. Маликульмульк одобрительно кивал — чувствовалось, что фон Димшиц немало времени уделяет музыкальным занятиям.

— Вы запомнили? — спросил шулер. — Могли бы повторить?

— За точность не ручаюсь, но по мере сил повторил бы.

Фрау Векслер вошла и стала накрывать на стол, как полагается хорошей немецкой хозяйке: безупречные накрахмаленные салфетки, начищенное серебро, красивые тарелочки, изящная сахарница с щипчиками. Фон Димшиц принес стопку нот, нашел нужный листок и дал Маликульмульку.

— Для «Лукреции» такие ученические экзерсисы оскорбительны, но иного пути нет. Следите, я повторю этюд. Следите внимательно.

Фрау Векслер, улыбаясь, разливала кофей. На столе уже стояли тарелки с пончиками, обсыпанными сахарной пудрой, явно домашнего приготовления, с пряниками, с тминными булочками — куммелькухен. Явилась и бутылочка с алашем — любимым ликером рижанок. Фон Димшиц заиграл — чуть медленнее, старательно выдерживая длительность нот.

— По-моему, все совпадало, — сказал Маликульмульк.

— А теперь?

Этюд прозвучал в третий раз.

— Шестой такт, тут — ре-ля-фа, у вас — ре-си-соль, кажется…

— Отменно. Хватит хлопотать, мое сердечко, садись с нами за стол. Так вот, герр Крылов, именно вы необходимы мне, чтобы скопить еще немного денег для безмятежной старости. Вообразите — вы с господином бароном садитесь играть, у меня же нет настроения, и я настраиваю скрипку, чтобы усладить ваш слух мелодией Моцарта. Для того, чтобы размять пальцы, я играю этот этюд. Если в картах господина барона, которые мне прекрасно видны, я вижу, допустим, туза, то предупреждаю вас об этом именно так — ре-си-соль. И вы соответственно строите свой тактический план…

Маликульмульк даже рот приоткрыл — про такой способ он слышал впервые.

— Барон любит музыку, хотя не очень в ней разбирается, и я как раз обещал принести к нему «Лукрецию», показать, на что она способна. Сперва отвар, мое сердце, сперва отвар!

Маликульмульк задумался. Шулер обыграл его — сперва воспользовался им, чтобы восстановить отношения с бароном фон дер Лауниц, теперь же, видя, что у Маликульмулька особый интерес к барону, предлагает музыкальное надувательство и знает, что получит согласие.

Пусть так, решил Маликульмульк, это забавно, а барон не обеднеет. Впредь закается спускать с лестницы начальника генерал-губернаторской канцелярии!

— Фрау Векслер, мне нужно отправить вот эту записку в Цитадель, в артиллерийские казармы, — сказал он. — Если ваша девушка отнесет, я ей дам пять фердингов.

— Да, конечно, она будет рада! Ведь там кавалеры! — ответила хозяйка обувной лавки. — Для нее такая прогулка — награда.

Маликульмульк аккуратно сложил записку, надписал: «Г-ну полковнику Брискорну в собственные руки» и отдал девушке, которая сделала ему глубокий книксен и покосилась на хозяйку. Та одобрительно улыбнулась.

— Она учится лучше, чем мальчишки в Карловом лицее. И очень благонравна. У нас по соседству булочная, и один из пекарей — вдовец с тремя детьми. Он дал понять Марте, что мог бы на ней жениться.

Как коренная рижанка, фрау Векслер называла лицей Карловым, хотя по всем бумагам он значился Петровским — в честь покойного императора.

— И она согласна? — удивился Маликульмульк.

— Она — беглая крепостная, — объяснила фрау Векслер. — Для нее выйти в церкви замуж за рижского пекаря — все равно как для меня обвенчаться с графом фон Сиверс. Она очень старается, чтобы он не отказался от этой мысли. Ведь если она выйдет замуж за пекаря, ее дети будут почти немцами, рижскими айнвонерами, а внуки, если им повезет, могут стать даже бюргерами. Я нарочно взяла бывшую крепостную — она не избалована, и если получает каждый день кашу с маслом, то уже считает себя в раю. Здешней девице я бы платила в год пятнадцать талеров с моей пищей и с одеждой, а Марте плачу десять, и она довольна. Налить вам еще кофея, герр Крылов?

— Да, будьте любезны, — и Маликульмульк позволил Косолапому Жанно перепробовать все лакомства на столе.

И лишь потом, когда посуда была убрана и музыкальные опыты возобновились, Маликульмульк подумал: вроде все складно, за какую ниточку в этом деле ни потяни, все ведут к Брискорну, но почему похититель вынул скрипку из футляра? И что же означает потерянный в галерее кусок канифоли?

Глава 6. Некто Туманский

Добыча оказалась неплохая — четыреста пятьдесят талеров и еще двести русских рублей. Своей долей Маликульмульк был доволен, одно только ему не понравилось — не удалось ничего выяснить о ссоре между Брискорном и бароном. Фон Димшиц нарочно держался поближе к бароновой фаворитке, даже проиграл ей какую-то мелочь, но фрау Граве имела озабоченный вид и на все речи отвечала кратко.

Сам барон даже растерялся, когда услышал сумму своего проигрыша. Шулер был прав — такую трату он взяткой считать уже не мог. И, вопреки правилу истых игроков «играй, да не отыгрывайся», стал зазывать Маликульмулька с фон Димшицем в гости — продолжить сражение.

— Но что-то эту даму с Брискорном связывает, — сказал фон Димшиц, когда оба картежных академика вышли из «Петербурга». — Когда я назвал это имя, она испугалась.

— Уж не была ли она ему невестой? — спросил Маликульмульк.

— Она — вдова, и, судя по фамилии, не Брискорнова. Так что его права на нее равны нулю. Как звучала «Лукреция»?

— Отменно! Итальянскую скрипку сразу можно признать, и барон едва ль не облизывался, глядя на нее.

— Он предложит мне ее продать, — задумчиво ответил шулер. — Потом вздумает, будто ее у меня можно выиграть. И останется в Риге по меньшей мере на две недели…

Маликульмульк хотел было возразить: в том случае, если он еще не завладел скрипкой Манчини. Но промолчал. В самом деле, с барона станется приобрести и две дорогие скрипки. Кроме того, присутствовали двое бароновых приятелей — носатый фон Верх и задастый купидон по фамилии фон Менгден. Они тоже восторгались «Лукрецией». Обоим такая скрипка была по карману. Если возникнет меж ними спор из-за «Лукреции» — как можно будет из этого спора понять, к кому попала скрипка Манчини? Будет ли тот человек добиваться скрипки фон Димшица менее пылко, чем прочие?

— Что вы решили относительно денег? — спросил шулер.

— Пока ничего. Мне нужен орман. Завтра после службы я приду к вам, и мы немного позанимаемся. Могу принести свою скрипочку. Она не столь знатная, но коли вам что-то говорит имя Ивана Батова…

— Говорит, разумеется. Охотно познакомлю свою «Лукрецию» с «фрейлейн Батовой»!

Найти ормана возле «Петербурга» было несложно, и Маликульмульк укатил в Петербуржское предместье — ужинать, поскольку барон угостил как-то убого, и спать! Спать! Он был доволен жизнью и, засыпая, дал себе слово непременно навестить Федора Осиповича и посоветоваться с ним насчет дальнейшего следствия. Если скрипка еще у Брискорна — он ее подбросит, сделать сие нетрудно — ему Екатерина Николаевна поможет. Тем более если треклятая эта скрипка все еще спрятана в Рижском замке. А вот если она уже у барона — будет очень неприятный разговор, очень неприятный… без помощи Федора Осиповича не обойтись… Он умен, он опытен, он лучше Маликульмулька сумеет внушить Брискорну, что нужно пойти к барону и вернуть деньги… но что, если скрипку барон взял, а денег за нее не дал?..

На этом рассуждении Маликульмульк заснул.

Утром он, плотно позавтракав, приехал в канцелярию. Настроение было отличное, он даже настолько воспарил духом, что собрался с выигрыша заказать пресловутый французский пирог в «Петербурге», без которого что-то никак не начиналась задуманная комедия «Пирог». Ему казалось, что если он начнет есть это кушанье именно так, как комические герои Даша и Ванька, то возникнет сильное желание взять в руки перо и описать священнодействие с ножками и крылышками дичи, заполняющими пространство пирога. Великое дело — выигрыш, сразу вселяет в душу бодрость.

В канцелярии на столе уже лежали пустые конверты с печатями. Но Маликульмульк был исполнен любви к человечеству — он сразу спросил, не было ли жалоб. Жалобы нашлись — на кожевенной мануфактуре Либмана мастер-немец повадился наказывать тростью русских рабочих. Когда же несколько человек покинули мануфактуру, он их отыскал, связанными доставил обратно, как будто они крепостные, и велел выпороть.

— Что? — переспросил сам себя Маликульмульк, читая написанную по-русски бумагу. — Немец? Кем это он себя вообразил?!

С такой жалобой следовало немедленно бежать к князю. И Маликульмульк даже стал выбираться из-за своего начальственного стола, когда дверь канцелярии приоткрылась.

— Вас его сиятельство просят, — сказал, заглянув, казачок Гришка.

Маликульмульк прихватил жалобу и радостно устремился в голицынский кабинет.

Там он, к большому своему удивлению, обнаружил Брискорна.

— Послушай-ка, братец, — сказал князь, — это твоих рук дело?

И протянул записку, адресованную Брискорну и подписанную «благодетелем».

Маликульмульк понимал, что надобно отпереться, крестясь и призывая в свидетели всех святых, что такой ахинеи не писал. Но им овладел испуг — такой же, как от криков возмущенной княгини, испуг тягостный и постыдный, а что самое ужасное — лишающий способности лгать. Проще всего было развернуться и сбежать навеки. Да, именно так, — если б еще неповоротливые ноги слушались…

— Я узнал почерк, — произнес Брискорн. — Я видел этот почерк в журнале воспитанницы вашей, ваше сиятельство, я его запомнил. Только господин Крылов из всех знал о моей ссоре с бароном фон дер Лауниц! Господин Крылов, потрудитесь объясниться — что вы называете драгоценным предметом, в исчезновении коего я замешан?

Маликульмульк молчал.

Он понял страшную вещь — Брискорн его сейчас одолеет. Брискорн — вор, но у него нет другого пути оправдаться, кроме как решительно пойти в атаку, защищая свою офицерскую честь. Он будет кричать, бить себя кулаком в грудь, возглашать, что такие оскорбления смываются кровью… Он нарочно приводит себя в ярость. Но нужно хотя бы попытаться, хотя бы попытаться…

— Вы знаете, что это за предмет, — ответил Маликульмульк, — из-за этого предмета у вас была ссора с бароном.

— Объясните мне, господа, наконец, что за ссора, — приказал князь.

— Этот господин вмешался не в свое дело! — сердито воскликнул Брискорн. — Я уж не знаю, что ему померещилось, но такого оскорбления простить не могу!

— Свидетели есть, — возразил Маликульмульк. — Видели, как вы шли в башню Святого духа.

— При чем тут башня Святого духа?

— Ваше сиятельство, если продолжать — так мне придется назвать имя его сообщницы, — сказал Маликульмульк. — А это, сами понимаете… Я желал лишь, чтобы тот предмет оказался на прежнем месте, слышите, Александр Максимыч? Говорить гадости об особе, которую вы впутали в свои похождения, я не желаю.

— Да я вам и не позволю!

Менее всего Брискорн был похож сейчас на добродушного и галантного кавалера с артистическими наклонностями. Он рассвирепел — или же талантливо изображал свирепость, чтобы привлечь князя на свою сторону. Маликульмульк мог такое проделывать на сцене — вот ведь, играя Трумфа в «Подтипе», сколько аплодисментов сорвал. Но сейчас никак не мог собраться с силами.

— Успокойтесь, Брискорн, — велел князь. — Сейчас мы во всем разберемся. Это окажется недоразумением, слышите?

— Это посягновение на мою честь.

— Иван Андреич! Растолкуйте нам каждую строку этого послания!

— Пусть этот господин сам растолкует, из-за чего он ходил к барону фон дер Лауниц трижды, прежде чем устроил скандал в «Петербурге», — ответил князю Маликульмульк. — Пусть объяснит заодно, что он делал два вечера подряд в башне Святого духа.

— Я не был там! — перебил Маликульмулька Брискорн.

— Ваше сиятельство, Маша Сумарокова хотела в Васильев вечер гадать и заранее отнесла в бывшее мое жилище зеркала со свечками. А когда она, сбежав из гостиной, пошла в башню, то услышала в комнате голоса, мужской и женский.

— Мало ли кто туда забрался!

— Это были вы. Она ваш голос признала.

— Второй голос она тоже признала? — спросил Голицын.

— Да, ваше сиятельство. Расспросите ее, коли угодно. Речь шла вот о чем — этот господин просил даму спрятать некий предмет.

— Спрятать некий предмет? — Брискорн был явно озадачен.

— Да. Мадмуазель Сумарокова подтвердит.

— Уж не о скрипке ли тут речь? — догадался князь.

— О скрипке? — снова переспросил Брискорн. — Господи! Так этот фетюк, этот блудоумный лентяй полагает, будто я унес у итальянцев скрипку?! Я?! Да я своими руками убью его!

Голицын был уже немолод и сложения плотного, но ловкость сохранил юношескую. Он выскочил из-за стола и отцепил Брискорна от Маликульмулька. Инженерный полковник погорячился, решив, что одним ударом кулака уложит такую глыбу. Маликульмульк дал сдачи, но сильно бить он не умел, Брискорн устоял и ухватил его за плечо, а тут и князь подоспел.

— А ну, разойтись по углам! — скомандовал он. — Повесы, бездельники, другого места не нашли?

— Клянусь честью, я скрипки не брал! Христом Богом! — Брискорн перекрестился. — Все расскажу, да только не при нем!

— Ты, братец, ступай вон, а ты, Александр Максимыч, останься. Ступай, ступай!

Маликульмульк, не подобрав выпавшей при стычке жалобы, вышел. В коридоре он остановился, потирая рукой лоб, а в голове было одно слово: пропал, пропал…

Конечно же, князь охотнее поверит инженерному полковнику, чем своему придворному чудаку, «послушай-ка, братцу». А Брискорн артистически изобразит какую-нибудь трогательную историю — он романы читает, наверняка нахватался всяких сюжетов про честь и бесчестье.

Бежать, бежать… пока не случилось чего похуже…

К Федору Осиповичу, к давнему другу! Он уж придумает, как тут быть. Он знает, что Брискорн не на шутку замешан в этом деле, он опытен, и то, что он, живя в Риге, незаметно собирает сведения о здешних делах, тоже кое-что означает. Он наверняка чиновник по особым поручениям, и хотелось бы знать, которого ведомства! Он найдет выход и не из такого положения.

Маликульмульк ворвался в скромное, но безупречно убранное жилище Федора Осиповича тяжело дыша — он спешил по Господской, все ускоряя и ускоряя шаг, а по Конюшенной уже бежал.

Хозяин был дома и занимался наведением порядка — ходил с влажной тряпочкой по комнате и сладострастно, едва ль не скалясь по-звериному, кидался на всякую пылинку. Эта способность видеть пылинки всегда вселяла в Маликульмулька священный трепет — сам он не заметил бы, даже если бы дворник принес с улицы и расположил в углу кучу конского навоза.

— Федор Осипович! — воскликнул он. — Выручайте, Христа ради!

— Добрый день, Иван Андреич, — сказал давний друг. — Чем могу! Все мое — ваше! Снимайте шубу, садитесь, переведите дух и говорите внятно.

Маликульмульк послушался — тем более что в глазах и в голосе Федора Осиповича было неподдельное сочувствие. Он сел к столу и облокотился, едва не сбросив почти собранный штатив для трубок.

— Брискорн! — воскликнул он. — Это все же Брискорн! Он напал на меня в кабинете князя! Он переманит князя на свою сторону, а я же останусь кругом виноват!

— Брискорна я знаю не первый день, — отвечал Федор Осипович. — Но вы что-то странное плетете. Расскажите-ка с самого начала, ab ovo, как говорили Цезари и Бруты.

— Я полагал, что главное в сем деле — найти скрипку и отдать ее хозяину, чтобы в городе не смеялись над Голицыными и их приемом. Мне, прямо скажу, безразлично, кто ее унес, лишь бы она вернулась на свое место. А все домыслы вели к тому, что это Брискорн, вы же помните. И его нелепое поведение в «Петербурге», и слова, которые он говорил…

— Помню, и что же?

— Я, дурак, написал ему письмо. Очень деликатное письмо, где намекал, что его тайна мне известна, и просил вернуть сей предмет. Подписался «доброжелателем» — так я и впрямь желал ему добра! А он сообразил…

— Как?

— Узнал почерк. Да и никто из русских, кроме меня, не знал о скандале с фон дер Лауницем. Письмо-то я по-русски написал.

— Отчего ж не по-немецки?

— А оттого, что говорю я теперь по-немецки отменно, у меня талант к языкам, а пишу с ошибками — да это такой язык, что без ошибок писать невозможно.

— Лучше бы по-немецки…

— И вот он явился с утра к его сиятельству домогаться справедливости! И там напал на меня, когда я высказал ему правду в глаза! А его сиятельство выставил меня из кабинета — он более доверяет полковнику, нежели мне…

— А вот не надо было наживать себе репутацию литератора, — жестко перебил Федор Осипович. — В любом государстве, правильно устроенном, и для любого государственного мужа слово полковника весомее литераторского. Теперь вы в этом убедились? Но ничего, дело поправимо. Я сумею защитить вас!

Федор Осипович преобразился. Пропала куда-то тряпица, слетел с плеч шлафрок, он стоял в старомодном длинном жилете поверх белой рубахи, в узких штанах, протянув вперед крупную сухую руку — ни дать ни взять дуэлянт! Его немолодое лицо дышало подлинной отвагой — Маликульмульк залюбовался.

— Но как? — спросил он. — Как?

— Это уж позвольте знать мне — как. Сие дело со скрипкой — конфект, рахат-лукум для человека понимающего. Тут ведь и полицию рижскую можно прищучить. Вы верите в случайности? Я полагаю, что всякую случайность Господь нам посылает как знак. Извольте убедиться — на какой улице у нас Управа благочиния.

— На Девичьей, — вспомнил Маликульмульк. — Да, на Большой Девичьей, именно на Большой, хотя она в длину, дай Бог памяти… Сто тридцать шагов, может, сто тридцать два.

— А знаете ли вы, драгоценный Иван Андреич, какие улицы в немецких городишках спокон веку назывались Девичьими? Те, где селились гулящие девки! Продажные девки! Вот вам и знак! Полиция исполняет все что угодно господам ратманам, за вознаграждение. Но Бог с ней. Пусть Брискорн говорит его сиятельству все что угодно, пусть хоть оперные арии ему поет. Он будет наконец проучен. Только, Иван Андреич, с одним условием.

— С каким же? — спросил с превеликой готовностью Маликульмульк.

— Дайте мне слово, что навеки отрекаетесь от своей писанины. Да, да, я не шучу. Вы ведь в глубине души — еще на том свете, еще помышляете сесть да написать нетленную оду, как когда-то, помните, вы из псалмов сюжеты брали, или на фейерверк, или послание, равное по силе вашему «Посланию о пользе страстей». Ох, до сих пор вспоминаю и смеюсь!..

И Федор Осипович продекламировал с великолепной иронией:

— «Искусников со всех мы кличем стран.

Упомнишь ли их всех, моя ты Муза?

Хотим ли есть? — Дай повара француза,

Британца дай нам школить лошадей;

Женился ли, и бог дает детей?

Им в нянюшки мы ищем англичанку;

Для оперы поставь нам итальянку;

Джонсон — обуй, Дюфо — всчеши нам лоб;

Умрем, и тут — дай немца сделать гроб!»

Маликульмульк вздохнул: вот ведь что останется вместо могильного камня — рифмованная шутка, написанная почти что просторечным стилем.

— Иван Андреич? Откажитесь, право. Пусть мертвые погребают своих мертвецов. Все эти дурачества — на том свете, а мы, слава Богу, на этом. И как же недостает друга вашего, господина Клушина! Вот кто избрал верный путь! Господь, сам Господь надоумил его встать на страже! Только из бывшего вольнодумца может получиться настоящий цензор. Он знает, где подстерегает опасность.

— Он не был вольнодумцем, — тихо ответил Маликульмульк. — Он либертином был, амурную вольность проповедовал, да и я, дурак, за ним следом потащился…

— Иван Андреич, я ваш друг. Наберитесь мужества — и дайте слово все свои стихоплетные затеи оставить. Вас Господь для иного предназначил и меня на вашем пути поставил. И тогда я, убедившись, что на тот свет возврата более нет, помогу вам на сем свете… да ну же! Повторяйте за мной — отрекаюсь…

— Ну что же, — сказал Маликульмульк. — А точно ли поможете?

— От вашего Брискорна останется мокрое место! И скрипку он заберет у барона да сам его сиятельству принесет. Правда, все это случится не завтра, мне потребно несколько дней. Ну так вставайте и торжественно дайте мне слово. Вы увидите — стоит вам сделать это да еще повыбрасывать из дома все книжки, как дело пойдет на лад. Вы тут же избавитесь от иллюзий. Главное — знать, что прошлое давно уж на том свете, а вы — на этом. Я умею, будучи на этом свете, заглядывать на тот, а вам это покамест вредно… Ну, повторяйте за мной: я, Иван, Андреев сын, Крылов…

— Да это, право, как у масонов…

— Масоны детскими игрушками забавляются, а я вам дело говорю.

Голос был строг — Маликульмульк встал и руку перед собой протянул, как показал Федор Осипович.

— Я, Иван, Андреев сын, Крылов… — неуверенно произнес он и замолчал, услышав шаги на лестнице.

— Это хозяйка моя, не извольте беспокоиться. У нее тут, наверху, в кладовке всякое добро хранится. Начнем сначала!

Федор Осипович был взволновал необычайно. Казалось бы, порядком оплешивевшему пожилому господину с помятым лицом страсти не подходят — однако он кипел, он чуть ли не искры разбрасывал на манер фейерверка.

— Да я и так это исполню, без слова, — сказал Маликульмульк. — Знали бы вы, как я устал ожидать от самого себя…

И тут дверь отворилась.

На пороге встал Давид Иероним Гриндель.

— Это что еще за неуместный визит? — по-немецки спросил Федор Осипович.

— Герр Крылов! — воскликнул Гриндель, не замечая до поры Федора Осиповича. — Как хорошо, что мы вас нашли! Георг Фридрих, сюда! Он здесь!

— Но для чего вы искали меня в таком неподходящем месте? — удивился Маликульмульк.

— Вы еще ничего не знаете! Мы напали на след злодея, похитившего шубу… — и Давид Иероним потряс тяжелой тростью, явно взятой у старого герра Струве.

— Я вас не звал, извольте выйти вон и закрыть дверь, — сказал Федор Осипович. Тогда лишь Гриндель повернулся к нему.

— Мой Бог! Вот вы где! — произнес он в величайшей растерянности.

— Любезный друг, я рад вас видеть… — и Маликульмульк заскакал, как коза, с немецкого на русский, сбиваясь в обоих языках. — Федор Осипович, это приятель мой господин Гриндель… Давид Иероним, это мой старый друг… Федор Осипович, не сердитесь, ради Бога… Давид Иероним, когда встречаешь в чужих краях старого друга…

— Здравствуйте, Крылов! — раздался звучный голос Паррота. — Мы беспокоились за вас. По-моему, в этом доме вы в опасности. Представьте нас хозяину жилища…

— Но это же Туманский! — воскликнул Давид Иероним. — Я узнал его! Георг Фридрих, это — Туманский! Цензор Туманский!

— Тот самый? — спросил физик.

— Тот самый!

— Так вот он каков… Крылов, вам удивительно повезло — вы подружились с единственным жителем Риги, кому ни один порядочный человек не подаст руки, — холодно сказал Паррот. Но Маликульмульк уже знал, что его спокойствие обманчиво, и содрогнулся — столько силы и презрения ощутил в голосе своего приятеля.

— Я вас не знаю и знать не желаю, сударь, — огрызнулся Федор Осипович по-русски. — Оставьте нас в покое.

Гриндель догадался, о чем речь.

— Послушайте, вы, старый доносчик. Если я узнаю, что вы преследуете господина Крылова, то сам — сам, не боясь испачкать руки! — отведу вас в Цитадель и сдам в смирительный дом! Если я скажу, что вы умалишенный и опасны для общества, мне поверят!

Маликульмульк еще не видывал Давида Иеронима в такой ярости. Но Паррот, видимо, лучше знал своего друга он с одобрительной улыбкой следил за Гринделем, тот же продолжал:

— Вам было ясно сказано — уезжайте отсюда, ищите другого места для своих гадостей! Так нет же, вы остались! И для чего, позвольте спросить? Для новых гадостей?

— Давид Иероним, вы неправы! — воскликнул Маликульмульк. — Я знаю господина Туманского очень давно, мы вместе издавали «Зритель», он много нам с Рахманиновым помогал!..

— Как ты думаешь, Давид Иероним, для чего этот господин остался тут? — не обращая внимания на выкрики Маликульмулька, спросил Паррот.

— Для чего? Неужели тебе не ясно?!

— Да скажите им, кто вы, Федор Осипович! — взмолился Маликульмульк. — Тут недоразумение, мы должны его разъяснить!

— Я ничего разъяснять не стану, я не обязан отчитываться перед аптекарями. Начальник мой стоит неизмеримо выше, — отвечал Туманский. — Извольте выйти вон!

— Извольте помолчать, — сказал на это Паррот. Все это время он держал правую руку за бортом шубы, но вот достал — и Маликульмульк увидел знакомый пистолет.

Было совершенно необъяснимо — для чего физик бродит по улочкам тишайшей Риги с оружием, да еще готовый выстрелить в любую минуту. Пистолетов, сабель и даже ножей Маликульмульк не любил — как всякий философ, он даже отчасти презирал оружие.

Судя по лицу Паррота, он был готов стрелять при первом же поводе для стрельбы.

— Георг Фридрих, ты не спускай с него глаз, а я попробую найти его архив, — попросил Гриндель.

— Вы без всякого права хотите произвести тут обыск? — возмутился Федор Осипович.

— По праву честного человека, Туманский! Гнездо ядовитой гадины нужно разорить.

— Давид Иероним! — воскликнул Маликульмульк. — Это уж чересчур!

— Иван Андреич, помогите мне выставить вон этих мошенников, — по-русски потребовал Федор Осипович. — Врываются в дом к приличному человеку…

Маликульмульк шагнул к Гринделю.

— Не мешайте ему, Крылов, — приказал Паррот. — Узнаете кое-что любопытное. Вот уж не думал, что увижу тут самого Туманского. Надо будет показать вас детям, Туманский, чтобы запомнили. Они должны знать, как выглядит подлец. Крылов! Еще одно слово про недоразумение — и я сам спущу вас с лестницы, невзирая на ваше цветущее телосложение!

Гриндель меж тем, не выпуская из руки тяжелой трости, оглядывался по сторонам. Покосившись на Федора Осиповича, он заглянул под кровать.

— Ищите, ищите! — позволил тот по-русски. — Сами не ведаете, что вам надобно! И помните — я знаю, кому жаловаться на ваш бесчестный произвол!

— Чего вы хотите от него, Паррот? — спросил Маликульмульк Паррота. — Почтенный человек, в прошлом известный писатель, переводчик, издатель…

— На том свете, — поправил Федор Осипович.

Гриндель догадался — переложил подушку, приподнял перину и открыл старое деревянное изголовье. В таком, вспомнил Маликульмульк, покойный отец хранил бумаги, но где это было — в Яицкой крепости, в Оренбурге?..

— Стоять, Туманский, — вдруг по-русски произнес Паррот. — Стоять.

— Иван Андреич! Неужто мы вдвоем их отсюда не выставим?! — вдруг спросил Федор Осипович.

— Нет ли и у вас пистолета?

— Нет, я и думать не смел, что он понадобится, я должность свою без него исправлял.

Маликульмульк был в превеликой растерянности. Он желал одновременно быть на стороне Паррота, в чьей силе духа и справедливости ранее не сомневался, и выставить Паррота и Гринделя вместе с давним другом Федором Осиповичем, свидетелем былой славы, пусть даже эта слава осталась на том свете.

Давид Иероним поставил изголовье на стол и откинул крышку. Внутри оказались бумаги, он их вынул и просмотрел несколько.

— По-русски… Это — явно черновики, а это, кажется, донос и есть… Герр Крылов, пожалуйста, прочтите.

— Не буду, — сказал Маликульмульк. — Я в обысках не участник. Я сам пострадал во время обыска в типографии! Хоть режьте — не буду.

— Ну что же, я русские буквы знаю, — ответил Паррот. — Дай сюда бумагу, Давид Иероним.

Он взял лист левой рукой, посмотрел на первые строчки и хмыкнул.

— А знаете ли, Крылов, что это — донесение на имя его императорского величества Павла Первого?

— Что?..

— Читайте, читайте. Вот тут, кажется, я вижу ваше имя.

— Не верьте ему и не читайте, умоляю вас, это все серьезнее, чем вы думаете, — пылко заговорил Федор Осипович. — Этого простым людям не понять! Это — особая миссия, к которой я и вас готовил! Вспомните, вспомните, что я говорил!..

— Возьмите, Крылов. Послание покойному императору — это любопытно…

Гриндель удержал Федора Осиповича, и Маликульмульк получил загадочную бумагу. Все было именно так, как сказал Паррот, — от верноподданного его императорскому величеству, с изъявлениями почтения и преданности. Эти строки Маликульмульк пробежал наискосок. Далее Туманский почтительнейше напоминал Павлу Петровичу, что продолжает расследовать злодеяния рижского магистрата, и перешел к князю Голицыну с супругой, которых обвинил в преступном нежелании карать ратманов и бургомистров за разнообразные грехи. Это было странно, нелепо, но в какой-то мере соответствовало положению дел. А вот дальше последовало такое, что Маликульмульк сперва отшатнулся от бумаги, потом поднес ее к глазам, словно бы не доверяя своему зрению.

— Прочтите, пожалуйста, вслух, — попросил Паррот. — Пусть и Туманский свое творение послушает.

— Да, — решительно сказал Маликульмульк и начал читать:

— «Вся Рига была потрясена преступлением, свершившимся в Рижском замке во время приема у его сиятельства генерал-губернатора Лифляндии. По небрежению людей князя, приставленных к итальянским бродячим артистам для услуг, похищена скрипка, цена которой — более пяти тысяч рублей. Имя похитителей мне ведомо — это инженерный полковник Рижского гарнизона Александр Брискорн и его сообщница вдова Залесская, живущая при ее сиятельстве княгине Голицыной из милости. Подстрекаемый к злодеянию господами ратманами и бургомистром Барклаем де Толли, Брискорн вынес скрипку под шинелью своей во время большого приема в Рижском замке и через посредника передал лифляндскому помещику фон Либгарду, собирателю редкостей, известному тем, что скупает ворованные старинные вещи и для того ездит в разные страны, а совершил сие злодеяние, чтобы расплатиться с карточными долгами, из-за которых его преследовали кредиторы…»

Тут Маликульмульк прервал чтение и посмотрел на Туманского, словно бы спрашивая его: Федор Осипович, да что ж это за ахинея?.. Домыслы наши и предположения — и вдруг в виде прямого донесения?

— Переведите, — хладнокровно велел Паррот.

Маликульмульк, спотыкаясь и заикаясь от волнения, перевел.

— Есть ли в этом сочинении хоть слово правды? — спросил Паррот.

— Одна правда! — воскликнул Туманский по-немецки. — Клянусь вам! Все узнал от надежного человека! Чья репутация вне подозрений! Иначе и писать бы не стал!

— Кто этот надежный человек? — этот вопрос Маликульмульк и Паррот задали хором, только один — по-русски, другой — по-немецки.

— Да вы же, Иван Андреич! Вы сами рассказали мне, что Брискорн игрок, что он проиграл жалованье на год вперед, что он вынес скрипку из замка! Вам лишь нужны были сведения о его прошлом — и я, как умел, их предоставил! Герр Паррот! — Федор Осипович перешел на немецкий. — Одна правда! Вы велите дальше читать — как Барклай де Толли сговорился с фон Либгардом, чтобы скрипка была увезена из Риги и здесь более не появлялась…

— Крылов! Что он вам такое сказал? — перебил Туманского Паррот. — Отчего вы стоите, как каменный болван, разинув рот?

— Он сказал, будто я… будто от меня… будто я обвинил Брискорна в похищении скрипки… но это — ложь, подлая ложь, он извратил слова мои…

— Погодите, господа! — вмешался Давид Иероним. — Герр Крылов, вы говорили с этим господином о поисках скрипки?

— Говорил… я делал предположения… Но я никого не обвинял!

Федор Осипович очень ловко выхватил у Маликульмулька бумагу — разорвав ее пополам. Свою половину он вознамерился обратить в мелкие клочья, но помешал Гриндель, схватив его сзади с неожиданной для аптекаря силой и ловкостью. Должно быть, сказалась кровь родного дедушки — браковщика мачт, который и обращаться с тяжелыми бревнами умел, и, при нужде, схватиться с плотогонами и одержать в драке победу.

Паррот разомкнул пальцы Туманского жестоким способом — вывернув их. Скомканную добычу отдал Маликульмульку.

— Читайте дальше и сразу же переводите, — сказал он. — Сдается мне, сейчас мы неплохо повеселимся.

Маликульмулька прошиб пот.

Возражать Парроту, когда он чего-то требовал, было невозможно. И Маликульмульк, совместив обрывки, продолжал, каждую прочитанную фразу старательно перекладывая на немецкий:

— «Поиск скрипки его сиятельство князь Голицын вел самыми нелепыми средствами… Не видя достаточного усердия со стороны Управы благочиния, он отрядил на поиски покражи начальника своей канцелярии, в ущерб его прямым обязанностям… Сей, по имени Иван Крылов, должность свою получил по протекции и совершенно к ней не способен… Целые дни он проводит в срезании сургучных печатей с конвертов…» — переведя это, Маликульмульк замолчал и набычился.

— Правда, Крылов? — спросил Паррот.

— Нет. То есть да, я срезаю печати… иногда, чтобы позабавить больное дитя… Но кто мог?..

— Этот господин не зря околачивается вокруг Рижского замка. Кто-то из ваших подчиненных его порадовал. Вот, кажется, и разгадка истории с докторовой шубой, — сказал Паррот. — Ему всего лишь до смерти хотелось попасть на прием. Где шуба, Туманский?

— Знать не знаю никакой шубы.

— Вы все еще не поймете, Крылов, с кем связались? — Паррот, все время стоявший на пороге, вошел в комнату и сел. — Ну так слушайте, Давид Иероним расскажет. А Туманский, который неплохо понимает по-немецки, поправит, если вдруг случится ошибка.

— Отдайте мои бумаги! — потребовал Федор Осипович. — Вы ничего не поняли, в них есть особый смысл.

— Этот господин Туманский приехал к нам несколько лет назад, получив назначение на должность цензора иностранных книг при рижской таможне. Я не знаю, чем он занимался ранее, и никто в Риге толком не знает, но такого цербера мы тут увидели впервые. В Лейпциге вышли в прошлом году на немецком языке «Письма русского путешественника» господина Карамзина, которые читает вся столица, так он и эту книгу умудрился запретить, — сказал Давид Иероним. — Мы терпели, нам ничего иного не оставалось. А он искал повода показать себя в лучшем свете перед покойным императором. И дошел до подлости.

— Зейдер был бунтовщик, — вставил Федор Осипович по-немецки. — Все знали, что он подбивает крестьян к бунту!

— Этот бунт вы сочинили сами! А Зейдер был одним из тех порядочных сельских пасторов, что честно служат Богу и заботятся о своей пастве, — возразил Гриндель. — Он жил в Лифляндии, в Рандене и, сговорившись с соседними помещиками, устроил небольшую публичную библиотеку. Как-то про эту библиотеку проведал этот вот господин. И мечтой всей его жизни стало сжечь книги Зейдера!

— Это правда, — вдруг подтвердил Федор Осипович. — Господи, кто бы знал, как я возненавидел книги…

— Не только книги, — поправил Паррот.

— У Зейдера пропала одна книжка, первый том Лафонтенова «Вестника любви». То ли взяли почитать и не вернули, то ли откуда-то ее выслали, а она затерялась на почте. Пастор, как человек европейского склада, поместил в «Дерптских ведомостях» объявление, заодно напомнил и другим читателям, чтобы возвращали книги. Как из этого можно было составить донос о неблагонадежности — я не представляю! Однако господин Туманский умудрился…

— Я писал чистую правду — что Зейдер десять лет содержит публичную библиотеку, о которой правительству неизвестно! — возразил Федор Осипович. — А коли ее существование скрывается, то, выходит, в ней содержатся запрещенные и двусмысленные книги! А мне как цензору надлежит их изъять! Я нарочно писал пастору, просив его прислать каталог библиотеки, а он отговорился тем, что вздумал будто бы ее закрыть!

— И это был достойный повод, чтобы отправить рапорт генерал-прокурору Обольянинову! Одному Богу ведомо, сколько грязи было понамешано в тот рапорт, если о такой ерунде, как пропавшая книжка Лафонтена, Обольянинов донес покойному государю! Думаете, мы тут не догадались, что значит сей донос? — пылко спросил Гриндель. — Думаете, никто не понял, в кого вы метите?

— А что тут догадываться? В того, кто развел в Лифляндии всяческое вольнодумие! — отвечал, тоже разгорячившись, Федор Осипович. — Иван Андреич, это же известный якобинец фон Нагель! Его и следовало истребить!

— Знаете, Крылов, кого этот путаник назвал якобинцем? — преспокойно спросил Паррот. — Бывшего лифляндского и эстляндского генерал-губернатора Людвига фон Нагеля. Любимца покойного императора! Полвека честно прослужил, император уж не знал, как его еще побаловать, придумывал всякие способы, чтобы добавить ему денег, — до того, что распорядился отдавать ему часть дохода от каждого корабля, заходившего в Ригу. Стал бы он так заботиться о якобинце? У вас нелады с логикой, Туманский.

— Якобинец и был! — не унимался Федор Осипович. — Я — цензор, мне лучше знать, чем всяким аптекарям!

— Нагеля все любили. Дай Бог, чтобы вашего начальника Голицына так полюбили. А Туманский за свои нападки на просвещение не раз выслушивал выговоры от старика, вот и взбесился, — объяснил Паррот. — Хотел бы я видеть, что было в том доносе, который Обольянинов положил на стол покойному государю, если приказ императора был одновременно нелеп и страшен: Зейдера арестовать и доставить в Санкт-Петербург, в крепость, а Туманскому публично предать огню все его книги.

— Да, да! — воскликнул Федор Осипович. — Этого я и добивался! Это же праздник! Чем я хуже Сердюкова?

— Какого Сердюкова? — спросил Паррот.

— Козловского уезда цензора… Козловского уезда Тамбовской губернии цензора Сердюкова! — выстроил грамотно немецкую фразу Туманский. — Вот где был истинный праздник! Когда ваш старый приятель, герр Крылов, Иван Рахманинов, в отставку выйдя, уехал в Тамбовскую губернию, в собственное имение Казинку, то он ведь и типографию свою туда увез. И там стал печатать вольнодумные книжонки. А Сердюков, не будь дурак, прознал да и донес! Типографию закрыли, склады опечатали, Рахманинова — под суд, а Сердюкову — праздник! Типография-то сама собой загорелась и сгорела вместе со всей крамолой! Ни одной книжки не уцелело! Радости-то сколько — а, Иван Андреич? Ни одной!

Маликульмульк смотрел на него с ужасом. Он уже понял, что перед ним — сумасшедший, известный большинству рижан. И нужно было уж совсем одуреть от одиночества, чтобы не распознать в рассуждениях о том и этом свете подлинного безумия.

И вдруг все в комнатке переменилось. Ее убогий дешевенький уют криком закричал: беда, беда, денег нет совсем, никуда не пускают, заняться нечем! Мир вокруг исказился, только и есть в нем устойчивого и неизменного, что порядок на столе, сухарница да кофейник! Как быть, как быть, когда живешь не на своем свете?..

— Оставьте его, — сказал Маликульмульк, — он болен. Пойдемте отсюда прочь.

— Не так болен, как кажется, — возразил взбудораженный Давид Иероним.

— Нет, нет, он же совершенно не понимает, что вы ему тут говорите… идемте отсюда, господа…

Маликульмульк, подхватив свою шубу, устремился прочь, едва не сверзился с лестницы, поскользнулся на ступеньках, боком повалился в сугроб. Полетели в сторону стена, черепичная крыша, две дымящиеся трубы, явилось наконец небо — бесцветное небо, которого он в этом городе почти не видел, потому что осенью, идя по круглобокой брусчатке, приходится внимательно глядеть под ноги, да и зимой не лучше — скользко…

Побарахтавшись, он встал на четвереньки. Шапка слетела, снег набился в волосы. Он потряс головой. Сейчас он понимал Федора Осиповича лучше, чем при беседах в той комнатке. Кому ж и жаловаться, коли не покойному императору? Почта духов — вот она во плоти! Некий незримый почтальон берет доносы и несет их за грань, где Павел Петрович, царствие ему небесное, видит их, да только рукой машет: поздно, поздно…

И цензор Туманский слышит это «поздно, поздно», да только верить не желает — а вдруг по закону всемирной справедливости, которую для него представлял на земле покойный государь, все эти сведения, сложившись вместе, перейдут в иное качество и произведут действие? Может быть, цепочка из слов образуется — от сумасшедшего отставного цензора Туманского к ныне действующему и вменяемому цензору Клушину? Он всегда был вменяем — сойти с ума оттого, что мир разрушился, ему не дано!..

Причудлива судьба бывших вольнодумцев.

Маликульмульк поднялся, нашел шапку и стал выбивать ее о колено. Он не желал думать о человеке, который вызвал в нем такой отчаянный всплеск жалости. Не желал. Философ и жалость — невообразимая пара. Косолапый Жанно и жалость — тем более. И вот он, Косолапый Жанно, во всей своей красе — жаль, что никто из Голицыных с чадами и домочадцами не видел полета со ступеней в сугроб.

Отменный был полет — и даже незачем очищать шубу, снег сам как-нибудь растает…

Косолапый Жанно вышел со двора. Куда податься — он понятия не имел. В Рижский замок — невозможно. Там Брискорн. Брискорн наврал с три короба и оправдался. Доказать, что он взял скрипку, нельзя — Екатерина Николаевна уже наверняка им предупреждена и будет тоже врать, хотя и не столь яростно. Домой, в предместье? А там что делать? Лечь на кровать и ничего не делать. Спать. На то она и зима, чтобы спать. В берлоге. И спать, и спать, и спать, пока не помрешь от голода!..

Именно так и будет — откуда ж деньги возьмутся, чтобы питаться? Те, что выиграны вместе с фон Димшицем, на пользу не пойдут — они лишь растянут бесполезное прозябание души еще на несколько месяцев. И хозяева, подождав несколько, вынесут спящее тело в сарай, прикроют соломой, а в комнату пустят другого жильца.

Это было бы лучшим исходом. Не убивать себя, а просто заснуть. При этом пообещать, что настанут лучшие времена — можно будет и проснуться.

Он вышел на угол Господской и Конюшенной, еще не представляя, куда деваться дальше, и уже погружаясь в спасительный сон. Пока душа и разум спят, может, ноги куда-нибудь вынесут. Но этот сонный план был разрушен — к Маликульмульку с криками подбежали младшие Парроты. С двух сторон ухватили его за рукава и подняли свои живые черноглазые мордочки.

— Герр Крылов, где батюшка? — спросил Вилли. — Нашел он шубу? Она ведь в том доме была!

— Я сам ее видел! — похвалился десятилетний Ганс.

— Вы что тут делаете?

— Нам велели ждать!

— Чего ждать?

— Вас, — неуверенно сказал Ганс. — Они же оба за вами пошли. Чтобы вас спасти.

— Меня? Спасти?

— Да, от злодея, и герр Гриндель сказал: он же ничего не знает. А батюшка ответил: этот чудак может смотреть прямо на шубу и не видеть ее! Это правда, герр Крылов?

— Правда, — сказал Маликульмульк, даже довольный, что попался. Теперь дети не отпустят его, а через несколько минут вниз спустятся Паррот и Гриндель. Паррот скажет что-нибудь неприятное — эта его привычка разговаривать со взрослыми людьми, как с малыми детьми кого угодно доведет до бешенства. Но Паррот изобретателен… физик, мастер сочинять опыты с соленой морковкой…

И точно — из калитки появились сперва Гриндель с перекинутой через плечо княжеской шубой, затем Паррот с шапкой в правой руке. Пистолет, стало быть, сунул за пазуху.

— Удивления достойно! Казалось бы, украденную вещь нужно спрятать в сундук и на замок запереть, в погреб снести, на чердак! А он — вывесил на стенке, расправив полы и рукава. Герр Крылов, вы не поверите — рядом и одежная щетка лежала! Вот уж воистину — ограбление по-рижски! — восклицал возбужденный Гриндель. И от этого шума на душе стало еще тошнее — так и представился Федор Осипович, обихаживающий шубу. Щеточкой пройтись по спинке, по рукавам, распушить воротник, встряхнуть, огладить — вот и четверть часа миновало, да не впустую… как жалок может вдруг стать человек…

— Вы, Крылов, доставьте это имущество в Рижский замок и растолкуйте его сиятельству, что грабеж — проказы отставного цензора рижской таможни. Пусть спросит старых чиновников — они ему все про Туманского доложат, — сказал Паррот. — Вилли, сбегай к почтамту — может, там найдется орман, чтобы не тащить шубу через всю крепость.

— Может быть, вы вернете ее как-то иначе? — спросил Маликульмульк.

— Вы боитесь неприятностей для Туманского? Боитесь, что его и впрямь отведут в Цитадель и водворят в смирительный дом? И посадят на цепь вместе с буйными? Честно вам скажу, он такое обхождение заслужил. Да, я знаю, он жалок — а знаете ли вы, что он живет милостыней тех людей, которых жестоко оклеветал? — Гриндель все не мог прийти в себя после встречи с Туманским. — Мне рассказывали, что он подходит к жилищам наших бургомистров и стоит там, как будто на страже. В конце концов посылают человека, чтобы передать ему десять или даже двадцать фердингов. А он берет и лишь тогда уходит!

Маликульмульку еще не приходилось видеть Давида Иеронима в таком волнении — обычно химик пребывал в ровном и бодром настроении, иногда — с оттенком шутливости, иногда — с оттенком грусти; казалось, бурные чувства ему недоступны; а надо же, как возмутился…

— Вы скажете, что он болен, но вспомните — когда он писал донос на Зейдера, он был совершенно здоров. И он прекрасно понимал, чем кончится для бедного пастора обвинение в якобинстве. Но ему было наплевать на пастора — он хотел уязвить Нагеля, который развел в Лифляндии заразу. Он высоко метил — а на бедного человека ему было наплевать. Если бы вас, Крылов, сделал начальником своей канцелярии Нагель, то Туманский донес бы на вас, невзирая на вашу давнюю дружбу, — что генерал-губернатор пригрел записного вольнодумца, и точно так же ему было бы безразлично, запрут ли вас на несколько лет в каземат или отправят в Сибирь, — сказал Паррот. — И каково старому доктору, с которого он снял шубу в холодный вечер, ему тоже безразлично.

— Как вы догадались, что шуба у него? — спросил Маликульмульк. — Я же бывал там, даже в кладовую заглядывал — ей-Богу, я ее не видел!

Паррот и Гриндель переглянулись.

— Пора приучать вас понемногу к правде, друг мой. Когда вы пытались объяснить, что шуба не имеет никакого отношения к краже скрипки, нас это озадачило. Мы поняли — вас кто-то пытается сбить со следа, а вы легковерны.

Эти слова Паррота Маликульмульку страх как не понравились. Физик сделал неприятный намек. Видимо, ту историю, когда философ блеснул легковерием, он запомнил навеки. Но он же не знает про Большую Игру, подумал Маликульмульк, как он может судить о человеке, не поглядев на него в Большой Игре?

— Вы сами рассказали, где именно ограбили доктора Шмидта, — сказал Давид Иероним. — Мы туда отправились. Видите ли, я говорю по-латышски…

Тут он немного смутился. Видимо, старшие в семье научили его не распространяться о своем происхождении. Паррот пришел на помощь.

— Я тоже знаю немного по-латышски. Я же с девяносто пятого жил в Лифляндии. А там пасторы считают долгом учить местный язык, чтобы успешно проповедовать, и даже собирают народные песни. Мальчики мои, играя с детьми в усадьбе графа фон Сиверса, тоже кое-чему научились. И мы решили наконец пустить свои знания в ход. Одно дело — когда к сторожу обращаются по-немецки, он ответит в меру своих способностей. Другое — когда он услышит родную речь.

— То есть вы были уверены, что сторожа при амбарах — латыши? — уточнил Маликульмульк.

— Почти уверены. Так и оказалось, — ответил Давид Иероним. — Пришлось немного схитрить — я в разговорах сразу называл свое имя и аптеку Слона, а простой человек, кому не по карману доктор, всегда счастлив завести знакомство с аптекарем. Мы ведь не хуже докторов знаем, какое лекарство от какой болезни дают. Поэтому сторожа с нами говорили очень охотно. Мы обошли все каменные амбары в окрестностях того перекрестка, где ограбили доктора. Потом мы оказались в доме любезной пожилой женщины, приятельницы докторовой кузины. К ней нас привел один из сторожей потому, что ее окна как раз выходят на нужное место. Она ничего не видела, но сообщила кое-что любопытное: кузина рассказывала соседкам, что доктор собирается навестить ее, и называла день. Она, бедняжка, хвалилась тем, какой знатный ужин состряпает…

— Многие соседи знали, что герр Шмидт в этот вечер посетит родственницу в своей роскошной шубе, — продолжал Паррот. — Ежели кто хотел проникнуть в замок, тому человеку нетрудно было подстеречь доктора и устроить маскарад. И тут все сходится — откуда бы случайному грабителю знать, что он напал на домашнего доктора его сиятельства, живущего в замке?

— Знали женщины. Не они же напали на Шмидта, — возразил Маликульмульк.

Подбежала низкорослая лошадка, запряженная в орманские санки, встала, едва не ткнувшись мордой в шубу на плече Гринделя. Вилли выскочил, а Давид Иероним стал укладывать шубу в сани.

— Нет, напал мужчина, — сказал Паррот. — Но мужчина, живущий поблизости, — с этим вы согласны? Как вы помните, с нами были мои мальчики. Им это дело показалось любопытным с математической точки зрения — они рисовали на снегу план местности, рассчитывали углы, даже едва не поссорились, неправильно применив теорему Пифагора.

Маликульмульк сердито засопел — именно это он сам собирался сделать, именно это! И был сбит с толку безумцем…

— Это была полезная игра, и я не возражал, когда они, проводя какие-то измерения, заходили во дворы. Я научил их мерить расстояния шагами, и у каждого всегда при себе табличка с переводом шагов на сажени и версты. Математика — лучшая игра для мальчиков, ею всегда можно их занять, чтобы дома было тихо…

Он улыбнулся.

Улыбку Паррота Маликульмульк видел редко. Чаще всего она была насмешливой. Физик и сейчас, говоря о сыновьях, не впал в модную сентиментальность, прищур глаз был веселый. Но в голосе звучала любовь — чувство, для философа удивительное: он знал, что отцы любят детей, перед ним было примерное в отношении чадолюбия семейство Голицыных, а вот Паррот удивил его, Паррот предстал перед ним не тем отцом, который весь отдался службе, а потомство доверил гувернерам, а отцом иным — живущим вместе с мальчиками и воспитывающим их самолично, без перерывов, без отдыха, день за днем и месяц за месяцем.

— Время, — напомнил Гриндель, — время…

— Да. Так вот, в одном дворе Ганс и Вилли заметили наверху два небольших окошка, из которых, как они решили, должно быть видно крыльцо докторовой кузины. Понять, так ли это, они не могли, им мешал провести по воздуху прямую линию забор. Ну и, разумеется, они вздумали залезть повыше. К стене был пристроен сарайчик, они решили, что с крыши его смогут увидеть или же не увидеть крыльцо. Честно вам скажу, если бы я увидел, как Вилли подсаживает Ганса на эту символическую крышу, то прогнал бы обоих со двора. К счастью, меня там не было. Ганс забрался наверх — для своих десяти лет он очень хорошо развит — и оказался на той самой воображаемой прямой, что соединяла окошки с крыльцом. Он очень обрадовался, доложил об этом Вилли и заглянул в оба эти окошка. Одному Богу ведомо, что было бы, если бы это оказались жилые комнаты и он перепугал их жильцов. Но помещения использовались для хранения всякой рухляди. Стекла, как вы понимаете, годами не мыли, увидеть сквозь них что-то было невозможно, Ганс все же пытался, вылез на некое подобие карниза, а там, стараясь удержать равновесие, выдавил стекло. По крайней мере, так они оба мне все объяснили. Вилли, как старший, сказал ему заглянуть в кладовую. И он обнаружил висящую на стене синюю длинную шубу. Нижняя пола была отогнута, подбой оказался рыжим. То есть мои разбойники, судя по всему, отыскали вашу пропажу.

— Нам оставалось только понять, что это за дом и как в него попасть, — добавил Гриндель. — Уже темнело, мы решили продолжить розыск утром. Выяснили, что вход в этот дом — со стороны Конюшенной улицы. Стали совещаться — и увидели, как вы, не разбирая дороги, несетесь к этому самому дому, влетаете во двор… Сами понимаете, нам с Георгом Фридрихом это очень не понравилось. Георг Фридрих, зная, что нам придется иметь дело с грабителем, прихватил с собой пистолет. Вот мы и пошли вас выручать, оставив мальчиков внизу.

— А шуба?

— Мальчики учатся чертить планы. У меня было с собой нечто вроде плана квартала. Я знал, где во втором этаже дома должна быть кладовая с шубой. А когда знаешь, что ищешь, то находишь очень легко. Это не опыты Георга Фридриха, которые похожи на охоту за привидением!

Оба, физик и химик, рассмеялись.

— Но я же заглядывал в ту кладовую… — в растерянности произнес Маликульмульк.

— Там было две кладовые. У каждой — свое окно. И две оклеенные обоями двери. Я преспокойно нашел их. Так что садитесь в сани, любезный друг, и поезжайте с добычей в Рижский замок…

— Нет! Я не могу! Я не могу туда возвращаться… — Маликульмульк даже замотал крупной своей головой, даже руки растопырил для пущей выразительности. И он действительно не представлял, как после изгнания из голицынского кабинета явится в замок.

— Вы не на шутку испуганы, — заметил Паррот. — Что вы натворили?

Маликульмульк ничего не ответил.

— Вилли, Ганс, садитесь в сани. Ты, любезный орман, вези их на замковую площадь и сделай там круг, но так, чтобы подкатить поближе к Северным воротам, — распорядился Паррот. — Там они выкинут возле караульных будок шубу и шапку, а ты дашь лошади кнута и вскачь довезешь седоков до Домского собора. Вот пять фердингов. Разбойники, вы меня поняли? Выкинуть добычу, выскочить у собора, но не сразу бежать в аптеку, а прогуляться и выйти на Новую улицу со стороны Дворцовой. Вперед!

— Поняли! Вперед! — мальчики с криком полезли в сани, и Маликульмульк проводил взглядом отъезжающего ормана.

— Его сиятельство прикажет допросить караульных и найти эти сани, — сказал Давид Иероним.

— Вряд ли. Его сиятельство — не полицмейстер, ему это и в голову не придет. По крайней мере, не должно прийти, — отвечал Паррот. — Тем более, что разбойники запутают следы. Но хотелось бы мне иметь возможность приезжать в Ригу без них.

— Разве у тебя в Дерпте до сих пор нет хорошей экономки? — удивился Давид Иероним. — Ты же писал, что взял пожилую особу.

— Экономка есть, но… но я должен наконец жениться, — сказал Паррот. — Мальчики нуждаются в настоящем присмотре. Я делаю, что могу, но я очень занят. Нужно возрождать университет, нужно вести занятия. И я впридачу — постоянный секретарь Экономического общества в Дерпте. Стало быть, я должен ввести в дом женщину, умеющую вести хозяйство… такую, которую ее мать приучила к правильному домашнему порядку, или даже вдову… Тут не может быть речи о неземной любви и страстях, как в трагедии Шиллера. Мне нужна спокойная, хорошо воспитанная, без чрезмерных талантов, но главное — добрая супруга-домоседка, чтобы могла полюбить Ганса и Вилли, чтобы могла посвятить себя мужу и детям. Вот и все, что я могу сказать по этому вопросу.

Маликульмульк понял — всякое слово Паррота отрицало напрочь малейшую возможность романа с итальянкой. Видимо, физик произнес эту продуманную речь не для своего друга, а для себя самого.

— Крылов, сейчас мы пойдем в аптеку Слона. По дороге вы можете составить план своего торжественного выступления. И перестаньте горевать по Туманскому. Идем, господа, тут нам больше делать нечего. Давид Иероним, заверши-ка печальную историю нашего таможенного цензора, чтобы у господина канцелярского начальника уже не возникало ни вопросов, ни сочувствия, — попросил Паррот, всем видом показывая: больше рассуждений о браке и семье не будет.

— Завершение такое: когда Туманский собирался ехать в Ранден арестовывать Зейдера и жечь его библиотеку, вся Рига просила его одуматься и не губить невинных людей. Он обещал — но слова не сдержал. В Рандене он насмерть перепугал жену и детей пастора, а его самого велел бросить в кибитку и под конвоем доставить в столицу. Костер из библиотечных книг, разумеется, устроил — даже Библию бросил в огонь. Если вам это ничего не говорит о человеке — то я, право, не знаю…

— Он уже тогда был не в своем уме, — вступился Маликульмульк.

— Он, даже свихнувшись, продолжал делать то самое, что вытворял в здравом рассудке. Он вернулся в Ригу и встречен был общим презрением. Вот тогда-то он, я думаю, и взбесился. Он послал покойному императору донос не на отдельных горожан, как привык это делать, а на всю Ригу. Я не шучу — он исправно составил список всех бургомистров, ратманов, эльтерманов, купцов, перечислил поименно цеховых мастеров с женами и малыми детьми, подмастерьев, маклеров, портовых грузчиков! Возглавлял же этот список наш старый добрый Нагель. И всех оптом Туманский обвинил в неблагонадежности.

— Представляете себе эту кляузу? — спросил Паррот. — Хотел бы я ее видеть. Он ее не иначе как на рулоне французских обоев написал.

— Самое изумительное, что, вскоре после отправки кляузы, Нагеля действительно сместили, а прислали нам Палена. Все мы приготовились к неприятностям — с покойного императора сталось бы сослать в Сибирь целый город. Но император изволил скончаться, и гнусным пасквилем вынужден был заниматься нынешний император, храни его Господь. Он разрубил этот гордиев узел с изумительной прямотой и проницательностью: объявил, что Туманский сошел с ума, и сместил его с должности. Таможня вздохнула с облегчением, да и вся Рига тоже Бога возблагодарила.

— А что Зейдер?

— Я рад, что вы задали этот вопрос, — сказал Паррот. — История Зейдера, надеюсь, поставит жирную точку в вашей дружбе с Туманским. Зейдера привезли в Петербург и предали уголовному суду как государственного преступника. Он был приговорен к лишению пасторского звания, к кнуту и к каторге. Всего лишь за то, что собрал дома сотни три совершенно невинных книжек.

— К кнуту и к каторге? — переспросил Маликульмульк.

— Вы полагаете, что Туманский видел иным ваше будущее? Когда император Александр вступил на престол, он сразу же помиловал Зейдера и вернул его из Нерчинска, да еще назначил ежегодный пенсион — семьсот пятьдесят рублей. Я знаю об этом от самого пастора, я встречался с ним в Санкт-Петербурге.

— Да, — сказал Маликульмульк, — император милосерден…

Воображение, некстати проснувшись, представило ему и столб, и кнут, и веревки, и прочее, сопровождающее экзекуцию. С безликого пастора срывали рубашку, обнажали нежное тело, ни в чем не виноватое… Отчего тело так много значит в сей жизни? Отчего за грехи души карают тело? Отчего душа обороняется от бед, строя себе из тела укрепление, толстостенный замок, на манер Рижского? Вот поглядеть на Паррота — худощав, уверен в себе, его душе нет надобности возводить бастионы, он обороняется быстротой и натиском, а не отсиживается, не прячется… Отчего Господь не всех сотворил такими, как Паррот?

Маликульмульк немного обогнал физика с химиком. Ноги сами вразвалку несли по утоптанному снегу, ноги знали, где им поворотить, где обойти угол. Они ускорили шаг, могли ускорить еще и унести хозяина своего прочь от этих двух немцев, чересчур логичных, умеющих укрощать свои порывы, знающих и соблюдающих правила разумной и полезной жизни, не теребящих былое, занятых будущим.

Вот и сейчас — они уже не помнят про Туманского. Они говорят о стеклянных трубках и о концентрированных растворах, о влаге, которую всасывают корни и доставляют к листьям, о цифрах и минералах.

Маликульмульк ничего не понимает, он не хочет слышать ученых рассуждений, ему бы свернуть, отвязаться от физика с химиком, а он все прямо да прямо, прямо да прямо, потому что деваться некуда. Паррот получил над ним необъяснимую власть — и это хуже власти Голицына, начальника-кормильца. С Голицыным хоть можно рассчитаться проказами Косолапого Жанно. А Паррот — тут совсем, совсем иное…

* * *

Тяжко рассказывать о своих поражениях. Но приходится. Тяжко и слушать о чужих поражениях. Но никуда не денешься. И Маликульмульк, и Паррот были не в восторге от своей беседы. Но Маликульмульк понимал, что нет больше в Риге человека, способного ему помочь. Фон Димшиц разве что — но при всей своей простоте философ видел, что нужен шулеру не сам по себе, а как ключик, отворяющий двери в иные гостиные. Вот как раз шулеров он знал неплохо. Стоит со свистом вылететь из Рижского замка — и фон Димшиц поставит на приятельстве крест.

А вот Паррот с Гринделем, кажется, не поставят.

— Похоже, что Брискорн действительно замешан в это дело, — сказал Паррот. — Тем более не следовало посылать анонимную записку. Вы лишь перепугали его. А с перепугу люди на многое способны. Значит, Брискорн… Давайте поглядим правде в глаза: мог ли быть другой похититель?

— Мог, — ответил Маликульмульк и отвернулся. Ясно было, что Паррот имеет в виду Туманского. А говорить о Туманском неохота — Маликульмульк, немного успокоившись, почувствовал себя обманутым и оскорбленным. А ведь как складно рассуждал Федор Осипович про тот свет, этот свет и свою роль посредника меж ними, проводника, который выведет любезного Ивана Андреича из мрака преисподней в иную жизнь! Неужто все знания, все умения, все таланты бесполезны, когда сам себя желаешь обмануть?

На помощь пришел Гриндель.

— А мы ведь и в самом деле не знаем, проник он тогда в замок или не проник. Он ведь в замке бывал, сообразил, где спрятать шубу, потом прятался по углам. Что, ежели ему повезло и он набрал там сведений для новых доносов? А мы это добро на прощание сунули, не глядя, в печку?

— Не все ли равно, проник он тогда в замок или не проник? — спросил Паррот. — Мысль украсть скрипку вряд ли пришла в его больную голову.

— Но ежели пришла? И он сделал это, чтобы всех перессорить? Чтобы отомстить за свое унижение? Господи, ведь если так — то он уничтожил скрипку?! — осознав это, Маликульмульк впал в изумление и сам стал похож на обитателя бешеного дома — с разинутым ртом и нелепо разведенными в стороны руками.

— Уничтожить скрипку Гварнери — это как раз в его духе, — мрачно согласился Гриндель. — Как роскошно будет гореть!..

— Крылов, вы мстительны? — вдруг спросил Паррот.

— Я? Нет… не знаю… — вопрос смутил его, оттого что ударил в точку: иногда сильно хотелось вернуться в столицу с неслыханным триумфом и гордо отвернуться от прежних своих приятелей; более суровой кары Маликульмульк не придумывал, но ведь и этого — немало…

— Мстительны — оттого вам этот ужас и пришел в голову. Но совершенно не способны писать доносы. У него же была цель — подслушать что-то, пригодное для хорошего, злобного, смертельного доноса. Какая скрипка, помилуйте? Да если бы она валялась у него на пути — он бы ее не заметил…

— Вы уверены, Паррот, что он только за этим пытался проникнуть в замок?

— Уверен.

— А вам не приходило в голову, что и вы способны ошибаться? — выпалил Маликульмульк, немного обиженный обвинением Паррота.

— Приходило, конечно. Да только я знаю людей, которыми владеет одна-единственная страсть. Они же ничего по сторонам не замечают. Много ли вы сами замечали, когда в столице сражались с пороками?

— Я?..

Паррот каким-то чудом угадал уязвимое место Маликульмулька, ахиллесову пяту, прореху в той части головы, где замечаются и собираются вместе особенности и приметы живых людей. Любовь к театру возникла неспроста — в театре были амплуа, весьма удобные. Поделить мир на юных любовников, развратных старух, вороватых лакеев, пройдошливых подьячих, бездарных вельмож — а потом составлять из них интриги и сцены, чего ж удобнее! Раз только пытался изобразить живого человека с его необычными странностями, и то — самого себя, и то — пьеса «Лентяй» по сей день не закончена, хотя начата была куда как бойко.

Для борьбы с пороками такой взгляд на мир очень удобен. А чтобы стать счастливым, нужно вглядываться в людей, приспосабливаться к ним, наслаждаться тем, чем каждый из них отличается от прочих. Тогда только соберешь вокруг себя тех, кто может стать тебе дорог. А сами ведь не соберутся — и от одиночества волей-неволей будешь с утра браться за перо и громить пороки.

— Значит, кроме Брискорна — некому? — спросил Давид Иероним. — Все совпадает, все мелочи?

— Одна мелочь не укладывается в сей сюжет, — честно сказал Маликульмульк. — И что она может означать — ума не приложу.

— Что же это?

— В галерее Южного двора, неподалеку от дверей, в которые входили гости, был найден кусок канифоли. Такая в Риге не продается. Ее, надо думать, обронили итальянцы. Но какого черта они открывали на морозе футляр с инструментом?

— Действительно, странно, — согласился Гриндель. — Эта канифоль просто лежала в галерее на каменном полу?

— Нет, она лежала возле перевернутого ящика. Тоже, кстати, непонятно, откуда он там взялся.

— Это очень любопытно, — сказал Паррот. — Значит, скрипку вор унес, а футляр вместе с прочим содержимым оставил?

— Да, смычок он оставил. Все прочее указывает на Брискорна — итальянки видели его в коридоре, куда выходили двери комнат, приготовленных для артистов. Он был там с дамой…

— С госпожой Залесской?

— Да. Я думаю, она приняла у него скрипку, когда он вынес инструмент, и спрятала ее в башне Святого духа. Все сходится — в этой башне их застала воспитанница княгини, девица Сумарокова.

— А если это все же не Брискорн? — спросил Паррот. — Если это кто-то из итальянцев? Помните, как в подвале нашли труп скрипача? Что, если этот скрипач и был вором? А потом его убили, чтобы он не проболтался?

— Да нет же, это невозможно! Я точно помню, что говорил старый Манчини, когда обнаружил кражу! — Маликульмульк задумался, припоминая. — Ну да, этого человека звали Баретти, и он к концу приема так напился, что не мог устоять на ногах. И более того — его выводили под руки, когда старый Манчини с мальчиком шли в комнату и несли с собой эту проклятую скрипку. Она пропала уже после того, как уехали музыканты. Я думаю, что скрипач стал свидетелем каких-то действий Брискорна.

— Бедный Баретти, — сказал Гриндель. — Заехать Бог весть куда и умереть в чужой стране… Его ведь здесь похоронят?

— Вряд ли тело повезут в Италию, — согласился Паррот. — Правда ли, что он в Риге стал пить не просыхая?

— Правда. Итальянки при мне это не раз говорили, и старый Манчини говорил. Вот ведь как забавно — они не знали, что я понимаю по-итальянски, и называли Манчини старым бесом. Особенно его невзлюбила Пинелли — эта маленькая, пухленькая…

— Да, я помню, — равнодушно сказал Паррот. — Очень милая особа, и голос превосходный. Так вы, Крылов, невольно подслушали, что говорили эти женщины?

— Да. Я ведь сразу не сказал им, что учил итальянский и читал в подлиннике оперные либретто и комедии Гольдони. А потом признаваться было уже неловко.

— Занятно! Я и не знал, что вы владеете итальянским. Что еще певицы говорили о несчастном Баретти?

— Очень удивлялись, что Рига так на него повлияла. Раньше он пил умеренно, и надо думать, красное вино, а здесь начал вовсю употреблять крепкие напитки. И впрямь странно, что он умудрился напиться во время приема. Знаете, Паррот, я имел дело с актерами. Пьянство во время спектакля — опасное занятие, если актера увидят с бутылкой — неприятностей не миновать. Некоторые любители таскают с собой фляжки, которые легко спрятать. Вот я и думаю, что этот Баретти принес с собой фляжку. А итальянки так сердиты на Манчини, что решили, будто это Манчини споил им квартет. Но странно — ведь приглашение генерал-губернатора для бродячего музыканта большая честь, что же он вздумал опозориться в замке? Старик Манчини сказал, что люди князя буквально выносили его на руках.

— Что еще сказал старик Манчини? — резко спросил Паррот.

— Ох, да чего он только не говорил! Он не желал, чтобы полиция расследовала кражу — будто бы маркиз ди Негри, знатный итальянский некромант, прислал за скрипкой злых духов, и они ее унесли. Будто бы маркиз для того подарил мальчику скрипку, чтобы она выпила из него жизнь. Ему бы готические романы писать, этому Баретти!

Давид Иероним рассмеялся.

— Хотел бы я побеседовать со стариком, — сказал он. — Если он знал, что маркиз — некромант и выделывает всякие дьявольские штучки, отчего же он согласился взять у маркиза скрипку для своего ребенка?

— Честолюбие оказалось сильнее родительской любви, — объяснил Паррот. — Это обычное дело — если дуракам родителям Бог пошлет талантливое дитя, мучить его занятиями, лишать всех детских радостей, лишь бы оно было приглашено на домашний концерт к какому-нибудь жалкому князьку, повелителю трех сотен нищих подданных.

— Тем более, что Манчини не родной отец дивному дитяти, — добавил Маликульмульк.

— То есть как? — удивился Давид Иероним. — Все знают, что отец.

— Маленькая Пинелли знает эту семью. Она сказала, что старый Манчини — всего лишь кузен родного отца мальчика. Она много чего тогда наговорила, сидя прямо тут, в аптеке, в этом самом кресле. И что старик не лечит мальчика так, как надо, потому что предвидит его скорую смерть и смирился с ней… То есть не станет спасать Никколо так, как спасал бы родной отец… А Пинелли страстно хочет помочь мальчику!

Гриндель и Паррот переглянулись.

— Возможно, она нуждалась в нашей помощи, — сказал Давид Иероним. — В Риге у нее нет друзей, нет знакомых врачей. Нет никого, кроме этой долговязой подруги, с которой она путешествует. Она пыталась позвать нас на помощь, а мы ее неверно поняли.

Паррот вздохнул. Гриндель сказал «мы» — но подразумевал «ты».

— О чем еще говорили итальянки? — спросил Гриндель. — Не о том ли, что мальчик заработал для старика все деньги, какие мог, и более не нужен? Может быть, есть способ помочь мальчику, забрать его от этого фальшивого отца, который думает только о гонорарах! Георг Фридрих, мы ведь найдем этот способ?

— Да, — сказал физик. — Если он существует в природе, то мы его найдем. Крылов, я вас слушаю.

Это было — как строгий окрик учителя, адресованный нерадивому ученику. Маликульмульк видел, что Паррот отчего-то не может говорить с ним иначе, и решил не обращать внимания на интонации. В конце концов, и «послушай-ка, братец» — не самое приятное в мире обращение, однако ж философ к нему привык.

— О чем они говорили? О том, что после смерти Никколо маркиз ди Негри спросит о скрипке. И тут я не совсем понял. Вроде бы если бы маркиз просто подарил мальчику скрипку, у старика должна была бы быть дарственная, вещь-то дорогая. И одна из итальянок сказала, что дарственной нет. Вроде бы она даже намекнула на причину, по которой маркиз не написал дарственную. Но, господа, итальянки убеждены, что маркиз — колдун, и что скрипка, выпив из мальчика жизнь, улетела к нему при помощи злых духов.

— То есть скрипка понесла к маркизу жизненные силы мальчика, которые необходимы некроманту, чтобы оживлять покойников? — уточнил Паррот. — По-своему логично. Надо думать, у бедного маркиза прескверная репутация!

— Люди не понимают, для чего он собирает скрипки, альты, виолончели и контрабасы. Они ищут в этом какой-то тайный смысл, — сказал Маликульмульк. — Люди не любят, когда у кого-то причуды или непонятные способности. Они сразу ищут в этом зло.

— Любезный друг, я рижанин, в семье моей знают цену и деньгам, и бумагам. Это лишь в сказках король дарит драгоценности без всяких бумаг, а в жизни необходима дарственная. Иначе возникают недоразумения. Скажем, вы мне подарили скрипку, после чего мы оба скончались, — стал рассуждать Гриндель. — И тут мои наследники и ваши наследники устраивают драку прямо на кладбище. Мои наследники утверждают, что право на скрипку перешло к ним, а ваши — что скрипка была дана во временное пользование и должна вернуться в семью…

— Стойте! Давид Иероним, ты сказал сейчас очень умную вещь! — воскликнул Паррот. — Скрипка после смерти мальчика должна вернуться к маркизу не потому, что за ней прилетят злые духи, а потому, что она дана дивному дитяти лишь на время. Это не подарок…

— Ну и что же? — спросил Гриндель. — Какой ты предлагаешь сделать вывод?

— Выводов может быть несколько…

— Но позвольте, господа! Ясно же, что скрипку похитил Брискорн! — закричал Маликульмульк. — При чем тут злые духи и наследники? Брискорн и его сообщница следили за комнатой музыкантов. Им повезло — скрипка около четверти часа находилась в незапертой комнате. Потом они ее спрятали в башне Святого духа и вскоре вынесли. Сейчас она, как я понимаю, уже у барона фон дер Лауниц, который ее так просто не отдаст!

— Не слишком ли легко удалось Брискорну украсть скрипку? — полюбопытствовал Паррот. — Прием длился несколько часов, скрипка была без присмотра несколько минут. Неужели он знал точно, в какое время скрипка будет в незапертой комнате? Не хотите же вы сказать, что он без конца бродил по коридорам, выжидая подходящую минуту? Так вот, один из выводов: Брискорн подкупил старого Манчини, и тот дал ему знать, когда можно выносить скрипку. Ведь после смерти мальчика ее бы пришлось вернуть маркизу ди Негри. А так старик получил какие-то деньги.

— Верно! — воскликнул Давид Иероним. — Это очень похоже на истину!

— Похоже, да, но истина ли это? В нашей картине обретаются два лишних и непонятных элемента, — остудил его Паррот. — Первый — смерть пьяного скрипача Второй — канифоль, найденная в галерее. Вы уверены, что в Риге такая не продается, Крылов?

— Я носил ее показывать Мирбаху, знаете лавку Мирбаха на Сарайной улице? Он объявил, что такой канифоли в Риге быть не должно. Меня и самого это смущает…

— Теодор Пауль! — позвал Гриндель. — Приготовь-ка кофей!

— И пошли Карла Готлиба поискать моих разбойников! — добавил Паррот. — Им уже давно следовало вернуться.

— Где их искать? — донеслось из-за двери.

— На Дворцовой или на Малой Школьной! Они решили, что удовольствие должно быть бесконечным, — усмехнулся Паррот. — И охота за похитителем шубы, и приключение с орманом, а теперь наверняка оба валяются в снегу и счастливы. А вы, Крылов? Вы в детстве были счастливы?

Этот неожиданный вопрос заставил Маликульмулька задуматься.

— Пожалуй, да, — сказал он. — Моя семья была очень небогата. Батюшка был драгунским капитаном, потом в чине коллежского асессора стал председателем губернского магистрата в Твери. Когда он умер, мне было одиннадцать лет. Но прежде того нашелся добрый человек — Николай Петрович Львов, председатель Тверской уголовной палаты, он позволил мне учиться со своими детьми, сам купил мне первую скрипочку. В его доме я блистал талантами — говорил по-французски, декламировал стихи, чужие и свои, играл на скрипке, слушал одни похвалы. Я до сих пор вспоминаю тот дом и свой успех.

— Успех бедного мальчика, который добился славы благодаря своим талантам, — уточнил Паррот. — Знакомое явление. Но равен ли успех счастью?

— Да, — твердо ответил Маликульмульк. — Но вернемся к скрипке. Брискорн кого-то подкупил, теперь я это вижу ясно. Но я не верю, будто это Манчини… так не может, не должно быть… В замок приехало десять итальянцев! Это две певицы, Аннунциата Пинелли и Дораличе Бенцони, два певца — тенор Карло Риенци и бас-баритон Джакомо Сильвани, затем квартет, который сопровождает обычно двух певцов, и оба Манчини. Брискорн мог договориться с Пинелли, он ведь у нас красавчик и щеголь, женщинам это нравится. Что, если она подала знак?

— А у меня мелькнула разумная мысль — что, если он как раз с Баретти договорился? Баретти мог притвориться смертельно пьяным, чтобы отвести от себя подозрения! — воскликнул Гриндель. — Что там старый Манчини говорил о пропаже скрипки?

Маликульмульк вздохнул — сколько раз повторять одно и то же? Однако мысль о соучастии Баретти и Манчини представляла всю отвратительную историю в новом свете.

— Дай Бог памяти, — проворчал он по-русски, а продолжал уже по-немецки: — После концерта оба Манчини остались в гостиных. Гости обступили их, задавали вопросы. Я издали видел это. Видимо, они просили мальчика сыграть еще, благо скрипка и смычок в руках. Старый Манчини, видя, что Никколо устал, решил отнести скрипку в комнату и вернуться обратно за комплиментами. Видимо, он полагал, что устроится еще одно выступление в частном доме. А может, давал возможность похитителям вынести скрипку без затруднений. Оба Манчини вышли из гостиных и направились к комнатам, что княгиня велела отвести артистам. Когда они уже были в нужном коридоре, то увидели, как квартет уходит прочь. Пьяного Баретти тащили дворовые люди. Старик и мальчик вошли в комнату, там никого не было. Они положили скрипку в футляр, а футляр сунули за шубы, решив, что там он в полной безопасности. Затем они вернулись в гостиные и договорились с обоими певцами, что поедут в гостиницу вместе. В комнату они вернулись уже вчетвером. Когда стали разбирать шубы, обнаружилась пропажа.

— Похоже, он действительно оказал любезность похитителям, — заметил Паррот. — Видимо, гуляя по гостиным, именно он подал знак Брискорну. Все сходится, все сходится… Но как вам помочь, Крылов, я пока не понимаю. Брискорн наверняка изобрел трогательную историю, в которую князь поверил безоговорочно…

Тут дверь аптеки отворилась. Но вместо младших Парротов влетела Тараторка, одетая наспех, не в шляпке, а в накинутой на голову шерстяной шали.

— Он тут, Варвара Васильевна, он тут! — закричала девочка, и тогда уж вплыла сама княгиня Голицына.

Все трое мужчин вскочили и вразнобой поклонились.

— Вот ты где, — сказала княгиня по-русски. — Ну-ка, подвинь мне кресло да расскажи подробно про Брискорна. Погоди! Сперва объясни, зачем ты в это дело впутался.

— По глупости, ваше сиятельство, — честно ответил Маликульмульк. — Вы изволили меня упрекать, будто по моей вине комната и скрипка остались без присмотра. Я решил разобраться. Я не полицейский сыщик, простите великодушно. Как сумел — так и разобрался. А Брискорн врет.

— Врет, — согласилась Варвара Васильевна. — Потому я и прискакала. Эта вот коза присоветовала, где тебя искать, и сама за мной увязалась. Я, Иван Андреич, сам знаешь, мужа люблю так, как дай Бог всякой честной женщине любить. И я по голосу его многое угадываю. Когда он битый час с Брискорном в кабинете просидел, а мне о том донесли, я за обедом узнать хотела, что там такое…

Тут лишь Маликульмульк осознал, что пропустил обеденное время. И удивился — голода не было.

— Князь мне отвечал, чтобы я попусту не беспокоилась, а я вижу — что-то он крутит. А о том, что ты был зван в кабинет и выскочил оттуда как ошпаренный, мне тоже донесли, — продолжала княгиня. — И, поскольку вы все трое в том кабинете шумели и вопили, то я и знаю, что речь шла об украденной скрипке и что ты считаешь, будто полковник в этом деле замешан. Если бы Брискорн после твоего бегства с князем объяснился как полагается, то я бы по мужнину голосу поняла, по лицу. А так — понимаю, что разговор был нехороший, и князь, может статься, понял, что ему врут, да почему-то вынужден полковника покрывать.

— Ваше сиятельство, — сказал Маликульмульк. — Хорошо ли нам об этом говорить посреди аптеки? Придут обыватели за лекарствами, увидят вас, что-то услышат — к чему это? Тут есть задние комнаты, если угодно…

— Угодно, — ответила княгиня. — Проводи.

Маликульмульк по-немецки объяснил Гринделю, что требуется, тот предложил комнатку на втором этаже. Туда можно было попасть через лабораторию, и княгиня с любопытством оглядела все ступки, колбы, реторты, котлы и, на отдельном столе, устройства для изучения проникновения дистиллированной воды в очищенную морковь и картофель.

Тараторка тихонько шла следом. Она оказала своей покровительнице услугу и была уверена, что ей позволят присутствовать при разговоре. Когда вошли в комнату, Варвара Васильевна ее заметила, но выгонять не стала, а указала на табуретку. Тараторка молча пристроилась в уголке.

— Если из-за Брискорна князь окажется в неловком положении, я не поленюсь, в столицу поеду, найду, кого попросить! Из полковников в капралы разжалуют! — пригрозила она.

И Маликульмульк поверил — про крутой нрав Варвары Васильевны ходили всякие легенды. Оставив столицу и сделавшись сельской помещицей, она стала отменной хозяйкой и всякий непорядок жестоко карала. Беззащитных крепостных щадила, да и они старались ей угодить, но был случай — она выехала из Зубриловки в гости к кому-то из соседей. По какой-то причуде судьбы ее сопровождал некий тамошний губернский чиновник. Дорога оказалась прескверная, княгиня измучилась и стала пенять чиновнику, что губернские власти не смотрят за дорогами. Он как-то неловко ответил. Поняв, что виновник ям и колдобин — именно он, княгиня, не долго думая, велела остановить карету, прямо посреди поля разложить чиновника и высечь плетьми. Тогда еще был жив ее дядюшка, Светлейший князь Потемкин, оттого делу не дали хода.

— Ну, что Брискорн учудил? Рассказывай прямо!

— Марье Павловне такое слушать не след, — подумав, сказал Маликульмульк.

— Ничего! Девице шестнадцатый год. Ты только выражайся поделикатнее.

Сообразив, что Тараторка может подтвердить его слова как свидетельница проказ в башне, Маликульмульк решился — и все изложил. Особо упомянул, что старый Манчини, похоже, смирился со скорой смертью Никколо и лечит мальчика лишь потому, что Аннунциата Пинелли не дает ему покоя.

— Еще и это, — произнесла расстроенная княгиня. — Ну что же, пора мне вмешаться. Я сейчас еду в гостиницу и забираю оттуда мальчика. И пусть старый негодник попробует возразить! В замке для него найдется комната, а Христиан Антоныч… Да знаешь ли, какое сегодня было чудо? Его шубу и шапку привезли и бросили в снег у Северных ворот! Видать, вор прознал, на кого руку поднял, перепугался и решил вернуть добычу.

— Не столь перепугался, сколь остерегся ее продавать, — усмехнулся Маликульмульк. — Шуба приметная. Скупщики краденого, я чай, следят за товаром, который брать опасно, а что с домашнего доктора семейства Голицыных шубу сняли — вся Рига знала.

— Дай мне бумагу и перо, я князю записку напишу, пусть пришлет сюда хоть адъютантов и солдат, что с караула сменились. Коли дитя уж обезножело — так чтоб было кому на руках до экипажа донести. Итальянцы в «Лондоне», кажись, остановились?

— Именно так, ваше сиятельство.

Маликульмульк подошел к двери и крикнул, чтобы в лаборатории услышали и принесли письменные принадлежности.

— А коровищу эту прогоню прочь, — сказала княгиня. — Мало ли ей добра сделано? Вот говорят — пригреть змею на груди! А я, вишь, корову на груди пригрела!

И сама же расхохоталась.

— Брискорн умело вскружил ей голову. У него к этому делу талант, и не так уж бедная Екатерина Николаевна виновна, — объяснил Маликульмульк. — Ему бы не в инженерных частях служить, а на театре Корнелева «Сида» представлять — дамы в зале влюблялись бы все как одна. Театр много потерял оттого, что это дитя в Инженерный корпус отдали.

— Ты мне про театр молчи! Кто комедию «Пирог» обещал? Вон Маша чуть не плачет — ролю, говорит, Иван Андреич хотел для меня написать, да все не соберется! А она должна для правильного воспитания играть в домашних спектаклях.

— Варвара Васильевна! — Тараторка соскочила с табурета и опустилась на корточки у княгининых колен. — Да я его прошу, прошу!..

И они на два голоса устроили бедному драматургу основательную выволочку. Спас его Паррот, принеся бумагу и чернильницу с пером.

— Осмелюсь предложить вашему сиятельству кофей, печенье и конфекты, — сказал он по-французски. — Кофей у нас отменный, если вам угодно вспомнить. И как раз только что сварен.

— Мы сейчас спустимся, — обещала княгиня и принялась писать. А когда Паррот вышел, сказала Тараторке:

— Вот, Машутка, был бы тебе славный жених, кабы не немец. Брискорну цена невелика, а сей — хорош, и глаза славные такие, черные, ясные.

— Сей? — искренне удивилась Тараторка. — А я и не приметила…

— На, снеси записку, вели Степану бежать к замку.

И, когда Тараторка выскочила, княгиня сказала Маликульмульку:

— Неужто и я была такова? В пятнадцать девок уже замуж сговаривают, а с ней как быть? Дитя! Нет, я, пожалуй, еще простодушней была, пока дядюшка покойный меня в столицу с сестрами не вызвал да в Смольный не определил. Машу я хоть сразу взялась и языкам учить, и словесности, и рисованию…

Варвара Васильевна вздохнула — вспомнилось былое. И отвернулась к окошку, и долго глядела на белые папоротники, наведенные морозом. Маликульмульк не смел и слова молвить. Он смотрел на рыжий затылок с собранными в греческий низкий узел густыми волосами, чуть потускневшими, но все еще пышными, и думал о том, что любовь и философия все же, наверно, несовместимы.

Глава 7. Итальянцы и итальянки

Налет княгини на «Лондон» был стремителен и яростен. Старый Манчини, разумеется, не хотел отдавать Никколо, но с супругой генерал-губернатора Лифляндии спорить опасно — помня, что рассказал Маликульмульк о старом хитреце, она изругала его по-французски и даже замахнулась. Двое солдат вошли в спальню и стали заворачивать мальчика в одеяла. Он с перепугу закричал.

Положение спасла Аннунциата, которая несла из своей комнаты свежий травяной отвар. Она кинулась к Никколо и стала его успокаивать по-итальянски. Тем временем Маликульмульк тихонько посоветовал старому Манчини не валять дурака и смириться со своей участью.

— Дитя все равно обречено. Скрипка выпила его жизнь. И дитя умрет среди чужих, а я, родной отец, буду глядеть издали на окна, за которыми мой бедный сынок, — жалобно сказал итальянец по-немецки. Он был безмерно трогателен, но жесткие слова, которые сказал Паррот по поводу цензора Туманского, из головы Маликульмульковой еще не выветрились. Доверчивость тоже должна иметь пределы.

Когда Никколо, сопровождаемого громогласными причитаниями и благословениями старика, снесли вниз и стали устраивать в карете, к Маликульмульку подошла Аннунциата, взяла его под руку и увлекла вдаль по коридору. Сопротивляться было бы смешно, и он лишь испуганно обернулся — не видит ли их княгиня? Но княгиня уже спускалась по лестнице.

— Я готова целовать руки ее сиятельства] — пылко сказала певица. — Теперь я спокойна за мальчика и могу уезжать. Ее сиятельство — такая дама, что не даст Никколо в обиду. О, как бы я хотела остаться в Риге…

— Поезжайте скорее вместе с синьорой Бенцони, — ответил Маликульмульк. — Поверьте, так будет лучше. Я знаю, что такое проводы и разлука…

И вдруг, неожиданно для себя, предложил:

— Хотите, я вам песенку спою?

Петь ему и в молодости приходилось редко, хотя голос он имел верный. Но он сам себе казался нелепым — с голубками и пастушками, розами и амурами, вылетающими из уст. Кроме песенок, что поют в гостиных или на сцене, были еще фривольные — так те он и вовсе ненавидел.

Песня в его жизни была одна — сам написал, сам на музыку положил. И, так уж вышло, мурлыкать — мурлыкал, но ни разу не пропел.

— О чем? — живо спросила Аннунциата.

— О разлуке по-русски… хотите?..

— Да…

Они вошли в знакомую комнату, в походный уют блуждающих по Европе женщин, которых судьба наказала дивными голосами, встали у окна, и Маликульмульк тихонько запел:

— Уже близка минута

Разлуки моея;

Прости, прости, Анюта,

Уж скоро еду я.

Расставшися с тобою,

Расстанусь я с душою;

А ты, мой друг, кто знает,

Ты вспомнишь ли меня.

Позволь мне в утешенье

Хоть песенкою сей

Открыть мое мученье

И скорбь души моей.

Пусть за меня в разлуке

Она напомнит муки, —

А ты, мой друг, кто знает,

Ты вспомнишь ли меня.

Моря переплывая,

Меж камней, между гор,

Тебя лишь, дорогая,

Искать мой станет взор.

С кем встречусь, лишь одною

Займу его тобою;

А ты, мой друг, кто знает,

Ты вспомнишь ли меня…

Там были и другие куплеты, но он почувствовал, что и этих довольно. Голос сам угас, растаял, возвращаться не желал.

— Вы очень любили ее? — спросила Аннунциата.

И верно, подумал Маликульмульк, не обязательно знать русский язык, чтобы понять.

— Очень, — ответил он. — Но ничего не получилось.

— Да… и у меня ничего не получилось… я сразу, как увидела его, поняла… но это уже неважно… — Аннунциата опустила синие глаза, потом опять подняла. — Вы скажите ему, что я бы могла стать хорошей женой, прошу вас…

— Но ведь вы уезжаете?..

— Да…

Тут только Маликульмульк заметил Дораличе Бенцони, стоявшую в дверях спальни.

— Княгиня — прекрасная женщина, — сказала Дораличе. — Если бы мы оказались в одной семье, то и трех дней бы не прожили мирно — вцепились бы друг дружке в волосы. Но она отличная женщина, она умеет разрубать узлы. Собирайся, голубка. Мои вещи уже давно уложены. Завтра на рассвете едем прочь.

— Позвольте пожелать вам счастливого пути и удачи, — ответил на это Маликульмульк.

— Мы никогда больше не встретимся, господин Крылов. Вот и от меня прощальное пожелание — скорее женитесь. Вам нужна жена — такая, как я или княгиня.

— А если такая не сыщется?

— А другая вам ни к чему. С другой ничего не выйдет. Прощайте.

Он поцеловал руку Аннунциате (целовать руку Дораличе казалось ему сущей нелепостью) и вышел. Забот впереди было множество.

К немалому его удивлению, княгиня, не дождавшись его, укатила. У дверей стоял Джузеппе Манчини, несчастный и жалкий, тяжелая шуба — внакидку, шапка — в руке, длинные волосы, почти седые, прозрачными прядями свисают на плечи.

— Его увезли, увезли моего мальчика, — сказал старик. — Что мне теперь делать? Оставаться в Риге? Ждать? Скажите, любезный синьор, что мне делать? Я не знаю…

— И я не знаю, — ответил Маликульмульк совсем нелюбезно.

И тут Манчини, сохраняя скорбный и похоронный вид, выразился по-итальянски весьма скабрезно и пакостно. Если не понимать языка — полное ощущение того, что он просит у вышних сил незаслуженной милости.

Маликульмульк таких выражений ни в котором языке не любил, да ему и притворяться осточертело.

— Выбирайте, синьор, слова, — сказал он по-итальянски. — Клянусь Мадонной, слушать вас — гадко.

И пошел прочь — по Известковой в сторону реки, еще не решив, куда ему надо: в Рижский замок, в апартаменты княгини или же в аптеку Слона.

Ему очень не хотелось получить от Паррота какое-нибудь еще нравоучение.

Будь это в Санкт-Петербурге с его долгими улицами — то вряд ли Маликульмульк оказался бы в аптеке. Но рижские улицы коротки — не успел он в голове своей сравнить возможности, которая из них хуже, и понять, что обе — хуже, по определению князя Голицына — натуральный цугцванг, — обнаружил, что проскочил поворот на Сарайную и почти вылетел на Ратушную площадь. А там, повернувши направо, в сотне шагов — аптека Слона. Значит, сам Бог велел.

Гринделя и Паррота Маликульмульк обнаружил в лаборатории — как всегда, за работой. Рядом с ними сидел младший из учеников и чистил очередную порцию картофеля.

— Ну как, отвезли мальчика в замок? — спросил Гриндель, держа на весу изящные аптекарские весы.

— Отвезли… Обе итальянки завтра на рассвете уезжают. И вот я думаю — может быть, мне еще раз встретиться с ними и с певцами? Вдруг кто-то заметил, как старик Манчини или покойный Баретти подал знак Брискорну. Вряд ли они роняли платочек, как светские дамы, или пустили в ход махательную азбуку…

— Какую??

Маликульмульк понял, что перемудрил с переводом. В русском языке слово «махаться» имелось — означало оно ухаживание кавалера за дамой или дамы за кавалером, а происходило от знаков, подаваемых веером, раскрытым или сложенным, коснувшимся лба, виска или носа. В немецком явно было что-то другое, и он объяснил приятелям свою оплошность.

— Нет, отдельного слова еще не придумано, хотя для нужд щеголей и кокеток приспособлено французское «строить куры», — объяснил Давид Иероним. — Скорее всего, Брискорн просто подошел к старому Манчини, а тот или кивнул, или подмигнул. Во всяком случае, если бы нашелся кто-то, кто видел их рядом, было бы неплохо.

— Может быть, мне вернуться к Пинелли и Бенцони, пока они не уехали? — спросил Маликульмульк, не глядя на Паррота. — Кстати, я даже не знаю, когда собираются в дорогу Риенци и Сильвани.

— Есть вероятность, что знак подала Пинелли, поэтому с женщинами об этом лучше не говорить. А мужчины слонялись по гостиным и не смогут вспомнить своих встреч и перемещений. Вряд ли они обращали внимание на Манчини и Никколо, — сказал Паррот. — При старике находился только мальчик. Если я правильно понял, то они не расставались. Значит, его и нужно спрашивать. Если только он с перепугу не откажется отвечать.

— Это верно, — согласился Давид Иероним. — И очень хорошо, что он теперь в замке, где старый Манчини не сможет помешать. Но важно, чтобы он вам доверился. Вы ведь уже говорили с ним?

Маликульмульк задумался.

— Хоть доброе слово ему сказали? Похвалили за игру? — стал подсказывать Гриндель. — Предложили угощение?

— Или у меня в голове все помутилось, а память изменила, как театральная девка, или же это дивное дитя за все время, что провело в замке, не произнесло ни единого слова! — воскликнул Маликульмульк. — Ей-Богу, я не помню, чтобы он говорил! Старик — тот ораторствовал почище Цицерона!

— Немой скрипач? — недоверчиво спросил Паррот. — Что-то я про такое не слыхивал.

— Отчего нет? — возразил Давид Иероним. — Вот глухой скрипач — это было бы странно. А речь музыканту, если вдуматься, и ни к чему.

— Она ему действительно не нужна — он все чувства способен передать своим смычком… — сказав это, Маликульмульк затосковал: он не был завистлив, но мастерство Никколо Манчини смутило его душу, невольно родился вечный вопрос: «Господи, отчего — ему, отчего не мне?..»

— О чувствах поговорим, когда найдется ваша адская скрипка, — одернул его Паррот. — Мальчик, стало быть, молчал. Мог он молчать от смущения?

— Нет, он, кажется, не застенчив. Когда княгиня предложила ему сыграть с листа, он совершенно не смутился.

— А что он играл? — заинтересовался Гриндель.

— Разве это имеет значение? — удивился Паррот.

— Извольте — мне прислали из столицы ноты, дуэт для скрипки и пианофорте, сочинение госпожи Майер-Скиатти, — из чувства противоречия сказал Маликульмульк. Иногда правильность рассуждений Паррота раздражала его, и с этим он уж не мог ничего поделать.

— Значит, кто-то играл вместе с мальчиком? — спросил Давид Иероним. — Повезло же тому дилетанту!

— Это была дама, живущая в замке… — Маликульмульк вдруг вспомнил взволнованное лицо Екатерины Николаевны и комплимент старого Манчини, прозвучавший в памяти почему-то на итальянском языке, словно там угнездился крошечный и чересчур старательный переводчик.

— И как она справилась?

— В меру своих способностей.

— Я от музыки далек, уроки мне впрок не пошли, — сказал Гриндель. — Но мне кажется, что музыканты, прежде чем играть вместе, должны о чем-то сговариваться, глядя в ноты.

— Нет, они не сговаривались, хотя дама беспокоилась… Только старик Манчини сказал сыну по-итальянски, что требуется…

— Послушайте, Крылов, может ли такое быть, что мальчик знает лишь итальянский язык? — спросил Паррот. — Если так — то его молчание объясняется очень просто! Вспомните, произнес ли он при вас хоть слово на ином языке!

— Отчего это так для вас важно?

— Оттого, что ваш старый черт мог в присутствии мальчика лгать сколько угодно, а тот не помешал бы ему даже взглядом.

— Верно! — воскликнул Давид Иероним. — Это значит — все, что говорил Манчини, нуждается в особливой проверке. Все, понимаете?

— О мой Бог! Как вы себе представляете сию проверку? — спросил озадаченный Маликульмульк. — На приеме было множество гостей, слуги носились как угорелые. Прошло время — никто ничего уже не вспомнит.

— Прежде всего нужно допросить итальянцев. Ведь, согласитесь, в той части замка, где для них отвели комнаты, посторонние не появлялись — разве что поклонники певиц, — сказал Паррот. — Пока эти господа не укатили из Риги, нужно с ними побеседовать, да построже.

— Погодите… Я впервые увидел Никколо в Доме Черноголовых. Тогда витийствовал старик Манчини, мальчик сидел у печки и молчал. Потом… потом тоже, в замке, то есть… Когда гости говорили ему комплименты, кланялся и отвечал «грацие», то есть по-итальянски… Да! Одно слово он мне сказал! Два слова! «Арриведерчи, синьор»!..

И тут Маликульмульк вспомнил то ощущение, что мелькнуло, когда он разговаривал о Никколо с фон Димшицем. Речь шла о том, что мальчик бы просто не понял просьбы поиграть на расстроенной скрипке. Не понял! Где-то в глубине души Маликульмульк знал, что дивное дитя не все разумеет в окружающем мире. Но до словесно оформленной мысли это понимание не доросло. Стало даже обидно: отчего Паррот, отчего не я додумался? Отчего — Паррот, который лишь издали видел скрипача? Чем мыслительные способности физика отличаются от мыслительных способностей философа?..

— Так я и думал. Вот что, Крылов, вам надо сесть и припомнить все, что говорил в присутствии мальчика синьор Манчини. Припомнить и записать. Мы будем исходить в умопостроениях из того, что все это — ложь.

— Записать? — Маликульмульк даже растерялся от такого предложения, очень похожего на приказ.

— Да. Это же ваше ремесло — записывать разговоры. Глядишь, пригодится.

Маликульмульк надулся — ему не понравилось, как Паррот представляет себе труд драматурга.

— Карл Готлиб, принеси, пожалуйста, для герра Крылова сверху бумагу и чернильницу с пером, — попросил ученика Давид Иероним.

— Пишите, а мы, Давид Иероним, займемся с тобой морковью.

В нарочно изготовленном штативе стояло шесть длинных морковок. У каждой сверху было выдолблено отверстие, из отверстия торчала тонкая стеклянная трубка. Физик с химиком опять взялись колдовать, а Маликульмульк, которому любезно, но настойчиво была уложена под нос бумага, задумался. Опять вспоминать все то же — такая морока…

— Стало быть, ложь… — проворчал он. — Ин ладно…

Через четверть часа Парроту была подана бумага такого содержания:

«Оба Манчини после выступления не оставались в гостиных, чтобы гости могли полюбоваться на скрипку. Гости их сиятельств не уговаривали Никколо сыграть еще. Старик не забеспокоился о том, что мальчик устал, и не предложил ему отнести скрипку в комнату. Они, идя в комнату, не видели, как из соседнего помещения выходят собравшиеся в гостиницу музыканты из квартета и, соответственно, не видели пьяного Баретти. Они не прятали футляр со скрипкой за горой шуб. Они не возвращались в гостиную и не уговаривались там с певцами, чтобы вместе ехать в „Лондон“. Они все вместе, вчетвером, не обнаружили под шубами пустой футляр…»

Прочитав это сочинение, Паррот долго смотрел на Маликульмулька, при этом рот его слегка кривился и философ явственно слышал тихое фырканье.

— Вы как мои разбойники, — сказал Паррот. — Иногда их за учебу не усадишь, но если ради какой-то проказы нужно повторить пройденное — трудятся как пчелки. Коли вы таким образом подошли к делу — извольте. Давид Иероним, похоже, сегодня мы уже не поработаем.

— Это хорошо, потому что я обещал сменить герра Струве, — ответил Гриндель, снимая белый фартук. — Но несколько минут у меня найдется.

— Итак — оба Манчини после выступления не оставались в гостиных; это вы погорячились, вы сами их там видели. Старик не забеспокоился о здоровье мальчика — это похоже на правду. А скорее — он обменялся взглядами с Брискорном. Они не видели квартета и пьяного Баретти… вот это, сдается, верная ниточка… Не прятали футляр — нет, прятали, потому что это вранье слишком легко проверить. Не возвращались в гостиные — нет, все же возвращались, старику нужно было все время быть на людях и отсутствовать в комнате, когда туда войдет Брискорн… Так. Вывод — нужно как следует потолковать с обоими певцами. С ними Манчини уговаривался об отъезде, они были свидетелями того, как он открыл пустой футляр. Нужна последовательность событий с точностью до минуты. Возможно, кто-то из них видел, как старик подает знак Брискорну. А скорее всего — видел это несчастный Баретти…

— Но он уже тогда был порядком пьян.

— Это все нужно проверить, понимаете? Вы — литератор, а я — физик, мне нужен график. Нужна точная последовательность событий.

— А что она может нам дать? — спросил Гриндель.

— Других соучастников. Это может оказаться не старик Манчини, а кто-то из квартета. Тот же Баретти, которому нетрудно было притвориться пьяным как свинья.

— Но тогда получается, что его убил Брискорн! — чуть ли не хором закричали Маликульмульк и Гриндель.

— Брискорн мог в это время преспокойно пить жженку в Цитадели, в компании других офицеров. Он не первый год живет в Риге и мог обзавестись самыми неожиданными знакомствами. Вот всего лишь одна возможность — он инженерный полковник, он должен заниматься восстановлением укреплений весной и осенью, после каждого наводнения; для этого не только употребляются гарнизонные солдаты, но нанимаются рабочие из предместий, с которыми он несколько дней подряд встречается, разговаривает, платит им деньги.

— Ох, мать честная… — по-русски пробормотал Маликульмульк. — Выходит, доказать его участие в убийстве Баретти почти невозможно?

— А мы попытаемся. Я так учу своих разбойников: вам кажется невозможным доказать, что квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов, но мы попытаемся; вам кажется невозможным измерить диаметр Земли, но мы попытаемся. Вам кажется невозможным взойти на крутую гору — скажем, на Арарат, а вы пытались? Но этот способ опасен, когда имеешь дело с Гансом, — он пообещал мне, что вскарабкается на Арарат, куда еще никто не залезал, и похоже, однажды он это сделает. А лазить он любит… — Паррот усмехнулся.

— Из всего этого следует, любезный друг, что вам стоило бы попытаться найти итальянцев, — деликатно сказал Гриндель. — Пока они не уехали.

— Я устал от итальянцев, — признался Маликульмульк. — Они говорят на таком немецком языке, что у меня все в голове путается. Ведь герр Липке учит меня по лучшим образцам, мы недавно Клопштока вместе читали. Только-только установится в голове нужный порядок слов, как являются эти господа и все выговаривают задом наперед.

— Представляю, как они удивятся, когда вы заговорите по-итальянски! — развеселился Давид Иероним.

— Лишатся дара речи, все равно какой, — предположил Паррот.

— Старик Манчини уставился на меня, будто я запел каватину Розины колоратурным сопрано! — воскликнул Маликульмульк.

— Вы все-таки не выдержали? — спросил Гриндель.

— Он выругался при мне по-итальянски самым скверным образом. А я этого не люблю, — твердо сказал Маликульмульк.

Паррот покачал головой.

— Расходимся, друзья мои. Ты, Давид Иероним, смени наконец герра Струве, я все приготовлю к завтрашнему опыту, а вы, Крылов, — в «Лондон» к итальянцам. Мне кажется, именно в это время их можно застать. Вечером они, скорее всего, поют в чьей-нибудь гостиной, а сейчас — причесываются и пудрят носы. Возражений нет? — спросил Паррот.

И они расстались.

* * *

Способности к языкам у Маликульмулька были незаурядные. Обнаружилось это еще в Твери, когда он самоучкой настолько продвинулся во французском, что покровитель, председатель Тверской уголовной палаты Львов, распорядился учить его вместе со своими детьми и французскому, и заодно рисованию. Любопытство к итальянскому проснулось позже — ведь все лучшие оперы поются по-итальянски. Учить язык по оперным либретто — забавно, однако ж не хуже любого иного способа. Для человека, влюбленного в театр, это наилучший выход из положения. Насколько Маликульмульк знал, в восемнадцатом веке Италия не дала человечеству ни гениальных стихов, ни романов, разве что расцвел театр, что привело к целой войне между поклонниками правдивого жизнеописателя Гольдони и фантазера Гоцци. Чтение пьес оказалось полезнее чтения учебников — в голове остались те обороты, которые используются в беседах.

Мысль заговорить наконец по-итальянски не давала покоя всю дорогу — недолгую, правда, но все же… Более того — она вытеснила мысль о пропущенном обеде. Маликульмульк сочинял фразы, даже собрался было блеснуть цитатами, которые совсем недавно помнились отменно, однако попытался восстановить их в голове — и сильно засомневался, не перевирает ли.

Скорее всего, он бы турнул эту мысль прочь и вошел в комнаты певцов с немецкой речью на устах, но у самой гостиницы, напротив дома Фитингофа, ему встретился Карло Риенци. И Маликульмульк, у которого голова была полна возрожденных к новой жизни итальянских оборотов, приветствовал певца на языке Гоцци и Гольдони.

— О! — воскликнул Риенци.

— Синьор, нам надо поговорить о важном деле, — сказал Маликульмульк. — Где друг ваш синьор Сильвани?

— Синьор Сильвани занят, — несколько смутившись, отвечал певец. — У него важная встреча, он придет позднее… Чем могу служить синьору?

— По приказанию его сиятельства князя я ищу пропавшую скрипку. Есть подозрения. Соблаговолите ответить на несколько вопросов… — и тут Маликульмулька осенило. — И скажите еще, не задавали ль вам этих вопросов полицейские сыщики.

— Прямо тут, на улице?..

— Нет. В ваших комнатах, если угодно.

— Как мне надоела эта проклятая скрипка! — воскликнул Риенци, отворяя гостиничную дверь. — Старый чудак Манчини в гроб меня загонит своими воспоминаниями о сатанинском маркизе. Дура Аннунциата… простите, но она точно дура… эта дура загонит меня в гроб своими криками о том, что Никколо не лечат так, как полагается! Она верит, будто его возможно спасти! Эта ведьма Дораличе ненавидит всех и ругается, как грузчик в неаполитанском порту. Если бы не скрипка — мы давно бы уехали отсюда, я не могу больше выносить вашего лапландского холода! — продолжал он восклицать, поднимаясь по лестнице, благо никто в «Лондоне» итальянского не знал.

— Вы не знаете настоящего холода, — сказал Маликульмульк, считавший рижскую зиму довольно теплой и мягкой. — Вам запретил уезжать частный пристав?

— Да, мы были в Управе благочиния. Нас всех подозревают, всех! Покойного Баретти можно назвать счастливчиком — он уже избавился от дурацких подозрений!

— Вот оно что, — пробормотал Маликульмульк. Со стороны полиции такие подозрения были более чем разумны: искать вора среди дворни князя или приглашенных гарнизонных офицеров — ссориться с генерал-губернатором не на шутку, а искать вора среди рижской аристократии и ратманов, не поладивших с князем, — навлечь на себя гнев магистрата, и что остается? Бродячие артисты!

— Значит, синьору Пинелли и синьору Бенцони также подозревают? — спросил он, когда итальянец отворил дверь своей комнаты.

— Бенцони орала и вопила в Управе так, что за рекой было слышно. Подозревают, конечно, — мало ли случаев, что женщины оказывались воровками? Садитесь, синьор.

— Но они обе собрались завтра уезжать.

— Дораличе уверена, что ее никто задерживать не посмеет. А дурочка Аннунциата всегда ее слушалась. Я не удивлюсь, если их перехватят в Митаве и привезут в Ригу в кандалах.

Вот только недоставало, если певицы действительно замешаны в эту историю, подумал Маликульмульк. Поведение Дораличе в этом случае довольно разумно — а поведение Аннунциаты представляется странным: ей бы послушаться решительной подруги, а она пишет кренделя вокруг Паррота. И не следует забывать, что Брискорн был замечен у дверей «Лондона» с дамой, сильно смахивающей на Аннунциату…

— Все это очень печально, — сказал Маликульмульк и, не раздеваясь, присел к круглому столику. Шубу, правда, он расстегнул и шапку снял.

Риенци же разделся и поежился — печка, протопленная с утра, уже остыла. Он сел напротив, опустившись на стул с вышколенной грацией сорокалетнего артиста, привыкшего изображать аристократов.

Нужно было с чего-то начинать.

— Синьор Риенци, мне нужно понять, что произошло после концерта. Ближе к концу приема вы подошли к синьору Манчини и предложили ему вместе ехать в гостиницу. Перед этим вы все время видели этого синьора, или он куда-то уходил с мальчиком, а потом вернулся?

Маликульмульк надеялся, двигаясь по реке времени против течения, найти тот миг, когда Манчини мог подать знак Брискорну.

— Я не знаю, почтенный синьор, — отвечал итальянец. — Я ничего не знаю. Да, я предложил старому черту вместе ехать в гостиницу. Это не маркиз ди Негри, не скрипка — это старый черт Манчини выпил жизнь у мальчика! Когда я вошел в комнату, там был Сильвани, очень веселый, — он с кем-то из дам завел интригу! Мне уже тошно от его интриг! Манчини слушал его хвастовство, а Никколо спал, сидя на стуле. Он очень устает, бедное дитя…

— Как — спал? — поняв, что не осилит такой важной беседы по-итальянски, Маликульмульк перешел на немецкий. — Когда вы пришли в комнату? После того, как предложили синьору Манчини ехать в гостиницу вместе?

— Нет, разумеется. Я сказал ему об этом и остался с гостями их сиятельств. Я знал — когда экипаж прибудет, меня позовут. И меня позвал мальчик, которого к нам приставили для услуг. Тогда я пошел в комнату. Сильвани уже был там, его нашли и позвали первым.

— И Манчини?

— И Манчини. Я сказал ему, что нужно разбудить Никколо. Он ответил, что не станет — ему жаль дитя. И тогда Сильвани взял свою шубу. Под шубой был прислоненный к стенке футляр для скрипки. Старик Манчини закричал, что футляр стоял иначе, открыл его — и оказалось, что скрипки там нет. А потом уже пришли вы, синьор, и все видели сами.

— Видел, — согласился Маликульмульк. — И слышал. Но я приходил и уходил, так что задам еще несколько вопросов синьору. Вы уехали вместе с синьорами Пинелли и Бенцони?

— Да. А Джузеппе остался с Никколо. Он сказал, что дал Никколо лекарство, и теперь мальчик должен просто немного посидеть, чтобы оно подействовало.

— И мальчик все это время спал?

— Нет, разве вы не помните? Он проснулся, когда поднялся шум. Он ведь очень устал после выступления, и Манчини довольно скоро отвел его в комнату. Там негде было прилечь, но стояли очень удобные стулья.

— И он сразу заснул?

— Я не знаю. Манчини все суетился, требовал горячей воды, чтобы заварить какие-то травы. У Никколо больное сердечко, нельзя было заставлять его так много играть.

— И давно он болен?

— Он заболел, когда Манчини согласился принять у маркиза в подарок эту чертову скрипку!

— В подарок? — переспросил Маликульмульк. — Вы в этом уверены?

— Дарственной я не видел, — подумав, сказал певец. — Но старик утверждал, будто маркиз пришел в такой восторг от игры Никколо, что сразу подарил ему скрипку.

— Как же он согласился взять инструмент у известного некроманта?

— Я сам этого не понимаю… Послушайте, любезный синьор! Вы ведь приближенное лицо его сиятельства, вы такая важная персона! Давайте пойдем и вместе спросим старого чудака, почему он это сделал! Вам он ответит! Может быть, даже скажет правду!

Эта затея Маликульмульку понравилась.

Они вдвоем подошли к дверям Манчини. Но, сколько ни стучали, он не отозвался. Наконец Маликульмульк поймал за плечо пробегавшего мальчика-коридорного, и тот сказал: после того, как увезли больного, старик ворвался в комнату, хлопнув дверью так, что весь дом вздрогнул, сразу же выскочил, запер дверь и с прытью двадцатилетнего вертопраха ускакал по лестнице. Куда — не доложился.

— Может, он побежал в замок? — сам себя спросил Маликульмульк.

Риенци пожал богатырскими плечами.

Маликульмульк пообещал прийти часа через два в надежде, что Сильвани к тому времени явится, и направился в замок. На душе было нехорошо — очень уж ему не хотелось встречаться с князем, а как раз в это время встреча была неизбежна — князь, завершив трудовой день, наверняка сидел с княгиней.

Поэтому Маликульмульк шел медленно, ступал осторожно — и как иначе идти по заснеженной улице зимним вечером? Вдруг он вспомнил, что голоден, и даже обрадовался — можно было прийти хоть в тот же «Петербург» и провести там два часа за очень приятным занятием. Тем более — пост окончился, и все мясные блюда были к его услугам.

— Наконец-то! — безмолвно воскликнул обиженный Косолапый Жанно и ускорил шаг.

И тут судьба в какой-то мере сжалилась над ним — в обеденном зале он обнаружил фон Димшица и фрау Векслер.

— Садитесь к нам, — позвал фон Димшиц. — У меня была сейчас удачная встреча, мы четыре часа не поднимались от стола. Я едва держусь на ногах, но дело того стоило.

— Это было здесь? — спросил Косолапый Жанно, имея в виду гостиницу.

— Да, здесь. Жаль, что без вас — вы получили бы истинное удовольствие. Эй, кельнер! Сегодня тут котлеты по-берлински, клопсы, жареные колбаски.

— Если вам нравятся неожиданные сочетания, то возьмите белого берлинского пива с малиновым сиропом, — посоветовала фрау Векслер, показывая на два высоких стакана из толстого стекла.

— Пиво с малиновым сиропом? — Косолапый Жанно ушам своим не поверил.

— Очень вкусно!

— Это дамский напиток, но я иногда позволяю себе… — фон Димшиц усмехнулся. — Крепкие напитки мне противопоказаны. Кстати, о дамах — вашу просьбу я выполнил, хотя неожиданно для себя.

Он отпил из стакана и нахмурился — видно, внимательно следил за странствием глотка изо рта в желудок.

— Какую просьбу? — Косолапый Жанно подумал было, что речь идет о чем-то съедобном, но шулер жестоко его разочаровал:

— Я еще раз поговорил с фрау Граве. С гувернанткой внучки старого барона. Хотел узнать о ссоре барона с господином Брискорном, но, к счастью, не приступил к расспросам. Бедной женщине и так плохо.

— А что случилось? — Косолапому Жанно не очень хотелось уступать место Маликульмульку, однако пришлось.

Последнее, что он успел, — заказать кельнеру двойные порции едва ль не всего, что тот предложил, включая пиво с малиновым сиропом.

— Обычная ссора. Внучке господина барона восемнадцать лет, она уже многое понимает. Барон отправил их обеих в театр; там какие-то родственницы, будь они неладны, спросили у внучки, как она смеет рисковать своей репутацией, показываясь в общественном месте с беспутной особой? Девица примчалась в гостиницу, кинулась перед дедом на колени, кричала и рыдала, все это слышали. Фрау Граве решила перебраться в другую гостиницу, пошла, наняла там номер. Но барон ее не отпускает, требует, чтобы она всем наперекор оставалась при нем. И, знаете, есть подозрение, будто она носит дитя барона… а вы ведь знаете историю с сыном, которого он определил в лакеи?..

— Знаю. О чем же вы говорили?

— Я начал издалека. Вообще-то о ссоре я узнал совсем от других людей. Рига тесна… Я сказал, что знавал когда-то Августа фон Граве, и перечислил целое семейство, выдуманное за секунду до того. Она — Граве по мужу, его родню знает прескверно. Зашла речь о родственниках, и я совершенно безо всякой задней мысли спросил, нет ли у нее родственников в Риге. Вопрос был ей неприятен, она сухо ответила, что один есть, но встречаться с ним она более не хочет, оттого что он требует от нее невозможного и даже оскорбляет ее. И вот я думаю — уж не родственник ли ей ваш приятель Брискорн?

— Погодите… — пытаясь осмыслить эти сведения, произнес Маликульмульк.

— Брискорн — офицер, у него есть понятие о чести. Если она его родственница, то ее положение в семействе барона для него просто оскорбительно, не так ли, мое сердечко? Родственница полковника — содержанка!

— Если бы мне позволили, я бы сумела с ней поговорить, — отвечала фрау Векслер, внимательно слушавшая речь своего сожителя. — Вы, мужчины, не понимаете простых вещей. Если она действительно собралась рожать, ей ни в коем случае нельзя оставлять сейчас барона. Даже если этот господин Брискорн — полковник и ее близкий родственник, разве он сможет устроить все так, чтобы она ни в чем не знала отказа? А барон это устроит и умудрится записать ребенка так, чтобы он не считался незаконнорожденным. Он или отдаст фрау Граве за кого-то из своих слуг, или пока оставит все как есть, чтобы потом самому на ней жениться. Он ведь уже стар, а госпожа баронесса вряд ли намного моложе его.

— Вы думаете, она именно так сейчас рассуждает? — недоверчиво спросил Маликульмульк.

— Если бы вы ей это сказали в лицо, она бы вас возненавидела. Она сама себе в этом не может признаться, потому что такие мысли для женщины унизительны. Но она все это понимает именно так. Поэтому она хотела снять номер в гостинице, а не поселиться у родственников, — объяснила фрау Векслер. — А если ее родственник — полковник Брискорн, то тем более она не могла открыто поселиться с ним. И допустить, чтобы он снял ей комнату, тоже не могла — это сразу же стало бы всем известно.

— Позвольте, позвольте… — Маликульмульк отчаянно вспоминал все, что было связано с Брискорном.

Если догадки фон Димшица (а вернее — его подруги) соответствуют действительности — то многое в поведении полковника легко объясняется. Его визиты к барону, которые, надо полагать, привели к строгому баронову приказу: сего господина больше в комнаты не пускать. Его скандал, его попытка вызвать барона на дуэль… Его отчаяние… что он тогда наговорил, Господи? Что он выкрикивал на замковой площади?..

Что, если именно с фрау Граве застал его Маликульмульк возле «Лондона»? Они ссорились, потом женщина вбежала в гостиницу. Похоже на правду.

Но если так — Брискорн не имеет отношения к краже скрипки? Не может такого быть — что же тогда значат его проказы с Екатериной Николаевной?

— Ешьте котлеты, мой друг, — сказал фон Димшиц. И Маликульмульк наугад взял нож и вилку. Мысли его продолжали выстраиваться в голове, как если бы он, разобрав неверно сложенную мозаику, выкладывал из камней другой рисунок. Брискорн мог все рассказать князю Голицыну, оправдаться с условием, что тот не разгласит его семейный позор. Отсюда и домыслы княгини — она поняла, что князь от нее что-то скрывает.

Простившись с фон Димшицем и фрау Векслер, он вышел из «Петербурга» — и сразу ему подвернулся извозчик. Не прошло и четверти часа, как Маликульмульк входил в свою комнату, как всегда, жарко натопленную.

Последней мыслью перед тем, как заснуть, было напоминание самому себе: как-то объяснить княгине, что Екатерина Николаевна — скорее всего, не пособница вора, а просто глупая женщина, позволившая ловеласу заманить себя в башню. И пусть княгиня, строгая по части домашних блудодеяний, проведет допрос и узнает, что все это значило…

Утром Маликульмульк съел сытный завтрак — чуть ли не котелок горячей гречневой каши с мясом, затем чай с плюшками и оладьями с медом. После такого завтрака подремать бы, расслабясь, но он спешил. Нужно было застать в «Лондоне» Сильвани — вдруг все же он поможет найти связь между Брискорном и хитрым старым Манчини? Затем нужно было как-то связаться с княгиней, узнать про маленького Никколо. И, наконец, решить — идти или не идти в канцелярию? Может, князь после объяснения с Брискорном и видеть своего канцелярского начальника более не желает?

Сильвани еще был в постели, когда Маликульмульк явился в «Лондон». Риенци, полуголый, брился перед зеркалом.

— Ступайте в спальню, синьор, — сказал он Маликульмульку. — Может, хоть вам удастся разбудить это чудовище! Он пропадал всю ночь — а нас уже однажды хотел пристрелить рогатый супруг его подружки! Теперь мы тут остались одни — женщины собираются в дорогу и увезут свое жалкое трио. А нам придется заниматься похоронами бедняги Баретти.

— Куда они направляются?

— В Митаву, вернее, за Митаву. Дораличе подцепила какого-то богатого курляндца, и он обещал устроить у себя в усадьбе музыкальный вечер.

Маликульмульк вошел в спальню и обнаружил там примерно такую же берлогу, как его собственная. Там было тепло, и спящий Сильвани раскинулся на простынях, как античный атлет, явив миру и свое мощное телосложение, и умопомрачительную волосатость. Он лежал на животе, и Маликульмульк даже не сразу окликнул его: он видывал в бане всякие мужские тела, но чтобы на плечах и загривке росла настоящая шерсть — видел впервые.

Звать пришлось долго. Наконец на голос пришел Риенци и как следует встряхнул своего товарища.

Сильвани долго не мог понять, чего от него хотят. Наконец он заговорил, сперва помянул всех известных ему чертей, потом потребовал холодной воды. Риенци заорал во всю пронзительную мощь хорошо поставленного голоса, что если грязный пес и засранец Джакомо опять сдуру застудит свою дерьмовую глотку, то пусть занимается своими делами сам — он, Карло Риенци, всегда договорится с любым импресарио, а дурак Джакомо их и по именам-то не знает!

Слушать итальянскую ссору было невыносимо, но певцы, выкрикнув разом все, что накопилось, очень быстро успокоились, и Сильвани, завернувшись в простыню, стал отвечать на вопросы.

Он вспомнил Брискорна, он согласился с тем, что вошел в комнату, где была спрятана скрипка, вместе с Манчини, потом вышел, потом опять вошел и взял свою шубу, под которой стоял футляр. И тут оказалось, что есть у Маликульмулька ангел-хранитель, подсказавший первый за все время этого бестолкового расследования правильный вопрос:

— Синьор Сильвани, для чего вы уходили из комнаты?

— Я зашел к квартету, — сказал певец. — Мне нужен был басист Антонио.

— Но ведь квартет к тому времени уехал!

— С чего вы взяли, синьор, будто он уехал? Музыканты только собирались уезжать, они как раз выходили в коридор. Я обменялся парой слов с Антонио…

— Значит, музыканты уехали всего за пару минут до того, как была обнаружена пропажа? — спросил Маликульмульк. — Значит, они были в своей комнате, когда Манчини, оставив скрипку в вашей комнате, ходил с Никколо по гостиным? И они могли знать, что скрипка сейчас — без присмотра?

— Да, но как вы можете их подозревать?! — закричал Риенци. — Мы бедные артисты, но мы — товарищи! Мы друг друга можем изругать, но украсть инструмент — это невозможно!

Маликульмульк, не ответив, вскочил со стула и побежал искать старика Манчини. Он хотел взять старого лгуна за шиворот и отнести его, как нашкодившего кота, в аптеку Слона, к Парроту на допрос. И он чувствовал, что хватило бы силы протащить этот груз на вытянутой руке от «Лондона» до Домского собора. Ведь музыканты могли не просто вынести скрипку — а вынести ее по просьбе Манчини. И их пьяные вопли — не более как демонстрация актерского мастерства!

Комнаты Манчини были заперты. Маликульмульк отыскал истопника и узнал, что старик не появился вечером, не появился и утром. То есть пропал он вскоре после того, как Маликульмульк обратился к нему по-итальянски.

Со всеми этими новостями Маликульмульк, даже не попрощавшись с певцами, поспешил в аптеку Слона.

— Я пойду в замок, — сказал он Парроту и Гринделю, изложив впопыхах свои новости. — Старый черт может опомниться и провести ночь у постели ребенка.

— Вы слишком хорошего мнения о нем, — отвечал Паррот. — А мысль пойти к ее сиятельству мне нравится. Давид Иероним, давай-ка мы по очереди сбегаем в цирюльню за углом. В таком виде являться к княгине совершенно неприлично.

Он был прав — если светлая щетина Гринделя не очень бросалась в глаза, то его собственная, черная, за сутки вылезала порядочно.

Маликульмульк был взволнован безмерно. Он, кроме всего прочего, боялся встречи с князем и с Брискорном. Если Брискорн невиновен — то, значит, философ нажил себе смертельного врага. Если Брискорн все же замешан в это дело — он тем более станет, защищаясь, губить канцелярского начальника. На чьей стороне окажется при сем Голицын — непредсказуемо.

Вдруг его осенило — княгиня могла бы строго допросить Екатерину Николаевну и добиться правды. Придворные дамы крепко побаивались княгини и врать ей бы не осмелились. Взяв в лаборатории бумагу и карандаш, Маликульмульк по памяти записал то, что наговорила ему Тараторка.

— Что случилось, герр Крылов? — спросил, улыбаясь, аптекарь герр Струве. — Отчего мальчики так всполошились?

— Ничего особенного, — ответил Маликульмульк, — у меня маленькие неприятности, и они хотят мне помочь. Они только дойдут со мной до Рижского замка и вернутся.

Пообещал — и промахнулся.

В Южный двор их пропустили не сразу — Паррот и Гриндель были караульным незнакомы. Маликульмульк позвал на помощь дворецкого, Егора Анисимовича, тот вышел и сказал, что их сиятельство княгиня велели просить. Тогда только все трое оказались в апартаментах Варвары Васильевны.

Княгиня ждала в своем кабинете. Первым велела зайти Маликульмульку.

— Явился, голубчик, — с неудовольствием сказала она. — К тебе уж посылали.

— Боюсь показаться на глаза его сиятельству, — честно ответил Маликульмульк. — И гонялся за итальянской скрипкой.

— И что же?

— Без вас не обойтись, ваше сиятельство. Нужно расспросить Екатерину Николаевну, мне она правды не скажет.

— А мне?

— Вам — пусть попробует не сказать!

Княгиня усмехнулась — ей нравилось ощущать себя настоящей хозяйкой.

— Вот, я записал то, что мне рассказала Маша, — Маликульмульк отдал княгине бумажку. — Мы эти слова истолковали в том смысле, что госпожа Залесская помогла полковнику спрятать украденную скрипку. К тому же я в первый день нового года проводил Екатерину Николаевну в Цитадель, в Петропавловский собор. Как я понял, там у нее было свидание с Брискорном, и свидание неутешительное — выйдя, она плакала и говорила странные вещи, о чем-то безмерно сожалела и боялась, что все придется рассказать вам, потому что лишь вы поймете.

Княгиня просмотрела бумажку.

— Степка! — крикнула она. — Вели Екатерине Николаевне сейчас же идти сюда.

— Ваше сиятельство, у нас есть доводы как в пользу Брискорна, так и не в пользу, — продолжал Маликульмульк. — Это как пресловутые чаши весов Фемиды. Сам с ним беседовать я не могу…

— Он тебя попросту пришибет, без лишних разговоров, — прозорливо заметила княгиня.

— А показания Екатерины Николаевны лягут на нужную чашу. Мне и самому бы не хотелось, чтобы виновником оказался Брискорн…

— А мне бы хотелось, чтобы никто не смел князя за нос водить! Пусть даже инженерный полковник! Никто бы не смел!

Сгоряча она ударила кулаком о столик, подскочила и слетела на пол корзиночка с рукоделием.

Рыжая чертовка, подумал Маликульмульк, невзирая на годы — прекрасная рыжая чертовка, и как вышло, что при беспутном дворе покойной государыни вдруг вызрела столь пылкая и долговечная любовь?

— Удалось ли вам узнать, ваше сиятельство, откуда в галерее взялся перевернутый ящик? — спросил он, собрав с пола моточки шерсти, фунтики, тряпочки и коробочки…

— Дозналась. В ящиках привезли фрукты. Места на поварне мало, народу суетилось много, и Трофимка велел все ненужное вытаскивать во двор. Какие-то корзины оказались в Северном дворе, а несколько ящиков — в Южном, но только людишки божатся, что возле дверей их не оставляли, а оттащили подальше, туда, где галерея загибается углом. Нетрудно было взять там ящик и донести до двери. Будь я кавалером — так бы и поступила.

— А… а как это относится к ящику? — удивился Маликульмульк.

— Кавалеры выводили дам во двор, это я знаю точно, так чтобы дама не стояла, следовало бы ей хоть ящик предложить.

— Ваше сиятельство, еще — важнейший вопрос. Не приходил ли в замок старый Манчини — повидаться с мальчиком?

— И коли приходил бы — я не велела бы пускать. С ним Христиан Антоныч возится, этого твоего Манчини на все корки клянет. Родитель сыскался! В Зубриловке я бы такого родителя на конюшню отправила — вгонять ума через задние ворота! Умирающее дитя по всей Европе таскать!..

— Он не родной отец мальчику.

— Оно и видно!

Екатерина Николаевна быстрым шагом вошла в кабинет и застыла, приоткрыв ротик, с глупейшим лицом: она не чаяла увидеть там Маликульмулька.

— Ну, голубушка, — сказала по-русски княгиня, — нагрешила, так наберись мужества и покайся. Ты, Иван Андреич, поди прочь, а то она, чего доброго, в обморок хлопнется, а я кудахтать вокруг обморочных не обучена, могу и оплеухой исцелить…

Уходя, он кинул взгляд на бедную Екатерину Николаевну. Она и впрямь была близка к обмороку.

— Придется малость подождать, — сказал он Гринделю и Парроту. — Скверная новость — старик Манчини пропал. В замке его не видели.

— Даже не пытался навестить мальчика? — спросил Паррот.

— Даже не пытался… Хотел бы я знать, в каких грехах кается там эта дама! — воскликнул Маликульмульк.

— Вам рассказ вашего приятеля-картежника не внушает доверия? — спросил Паррот.

— Я же не знаю, с кем он беседовал, от кого набрался этих сведений. А что Брискорн — родственник фрау Граве, он всего лишь предположил. Как тут можно верить?

— Больной идет на поправку, — усмехнулся физик.

— Если скрипку вынес Брискорн — то не все ли равно, когда уехали музыканты? Не все ли равно, когда встретил их Манчини? — спросил Давид Иероним. — Для чего ему тут лгать?

— Но зачем старый черт выгораживал квартет? Отчего он не хотел, чтобы на квартет пало подозрение? — двумя вопросами ответил Маликульмульк. И они сцепились спорить о перемещениях артистов на приеме.

Ждать княгиню им пришлось не более десяти минут. Варвара Васильевна сама вышла к ним.

— Ревет в три ручья, — объяснила она Маликульмульку. — Знаешь поговорку: вор у вора дубинку украл? Вот нечто похожее и вышло.

И тут княгиня перешла на французский.

— Брискорн строил ей куры в надежде, что она поможет уговорить меня приютить в замке его беспутную родственницу, эту фрау Граве, которая оказалась в глупейшем положении. Из другого места престарелый любовник бы ее извлек. А с нами, Голицыными, не поспоришь. Вот что означали слова «ее надобно спрятать». И за содействие Брискорн был бы ей благодарен. Видите, все объясняется. А она сперва отказывалась меня просить — видно, цену себе набивала.

Паррот хмыкнул — ему не очень понравилось, что шулер оказался в своих домыслах прав.

— Слова «барон дал слово» тоже к той фрау относятся. Видимо, он обещал уладить дело и жениться на ней, но я полагаю, фрау врет или же ей померещилось, — тут Варвара Васильевна опять перешла на русский. — Брискорн, уговаривая мою дуреху, увлекся чересчур, как оно бывает… Кавалер горячий, оно и по роже видно. Потом опомнился, да и на попятный! Вот о чем они в соборе говорили. А она вздумала, что коли мне все расскажет, я ее пожалею, князю на Брискорна нажалуюсь, тот приказом по гарнизону велит полковнику венчаться. Она, голубушка, даже хотела в брюхатости мне сознаться, вот до чего додумалась. Ну, помогла ли я в розыске?

Маликульмульк вкратце изложил Парроту и Гринделю суть дела и перевел вопрос княгини.

— Вы очень помогли, ваше сиятельство, — по-французски сказал Паррот. — Мы в этом розыске одновременно двигались в нескольких направлениях, а это затруднительно. Теперь одно направление для нас закрыто — и слава Богу.

— А которое открыто? — осведомилась княгиня.

Паррот ответил не сразу.

— Мы полагали, будто старый Манчини подстроил так, чтобы Брискорну или госпоже Залесской удобно было взять скрипку и спрятать в башне Святого духа. У нас образовалась конструкция. Благодаря вам из этой конструкции изымается один элемент — на первый взгляд важный, изымается Брискорн со своей приятельницей. Что же остается? Остается Манчини, который при помощи музыкантов из квартета сам у себя похитил скрипку, чтобы кому-то ее передать. Больше некому, ваше сиятельство. Он лгал, чтобы никто, ни полиция, ни мы не заподозрили квартета. Более того — если бы это был Брискорн, то была бы надежда, что скрипку до сих пор прячут в замке. А теперь уже ясно, что она как-то попала к новому владельцу. Это может быть барон фон дер Лауниц, господин фон Менгден и господин фон Берх. Все трое мечтали о скрипке работы Гварнери.

— Кажется, я знаю, как это было, — сказала княгиня. — Очень просто — он в суматохе ловко вынес ее в галерею и спрятал за ящиком. А потом, уезжая, забрал оттуда.

— Ваше сиятельство! Во-первых, нужно сойти с ума, чтобы драгоценный инструмент работы самого Гварнери дель Джезу оставить холодной зимней ночью чуть ли не в сыром снегу! Даже зная, что очень скоро заберешь его оттуда и вернешь в футляр. Во-вторых, сие просто опасно — его могли на этом поймать ваши люди. В-третьих, если все так просто, для чего же вранье о квартете? — пылко спросил Маликульмульк. — Для чего спаивать бедного скрипача Баретти? И за что в таком случае был убит Баретти? Если в это дело замешан квартет — то все не так просто.

— Ну так давайте наконец припрем к стенке этого Манчини, будь он неладен! — воскликнула княгиня. — Если вы не решаетесь — я сама это сделаю!

— Он пропал. Он не ночевал в гостинице. А возраст у него не таков, чтобы ночевать у любовниц…

— Степка! — крикнула княгиня. — Вели большие санки закладывать! Сейчас я сама за дело примусь. Иван Андреич, что ты еще знаешь про этого Манчини? Куда он мог запропасть? Есть ли у него в Риге знакомцы?

Маликульмульк задумался — и вдруг вспомнил. «Дьявольская фабрика, беда для города», — сказала Дораличе Бенцони по-итальянски…

— Ваше сиятельство, нужно спросить итальянок Они встретили его в крепости с каким-то мужчиной. Манчини назвал его своим старым товарищем, они еще в Риме познакомились, куда этот господин ездил со своим хозяином…

— Каким хозяином? — удивилась княгиня.

— Он был тогда лакеем, теперь разбогател, поселился в Риге, у него какая-то фабрика… — и Маликульмульк повторил это по-французски для Гринделя с Парротом.

— Вы мне этого не говорили! — воскликнул Паррот.

— Я не знал, что это может иметь значение! А теперь понял — вот кто мог быть посредником!

— Где сейчас эти итальянки? — по-французски спросила княгиня.

— Они сегодня хотели выехать… — Маликульмульк вдруг растерялся. — Их ждут в Митаве…

— Глашка, Матрешка, одеваться! — по-русски приказала Варвара Васильевна.

Маликульмульк увел Паррота с Гринделем в малую гостиную — ждать, пока княгиня соберется в дорогу.

— Пожалуй, нам надо откланяться, — сказал Давид Иероним. — Мы сделали все, что могли. Верно, Георг Фридрих?

Паррот не ответил, а подошел к окошку.

— Нам ведь незачем гоняться за итальянками? Ее сиятельство возьмет с собой господина Крылова, возьмет слуг, при чем тут мы?

Паррот молча смотрел на реку. Он словно бы не слышал друга. И о чем думал — Бог весть.

* * *

У наплавного моста через Двину на берегу суетились люди, а на реке — лодки. Две последние ночи были довольно холодными, и опытные люди говорили, что уже не потеплеет. Лодки ломали бортами окрепший за ночь ледок, а лодочники готовились растаскивать звенья моста, тянуть их вверх по течению, туда, где начинался городской ров, к Карловой заводи. Там мост обычно зимовал до ледохода.

Нарядные санки княгини Голицыной подкатили вовремя: еще четверть часа — и пришлось бы звать перевозчиков, оставлять сани и лошадей на берегу — и неизвестно, скоро ли удалось бы найти на той стороне ормана. Но когда переправились, стало не легче — как теперь обратно возвращаться?

— Ничего, в «Иерусалиме» поселюсь! — весело объявила княгиня. — Буду ждать, пока лед не встанет, тогда по реке домой поеду!

Звякнули поддужные бубенцы, сани понеслись по Митавской дороге.

Ехать было неудобно — Варвара Васильевна обычно выезжала лишь с младшими детьми, а сзади катили другие санки, с аббатом и кем-то из придворных дам. Тут же главной бедой были телеса Маликульмулька, закутанные в преогромную шубу. Он уселся вниз, и княгиня поставила ножки ему на бедра, строго наказав не рассказывать про эту фривольность князю. Внизу устроился и Гриндель, укрывшись вместе с Маликульмульком медвежьей полостью, а Паррот сидел рядом с Варварой Васильевной, и она все время на него лукаво поглядывала, задирала по-французски и от души веселилась: приключение ей нравилось.

— Мы должны их догнать, — говорила она возбужденно. — Иначе придется отыскивать их по всей Курляндии. Господи, как давно я не ездила с такой изумительной скоростью!

Шаль, накинутая на голову вместо шляпки, соскальзывала назад, и рыжие волосы были полны мелкого снега. Маликульмульк, глядя снизу вверх, залюбовался: вот это и есть любовь, а не страдания Екатерины Николаевны и не метания Тараторки. Женщина, которая двадцать лет спустя после венчания горой встает за своего мужа, — вот оно, воплощение любви, но если о таком написать — ни один издатель не возьмет; обидно, право…

Пролетели мимо «Иерусалима», въехали в лес, понеслись отлично укатанной лесной дорогой; наконец выехали на простор, великолепный сверкающий простор, по которому разогнать коней — одно удовольствие; если б еще только рядом был сердечный друг — и, сдается, мысль о сердечном друге пришла в голову всем седокам разом.

Небо уже слегка, чуть-чуть, самую малость поголубело — ангелы наверху раздобыли коробку с акварелью и осторожно пробовали в самом слабом разведении — капля краски на бочку воды — синий цвет; завтра будет чуть поярче, но и это — намек на весну, сигнал для пробуждения надежды.

Итальянок нагнали возле Олая.

Они ехали четырьмя санями — один контрабас занимал места больше, чем человек, а еще ведь были сундуки и баулы с нарядами, имущество музыкантов.

— Стой, стой! — закричала, встав и опираясь на плечо Паррота, княгиня.

Гриндель по-немецки приказал кучерам остановиться, но послушали его не сразу — пришлось закричать и Маликульмульку, воззвать по-итальянски к синьоре Пинелли и синьоре Бенцони. Тогда только певицы, ехавшие на головных санях, услышали и приказали своему каравану остановиться.

Гриндель выскочил из одних саней и по обочине, оставляя неровную борозду в рыхлом снегу и смеясь, подбежал к другим.

— Что вам угодно? — спросила Дораличе, закутанная так, что видны были только черные глаза.

— Добрый день, сударыни! Ее сиятельство княгиня Голицына хочет говорить с вами!

— Где она?

Гриндель показал рукой.

— И мы должны по пояс в снегу идти к ней?!

— Зачем же? Поезжайте немного вперед, пусть ваш кучер примет вправо. Сани ее сиятельства сейчас подъедут, — и Гриндель объяснил кучеру, что от него требуется.

Маликульмульк забарахтался — ему не хотелось предстать перед итальянками в таком странном виде — как будто медведь лежит в санях и пытается встать на задние лапы.

— Ты что, Иван Андреич? — возмутилась княгиня. — Сани вздумал перевернуть?

Еще несколько минут — и дорога была перегорожена. Справа встали сани итальянок с притороченным сзади имуществом. Слева — княжеские. Варвара Васильевна стояла с таким видом, что сразу было ясно: такая зимняя гоньба ей по душе. Шаль скатилась на плечи, рыжие волосы растрепались, она улыбалась. Закутанные и укрытые полостью до запей итальянки прижались друг к дружке. Дораличе, сидевшая ближе к княгине, повернулась и заворочалась, почти как Маликульмульк.

— Не надо, не вставайте, сударыни, — сказала княгиня по-французски. — Я задам вам несколько вопросов — и вы поедете дальше.

— Мы вас слушаем, — без лишнего почтения ответила Дораличе. И то — здесь не Рижский замок, где княгиня — ее сиятельство, всевластная хозяйка, которая платит деньги. Здесь — дорога, на дороге все равны.

— Говори, Иван Андреич, — приказала княгиня. — Хоть по-итальянски, хоть по-турецки.

Маликульмульк выбрал итальянский.

— Прекрасные синьоры, — начал он так, как должно было бы понравиться артисткам.

— Осточертевший и бестолковый синьор, — сразу отвечала Дораличе. — Долго ли вы будете преследовать нас и задавать дурацкие вопросы? Мы счастливы, что избавились от вас, оставьте же нас наконец в покое!

При этом певица самым светским образом улыбалась Варваре Васильевне.

— Речь пойдет о старом Манчини… — продолжал Маликульмульк.

— Нам плевать на старого Манчини.

— Он ушел из гостиницы и пропал.

— Какое нам до этого дело? Мы беспокоились только о мальчике. Теперь у мальчика лучшая в мире покровительница, а если черт унес старого Манчини — то незачем отбирать у него драгоценную добычу! Мы счастливы, что никогда больше не увидим эту мерзкую тварь. Хотелось бы, чтобы деньги, которые для него заработал бедный Никколо, свели его в могилу!

Аннунциата не произнесла ни слова, она отвернулась и смотрела на бесконечную равнину, где-то очень далеко окаймленную черным лесом. Даже посмотреть на княгиню не пожелала. Или же кинула взгляд, увидела Паррота — и поняла, что нужно как-то перетерпеть эту последнюю беду; раз уж не сбылось, так зачем вспыхивать, вновь гореть и стремиться?

— Я тоже не собираюсь его оплакивать, — ответил Маликульмульк. — Но он замешан в краже скрипки. Если мы его найдем…

— Скрипка давно уже у маркиза ди Негри. Искать ее в Риге нелепо, — возразила Дораличе. — Мы вам ничем не можем помочь.

— Можете, синьора. Мы хотим знать, что за приятель завелся у Манчини в Риге.

— Откуда мне знать! К нему приходил какой-то урод! Если бы этот урод посмел мне сказать хоть слово, я бы его убила! — пылко воскликнула Дораличе, и Маликульмульк ей поверил: убить не убить, а дать хорошую оплеуху эта особа может не задумываясь.

— Синьора Пинелли! — позвал он. — Вы ведь тоже видели этого урода?

Аннунциата не ответила. Нетрудно было догадаться, что всю дорогу Дораличе внушала ей несложную мысль: забудь того черноглазого немецкого красавчика, забудь, забудь, вот видишь — уже забыла! И вот он является, сидит рядом с княгиней Голицыной и тоже молчит… ну что за дивная парочка!..

— Что они говорят? — спросила по-русски княгиня.

— Они вообще разговаривать не желают, — ответил Маликульмульк. — Ничего не видели, ничего не знают, а меж тем при мне же по-итальянски этого господина обсуждали.

— Ну так скажи им прямо: я вас слушал, я вас понял, извольте рассказать все, что знаете! — вспылила княгиня. — Я сюда не для того скакала, чтобы на их постные рожи глядеть!

Представив себе стычку между Варварой Васильевной и Дораличе Бенцони, Маликульмульк даже голову в плечи втянул — в ожидании громов и молний.

— Может быть, я попытаюсь? — по-немецки спросил Гриндель. Он видел, что беседа не ладится, и искренне хотел помочь.

— Нет, — ответил ему Паррот. — Не надо.

И, выскочив из саней, отвел друга в сторонку, они стали совещаться.

— Я вам приказываю, сударыня, отвечать на вопросы господина Крылова, — потребовала по-французски княгиня со всем возможным высокомерием.

— Ах! — ответила на это Дораличе редкостно фальшивым умильным голоском. — Мы, две бедные артистки, не смеем огорчать такую высокородную даму! Мы униженно просим нас простить, мы всего лишь артистки, занятые лишь музыкой, и всякий может кричать на нас и помещать в конуру возле кухни. Но мы ничего не знаем, мы ничего не видели и не слышали.

— Врут. При мне же обсуждали этого господина, — по-русски сказал Маликульмульк.

— Ну так объяви им об этом прямо!

— Не сделать бы хуже, ваше сиятельство. Нам ведь нужно узнать правду. Соврут да и укатят, ищи их по всей Европе.

— Но отчего они не хотят говорить?

— Вожжа под хвост попала, ваше сиятельство.

Княгиня невольно улыбнулась.

— А если кроме шуток, то они ведь не просто уехали из Риги — они сбежали от Управы благочиния, ваше сиятельство. Их просили оставаться в крепости, пока не разъяснится дело с кражей скрипки. Они уверены, что это дело не разъяснится никогда. А сидеть тут целую вечность они не желают. Вот и удрали. Но они боятся, что если скажут лишнее, то придется возвращаться в Ригу и опять давать показания частному приставу.

Но грубость певицы имела и другую причину, которую Маликульмульк понял почти сразу: Дораличе защищала подругу, она хотела скорее увезти Аннунциату — и начхать ей было на все, лишь бы подруга не мучалась, зная, что в двух шагах от нее — недосягаемый избранник.

А этот избранник шепотом спорил с лучшим другом, причем Гриндель поглядывал на сани, где сидели итальянки, а Паррот смотрел в другую сторону — там тоже была равнина, окаймленная лесом.

— Что они говорили о том человеке? Повтори-ка, — велела княгиня.

— Что бывший лакей вдруг разбогател, завел какую-то фабрику. Вы же знаете, ваше сиятельство, фабрики вокруг Риги растут как грибы. Вон недавно мыловаренную построили…

— Даже страшно подумать, какое у них получится мыло, — ответила избалованная по этой части Варвара Васильевна. — Ну, что ты расселся? Вылезай из саней, иди, с другой девкой потолкуй, может, другая посговорчивей будет.

Маликульмульк вылез в снег, обошел сани спереди и подошел к Аннунциате. Лица ее почти не было видно — поверх меховой шапки, вроде старинных собольих треухов царицы Натальи Кирилловны, была до бровей намотана шаль, а какое-то одеяло, укрывавшее певицу под меховой полостью, простиралось до глаз. И ресницы были опущены — словно итальянка умудрилась в такую минуту заснуть.

— Вы же при мне говорили меж собой, что этот приятель был чьим-то лакеем, завел фабрику, да и фабрику синьора Бенцони отчего-то назвала дьявольской, — сказал он по-немецки. — Я умоляю вас, припомните все, что слышали о приятеле Манчини! Клянусь, вас никто не станет задерживать, никто не заставит ехать в Ригу, чтобы давать показания в Управе благочиния!

— Убирайтесь, — ответила вместо Аннунциаты Дораличе, но по-итальянски. — И забирайте с собой своих друзей, черт бы их побрал!

Паррот и Гриндель приняли решение — оба пересекли дорогу и, поочередно ступая в огромные следы Маликульмулька, тоже подошли к саням и встали перед Аннунциатой.

— Сударыня, — по-французски сказал Паррот. — Я знаю, что вы сделали для Никколо Манчини. Если бы не ваша забота, старик уморил бы его и избавился от свидетеля своего преступления. Но сейчас старый Манчини скрылся — я думаю, вместе со всеми деньгами, что заработал для него мальчик. Бог с ней, со скрипкой, но вы же не хотите, чтобы Никколо остался в чужом городе, в чужой стране без гроша за душой? Эти деньги заработаны не только его талантом, это — цена его здоровья!

Аннунциата открыла глаза и повернула голову к Парроту.

— Ты просто жалкая дура, голубка моя, — по-итальянски сказала ей Дораличе. — Сейчас они выслушают тебя и заставят нас вернуться в Ригу.

— Нет. Мы не собираемся облегчать жизнь рижской полиции, — по-итальянски же возразил Маликульмульк. — Мы хотим вернуть деньги мальчика, а старый Манчини пусть убирается ко всем чертям.

— И только ради денег ее сиятельство помчалась за нами без свиты, без лакеев, в простых санях? Расскажите это вашей покойной бабушке, синьор Крылов! — опять вспылила Дораличе.

— Ее сиятельство хочет знать правду об этом деле, — не слишком уверенно ответил Маликульмульк.

А Паррот и Аннунциата молчали, не решаясь взглянуть друг на дружку.

— Нет, — сказала вдруг Аннунциата по-немецки. — Нет, я так не могу… я не могу вас подозревать, я ведь люблю вас и верю вам… Я могу сказать это прямо, мы ведь больше не встретимся… милый Георг Фридрих…

— Я хотел еще раз увидеть вас, увидеть и услышать. Мне надо было остаться в Риге, но вот я здесь, — произнес Паррот. — Верьте мне…

— Да, я верю…

Гриндель попятился и оказался в сугробе, отошел в сторону и Маликульмульк. Дораличе сердито отвернулась.

Невозможно было понять — говорят они что-то друг другу очень тихо или просто молчат, потому что сказать уже нечего, и так все ясно. Аннунциата высвободила лицо, но не совсем — ее губ Маликульмульк не видел. Паррот же опустил голову и положил руку на боковину саней. Словно бы хотел их удержать — еще на минуту, еще на полминуты.

— Ладно, — сказала Дораличе по-французски. — Я вижу, иначе мы от вас не отделаемся. Если я буду уверена, что на нас не натравят рижскую полицию…

— Нет, даю вам слово, — высокомерно произнесла княгиня.

— Фамилия этого человека — Шпигель.

Услышав голос Дораличе, Маликульмульк поспешил к княгине; разумеется, шлепнулся в снег, встал — медведь медведем, только не бурый, а белый; кое-как сбивая с себя рыхлый снег, он обошел сани и первым делом задал вопрос:

— Откуда вы узнали, что Манчини и Шпигель — старые приятели?

— Да сам Манчини и сказал. Мы видели, как он входил в комнату Манчини поздно вечером. А потом, когда мы с Аннунциатой ездили по лавкам, то встретили старика Джузеппе с этим господином. Мы его окликнули, он подошел и сказал, что безмерно рад повстречать тут приятеля, с которым уже не чаял встретиться на этом свете.

— Сам сказал? От других людей вы этого не слышали?

— От кого же? Мы видели этого господина раза два. Он приходил к старому бесу в гостиницу… но когда?.. Один раз, самый первый, — вскоре после нашего приезда, когда мы еще только спевались в Доме Черноголовых, а потом были званы к господину Бульмерингу, от которого вернулись заполночь. Мы много пели, очень устали да еще выпили вина и мечтали об одном — скорее добраться до постели. И потом — в крепости, недалеко от большой старой красной башни, у самых укреплений. Но это не имеет значения. Мы обе, синьорина Пинелли и я, ни разу не видели господина Шпигеля в обществе других господ, которые подтвердили бы, что он и наш Манчини дружили в молодости. Все, что мы знаем о нем, рассказал нам Джузеппе. И Джузеппе ходил к нему в гости.

— А какую фабрику вы назвали дьявольской?

— Видите ли, я ненавижу карточную игру. Моя родная сестра, овдовев, проиграла все свое состояние и сейчас живет при какой-то мерзкой старухе, смотрит за ее собачками. Я поклялась, что ни разу не возьму в руки карт. А у Шпигеля — мануфактура, где изготовляют игральные карты! Старый Джузеппе выжил из ума, думая, что мы с Аннунциатой от этого придем в восторг!

— И Шпигель тоже подошел к вам?

— Ему и подходить не пришлось — мы подъехали к ним обоим на санях, когда они стояли у башни.

— Вы говорили с ним? — спросил Маликульмульк.

— Да, он похвастался своим богатством. Каждый выскочка, заработавший дьявол знает где сотню талеров, считает, что все артистки только и мечтают, что лечь к нему в постель! А про то, что он был лакеем у знатного господина, потом сказал Манчини. Да у него и все ухватки лакейские. Манчини хотел похвалиться ловкостью своего дружка, сумевшего из лакеев стать фабрикантом, а вышло наоборот! Манчини сказал: «Адам выправил все бумаги, на карты ставится печать, и он даже считается завидным женихом среди здешних вдовушек!» Какое нам дело до рижских вдовушек?! Пусть они выходят замуж за наглых уродов, коли им угодно! Мы — артистки!

Дораличе, увлекшись, чуть было не произнесла монолог о гордости знаменитых певиц, но княгиня помешала ей. Слушая певицу, она шарила правой рукой в левом рукаве и вдруг вытащила золотой браслет.

— Вы, сударыни, задержитесь в Митаве, — перебила она Дораличе. — Вы там будете нарасхват, проживете по меньшей мере две недели. За это время мой доктор подлечит мальчика, и я отправлю его к вам. После чего будьте любезны как можно скорее сопроводить его к родителям.

— У нас ангажементы, — возразила Дораличе. — Мы не можем ехать сейчас в Италию.

— Он заработал немало денег, которые хранятся у старого Манчини. Мы найдем старика, а деньги отдадим вам. Возьмите, сколько потребно, чтобы покрыть ваши расходы, — распорядилась Варвара Васильевна. — Скрипку же, когда удастся ее вернуть, мы отправим маркизу ди Негри дипломатической почтой, через российского поверенного в делах, который должен быть в Генуе. Это надежнее всего.

— Скрипка уже давно у маркиза.

— Мы все же попытаемся! Возьмите! — велела княгиня, роняя браслет на полость. — Да возьмите же! И поезжайте с Богом!

— Адам Шпигель, картежная фабрика… — повторил Маликульмульк.

— Гони! — приказала княгиня кучеру. Это слово в Риге знали все — и немцы, и латыши. Браслет скатился вниз, к закутанным ногам певицы, кнут щелкнул по конскому крупу, сани покатились — и понеслись.

По ту сторону дороги остались стоять Паррот с опущенной головой и Гриндель — по колено в сугробе.

Княгиня рассмеялась.

— Не поминайте лихом! — крикнула она по-русски вслед итальянкам. — Полезай в сани, Иван Андреич, — сказала она. — Сейчас развернемся и поедем греться в «Иерусалим».

Мимо них проехал, набирая скорость, обоз артисток — трое музыкантов, горничная-немка, сундуки, баулы, музыкальные инструменты. И вот так всю жизнь, подумал Маликульмульк, всю жизнь, пока служит серебряное горлышко и можно без особых ухищрений замазывать морщины. И потом, на старости лет, домишко на окраине той же Генуи или Неаполя, бестолковые ученицы, хитрые родственники, положившие глаз на будущее наследство… зато эти женщины полагают, будто служат искусству, и, кажется, не ведают сомнений…

Паррот сел рядом с княгиней, Гриндель забрался под полость к Маликульмульку. Сани развернулись и поехали без прежней спешки в сторону Риги. Когда миновали лес и увидели холмик, на котором стоял «Иерусалим», уже стало темнеть.

— Вам бы лучше переночевать тут, ваше сиятельство, — сказал Маликульмульк. — А мы поедем дальше. Если вдруг не найдем перевозчика — заночуем в моряцком трактире на берегу, их там довольно. Потом я пойду в замок и скажу его сиятельству, что нужно снарядить за вами экспедицию.

— Постарайся сегодня же увидеть князя. И, не теряя ни минуты, — на поиски этого Шпигеля и его бывшего господина.

— Будет сделано, ваше сиятельство.

— Ну вот, все, что могла, — свершила… — Княгиня, хотя сани уже остановились и до корчмы было всего несколько шагов, поплотнее закутала голову в шаль. — Теперь я хоть знаю, отчего князь юлил и изворачивался, когда я спрашивала его о Брискорне. Этот кавалер, изволите видеть, не желал выдавать мне на расправу коровищу Залесскую! Проводи меня наверх. А вам, господа, моя благодарность. И буду еще более благодарна, если вы поможете довести это дело до конца.

Маликульмульк вместе с княгиней поднялся в «Иерусалим», убедился, что ее там принимают лучше французской королевы, дождался, пока она быстро напишет записку князю, и спустился к дороге.

— Все зависит от того, как скоро мы сумеем отыскать старого Манчини с деньгами, — заметил Гриндель, когда Маликульмульк сел в сани. — Сдается мне, что он с перепугу сбежал.

— Он бы очень разумно сделал, если бы сбежал из Риги, — сказал Паррот. — Тогда бы у нас был шанс застать его в живых. Но я подозреваю, что он отправился к единственному человеку в городе, которого знает. И если этот человек действительно посредник в переговорах с покупателем, то старик в опасности.

— Но почему он сбежал? — спросил Маликульмульк. — Что его вдруг спугнуло?

— Да вы же и спугнули, — усмехнулся Паррот. — Когда вы обругали его за ругань, Манчини понял, что вы знаете итальянский язык, и перепугался — не услышали ль вы чего-то лишнего, не брякнул ли при вас чего Баретти. С перепугу побежал искать Шпигеля или кого-то иного, о ком мы еще не знаем…

— Клянусь вам, Паррот, ничего я не слышал такого! Иначе давно бы уже пришел к вам и мы нашли этим словам объяснение!

— Вот я и говорю — его не разум прочь погнал, его нечистая совесть погнала. Ему всюду мерещилась кара за злодеяния — и, кажется, он сам, по своей воле, побежал туда, где получит воздаяние. Так бывает, — и Паррот неожиданно похлопал Маликульмулька по плечу. — Не вините себя ни в чем, Крылов, если что и случится, это — та самая воля Божья, о которой говорят теологи, в действии.

Они подъехали почти что к самой реке, стали искать трактир — где ж еще в это время может быть перевозчик, как не в трактире? Им пришлось спуститься по течению до Клеверсхольма, и там лишь удалось сговориться с лодочником-латышом, и то — благодаря Гринделю.

Сани они отправили обратно в «Иерусалим», а сами забрались в небольшую лодку. Перевозчик зажег фонарь на носу и оттолкнулся от причала. Вода была уже схвачена тонким ледком, и лодка, продавливая его, шла очень медленно. Гребцов было двое, им приходилось тяжко — весла застревали в ледяной каше. А когда удалось напасть на проплешину, свободную ото льда, лодка не сразу пошла под нужным углом к берегу, и ее потащило течением.

— Есть надежда, что мы выберемся на берег сразу за Цитаделью, — заметил Давид Иероним.

Но их высадили далеко за бастионами Цитадели, и Маликульмульк, соскакивая с борта лодки, попал-таки в воду и промочил ноги. И это бы полбеды — но шуба намокла и стала стопудовой.

— Идите скорее! — гнал его вперед Паррот. — Еще только недоставало, чтобы вы слегли с горячкой! Быстрее, быстрее! Вы бежать можете?

— Нет, — ответил, уже задыхаясь, Маликульмульк. Ему хотелось одного — сесть, хоть в снег, и перевести дух. Сесть, сесть, сесть — хоть на полминуты. Полминуты его спасут, он просто закроет глаза и придет в себя, да хоть прямо на снегу, если нет ничего более подходящего!..

— Крылов, вот огни Цитадели! — подбадривал Давид Иероним. — Еще пять минут — и мы там! Зайдете к своим приятелям, согреетесь, переобуетесь — и в замок!

Но это оказались не пять минут — пока прошли вдоль вала по берегу реки к воротам, пока объяснялись с часовыми, пока дождались знакомого Маликульмульку офицера, прошло немало времени. Паррот заставлял его ходить и даже размахивать руками. Гриндель предложил было поменяться шубами, но Паррот высмеял его — Гриндель-то в одеяние Крылова влезет и дважды им обернется, а Крылов?

Наконец Маликульмульк оказался в артиллерийской казарме, разделся и стянул с ног сапоги.

— Дайте мне хоть сухие портянки, что ли, — попросил он. — До замка доберусь, там видно будет.

Он представлял себе состояние князя, не имеющего понятия, что с супругой. С одной стороны, не Паррота же посылать с объяснениями. С другой — что будет сказано по поводу Брискорна?

— Я пойду с вами, — решил Гриндель. — А ты, Георг Фридрих, найдешь ормана и будешь ждать с ним у Южных ворот…

— Нет, — сказал Маликульмульк. — Мы никуда не поедем. Тот, кто мне нужен, живет совсем близко от замка.

Он имел в виду фон Димшица. Шулер наверняка знал что-нибудь о хозяине картежной фабрики.

— Возьмите у офицеров хоть какую-нибудь епанчу, — посоветовал Паррот, — а шубу оставьте здесь. До замка идти недалеко. А там для вас лекарство найдется. Полстакана черного бальзама на стакан горячей воды — уж бальзам наверняка у кого-нибудь есть.

Это было разумно.

Судьба, искупав философа в речке, решила, что с него, пожалуй, хватит. Поднявшись наверх, Маликульмульк узнал, что князь сидит в гостиной с Барклаем де Толли и еще какими-то господами из магистрата. Маликульмульк вызвал одну из придворных дам, передал ей записку для князя, и попросту сбежал.

Спускаясь по лестнице, он все думал о словах Паррота. У них получилось умственное сооружение: Манчини нарочно оставил скрипку под шубами и подал знак Брискорну, что ее можно взять. Из сооружения изъяли Брискорна, что осталось? Манчини, подавший знак кому-то другому?

Бедному Баретти, который вынес скрипку и передал ее посреднику, за что и поплатился? И потому Манчини врал, внушая, будто после отъезда квартета скрипка еще была у него в руках? Логично, да только в гладкую и простую картинку не вписывается канифоль, найденная в галерее. И перевернутый ящик…

Ящик, допустим, могли притащить кавалеры, как предположила княгиня. Но канифоль уронить они не могли. Кто бы мог, сидя на ящике, открыть футляр и выкинуть оттуда проклятый кусок канифоли?

И тут пришла наконец мудрая мысль.

Маликульмульк повернул обратно и чуть ли не побежал в людскую.

Он хотел знать одно: когда старый Манчини и мальчик спустились в Южный двор. Прибежал ли кто из казачков сказать им, что наемный экипаж прибыл, или они вышли заблаговременно?

В людской было неспокойно: дворня строила домыслы о княгинином путешествии.

Узкий мирок со странными и искаженными интересами — вот что такое дворня богатого господина. А с голицынской вышло еще хуже — оказавшись в чужом городе, этот маленький, в три десятка душ, кружок совсем замкнулся и начал, не получая достаточно сведений, выстраивать свою картину мироздания. Маликульмульк уже столкнулся с этим на примере кучера Терентия.

Слава Богу, хоть не заподозрили в Гринделе или Парроте любовника ее сиятельства. Для людей, которые все на свете старались умственно свести или к еде, или к кошельку, или к блудливым побуждениям, это уже было великим подвигом. Но дворня изобрела лекаря в Митаве, которого следовало доставить к больному Николеньке, дворня изобрела также злобных кредиторов проигравшегося Ивана Андреича, которых поехала усмирять всемогущая княгиня. Увидев его, лакеи, конюхи и кухонные мужики повскакали с мест, всем видом являя сочувствие и тревогу.

Его вопрос показался всем совершенно дурацким: человек несколько тысяч проиграл, его шулера обчистили, князь решил отослать его обратно в Зубриловку, а ему какую-то чушь подавай! Но после короткого спора меж собой лакеи доложили: именно так, старик не стал ждать экипажа, а спустился с мальчиком заранее. Мальчик еле держался на ногах, и все поняли это так: на свежем воздухе бедняжечке полегчает.

— И долго ли они ждали экипажа? — спросил Маликульмульк.

Этого не знал никто, но казачок Гришка нашел потерянный итальянцами пакетик со смесью целебных трав и побежал их догонять. Так он видел — во дворе пусто, мальчик сидит на ящике у дверей, а старик его поддерживает.

— Так, — сказал Маликульмульк.

Умственная конструкция оказалась проста до изумления, проще пареной репы. И он поспешил прочь из замка — туда, где за Свинцовой башней ждали Паррот и Гриндель.

Глава 8. Справедливость

— Да, я знаю этого Шпигеля, — сказал фон Димшиц. — Знаю также, где его фабрика. Сам он живет с ней рядом. Но только он не имеет ни малейшего отношения к дилетантам и меломанам. Он обыкновенный сметливый предприниматель. Слово «Гварнери» для него пустой звук.

— А о том, что он бывший лакей, вам тоже известно? — спросил Давид Иероним.

— Да, он был у кого-то в услужении, многие с этого начинали. И многие выполняют деликатные поручения своих бывших господ.

— Мы знаем троих охотников за скрипкой «Экс Вьетан». Это фон дер Лауниц, фон Верх из Митавы и фон Менгден, — перечислил Маликульмульк. — Если бы удалось найти связь между Шпигелем и кем-то из этих господ, то стало бы ясно, где искать скрипку маркиза ди Негри.

— Фон дер Лауниц все еще в «Петербурге» — надеется отыграться, — усмехнулся шулер. — Возможно, там же остановился фон Верх. А фон Менгден, кажется, живет у каких-то родственников, если еще не уехал домой. Они ведь все собрались в Риге по случаю Рождества.

— Стойте! — закричал Маликульмульк. — Есть примета! Шпигель в молодости побывал со своим хозяином в Риме, где познакомился с Манчини! Если, конечно, он не врет!

— Врет. Ему нужно было что-то сказать певицам о своем новоявленном приятеле, и он изобрел давнюю дружбу, — охладил Маликульмулька Паррот.

— Но это неплохо бы проверить. Ты подумай, Георг Фридрих, речь шла о краже очень дорогой и редкой вещи. Манчини стар и хитер — стал бы он связываться с человеком, которого видит впервые в жизни? — спросил Гриндель.

Они сидели в маленькой и тесной гостиной фрау Векслер. Теснота объяснялась просто — хозяйка обувной лавки приспособила старый дом, в котором жили еще ее прадед с прабабкой, к требованиям нового века. Раньше в здании была над лавкой одна относительно большая комната, в которой жили приказчики и слуги, при необходимости — ставились столы и скамьи для гостей, и наверху — две маленькие, для хозяев и их детей. Теперь же потребовались и гостиная, и кабинет, и каморку для Марты нужно было как-то выгородить. Четыре человека да сама фрау в домашнем платье и дорогой шали — вот и гостиная занята, а Марте, подающей на стол, приходится протискиваться боком. А худеть, чтобы не было этой беды, она не имеет права — наоборот, старается есть побольше, чтобы нажить круглые бока и еще больше нравиться пожилому пекарю.

— Итак, Рим. Или какой-то другой итальянский город, — сказал Паррот. — Все три наших меломана, как я понял, люди в годах, и выезжают они только в Ригу на Рождество и Масленицу. В Риме они, значит, могли быть лет тридцать назад — а для чего?

— Может, кто-то из них католик? — додумался Давид Иероним. — В Курляндии есть немало католиков.

— Это потомки польских родов. Хотя кто-то из этих господ мог жениться на католичке и повезти ее в свадебное путешествие в Рим, — ответил фон Димшиц. — Сердце мое, тебе ничего на ум не приходит?

Это относилось к фрау Векслер, которая внимательно слушала разговор мужчин, но сама молчала.

— Мне приходит на ум вот что. Эти господа не первый раз приезжают в Ригу на праздники. Барон фон дер Лауниц останавливается только в «Петербурге» — это же лучшая гостиница. Если он там останавливается десять лет подряд, то гостиничные слуги уже хорошо знают его слуг. Вот кого можно спросить, — посоветовала фрау. — И даже прямо теперь.

— Сердце мое, ты взгляни на часы, — сказал фон Димшиц.

— Но это же совсем просто, милый! В гостинице есть кухня. Обеденный зал, наверно, уже закрыт, но на кухне еще есть люди. Как ты полагаешь, откуда у нас сегодня к обеду были фрикадельки из телятины? Я послала Марту в «Петербург», получилось недорого и вкусно. Она ведь не заказала фрикадельки в зале, а вошла с черного входа и купила их у поваров.

— Эти женщины! — воскликнул фон Димшиц. — А я думал, что ты так постаралась ради мужа!

Фрау улыбнулась, показывая, что поняла шутку.

— Сейчас там моют посуду и решают, как быть с остатками. Что-то повара съедают сами, что-то оставляют на завтра, объедки выносят нищим. Сейчас самое лучшее время прийти туда и купить что-то вкусное к завтраку.

— Ты берешься это сделать, мое сердечко?

— Если меня любезно попросят, — и она улыбнулась так простодушно и умильно, что можно было бы заподозрить ее в беспредельной сентиментальности — если не знать, что она уже несколько лет хозяйка обувной лавки.

— Придется любезно попросить, — согласился Паррот. — Крылов, это к вам относится.

Маликульмульк опять отметил: голос наставника, призывающего к порядку нерадивого ученика. Будь это в других обстоятельствах — следовало бы дать сдачи, огрызнуться, сказать нечто ядовитое. Он умел — он несколько лет славился в столице острым языком. Может, все дело в неродной речи? По-русски он бы ответил достойно, а немецкая речь словно бы лишала ум остроты. Немецкая речь, хорошо им освоенная, была, как улыбка фрау Векслер: любезная, но хитросплетенная…

— Да, разумеется, — ответил Маликульмульк. — Но… но я, право, не знаю…

Фон Димшиц вздохнул: ведь это так просто — пообещать женщине хорошенький перстенек, или модную шляпку, или поездку за город, в гости к добрым знакомым, или хоть бонбоньерку с конфектами в виде рога изобилия или сердечка!

Паррот качал головой — его, кажется, развлекала растерянность философа. Спас положение Давид Иероним.

— Если вы, фрау Векслер, готовы идти в «Петербург», то я охотно провожу вас и буду очень с вами любезен!

Гринделю хорошо, подумал Маликульмульк, он у себя в аптеке научился кокетничать и жеманничать с незнакомыми дамами, даже торговаться научился. А как быть человеку, который и к приживалкам ее сиятельства насилу притерпелся?

Гриндель и фрау Векслер ушли. Фон Димшиц поднялся зачем-то наверх. Паррот и Маликульмульк остались одни в маленькой гостиной.

— Знаете, Крылов, — сказал Паррот. — Вы — еще одно подтверждение теории, по которой люди делятся на родителей и бездетных. Человек с этим рождается, как если бы на нем поставили клеймо. Бывает, что прирожденный родитель почему-то оказывается без детей, и тогда часть его души, ответственная за родительство, ищет и находит какие-то возможности. Бывает, что у бездетного мужчины оказывается несколько человек детей, но заботиться о них он не в состоянии, я сам это наблюдал. И винить его трудно — у него словно бы нет органа, отвечающего за такую заботу. Если применить к этому систему Линнея, то родители и бездетные — это два разных подвида Homo sapiens.

— Никогда об этом не задумывался, — ответил Маликульмульк. — Вы, очевидно, по своей природе родитель. Вы даже со взрослыми людьми умудряетесь вести себя, как родитель.

— Да. У меня два сына, — не обращая внимания на подпущенную шпильку, согласился Паррот. — Я их не балую, но при нужде я всегда способен их защитить, и они это знают. Вот в этом — разница. Человек бездетный не способен защитить своих детей — да вряд ли и кого другого тоже. Он по своей сути — подросток, он до седых волос бунтует против старших, рвется на свободу, ниспровергает авторитеты, беспокоится за будущность человечества. Он мыслит категориями вселенскими, для него дитя в колыбели — досадная помеха в борьбе за благо всей вселенной и за всеобщую справедливость. Главным образом эти подростки — мужчины, но я видывал и женщин такого сорта. Неприятное, скажу я вам, зрелище. Особенно неприятно, когда они сбиваются в стаи — вон, во Франции именно это и произошло.

— Родитель отличается от бездетного только способностью защитить? — спросил сильно недовольный этой беседой Маликульмульк.

— Это — признак родителя, если угодно. Родитель желает жить в таком обществе, которое обеспечивает защиту детям, даже если при этом ущемляются какие-то его права. Бездетный — в таком, где он волен творить, что в голову взбредет. Некоторые бездетные люди, впрочем, находят своим способностям более достойное применение, чем орать на площадях о свободе, равенстве и братстве. Таков наш друг Гриндель. Да, он — бездетен, он всю жизнь будет подростком, для кого главная святыня — наука. И я, пока жив, буду беречь и охранять его…

— Нет, Паррот, нет! Я тоже родитель! — воскликнул Маликульмульк. — Я братца своего вырастил, Льва! Когда мы матушки лишились, мне семнадцать было, ему — девять… тятенькой меня звал, по сей день зовет!.. А он уж служит в Орловском мушкетерском! Он ныне вернулся из итальянского похода, я сразу после Рождества письмо от него получил… я ему деньги посылаю… вот, в декабре пятьдесят рублей послал…

Тут он смутился — говорить об этом и упоминать какие-то рубли не стоило, и строгий взгляд Паррота безмолвно не одобрил сию нелепицу.

— Вам хочется быть родителем? — подумав, спросил Паррот, но как-то неуверенно.

— Да… нет… я, право, не знаю… я понимаю, что необходима женщина, но какая-то сила мешает мне сделать выбор, мешает даже попытаться, мешает увидеть то хорошее, что, скорей всего, есть в моих знакомых женщинах… я не в состоянии что-то в своей жизни изменить, а такой, каков я есть, со своими привычками, я счастье женщины не составлю… и гордиться ей будет нечем…

— Подросток, — кратко и четко определил Паррот. — Я не упрекаю вас, на все воля Божья. Может, и вы, как Давид Иероним, найдете чем занять свою душу без вреда для человечества…

— Подросток, — повторил Маликульмульк и перевел на русский: — Недоросль…

Но нет, недоросль — иное. Не его имел в виду физик. Подросток — тот, кому хочется стать взрослым, но он не может никак, хотя и лезет во взрослые дела с неслыханной отвагой.

— Он мой друг, но он нуждается в присмотре, — помолчав, сказал Паррот. — Подросток легко становится орудием в руках людей, умеющих с ним задушевно поговорить. Он хочет верить в то, что мир к нему добр… Не доводилось ли вам, Крылов, побывать инструментом в руках авантюристки? Подросток — превосходный музыкальный инструмент, вроде скрипки Гварнери дель Джезу, и нужно внимательно следить, кто и для чего желает исполнить на нем свою мелодию. Вы поняли меня, Крылов?

Маликульмульк не ответил.

Слишком это все было печально — так что и обдумывать не хотелось. Намек-то он понял — как не понять? Но ему хотелось думать, будто внутренняя суть этой беды Парроту не по зубам. Паррот рассудил очень просто, но есть вещи, которых родителю не понять. Ибо — другой подвид homo sapiens.

Да, и Паррот по-своему талантлив, он даже учебник математики написал, он любознателен, он не позволяет своему уму лениться. Ему незнаком длительный сон и ума, и души, и всех способностей. Ему незнакомо это ощущение пустоты — словно некий маркиз ди Негри посредством скрипки, на которой ты играл взахлеб, яростно и радостно, не ведая отдыха, десять лет, высосал из тебя жизнь. Вот сейчас маленький Никколо лежит в Рижском замке и не понимает, что в нем происходит. Он сыграл «Дьявольскую трель», отдал последние капельки души — осталась одна болезненная плоть. А есть ли в ней зародыш, из коего удастся вырастить новую душу, — сие неведомо.

Верно, и ему придется смириться с тем, что случившийся полет в горные области, где дышишь чистейшим надзвездным эфиром, неповторим. Лишь бы только остался жив… и остался навеки подростком…

Паррот отошел к окошку и смотрел на падающий снег. Тяжко быть родителем, подумал Маликульмульк, приходится быть умнее и расчетливее, чем нужно для счастья.

Тяжко — особенно если вообразишь впридачу, что должен руководить другими людьми и опекать их. Игра в умного наставника — палка о двух концах. Вот рассказал Маликульмульк о своих домыслах, причем в его трактовке событий одно за другое прекрасно зацепилось и все меж собой увязалось. И что же Паррот? Согласился так, как согласился бы со своими мальчиками, притащившими на его суд какое-то свое детское изобретение. А в душе, чувствуется, не слишком поверил — поверит, когда удастся изловить беглеца Манчини и строго его допросить. Наставник должен быть строг — но тут не классная комната, тут речь идет о жизни, смерти и чести князя Голицына.

Сам-то Маликульмульк знал, что все представил себе верно.

В гостиную вошел фон Димшиц и предложил партию в ломбер. Маликульмульк согласился сразу, Паррот — неохотно. Играя, они скоротали время до прихода фрау Векслер с Давидом Иеронимом.

— Это оказалось проще, чем я думала, — сказала фрау. — Главное — восхищение. Нас, слабых женщин, спасает умение восхищаться. Там были лакеи барона фон дер Лауниц и господина фон Берх. Я сказала: ах, как я завидую людям, которые могут путешествовать и объездили со своими господами всю Европу; мы, бедные домоседки, должны радоваться хотя бы тому, что нам расскажут о своих странствиях мужчины. Вот так и выяснилось, что фон Берх побывал лишь в Стокгольме, а господин барон в молодости съездил во Францию. Я нарочно спрашивала: как, неужто он не доехал до Италии, ведь от Парижа до Рима рукой подать! И старый лакей, который служил ему, еще когда он учился в Иене, ответил: да на что он приличному человеку, этот Рим? Герр Крылов, я знаю мужчин, похожих на вас, они плохо понимают женские намеки. Вот корзинка провианта из «Петербурга», я буду рада, если вы оплатите это угощение!

Это неожиданное завершение до слез насмешило фон Димшица:

— Фрау — настоящая рижанка! Вот она, кровь бюргеров в десятом поколении!

Маликульмульк остолбенел — он уже давно не слышал таких разговоров. Разве что в театральных уборных комнатах танцовщицы могли что-то этакое ляпнуть в повелительном тоне своим кавалерам.

— Сколько же стоит ваша корзинка? — спросил Давид Иероним.

— Шестьдесят фердингов, но пусть уж будет талер, чтобы не считать мелочь, — бойко ответила хозяйка обувной лавки.

— Значит, остается фон Менгден, — сказал Паррот, пока Маликульмульк доставал деньги. — Но где он в Риге поселился, и в Риге ли он теперь, неведомо. Вот если бы господин фон Дишлер (о проказах с именами физик знал от Маликульмулька) рассказал побольше о владельце картежной фабрики, то мы могли бы еще что-то предпринять прямо сейчас.

— Я могу объяснить, где его фабрика. В самом конце Банной улицы, почти у палисадов, если ехать от крепости — то повернуть налево, к Раунским воротам. Но лучше ехать туда с утра, чтобы прохожие вам показали на эту фабрику пальцем.

— Насколько я знаю Ригу и рижан, если устраивают мануфактуру на окраине, то хозяин не только платит работникам жалованье, но селит их поблизости и позволяет завести скотину и огороды, — сказал Гриндель. — Давно ли этот Шпигель выпускает свой дьявольский товар?

Шулер задумался.

— Лет десять, пожалуй…

— Так у него там, уж верно, усадьба, как у курляндского барона, — заметил Паррот. — Едем. Сперва — к вам, Крылов, чтобы вы оделись как можно теплее, старая офицерская епанча шубы не заменит. И обувь… Фрау Векслер, этот господин промочил насквозь свои сапоги. Не могли бы вы открыть лавку и подобрать для него другие?

Подросток, подумал Маликульмульк, подросток — и старшие заботятся о его одежде, потому что он даже не задумывается, откуда берутся чулки, рубашки, сапоги, жилеты. У него не тем голова занята. Он мечтает о торжестве своих талантов над скучными людьми, которые, когда их ни спроси, хоть разбуди среди ночи, помнят о сапогах и жилетах, сапожниках и портных, стоимости товаров и услуг.

Лишь для подростка успех равен счастью. А если это вдруг оказывается не так? Если подлинное счастье способно лишь отпугнуть его своей простотой и независимостью от успеха?

Потому и сложился такой странный роман с Анютой Константиновой: подростки пылают чересчур прекрасными чувствами, чтобы эти чувства могли быть увенчаны обычным законным браком; подросткам довольно рукопожатия, и что там говорил Бомарше устами своего пятнадцатилетнего Керубино? Невиннейший поцелуй графини Розины — и «на моем лбу я уношу такое блаженство, которое могло бы мне скрасить сто лет заключения!» Керубино семипудовый!..

И Тараторка… Кузьминишне, так ретиво охраняющей девочку, так пекущейся о ее счастье, и на ум не бредет, что тут — роман двух подростков. Кто бы ей сказал — руками бы замахала: безумие, да и только. А так ведь и есть: чутье подсказало Тараторке, что ее учитель — вроде ровесника, которого можно безнаказанно впутывать в свои девичьи интриги и проказы. Даже Федору Голицыну, Феденьке, с которым вместе росла, не сказала бы она: поцелуйте меня, чтобы я знала, что это за диво. Федор-то взрослый, ему в прошлом году исполнилось двадцать!

Подросток… А то, что подросток разгадал-таки выдумку Манчини, в счет не идет — вот ведь и Вилли с Гансом, пользуясь геометрическими теоремами, начертили план квартала, где живет Федор Осипович, не хуже взрослых. Подросток может быть и умен, и талантлив, и доказать это, а потом придет Паррот, возьмет за руку и поведет покупать новые сапоги за талер и сорок фердингов!

Давид Иероним, подросток более сообразительный, чем Маликульмульк, без подсказки сбегал за орманом. Фон Димшиц со своей фрау проводили до дверей и пожелали удачи. Время суток было обманчивое — казалось, уже глухая ночь, а всего-то половина одиннадцатого, и Известковые ворота еще не заперты.

На Большой Песчаной все двери были уже заперты, Маликульмульк еле достучался. Он надел свой теплый редингот, накинул епанчу — вроде бы даже ночью не должен был замерзнуть. Наконец-то ударил настоящий морозец — через несколько дней, как утверждает Гриндель, Двину будет не узнать, белый лед расчертят тропы и санные колеи.

Пока Маликульмульк переодевался, Давид Иероним вступил в переговоры с орманом, пожилым латышом. Это было разумно — орман вспомнил картежную фабрику и даже ее владельца. Когда Маликульмульк вышел на улицу, уже шла речь о старейших рабочих Шпигеля, которые могли знать его прошлое.

По-латышски Маликульмульк еще не знал ни слова. Он слушал бойкую речь Гринделя и ответы ормана словно бы в полудреме, но при этом поглядывал на Паррота.

Паррот так и не сказал ни слова насчет его домыслов. Маликульмульк объяснил, что произошло во время приема в Рижском замке, Паррот согласился… но поверил ли?.. Или он сейчас молча проверяет, сопоставляет, ищет несовпадения? Черт его, физика проклятого, разберет!

Окраины предместья имели совершенно деревенский вид — одноэтажные деревянные дома, хлева и сараи, огороды. Все это было заснежено, тонуло в сугробах, и лишь несколько маленьких окошек слабо светилось да лаяли из-за невысоких заборов, провожая сани, сторожевые псы.

— Здесь, — сказал Давид Иероним, когда орман натянул вожжи. — Справа — видите три окна в ряд? — дом Шпигеля. За ним — фабрика, ее не видно. А вон в том доме живет человек, который все десять лет работал на него. Его зовут Иоганн. Ты, Георг Фридрих, побудь с герром Крыловым в санях, а я с орманом схожу в гости.

— Не забудь назвать ему фамилию — фон Менгден, — напомнил Паррот, принимая от ормана вожжи. И Гриндель ушел вслед за орманом к калитке, они постучали, были облаяны, раздался крик — кричал незримый, хриплый и очень недовольный мужчина. Орман принялся его звать.

— Вы ведь видели этого фон Менгдена? — спросил Паррот. — Что он из себя представляет?

— Он менее всего похож на вора и грабителя. На меломана и музыканта он тоже не похож, хотя играет на виолончели, — ответил Маликульмульк. — Он носит ужасный рыжий парик, полагая, что так его примут за молодого щеголя. И у него такое телосложение…

По-русски следовало сказать «бабье», но есть слова непереводимые, с этим Маликульмульк уже не раз сталкивался.

— Но он богат?

— В кругу барона фон дер Лауниц его считают богатым. Он очень хотел завладеть скрипкой маркиза ди Негри.

— Глядите…

Дом Шпигеля был в сотне шагов от орманских саней. Ворота располагались еще дальше. Фонарей в этой части города не водилось, ложились спать тут рано. И вот вдали замельтешило светлое пятно — словно кто-то размахивал фонарем, стоя за забором.

— Который час? — спросил Маликульмульк.

— Полуночи еще нет. Любопытно… Следите за воротами.

Он шлепнул вожжами по конскому крупу, и сани, развернувшись, въехали в переулок. Теперь улица была пуста — только Гриндель с орманом, стоя у калитки, вели переговоры.

Паррот, чтобы лучше видеть, встал коленями на сиденье саней.

— Отворяют ворота, — сказал он. — Куда можно ехать в такое время суток?

Маликульмульк тоже попытался развернуться в санях — и они опасно покачнулись. Он не увидел, как отворяются ворота, зато увидел, как, оставив ормана возле калитки, к саням бежит Давид Иероним.

— Вы куда забрались? — спросил Гриндель. — Георг Фридрих, мы совершенно запутались! Этот Шпигелев работник знать не знает никакого фон Менгдена, впервые слышит это имя. Наконец я спросил его: у кого, по его мнению, служил в лакеях Шпигель, прежде чем открыть свое дело? Он ответил: у лифляндского помещика, и вместе с ним ездил по разным городам, чем и хвастался потом. Я спросил: как же звать того помещика-путешественника? Он стал вспоминать — и насилу вспомнил!

— И как же?

— Георг Фридрих, это какая-то нелепость, это насмешка Господа над нами, не иначе, за нашу гордыню и самоуверенность. Звать его — Карл Густав фон Либгард.

— Не может быть…

Маликульмульк не сразу понял, отчего так взволнован Гриндель и удивлен Паррот. Он за три с чем-то месяца рижской жизни слышал столько немецких фамилий, что в голове у него зародилось и ожило чудовище Шварцвальдштейнбергфонвайсбриммергенау. Это чудовище поворачивалось к начальнику генерал-губернаторской канцелярии то одним, то другим боком, и слога, и злоехидно скалилось: а ну-ка, запомни!

— Что ты высматриваешь? — спросил Давид Иероним.

— Скорее веди сюда ормана. Кажется, мы приехали вовремя.

И, когда Гриндель убежал, Паррот повторил в растерянности:

— Фон Либгард!.. Кто же мог это предвидеть?.. Кто бы поверил подлому доносчику?..

Тут только Маликульмульк вспомнил, где видел и слышал это имя.

Самое время было упрекнуть Паррота: а ведь доносчик-то оказался прав! Среди кучи всякой дряни в безумном послании покойному императору нашлось-таки жемчужное зерно!

Но философы и физики мыслят как существа разной породы. Физик знает, что правильно и что неправильно, философ иногда способен ощутить жалость, которая затмевает правду.

В этот миг Паррот был жалок. И Маликульмульк вдруг ощутил свое превосходство над несгибаемым приятелем. Не настолько великое, чтобы начать кобениться и кочевряжиться, да и непонятно, в какой области оно вдруг явилось, это превосходство. Маленькое, похожее на искру — сверкнуло и сгинуло; не чета тому превосходству над родом человеческим, какое доводилось испытывать в столице, держа в руках свежие томики своих журналов.

Еще минута — и стало не до размышлений.

Из Шпигелевых ворот выкатили простые санки, на каких только дрова возить, запряженные низкорослой лошадкой, и направились в сторону Лазаретной.

Подошел орман, принял из рук Паррота вожжи, выслушал приказание: следовать за санками, не догоняя, на пристойном расстоянии.

— Кажется, я знаю, что там, — сказал Давид Иероним.

— Мы все это знаем, — кратко ответил Паррот.

Сани скользили по накатанному снегу в сторону Лазаретной, а Маликульмульк продолжал свой безмолвный спор с физиком, но уже с новых позиций: физик-то не всегда прав и переживает свои поражения не менее тяжко, чем Маликульмульк — свои. Но при этом физик не умеет никого жалеть, и оттого ему, возможно, легче. Сказал все, что думает, о господине Крылове — и полагает, будто это принесет жертве пользу!

Подросток, подумал Маликульмульк, подросток, да это ж приговор, физик ошибиться не может!

Ну да, со стороны так оно и есть. Любознательный, деятельный подросток, который вдруг обиделся на мир взрослых и забрался в убежище. Решил: вот всем вам назло перестану умываться, вытирать нос и чесать волосы! Треклятый Паррот, что за слово…

Но коли так пойдет дальше, то Паррот и из подростков разжалует. Скажет: младенец! Огромный белокожий младенец, которому плохо в пеленках и свивальниках, а как распеленают — он счастлив лежать в натуральном своем виде, он блаженствует, смеется, и благо еще, что не тащит в рот большой палец левой ноги! Младенец с дымящейся трубкой, которая, наверно, этот самый палец заменяет. До чего ж все складно, аж тошно…

Парроту дай волю — он все на свете объяснит. На то и физик. Но философу с того не легче.

Философа заставили думать, вспоминать, оправдываться. Жестоко, впервые в жизни, пожалуй, такая жестокость, против всего прочего он отрастил броню…

Санки со Шпигелева двора доехали до городских пастбищ. Сейчас это была огромная неровная равнина, покрытая снегом. Кучер проехал вперед, к ближайшему холмику, сошел с санок, взял лопату, раскидал снег и, свалив в яму продолговатый тюк, закидал его, заровнял, загладил снежный покров. Ночью еще навалит вершка полтора — и все, и лишь весной явится миру тело, хозяин может быть доволен. Можно ехать домой.

Но вышло совсем иначе.

Орман, Маликульмульк и Гриндель руками раскидали снег, Паррот светил им. И, когда показалось мертвое лицо старого Манчини, обрамленное кровавыми сосульками, сказал:

— Сейчас мы оставим это здесь, до утра. А утром, в шесть или семь, все втроем идем к его сиятельству. Предлагаю переночевать в аптеке, чтобы потом друг друга не дожидаться. Дети у родственников, я за них спокоен.

Опять перед Маликульмульком был взрослый, все решивший за младших. Опять Гриндель ни словом не возразил.

И попытка жалости бесстыдно провалилась.

* * *

— Я готов был убить тебя, братец, — сказал князь, выйдя к Маликульмульку в малиновом архалуке. — Куда ты поволок княгиню? С ума ты сбрел — в такое время, через реку?! И оставить ее одну в какой-то гадкой корчме?!

Он смотрел так сердито, что даже постоянно прищуренный левый глаз — и тот, казалось, вот-вот примется молнии метать.

— Так было угодно ее сиятельству…

— Угодно ее сиятельству! А у тебя головы на плечах уж вовсе не стало?! Твое счастье, что ты мне на глаза не попался! Сам теперь пойдешь искать большую надежную лодку, чтобы княгиню сюда переправить! Сам! А как сани с лошадьми вызволять прикажешь?

— Вчера лодочник сказал — через неделю лед такой встанет, что пушечным ядром не прошибешь.

Князь подошел к окну.

— Да лед и теперь уж есть. Как лодка сквозь него проломится? Ну, заварил ты кашу!

— Так было угодно ее сиятельству, — вдругорядь буркнул, глядя в пол, Маликульмульк. — Ваше сиятельство, я знаю, кто выкрал скрипку. Там, за дверью, профессор Дерптского университета господин Паррот и будущий хозяин аптеки Слона господин Гриндель. Мы все вместе разгадали эту загадку и можем назвать имя главного вора…

— Что ты такое несешь? Дерптский профессор, какой-то аптекарь и ты — поймали вора?

— Ваше сиятельство, позвольте доложить…

— Помолчи.

Князь прошелся взад-вперед по гостиной, играя витым золотым поясом архалука.

— Ладно, будь по-твоему, — сказал он. — Ступай на поварню, вели накрывать завтрак на четыре куверта… больше ты никого с собой не приволок, никаких докторишек, соборных проповедников, бродячих акробатов?.. Ступай.

И ушел в спальню.

Минут двадцать спустя все четверо уже сидели за столом.

— Кушанье у нас простое, русское, — говорил Голицын, гордясь своей безупречной немецкой речью. — Оладьи едим жирные, с вареньями, с медом. Крыжовенное варенье княгиня сама варить изволила, это посложнее всякой химии. Блины печем с припеками. Гречневые мой Трофим начиняет рублеными яйцами, крупичатые — снетками, а может испечь и розовые крупичатые — со свеклой. Сейчас их начнут приносить — горячие, прямо со сковородки. Чай пьем с ромом и сливками. Надо ж вам знать, что такое русская еда.

— Могу ли я в ожидании блинов говорить с вами о деле? — спросил Паррот.

— Извольте.

— Ваше сиятельство, вы человек военный, вряд ли я испорчу вам аппетит, если начну с трупа.

— Труп на завтрак — это очень мило, — заметил князь. — Отстал я от новых светских обычаев, молодые люди, отстал. Хорошо, что ее сиятельство не с нами, а в дикой корчме, куда вы ее вчера так успешно завезли. Она бы много чего сказала о таком деликатесе.

И он усмехнулся, показывая всем видом: ну, я вас слушаю, господа авантюристы.

— Труп лежит на краю городского выгона, присыпанный снегом, мы воткнули ветку, и найти его будет легко, если кто-то из нас поедет вместе с полицейскими служителями. Это — так называемый отец Никколо Манчини, — начал Паррот.

— Он что же, не отец мальчику? — удивился князь.

— Родственник, и то не близкий. А за отца себя очень ловко выдавал в немецких княжествах, пользуясь тем, что мальчик говорит лишь по-итальянски. Все считали его отцом, и потому никто не заподозрил его в преступлении. Один только господин Крылов, знающий по-итальянски, сумел разобраться в этой интриге — артисты разговаривали при нем о своих делах, уверенные, что в здешних краях никто их не поймет.

Голицын с интересом посмотрел на Маликульмулька. А Маликульмульк — с не меньшим интересом на Паррота.

Степан и другой лакей-любимчик, Ванюшка, стали вносить блюда с первыми оладьями и блинами. Тут бы и вывалить себе на тарелку полстопки, хотя бы вершка два для начала, полить медом, добавить большую ложку сметаны, так нет же!

— Ну-ка, братец, докладывай! — по-русски велел князь.

И как прикажете докладывать с набитым ртом?

— Я думаю, дело было так, — начал он по-немецки. — После выступлений в Доме Черноголовых к старому Манчини явился Шпигель и предложил за скрипку немалые деньги. Скрипка же принадлежала маркизу ди Негри и была дана лишь на время. Может, Манчини со Шпигелем действительно были знакомы в молодости, теперь мы правды уже не узнаем. Манчини видел, что мальчик тяжело болен и скоро не сможет зарабатывать деньги. А когда он умрет — скрипку придется вернуть маркизу ди Негри. Скорее всего, Манчини уже давно обдумывал, как бы безнаказанно продать инструмент. Поэтому он всюду толковал о демонических способностях маркиза и об адской сущности скрипки. И тут подвернулся удобный случай. Если скрипку украдут прямо в Рижском замке, во время приема у лифляндского генерал-губернатора, — это становится известно всей Европе, и уже не придется ничего объяснять маркизу.

— Сукин сын, — по-русски выразился князь. Гриндель посмотрел на него озадаченно, а Паррот, похоже, понял.

— Основу плана он составил заранее, — продолжал Маликульмульк. — Доказательство — он взял с собой и ром для Баретти, и средство для Никколо, от которого мальчик, как все утверждали, заснул и спал, сидя на стуле. Но оно, сдается, было вовсе не снотворным.

— Средства для сердца могут оказывать различное действие, все зависит от дозы, — вставил Давид Иероним. — Я знаю, что мальчику давали очень сильные лекарства, я видел рецепты, но десяток лишних капель — и больной в полуобморочном состоянии. Манчини, наверно, столкнулся с этим, нечаянно или по глупости увеличив дозу, а потом понял, что ошибка может пригодиться. Мальчик не дремал, сидя на стуле, как сказали певцы, мальчику было очень плохо…

— А когда Манчини приехал в Рижский замок, когда оказался в галерее Южного двора, то понял, как осуществить план. Он заметил в углу ящик и решил его использовать. Этот ход его мысли мне подсказала ее сиятельство — Манчини знал, что Никколо после приема будет слаб и расстроен пропажей скрипки, и очень удобно будет усадить его на ящик. Тогда он, закутанный в шубу с поднятым воротником, не заметит, как старик что-то добывает из щели между ящиком и стеной. Но рисковать драгоценной скрипкой Гварнери дель Джезу он не хотел. Сразу после концерта он отдал фляжку с ромом Баретти — по крайней мере, это было бы логично. И приступил к исполнению своего замысла. Сперва он убедился, что Никколо сидит на стуле в полуобморочном состоянии и не может ни во что вмешаться. Потом перебежал со скрипкой в комнату, отведенную для квартета. Там он сунул скрипку маркиза ди Негри в футляр Баретти, а скрипку Баретти прихватил с собой. Неизвестно, был ли при этом покойный скрипач, а если был — понял ли он, что происходит. Судя по тому, что Баретти убили, что-то он все же знал. Может быть, подмена совершена с его ведома, напился он для создания видимости своей непричастности, а потом требовал от Манчини денег — клянусь, не знаю. Может, это так, а может, и не так. Правды уже никто не скажет, — горестно завершил этот пассаж Маликульмульк.

Стопки блинов таяли прямо на глазах…

— Ты говори, говори, — напомнил князь.

— Да, ваше сиятельство. Манчини с дешевой скрипкой Баретти спустился в галерею. Он подтащил ящик поближе к двери и спрятал туда скрипку. Затем он поднялся наверх и приступил к завершающей части плана. Он в присутствии Риенци и Сильвани открыл спрятанный за шубами пустой футляр и разыграл трагическую сцену. Квартет к тому времени уже уехал, да его и никто не подозревал — ведь старый Манчини утверждал, что после отъезда квартета видел скрипку, держал ее в руках. Суматоха была такова, что никто не догадался его проверить. Скрипку искали по всем гостиным, едва ли не обыскивали гостей, наконец стало ясно, что ее в замке нет. Манчини с Никколо уезжали последними. Манчини сказал, что хочет дождаться экипажа на свежем воздухе — это было бы полезно для Никколо. На самом деле он хотел усадить мальчика на ящик, стоявший не вплотную к стене, потихоньку за его спиной достать оттуда скрипку Баретти и переложить в футляр. Но впопыхах он выронил кусок канифоли. Скрипка работы Гварнери тем временем благополучно оказалась в гостинице «Лондон». Ждал ли Шпигель там? Забрал ли он ее у пьяного Баретти? Как Манчини вернул Баретти его скрипку? Не знаю и знать не хочу.

— Судя по тому, что Баретти спаивали, а потом попросту убили, так оно и было — в гостинице его перехватил Шпигель, — сказал Давид Иероним. — И он мог узнать Шпигеля. А поскольку господин Крылов своими расспросами сильно обеспокоил итальянцев, старый Манчини решил, что лучше бы вовремя от скрипача избавиться…

— Кто такой Шпигель? — спросил князь.

— Владелец картежной фабрики, — ответил Паррот. — Бывший лакей, до сих пор исполняющий тайные деликатные поручения своего господина. А господин этот — лифляндский помещик фон Либгард, известный тем, что собирает всякие редкости. Господин Струве, которого мы этой ночью вытащили из постели, утверждает, что был посредником при покупке заспиртованного двухголового младенца. Фон Либгард в молодости путешествовал и покупал всякие диковины во Франции и Италии, с чего началась его коллекция. Но потом он осел в Лифляндии и, по слухам, стал скупать ворованное. Еще до того, как ваше сиятельство получили это назначение, в Риге было несколько загадочных краж — пропадали дорогие и редкие предметы, две китайские вазы неслыханной цены, какие-то картины. Не удивлюсь, если они найдутся у этого коллекционера.

— Мы думали, на скрипку польстился какой-нибудь знатный дилетант, меломан, — добавил Гриндель. — Но она сейчас наверняка лежит где-то между посохом Моисея и двуглавым младенцем.

— Отсюда и ошибка господина Крылова. Он думал, будто скрипка — у курляндца, барона фон дер Лауниц. И на этом основании выстроил целое сооружение. Да еще Брискорн с госпожой Залесской во время приема забрались в башню Святого духа, а кто из них кого туда привел — спросите у Амура, — усмехнулся Паррот. — Там дама обронила шелковую розочку, из-за которой господин Крылов и мы также пошли по неверному следу.

— Но ведь потом барышня Сумарокова слышала их разговор в башне, и разговор двусмысленный, — напомнил Гриндель. — Там было слишком легко ошибиться!

— Барышня Сумарокова, как все юные барышни, слышала то, что хотела слышать, а важные слова о фрау Граве пролетели мимо ее милых ушек, как весенний ветерок. А там ведь разговор был не столько о любви, сколько о том, как помочь фрау Граве. Если бы господин Брискорн был с нашим другом откровеннее, то господин Крылов не тратил бы время на ложную гипотезу и старый Манчини остался бы жив. Давид Иероним, передайте-ка мне сливочник.

— Как вышло, что его убили? — спросил князь.

— Решив, что господин Крылов знает слишком много, он забрал все деньги, заработанные Никколо Манчини, и убежал к Шпигелю, чтобы тот помог ему скрыться из Риги. А Шпигелю совершенно не был нужен человек, который уже сделал все, что мог, знает, как был убит Баретти, и с перепугу предъявляет какие-то требования. Ваше сиятельство, распорядитесь вызвать к себе частного пристава, который занимается этим делом. Мы, все трое, охотно ему все расскажем и покажем, где лежит труп.

Маликульмулька в столовой более не было — он сказал: «С меня хватит!» — и явился Косолапый Жанно. Обжора умел защитить свои интересы — он наконец-то вовремя дал знак вошедшему Степану и заполучил к себе на тарелку полтора фунта крупичатых блинов. Это было подлинное счастье. Если бы он мог — обратился бы в муху, в комарика и спрятался в складках разорванных блинов, и не слышать больше ничего, ни умных речей Паррота, ни веселых примечаний Гринделя. Речь шла о подробностях этой истории, а подробности ему были известны, и неудивительно, что блины их затмили. И только обещание князя устроить примирение с Брискорном заставило его на секунду отвлечься от блинов.

Потом он обнаружил, что мед, слишком жадно захваченный куском оладьи, сорвался и пролился на фрак. Он подхватил этот мед пальцем и облизал палец. Ему было все равно — видят это, не видят… Он устал, а впереди был трудный день.

В канцелярии сильно удивились явлению начальника — все знали, что князь им сильно недоволен, и вдруг господин Крылов является как ни в чем не бывало, требует жалобу от рабочих, которую сам же и утащил в кабинет к князю, требует, чтобы поискали по архивам, нет ли жалоб на Управу благочиния и нераскрытые кражи дорогих картин, требует также, чтобы послали курьера к эльтермену рижских перевозчиков — срочно требуется самая большая лодка!

Таким подчиненные видели его очень редко.

А он всего лишь хотел поскорее избавиться от своих забот и спрятаться в обеденном зале «Петербурга», чтобы не видеть более ни Паррота, ни Гринделя, ни князя. Зайти осведомиться о здоровье Никколо Манчини — и то как-нибудь позже…

Старик был прав — скрипка непременно должна была забрать чью-то жизнь. Но скрипка не дура, она знает, кто повинен в смерти за свои проказы. Она лежит сейчас в глупейшем обществе диковин, драгоценная скрипка работы Гварнери дель Джезу, и ждет: когда же освободят? Она сделала все, что могла, она выдала двух преступников, а теперь отдыхает и ждет… ей тоже нужен отдых и долгий сон, чтобы ощутить в себе музыку, но ей-то легче!..

И все, что делалось в этот день: беседы с сыщиками, поездка на городской выгон, торжественное опознание тела, ссора с эльтерменом перевозчиков, снаряжение экспедиции за княгиней — все это, как ни странно, почти не нарушало сна души. Ходил, говорил, даже кричал Косолапый Жанно — а для философа Маликульмулька эта история завершилась, и он мечтал об одном: спрятаться, забыть, заснуть.

В свое жилище он приехал довольно поздно. Маленькая комнатка была жарко натоплена — хозяева дров не жалели, да и коли послал Господь в постояльцы начальника генерал-губернаторской канцелярии — станешь ли его морозить?

Косолапый Жанно стал быстро раздеваться, все кидал на пол. Наконец стащил чулки — и ощутил блаженство. Лежать, как огромный младенец, на постели, широко расставив колени, закрыв глаза, и подлинно быть младенцем, который не стесняется наготы и преспокойно пачкает пеленки при всех, — это ли не утешение, это ли не возвращение к подлинной сути? Что бы ни толковал Паррот…

В тридцать три года рано сдаваться своей усталости, выбрасывая белый простынный флаг, но это им рано, деловитым немцам, умеющим распределить жизненные силы на семьдесят или более лет. У русского человека вот не вышло. Подросток сгоряча взвалил на себя чересчур взрослую ношу и надорвался…

Остается одно спасение — отступление. Пятиться назад, словно в реке, вопреки течению, и вернуться на исходные позиции — в пеленки. Быть ленивым толстокожим младенцем и спать, спать, спать…

Сон-спаситель дразнил — то спутает мысленные картинки, создаст из них какие-то новые сущности, то вмиг все разрушит и вытолкнет туда, где приходится думать связно. Косолапый Жанно знал, что это ненадолго, просто надо натянуть на себя одеяло, сон любит гнездиться под одеялом. Но лень, лень!.. Вселенская какая-то лень, свинцовая лень, залившая все тело так, что и не пошевелиться. Тяжесть, которая каким-то чудом порождала ощущение блаженства и пустоты. Лень даже мысленно проиграть партию из какого-нибудь квартета Боккерини. Пусть не всю, пусть хоть начало.

На подоконнике лежала небольшая скрипка — отличная работа Ивана Батова, тогда еще совсем молоденького, но упрямого до чрезвычайности. Батов возился с каждым инструментом ровно столько, сколько инструмент требовал. Не Амати, не Гварнери дель Джезу, но сейчас он, сказывают, наловчился делать скрипки, не намного уступающие Гварнери. Отменное дерево, гибкий лак превосходного оттенка, не уступающий знаменитому лаку Страдивари, правильные изящные очертания — их теперь продают в столице, выдавая за итальянские.

Только эта любовь и осталась — скрипка, похожая на женщину, почти как у фон Димшица с его «Лукрецией».

Маликульмульк не думал, что встать будет так легко. Он босиком подошел к окошку, вынул из футляра скрипку, взял ее, как полагается, достал смычок. Еще в башне Святого духа он мог играть поздним вечером, стоя перед окошком. Там обстановка располагала, здесь, видимо, нет. Сам дом отрицал музыку — здесь слишком пахло вкусной жирной едой, а за стеной говорили о вещах простых и полезных — главным образом о деньгах.

Смычок повис в воздухе, боясь соприкосновения со струнами, боясь неприятного звука, который мог возникнуть — ведь сколько же дней его не канифолили? И он пробыл в воздухе ровно два вздоха музыканта, после чего вернулся обратно в футляр.

Внутренний спор с Парротом не давал ему покоя. Ну да, подросток всегда окажется инструментом в руках хитреца или безумца. За доказательствами ходить недалеко. Но это — итог, додумается ли Паррот искать первопричину? Не додумается, ибо даже он не все на свете понимает.

Нет, не безумец Туманский, сам Туманский — ничто, тень, метафора в человеческом облике, явившаяся философу оттого, что философ ждал ее явления! Прошлое играет на нем, как на скрипке, мертвое прошлое… и пока звучит эта загробная мелодия, иных не будет, скрипка две мелодии зараз не исполняет…

Эпилог

Туманский стоял у дверей нового дома, что на углу Большой Конской и Сарайной. Рижане взялись за строительство всерьез — одноэтажные и двухэтажные домишки, ровесники Ливонской войны, зря занимали место в крепости, их сносили и ставили большие и удобные дома в три и четыре этажа, стараясь при этом хоть немного расширить улицы. Это новое здание, судя по отделке, принадлежало человеку богатому.

Маликульмульк издали заметил знакомую фигуру в черной шубе и шапке; заметил и даже замедлил шаг — непонятно было, здороваться, пройти ли мимо с независимым видом? Да и стыдно сделалось — попался, как дитя, в ловушку, расставленную городским сумасшедшим. Ведь так мог опозориться, если бы не Паррот!

К крыльцу подкатил экипаж — не наемный, собственный. Дверь отворилась, вышел господин в богатой шубе, повернул голову, посмотрел на Туманского свысока. И проследовал мимо, сел в экипаж, дверца захлопнулась, кони с шага перешли на рысь.

Бывший цензор рижской таможни остался стоять, как неприкаянный. Он даже не проводил взглядом экипаж.

Маликульмульк вздохнул — нужно было решиться. Что по этому поводу сказал бы Паррот? Подросток до конца дней своих доказывает своему неудачному прошлому, как он силен и свободен в настоящем. Взрослый человек имеет другие заботы, кроме как сражения на просторах своей памяти. Взрослый оставляет все это за спиной и живет дальше.

Если бы, прочитав безумный донос покойному императору, хоть кто-то из троих самозваных сыщиков догадался спросить, что за фон Либгард такой, возможно, старик Манчини остался бы жив. А так — получается, что адская скрипка именно его жизнь унесла. Но, может, есть в этом своя справедливость? Может, скрипка действительно долго выбирала, кого ей отправить на тот свет, гениального мальчика или жестокого старого хитреца? И оставила мальчика в живых?

Маликульмульк понял, что в мудрствованиях своих забрался в какие-то мистические сферы. А следовало миновать крыльцо, охраняемое Туманским, не перебегая на другую сторону улицы — это было бы уж вовсе нелепо.

Маликульмульк достал кошелек и вынул оттуда двадцать фердингов — ровно столько, сколько надеялся получить Туманский от богатого бюргера. Он подошел, показал деньги, Федор Осипович протянул руку, монеты легли на ладонь.

Ни единого слова не прозвучало.

И Маликульмульк, почти не замедлив шага возле крыльца, пошел дальше — обычной своей медведистой развалочкой, самому себе одобрительно кивая: сейчас он поступил так, что Георг Фридрих Паррот остался бы доволен. Не дурацкая месть и не стыд, а просто — вот тебе, голодный бедолага, двадцать фердингов, два дня скромной жизни, и совесть моя чиста. Совесть чиста — и это главное…

Рига, 2008

Content

Трускиновская Далия Мееровна
СКРИПКА НЕКРОМАНТА

Глава 1. Рождественские заботы

Глава 2. Повеяло чертовщиной

Глава 3. Нежданный помощник

Глава 4. Новогодние подарки

Глава 5. По следу Брискорна

Глава 6. Некто Туманский

Глава 7. Итальянцы и итальянки

Глава 8. Справедливость

Эпилог