Матюхин Александр Александрович

Идеальность

Часть первая

19 октября 2019 г.

Вы знаете, как горит прошлое?

Я намереваюсь узнать. Сразу после похорон. Прости, мы были счастливы вместе, пусть и не долго.

Глава первая

Лера привыкла сверяться с сонником по утрам.

Сначала готовила завтрак — йогурт с бананом или овсяную кашу с ягодами, а иногда просто намазывала на прожаренный хлеб арахисовое масло. Затем заваривала кофе и брала с подоконника старый сонник (потрепанный, с отваливающимся корешком и с дыркой от сигареты на месте буквы «о»).

Ей часто снилась лесная поляна. На поляне, среди густой сочной травы, валялся раскрытый ноутбук, экран его покрылся мелкими каплями росы, из динамиков играла знакомая колыбельная — навязчивая мелодия, въевшаяся в подкорку сознания.

«Только месяц не спит, тихо в окошко глядит…»

Как же от нее избавиться?

Во сне Лера видела деревья, обступившие поляну плотным кольцом. Их силуэты напоминали силуэты людей — кривые, сутулые, широкоплечие, разные — и не вспомнить было, кто это, зачем собрались, чего ждут и почему молчаливо смотрят.

Ожидание вызывало трепетное болезненное чувство, от которого сводило живот. В этом повторяющемся сне её брали за запястье и знакомый голос шептал: «Валерия, милая моя, последний кадр, хорошо? Кричи изо всех сил, будто это самый лучший секс в твоей жизни. Мы договорились? Договорились? Не испорти ничего, пожалуйста»

А она уже тогда решила, что испортит.

Кофе был горячим, чуть горьковатым. Овсяная каша, как обычно, переваренная. Надо бы купить свежее молоко, но для этого придется выходить из дома. Лера не любила утро и патоку солнечного света, разъедающую глаза. Фобия из прошлого. Предпочитала ночные покупки, сразу после рабочей смены на складе торговой компании. Ночью в магазинах пусто, тихо и не так ярко. Идеальное время, чтобы не сойти с ума.

Она неторопливо читала информацию об обручальном кольце (буква «о», 199-215 стр., непослушные жирные листики, которые сложно было быстро листать), когда завибрировал телефон.

Обычно в это время ей звонила мама. Маме скоро исполнялось шестьдесят три, её мучила бессонница, по ночам она вязала и смотрела бесконечные новости, а часов в семь набирала младшую дочь, чтобы пересказать последние события, творящиеся в мире. Теракты, происшествия, визиты одних президентов к другим, результаты футбольных матчей, кассовые сборы очередного супергеройского фильма — менялись имена и цифры, но не суть новостных лент. Очень редко она звонила по другим причинам: просила помириться с папой (не будет этого никогда!) Или жаловалась на то, что среди ночи к её дому снова приходила Настя и заглядывала в окна. От Насти спасали молитвы и святая вода (а еще таблетки, но мама пила их редко, потому что не доверяла современной медицине).

− Доброе утро, — Лера взяла трубку, прислонила к плечу ухом.

За окном накрапывал октябрьский дождь — прекрасная погода, гармонирующая с Лериным настроением.

− Какое же доброе… — голос у мамы был тихий, сбивчивый, непривычный. — Ты новости еще не смотрела?

− У меня нет телевизора, мам.

− А интернет? Ты новости в интернете не читаешь? Посмотри скорее…

− Что-то случилось? — Лера отложила сонник, загнув уголок страницы на нужном месте. Выдохнула. — с папой?

Почему-то каждую неприятную новость она ассоциировала с отцом. Казалось бы, не общались толком много лет, но случись что — мысли сразу сворачивали к нему. Глыба семьи, центр притяжения, иначе никак.

− С папой всё в порядке, − пробормотала мама. — Денис умер.

Она замолчала, видимо ожидая, что Лера как-нибудь отреагирует. А Лера не могла отреагировать. У нее перехватило дыхание.

− Денис, который муж твоей сестры, − подытожила мама. — Представляешь? Тридцать четыре года. Молодой еще совсем. Вот уж не ожидала. Здоровый был, бегал, качался, что там еще? Никогда бы не подумала, чтобы… бедная ната. Счастливая семья, и тут вдруг раз, и… вы, конечно, не общались… но ты же знаешь, я должна была позвонить, одна семья все же, близкие люди…

− Мам, − перебила Лера, кое-как справляясь с голосом. — Я позже перезвоню. Мне надо посмотреть в новостях, хорошо? А у меня с телефона… мне надо отключиться. Я позже, обещаю. Не обижайся.

− Как же так… — сказала мама негромко, будто не слышала. — Бедная девочка, такое горе. Что же за проклятье такое на вас, доченьки мои…

Лера оборвала связь. Город за окном ещё спал. Вялое осеннее солнце только-только начало продираться сквозь тучи.

Полезла в интернет. Прочитала новость, промелькнувшую в лентах местных новостных агрегаторов.

Сухо и кратко: Денис Попов, тридцать четыре года, предприниматель, найдем мертвым утром в двух кварталах от своего дома. Следов насильственной смерти не обнаружено. Основная версия: сердечный приступ на утренней пробежке.

Денис вышел утром из дома, одетый в шорты и футболку. Моросил дождь — колючий и холодный. Еще не взошло солнце, было серо и по-осеннему тоскливо. Как говорится, в такую погоду бегают только отъявленные негодяи и «зожники». И вот он бежал, делал паузы, переходил на шаг, снова бежал, сверялся с трекером на запястье — модным, японским, дорогим трекером, который отмерял пульс, считал километраж, подгружал маршрут, а ещё подавал сигналы, когда следовало отдохнуть или выпить воды и даже как часто надо дышать. Модная штука, которая не умела одного — предсказывать сердечный приступ.

А потом денис упал в двух кварталах от дома и умер. Дождь капал ему на лицо, попадал на глаза и на губы. Или, может, денис лежал на животе, и капли стучали по его затылку. Надо бы найти фотографии, сохранить на флешку, ставить закладки на память, для прошлого.

Лера моргнула и поняла, что сидит без движения уже несколько минут. Занемела рука, держащая кружку с кофе на полпути ко рту. Под кожей бегали болезненные мурашки.

Второй рукой Лера неосознанно брала из сахарницы кубики рафинада и складывала их в кучку на краю стола. Наверняка для того, чтобы потом убрать в карман халата, как делала это много лет назад, ещё до лечения в психоневрологическом диспансере.

Чертыхнулась. Отставила кружку и сделала несколько кругов по кухне.

Это как же — умер? Денис, здоровяк и спортсмен, рубаха-парень, жизнерадостный и пробивной, целеустремленный, болтливый… сколько там еще хороших эпитетов Лера могла накидать?.. Нежный, ласковый, тихий, мягкий, близкий.

Бесконечно близкий.

Весной восемнадцатого года она впервые встретила Дениса на пробежке.

Он бежал навстречу — одетый в шорты и куртку, в зеленых кроссовках, которые ярко выделялись в дождливой серости утра. Капюшон был накинут на голову, изнутри тянулись проводки наушников, которые исчезали в нагрудном кармашке. Лера, задумавшись о своем, не обратила на бегуна внимания, пока он не остановился и не окликнул её.

− Лера?

Обернулась, узнала. Муж старшей сестры. Виделись несколько раз.

Денис снял капюшон, отковырнул левый наушник и, улыбнувшись, помахал рукой.

− Не знал, что ты здесь бегаешь.

Лера вспомнила, что считала Дениса слишком болтливым. Он продолжил:

— А ты почему здесь? Ты же вроде живешь…

− Четыре километра по прямой, в многоэтажках. Для бегуна недалеко.

− Угу. Нарезаешь круги, значит. Ни свет, ни заря. — Денис убрал руки в карманы шорт, оттопырив большие пальцы. — прикольно, да? Я про бег. Вычищает всю гадость из организма. Никогда не чувствую себя настолько здоровым, как во время бега.

− Я тоже.

− Выглядишь отлично. Намного лучше, чем… ну, несколько лет назад. Помню тебя, когда приходила на юбилей Василия Ильича.

− Папа был не слишком рад меня видеть… а ты сама тактичность.

− Я ведь серьезно, − сказал Денис. — По твоей жизни можно написать диссертацию. Как вляпаться во все грехи мира и потом выкарабкаться с высоко поднятой головой.

− Не сказала бы, что это именно так и выглядит. Лучше бы не вляпывалась.

− Но зато есть о чем вспомнить! — Денис громко рассмеялся, бросил взгляд на часы. — В полукилометре отсюда есть пончиковая. Убийца здоровья. Ни за что не поверю, что ты там ни разу не была.

− Я не ем мучного и не пью кофе.

− Если это завуалированный способ отказать пойти со мной на завтрак, то я пойму.

− Нет, всё нормально. Просто стараюсь держать себя в норме. Сам же видел, какой я была… − Лера надула щеки. — на десять килограммов больше, на сто тысяч тонн страшнее. Там можно позавтракать чем-нибудь кроме пончиков?

− Обижаешь. Лучший омлет в районе. И компот.

В пончиковой в семь утра было пусто и тихо. Заспанный продавец за стойкой еще не успел включить панель с рекламой, по экрану бегала полоса загрузки «windows». Лера заказала яичницу с салатом без майонеза и холодный чай, Денис скупил половину утреннего меню, включающее овсяную кашу, омлет, кофе, печенье и, конечно, пончики, густо присыпанные сахарной пудрой.

− Большой человек должен есть много, − сообщил Денис, усаживаясь на диване за столик, напротив Леры. − Взял выходной на работе, перевожу дух. А Ната в командировке. Чтобы ты не подумала лишнего.

− Я и не подумала.

− А ты где работаешь? Время не поджимает?

− В ночную смену. Веду учет товара на складах одной фирмы. Принимаю груз, сверяю, переупаковываю. С восьми вечера до пяти утра. Или иногда раньше. Зависит от степени загруженности.

− Я бы так не смог. Не спать по ночам — это с ума сойти можно.

− Ага. Я и сошла, только немного раньше.

Денис фыркнул:

− Ты, это, предупреждай, если включаешь самоиронию. Я понятия не имею, как реагировать.

− Все нормально. Если бы ты пошутил о моем состоянии лет пять назад — я бы стала биться в истерике, обижаться, плеваться, царапаться и всё такое. Мне бы запихнули горсть таблеток в рот, чтобы успокоить. А сейчас ничего страшного. Лера из прошлого заперта где-то в области ребер. Я вполне адекватный человек.

− Чем докажешь?

− Спроси что-нибудь про мое прошлое.

− Если что, не кусаться, хорошо? У меня таблеток под рукой нет.

Официант принес омлет и яичницу. Денис взял нож, задумчиво провел лезвием по подбородку. Звуке лезвия по щетине неожиданно понравился Лере. Она поймала себя на мысли, что хочет услышать его еще раз.

− Ну, скажем, есть у меня один вопрос, − Продолжил Денис. — Не сочти за грубость.

− Когда так говорят, у людей не остается выбора. Но ты не стесняйся, жги. Мы же почти родственники.

Он усмехнулся.

− В общем, слушай. Я же правильно понимаю, что ты снималась в домашнем порно? Всякие модные темы, вроде случайного секса на кухне или в ванной, всё на обычную камеру телефона, за деньги. Как тебя угораздило? То есть, как это вообще бывает в жизни, что человек вдруг решает сниматься в порно?

− А ты смотрел, да? Со мной смотрел?

Денис покраснел, продолжая водить кончиком ножа по щетине.

− Как все, − сказал он, не отводя взгляда.

− Ага, весь интернет, наверное, перекопал.

Лера не злилась. Бывает так, что некоторые эпизоды из прошлого со временем перестают быть реальными, стираются, превращаются в интересные истории, которые можно рассказывать друзьям на вечеринках. Иногда они даже кажутся смешными. Настоящего в них не остается. Если постараться, то можно всю свою жизнь превратить в такую вот историю. Лера очень старалась.

− Я думала, вопрос будет сложнее.

− Мы же не в викторину играем, − Денис принялся за омлет.

− Если кратко, − сказала Лера. — У меня была сексуальная зависимость. Я хотела заниматься сексом постоянно, неважно с кем и когда. В какой-то момент мне стали нужны деньги, а один знакомый посоветовал попробовать сняться в домашнем порно. Ничего страшного в этом нет. Сначала я занималась сексом с приятелем из клуба. Зажигаешь с ним пару часов на камеру и зарабатываешь. Никто никого не заставляет. Потом стала сниматься с партнерами. Тоже все лайтово, по договоренности. Не хочешь анал или групповуху — не настаивают. Иногда развлекалась на независимых площадках, за токены. Разные штуки типа горлового минета или сквирта. Знаешь, за что платят больше всего? За мастурбацию и общение. Никогда не могла этого понять. Сидят задроты по ту сторону экрана и кидают тебе деньги просто за то, что ты лопочешь ему какую-то чушь на вебку.

Она с удовольствием поймала его взгляд. Чисто мужской — смесь похоти, желания и небрежного отвращения. Такого эффекта и добивалась, раз уж он спросил.

− Блин, не знаю, сочувствовать или нет, − ответил Денис после некоторой паузы. — Надеюсь, вылечилась от зависимости? Не снимаешься сейчас?

Лера неопределенно пожала плечами.

− Иногда накатывает, знаешь… это как алкоголизм или курение. Нельзя избавиться от вредной привычки сразу и навсегда. Но та Лера в прошлом. Сейчас перед тобой другая. Как говорит один мой хороший друг — новая версия Леры сильная и не трусливая.

— А старая версия?

— Она была задирой и скандалисткой, могла совершать кучу идиотских поступков, но при этом очень боялась последствий и не отвечала за свои слова. Наверное, поэтому и проиграла.

— Ты как будто говоришь о дух разных людях.

— Так и есть, — ответила Лера.

Денис кивнул. Сразу же после омлета он принялся за кашу, запивая кофе из большого стаканчика. Наверняка местный кофе был далеко не лучшим в районе, Лере даже захотелось его попробовать, чтобы убедиться. Вместо этого она сделала глоток холодного чая.

— Я одного понять не могу, — сказал Денис. — Если позволишь… почему тебе нужны были деньги? Ты же не из бедной семьи. У вас отец… ну, он каждой дочери дом построил рядом со своим в «Эльдорадо». Деньги водятся, я-то знаю.

— А тебе разве ничего больше не рассказывали о Лере из прошлого?

— О тебе не принято разговаривать в семье. Так, обрывками. Захотелось быть сильной и независимой? Юное бунтарство?

− Вряд ли я приукрашу, если скажу, что была тогда мелкой и наивной дурочкой. Шестнадцать лет, отрывалась по полной и вообще не думала головой. Когда папа затеял строительство домов, я ужасно разозлилась и настояла на том, что буду жить на съемной квартире в городе. Он все равно купил участок, но до сих пор ничего не построил. Пыталась поступить в музыкальное училище на бюджет, потом работала в разных местах. Потом начались проблемы с алкоголем, наркотиками и сексом. Дальше ты почти наверняка знаешь. Семейная легенда про среднюю сестру, пошедшую против традиций семьи.

Денис закончил с кашей и принялся за пончики со сгущенкой.

− Слышал официальную версию о том, как ты занялась активным саморазрушением. Пару наших встреч это подтвердили. А сейчас смотрю на тебя и гадаю, так ли это было на самом деле? Может, у вас еще одна сестра есть? Типа, близнец и все такое.

− И мы ее убили и закопали, − ухмыльнулась Лера. — Теперь моя очередь задавать вопрос.

− Погоди. Я-то не просил проверять меня на адекватность.

− Ага. Ты в семь утра пригласил девушку на завтрак, встретив её на пробежке. А жена вообще неизвестно где.

− Во-первых, ты практически моя родственница. Во-вторых, я тебя знаю уже больше пяти лет.

− Сколько же раз мы с тобой вот так вот запросто общались за это время?

Денис пожал плечами:

− Раза… два? Ты же была у нас на свадьбе?

− Нет. Я лежала в психушке. Но приглашение получила, спасибо.

− Сдаюсь. Это нехорошо. Живем в четырёх километрах друг от друга — и ни разу не общались. Так не делается.

− Тогда вот мой вопрос, − сказала лера. — А что тебе Ната про меня рассказывала?

Денис задумался.

− Ничего особенного, − ответил он. — Я уже все рассказал. Ты изгой, ушла из семьи. Мама иногда переживает, особенно на праздники, когда выпьет. Обсуждает твою умершую дочь и просит отца помириться.

— А он?

— Он у вас гордый.

Они разговаривали около часа, заказав повторно кофе и чай, потом еще чай и кофе. Пончиковая заполнилась утренними посетителями. Лера отметила, что давно не проводила время за разговорами. Её единственными собеседниками сейчас оставались мать и брат — каждый на своей волне, замкнутые внутри собственных миров.

Люди вообще странные существа. Они собираются в стаи, жить не могут в одиночестве, но при этом отчаянно желают нарастить вокруг себя скорлупу и никого не пускать внутрь. Только людям свойственно приходить в шумную забегаловку, чтобы побыть наедине с самими собой. Только люди заводят миллион знакомств в социальных сетях и закрывают аккаунты от всех, кроме самых-самых доверенных лиц. А тех, кто не стесняется быть открытым, кто разломал скорлупу — стесняются, боятся и даже презирают.

Когда они с Денисом вышли из кафе, скомкано попрощались и разошлись, Лера тут же захотела встретиться снова. И это было естественное желание.

Через несколько дней она столкнулась с Денисом на велодорожке. Не сказать, чтобы случайно. Но и не специально. Хотелось думать, что так и должно быть.

Лера остановилась, смущенно улыбнувшись, и предложила позавтракать вместе.

Денис не отказался. С тех пор он вообще никогда ни от чего не отказывался.

…Лера выплакалась минут за десять. Достала пузырек успокаивающего, высыпала три пилюли (по рецепту положено было пить одну в день, но сейчас-то какая разница?), проглотила, запив остывающим кофе. Взяла со стола пару кубиков сахара и как есть, в ночном халате и тапочках, вышла из квартиры.

В старом подъезде на всех этажах воняло мочой. Сквозь замызганные, покрытые паутиной окошки на лестничных пролетах тянуло холодом. Кто-то привязал к батарее около почтовых ящиков велосипед, и у этого велосипеда уже не было переднего колеса.

Лера вышла на улицу, под осенний ветер и накрапывающий дождь. Лето боролось с осенью, упорно отстаивая периметр. Впрочем, осталось недолго. Вокруг шумели деревья, район был хорошо засажен еще с конца прошлого века — панельные пятиэтажки летом тонули в зелени, а сейчас были завалены гниющими листьями. Через дорогу раскинулась небольшая и неухоженная парковая зона, где чуть ли не раз в месяц находили очередного окочурившегося наркомана. В этой же парковой зоне, ближе к обочине дороги, раскинулись ларьки с шаурмой, сигаретами, газетами. Лера направилась туда.

Знакомый продавец дал ей в долг пачку сигарет и зажигалку. Лера тут же закурила, прикрыв глаза от краткого удовольствия. Попыталась понять, от чего ей прямо сейчас стало вдруг лучше — таблетки подействовали или никотин заставил выбросить очередную порцию дофамина? Возможно, и то и другое.

− Я в заднице, − сказала Лера самой себе.

В кармане завибрировал телефон. Лера выудила его и увидела на экране лицо Дениса. Он улыбался на этой фотографии: уверенный, молодой, чуть небритый. В черных очках отражалась лера — если приглядеться.

Номер был рабочий. Денис не звонил ей с домашнего, а рабочий телефон не приносил домой. Он оставлял его в машине. В багажнике. В аптечной коробке. В офисном портфеле.

А где лежал телефон сейчас?

Соединение.

− Алло?

В трубке молчали.

− Алло? — переспросила Лера, чувствуя, как холодеет в затылке. — Кто это? Ответьте. Это по работе? Алло?

Связь оборвалась. Лера несколько секунд разглядывала погасший экран, на котором распустилось несколько капель дождя.

Когда она перезвонила, телефон Дениса был уже отключен.

Глава вторая

В салоне автомобиля было душно, но зябко. Не работал кондиционер. Зато жарил подогрев сидений.

— Я сдохну где-нибудь на обочине дороги, как настоящий контркультурщик, — сказал Пашка.

Он развалился на заднем сиденье и, приоткрыв окно наполовину, курил. Судя по запаху — самокрутку с каким-то дорогим табаком. Пашка презирал сигареты (особенно электронные), точно также как презирал готовый фарш, молотый кофе и презервативы — про последнее Лера знала особенно хорошо.

Одет Пашка был в потертую камуфляжную форму, со значками на груди («За любовь и верность», «Против войны», «Панки живы!»), с выцветшей георгиевской ленточкой, приколотой к нагрудному кармашку. Пашка старательно поддерживал образ матёрого и видавшего виды мужика, того самого, который ходил на медведя с голыми руками, отлично разбирался в оружии и ориентировании на местности, сто раз перепрошел первую часть «Сталкера» и отлично подготовился к возможному апокалипсису. Образ ему шел, с оговорками.

Именно он, многолетний друг, единственный сейчас близкий человек, вытряхнул Леру из тесной коробки квартиры, уговорив съездить на похороны. Лера не хотела, да и не понимала — зачем ехать? Для чего? Но Пашка (всеведущий человек!) привел довод: вы были близкими людьми, настолько близкими, что он не простит, если не придешь. Впрочем, в загробную жизнь Пашка не верил, так что от его слов попахивало цинизмом.

Автомобиль тряхнуло на повороте, почти сразу пришлось объезжать перегородивший полдороги дряхлый ствол с гниющей шапкой листьев.

Лера вспомнила, как гуляла часто с Пашкой в лесу много лет назад. Почти сразу же после того, как выбралась из клиники и стала приучать себя жить обычной жизнью. Пашкина инициатива, кстати. Вправлять мозги и приводить в чувство он умел.

Каждую субботу в семь утра они выезжали из города в любую погоду — под проливным дождём или под палящим солнцем. Продирались сквозь тучи мошкары или отбивались от ветра. Тряслись от холода или изнывали от жары. Неизменно. Пашка называл эти походы «терапией» и терпеливо объяснял Лере нюансы прогулок по лесу, учил понимать местность, заставлял запоминать маршруты вокруг кооперативного посёлка, где стоял дачный дом её семьи, и не забывал напоминать, что это все ради ее же блага, чтобы вытащить из депрессии, понимаешь? Это лучше, чем сидеть без дела в своей квартирке и пялится в монитор. Пашка, как всегда, был прав.

— Тут налево, мать, — произнёс он.

Лера свернула, проехала через небольшой пролесок. Справа и слева растянулись железнодорожные пути. На кладбище можно было попасть только по этой грунтовой дороге, параллельно которой вилась вытоптанная сотнями ног тропинка.

Почти сразу за пролеском дорога заканчивалась — тянулись две колеи примятой травы. Еще через две сотни метров начиналась гравийная стоянка. Туда Лера и свернула.

− Автобуса еще нет, рановато, − сказал Пашка, щурясь от редких лучей солнца, пробившихся сквозь низкие серые облака. — Как думаешь, под дождь попадем?

Лера припарковалась и тоже закурила. За ночь уже высосала штук семь сигарет и выпила две чашки крепкого кофе. В пять утра забылась быстрым сном, когда не разобрать, где явь, а где грёзы, потом проснулась со знакомым ощущением безнадеги. Такое уже случалось раньше — и довольно часто — но нынешнее ощущение было самым сильным за год или даже два. Хотелось наглотаться таблеток и уйти в сновидения навсегда. Спасаясь от щемящего чувства, Лера выскочила на улицу и наворачивала километры на машине вокруг дома, пока не рассвело. Потом дозвонилась Паше и вывалила на него столько информации, сколько не вываливала, наверное, никогда. Он, стоит отдать должное, соображал быстро, втолковывал уверенно и как-то незаметно продавил решение ехать на похороны. Без него Лера бы не поехала.

− Я влипла, − сказала она, поглядывая на Пашку в зеркале заднего вида.

О, эта спасительная привычка делиться с другом проблемами.

Он пожал плечами и спросил:

− Насколько сильно?

− Трахалась с женатым парнем. Понимаешь, мы как кролики. Целый год.

Паша снова пожал плечами.

− Я не мастер утешать или вправлять мозги, да? Но я тебя хорошо знаю. После того, что случилось, трахайся с кем хочешь — никто не осудит.

Он имел в виду наркотики, депрессию, алкогольную зависимость, съемки в порно — длинный вонючий шлейф, тянущийся с две тысячи девятого года.

− Этот парень, с которым я встречалась, умер позавчера утром. Это Денис, про которого я рассказывала. Муж моей старшей сестры. Накуролесила, да? А потом мне позвонили с его рабочего телефона. И молчали в трубку.

Пашка неопределенно хмыкнул.

− Ты как каучуковый мячик, который бросили в комнату, полную стеклянной посуды, — сказал оен. — Я даже не знаю, жалеть тебя или нет.

− Не надо жалеть. Зачем ты меня вообще уговорил приехать?

Пашка пустил дым носом.

− Потому что вы родственники, − сказал он. — Не скажу, что вы дружно и тесно общались, но есть такой странный парадокс в этом мире: смерть объединяет и уравнивает. Сечёшь, о чем я? Когда ты валялась в клинике после смерти ребенка и нервного срыва, сестры приезжали к тебе. Когда Вика вляпалась в ту неприятную историю с мужем — вы тоже помогали. Всё закономерно. Круговорот родственников в природе.

− У тебя самокрутка с коноплей?

− Нет. Просто немного выпил рано утром. Не думал, что ты позвонишь. Но суть проста: как бы кто себя ни вел, на кладбище все едины. Скорбь и слезы на лицах, неторопливые движения, мысли о смерти. Вон, смотри, первые похоронные ласточки.

Он кивнул в сторону тропинки. Из-за кустарника показалась пешая процессия — несколько пожилых людей, одетых в черное, элегантное. Дальние родственники Дениса или вроде того.

− Они печальны, − продолжил Пашка, — потому что прожили долгую жизнь и понимают, что смерть близка. А чьи-то похороны — это еще один кирпич в их дороге на ту сторону.

− Ты меня вгонишь в ещё больший стресс.

— Моя дорогая, стресс — это реакция организма на что-то новое. Так что переживешь. Не в первый раз.

— Уж поверь, я постараюсь.

Лера вышла из салона, во влажную духоту осеннего утра. Свет был рассеянный, тяжелый, от него болели глаза. Ощущалось скорое начало грозы. Пожилые люди — две бабушки и дедушка — помахали ей. Лера ответила.

Невыносимо захотелось уехать. А ещё она поняла, что скоро увидит Дениса мертвым, в гробу.

В её воспоминаниях он застыл на пороге квартиры, посылая привычный, почти традиционный воздушный поцелуй на прощание. Кто же знал, что они действительно видятся в последний раз?

Пашка тоже выбрался на улицу, тяжело дыша, не выпуская из пухлых губ самокрутку. Когда-то Пашка был спортивного телосложения, «качок», мечта всех девчонок местного юридического института, холёный парень с модной стрижкой, умный и начитанный — на коне! Сейчас он мог соблазнить разве что библиотекарш. У него появилось пивное брюшко, нависающее над портупеей, постоянно краснели щеки, была одышка, а еще из горла то и дело вырывался хриплый кашель, как у туберкулезника. Острый ум, конечно, остался. Но кто его ценит в современном обществе?

− Напомни, когда ты забросил тренировки? — спросила Лера.

− Как только понял, что смысл жизни в другом, − ответил Паша. — Красивое тело не важно. Если хочешь, можно сдохнуть в любой момент. А ты все еще бегаешь по утрам?

− Иногда надоедает. Но стараюсь держать себя в тонусе.

− Смотри, − сказал Паша. — Главная процессия.

Из пролеска, громыхая, выкатил зеленый глазастый «ПАЗ». Следом за ним еще несколько машин. Лера увидела черный «Лексус» Дениса. Формально он принадлежал жене, но Денис любил хвалиться, что куплен «Лексус» был на его деньги. Теперь вот жизнь расставила все по местам.

«ПАЗ» с хрустом заехал на гравий, сделал полукруг, остановился боком к сторожке. Сразу началась какая-то размеренная, неторопливая суета. Из автомобилей высыпались люди — все в черном, траурном — рабочие вытаскивали гроб, кто-то выудил из автобуса стулья и понес их за забор с колючей проволокой, лавируя среди надгробных плит и крестов. Кто-то стал вынимать пластиковые букеты и венки, развевающиеся ленты с надписями. Похороны всегда чем-то напоминают свадьбы. Только никто никуда не торопится.

Лера, вытянув шею, пыталась разглядеть лицо Дениса в гробу. А затем увидела Нату и отца.

Ната была в строгом темном платье, в темных же очках и в перчатках. Выглядела изящно, как будто приехала сниматься в кино.

«Макияж подбирала полночи, − подумала Лера отстраненно. — Чтобы выглядеть идеально»

Ната медленно повернулась к Лере. Острый подбородок, тонкие губки, откорректированный замечательный носик. Лера взмахнула рукой, улыбнулась, хотя тут же поняла, настолько глупо и нелогично выглядят и взмах, и улыбка. Ната не отреагировала. Просто смотрела сквозь черные стекла очков, похожие на две ямы, заполненные грязью.

Конечно, это она звонила позавчерашним утром. Кто же ещё?

Ната знает, с кем Денис регулярно встречался. Она увидела переписки в социальных сетях и мессенджерах. Все эти «люблю», «когда встретимся», «соскучился». Фото, смайлики, копипасты… Денис не удалял истории из рабочего телефона, был слишком самоуверенным. Лера как-то пыталась его убедить, но Денис — о, непреклонный сердцеед — отшутился и убедил её, вечную паникершу, дующую на воду, что всё будет в порядке.

В копчике зародилась ноющая боль, перекинулась на позвоночник и стремительно взобралась к затылку. Лера отвернулась, не выдержав. Затряслись кисти рук — так всегда случалось, когда она нервничала. Подступающие приступы паники.

− Пойдем, − сказал Пашка. — Надо поздороваться и выразить скорбь.

− Я… не могу. Я не пойду. Посижу здесь, хорошо? — Лера открыла дверь автомобиля.

− Это неправильно, даже если будет тяжело.

− Ты не понимаешь.

— Прекрасно понимаю. Десять лет назад ты бы сбежала отсюда, поскуливая от испуга. Но сейчас ты взрослая и храбрая женщина. Так что переживешь. Некоторые момент в жизни нужно пережить.

Пашка всегда был такой — нудный и настойчивый. Вколачивал правильные слова, как гвозди в доску. За это Лера его и ценила. Подозревала даже, что без Пашки не стала бы такой, как сейчас.

Мимо Леры шли люди, которых вдруг оказалось невероятно много. Рядом вдруг оказалась младшая сестра Вика, худенькая, скуластая, с длинным носом, характерным для всей семьи. Года два они не виделись точно. Ещё одна оборванная родственная связь.

− Привет, сестрица, − сказала Вика, положив ладонь с тонкими пальцами Лере на плечо. — Грустно, не правда ли? Теперь мы снова втроем и без мужей. Как в старые добрые времена.

− У меня его никогда и не было, − брякнула Лера.

— Значит, ты умнее всех нас, — Вика ухмыльнулась. — Познакомишь с другом?

— Вы виделись. Это Пашка.

— Это Лера у тебя жила после смерти дочери? — Вика протянула руку, и Пашка ее пожал. — Точно, вспомнила. Потертая армейская куртка, как и десять лет назад. Что-то никогда не выходит из моды.

— Болтливость тоже всегда в моде, — не остался в долгу Пашка.

Вика хихикнула в кулак, оглядываясь по сторонам. Сказала:

— Вы были бы отличной парой. Оба острые на язык, дерзкие. Папа бы вас не понял совершенно… но я бы, наверное, даже приходила в гости.

У Вики был пунктик насчет семьи. Иначе и не назвать. Она, видимо исполняя роль младшей дочери, свято чтила традиции — ухаживала за стареющей матерью, навещала родителей каждые выходные, ездила с ними в загородный дом, собирала близких родственников на праздники. Даже Лера со своим бунтарским прошлым оставалась для нее членом семьи. Вика была единственной, кто каждый четверг навещал ее в психоневрологическом диспансере много лет назад.

— Бедная Ната, — сказала Вика. — Внезапная смерть — это всегда катастрофа. Хорошо хоть мой умер уже после развода. Не так обидно.

— Прозвучало максимально цинично, — заметил Пашка.

— Так и есть. Я вычеркнула его и семьи и из жизни. А потом он вычеркнул себя сам. − Вика ухмыльнулась. − Зато последний парень до сих пор просится обратно. Я его месяц назад выгнала, с вещами. Надоел. А он жениться хочет, представляете?

− А ты что?

Вика вздохнула, деликатно поджав губы, сказала:

− Я размышляю. Надо бы вернуть, конечно. Хотя бы ненадолго. Секса хочется нормального и ещё домашнего тепла… Нате, на самом деле, повезло. Сколько они прожили вместе? Лет восемь, кажется. Не добрались до серьёзного кризиса отношений. Самый сок — конфеты, цветы, трахались, наверное, как кролики. А потом — раз — и можно нового мужа искать, без хлопот и забот.

От неё разило алкоголем. Лера вспомнила, что сестра пристрастилась к выпивке сразу после развода. Вроде бы где-то лечилась, но не особо успешно. Хотела ли вообще вылечиться? Может быть и нет.

− Такой молодой, а уже проблемы с сердцем, − продолжила Вика, задумчиво. — Странно это. Совсем о себе не заботился.

− Он занимался спортом, − вставила Лера.

— Тебе откуда знать, дорогая? — хмыкнула Вика. — Вы сколько раз вообще виделись с Денисом? Как по мне, он себя сильно не берег. Постоянно ел мучное, носился на свои корпоративные вечеринки, слеты, по командировкам мотался. Вот и аукнулось.

− Не знала, что он болел.

− Это потому, что тебя не было ни на одном семейном дачном ужине. Была бы — узнала. Я тебе зачем приглашения присылаю каждый раз? Наведайся как-нибудь.

— Ты знаешь, как к этому относиться папа.

— Или ты просто слишком гордая, чтобы понять очевидные вещи. Он тебя простит, если придешь.

— Если бы мне было нужно его прощение…

Гроб уже занесли за забор. Вика отвлеклась, заторопилась.

— Мне пора, помогаю Нате справиться с горем. Не забывай, сестрица. Родственники все же. И подумай о том, что я сказала. Самое время. Горе сплачивает людей.

За гробом, увидела Лера, шел папа — Василий Ильич. Он нёс деревянный крест, неловко удерживая его на вытянутых руках, будто не знал, как лучше взяться. Выглядел папа нелепо, потому что был большого роста и крепкого телосложения, оделся по форме, как положено, а вот офицерскую фуражку повернул козырьком влево, чтобы не мешала.

За ним торопились двое подчиненных из воинской части. Тоже в военной форме и тоже нелепые.

«А ведь папа постарел», — подумала Лера.

Прибавил в весе, осунулся.

Лера давно его не видел вживую. Только на фото, которые сбрасывала мама. Всякий раз, когда Лера приезжала на дачу, там оказывалась только мама. Папа или улетал в командировку, или задерживался в городе на выходные, а то и вовсе отсутствовал без всякой причины. Впрочем, Лера не то, чтобы соскучилась. С отцом все было сложно, сложнее, чем с остальным в этой жизни. Вика правильно подметила: оба они (папа и Лера) были слишком гордыми, чтобы сделать первый шаг и помириться. Десять лет взаимного игнорирования. Много это? Наверное, да. Хватит ли, чтобы попросить прощения первой? Вряд ли. Даже новая Лера не готовая была пойти на это. Не доросла ещё.

Пашка за спиной неловко закашлялся. Лера обернулась и увидела сначала черные блестящие сапожки на шпильке — совсем не подходящая обувь для похорон, но зато идеально смотрящаяся на красивых ножках в чулках. Затем подняла взгляд выше, уперлась в черные стекла очков на носу старшей сестры.

− Сочувствую, − сказал Пашка глухим кашляющим басом и спрятал самокрутку за спиной. — Очень не вовремя. Очень.

Как будто смерть когда-нибудь приходила вовремя.

Ната кивнула, будто соглашаясь с Пашкиным сочувствием, повернула голову к Лере.

− И я тоже, − быстро сказала Лера. — Это чудовищно. Не знаю, как ты это пережила.

− Еще не пережила, − ответила Ната негромко. — И вряд ли когда-нибудь переживу. Денис был для меня всем. Богом. Центром Вселенной. Лучшим человеком на свете. Ты даже не представляешь. Придешь на поминки? Вика всем сбрасывала приглашения. Семья должна быть в сборе.

— Я… думала прийти. Если возможно.

— Сегодня тот день, когда тебя рады будут видеть. Любому близкому человеку рады.

Ната несколько секунд смотрел на Леру, потом направилась к отцу, прямо шпильками по кладбищенской грязи.

− Я не могу, − повторила Лера. — Я не пойду туда. Это что-то невообразимое. Ужасно. Я не выдержу.

Боль впивалась в затылок, высасывая трезвые мысли. Одно накладывалось на другое. Страх, бессонница, нервы. Узелок стрессов, который затягивался всё туже.

− Это твой шанс попрощаться, − сказал Пашка. — Я бы им воспользовался.

Лера дернула плечом.

— Ненавижу, когда ты прав.

Глава третья

Её разбудила вибрация телефона.

Мгновение назад в грустной полудрёме Лера завтракала с Денисом в кафе, но реальность стремительно вытесняла воспоминания.

«Мне надо худеть» — говорил Денис каждый раз, когда заказывал семь или восемь пончиков, а потом еще чизкейк, кофе с сиропом и маршмэллоу. Впрочем, Лера считала, что у него идеальное телосложение. Когда любишь человека, сложно замечать его недостатки.

Звонила мама. Полшестого утра.

− Не спится, − привычный старческий полушепот. — Как ты?

− Скверно.

Лера перевернулась на бок, поджав ноги и положив телефон под ухо на подушку. Не хотелось выбираться из-под одеяла. Под одеялом было тепло, а воздух в квартире стоял холодный, осенний.

Сон про Дениса не желал выветриваться. Вместе с ним из прошлого вернулось неуютное ощущение, давно забытое и вроде бы вылеченное: Лера захотела выйти в интернет и поискать кое-какую информацию.

− Как думаешь, − спросила она у мамы. — К чему снятся мертвые люди?

− Чтобы ты о них не забывала. Надо на могилку прийти, цветов принести… Жаль, у Насти не осталось могилки…

Мама смущенно замолчала. Лера чувствовала эту смущение даже через расстояние. Чтобы как-то сгладить, она сказала.

— Я заеду, хорошо? Вот прямо в следующие свои выходные. Смену закончу, и пулей к тебе.

− Пирожков нажарю, − подхватила мама. — Всё равно бессонница, делать нечего. Папа целыми днями в городе… Разве что Вика приезжает, умница моя, не забывает. У Наты постоянная работа, тебя вообще не дождешься. Знаешь, чем я занимаюсь последнюю неделю? Ремонт затеяла в ваших комнатах. Помнишь, у тебя кровать была старая, скрипучая? Выкинула к чертовой матери. Зачем она?

Лера помнила. На той же кровати она в последний раз ночевала с полугодовалой дочерью. Это были воспоминания, которые психолог настоятельно советовал изолировать. Настя умерла на рассвете, а скорая помощь ехала в загородный поселок почти два часа. Всё это время Лера сидела у кровати, смотрела на сверток из простыней и пила чай с дешевым коньяком. Стакан за стаканом. Запах чая с коньяком въелся в подсознание так, что не выветрить никакими психологическими упражнениями.

−…доченьки мои, такие милые, − бормотала мама. — Никак я вас не соберу вместе. Выросли и разлетелись. Совсем одна тут, никому не нужная. И Настенька иногда приходит, заглядывает. Смотрю на неё, на красавицу, и тебя вспоминаю.

Лера села на кровати, отпихнув одеяло. Бессмысленно прошла по квартире: из кухни в комнату, потом в ванную, в коридор, обратно в кухню.

— Не заводи себя. Позвони папе, пусть приедет, перевезет тебя обратно в город. Ну её, эту дачу, одни дурные воспоминания.

− В такую рань папа ещё спит. Все спят. Одни мы с тобой, жаворонки. Ты всегда рано просыпалась. В шесть утра — тебя уже нет. Умотала в лес, приключения искать.

Мама бормотала что-то еще, погрузившись в воспоминания с головой. Лера щелкнула кнопку чайника, и тот в ответ зашумел почти мгновенно, разодрав скопившуюся в квартире утреннюю тишину.

Вернувшееся ощущение неприятно пекло в груди. Лера взяла с подоконника сонник. Страница так и была загнута на букве «О». Надо бы поискать к чему снится «Отчаяние».

− Смерть забирает лучших, − внезапно сказала мама. Лера вздрогнула. Её мысли крутились вокруг Дениса. — Не буду больше докучать. Надоела, наверное, совсем. Пирожков напеку. Позвоню папе. Всё, как ты сказала. Хорошего дня. Не забывай.

Связь прервалась. Выговорившись, мама почти наверняка ляжет спать и проспит до обеда. Про пирожки она, конечно же, забудет. Да и про папу тоже. Старость делает дыры в памяти не хуже, чем пули в головах. Быстро и надежно.

Впрочем, не только старость. Еще наркотики, алкоголь и клиническая депрессия, верно? Например, две тысячи девятый Лера помнила лишь эпизодическими лохматыми лоскутками. Тот год походил на решето — память заполнилась черными дырами, сквозь которые навечно слились воспоминания. Пропажа Насти — самая большая дыра («Зачем Валерия Одинцова раскопала могилу собственной дочери? Куда она спрятала тело? А главное — вспомнит ли она, что произошло и по каким причинам?»). Ни на один из этих вопросов, блуждающих по интернету, не было найдено ответов. После двух лет в клинике, а потом еще трех лет реабилитации черные дыры не стали меньше. Они просто отошли на второй план. Таблетки и упорные тренинги позволили думать, что прошлое осталось в прошлом…

Пузырька «Ревинола» в аптечке не оказалось, хотя Лера помнила, что покупала его две недели назад, после планового посещения психотерапевта. В тумбочке в ванной тоже не было. На кухне, за банками с крупами, Лера нашла старый пузырек, на дне которого лежали две фиолетовые капсулы. Кто вообще придумал разукрашивать успокоительные таблетки в фиолетовый цвет?

«Ревинол» помогал от целого букета «проблем с головой». Он входил в обязательный и постоянный перечень принимаемых лекарств, прописанных Лере. «Таблетка от всего». Почти как «Арбидол», только дороже.

Капсула уплыла по пищеводу, вместе с выпитым стаканом холодной воды. Лера накинула на обнаженное тело махровый халат, надела кроссовки и выскользнула на улицу, купить сигарет. Прошлая пачка испарилась за сутки.

В воздухе стоял туман, мелкими каплями оседающий на щеках и губах. Серое утро пузырилось пятнами фонарного света. Улица оказалась забита машинами. Лера вспомнила, что сегодня понедельник, рабочий день, а значит жители Митино с утра пораньше в едином порыве отправились на любимые работы.

− Отлично выглядите, − сказал старый таджик, протянув пачку сигарет из недр киоска.

Будто всё остальное время она выглядела неважно.

− Спасибо, − ответила Лера, тут же достала сигарету и быстро закурила. — Вы тоже ничего.

− О, я как раз плохо, − сказал таджик. — Неделю назад, это самое, инфаркт перенес. Внук меня в больницу отвез, иначе бы так и умер, на кухне. Сказали, не волноваться и не кушать жирного. Я, видишь, не кушаю. Один чай с молоком пью. Помогает, говорят.

Таджик расцвел в улыбке. Видимо, он был бесконечно рад, что не умер на кухне, а продолжает продавать сигареты девушкам в халатах.

− И всё равно, вы в хорошей форме! Чай, конечно, помогает, но лучше еще раз к врачу загляните. Чтобы наверняка.

− Так и сделаю. Так и сделаю! — кивнул таджик.

Понятно было, что ни к какому врачу он не заглянет. Люди вообще беспечные существа. Находят миллион причин, пока проблема не возьмет за горло. Лера знала не понаслышке.

Сколько раз её уговаривали обратиться к специалистам? Тысячу. Сколько раз она прислушалась? Правильный ответ — ни одного. Нужен человек, который поступит против твоей воли, но для твоего же блага. У Леры такой человек нашелся — Пашка. У таджика — нет… А у Дениса?

Она медленно пошла вдоль дороги, не чувствуя холода, облизывающего обнаженные ноги. Короткий и очевидный вопрос вдруг всплыл в голове, напомнил о себе.

Почему Денис ни разу не говорил ей о проблемах с сердцем?

Он был откровенен во многих вещах. Господи, да он делился подробностями о том, какая Ната в постели! Про её «правила секса», подчерпнутые из какого-то онлайн тренинга. Он много говорил про бизнес, милых секретарш в офисе, про общение с их отцом. А про собственное сердце ни упомянул ни разу. Пробежки, физические нагрузки, вредная пища — всё это не прекращалось, хотя, казалось бы…

Знал ли он вообще, что болен?

− Чушь какая-то, − буркнула Лера. Промелькнула мысль, что надо бы поискать кое-какую информацию в интернете. Всё, что связано с сердечными заболеваниями. Противопоказания, диагностика, консультации. Сохранить на флешку. Спрятать. Чтобы не забыть.

Одним из побочных эффектов её нервного срыва в две тысячи десятом стало эпизодическое обссесивно-компульсивное расстройство. Лера боялась пропустить или забыть информацию. Она сама не знала, какая именно информация была ей нужна, но тревога возникала каждый раз, когда Лера оставалась без интернета. Ей казалось, что что-то нужное только что проскочило мимо неё в виде заметки на каком-нибудь сайте, в ролике на ютубе, в твите неизвестного человека. Леру тянуло зайти в интернет и сохранить что-то… неважно что… сохранить, скопировать на флешку, а флешку спрятать, чтобы никто не добрался до информации, которой она теперь обладала. Как яйцо Кащея, без которого Лера бы умерла.

Тревога вылилась в полную коробку флешек, где осели гигабайты сохраненных страниц, скриншотов, ссылок, скачанных видео и картинок, никак не связанных между собой. Заполнив флешку, Лера тут же переставала интересоваться её содержимым. Тревога унималась, когда на флешку нельзя было больше ничего сбросить, но через месяц-два возвращалась вместе с бессонными ночами, литрами кофе, сигаретами и бесконечным «серфингом» по сайтам.

Лера так и не поняла до конца, как же ей удалось справиться с расстройством — при помощи таблеток или из-за Пашки, который устроил недельное путешествие без интернета. О, это была сложная и прекрасная неделя, необходимая им обоим…

До квартиры она добралась, испытывая нарастающее возбуждение. Не сопротивлялась ему. Пашки не было рядом. Он не удержал. Тут же уселась за ноутбук, принялась «гуглить», искать ссылки и страницы. Оторвалась для того, чтобы заварить кофе. Взяла кубик рафинада, раскрошила ногтями. Болели глаза, а еще ужасно хотелось покопаться в шкафчике в туалете и среди разного старого хлама разыскать картонную коробку из-под новогодних гирлянд. Ту самую коробку с кошмарами, которую Лера должна была выбросить несколько лет назад в рамках курса психотерапии (избавление от прошлого), но не смогла и спрятала.

Правильно говорят: психические болезни невозможно вылечить навсегда. Мозг, хитрый засранец, оставляет запасные пути, по которым можно вернуться обратно. Черные дыры в сознании не затягиваются. Вскрыть их — плёвое дело. Нужно только захотеть.

Лера сдержалась, но пришлось выпить две чашки кофе. В затылке болело. Это Лера из прошлого, обсессия воспоминаний, напомнила о себе.

К часу дня количество закладок в браузере было столь велико, что новые открытые страницы стали подтормаживать. Крошки сахара прилипали к запястьям. Лера чувствовала, что на верном пути. Иначе ведь и быть не могло.

Откинувшись на спинке стула, она читала статью о сердечно-сосудистых заболеваниях. Отличная статья. Надо сохранить. Очередную из десятка сохраненных за последний час.

Денис мог бы выжить, если бы вовремя прочитал вот это вот всё.

Но почему он не интересовался? Умный, любознательный, заботящийся о собственном здоровье — и ни разу не упомянул про болезнь сердца? Как такое может быть?

Скверная мысль крутилась и крутилась в голове. Вытряхнуть бы её.

Запахло дымом, и Лера обнаружила, что курит предпоследнюю сигарету из купленной пачки. Часы показывали половину четвертого. За окном бесшумно лил осенний дождь. День проскользнул мимо сознания и клонился к вечеру. Осенью темнело рано.

На коленях лежала коробка с кошмарами. На картонной крышке блестела надпись, сделанная красным маркером: «Не открывай!». Напоминание для Леры из прошлого, которая не успела забыть, что происходило с её сознанием много лет назад.

Нынешняя Лера уже почти забыла.

«Не открывай!» — раньше эта надпись обжигала взгляд, а сейчас казалась чем-то наивным. Буковка «Й» завалилась набок. Восклицательный знак жирно обведен несколько раз. Кто-то (Лера из прошлого) сильно нервничал, приклеивая бумажку на крышку коробки. Верил, что надпись обладает некой магической силой и остановит всякого, сюда сующегося.

Лера из настоящего сбросила крышку на пол и обнаружила под ней флешки. Память подсказала: ровно сорок две штуки. Гигабайты информации. Её собственный «Эльдорадо».

− Но ведь сейчас я не больна, − сказала Лера, стряхивая пепел на стол возле ноутбука. Прозвучало не очень уверенно. — Я вылечилась, правда?

ОСР не повторялось с десятого года, после недельной поездки в лес. Но, как говорится, ни один псих не бывает бывшим.

Она прислушалась к звукам в квартире. Казалось, что где-то за стеной слишком громко бубнит телевизор. Капли дождя разбиваются о металлический козырек. Похрустывает жесткий диск. Ему требуется передышка.

− Почему он не рассказал о проблемах с сердцем? — Лера запустила пальцы в коробку, перебирая флешки. Они были разных размеров и цветов, разного объема. Какие-то наверняка уже не работали. Какие-то вообще не следовало открывать, потому что одному Дьяволу известно, что могла Лера на них сохранить.

− Какие еще у него могли быть от меня секреты?

Денис ей не врал. Хотя, что мешало?

Он же обманывал Нату, рассказывая, что едет по делам или отправляется на пробежку.

Каждая любовница верит, что мужчина с ней откровенен.

В голове пульсировала еще одна слабая мысль: «Ревинол» не помогает.

Смерть Дениса, похороны, звонок, воспоминания — стресс был настолько силён, что одной фиолетовой капсулы попросту не хватило. Организм запустил защитные механизмы по полной.

Лера скользнув взглядом по горке раскрошенного сахара у ноутбука. Направилась на кухню. В пояснице болезненно закололо. Сколько же она сидела без движения?

На кухонном столе валялись сигареты, вперемешку с клочками разодранной сигаретной пачки. Лера не помнила, когда это сделала. Еще один признак надвигающейся депрессии. Вернее, более точное слово — «приход». Год назад она смеялась над тем, что когда-то испытывала провалы в памяти, собирала флешки, крошила сахар и качала информацию из интернета с такой одержимостью, словно любая закладка в браузере могла спасти ей жизнь. Сейчас вдруг стало не до смеха.

Последняя капсула «Ревинола» лежала на блюдечке у раковины. Две штуки в день — это передозировка, но кто думает о последствиях, когда хочет избавиться от гнетущего состояния? Лера проглотила капсулу, запила водой, закрыла глаза.

Она почти физически ощущала собственные мысли, похожие на взбесившихся блох внутри черепной коробки. Перед глазами мельтешили белые пятнышки. «Приход» случился неожиданным и, Лера надеялась, скоротечным. Скоро пройдет и забудется. Скоро вновь начнется нормальная человеческая жизнь.

Лера открыла глаза и посмотрела на часы. Нужно собираться на работу, а нет ничего лучше для проветривания мозгов, чем монотонное заполнение бумажек в тишине склада. Слава бюрократии.

Мысли слегка умерили беспорядочное мельтешение.

Нужно прибраться, вычистить кухню, проветрить, вернуть коробку с флешками на место, выключить к чёртовой матери ноутбук, предварительно закрыв все вкладки и очистив историю поиска. Чтобы не осталось зацепок, к которым можно вернуться даже мысленно.

Она знала, что вернется. Расстройство просто так не приходит.

Вернулась в комнату, резко захлопнула крышку ноутбука.

− Он мертв.

Слова показались чужими. Лера из прошлого, спрятавшаяся внутри головы, задала еще один вопрос:

А как же быть с Натой? Рано или поздно придется выяснять отношения.

− Может быть и не придется. Нужно просто оставить всё в прошлом.

Снова будешь верить, что проблемы рассосутся сами собой? Кажется, ты так уже делала. Не помогло.

− Почему бы не попробовать еще?

Это я бы могла попробовать. Но ты другая. Много лет ты тренировалась быть взрослой и ответственной. Не нужно убегать. Бегство — это проигрыш. Проиграешь Нате снова?

— Когда это я проигрывала?

Ната из прошлого не ответила, но в ее молчании была правда. Лера проиграла в тот момент, когда испортила свою жизнь. Хотела доказать, что может быть самостоятельной и независимой, быть другой, а превратилась в шаблон неудачника. Особенно в глазах отца.

И не для того ли она десять лет назад старательно поднималась по ступенькам жизни, чтобы встать вровень со старшей сестрой?..

Завибрировал телефон, выводя Леру из транса. Она вдруг осознала, что стоит посреди темной комнаты с сигаретой в руке и разговаривает сама с собой. Как в старые «добрые» времена.

Вторая капсула «Ревинола», когда же ты начнёшь действовать, мать твою?

Звонила Вика. Сестра не слишком часто радовала Леру звонками в последнее время.

− Привет еще раз, − сказала в трубке Вика. — Я тут подумала хорошенько. Действительно. Ната никогда не говорила про болезнь Дениса. И от него я тоже не слышала. Странно это всё. А почему ты спрашивала?

− Ты о чем? — пробормотала Лера. Мысли снова вспорхнули, как испуганные воробьи с куста.

− Об аневризме. Ты спросила — откуда я знала, что он болен. Я попыталась вспомнить, ну и… Не вспомнила. Где-то в разговоре, наверное, упоминалось.

− Когда я спрашивала?

− Час назад. Лерчик, с тобой всё хорошо?

− Заработалась просто. И ещё похороны эти, вышибли из колеи. Так печально… Молодой еще совсем был. Я два дня хожу, думаю… Не знаю, почему.

− Мы все в шоке, − вздохнула в трубке Вика. — Такая счастливая пара, и тут вдруг — бац! Хочу заехать к Нате завтра после работы. Выпьем, пообщаемся по-сестрински. Ты с нами?

− Я всего лишь средняя. — Вспомнила Лера шутку из детства.

Вика неопределенно хмыкнула.

− Смешно. — сказала она. — Но ты подумай, если что. Родственная связь — самая крепкая. Вместе переживать беды легче.

Едва она положила трубку, Лера открыла меню вызовов. Мысли уже не просто порхали, а бились изнутри о стенки черепа. Сердце заколотилось. Подступила тошнота. Всё, как положено во время панической атаки.

Час назад она звонила Вике. А потом — Нате. Звонок длился почти четыре минуты.

Черные дыры сожрали воспоминания.

Что это был за звонок и о чём они разговаривали?

Лера села на край кровати, вертя в руках телефон. Потом набрала Пашку. Кусала губы, не замечая. Тошнота не отступала.

− Рад тебя слышать, − сказал Пашка. На заднем плане играла какая-то гитарная мелодия.

− Мне нужно, чтобы ты приехал. Срочно. У меня, кажется, снова «приход».

− Серьезный?

− Пока не знаю. Но, кажется, я уже наломала дров… И захвати что-нибудь крепкое. Виски, водку, что угодно.

− Хрен тебе, сестрица, − ответил Пашка. — Держись. Скоро буду.

Лера положила трубку и рысью бросилась к туалету. Желудок выплеснул кофе, капсулу «Ревинола» и зеленоватую едкую желчь, полившуюся из носа. Глаза наполнились слезами. Лера села возле унитаза, растирая ладонями сопли.

Затылок продолжал болеть.

Глава четвертая

Пашка развалился на заднем сиденье такси и бегло редактировал видео.

Время поджимало, такси стояло в пробке, курить было нельзя — все эти мелкие неприятности походили на липкие щупальца осьминога, присосавшиеся к сознанию. Мысли сделались вязкими. От таких мыслей Пашка обычно избавлялся алкоголем, но сейчас даже выпить было нельзя.

А всё потому, что именно сегодня требовалась ясность сознания. Ради Леры.

Они уже много лет вытаскивали друг друга с того света. Две соломинки — из одного, мать его, веника. Лера со своими «приходами», и Пашка с навязчивой идеей влезть в какие-нибудь приключения. Что-то в этом было подсознательное и плохо контролируемое.

Они даже познакомились на эмоциональном изломе. Пашка в две тысячи девятом (подумать страшно, десять лет назад!) подрабатывал оператором в съемках порно. Очень модно было делать ролики «под домашнее видео» — чтобы дрожала камера, планы были нечеткими и перекосившимися, изображение зернилось. Антураж тоже должен был быть «тру-домашним»: старая квартира, обои в цветочек, деревянные оконные рамы, между которыми застряли пожелтевшие кусочки ваты, ржавый чайник, грязный линолеум и ковер над кроватью. Носки на мужике во время секса — непременный атрибут.

Домашнее порно пользовалось бешеной популярностью. Пашке нравилось его снимать — хлопот в разы меньше, чем с профессиональной съемкой. Никаких тебе четких кадров или планов, со светом заморачиваться не нужно, поставил две камеры в нужных местах, и кури, пока люди на скрипучей кровати дубли отрабатывают.

В одной из таких квартир он и встретил Леру, когда приехал на съемки. Она сидела на табуретке у окна в кухне, курила, стряхивала пепел в рюмку с водой. Обнаженная и вспотевшая. Очень красивая. Волосы растрепаны, тушь размазалась под глазами, фиолетовые разводы коснулись носа и щек. Мелкая совсем, лет восемнадцать, не больше. При этом была сильно пьяная, Пашка сразу определил.

Увидев его, она улыбнулась.

— Последний раз снимаюсь, — сказала, будто оправдывалась. — Надо завязывать и взрослеть. Появилась ответственность, понимаешь? Хочу выйти из бизнеса и вылечиться.

Он прекрасно помнил чувство стыда и неловкости от всей этой сцены. Лера была худенькая, костлявая, всё у неё казалось каким-то угловатым и торчащим: скулы, коленки, локти, маленькие груди, нос. Но при этом она источала такую бешеную сексуальность, что сложно было удержаться и не разглядывать её, представляя… всякое.

— Давно снимаешься? — спросил Пашка, закуривая, чтобы отвлечься.

Лера шевельнула плечом:

— Где-то год. А ты давно такой извращенец?

Он хотел ответить, что не извращенец, а просто подрабатывает по совету друга. Лишние деньги никогда не помешают. Но почему-то осекся. Лера докурила сигарету и тут же закурила следующую.

— Меня надо спасти, — сказала она, стряхивая пот с груди. — Иначе сдохну. Поможешь?

…Автомобиль дернуло, водитель выругался, буркнул через плечо:

− Извини, брат, задержимся немного. Какие-то козлы не разъехались на перекрестке.

− Ничего страшного, − ответил Пашка, склонившись над планшетом. Попытался сосредоточиться.

Десять лет прошло, а он как был извращенцем, так и остался. На планшете был открыт видеоредактор. Из многочисленных кусочков, присланных из офиса, нужно было склеить получасовое «домашнее видео». Свежак, снятый минувшей ночью в Питере. Технологии развивались, интернет захватил мир, стриминговые сервисы ломали привычные схемы продаж, картинка потокового видео давно вышла за пределы условных 1080p, а зритель все так же требовал ковра на стене, мужских носков и полной иллюзии съемки на домашнюю камеру. Приходилось соответствовать.

Пашка давно не снимал сам, а только монтировал. Лера отговорила. Он до сих пор не очень понимал, зачем возится с монтажом порно, ведь можно было найти нормальную работу с нормальным доходом, но, наверное, ответ был прост. Ему нравилось.

Женщина за тридцать пять и мужчина за сорок (оба профессиональные актеры, если можно так выразиться) сняли порно на собственные телефоны, разыгрывая пару в отпуске. Порно-драматургия требовала разогнать сюжет от обычной прогулки по центру Питера (Дом Книги, Казанский собор, Зимний дворец, уютное кафе где-нибудь на Невском), до секса в гостиничном номере (с видом на Исаакиевский собор, естественно). Пара не ограничивалась банальными любовными утехами, а имела в арсенале несколько секс игрушек, разные позы для анального секса и набор мелких извращений. В общем, ролик должен был затрагивать желания различных слоев населения.

К обеду нужно было смонтировать и выложить на сервисы, закинуть описание для маркетологов и разослать ролик пиарщикам. Индустрия работала отлажено.

Следующие десять минут он старательно монтировал, перемешивая крупные планы вспотевших лиц с крупными планами эрегированного члена и пухлых женских губ. Такси, наконец, вырвалось из пробки, юркнуло в подворотни Митино. С обеих сторон потянулись старые панельные дома, прячущиеся за заборами заводики и частные коттеджи, автозаправки и супермаркеты.

Еще через пять минут таксист остановился у знакомого подъезда.

− Извини, брат, − повторил он. − Слегка задержались. Сам видел, что на дорогах творится.

Пашка был не в обиде, даже накинул, по обыкновению, чаевые. Первым делом, выбравшись из такси, закурил. Прошел под козырек подъезда и докуривал неторопливо, поглядывая на деревья и на прохожих. Бесконечный дождь к вечеру слегка утих. Тучи кое-где расползлись, обнажая кляксы неба, окрашенного в сочные алые тона.

Собрался с мыслями, нажал истертые и знакомые цифры домофона и вошел в подъезд.

Ностальгия, чтоб её. Отвратительное желание оказаться в хорошем, светлом и таком далёком прошлом. Ностальгия парадоксально позитивна. Она похожа на жизнерадостного щенка, которого подарили в детстве — щенок этот лижет щеки, тыкается мокрым носом в ладони, виляет хвостом и просто дарит радость. У ностальгии нет продолжения, кроме мига счастья. Ностальгия подбрасывает эмоции, от которых было хорошо. Самое ужасное: рано или поздно приходит понимание, что миг этот давно испарился, а за ним наступает нечто обыденное и уже не такое счастливое. Например, старость.

На пятый этаж Пашка поднялся без лифта. Подошел к двери «146», постучал по металлу согнутым пальцем. Дверь приоткрылась почти бесшумно, дыхнуло горячим и вязким воздухом. Много лет назад Лера во время "приходов" неосознанно выкручивала батареи на максимум, закрывала окна и бродила по квартире в нижнем белье. Хоть что-то в жизни не меняется.

В образовавшуюся щель высунулось вспотевшее Лерино лицо. Волосы прилипли ко лбу, встопорщились вокруг ушей, а на затылке были скручены и перетянуты разноцветными резинками. Он снова вспомнил первое знакомство. Лера выглядела так же — безобразно-сексуально. Притягательно, но отталкивающе. Разжигала в нём страсти, которых Пашка боялся.

Они ведь ни разу не занимались сексом. Жили вместе несколько лет, но дальше дружеских поцелуев не заходили. Почему? Никто не сделал первый шаг, вот почему. Оба боялись, что разрушат хрупкое равновесие, которое очень долго и очень сложно возводили.

− Заходи, − буркнула Лера, пропустила в темный коридор.

− Оденься, − попросил Пашка. Лера стояла в одних трусиках. Между небольших аккуратных грудей ползли капли пота.

− Ой, да. Блин. Прости.

Лера метнулась из коридора в комнату. Пашка медленно разулся, снял куртку.

Квартиру плотно оккупировал сигаретный дым.

Первым делом — проветрить. Пошел на кухню, распахнул окно, впуская холодный ветер, дождь и шум вечерней улицы. Ностальгия намекнула: в кухне ничего не изменилось за много лет. Даже деревянные рамы никто не заменил на стеклопакеты. Стол был усеян белым порошком. Пашка приложил палец, почувствовал лёгкое похрустывание, заметил смятую пачку из-под сахара-рафинада на подоконнике. Старый Лерин невроз. Кто-то рвет бумажки чтобы успокоиться, кто-то грызет ногти, а Лера крошит кубики сахара. Не самое страшное занятие, если разобраться.

И когда она успела снова рухнуть в нервное расстройство? Несколько дней назад на похоронах Дениса смотрелась вполне себе адекватно. Выдержала тягомотину с прощанием, постояла среди родственников у могилы, не плакала, когда гроб быстро забросали землей. Чуть позже, в роскошном и дорогом ресторане (за поминки отвечал Василий Ильич, а уж он-то постарался) Лера ничем не отличалась от сестер. Держалась стойко. С Натой старалась не пересекаться даже взглядом. Это Пашка хорошо подметил. Впору было отдышаться, успокоиться и продолжить кое-как жить, зализывая очередные раны, поверх старых. Но нет. Что-то в её мозгах снова закоротило…

− У меня несколько вопросов, − раздался голос из-за спины.

Лера стояла в дверях кухни. Накинула рубашку и натянула фиолетовые гольфы. Волосы собрала в единый хвост на затылке. Хоть на человека стала похожа.

− Денис умер в результате болезни сердца. Аневризма, знаешь такое? Подробностей мне, конечно, никто не расскажет. Я краем уха слышала на похоронах. Теперь ищу информацию. Что у него была за форма аневризмы? Почему раньше никто не замечал? Проходил ли обследования? Интернет творит чудеса. Реально в любую дырку пролезть можно. Должны быть пути. Так вот, Денис мне ни разу не говорил о том, что у него больное сердце. А мы встречались минимум два раза в неделю. По утрам. Иногда по вечерам. Один раз он прожил у меня неделю, пока Ната была в командировке. И ни слова о болезни. Почему? И еще…

Пашка подошел в два шага, взял Леру за плечи, прервав нервный, заикающийся монолог.

− Таблетки принимала? −спросил он.

− Только пару капсул «Ревинола». Мне положено.

− Выпивала? Нюхала? Что-нибудь?

− Паш, всё в порядке. Это легкий "приход". Я чувствую. Справляюсь. Просто нужно кое-что выяснить. Подозрительно это всё.

Она высвободилась. Глаза бегали туда-сюда, взгляд ощупывал пространство. Кончики длинных пальцев дрожали. Быстрое дыхание.

− Ага. Справляешься, − Пашка кивнул на стол, усыпанный сахаром. — Я вижу. Пойдем-ка в комнату.

Открытый ноутбук валялся на кровати, высвечивая потолок белым прямоугольником. Закладок в браузере было столько, что верхнее меню походило на ежа. Свет в комнате не горел.

− Мне нужна информация об аневризме, − продолжила Лера, шумно выдохнув. — Я же говорю, подозрительно это всё, понимаешь? Есть вопросы. Там существует скрытая форма, симптомов почти не бывает, но Денис ходил к врачам. Один раз точно, когда у него слегка онемели рука и плечо. Он мне рассказывал. Потом как-то забылось. Почему?

Вокруг ноутбука валялись флешки. Еще один очень нехороший признак.

Первым делом Пашка открыл окна в комнате. Потом взял Леру за плечи, усадил на стул. Лера не сопротивлялась, обмякла, и только бегающие глаза обнажали внутреннее напряжение.

− Значит так, − начал Пашка, поднимая с пола пустую коробку. − Мы это уже проходили, да? Первое: я сейчас отключу все устройства и заберу с собой. Флешки тоже соберу. Ни к чему они тебе. Посидишь пару дней без ноутбука и интернета. Ты же помнишь, как это полезно для здоровья? Бумажные книги, прогулки. Проветривание сознания. Терапия. Если надо, поедем в лес, как раньше. Поживем неделю в палатках, рыбу будем удить, в реке купаться.

— Осенью, ага. — Лера поморщилась, но больше ничего говорить не стала.

Это хорошо. Раньше в самые острые периоды она могла уговаривать, просить, унижаться. Могла кричать, кидалась с кулаками или убегала из квартиры.

Информационная зависимость — так это называется. На игле интернета сидит восемьдесят шесть процентов населения планеты. Только три процента способны избавиться от зависимости безболезненно. А еще у двадцати процентов зависимость переходит в острую стадию — а это психозы, нервные расстройства, бессонница, депрессии, ОКР. Полный набор.

− Второе, − продолжил Пашка, − иди под душ и хорошенько помойся. Чтоб пробрало. Контрастный. Потом мы с тобой съедим чего-нибудь, выпьем чай. Кофе и сигареты я тоже забираю.

− Я не хочу есть, − пискнула Лера.

− Я знаю, − мягко ответил Пашка. − Ты никогда не хочешь есть в таком состоянии. В последний раз потеряла почти двадцать килограммов за десять дней. Фото показать? Я сохранил. Для подобных случаев.

Лера покачала головой и вдруг, набрав побольше воздуха, вновь начала тараторить.

− А что, если Денис ничего не знал о болезни? Вдруг ему помогли умереть? Я думала о Нате. Она позвонила мне в то же утро, когда умер Денис. Сразу же. То есть взяла телефон, увидела номер и набрала. Зачем? Она знала, куда звонит. Понимаешь? Знала, кого услышит. Может ли это быть местью? И еще один вопрос! Дай мне задать еще один вопрос!

Пашка покачал головой:

− Сначала в душ. Поговорим после душа.

Он чувствовал, как ломает хрупкое психологическое сопротивление. Лера шевелила губами, будто ей сделалось сложно выдавить какие-нибудь внятные звуки. Пашка обнял её за плечи, помог дойти до ванной комнаты, включил воду и, удостоверившись, что Лера по душем, вернулся на кухню.

Монтаж никто не отменял, а сроки горят. Никакого вдохновения, конечно же, не было. Монтировалось, что называется, без души, торопливо и неровно. Вряд ли прыщавые зрители порносайтов заметят мелкие косяки и склейки, но Пашку такая халтура коробила неимоверно. Это как в старом анекдоте про фальшивые ёлочные игрушки.

− В общем, слушай вопрос, − сказала Лера, едва выйдя из ванной. — Всего три дня прошло со дня смерти Дениса, а Ната удалила все его аккаунты и подчистила все фотографии с ним на своих страничках в социальных сетях. Вывесила только одно фото — со свадьбы, где они вдвоем. Очень красивое. Подписала: «Прости за всё. Нам было замечательно вместе». А больше фотографий нет.

− То есть как — нет? А раньше были? — Пашка оторвался от планшета.

− Да. Денис мне сам показывал несколько фото с её страницы на «Фэйсбуке». Но это не главный вопрос. Скажи мне, зачем блокировать страницы умершего мужа? Сразу же. Я погуглила, нельзя просто так удалить страницу. Нужно или быть её хозяином, или обращаться в техподдержку и доказывать смерть человека. Сдается мне, Ната заходила из-под его аккаунта. И к чему такая скорость?

Пашка нахмурился, пытаясь быстро сложить воедино какую-нибудь внятную картинку, найти разумный ответ. Лера села на стул рядом, взяла его планшет, быстро открыла браузер, пробежалась по адресам.

− Вот, смотри. Удалена. И эта удалена. Он был в друзьях у Вики. Теперь нет. Страница удалена пользователем. Как тебе? Ты когда-нибудь видел человека, который в спешном порядке удаляет страницы своего супруга?

− Мало ли, − шевельнул плечом Пашка. — Может быть, она не в силах выдержать разлуку. Или еще что. У Наты свои странности.

− Или она мстит мне.

− Каким образом? И главное — зачем?

Впрочем, ответ на второй вопрос был очевиден.

− Удаляет человека из моей памяти. Кто-нибудь сейчас хранит фотографии? Не в телефоне или компьютере, а распечатанные на бумаге? Никто мне хранит. Так же как не пишет бумажные письма, не переписывается телеграммами. Понимаешь? Сейчас можно стереть память о человеке. Удалить! Нет альбома с фотографиями, который можно взять с полочки и пролистать. Всё легко и просто.

Лера прихватила со стола уцелевший кусок рафинада. В этот момент она походила на обезумевшую белку.

− Очень необычная месть, − произнес Пашка негромко. — Даже если и правда. Но моя задача, знаешь, в другом. Тебе надо успокоиться, отвлечься и прийти в себя. Поэтому мы сейчас приготовим поесть. Корнишоны с йогуртом, блин. А потом я сделаю всё, что сказал.

Лерин психоз лечился только таким образом. Тотальное обрубание факторов, которые могли её психически перевозбудить. Информационный карантин. Проверено.

− Возможно, я что-то наговорила ей, − сказала Лера. — Но не помню, что именно. Вижу звонок, время разговора. Но не помню. Дыра в голове. Знаешь, ты прав. Мне надо остыть. Запишусь завтра к врачу, пусть выпишет новый рецепт. Не знаю, куда пропали эти проклятые капсулы… Успокоюсь. Ты же не дашь мне снова вляпаться во что-нибудь серьезное, правда?

Пашка вспомнил, как много раз сидел на этом же самом месте, за этим же самым столом и обещал, что не даст Лере никуда вляпаться. А она вляпывалась с такой невероятной частотой, будто хотела взять от жизни всё самое острое непременно до двадцати лет. А Пашка вытаскивал и снова обещал. Обещал и вытаскивал. Пока не случилось самое страшное, что вообще может случиться — смерть ребенка.

− Доставай йогурты, − проворчал он. — Тостер еще работает? В прошлый раз жёг ужасно. Давно пора новый купить. И сахар надо бы убрать, справишься? Я пока покурить выйду. И это не марихуана. Обычные сигареты, не смейся. Посмотри, душ всегда идет тебе на пользу. Стало намного лучше. Намного лучше.

Глава пятая

Очередное пробуждение — как выныривание из холодной воды. На ресницах прилипшие капли, кожа в пупырышках, зубы выбивают дробь друг о дружку, хочется быстрее завернуться в полотенце — но полотенца нет, потому что реальность не помогает. И, если разобраться, никогда не помогала.

Лере вновь снился сон, где в высокой траве валялся раскрытый ноутбук.

«Тихо в окошко глядит…»

Рядом с ним на коленях стоял мужчина. На безымянном пальце правой руки у него было обручальное кольцо. Одет мужчина был в спортивный костюм, в ушах торчали беспроводные наушники, а на запястье подмигивали голубыми циферками модные дорогие смарт-часы. В какой-то момент мужчина повернулся, и Лера узнала Дениса. Мёртвого Дениса. Губы у него оказались синими и потрескавшимися, кожа — желтоватой. Всё лицо было усеяно мелкими каплями дождя. В глазах, под веками, тоже была вода, из-за которой зрачки казались увеличенными, закрывали не только радужку, но и белок. Крылья носа блестели от влаги, а под ноздрями пузырились сопли.

— Пожалуйста, повернись к камере! — попросил Денис, не шевеля губами. — Покажи, на что способна. Смотри в камеру, это же прямой эфир.

И она проснулась, размахивая руками, как заправский пловец. Оказалась в ворохе из одеяла, простыни и двух подушек. Едва не свалилась с кровати. Обнаружила, что содрала заусенец на указательном пальце, измазала кровью постельное белье.

В телефоне вибрировал будильник, поставленный на полдесятого утра. Очень хотелось курить, но Лера взяла с тумбочки пачку жвачки, забросила в рот две подушечки — как показывают в рекламе — побрела умываться.

Минувшая смена действительно отвлекла от тяжёлых мыслей. Лера подумывала поменяться с коллегой и поработать без выходных в ночь целую неделю. Монотонная работа с накладными, отгрузочными, маршрутными и складскими листами хорошо вышибала из головы всю эту сопливо-влюбленную муть. О Денисе во время смены Лера почти не думала, некогда было. От ночной усталости наваливалась приятная отупляющая тяжесть, хотелось только спать, и чтобы без сновидений.

Накатило только под утро, когда она в половину пятого бродила среди стеллажей круглосуточного супермаркета. Мимолетом подумала о том, что через пару часов могла бы выйти на пробежку, встретить Дениса, позавтракать с ним в кафе. Пончики и яичница. Потом они бы пошли к ней, занялись любовью (не сексом, а именно любовью, чувствуете разницу?), а потом проспали бы вместе чуть ли не до обеда. Она бы лежала в его объятиях, чувствовала дыхание, биение его сердца, ощущала его запах и была бы самой счастливой женщиной на свете.

Вот только никуда Лера не побежит и никого не встретит. Никогда.

О, снова это проклятое слово.

Она заварила чай, намотала на палец кусок пластыря, от которого пахло йодом, села на подоконнике на кухне и принялась бездумно листать сонник. Та самая привычка, позволяющая прийти в себя по утрам.

В обед Лера планировала заехать к врачу за новым рецептом. Таблетки куда-то запропастились.

После обеда — генеральная уборка. Беспорядок расслаблял, в беспорядке и мысли делались такими же — хотелось бросить всё к чёрту и больше не расставлять на полках книги, не мыть посуду, не готовить и даже не переодеваться. Опять же, проходили. Квартира-норка могла превратиться в захламленную пещеру за два-три дня. А Лера вместе с ней обращалась в пещерного человека с букетом зависимостей и психозов. Поэтому — должна быть чистота! Считайте это шаблонным, но эффективным девизом.

Вечером Лера хотела погулять и, может быть, сходить в кино. Прав был Пашка, лучший способ избавиться от стресса — отвлечься. Можно позвонить кому-нибудь. Старым подружкам (не обманывайся, у тебя их нет). Или, например, позвать с собой Вику. Как давно они вдвоем где-то гуляли?

Три года назад пару раз в неделю по утрам Лера запрыгивала в машину и мчалась к Викиному дому. Вика поджидала у подъезда — неизменно накрашенная и красивая — вдвоем они ехали завтракать в ресторанчик на берегу реки. Какие в нём подавали круассаны! Какой там был кофе! Какой чудесный вид открывался из окон!

Болтали час или два, неторопливо завтракая, будто забыв о суете жизни, выпав из реальности, оставаясь теми самыми сестрами-подругами, которые пишут один дневничок на двоих, рисуют на его страницах цветы и мечтают о самом лучшем муже на свете. Даже после тяжелого развода, алкоголизма и лечения анорексии Вика верила в то, что непременно найдет себе того самого, единственного.

— Первый раз был пробный, — говорила она. — Как фальстарт в спринте. Теперь же я бегаю как надо. В первых рядах.

В две тысячи пятнадцатом у неё уже никого не было. В две тысячи девятнадцатом — еще никого.

Лера давно ей не звонила. Сёстры должны поддерживать друг друга, не правда ли? Но они всё равно отдалились, словно что-то общее между ними осталось в детстве, растворилось в прошлом, а нынешняя жизнь протекала по другим правилам. Сначала прекратились совместные завтраки, потом переписки в чатах, а затем они перестали даже звонить друг другу. Так бывает.

От размышлений отвлек короткий звонок в дверь.

Первая мысль, тревожно вспорхнувшая в голове: пришла Ната. Стоит в коридоре — дорогое пальто, сапоги на каблуках, аккуратно уложенные волосы, тёмные очки — подбирает слова, чтобы больнее ужалить. Ната никогда не лезла за словом в карман.

Лера спрыгнула с подоконника, выглянула в коридор, будто ожидала, что незваная гостья уже открыла дверь и поджидает её в коридоре. Но там, конечно же, было пусто.

В дверь снова коротко позвонили. Потом постучали.

— Кто там? — спросила Лера, подойдя ближе. Прильнула к глазку. У дверей стоял мужчина лет сорока, одетый в медицинскую спецовку темно-синего цвета.

— Валерия? — спросил мужчина. — Валерия Одинцова, верно? Откройте пожалуйста. Хочу задавать вам несколько вопросов.

— По какому поводу?

— Я бы хотел лично… — произнес мужчина. Всё это время он смотрел в экран телефона и что-то быстро в нём набирал. — Знаете, личная беседа, самая лучшая.

— Мне ничего не нужно, спасибо. Думаю, вы ошиблись.

— Нет, что вы. Именно вы нам и нужны. Пара вопросов, делов-то.

— Задавайте так.

Мужчина поднял взгляд и посмотрел аккурат в дверной глазок.

— Вам не кажется, что это вот нежелание открывать дверь — прямой признак вашего нового нервного срыва? Вы ведь вернулись к съемкам в порно? Запустили своё обсессивное расстройство? А трахать предпочитаете женатых? — спросил он.

— Что?

— Могу повторить, — сказал мужчина. — Если вы не расслышали. Вам в больничку надо. Нас же не просто так вызвали. Впустите, мы посмотрим, оценим, отвезем.

— Откуда вы вообще взялись? Откуда у вас мой адрес? — голос сорвался на шёпот. — Кто вас вызвал?

— Впустите, — предложил мужчина, снова выстукивая что-то пальцами в телефоне. Бледный экран освещал его широкое красноватое лицо, усеянное мелкими прыщиками. — У вас же вариантов немного. Или мы сами зайдем, или вызовем бригаду и полицейских. Вынесут вас вперед ногами. Идет?

— Я вас засужу, — пробормотала Лера, ощущая, как наваливается паническая слабость.

Она вспомнила санитаров в психиатрической клинике. Ничего плохого они никогда не делали, но стойко ассоциировались у Леры с самыми неприятными процедурами и «приходами».

Мужчина ухмыльнулся.

— Мы сделаем вам только лучше. Подумайте сами, вы можете стать угрозой для других людей.

— Идите к чёрту! — закричала Лера и в бессилии ударила кулаками по двери. — Валите отсюда! Я сейчас позвоню знакомым, и они вышибут из вас дурь! Понятно? Кто бы вы ни были!

Стало тихо. Из-за двери больше никто ничего не говорил. Лера смотрела на темное отверстие глазка, боясь прикоснуться к нему. Сердце колотилось. Из-за спины сквозь приоткрытое окно донеслась короткая мелодия и тут же оборвалась.

Лера отступила на шаг, потом еще, и так, спиной вперед, дошла до кухни.

Короткий звонок в дверь разорвал наступившую было тишину. Лера подпрыгнула от неожиданности, ругнулась сквозь зубы.

Рванула по коридору, распахнула дверь. Мужчина стоял у лифта, запустив руки в карманы. Улыбался. Еще один, тоже в спецовке, прислонился плечом к стене у соседней двери.

— Можно я вас сфотографирую? — спросил он. — Никогда не видел порноактрис вживую. Вы ещё даже ничего. В раздел «милф» неплохо подходите. Погуглю.

— Я же сказала — убирайтесь! — рявкнула Лера, хищно крутанувшись на месте. Понимала, что с двоими не справится, но также понимала — Лера из прошлого подсказала — что эти люди не санитары, а подставные шуты. — Кто вы вообще такие?

Её крики метались по лестничной клетке, будто испуганные птицы. Один из мужчин сделал пару снимков. Фотовспышка с треском разорвала полумрак пролёта и оставила в глазах мельтешащие белые пятнышки.

Мужчина всё еще продолжал улыбаться, и улыбочка эта вывела Леру окончательно. Она бросилась на него, намереваясь расшибить нос, выцарапать глаза, разобрать в кровь губы. Пусть её снова в чём-нибудь обвинят. Какая, к чёрту, разница?

Мужчина же, хохоча, увернулся, отбежал ко второму, и они запрыгали по лестнице вниз.

— Вы истеричка, женщина! — кричали они наперебой, перепрыгивая через две-три ступеньки. — Вам лечиться надо! Но вы не переживайте! Мы вызовем кого надо! У вас как раз кукушка окончательно поедет! Не переживайте!

Они исчезли из виду, оставив только грохот обуви по ступенькам; да и эти звуки скоро растворились, сразу за хлопком входной двери.

Лера стояла у лифта. Сердцу было тесно. В горле пересохло. А мысли-то, мысли! — снова встрепенулись и метались под черепной коробкой, не оставив от спокойствия ничего. Через распахнутую дверь доносилась слабая мелодия телефона. Кто-то звонил. Утро внезапно выдалось ужасно суматошным.

В голове кричала Лера из прошлого, которая почувствовала короткий миг свободы: «Догнать! Сломать нос! Разобраться!»

Догнала бы, но не сейчас.

Когда Лера вернулась на кухню, телефон уже замолчал. Три пропущенных — и всё от неизвестных номеров.

— Хрен вам, — пробормотала Лера, обращаясь к звонившим. — Ни единого повода, понятно?

Словно не кидалась только что с кулаками на санитара.

Такое поведение в прошлом. Новая жизнь течёт по новым правилам: спокойствие и умиротворённость.

«Он что-то сказал про секс с женатыми! Он от Наты! Она развлекается, мстит, хочет свести тебя с ума!»

Крики внутри головы, не подпитываемые действием, быстро обратились в слабое эхо, а затем и стихли вовсе.

Лера взяла сонник, чтобы отвлечься, нашла заметку о вдове. Ничего оригинального. Одни неприятности. Выглянула в окно и увидела тех самых поддельных санитаров, сидящих на лавочке на детской площадке. Они следили за её окнами и тут же приветливо вскинули руки. Заулыбались.

Неужели действительно будут ждать, когда Лера выйдет?

Пришло давно забытое ощущение. Колючее и холодное.

Безысходность.

Вот и ты, старая гостья, здравствуй.

Лера взмахнула рукой, будто разгоняла сигаретный дым. Задернула шторы.

Еще одна деталь к общему пазлу, который Пашка считает паранойей.

Снова завибрировал телефон. Неизвестный номер. Поднесла трубку к уху.

— Алло?

— Валерия? — спросил в трубке молодой женский голосок. — Это из психоневрологического диспансера номер девять вас беспокоят. Вы у нас проходили лечение…

— С десятого по двенадцатый, — пробормотала Лера.

— Все верно. Простите, если беспокою. Нам тут пришло несколько писем о вас. Указывается, что вы вчера хотели покончить жизнь самоубийством на почве обострения обсессивно-компульсивного расстройства.

— С чего вы?.. — она захлебнулась подступившим кашлем, выдавила слова. — Ничего такого не было! Я не собиралась… Что ещё за письма?

— Бумажные письма, — проворковал женский голосок. — Как в старые добрые времена. И еще фотографии.

— Какие, к чёрту фотографии?

— Хорошие. Как раз для публикации в интернете. Неплохая новость на будущую неделю. Так и вижу заголовки — «Дочь известного бизнесмена вскрыла себе вены из-за обострившихся старых психических расстройств». Вы на фотографиях почти мертвая, вся в крови. Вас вытаскивали из ванной. Как в десятом году, помните? Жаль, что вы не сдохли тогда. Не было бы больше неприятностей. Глядишь, некоторые люди остались бы живы и никогда не изменяли женам.

— Что?

В трубке рассмеялись и сбросили.

Набрала тут же позвонила Пашке и обнаружила, что ощупывает взглядом кухню в поисках сигаретной пачки. Той самой, которую выбросила вчера в мусорную корзину… А мусор выносила? Если поискать, может завалялась сигаретка-то где-нибудь среди пустых упаковок от йогурта и картофельных очисток?..

Пашка ответил быстро, выслушал сбивчивый Лерин рассказ и долго молчал в трубке. Потом сказал:

— Часа через два буду. Идёт?

— У меня всё равно нет выбора. Спасибо.

Лера снова выглянула в окно. Мужчины сидели на лавочке и наблюдали за ней. Вскинули руки, усмехаясь. По тротуару возле дома шла небольшая компания подростков. Кто-то из них вроде бы указал на Леру. Она отшатнулась от окна в испуге. Нырнула в коридор, где не было окон. Стояла в тишине минут десять, прислушиваясь. Ожидала услышать стук в дверь. Звонок. Чьи-то голоса на лестничном пролёте.

— Думала, что избавилась от страха? — прошептала вроде бы самой себе, но на самом деле затаившейся Лере из прошлого. — Думала, за семь лет всё пришло в норму? Не бывает такого. Страхи никуда не деваются. Они ждут своего часа внутри головы, чтобы выпрыгнуть в подходящий момент.

Накатила мягкая податливая слабость. Лера опустилась на пол, вытянула ноги, упершись кончиками пальцев в стену напротив.

Однажды она три месяца безвылазно провела в съемной квартирке-студии на западе города. Потом почти полгода в палате психиатрического диспансера — если не считать плановых посещений в следующие три года. Это и называется безысходностью: когда есть дверь, но её нельзя открыть. Ни под каким предлогом.

Лера закрыла лицо руками, как делала в детстве, чтобы разогнать страхи и забыть обо всём плохом. В детстве ни черта не помогало. Сейчас тоже. Страхи накинулись. Они вернулись.

Последняя съемка — потеха публике. Две тысячи десятый год, начало десятилетия, самое время.

Она твердо решила, что больше не хочет сниматься в порно. Ей не надоел секс — об этом не могло быть и речи — но резко надоел сам процесс. Прямо с утра, когда проснулась в кабинете Толика и отправилась в туалет, сжимая в руке тест на беременность. Задержка месячных серьезно её напугала.

Две полоски. В голове шумело. Где-то храпел Толик, который, сукин сын, наверняка будет настаивать, чтобы она осталась. Он умел уговаривать.

Надо завязывать.

Она сильно напилась в тот день перед съемками и ещё выкурила полпачки сигарет, наполняя сознание привычной агрессивной легкостью. Приметила новенького — оператора в армейской одежде, симпатичного. Подмигнула.

— Спаси меня, хорошо? Мне нужно выбраться отсюда раз и навсегда.

Через полчаса Лера сломала себе три ногтя на левой руке, расцарапав спину Вадика Тырцева, который как раз примерялся к её заднице. Он взвыл от боли: «С ума сошла, что ли?», а Лера вцепилась зубами в его плечо, ощущая соленый вкус пота и крови, вырвала кусок, сплюнула на пол, хохоча.

Её накрыло радостное безумие, желание крушить и ломать всё вокруг: ощущение, которое долгое время скрывалось в груди.

Нащупала глазами камеру с подмигивающим красным глазком, плюнула в неё кровью. Спрыгнула с кровати, но не добежала — её зажали в четыре руки, утащили на кухню, рычащую.

Тот самый новенький оператор, Пашка, запыхавшийся и взъерошенный, тряс за плечи и что-то кричал. Ей брызнули в лицо воды. Лера остервенело пыталась дотянуться ногтями до всех, кого успела заметить. Успокаивалась она плохо. Голова кружилась.

— Уберите от меня руки!

Обнажённое тело всё ещё пахло лосьоном.

— Уведите нахер истеричку! — распорядился Толик, ответственный за съемки. — Потом поговорим!

Они не поговорили до сих пор.

Пашка протащил Леру в ванную комнату, долго умывал холодной водой, шептал на ухо успокаивающие слова, но при этом крепко держал одной рукой за плечо, чтобы Лера не вырвалась.

— Ты выделываешься, — пробормотала Лера, хотя на самом деле не хотела так говорить. Просто не могла сдерживаться. — По тебе сразу видно, что ты нихрена не военный, а просто на публику работаешь. Таких, как ты, даже трахать жалко. Снимай свою армейскую робу и надевай что-нибудь приличное, тогда девки давать начнут.

— Тебя тоже жалко, дорогая, — ответил Пашка. — Я бы даже на полшишки не присунул, если бы хотел.

Она хихикнула, посмотрела на Пашку в зеркале.

— Кажется, я угробила свою жизнь, — сказала, ощущая во рту скользкий привкус.

— Никто не застрахован. — ответил Пашка. — Выкарабкаешься.

Он вызвал такси, помог одеться и проводил на улицу.

— Ты спас меня? — Лера заигрывала. В то время он вообще заигрывала со всеми.

— Можно сказать и так.

— Тогда приезжай вечером. Получишь награду!

Пашка ухмылялся добродушно — так ухмыляются, наблюдая за ребенком, который пытается влезть в туфли своей мамы, изображая взрослого.

— Спаси меня еще раз, — фыркнула Лера, проваливаясь в тесный салон автомобиля.

Последнее, что она помнила из того дня — вкус крови на губах, от которого очень хотелось избавиться.

Глава шестая

Пашке казалось, что он угодил в какой-то дешевый американский боевик. Хотелось верить, что в этом боевике ему отведена роль брутального главного героя, но на самом деле он вряд ли годился даже на второстепенного персонажа. Скорее какой-нибудь актер третьего плана, фрик, появляющийся в кадре, чтобы вызвать смех.

В затасканной армейской форме, с сальными давно не мытыми волосами, небритый, с темными и рыхлыми мешками под глазами — идеальный образ персонажа, веселящего публику.

Актер третьего плана, чтоб его, всю ночь плохо спал, ворочался, боролся с навязчивыми мыслями, крутившимися в голове. Мыслей было много, мысли были беспокойные.

Накануне Пашка примчался в Лере и сразу понял — ничего не закончилось. «Приход» продолжался. Лера сидела в коридоре, потрошила пачку жевательной резинки: вытаскивала подушечки, с хрустом разламывала и дробила ногтями. Знакомая сцена, ностальгическая. На полу — белые крошки. На Лериных щеках — следы от растекшейся туши. Она успела накрасится, куда-то собиралась.

— Один сидит на детской площадке, с фотоаппаратом, — сбивчиво шептала Лера, неожиданно сильно вцепившись Пашке в ворот. — Второй приходил снова, стучал в дверь. Я не открывала и не отзывалась. Еще мне звонили. Много раз. Я не брала трубку. Неизвестные номера. Что делать? Где снова спрятаться?

На детской площадке гуляли малыши. Две хмурые мамы на лавочке пялились в телефоны. Вряд ли они поджидали Леру. Никаких санитаров не наблюдалось.

Пашка отвел Леру в ванную, умыл, потом провел на кухню и напоил чаем. Проверил её телефон, начитал девять пропущенных. Достал планшет и быстро нагуглил в интернете новость, появившуюся ещё ночью: бывшая порноактриса, дочь богатого бизнесмена, пыталась покончить жизнь самоубийством. Вскрыла вены в ванной. Вовремя подоспевшие спасатели отправили её в больницу.

История, растиражированная по мелким новостным лентам и пабликам, подкреплялась двумя фотографиями. На одной Лера, закутанная в махровый зелёный халат, с влажными волосами, закрывающими половину лица, сидела на табуретке в кухне и бездумно смотрела на камеру. Зрачки её были красными от фотовспышки. На второй фотографии Леру, в том же халате, выносили из ванной. Нёс Леру он сам: худее на десяток килограммов, свежее, с густой бородкой, в которой еще не было откровенной седины. Обеим фотографиям было лет семь. Лера пыталась покончить с собой в две тысячи десятом, после смерти дочери.

Неизвестные деятели не поленились и запустили в сеть старую историю, выдав её за свежую. Наделали шума. Привлекли к Лере внимание (наверняка зная, как тяжело ей дается общение с посторонними людьми). Да еще и какая история! Попытка самоубийства! Блогеры и хейтеры такое любят, особенно сейчас. Её отца тоже зацепило по касательной. Значит, скоро родственники набегут с расспросами, не избежать.

Ни один новостной канал не удосужился проверить информацию. Никто не заподозрил фэйк. Главное, сыграть на ярком заголовке и фотографиях.

— Меня снова отправят лечиться? — тихо спросила Лера.

— Нет. Ничего страшного. Обсосут косточки и к вечеру уже не вспомнят. Времена изменились. — Пашка показал Лере планшет и усмехнулся. — Кто-то устроил тебе пышное возвращение в новостные ленты. Какой-нибудь горячий поклонник. Никак не успокоится. Лайки собирает или что-нибудь в таком духе.

— Ага. Смешно. Только мы оба знаем, кто это, да?

— Ната?

— Она мне мстит, — сказала Лера. Утверждение, завязшее в зубах. — Это понятно. Делает мелкие гадости, чтобы вывести из себя. Потому что знает, что я неустойчивая. Слишком много обо мне знает. Хочет добить и растоптать. Она всегда так делает.

Пашка снова усмехнулся, но не так уверенно, как хотел. Потому что Лера, по сути, была права. Кому еще понадобилось бы запускать подобную новость в сеть? В мире полно спившихся звезд, скандальных певиц, извращенцев-актеров о которых можно написывать, лишь бы рука не устала. Лера была из другой обоймы.

— Даже если это правда, не бери в голову. Справишься. Взрослая уже. А ей скоро надоест. Жизнь не стоит на месте.

— А если не надоест? Это же Ната. Моя целеустремленная идеальная сестрица. Однажды у неё что-то не заладилось с экзаменом по английскому языку в университете? Сколько раз она его пересдавала чтобы получить пятерку? Семь!

— Семь, — эхом повторил Пашка. — Неплохая целеустремленность.

— А ещё в две тысячи восьмом я поехала на её день рождения. Папа предложил всем пострелять. Ната взяла пистолет и несколько раз выстрелила и промахнулась. Всё в молоко. Все парни бегали вокруг неё и учили правильно держать оружие, вытягивать руку, занимать нужную стойку. Она стреляла до тех пор, пока не стала попадать близко к «яблочку». Или как там называется? Два часа стреляла. А мы все ушли в дом. Нам надоело. Одной Нате не надоело. Она добивалась того, чего хотела. Так почему бы ей сейчас останавливаться? Она решила свести меня с ума, вернуть обратно в клинику.

— Не уверен, что всё так серьезно, но…

Лера торопливо взяла Пашкину ладонь в свои ладони. Ногти, заметил Пашка, обгрызены или поломаны — как тогда, много лет назад. Разве что крови не хватало.

— Поговори с ней, пожалуйста, — попросила Лера. — Я не могу, у меня сил не хватит.

— О чём поговорить?

— О моей ошибке. О том, что случилось. Я признаюсь, что виновата. Мне нет прощения, глупость совершила несусветную. Любовница вшивая, счастья для себя захотела. Кто я такая, чтобы уводить мужа у сестры? Всё признаю, всё понимаю. Пусть остановится. Я готова пройти курс реабилитации, уехать из города, что угодно, пусть только остановится! Мне не вынести второй раз.

— Ты очень сильно преувеличиваешь. Как в тот раз, когда искусала чувака на съемках. Могла бы просто уйти. Вряд ли бы Толик тебя удерживал насильно.

— Возможно. Я, наверное, схожу с ума. Мне надо к врачу, а я боюсь выйти из дома. Вот если ты поговоришь, станет лучше. Всем сразу станет лучше. Поговоришь? Пообещаешь?

— Я даже её не знаю толком…

— Когда тебя это останавливало! Ты же тот самый Пашка, который вечно общается с милыми дамами и влезает в приключения.

— Давно это было, знаешь. Я уже староват для приключений.

— Ну ради меня, Паш. Я давно о чём-то просила?

— В пятнадцатом году последний раз. Когда съезжала от меня в эту квартиру. Просила не влюбляться.

Она улыбнулась сквозь подступившие слезы.

— Дурак! Ты не влюбился?

— Конечно. Ты всего лишь жила у меня несколько лет, как жена-наркоманка из психушки. Ничего такого.

Теперь уже Лера рассмеялась в голос и несильно ударила Пашку кулаком в плечо.

Он пообещал (а что еще оставалось делать?), а потом повез Леру к врачу. Ждал на приеме, сгорбившись на неудобном кресле в коридоре, монтировал очередной ролик.

Вспомнил, как впервые привез Леру к себе. В тот же вечер, когда она снялась в «домашнем видео» в последний раз. Позвонил ей, спросил, как себя чувствует. Услышал глухое: «Приезжай» и приехал — примчался! — ощущая нелепую тревогу за незнакомую девушку. Казалось бы — только утром снимал с ней порно, пялился на её голую задницу и крохотные сиськи, а теперь вот постучался в дверь, прислушался к шагам (шлепанье босых ног по линолеуму). Она открыла, обнаженная, растрепанная, ничуть не изменившаяся с утра. Прямо на пороге, не пуская в коридор, рассказала, что у нее сексуальная зависимость, а ещё алкоголизм и любовь к легким наркотикам, психическое расстройство, о котором она искала информацию в интернете, но сохранила вкладки на флешки и все давно забыла. Она сдохнет, если не выпьет сейчас виски с колой и не займется сексом. Готов ли он разделить с ней зависимости? Готов ли спасти её ещё раз? А Пашка, заглянув ей за плечо, увидел клубы дыма и учуял дрянной запах блевотины. Предложил поехать к нему. Он захотел вдруг её спасти. Совершить хотя бы один хороший поступок в жизни.

Лера не отказалась. Они ехали по ночному городу, Лера открыл боковое окно, громко вопила на прохожих, а потом хохотала над их реакциями.

«Ты обещал спасти меня еще раз! — сквозь смех говорила Лера. — Я скоро рожу ребенка, понимаешь? Месяцев через девять или около того. Мне нужно, чтобы кто-нибудь меня вытащил. На родителей и сестер надежды нет. С ними покончено. Только ты у меня остался, слышишь? Ты откуда вообще взялся такой?»

…После приёма у врача поехали в аптеку, купили нужных лекарств. Прямо в машине Лера выпила две капсулы «Ревинола» и, откинувшись на сиденье, долго растирала пальцами виски.

— Тебе надо развеяться, — предложил Пашка. — Не сидеть в квартире и не работать, а развеяться. Позвони кому-нибудь, сходи в кино или в кафе.

— Легко говорить, — отозвалась Лера. — Сходишь со мной?

— Не уверен, что я тот, с кем можно отвлечься от проблем.

— Тогда мне нужно хорошенько постараться, чтобы найти хоть кого-то.

Она стала шутить. Хороший признак.

— Вообще, ты прав. У меня на примете была Вика. А что? Давно не завтракали вместе.

— Вот и позвони. Хороший вариант.

Пашка довез Леру до дома, напоил чаем и сидел у нее до вечера.

Он вышел из квартиры около пяти, в серость стремительно угасающего дня. Пашке нравились сумерки, на изломе дня и ночи, когда вокруг стирались краски, всё становилось одинаково серым, как в старой поговорке. В сумерках хорошо думалось.

Пашка направился к остановке, но потом передумал и зашагал по тротуару в сторону кафеен, которые выстроились неровными рядами на торговой площади неподалеку.

В какой-то чебуречной было малолюдно, Пашка пристроился за столиком в углу, где никто не мешал, заказал пиво и первым делом закончил монтировать очередное видео.

Закончив с делами, он нырнул в интернет.

Если бы информационная зависимость была заразной, то можно было бы говорить о том, что Лера его заразила. По крайней мере, ей удалось заложить Пашке в голову сомнения. Большие такие сомнения, похожие на толстых влажных червей, которые крутились и не давали успокоиться.

У Лериной сестры действительно был мотив и, похоже, она решила сыграть с Лерой в безумную игру мести. Довести сестру до нервного срыва.

Она знает, что Лера изменяла с Денисом. Скорее всего знала до смерти мужа. И что же она?

Лера и Пашка были людьми второго сорта в глазах Наты. Лера даже в большей степени, потому что посмела уйти от семьи, отвернуться от богатого отца и изрядно насолить своим поведением его бизнесу. Пашка помнил Василия Ильича — тот приезжал со своими телохранителями к нему в квартиру и беседовал с Лерой в десятых годах. Типичный дядя из девяностых: вроде бы спокойный, рассудительный, но с безумием во взгляде. Таким лучше дорожку не перебегать. Несложно представить, что он чувствовал, когда смотрел порно-ролики со своей дочерью. В тот же год Лере лишилась части наследства и ежемесячных выплат. Ей осталась только однокомнатная квартира, да еще мама таки оплатила лечение. Вот и всё.

Ната же, как правильная дочь, имела право на хорошую жизнь и счастливый брак. Чем и пользовалась. Но тут влезла Лера и увела мужа у девушки, которая считает себя идеальной. Это как в древних трагедиях: рабыня влюбляет в себя короля и уводит его от семьи. Что делала королева в таком случае? Выпивала яд. Что могла бы сделать Ната? Правильно, отомстить.

Принесли пиво, и Пашка сразу же заказал второй бокал. Хотелось быть пьяным.

Дениса Пашка знал только по разговорам Леры, но успел составить о нем собственное мнение.

Денис был типичный провинциал, приехавший в большой город для того, чтобы разбогатеть и выгрызть себе место под солнцем. Книг не читал, в музыке не разбирался, кино не интересовало, а темы для бесед выглядели шаблонными до безобразия: машины, женщины, футбол, бизнес. Таких людей Пашка уважал только за одну черту: целеустремленность. А больше уважать их было, в общем-то, не за что.

Что в нём нашла Лера? Нежного любовника? Защиту? Какой интерес?

Пашка подозревал, что всему виной была зависть. Неприятный, конечно, ответ. Пашка вряд ли озвучил бы его Лере. Тем не менее, у Наты было всё, а у Леры ничего. Ната оказалась умнее в долгосрочной перспективе и взяла куш, а Лера наделала глупостей, осталась у разбитого корыта и банально не могла вернуть все назад.

Лера отчаянно стремилась подняться над серостью обыденной жизни и вернуться туда, откуда когда-то сбежала. Время от времени это проскальзывало в ее общении, в диалогах, мечтаниях и желаниях. Именно поэтому со временем Лера разделила свою жизнь на «до» и «после», похоронив прошлую Леру в воспоминаниях.

Немудрено, что она ухватилась за Дениса. Может быть, не осознавая. Может быть, искренне веря в то, что влюблена и что они с Денисом могут быть счастливы… Кто вообще понимает психологию женщин, встречающихся с женатыми мужчинами?

Переспав с Денисом, она уже не стремилась быть наравне с Натой. Она хотела переиграть сестру. Стать выше. Вернуться в семью триумфатором.

«Посмотри, что я наделала! Я оказалась лучше тебя! Папа не сможет исправить ситуацию, верно? Его денег не хватит!»

Пашка бы не удивился, если бы Лера в итоге заставила Дениса развестись, и вышла бы за него замуж сама, созвав всех своих родственников, для которых давно стала изгоем.

Она ведь, дурочка, не понимает, что творит…

Как итог: у Наты теперь есть мотив. У Леры — свершившаяся глупость. А между ними Пашка, сидит и пьет пиво, тратит время попусту.

Пашка вернулся к поиску информации. Открыл несколько кэшированных страниц из соцсетей.

Свадебные фотографии Дениса и Наты. Основные страницы уже были удалены. Эти тоже скоро

исчезнут навсегда. Мир цифры во всей своей красе.

На фото счастливые молодожены. Не придраться. Как говорил классик: все семьи счастливы одинаково. А вот несчастье у каждого своё.

— Сдалось это тебе? — пробормотал Пашка. Однако же тревожные мысли не отпускали. — Только время зря тратишь.

Он и сам не понимал, что хочет найти и какие кусочки пазла сложить. Всё кончится тем, что он просто напьется в хлам до беспамятства, потом поедет домой и уснёт.

И всё же.

Когда вместе встречаются зависть, месть и любовь, жди беды. Старая поговорка. Что-то нехорошее витало в воздухе. Предчувствие опасности. Пашка привык доверять предчувствию еще с армии.

Завтра он поедет к этой самой Нате, поэтому хотелось быть во всеоружии. Знать о ней немного больше, чем знал до этого.

Пашка любил влипать в приключения и чувствовал, что сейчас как раз подходящий случай.

Он нервно ухмыльнулся.

Принесли второй бокал пива. Пашка тут же заказал третий. Мысли всё еще крутились в голове, как толстые склизкие черви. Надо было растворить их алкоголем. И чем быстрее, тем лучше.

Глава седьмая

…С утра Лера позвонила Вике и сбивчиво, торопливо, будто стыдясь, предложила вместе позавтракать. Как раньше. Две сестры, тихое кафе, омлет, смузи, разговоры ни о чем.

Вика сразу же назначила встречу в их любимом месте, в ресторанчике на берегу реки.

Долго собираться не пришлось. За окном светило солнце, редкое для этого времени года. Серые тучи, правящие бал почти две недели, расползлись, обнажив глубокое голубое небо. Лера накинула плащ поверх платья, подхватила зонт.

На улице заметно потеплело, хотя пейзаж был унылый, осенний. Голые деревья торчали из голой же земли, растопырив в стороны кривые ветки. Кто-то рассыпал у подъезда крошки хлеба, птицы от неожиданного подарка обнаглели, лезли под ноги.

— Кыш! Кыш! — прикрикнула Лера, прошла к машине, запрыгнула в салон.

В зеркальце заднего вида поймала взглядом собственное отражение, оценила на четверочку из пяти. С сестрами всегда нужно держаться на высоком уровне. Нет более критичного человека, чем кто-то из родственников.

До ресторана доехала за двадцать минут, огибая пробки по старым дворовым маршрутам. Несколько раз ловила себя на мысли, что наблюдает за машинами, едущими сзади. В машинах могли сидеть санитары или кто-нибудь ещё, более опасный. Могли следить. Могли снова начать портить ей жизнь.

Не дождетесь!

Припарковавшись, выпорхнула из салона, зашла в ресторан.

Непривычно заколотилось сердце. Людей было много. Показалось, что все разом повернули головы и посмотрели на неё. Сейчас кто-нибудь обязательно узнает, ухмыльнется, покачает головой, а то и спросит: «Это не вы, девушка, позавчера вены резали в ванной?». Тогда придется неловко оправдываться, врать — и уже не захочется завтракать, а вид из окна на реку серым, хмурым, под стать остальному пейзажу.

Никто её, конечно, не узнал. Подошедшая девушка проводила к столику у окна. За столиком уже сидела Вика, остроносая, с красными щеками, прекрасная младшая сестра, с которой (как глупо-то) перестали общаться. Она снова похудела, но уже не так сильно, как сразу после развода. Такая худоба ей шла.

Вика бросилась обниматься, защебетала на ухо:

— Здравствуй, красавица! Я так рада, что ты позвонила! Не поверишь, иногда с грустью вспоминаю наши посиделки. Каждый раз думаю, что надо бы тебя набрать, но… суета, мать её. Такая суета!

Они сели друг напротив друга, заказали тоже самое, что заказывали много лет назад: божественный чёрный кофе со сливками, круассаны с зеленью (теплые!), и на десерт маленькие и аккуратные шоколадные маффины.

— Но ты тоже виновата, — продолжила Вика. — Игнорируешь мои приглашения! Ни на одном дне рождения не побывала. А Пасха? Девятое мая? Новый год? Зачем я тебя закидываю приглашениями, а? Пустая трата времени.

— Ты же заранее знаешь, что я не приду.

— Но это не значит, что я не буду выполнять свой долг, сестричка. Семья — это все, что у нас есть. Самое важное в жизни. Мне до сих пор некомфортно от мысли, что ты ушла от всех нас. Как гадкий утенок, чтоб его.

—… который не превратился в лебедя.

— Брось. Еще как превратился. Ты красотка, как всегда. Самая красивая из нас. Родители отлично постарались.

Глядя на сверкающую улыбкой Вику, Лера тоже невольно заулыбалась и отметила, что зря, наверное, не возобновила общение с сестрой раньше. Психологи советовали не рвать дружеские связи, а, наоборот, искать среди близких людей поддержку. Человек — существо социальное. Он выдержит любые проблемы, если есть кому излить душу. А что сделала Лера? Правильно. Обрубила связи, будто оголённые провода, и убежала в тёмную пещеру. У неё даже на работе так и не появилось ни одного знакомого.

— Выглядишь намного лучше, — сообщила Вика, бесстыдно разглядывая сестру.

— Чем когда?

— Чем на похоронах Дениса. Мы все в шоке были, конечно. Ната, видела, бледная, как мел? Весь день не снимала тёмные очки. А я даже за очками видела, что у неё красные глаза, — Вика наклонилась и шепнула. — Пила, наверное, беспробудно. Такого мужика потерять, да?

Слова укололи, и Лера сразу же вспомнила, почему завязала с такими утренними посиделками. Потому что два человека тут же начинают сплетничать о ком-то третьем. Постоянно. Этот процесс неискореним. Обсуждение того, кого нет рядом — это даже не мода и не увлечение, а зависимость. Похуже интернета, сигарет или наркотиков.

— Он был хорошим человеком, — негромко сказала Лера.

— Я разве спорю? Отличным. Поэтому мы все в сильном, сильном горе. Ты разве его хорошо знала?

— Не совсем. Видела несколько раз.

— Я тоже. Не сказать, чтобы мы общались. Так, на семейных ужинах, по праздникам, куда ты обычно не приезжала. Болтливый, самоуверенный, общительный. Хороший, дородный самец, — Вика хихикнула. — Мой бывший ему в подметки не годится. И ни один мужик после… Денис за собой следил. Качался, тренировался, ел всякую диетическую полезную фигню. Я не сторонница здорового образа жизни, но таких людей уважаю. И ведь сердце! Подкосило! Так неожиданно.

Слава богу, принесли кофе. Лера закинула кубик рафинада, принялась размешивать, быстро сделала обжигающе-горячий глоток.

— Вкус, как раньше! — пробормотала она, пытаясь уйти от разговора о Денисе, так не к месту начавшемуся. — Помнишь, мы каждое утро загадывали, проплывет здесь катерок с желтой полоской или нет?

— Он давно уже не проплывал, — ответила Вика, поглядывая в окно. — Я тут иногда завтракаю. Катерка нет. За штурвалом сидел старик, прожженный морской волк. Он, наверное, умер.

— Готова поспорить на кофе, что приплывет сегодня! Это же наше первое совместное утро за много лет! Должен приплыть, посмотреть на двух потрепанных девиц, поедающих маффины.

— Нам еще нет и тридцати! — взмахнула ладонью Вика.

Жизнь её здорово потрепала. Меньше, чем Леру, но всё же.

Жуткий был развод, со скандалами, угрозами, шантажом. Бывший муж заплатил двум знакомым парням, чтобы те подкараулили Вику в подъезде. У Вики были деньги, квартира, машина, а у мужа Артема — долги, игровая зависимость, прогоревший бизнес в Подмосковье и острое желание избивать жену. Он не очень-то согласился с таким раскладом при разводе и планировал с помощью костоломов выколотить из Вики подписи на правильных документах.

Вику спасла бутылка вина. Когда Вика заходила в подъезд, бутылка выскользнула у неё из рук и разбилась. Вика наклонилась, стряхивая с пальцев вино и сетуя, что придется снова идти в супермаркет. В этот момент из темноты вышли два долговязых паренька в характерных спортивных костюмах, в кепках и с золотыми цепочками на шеях. Вика действовала рефлекторно, а дальнейшее вспоминала, как в тумане (или попросту не хотела никому рассказывать). В руке у неё оказалось разбитое бутылочное горлышко. Вика полоснула ближайшего парня «розочкой» по щеке, второму со всей силы ударила носком туфли между ног.

Кто-то открыл входную дверь, Вика вывалилась на улицу, спиной вперед, продолжая размахивать окровавленной «розочкой». Парни продолжать не решились.

А через несколько дней подключился папа. Дела Вики он решал неохотно, но в итоге оставил младшую дочь при квартире, машине и средствах, а бывший муж стремительно исчез на горизонте со всеми своими долгами и проблемами. Он умер через несколько лет, заснув с сигаретой на кровати — сгорел в крохотной захламленной квартирке.

— Как себя чувствуешь? — спросила Вика. — Как твои «приходы»? Читала вчера новость. Фотки знакомые. Фэйк? Кто-то еще слил твои видео. Ну, те самые, где ты… Сама понимаешь.

— Да, как видишь. Ничего я не резала, никто меня не спасал. — Она показала запястья, где белели тоненькие нити старых шрамов. — Но настроение, конечно, паршивое. Погода, осень, сама понимаешь. Хорошего мало.

— Видео, надеюсь, тоже фейковые? Ты же ничем таким не занимаешься сейчас?

— Было бы с кем, — улыбнулась Лера. — Давно завязала. Такую болезнь надо придушить сразу и навсегда.

— Видела, к тебе еще и санитары приходили.

— Где?

— В интернете, где же еще. Пранк же. Канал есть такой на «ютубе», не следишь? Сильно ты отстала от жизни, сестрица. Молодняк снимает провокационные видео. Нанимают актеров, устраивают подставы, доводят людей до срыва, выкладывают в интернете, собирают просмотры. — Вика поискала в телефоне, протянула Лере. — Вот, вчера вечером залили. Я на канал давно подписана, офигела, когда увидела.

Видео называлось: «У психички шалят нервы».

В коротком ролике Лера кричала на санитаров, которые стояли на лестничном пролете. Грозила убить. Толкала одного. Гналась за ними. Снято было на динамичные камеры. Лера даже вспомнила, что видела эту квадратную штуковину на голове у одного из «санитаров», но, конечно же, не обратила тогда внимания.

Комментарии под видео были один хуже другого. Над Лерой потешались, язвили, называли идиоткой, обдолбанной дурой, проституткой и наркоманкой. Как в старые «добрые» времена.

Лера отдала телефон.

— Интересно, зачем им я понадобилась?

— Наверное, увидели ролик про самоубийство, погуглили порнографмию и решили набрать просмотры на хайпе. Это сейчас модно. Новость о человеке живет пару дней, надо успеть оседлать волну и заработать.

Мысли в голове снова стали тяжелыми. Неподъемными.

— Тебе надо развеяться, — продолжила Вика. — Выбрасываешь, значит, из головы всякую дрянь и потом до самого лета ходишь, как на заряженных батарейках. Главное, перерезать канат, к которому крепится якорь из прошлого.

— Ага. Звучит замечательно. Только мне уже советовали. Не очень-то верю.

— А и не надо верить! Надо попробовать, — оживилась Вика, — Ты что делаешь по вечерам?

— Я по вечерам работаю. И по ночам тоже. А днём отсыпаюсь. У меня ужасный график для того, чтобы развеиваться.

Принесли маффины. Они, судя по виду, остались такими же удивительными на вкус, как и раньше.

— Вина еще, пожалуйста, — попросила Вика у официанта, потом вернулась к разговору. — А я дизайнер. Вложилась в стартап, открыла площадку для продаж. Изготавливаю ручные украшения. Модно. Поэтому свободного времени много. Давай развеемся, а?

Она не допила кофе, когда принесли вино, но Вику это не остановило. Облизнув тонкие губы, сделала глубокий глоток. Щеки её раскраснелись еще больше. Лера вспомнила, как Ната постоянно подшучивала насчет этой красноты. Про капилляры и ужасный Викин загар. Шутки у Наты были жестокими. Одним летом Вика месяц не выходила из дома, чтобы не сгореть на солнце. Она как раз подружилась с мальчиком в школе и боялась, что он не будет с ней общаться, если увидит, как у Вики кожа облезает вокруг губ и под носом. А Ната хихикала и угрожала вытащить Вику на улицу силой. Когда Вика готова была уже лезть на стену от злости, Ната вручила ей крем от загара, помогла его нанести и проводила сестру на свидание, но подшучивала ещё долго.

— Отпросись с работы, — сказала Вика, опустошив бокал вина примерно за полминуты. — Замётано. Сегодня же. Утраиваем ночь проветривания головы. Как идея?

Вообще-то, идея была так себе.

— Я всё оплачу, это не проблема, — продолжила Вика. — Понимаю, с деньгами может быть напряг. Как насчет «Вирус-клуба»? Поддержишь сестрицу?

«Вирус-клуб» был особым местом. В нем Лера напивалась до беспамятства, глотала таблетки и беспорядочно знакомилась со всеми подряд. Это был клуб, которым заправлял Толик — гуру её сексуальной зависимости. Именно он предложил Лере зарабатывать деньги в «домашнем» порно.

— Я иногда там бываю, — сказала Вика. — Нам же и правда нет еще тридцати! Разве мы старушки? Надо сорваться, по-хорошему сорваться. Чтобы с водочкой, под караоке, парни симпатичные вокруг. Ты когда последний раз трахалась с восемнадцатилетним пацаном? Кровь с молоком! Силы, как у молодого жеребца! Ну или встретить старого знакомого. Есть люди, которые до сих пор по тебе сильно скучают! А? Надо бы вернуть ощущения.

Лера поняла, кого Вика имеет в виду. Старые знакомые как раз и были тем якорем, от которого она избавлялась много лет. Лера, может, и хотела вернуть ощущения, но далеко не все.

Её воспоминания перемешались так сильно, что нельзя было отделить плохие от хороших. Она не помнила граней между весельем в клубе и ночной депрессией в пустой квартире. Она не знала, хорошо ли трахаться с несовершеннолетним, или после секса придет ужаснейшее разочарование, накроет как старую наркоманку без дозы. Как вообще определить, если вся жизнь в те годы похожа на разбросанные в темноте кусочки пазла?

— Я не уверена, что смогу прийти, — ответила она, наконец.

— Брось! Пора возвращаться, сестрица! Там, где было хорошо! — Вика заказала еще бокал вина.

Интересно, до какого состояния она напивается к вечеру? Или организм настолько привык, что опьянение — это теперь норма? Водит ли она машину, и если да, то как уедет отсюда?

— Мне там было хорошо десять лет назад. Это же целая вечность. Я изменилась, время другое, жизнь другая.

— Скучная жизнь. Серая и однообразная. Ты же сама сказала — работа, дом, работа. Как у миллионов людей. Ты, наверное, еще и еду на дом заказываешь, да? Фитнесом пытаешься заниматься. Бегаешь по утрам, ешь салаты без майонеза, ничего жирного, алкоголь только по праздникам. Читаешь книги? Сейчас все читают. Надо еще в марафоне поучаствовать и в велозабеге. Тоже модно, — Вика рассмеялась. — Только это и есть унылая и никчемная жизнь, Лерочка. Ты думаешь, что живешь хорошо, но нет. На самом деле это раньше мы жили хорошо. Когда была безбашенность. Неопределенность! Риск! Мы выходили из дома и не знали, где окажемся ночью и в чьей квартире проснемся на следующее утро! Мы не разбирали, что пьем и что едим. А вместо фитнеса — секс! Да? Вспомни, ну же!

— Так и было, — пробормотала Лера.

Особенно её зацепил вот этот переход на «мы». Как будто Лера только в одиночестве была серой и унылой. А с кем-то её жизнь расцветала и становилось… другой!

— Тогда надо повторить. Хотя бы раз. Вместе.

Принесли второй бокал вина, и Вика выпила его почти так же быстро, как и первый.

— Не терплю возражений, — добавила она. — Сегодня вечером. В клубе Толика. Я заеду.

Лера не ответила. У неё был выбор. Или сбежать от сестры в ночную смену, отгородиться, как раньше, потерять связи, вернуться туда, откуда пыталась выкарабкаться при помощи Дениса. Или действительно зацепиться за нормальную жизнь.

— Смотри, кораблик, — сказала Вика, ткнув пальцем в окно.

Действительно, из-под моста медленно показался тот самый катерок с желтой горизонтальной полоской на боку. Он неторопливо рассекал спокойные речные волны, направляясь к пристани. За штурвалом стоял какой-то молодой паренек в бейсболке. Кораблик был тот, а капитан — нет.

— Это фальшивый катер, — пробормотала Лера. — Не считается.

После чего тоже заказала себе вина.

Пашка подъехал не к дому Наты, а за квартал до него, а потом пошел пешком, собираясь с мыслями. Актеры третьего плана в дешёвых боевиках постоянно так делают. Маски они снимают только по ночам, запершись в квартире — вешают на крючок образ умудренного жизнью мужичка и облачаются в безэмоциональную тень, у которой нет ни будущего, ни прошлого, ни даже настоящего.

В районе было тихо, автомобилей было мало. Как и прохожих. Богачи предпочитали сидеть каждый в своём доме, за высокими заборами, охраняемые камерами и сторожевыми собаками, за звукоизоляционными стенами. Чем меньше вас видят — тем лучше. Ни звука, ни намёка. Каждый в своей тени. Богачи — те же актёры, только чуть более удачливые. Они вовремя сообразили, где и как использовать свой талант, кому какую улыбку показывать и перед кем играть самые яркие в жизни роли. Так что в этом плане не было между Пашкой и богачами сильной разницы. Дело в принципах.

Небо становилось серым, тени торопливо удлинялись, словно пытались оторваться от своих хозяев и ускользнуть, прежде чем наступит ночь и поглотит их всех. Пашка написал Лере: «Иду к Нате. Пожелай удачи». Лера не ответила. Пашка с тревогой подумал, что она, должно быть, снова мечется по тесной квартирке, обнаженная и вспотевшая, с кусочками рафинада в руках, выдумываем всякое и доводит себя до нервного срыва. Хотя, может быть, выпила таблетки и завалилась спать. Маловероятно, но может…

Он остановился у калитки с номером «23». Под номером висела деревянная табличка с надписью: «Осторожно, злая собака», хотя Пашка знал, что у Наты домашних животных не было. Лера сказала, что Денис мечтал завести добермана, но жена не разрешала. Собака легко разрушала идеальность внутри Натиного дома.

Вдавил кнопку звонка, услышал дребезжащую трель где-то в глубине двора. Подождал, нажал снова. Обычно срабатывал домофон, или щелкал, открываясь, замок — пришедшего видели в камере, подмигивающей красным пятнышком под козырьком калитки. Но сейчас никто не отозвался.

Может, это к лучшему, что Наты нет дома? Может, так и надо?

Но откуда тогда выползло странное тяжелое чувство? Ответственность? Стыд? Нежелание приезжать сюда снова?

— И что вы мне предлагаете? — пробормотал Пашка, в третий раз вдавливая кнопку звонка. — Стоять тут и ждать? А если она до завтра не приедет?

Динь-динь-динь

Трель пронеслась по двору и затихла. Пашка отошел на пару шагов, надеясь за высоким забором разглядеть дом — горит ли свет в окнах? Есть ли признаки жизни? Может быть, его просто не хотят впускать. Почем бы и нет? Нате незачем играть в заботливую родственницу. Здесь она может быть сама собой.

А потом Пашка увидел щель между воротами и забором. У ворот был механизм горизонтального закрывания — и сейчас высокая металлическая панель попросту не доехала до конца. Пашка подошел ближе. Щель была неширокая, сантиметров пятьдесят. Ворота едва слышно гудели, будто где-то в них что-то заклинило. Вероятно, Ната уехала, не проверив или не дождавшись, когда ворота закроются. Да и кто вообще проверяет такие вещи?

Сквозь щель можно было различить двор, пожелтевший осенний газон, листья на траве, бетонную тропинку, дом. Правее — гараж на два автомобиля. Слева — большой мангал под козырьком, столик, несколько складных стульев, лежащих на нём.

Пашка подошел, осмотрелся, и совершил вполне осознанную глупость — пролез боком во двор. Злая собака не выскочила. Свет в доме не загорелся. Сгущающиеся сумерки стремительно затирали следы такого вот нехитрого преступления.

Вляпался в приключение, как и всегда.

Пашка застыл у забора, пытаясь привести хотя бы один довод, зачем он только что забрался в чужой двор. Выходило — причины нет, а есть рефлекс, инстинкт, что-то такое, что заставляет людей совать нос не в свои дела.

Он нервно хихикнул, нащупал в нагрудном кармане пачку сигарет, дешевую «Приму» без фильтра. Любил горький и въедливый вкус табака. Когда не было времени лепить самокрутку, с удовольствием выкуривал парочку «армейской классики».

Вставил сигаретку в угол губ, но не зажег. Сигаретка успокаивала.

Тридцать шесть лет, а мозгов на двенадцать!

Торопливо пересек лужайку, подошел к двери. Глупо было ожидать, что Ната забудет закрыть двери. Так и вышло. Обошел вокруг дома, заглядывая в тёмные окна. Под ногами мягко пружинил газон.

Была какая-то уверенность, что он совершает правильный поступок. Как Робин Гуд, забравшийся в замок. Только вот какая причина сейчас наиболее важная? Что он собрался найти здесь? Какое золото украсть?..

С обратной стороны дома одно из окон было открыто внутрь. Путь между улицей и комнатой преграждала только москитная сетка. Пашка остановился, жуя сигаретку уголком губ. Если бы все окна были закрыты, он бы ушёл. Ну просто потому, что взламывать окна или дверные замки — это точно не его забота.

Пашка не верил в предзнаменования, персты судьбы или намёки, но окно было открыто, а, значит, нужно просто вытащить сетку из пазов, ухватиться за подоконник, подтянуться и перевалиться в темноту комнаты. Дел-то, как говорится, на полминуты.

Глаза привыкли к полумраку; проступили обтекаемые контуры бокового дивана, тумбочки, телевизора на стене, круглого стола, стоящего в центре. Здесь Ната принимала гостей. Торжественная обстановка, правильная подача блюд, музыкальное сопровождение, неудобные стулья и ощущение искусственности — вот что Пашка хорошо помнил с того раза, как пришел сюда с Лерой в качестве её молодого человека. Лера постеснялась прийти одна, а Пашка не мог отказать.

Вспомнил деталь: Ната подавала еду таким образом, чтобы люди быстро наедались мелкими закусками и не ели много горячего.

Он вышел в коридор. Справа были еще две комнаты, затем уборная и лестница на второй этаж. Слева — выход на кухню, мимо неё — веранда с панорамным видом на двор, забор и гараж.

На втором этаже Пашка не был. Запретная зона для гостей. Жизнь Наты и Дениса без прикрас. Туда он и направился, мусоля сигарету губами, смакуя прилипшие к языку и нёбу кусочки влажного, набухшего табака. Наверху обнаружил три двери. За первой оказалась еще одна просторная уборная. Автоматически загорелась тусклая белая лампочка над зеркалом у раковины. Из зеркала на Пашку хмуро посмотрел небритый щекастый мужичок с сигаретой. В уборной чем-то приятно пахло. На тумбочке у ванны лежал блестящий номер «Cosmopolitan».

За второй дверью была спальная комната. Большую часть комнаты занимала широкая кровать. Типичный траходром. Тут легко уместилось бы трое, а то и четверо человек.

Каково это, интересно, спать в одиночестве на такой кровати? Перекатываться с одного края на другой, но не находить любимого человека? А еще думать о том, что этот самый любимый долгое время находился в объятиях другой, не такой хорошенькой и богатой… О, как, наверное, Ната злится.

Пашка почувствовал лёгкое чувство стыда, разглядывая комнату. Как будто измазался в чём-то, вступил в собачье дерьмо и теперь ходит, оставляя за собой шлейф навязчивой неистребимой вони. Ната вернётся домой и почувствует эту вонь. Вычислит. И отомстит. Как мстит сейчас Лере.

Надо убираться отсюда. И зачем вообще полез? Для каких целей?

Однако, Пашка вышел в коридор, толкнул плечом третью дверь. Раз уж он в доме, то почему бы и нет?.. Заглянул внутрь. Вспыхнула маленькая бледная лампочка, среагировавшая на движение. А вместе с ней свет брызнул из зеркал, развешанных на стенах, бросился в глаза Пашке, на секунду ослепив. Сигаретка выскользнула изо рта. Забыв о ней, Пашка шагнул внутрь. Он осматривался.

Вика заехала в семь вечера на такси. Сестрица была навеселе — похоже она так и не перестала пить после завтрака.

— Надо попудрить носик! — бормотала Вика на заднем сиденье, а сама доставала из сумки крохотную серебристую флягу, отвинчивала крышечку и присасывалась к горлышку, как заправский вампир. — Будешь?

Из горлышка пахло чем-то острым с пряностями. Запах дорогих алкогольных напитков.

— Я до клуба подожду.

После утреннего вина у неё какое-то время кружилась голова. Не очень-то хотелось повторять. Лера рассчитывала, что в суете клуба никто не обратит внимания на то, что она пьет минералку, ну или «колу» на худой конец.

Домчались быстро, без пробок — и уже на парковке перед двухэтажных зданием из темного стекла на Леру выплеснулись давно забытые, покрытые пылью, где-то много лет прятавшиеся ощущения.

Подмигивала синяя неоновая вывеска: «Вирус-клуб». У дверей стоял широкоплечий охранник дядя Витя, с тщательно прилизанными редкими волосами, с золотой цепью на бычьей шее. Даже пиджак у него был всё тот же, семилетней давности, потёртый и серый, с чуть короткими рукавами, будто в этом пиджаке дяде Вите было тесно.

— Мамочки мои! — сказал он, увидев приближающуюся Леру. Морщинистое, побитое жизнью лицо растянулось в улыбке. Дядя Витя сжал Леру в крепких объятиях. От дяди Вити пахло одеколоном. — Как же тебя занесло? Столько лет прошло! Я думал уже того, померла где-нибудь!

— Не дождётесь! — ответила за сестру Вика, выхватила Леру из объятий и потащила за дверь, в узкий коридор, стены которого были обклеены афишами разных лет, рекламными плакатиками и этикетками от бутылок алкоголя.

Слегка оглушенная и растерянная Лера скользила взглядом по лицам и надписям. Узнавала старых диджеев, умерших рок-звёзд, затасканных реперов, вспоминала вечера, которые проводила здесь; память подсказывала даты и мелодии, имена и события. Где-то играла музыка. Что-то из современного, непонятного.

Коридор вывел в холл, где с одной стороны был гардероб, а с другой две девушки на ресепшене мило улыбались, не узнавая. Когда-то даже гардеробщица тётя Рая выдавала Лере одежду без номерка, потому что хорошо её знала. Времена изменились. Прошлая жизнь утекла безвозвратно.

За спинами девочек, за прозрачной стеклянной дверью Лера увидела танцпол, барную стойку, зону со столиками, релакс-зону. Всё в бледно-синем цвете, искрящееся и мелькающее. Людей было немного. Кто-то танцевал. Вечер еще не вступил в свои права. Пройдет час-другой, и на танцполе будет не протолкнуться.

— Добро пожаловать! — сказала одна из девушек. — Вы бронировали или просто так?

— Мы, родная, постоянные посетители! — ответила Вика, достала фляжечку и сделала несколько глотков. — Позови-ка нам Толика… В смысле Анатолия Владимировича. Очень нужен!

В голове проснулась старая Лера — радостно заулыбалась.

Толик, Анатолий, блин, Владимирович. Владелец клуба и хозяин небольшого бизнеса по производству «домашнего видео». Старый, старый друг. Не сосчитать, сколько раз он держал Лерины волосы, пока она блевала в туалете. Сколько — отпаивал кофе по утрам. Сколько — стоял за камерой, когда Лера кувыркалась с его подчиненными.

Какой же с Толиком был шикарный секс! Неизменно — под обоюдным кайфом. Таблетки, алкоголь, марки, курево. Что угодно. Яркие звёздочки из глаз, вертолёты в голове, тени, пожирающие сознание. Улётные ощущения. Настолько яркие, что даже сейчас, спустя семь лет, не утратили свежести и заставили испытать кратковременное чувство неловкости от того, что было.

Интересно, как поживает его бизнес на волне стримингов и частных платформ?..

Отворилась неприметная дверь. В холл широким шагом вошёл Толик. Моргнул. Изменился в лице. Бросился, распахнув объятия, как охранник дядя Витя, сгрёб маленькую, тощую, костлявую Леру в своих огромных натренированных лапищах.

— Неужели! Лерка! Блин! Сколько лет! Я уже думал…

У неё закружилась голова от знакомых запахов (всё та же туалетная вода, Aqua DiGio или как там её?), а ещё от чертовски знакомых объятий и прикосновений. От его пальцев, шарящих по её телу, сжимающих плечи, пробежавшихся по позвоночнику, по шее, ухвативших за подбородок.

Лера и Толик встретились взглядами, и Лера поняла, что его глаза — это глаза Дениса. Такие же тёмные, глубокие, мудрые не по возрасту. Денису было тридцать четыре. Толику — за пятьдесят. Лера хотела бы, чтобы Денис дожил до этого возраста. Он бы наверняка тоже был бы крутым мужчиной, держащим себя в форме, ухаживающим за собой, умным, нежным и ласковым.

— Пойдем! — шепнул на ухо Толик. — Нет — побежим! Сейчас же, за мной! Лизка, не отставать.

Ему не составило труда потащить Леру на себе — она едва казалась носками туфель пола — и прихватил заодно Вику, которая весело махала ошарашенным девчушкам с ресепшена.

Сразу за дверью — коридорчик со стеклянной стеной, открывающей обзор на сцену клуба. Потом еще одна дверь — кабинет Толика. Знакомый до дрожи в области живота.

Толик усадил Леру на кожаный диван, Вику — в кресло. Сам рухнул за рабочий стол. Раньше на столе валялись кипы папок, какие-то книги, сотовые телефоны. Сейчас кроме ноутбука ничего не было. Чистота и порядок. На полу растянулись ребристые тени от жалюзи.

— Немедленно! За мой счёт! Отмечаем возвращение! — ревел Толик, шевеля мясистыми пальцами, на каждом из которых красовалось массивное кольцо. — Я уже не верил, Лерчик! Думал, всё. Пропала наша девочка. Растворилась с концами! — он поднес к уху телефон, отдал кому-то несколько распоряжений (накрыть столик в вип-зоне, приготовить блюдо «13-А» и «11-В», подготовить шампанское и вино, а ещё? Чтоб два раза не вставать, тащите коньяк). Потом спросил чуть тише, с нотками обиды в голосе, обращаясь к Лере. — Ты чего трубку не брала, а? Зараза ведь. Я с ума сходил. Ни дозвониться, ни поговорить толком. Приезжал сто раз. Под дверью стоял. Не открыла.

Действительно, не открывала никому, не отвечала на звонки и письма. Закрыла сообщения в соцсетях. Не выходила на улицу. Не выходила даже из комнаты — особенно, когда кто-то стучал в двери. С кровью вырезала себя из внешнего мира. Стандартная практика, когда сходишь с ума. Та Лера до сих пор сидела в темнице и боялась выбраться.

— Прости. Ты же знаешь, что случилось. Так было лучше.

— Так не было лучше, — ответил Толик. — Это фраза-паразит. Люди думают, что ею можно оправдать любые поступки. Мы могли бы помочь тогда, понимаешь? Все вместе. Что я, не понимаю что ли? Хотела девочка соскочить, окей. Отвез бы в нормальную клинику, привели бы тебя в порядок. Я же не бесчувственный мешок, чтобы кидать мою любовь просто так.

Лера неуверенно пожала плечами.

— Этого уже никто не узнает, — сказала она. — Так зачем ворошить прошлое?

— Правильно! — подхватила Вика и отвинтила с фляжки крышечку. — Толик, милый, давай жить настоящим! К чёрту старое. Лера здесь, с нами, живая и здоровая. Ей срочно, до безумия, нужно проветрить голову и прийти в себя. Хотел помочь тогда? Давай помогай сейчас!

Толик смотрел на Леру, будто размышлял, стоит ли ему улыбнуться или нет. Он изменился. Прибавилось морщин вокруг глаз. Седина заскользила в некогда чёрных до блеска волосах. Стареющий атлант, дитя прошлого века. Как будто старший брат Дениса. Удивительно, что Лера не подумала об этом раньше. Видимо, это где-то на уровне подсознания. Шаблон идеального мужчины, которого каждая девушка ищет всю жизнь.

— Знаете что, девочки, — сказал Толик. — Гулять, так гулять. На всю ночь. Да? И не отказываемся. Иначе я обижусь. Лерка, обижусь на всю жизнь!

Вика подняла над головой флягу:

— Мы согласны! С таким мужчиной, хоть на край света.

— Гулять, так гулять! — улыбнулась Лера. — Веди нас, дорогой друг!

Пашка писал сестре: «Тут десятки папок с распечатками!».

И еще: «Папки с именами, как досье. На каких-то людей. Про маму вашу, про Вику, ещё про неизвестных. В каждой папке — распечатанные листы, везде есть заголовок: «Расшифровка разговора». Как будто у тебя сестра шпион. Круто?»

Они лежали аккуратными стопками, рассортированные по годам, на овальных столиках вдоль стен. Высокие стопки папок-скоросшивателей, какие можно увидеть в любой бухгалтерии или в канцелярском магазине. За каждым столиком — зеркало, создающее странный и завораживающий эффект, будто папок в десятки раз больше, чем есть на самом деле.

Пашка разглядывал обложки, листал, не понимая, для чего это и зачем это.

Пашка взял папку. Название: «Запись 012. О преодолении комплексов. Расшифровка от (март)».

Открыл, прочитал первую страницу:

«В две тысячи десятом мне было двадцать два. Вике — семнадцать. Лере — девятнадцать. Мы с детства звали Леру «Средняя». Это была шутка, забава, ничего больше. Надеюсь, это не из-за нас у неё развелись комплексы, которые вырвались наружу и разрушили к чертовой матери всю её жизнь.

Знаю, рано говорить о том, что Лера окончательно себя угробила. Это некрасиво. И вообще, нужно быть оптимисткой (коей я являюсь). Верить в лучшее, все дела.

Но! (не могу удержаться) Посудите сами: в две тысячи восьмом Лера стала сниматься в хоум-порно! Это такая штука, типа дома с одним партнером, на камеру. Идет трансляция, люди платят деньги и в прямом эфире смотрят, как Лера с мужиком себя ублажают! Можете вообще представить? А потом еще пошла по рукам! То есть со всеми подряд, не только с одним мужиком! Как это возможно? Откуда эта завиимость?

И, главное, если бы ей в жизни чего-то не хватало, я бы поняла. Но нет! При деньгах, папа помогал, как всем нам, своя машина, дом ей собирались построить. Что могло щёлкнуть в голове, чтобы ввязаться в такое?

Я вам скажу, что. Психические расстройства, наркотики, алкоголь и желание стать независимой. Пагубное желание, надо заметить. Поругалась с отцом, перечеркнула вообще всё. Бунтарка без мозгов, так это называется.

Погуглила видео, посмотрела одну мерзость (всего сорок две записи), где наша Средняя трахается с каким-то пузатым бородатым чмошником на балконе ночью! Ладно, милая, тебе нравится, когда жирный трется пузом о твою задницу, но ведь все соседи в курсе, чем ты там занимаешься. А ещё один миллион и сто двадцать шесть тысяч просмотревших! Понимаете, сколько изращенцев в мире?

Злюсь. Три-четыре-пять. Глубокий вздох. Закрыть глаза. Кислород сжигает негативную энергию. Я спокойна. Продолжим»

Больше всего походило на дневниковые записи. Пашка живо представил Нату, сидящую перед компьютером и набирающую текст в каком-нибудь закрытом блоге.

Или, может, она хотела написать книгу? Этакие мемуары блондинки. Это сейчас модно.

В другой папке, на открытой наугад странице прочитал следующее:

«Как избавиться от «тяжелых» воспоминаний? Их нужно пережить заново. В голове, разумеется, не по-настоящему. Я же не блондинка какая, чтобы реально искать, например, тех своих одноклассников, которые однажды заставили меня съесть целый пакет сахарной пудры. (В седьмом классе я была слишком худенькой, и кое-кто решил, что меня надо подлечить таким вот образом. Не буду казаться излишне хвастливой, но папа потом прилюдно наказал всех трех козлов и заставил их извиниться. Папочка, ты у меня самый лучший!)

Я хотела бы составить список комплексов, которые тянут меня назад. Ведь у меня есть цель, я к ней стремлюсь, мне нужно искать пути достижения.

Итак. Раз уж вспомнила, правда?

Я сильно люблю готовить. Готовка — моя страсть. Прошла курсы «юных поварят» в четырнадцать лет. Но я боюсь взяться за готовку тортов. Знаете, почему? На курсах была одна девушка, которая идеально пекла кремовые торты. К ним нельзя было придраться. Если бы любой популярный повар из телепередач попробовал её торт, он бы отдал ей победу безо всякой конкуренции. А мой торт не получался три занятия подряд. У меня подгорал крем, расползалась форма, вечно что-то разваливалось.

В моём воспоминании то и дело возникает кулинарный класс, последний день занятий. Торт — финальный аккорд всего обучения. У меня от волнения дрожат руки (а я шепчу: «Давай, Ната, не нервничай! Уделай всех!»). Мне всегда и везде нужно быть первой, понимаете? Я так сосредоточена на готовке, что не сразу слышу аплодисменты. Мой торт в духовке, и я вижу, что он совсем не идеален. Хлопанье ладоней повсюду. Ищу взглядом источники звука, вижу ту самую девчонку и просто умопомрачительный по красоте торт перед ней. Лучший торт из тех, что мне доводилось видеть. Крем, черника, розочки, дольки банана, форма… Можно долго смеяться над моим комплексом, но, когда кто-то с лёгкостью делает что-то в сто раз лучше тебя, волей-неволей начинаешь сомневаться в собственных силах. Девчонке аплодировали, а я ощущала пустоту в душе, пропасть между нами. Моё увлечение, мою страсть как будто втоптали в грязь. Разве смогу я хотя бы приблизиться к такому идеалу?

Мне, конечно, дали аттестат, но я сожгла его в тот же вечер, пока никто не увидел. Не хотела позора, потому что на самом деле провалила финальное задание. Это как занять второе место в любом виде спорта — самое обидное, что вообще можно придумать для спортсмена.

Ужаснейшее воспоминание. С тех пор я ни разу не пекла кремовые торты. Не могла себя заставить. У меня дрожат руки даже когда я просто читаю новый рецепт. Пора признать: комплекс не дает мне развиваться.

К примеру, я встретила замечательного молодого человека и хочу приготовить ему шикарнейший вечер. Где, блин, торт? Заказывать? Увольте. Только испечь. Смогу ли я преодолеть себя?

Думаю, да. Первый этап — перегрызть канат. Второй этап — попробовать исправить ситуацию. Сегодня же займусь тортом. У меня скачано шесть разных рецептов. Ягоды и фрукты в холодильнике. Я взрослая и самостоятельная женщина. Надо испечь торт и принести его родителям.

Канат я уже перегрызла. Только это тайна. Огромная всепоглощающая тайна.»

Пашка сделал несколько фотографий, сбросил Лере, заценить.

Очень хотелось прихватить несколько папок, чтобы изучить их в спокойной обстановке. Просто так, без причины. Люди любят брать чужие вещи.

Помимо папок под столиками лежали тетради. В них оказались аккуратно вклеены вырезки из всё глянцевых журналов.

«Семь поз для занятий сексом на природе»

«Как подобрать правильный крем для загара»

«Выбираем мясо на шашлыки. Почувствуй себя мужиком»

Кто-то собирает марки, а кто-то — вырезки со штампами, бывает.

Пашка потянулся за упавшей сигаретой и под одним из столиков заметил несколько журналов. Они были разные — по толщине и ширине. Не все глянцевые, да еще и сложенные кое-как. Наверное, поэтому он и обратил на них внимание.

Взял несколько штук. Старые номера региональных журналов. «7 дней», «Миллениал», «Life». Полистал. Закладок здесь никаких не было, номера шли вразнобой, годы издания — с две тысячи четвертого по две тысячи восьмой. Задолго до того, как Ната встретила Дениса.

Пашка сел на пол, скрестив ноги. Подтянул ближе всю стопку, начал листать, беспорядочно, пытаясь уцепиться взглядом за что-то общее. В заголовках, в содержании.

В одном из номеров «Кулинарного поединка», от две тысячи пятого года фигурировала статья о Веронике Подольской. Она открыла свой небольшой бизнес по производству кулинарных изделий. Часть заметки была вырезана, часть — обведена красным маркером.

В номере же «7 дней» от две тысячи седьмого была статья под заголовком: «Вероника Подольская: любое желание можно исполнить. Главное — захотеть». С фотографии на Пашку смотрела милая, чуть полноватая девушка с голубыми глазами и темными короткими волосами. В руках она держала поднос с кексами. Фото было обведено красным маркером.

Пашка взял еще несколько журналов, пролистал заголовки и — точно! — нашел заметки о Веронике, успешном кондитере и бизнесмене. Кое-где часть заметок аккуратно вырезали или обвели маркерами. В двух журналах лицо Вероники оказалось заклеено клейкими листиками.

Внизу стопки лежало три журнала «Дикая природа» от две тысячи девятого года. Что-то об охоте, ориентировании на местности, ловле рыбы… Всё чудесатее и чудесатее, как говорилось в одной сказке.

Пашка сфотографировал пару страниц с заметками о Веронике, отправил Лере.

«Это должно быть интересно. Ната очень любит Подольскую. С чего бы? Давай проверим»

Лера до сих пор не прочла ни одного сообщения. Хотелось верить, что она спит, но крепло чувство, что надо всё же заехать, проведать. Тем более, он отдавал отчёт что своими сообщениями вызовет у неё ещё больший интерес к сёрфу в интернете.

Время летело стремительно.

— Засиделся, — буркнул Пашка, хотя еще не собирался уходить.

Стопка журналов под столиком разожгла в нём повышенное любопытство. Это как копаться в чужом белье, надеясь обнаружить среди чистых трусиков и лифчиков диск с домашним порно. Подобным занимались Пашкины работодатели. Теперь было понятно, почему им так нравилось это дело.

Пашка бегло прочитал несколько статей о бизнесе Вероники. Уникальность состояла в том, что Вероника открыла свой бизнес через интернет. В те годы это было редкое явление. Не имея офиса, кондитерской лавки, магазинов, Вероника пекла кремовые торты, кексы, мармеладные плюшки на заказ дома и продавала их через интернет-площадки. За полтора года она вышла на оборот в семь миллионов рублей в месяц — что с учетом низких затрат можно было смело считать бешеным успехом.

Пашке было не интересно. Он в бизнесе понимал мало. Да, полноватая голубоглазая девушка почти десять лет назад подняла неплохие деньги. Но причем тут Ната? Зачем она хранит номера журналов со статьями о Веронике? Кто вообще хранит такое? Может быть, наблюдает за карьерой близкой подруги? Есть ли у Наты вообще близкие подруги?

Он потратил еще минут пятнадцать, тщательно перебирая папки с распечатками. Искал упоминание Вероники. Не нашёл.

Где-то в глубине дома скрипнула дверь. Или половица. Или еще что-то.

Звук этот разнёсся в тишине не хуже пистолетного выстрела.

Пашка уставился в дверной проём, прислушиваясь. Если Ната вернулась — а она вообще-то могла вернуться в любой момент — то дела плохи. И это уже не игра под названием «подсмотри за сестрой бывшей девушки». Это серьёзное преступление. По голове не погладят.

И о чём он только думает?

Звук не повторился. Может, показалось, но рисковать не стоило. Пашка быстро убрал журналы на место, вышел в коридор. В комнате за его спиной погасли лампы, и сразу стало понятно, что дом пуст и тёмен. Ночь сожрала его. Кроме собственного дыхания Пашка больше ничего не слышал.

Он стал медленно спускаться по лестнице, вглядываясь в провалы окон, сквозь которые в дом затекал густой рыхлый мрак. Под ногой скрипнула ступенька — звук был точно такой же, как услышанный недавно. Сердце прыгнуло в груди. Вот ведь…

Дом как будто отозвался еще одним скрипом. Где-то за спиной. С высоты второго этажа.

Пашка развернулся. Кто-то стоял наверху, у деревянных перил. Темный силуэт. Его, Пашку, обошли сзади. Переиграли.

А потом вспыхнул свет.

Яркий, слепящий свет танцпола вышибал из головы ненужные мысли.

Лера кружилась, прыгала, обнималась, хохотала. Как раньше. Как в прошлой жизни. Сколько времени когда-то она провела среди потных танцующих и пьяных тел? Сколько выпила, сколько сбила каблуков? Никогда и никому не сосчитать. Это время плотно упаковано в коробки и сохранено на жёстком диске памяти.

Вокруг тоже толпились, обнимались, прыгали и хохотали. Где-то у сцены потерялась Вика. Она крикнула, ткнув пальцев в людей: «О, чур мой мужик!» и растворилась в толпе. Почти наверняка её сегодняшний вечер закончится в чужой квартире, на чужой постели с каким-нибудь молодящимся сорокалетним мужиком.

Толик был рядом. Пошел за напитками. Он умел уговаривать — Лера за последние полчаса выпила уже два бокала рома с колой. Пришлось признать, она отвыкла от алкоголя. Тут же захотелось курить, но в кармане были только проклятые подушечки жвачки. Лера расковыряла одну ноготками. Голова кружилась. Со сцены какой-то молоденький диджей объявил время ностальгии и врубил ремикс на «Руки вверх».

Появился Толик с двумя бокалами.

Волосы Толика растрепались, рубашка оказалась расстегнута на груди. В полумраке, разрываемом яркими полосками света, Толик казался сильно моложе своего возраста.

— А правда, что ты себя вчера порезала? — спросил он, прильнув губами к её уху.

— Обманывают. Кто-то ловит популярность на моей теме.

— Я тоже не поверил. Моя девочка всегда была сильной. Раз уж выкарабкалась тогда, то выкарабкаешься и сейчас!

— Это точно!

Она выпила молочный коктейль с привкусом чего-то приторно-горького в несколько глотков, смакуя в мыслях фразу «моя девочка», примеряя на себя — годится или нет для нынешнего состояния.

— Мне жаль, что ни разу не открыла дверь, когда ты приезжал тогда. — Наконец, сказала Лера.

Толик кивнул. Он, кажется, один тут не танцевал. Стоял среди беснующейся толпы, широко расставив ноги, и просто пил.

— Так надо было, понимаешь? Для всех было бы лучше!

— Уже не важно, — ответил Толик. — Десять лет прошло. Главное, что ты вернулась. Веселись!

Она всегда его слушалась. Ну, или почти всегда. Сначала обожала, потом влюбилась, потом разочаровалась и отрицала. С Толиком были сложные отношения, на грани. Лера и сама не до конца понимала, что между ними происходило. Иногда даже приходили нелепые мысли, что Толик — образ ее отца. Такого, какого она хотела бы видеть рядом. Так легко было запутаться!

Лера сообразила, что пялится на Толика, а он прекрасно это видит и улыбается. Позволяет, значит, пялиться.

— Пошел ты! — беззлобно фыркнула Лера, но Толик её, конечно же, не услышал в общем гвалте и шуме вокруг.

Кто-то толкнул его в плечо. Ром с колой расплескались по грязному полу. Толик растворился в толпе, видимо, за новой порцией, а Лера отдалась во власть танцпола, забыв обо всём.

Как же давно она не танцевала вот так, расслабленно и дико, на изломе эмоций, пьяная и довольная. Как же ей хотелось забыть обо всём, что случилось в последние дни. Чтобы смерть Дениса была всего лишь сном — на это же можно надеяться, правда? И чтобы завтра утром она обнаружила, что выходит из «Вирус-клуба» на съемки очередного ролика, на дворе две тысячи девятый, бояться нечего, переживать не о ком. Под сердцем бьется еще одно сердечко. Не будет преждевременных родов, скандалов, депрессии, мертвого ребенка, психоневрологического диспансера. А наоборот — всё будет хорошо.

Если бы она тогда не сбежала с Пашкой, то отправилась бы обратно в клуб. Здесь бы пила, танцевала, нюхала, курила, трахалась. Здесь бы оставалась королевой жизни навечно. В объятиях Толика, в глазах сотен тысяч подписчиков на ПорнХабе и Юпорне.

А что мешает сейчас, да-да, сейчас вернуться к исходной точке?

— Я жду этого! — шепнула она самой себе.

Лера из прошлого — та самая, по-настоящему счастливая Лера — впилась ноготками в мякоть сознания и принялась выбираться наружу. За ней огромным черный хвостом потянулись воспоминания из глубины. Те самые, которые никогда не должны были появляться на поверхности.

Толик оказался рядом и обнял Леру за талию. И сразу стало спокойно. Лере захотелось запустить ладонь под его расстегнутую рубашку, провести пальцами по груди и — ниже. Она повернулась к нему спиной. Дыхание у Толика было горячим, медленным.

— Денис, — пробормотала она, думая о прошлом. — Денис, я хочу тебя прямо сейчас…

— Пойдем ко мне в кабинет?

У них даже голоса были похожи.

Денис мёртв.

А Толик жив.

Его пальцы медленно опустились на её бедра, потом еще ниже. Крепко сжали. Лера задрожала, ощущая, как внизу живота накатывает тёплая волна наслаждения.

— Жизнь продолжается, — сказал Толик на ухо. — Чтобы ни случилось. Ты уже взрослая, сама должна решать, что для тебя хорошо, а что нет. И отвечать за свои поступки, так ведь?

— Ага. Снова грузишь своими взрослыми псевдофилософскими размышлениями, — ответила Лера, извиваясь будто бы в такт музыке, но на самом деле в его объятиях.

Еще немного, и у неё сорвёт крышу. Она ведь не умела сдерживаться. Никогда. Терапия, таблетки, тренинги, курсы — они не помогали. Просто повода не было срываться. А теперь вот появился.

— Пойдем в кабинет, — повторил Толик голосом Дениса, взял Леру за руку и повел сквозь толпу.

Гремела музыка, от которой дрожал пол и прыгало в груди сердце. Между ног был горячо и влажно. По коже бежали мурашки. Лера не сопротивлялась, да и не хотела. Она падала в темноту памяти, где было хорошо и радостно.

Толик провёл её за дверь, в холл, мимо гардероба, в коридор. Лера поймала своё отражение в зеркале. Лера из прошлой жизни, дерзкая и надменная, та самая королева жизни, подмигнула её и улыбнулась. Яркая вишнёвая помада размазалась по подбородку. Тушь под левым глазом размылась. Волосы растрепались.

Новая Лера не улыбалась. Но её никто не слушал. Она была здесь не к месту.

Толик распахнул дверь кабинета, вошел первым, втянул Леру и уронил её на кожаный скрипучий диван. Она успела глубоко выдохнуть, прежде чем Толик — большой, широкоплечий, сильный Толик — рухнул на неё сверху и впился губами в её губы.

Может быть, у него с Денисом были похожи голоса. Может быть, она одинаково сильно любила их обоих. Но сексом оба занимались по-разному.

Лера из прошлого закрыла глаза и застонала. Ей нравился этот секс. Давно забытый.

Толик небрежно стащил трусики и проник в неё с силой, будто вогнал в плоть раскалённое лезвие. Сначала на короткое мгновение стало больно, но затем волна удовольствия расплылась по телу.

— Продолжай! — попросила она. — Продолжай милый, любимый, хороший. Продолжай…

…он зажмурился от яркого света, а потом почувствовал удар в плечо и боль.

Оступился, упал с лестницы, ударился затылком о ступеньку и съехал, нелепо, на пол. В глазах потемнело, а боль, расплескавшись волнами, стремительно охватывала всё тело.

Рука скользнула по стене и безвольно упала. Глаза наполнились слезами, сквозь них Пашка различил что-то. Что-то, мешающее двигать правой рукой… Что-то длинное, странное.

Это была стрела с разноцветным оперением. Стрела, погрузившаяся в плечо. Стрела, которую Пашка раньше видел — из комплекта Василия Ильича. Из его коллекции охотничьего оружия.

Он поднялся, ощущая, как бешено пульсирует кровь в висках. Перевел взгляд на лестницу и увидел наверху знакомый силуэт.

Взвизгнула тетива — этот звук Пашка услышал особенно чётко — а затем боль впилась зубами, словно бешеная собака.

Пашка не удержался и заорал. Кончик стрелы торчал из области живота, чуть ниже солнечного сплетения. Разноцветное оперение дрожало.

Умирать было больно. Совсем не так, как представлялось.

Он развернулся и побежал по коридору. Побежал медленно, нелепо, хромая, держась за стену рукой. Толкнул плечом дверь в комнату, через которую проник в дом. Увидел распахнутое окно, развевающиеся занавески, успел подумать о черноте, которая вливалась с улицы и о том, что не слышал шагов. Совсем ведь не слышал.

Что-то сильно ударило его по голове, звон оглушил, а затем та самая чернота распахнула перед Пашкой мягкие колючие объятия и приняла его в себя.

Часть вторая

Расшифровка (лето 2018).

Важная деталь — ПАПА!

А теперь о сёстрах (и это второй мой тяжелый комплекс).

Мы ездили семьей на три недели на побережье Сочи. Мне было шестнадцать, я, как старшая сестра, должна была следить за Лерой и Викой. А они оказались невыносимыми.

Без авторитетных взрослых поблизости (вроде моего папы или Лериного брата), обе девчонки как с цепи срывались. Простите за шаблонные сравнения, но они ДЕЙСТВИТЕЛЬНО походили на собачек, которые всю жизнь сидели в конкуре, а потом — бац — и вырвались на волю.

Они знали только одно слово: «хочу».

Хочу мороженное!

Хочу покататься на карусели!

Хочу сахарную вату!

Хочу купаться!

Хочу швыряться камешками в других детей!

Хочу… хочу… хочу… хочу… я чуть сошла с ума, знаете ли. Это слишком тяжелая форма ответственности для шестнадцатилетней девочки. Да, в том возрасте у меня уже были мозги на уровне, я прочла много интересных и познавательных книг, но всегда есть предел! Сто раз пожалела, что вызвалась помогать папе, пока он отдыхал с друзьями. Но раз уж пообещала, деваться некуда.

Устала на второй день.

Едва мы проснулись, Вика начала капризничать и требовать нормальный завтрак (яичница со свежим салатом её, видите ли, не устраивали). А Лера хотела на море. Будто у нее больше никогда не было бы шансов искупаться!

Мы снимали двухэтажный частный дом, папа спал на втором этаже — но я была уверена — капризные вопли сестёр легко могли бы его разбудить. Разве это нормально?

В конце концов сразу после завтрака я вывела сестер на задний двор, к детской игровой площадке, и там отчитала их по очереди. Вика покраснела от стыда (вообще, она всегда краснеет, у нее на лице много капилляров расположены близко к поверхности) и стала бормотать что-то в оправдание. Стоит отдать ей должное, Вика много лет ориентируется на меня, подражает, старается соответствовать. Я для нее всегда была авторитетом.

С Лерой же всё наоборот. Вот у кого характер ни к чёрту. Уже тогда можно было догадаться, кто из неё вырастет…

Когда я переключилась на Леру и постаралась быть строгой, но справедливой (с высоты прожитых лет не уверена, что смотрелось уместно), Лера вдруг демонстративно показала мне язык и нахальным голосом поинтересовалась:

− И что ты мне сделаешь, зануда? Папочке пожалуешься, когда он проснется?

− Причем тут папа? — спросила я.

− А притом. Ты же папина дочка. Всюду за ним бегаешь, в рот заглядываешь. «Папа сказал то…», «Папа сказал это…», «Папочка купит мне квартиру за хорошие оценки», «Папочка обещал мне машину на восемнадцать лет». Сейчас тоже самое! «Не разбудите папочку!».

Лера кривлялась, изображая меня, намеренно преувеличивая, делая это зло, с издевкой. Она говорила:

— Ах, я же такая де-евочка, как я буду жить без папы? Вот сейчас папочка прибежит и заступится! Разве не так? Вика, подтверди! Она как рыба-прилипала. Всегда бегает за папой!

Вика была красной, как помидор. Вдобавок, я помню, у неё шелушилась кожа на носу и на лбу. Вика всегда очень быстро сгорала.

− Подтверди, — продолжала Лера. — Папа с ней возится, как с дорогущим автомобилем, да? А она и рада. Бегает за ним хвостиком, на коленках сидит, боготворит. Лучший папа на свете! Он это любит. Папе нужен кто-то, кого он будет ставить в пример, а наша Ната и рада стараться. Любимая дочь, да? Подтверди!

Вика открыла рот и тихонько сказала:

− Ага, так и есть. Любимая дочь.

− Папина дочка! − Лера рассмеялась. — И что ты будешь делать, когда папы нет рядом? За косички нас дергать и в угол ставить? А вот не получится!

Я в тот момент не сдержалась. Вина целиком на мне. Я была старше, а, значит, должна была действовать мудрее. Но я растерялась. Лерины слова оказались очень болезненны. Если вы думаете, что слова не могут ранить, то ошибаетесь. Доказано и не раз.

Я бросилась на Леру и повалила её на землю. Ударила несколько раз по нахальному личику ладонями. До сих пор помню звонкие хлопки по щекам. Лера зачерпнула горсть мелкой гальки, швырнула мне в лицо, потом попыталась запихнуть камешки мне в рот.

− Папина дочка, папина дочка! — шипела она. — Только и знаешь, что стоять за его спиной, а сама ничегошеньки сделать не можешь! Знаешь, чего он хочет и пользуешься!

Не знаю, почему они взъелись на меня из-за отца. Папа ведь и их ТОЖЕ. Он любит их не меньше, чем меня. По крайней мере Вика получила квартиру и машину в восемнадцать лет — ничуть не хуже моих. Дом ей строят, все дела. Я не виновата в том, что Вика не умеет контролировать свой вес и сейчас похожа на бочку с ногами, как в какой-то карикатуре в журнале.

Ладно, ладно, я взяла над ней шефство, не жалуюсь. Хотя бы из взрослой Вики сделаю нормального человека.

А Лера? С ней все сложно и тогда было. Неуправляемая6 будто с цепи сорвалась. Папа сначала списывал на переходный возраст, потом попытался перевоспитать, но не получилось ничего. И сейчас не получается тоже.

Как бы там ни было, нас быстро разняли. Я расцарапала Лере правую щеку, а она сломала мне часть переднего зуба. Там до сих пор видно щербинку, если присмотреться. Даже современные платные стоматологи не смогли вернуть мне идеальную улыбку…

Я очень сильно переживала из-за случившегося. Искала примирения. В конце концов мы с Лерой стали общаться, как и раньше. Но! Я навсегда запомнила, что окружающие считают меня папиной дочкой. Даже родные сестры!

С того лета мы с папой стали отдаляться друг от друга. Если раньше я действительно сидела у

него на коленях, когда мы смотрели кино, или всегда подсаживалась к нему рядом за обеденным

столом, то затем начала специально искать место подальше. Я ограждалась: психологически и физически. Гнусно и мерзко с моей стороны. Я любила отца, но в то же время искала способы разорвать эту любовь. Мы даже несколько раз ругались (прости, папочка!). Этот якорь крепко утащил меня на дно.

Настала пора сообщить всему миру (как минимум, вам, дорогая моя), что я очень, очень, очень сильно привязана к папе. Да, я люблю его больше всех в жизни. Он — идеальный мужчина в глазах дочери. Если я когда-нибудь влюблюсь, то обязательно в человека, похожего на отца. Лучше него нет!

Фух. Стало легче.

Наберусь ли я сил, чтобы сказать всё это папе в лицо? Очевидный шаг. Надо выдохнуть. Три- четыре-пять.

Кажется, Лера заслужила всё, что с ней происходит. Я только сейчас поняла. Она занесла мне в голову тяжелый комплекс. А Господь (или кто-то еще, не менее могущественный) занес в её пустую головушку психическое расстройство.

Только совершенно чокнутый человек может выкопать из могилы тело своей дочери и спрятать его так, что никто до сих пор не нашел (а прошло уже много лет!). Она сама не знает, как это произошло. Или тщательнейшим образом скрывает.

Только представьте — где-то лежит маленькая мертвая девочка, не похороненная, как положено. Не успокоенная…

В общем, мы с Лерой квиты. Как только она выйдет из своей реабилитационной клиники (или как там она называется), я встречусь с ней и помогу выбраться из ямы, в которую Лера угодила.

Сестрам надо помогать.

Пусть даже двоюродным.

Глава восьмая

«Моя девочка»

Она катала эти два слова на языке, будто шоколадный шарик. Ощущала привкус забытого голоса, вызывала в памяти оттенки звуков, тембр, глубину.

Рано утром, проснувшись, Толик шепнул: «Моя девочка, я очень соскучился».

А Лере показалось, что это говорит Денис. Она, не открывая глаз, взяла его за шершавую холодную ладонь, сжала. Сообразила, что у Дениса руки были всегда тёплыми, чуть влажными. Пальцы — толще. Выплыла из грёз и оказалась в реальности. Насторожилась. Задумалась. Расслабилась. А и плевать.

Во сколько они приехали из клуба к ней в квартиру? Небо было глубоко-чёрным, беззвёздным. Улицы — пусты. Квартира — будто гроб на тридцать шесть квадратных метров, с потолками два пятьдесят и прекрасным видом из окна.

Она помнила, как торопливо сметала с кровати покрывало, задёргивала шторы.

Во сколько уснули? Не разобрать. Был секс. Много классного секса. Толик будто возвращал потерянное без Леры время. Его губы впивались в её губы и грудь, руки мяли бёдра, пальцы сжимали шею. Безудержно, властно, ненасытно. Запах его тела смешался с остатками запаха Дениса, поглотил их, вытеснил. Теперь в квартире всюду пахло только Толиком.

Впрочем, да-да, наплевать.

Лера из прошлого — ненавязчиво вплетённая в сознание — знала, что счастье ненадолго. Депрессия перемелет любой выброс эндорфинов, будто орешки в блендере. Час-другой, вернется привычное состояние тревоги и замкнутости. Поэтому нужно пользоваться тем, что есть.

Им обеим нравилось это короткое состояние счастья.

Толик проснулся в полседьмого утра, долго искал одежду, разбросанную по комнате, возился, рылся под кроватью, проклиная вечно теряющиеся носки. Потом вызвал такси и ушел, поцеловав на прощанье в щеку.

— Я позвоню сегодня.

Лера больше не уснула, а дремала. В этой полудреме представляла почему-то Пашку, а рядом с ним — Толика. Наконец, Дениса. Три самых близких мужчины в её жизни.

Около девяти утра поплелась в ванную, долго приводила себя в порядок. Похмелье вызывало приступы тошноты и головокружения. Как и ожидалось, впрочем. Во рту пересохло. Глядя на себя в зеркале, Лера с тоской думала о прошедшей ночи: Толик ведь тоже видел её такой, с мешками под глазами, спутанными волосами, с розовым прыщиком под нижней губой, с морщинами и потрескавшимися губами. Жизнь успела потрепать от души.

Сидя на унитазе, пролистала сообщения от Пашки. Последнее было про Веронику Подольскую, потом Пашка больше ничего не писал. Последний раз он был в сети в два тридцать ночи.

Лера набрала его номер, несколько секунд вслушивалась в тишину, затем что-то щелкнуло и женский голос сообщил, что абонент временно не доступен.

«Напиши, как проснешься» — отправила Лера.

Пашка всегда выключал телефон, когда спал.

Несколько раз прочитала фамилию «Подольская», пытаясь вызвать в памяти ассоциации. Не получилось. Пожалела, что позавчера так опрометчиво согласилась отдать Пашке ноутбук. Заходить в интернет с телефона было неудобно и медленно.

— Что дальше? — спросила она у туалетной комнаты. — Каков будет мой распорядок дня на сегодня?

Вчера утром она планировала завалить себя работой, отвлечься от депрессии и вообще всячески забыть про личную жизнь. Сутки же спустя размышляла о том, что надо бы позвонить Толику и договорится о повторной встрече вечером. И еще, может быть, снова пригласить Вику на завтрак? Почему бы не возродить традицию?

Состояние было странное. От такого быстро отвыкаешь. Будто бы вечность назад вот так же планировала будущее, не забивала голову депрессивными мыслями и радовалась жизни. Так давно… до смерти Дениса… Сейчас следовало всё еще грустить, но не получалось. В теле разливалось приятное тепло, едва она вспоминала Толика и его два слова: «Моя девочка».

Ох уж эти эмоциональные прыжки без парашюта.

В соннике не было ни слова о том, к чему снятся бывшие и настоящие любовники. Овсяная каша чуть подгорела, но всё равно казалась вкусной. Первая с утра сигарета приятно взбодрила. Такие вот приятные мелочи и делают день, верно?

Позвонила Вике, договорилась о завтраке и уже через полчаса сидела в кафе у окна, смотрела на набережную и пила крепкий горячий кофе с корицей. Приятно возвращать старые традиции.

Вика опоздала. Вид у Вики был потрепанный. Вика чудовищно страдала от похмелья. Кажется, одета она была в то же, что и вчера в клубе. Разве что в помятое.

— Ох, подруга. Надо было останавливать меня, — пробормотала сестра, заказав стакан холодной минералки. — Я себя не контролирую, ты же знаешь. Уносит после двух рюмок водки. Потом ничего не помню.

— Ты поймала какого-то симпатичного парня и увела его в неизвестном направлении, — хихикнула Лера.

— Он хотя бы был молодой?

— Моложе нас определенно.

— Главное, чтобы не педофилия, — пробормотала Вика, надавливая кончиками пальцев на веки. — Последнее, что помню, это таксиста, который помог мне подняться в квартиру. Я пыталась его охмурить, чтобы сделал скидку. Не в серьез, конечно. Кто вообще всерьез делает минет таксистам? А у тебя как успехи, подруга?

— Наверное… лучше, чем в последнюю неделю.

— Вы ведь с Толиком, того, пекались? — Вика ухмыльнулась. — Такое идиотское слово — «пекались». Будто нам по двенадцать лет, мы в том летнем лагере, где я чуть не лишилась девственности с парнем из сопровождения. Помнишь?

— Лучше бы не помнила. Он и ко мне приставал тоже. Веерная атака.

— Так вы с Толиком сексом занимались, да? Старые друзья. Это ведь он тебя направил по кривой дорожке? Не боишься вернуться?

— Это в прошлом. Мне не двадцать лет, и я давно уже не зависимая.

— Думаешь, такие вещи проходят бесследно? Всегда казалось, что любая зависимость не искореняется, а просто отступает на время. Ждет своего часа.

— Возможно, но это если человек сам хочет к ней вернуться. А я больше не хочу.

— Но времена, наверное, были хорошие? — Вика подмигнула. — Толик крутой мужик, красивый. Трахается как бог, да? Я бы тоже не отказалась с ним, на камеру, целую ночь… Прости! Болтаю лишнее, не обижайся на младшую.

Принесли минералку в запотевшем стакане. Изнутри по стеклу медленно ползли вверх пузырьки воздуха.

— Все нормально. Не нужно относиться ко всему слишком серьезно. Толик и правда крутой мужик. Уже жалею, что порвала с ним в прошлый раз так радикально.

— Бросила по смс?

— Хуже. Устроила скандал во время съемок. — Лера поняла, что ни разу не делилась с сестрой этим эпизодом своей жизни. — Расцарапала шею одному актеру, покусала другого, потом сбежала. Жила у Пашки, моего друга. Ни с кем из друзей не общалась вообще. Толик приехал несколько раз, хотел поговорить, но я не могла его видеть. Не о чем было разговаривать. Ну, вот так и закончилось. Больше не виделись с тех пор…

Лера вдруг увидела, что Вика смотрит куда-то и улыбается. Кажется, рассказ её не сильно впечатлил. Лера медленно повернулась, увидела чёрные очки, тонкие брови, губы, расплывшиеся в суховатой улыбке. И ещё аккуратно уложенные волосы, острый подбородок, идеально подобранную для хмурого осеннего утра одежду. Зонт в руке. Сумочку на плече.

— Простите, — сказала Ната. — Я немного задержалась. Пробки.

Такие, как она, не опаздывают. Они задерживаются.

Внутри у Леры что-то болезненно оборвалось. Прыжок без парашюта закончился болезненным падением.

— Я пригласила на наш завтрак Нату, — сказала Вика. — Ты же не против, да? Три сестры, как по Чехову. Всегда мечтала показать Нате это наше место.

— О, она рассказывала, — произнесла Ната, присаживаясь слева от Леры. — Тут вкусные круассаны, да? Прямо из печки или что-то вроде того.

Очки она не сняла.

— Рада видеть, что тебе лучше. — продолжила Ната, неспешно стягивая тонкие розовые перчатки. — Очень плохо выглядела на похоронах. Не знала, что будешь так переживать. Вы ведь с Денисом друг друга почти не знали.

В её голосе, между аккуратно расставленных слов, слышались другие слова, настоящие. Лера уловила их, и они были не такие сладкие, как «моя девочка» Толика.

Словами Наты можно было убивать.

Лере захотелось броситься вон из кафе. Она крепко сжала чашку с кофе. Так, что побелели кончики пальцев. Заставила себя коротко улыбнуться.

— Простите, что ненароком прервала ваш разговор. О чём шептались, девочки?

— О Толике из «Вирус-клуба», — ответила Вика, допивая минералку. — Кажется, Лера с ним мутит по второму разу. Снова хочет вернуться в порно, но это шутка.

— Не староват? Сколько ему лет? Шестьдесят?

— Вроде бы пятьдесят с хвостиком, — продолжила Вика. — Нормально выглядит. Хороший такой мужик, в теле. Жару даёт в постели, наверное, как двадцатилетний.

— Это нам Лерочка может рассказать, да? — чёрные стёкла очков повернулись к Лере.

— Она как раз собиралась, — поддакнула Вика, хихикнув. — Люблю такие подробности!

— Я, пожалуй, промолчу и допью кофе, — ответила Лера. Голос предательски осип. В горле пересохло.

А еще Лера из прошлого разворошила в голове ворох беспокойных мыслей, и они взлетели, перепуганные, вытеснив все остальные.

Выскажись! Объяснись! Ударь! Сбеги! Сделай что-нибудь! Как раньше!

— Мы с Толиком пересекались несколько раз, — сказала Ната, подумав. — Припоминаю. Проблемный мужик, горячий. Заказывал тренинги для своего персонала, но, кажется, не взлетело. Порнуху снимал, потом проблемы у него были несколько лет назад. Сейчас ведь не девяностые, сейчас головой работать надо. В долги влез, слышала. Порно прикрыл. Слышала, Лерочка?

«Пашка, — подумала Лера, и ей тут же захотелось проверить телефон. — Ната знает, что он был у нее в доме. Не может не знать…»

— Лерочка у нас всегда была самая скрытая, — продолжала Ната. — Парадокс, да? Вроде бы никогда ни о чем не рассказывала, но все знают о её личной жизни больше, чем хотелось бы. Про съемки в порно, про сексуальную зависимость, про психические болезни разные, алкоголизм. У вас с Толиком много общего. Вам надо было держаться вместе.

— Лера об том тоже сказала, — поддакнула Вика. — Сожалеет.

Подошел официант. Ната откинулась на спинке стула, поигрывая снятыми перчатками. Заказала зеленый чай и «этот ваш вкусный круассан».

— То, о чём ты говоришь, в прошлом, — ответила Лера. — Я теперь другая.

— Хочется верить, — сказала Ната, потом повернулась к Вике. — Ну а ты, сестричка, расскажи, как ночь провела. Сдается мне, есть что-то интересное?

— Если бы не провалы в памяти. Проклятая водка с джином…

Она защебетали, как две пташки на дереве. Лера несколько минут сидела неподвижно, разглядывая Нату, ожидая, когда сестра повернется и ужалит очередным вопросом. Но этого не происходило. Тогда Лера проверила звонки и почту. Пашка не выходил в сеть. Абонент всё еще недоступен.

Беспокойные мысли трепетали в голове. Невозможно было думать о чём-то другом.

Надо срочно найти нормальный выход в интернет. Про Пашку должна быть информация. И еще про Веронику Подольскую. Найти всё это, сохранить, спрятать, связать воедино, перебросить на флешку.

Она вспомнила, что коробку с флешками Пашка забрал вместе с ноутбуком и разнервничалась еще больше.

— Я выйду, — пробормотала она. — Покурю.

Ната, не оборачиваясь, взмахнула изящными пальчиками. Разрешила, стало быть.

— …так вот. Помню, значит, как предложила ему поехать ко мне. Потом думаю, что это как-то слишком. Парень должен к себе возить, а не наоборот. Что я себе цену не знаю?.. — щебетала Вика. От минералки ей явно стало лучше.

Лера вышла на улицу, судорожно закуривая. Зажигалка долго щелкала вхолостую. Как назло, взвился холодный осенний ветер и едва не вырвал сигарету из губ.

Как же быстро счастье сменяется иными чувствами: опустошением, растерянностью, злостью. Или проблема в Лере? Кто-то другой плюнул бы и забыл, не стал бы обращать внимания. Двигаться дальше — вот девиз нормальных людей.

Она набрала Пашку, дождалась сообщения о том, что абонент временно не доступен. Чувство тревоги уже не просто трепетало, а бесновалось с невероятной силой. Определенно, надо найти интернет-кафе (существуют еще такие?) и поискать информацию о происшествиях, случившихся ночью. Лера была уверена, что среди множества мелких неприметных статеек наткнется на новость о Пашке. Пашка будет мёртв.

Лера вернулась в кафе, плюхнулась за столик и стала допивать кофе. Сёстры, казалось, не заметили её прихода.

— …он был безмятежно глуп в своей любви, — говорила Ната. — Романтизировал отношения. Знаешь, как в книгах. Есть отношения настоящие, а есть — литературные. Так вот он мнил себя этаким кавалером из любовных романов. Приносил мне цветы каждый день — по дате. Первого числа — одну розу, второго — две, третьего — три, и так далее. Когда я лежала в ванной комнате — он приходил, садился рядом и болтал. Или еще, из смешного: готовил со мной. Не умеет готовить, а лезет. Ему казалось, что это ужасно романтично. Ну, знаешь, мука на кончике носа, все смеются…

Лера не сразу сообразила, что речь идёт о Денисе. О ком еще Ната могла говорить? Даже интонации у неё были искусственные, отрепетированные.

— Он не умел готовить? — невольно спросила Лера.

Денис как-то провёл у нее три дня, когда Ната уехала в Москву. Всё это время он не давал Лере притрагиваться к плите. Его черничный торт был обалденным. Паста с сырной подливкой — восхитительной! А на десерт шоколадные булочки.

— Он фантазировал во время готовки, — ответила Ната, полуобернувшись к Лере. — Нельзя так с едой. Есть рецепты, есть опыт многих искусных поваров. А Денис брал разные ингредиенты и спрашивал у меня: а что будет, если их смешать?

— И что же получалось?

— Нечто странное. Мне не нравилось. Дома должна готовить женщина. Дело мужчины — зарабатывать деньги, приходить уставшим и отдыхать. Дом — это уютное гнездышко, где жена делает мужчину счастливым. Это его тыл.

— Я где-то видела такой статус! — встряла Вика, цокая ноготком по пустому краю стакана. — Очень верные слова! Не на всех мужчин работает, правда…

— Денис был самым замечательным, самым добрым, умным и элегантным человеком в мире, — сказала Ната. — Но эти его романтика и фантазии… Ах, милые нелепости. Без них он был бы вообще идеальным.

— Идеальных людей не существует. Разве что в глянцевых журналах, — ответила Лера.

Ната шевельнула плечом и ничего не ответила.

— А еще у нас тут проплывает кораблик с желтой полоской! — снова сказала Вика. — Хочешь, покажу? Это достопримечательность.

— Кажется, мы кого-то забыли позвать! — перебила Ната. — Лера, ты же была с паррнем на похоронах. Встречаетесь? Как его? Павел? Где он, Лерочка? Позвонишь? Пригласи, покажем ему ваше прелестное заведение, кораблик… что тут еще у вас есть?

Она едва заметно улыбнулась. Вика, конечно, не видела. Эта улыбка предназначалась исключительно Лере. Интимная и ехидная.

«Я всё знаю, — как будто говорила Ната, — и про тебя с Денисом и про Пашку, забравшегося ко мне в дом. Вы со мной играете, да? Я тоже с вами играю. Тебе, похоже, мало того, что уже произошло. Хочешь больше? Я устрою. О, ты даже не представляешь, что я могу устроить!»

— Позвони! — сказала Ната вслух. — Ну же. Не стесняйся.

— Может быть, лучше не надо? — подала голос Вика. Она вдруг разволновалась, вокруг глаз побелела кожа и по этой молочной белизне расползлись тонкие веточки капилляров. — Мы тут вроде женской компанией сидим. Девчонки, все дела. Мужиков обсуждаем без стеснения!

Ната помолчала, разглядывая Леру. Потом сказала негромко:

— Наверное, ты права. Без стеснения. Знаешь, как Денис мне вылизывал? Так ни один мужчина никогда бы не смог. Я ему дала пару журналов почитать, где всё подробно написано. «Как сделать женщине приятное», «Как вознести любимую на небеса». А Денис очень быстро учился. Этого у него не отнять…

Лера едва сдержалась, чтобы не вскочить. Отставила чашку с кофе, поднялась, взяла сумочку.

Кажется, не за горами очередной приступ. Пора бежать домой, пить таблетки, прятаться под одеялом и пережидать. Если получится.

— Уже уходишь? — спросила Ната ровно с той же пошловатой интонацией, с которой секунду назад рассказывала о кунилингусе.

— Надо бежать. Много дел сегодня, а вечером на работу. Кое-кому приходится работать, чтобы зарабатывать на завтраки с круассанами.

Лера во второй раз заставила себя улыбнуться. Сложно получилось.

Через минуту она уже сидела в машине и курила. И курила. И курила. После третьей сигареты бешеный ритм мыслей стал замедляться.

— Кажется, всё стало еще хуже, — пробормотала Лера.

Глава девятая

Толик стоял на пороге — бодрый и подтянутый, будто не провел бессонную ночь, напиваясь и трахаясь, а лёг пораньше и прекрасно выспался. В его возрасте отличное достижение.

Лере сразу захотелось броситься ему на шею, прижаться и не отпускать. Хотя бы до тех пор, пока не перестанет бешено колотиться сердце, а мысли в голове снова не сделаются ясными. Три таблетки «Ревинола» разом — особенно в похмелье — это перебор, это американские горки с горячим кофе в руках. Но Лера сейчас была не в том состоянии, чтобы размышлять о передозировках.

— Привет, красотка. — произнес Толик. — Я думал, не увидимся раньше вечера. Приятно, знаешь, когда тебя помнят и ценят.

— Прости, — пробормотала Лера и ее голос гулко разнесся по лестничному пролёту. — Прости, что позвонила. Это всё Пашка. Я бы не беспокоила, честно. Но мне кажется, всё очень серьезно.

— Пока из твоего бормотания ничего не понятно, — улыбнулся Толик. — Кто такой Пашка? Поведаешь подробности?

— Да, конечно. Проходи, не стой в дверях! — она посторонилась, пропуская Толика в коридор. Осмотрела площадку, почему-то подумав о том, что где-нибудь за лифтом, или у мусоропровода обязательно должны затаиться санитары, которых она вчера едва не спустила с лестницы. Неприятности ведь никуда не делись. Зря она себя обнадеживала утром. Жизнь продолжает идти, волоча за собой ворох проблем.

Но никого не было.

— Скорая компьютерная помощь прибыла, − сообщил Толик, разуваясь. Он принёс с собой большую багажную сумку на колесиках. − Ноутбук. Роутер. ТВ-приставка на всякий случай, у меня в баре валялась старенькая. Где у тебя шнуры, дорогая? Пойдем. Давай сюда. Ага, сейчас проведем и всё будет по высшему, стало быть, разряду. Расскажешь, к чему все эти активности?

Лера будто никогда с Толиком не расставалась. В две тысячи девятом вышла из его квартиры, а спустя мгновение встретились вновь по какому-то будничному делу. Осталось закрепить жаркие поцелуи и лёгкое безумство тех дней. Вернуть всё, но без съемок порно и без финала — поправила она себя. Потому что не надо забывать, что именно Толик — милый, добрый, взрослый и рассудительный — предложил ей первую съемку. Она заглотила его крючок с наживкой, а Толик сделал неумелую подсечку и вытащил из нутра Леры гниющие фобии, страсти, зависимости, страхи. Конечно, нужно корить только себя. Но не нужно забывать…

Она стояла в дверях комнаты, облокотившись о косяк, и смотрела, как Толик работает. Он чертовски умело разбирался в огромном количестве вопросов.

— Вот и готово! — торжественно произнес Толик, бегая пальцами по клавиатуре ноутбука. — Теперь у тебя снова цивилизация и порносайты под рукой. Теперь расскажи, что произошло за те часы, что мы не виделись. Мастерица ты, моя дорогая, влипать в разное.

— В общем, у меня есть друг Пашка. Ты его не помнишь, но он у тебя работал оператором какое-то время… Близкий человек… С ним что-то случилось.

— Например?

— Например, моя сестра. Ты же её знаешь? Ната. Живёт в особняке в «Эльдорадо». Как бы тебе рассказать…

— Давай по порядку, чего таить?

Он смотрел на Леру большими красивыми глазами. Или «Ревинол» сбивал её с трезвых мыслей, или ещё что, но захотелось вдруг перестать болтать, повалить Толика на кровать и заняться с ним сексом. Раз, второй, третий. Как раньше.

— У тебя всё в порядке? Приступы вернулись? Лечишься?

Черт, черт, черт.

— В этом и проблема, — пробормотала Лера. — Они вернулись, потому что кто-то хочет, чтобы я снова свихнулась. Круто звучит?

Толик кивнул. Лера неловко поёрзала.

— Знаешь, не ожидала, что вот так всё произойдет. Казалось, что мы с тобой уже давно стали чужими людьми. А вчера встретились, и я чувствую, что ты не чужой, а близкий. Как будто мы всё еще вместе. Ну, то есть я вспоминаю все наши мелочи из жизни. Мы ведь обросли мелочами. Запахи, детали, какие-то вещи. Твоё кольцо серебряное на мизинце. Ты ведь всё еще его носишь. Я любила его крутить, когда лежала на твоём плече. Вот сейчас снова захотелось. Это глупо, правда?

— Немного. Особенно, если ты сейчас приняла лекарства, и они меняют твоё сознание. Как в тот раз, когда изуродовала моих парней на съемке. Они реально хотели тебя найти потом.

— Ты злопамятный! — она хихикнула. — Толик, какой же ты злопамятный! И тогда на съемках я пила не лекарства, а наркотики. Какая-то синтетическая херня!

— Каждый раз, когда вижу какую-нибудь мелкую истеричку на съемках, вспоминаю тебя добрым словом.

— А ты всё ещё в этом бизнесе? Мне казалось…

— А ты хочешь вернуться? — он подмигнул.

Они рассмеялись одновременно. Толик встал с табурета, по-хозяйски осмотрел кухню, включил чайник и осведомился, где можно найти чай и сахар.

— Давай сделаем вид, что порог неловкости уже прошел. Рассказывай, и ни в чём себя не ограничивай, — предложил он. — Я сильно сомневаюсь, что ты меня сможешь удивить.

Её рассказ занял около получаса. Лера старательно избегала подробностей про связь с Денисом. Понятно было, что они любовники — а дальше Толик пусть додумает сам, если пожелает. Закончила сообщениями от Пашки ночью и том, что он больше не выходит на связь.

Толик сначала шутил, потом сделался серьезным.

— Дай-ка номер, — попробовал дозвониться. Нарвался на «абонент недоступен».

— Пашка бы просто так не пропал. Он ответственный человек. Да и нет смысла ему отключаться. Значит, дело в Нате.

— Но что она могла сделать с Пашкой? Убила? Ната вся такая из себя светская львица местного масштаба, я её помню. Она из тех девушек, которые при виде пчелы начинают повизгивать от страха. Разве что папу вашего могла подключить…

— У меня всё путается в голове, — сказала Лера. — Не понимаю, что происходит. То есть, конечно, понимаю, но не могу структурировать. Есть смерть Дениса. Несчастный случай. Есть Ната, обнаружившая, что Денис ей изменяет. Я не знаю, как давно она узнала, но мне кажется, что это произошло до несчастного случая. Можно ли полагать, что смерть Дениса была не случайной? Есть какая-то взаимосвязь?

— Разрыв аорты можно подстроить? Я, конечно, не врач, но что-то не верится.

— Не знаю. Разве что он заранее знала о болезни… И еще я уверена, что Ната начала мстить мне сразу после смерти мужа. Слишком много совпадений, которых не должно быть.

Толик склонился над ноутбуком, бегая по страницам в браузере. Лера встала за его спиной. В голове зародился знакомый зуд. Хотелось сохранить вкладки, перебросить на флешку и спрятать. На будущее. Полезной информации не бывает слишком много. А потом как-нибудь, когда обязательно будет много свободного времени, взять флешки и разобрать все вкладки. Почитать. Запомнить. Переписать.

— Я искала информацию про разные виды аневризмы, — вспомнила она. — Пару дней назад… Но Пашка забрал ноутбук и флешки.

Она не стала упоминать, что информация, добывая в момент ОКР, как правило хаотичная, не структурированная и бесполезная. Коробка с флешками сейчас — самая ненужная вещь на свете.

Толик «бегал» по новостным сайтам.

— Звонок с телефона Дениса, фэйк о твоей попытке самоубийства, запугивание сенитарами… точно не совпадение. Это называется «поймать рыбку». Тебя хотят не просто вывести из равновесия, а подловить на чём-то серьезном и вынудить, скажем так, поступить неправильно.

— Например?

Толик пожал плечами.

— Как вариант: девушку, которая раньше занималась сексом на камеру и лежала в психушке, застукивают обнаженной на крыше дома, — сказал он. — Ломает антенны, рвет кабели и кричит о том, что за ней кто-то следит и хочет убить. Выясняется, что она много пьет, принимает психотропные вещества, вернулась, так сказать, к старым грехам. В сеть выливается ее старое видео, плюс новости о суициде и так далее. Девушка опасна для общества, её следует изолировать. Папу приплетают. У вас папа уязвимый человек в такой ситуации. Девушку сажают в психушку на долгий срок. Вуа-ля. На пару лет ты изолирована от общества, а затем уезжаешь куда-нибудь подальше из города, лишь бы тебя больше никто не трогал. Сидишь себе тихонько в деревне под Псковом и не высовываешься. Ты сейчас как разбитая и заново склеенная ваза. Очень легкуо разобьешься заново.

— Картинка не самая жизнерадостная, — Лера закурила. Сто лет не курила в квартире, а тут за несколько дней задымила всё вокруг. — Думаешь, Ната что-то такое и хочет провернуть?

— Хороший план. Сразу приходит в голову. Видишь, я за пару минут сообразил.

— Допустим. А что тогда с Пашкой?

— Вот это сложный вопрос. — нахмурился Толик. — Если допустить, что Ната действительно планировала месть, то твой Пашка оказался той занозой, которая мешает. А с занозами что делают? Правильно. Удаляют.

— Но ты же сам сказал, что Ната безобидная.

— Ваш отец с тёмным прошлым. Как думаешь, он способен кого-нибудь грохнуть? Уверен, есть близкие к семье весьма опасные люди. Понимаешь, к чему клоню? — он показал несколько вкладок. — Вот, смотри. Это беглый поиск по открытым источникам информации. Василий Ильич в прошлом военный, сейчас на пенсии. Генерал-майор, а это высший офицерский состав, не просто так. Вот его друзья по бизнесу. Сугубо социальные сети, новостные сайты… вот эти двоих я знаю. — он ткнул пальцем в раскрытое фото. В сауне сидело пять человек: раскрасневшиеся потные лица, шапочки на головах, веники в углу. Стол ломится от раков, пива и икры. — Один держит небольшой банк, другой обналичивает деньги разных мелких предпринимателей. Люди с опытом, поверь. Если кто-то из них был в доме Наты в тот момент, когда туда забрался Пашка — то они сначала стреляли, как понимаешь, а потом разбирались.

— Что значит — стреляли? И почему им быть в доме Наты?

Вадик пожал плечами:

— Ну Денис же бывал в твоей квартире, хотя его не должно было быть. Так и у Наты. Мало ли. Ты следила за её домом? Собирала информацию? Вообще знаешь, что у неё с личной жизнью? Может быть, у неё любовник, о котором не знал Денис. А то и два. Вот из таких, состоятельных, из её круга общения.

— Ната не позволила бы себе… — произнесла Лера, хотя только сейчас поняла, что действительно знает о взрослой жизни Наты очень мало.

— Итого, мы не знаем, где твой Пашка, что с ним и как с этим связана Ната, — подытожил Толик. — Но есть определенные подозрения, и они не беспочвенны. Угостишь сигареткой?

— Да, конечно.

Толик открыл форточку, сел на край подоконника, закинув ногу на ногу.

— А теперь давай нечистоту, Лерчик, — произнес он, пуская дым в форточку. — Мне чертовски не хочется в это лезть. Я понимаю, что происходит. Тебе тяжело. В очередной раз судьба совершила неприятный вираж, и теперь надо выкручиваться. Но, опять же, давай серьезно. Ты ведь сама впуталась. Как в прошлый раз. Во все прошлые разы. Ты плохо просчитываешь ходы. Десять лет назад ты была неопытной девчонкой. Сейчас — взрослая, разумная женщина. Так зачем в это влезла? — он затянулся еще раз. — Это риторический вопрос, можно не отвечать. Я знаю зачем. Ты хочешь счастья для себя, но каждый раз делаешь только хуже. Вот сейчас ты на дне ямы. Можно выбраться, но, понимаешь, тут я тебе не помощник. Я уже давно в твоей жизни ничего не значу, чтобы ты себе сейчас не надумала. Пусть у нас сейчас неловкая встреча, старые воспоминания и классная ночь — но все это не имеет значения. Мы разные люди, давно закрывшие гештальт.

— Ты даже не знаешь, что эта фраза означает? — фыркнула Лера.

— И не хочу знать. Потому что она из твоего мира. Из мира психологии, лечебниц, таблеток и измененного сознания. А у меня другая жизнь. Ночной клуб, пьянки, молодые девушки, которым только дай возможность попасть в мой кабинет.

— Говорят, с порнухой у тебя не заладилось?

— Скажем так, я её немного перерос.

Он замолчал, неторопливо докуривая и разглядывая что-то на улице. Лера тоже молчала. А он ведь прав. Между ними давно нет никакой связи. Прошлое не восстановить походом в ночной клуб. Впереди только будущее. Так с чего вдруг в будущем взяться давно забытому Толику?

Черт, черт, черт.

— Оставишь мне ноутбук до завтра? — попросила она негромко. — Я закинулась таблетками, так что срыва не будет. Обещаю. Завтра завезу, куда скажешь.

— Могу и на несколько дней оставить, если нужно. — Было видно, что Толику неловко, и он даже не собирался это скрывать. — Занесешь, когда решишь вопрос.

— Но если с Пашкой действительно что-то серьезное…

— Я могу попросить пробить его телефон. Это не сложно. Геолокация, все дела. Сейчас все под колпаком.

— А дальше? Что мне делать дальше? Я одна не справлюсь.

Она вдруг разревелась. Беззвучно и сдерживаясь.

— Лерчик, ну…

— Она меня убьет, — произнесла Лера, шумно хлюпая носом. — Я исчезну, как Пашка. И всё. Нате всегда всё сходит с рук. Она, блин, пуп земли. Мир крутится вокруг неё. А я всего лишь заноза. Ты правильно сказал. Выбросит меня из города, а потом будет жить дальше своей хорошей богатой жизнью.

Она высморкалась в салфетку, взяла новую сигарету, хотя еще не докурила первую. Слёзы текли сами собой.

— Я уверен, что это недоразумение, — сказал Толик. — Несколько лет назад у меня так подруга пропала. Всё было хорошо, утром разошлись по работам, обещали созваниваться, а потом у неё телефон оказался выключен. Я ей звоню, дозвониться не могу. Чуть с ума не сошел. Поехал к ней на работу, а она не появлялась. Родителям её позвонил, все дела. И знаешь, что?

— Сбежала от тебя к другому, красивому и молодому?

— У неё машину эвакуировали, а телефон был внутри. Она решала вопрос и так забегалась, что не подумала даже кого-то предупредить.

— Смешно, — сквозь слезы фыркнула Лера.

— Я это к тому, что не надо себя накручивать раньше времени. Найдется твой Пашка, что с ним сделается?

Некоторое время они молчали. Лера докурила и немного успокоилась. Слезы уже не лились. Толик выпил чай и затушил сигарету в пепельнице.

— Сделай, пожалуйста, еще одну вещь, — попросила Лера. — Пока ты не ушел, ладно? Посмотри информацию о Подольской. Про которую писал Пашка. Я пока… не в состоянии…

Толик кивнул, сел за ноутбук. Лера пошла умываться, отметила в отражении припухшие от слез веки, раскрасневшийся нос. Красавица, блин.

Вернулась на кухню и обнаружила, что Толик хмурится.

— Что-то случилось? — она подсела рядом на табуретку и сразу же увидела открытую на ноутбуке новостную заметку.

«Вероника Подольская — внезапная трагедия»

Внизу два фото. На одном крупным планом — девушка, голубоглазая, чуть полноватая, с длинными каштановыми волосами. На втором: общий план какого-то сгоревшего здания.

«Мало кто мог подумать, что жизнь успешной молодой предпринимательницы оборвется таким трагическим способом, — прочитала Лера, — в ночь с двадцатого на двадцать первое апреля две тысячи восьмого в магазине «Сладкая парочка» произошел пожар. Находившиеся в помещении два кондитера и Вероника погибли, не успев выбраться. По предварительным данным, люди находились в подвальном уровне магазина, где располагалась кондитерская мастерская. Все они умерли от отравления угарным газом»

— Господи. — пробормотала Лера. — Ей же всего двадцать было. Молодая совсем.

— Такое иногда случается, — ответил Толик. — В семнадцать она начала вести бизнес. В девятнадцать открыла магазин и мастерскую. Крутая карьера. Жаль, что оборвалась таким вот ужасным образом.

— Поджог? Не захотела с кем-то делиться? Конкурировала?

— Малый бизнес не интересен крупным игрокам. Его проще выкупить, чем устраивать поджоги. — сказал Толик. — Вот, еще одна статья. По итогам расследования причиной пожара назвали короткое замыкание и халатность при установке противопожарной системы. Люди, находящиеся в подвале, не знали о пожаре, пока не стало слишком поздно. Они просто не смогли выбраться.

Лера кусала губы, вчитываясь в статью. Фото здесь было тоже самое, растиражированное по интернету — молодая улыбающаяся девушка с вьющимися каштановыми волосами.

— Поиск по фото, — попросила она. — Пожалуйста. В чём связь между Натой и Вероникой? Зачем ей старые журналы и заметки, о которых сообщил Пашка?

Толик вывел результат поиска. Полностью фотография выглядела так: это был групповой снимок кулинарной студии. Пожилая преподавательница в окружении десяти подростков. Надпись внизу: «Юные поварята, 2002». Вероника на фото стояла крайней слева. А с другой стороны, справа — Ната. Молоденькая, четырнадцатилетняя Ната.

Лера вдруг вспомнила.

— Она ходила на кулинарные курсы. Это была её страсть. Ната хотела стать кулинаром, открыть своё дело, магазин… Она дома постоянно что-то готовила. Не для того, чтобы порадовать нас кулинарным шедевром, а чтобы показать, как круто умеет, например, запекать утку или фаршировать куропаток.

— Они были там вместе, — подытожил Толик. — Тогда понятно, почему Нате была интересна судьба Вероники. Скорее всего, они дружили.

— Ни разу не слышала об их дружбе.

— Подозреваю, ты не слишком-то интересовалась жизнью сестры, верно? Мало ли, что между ними было. Может быть, она хотела помочь расширить бизнес, или еще что-нибудь.

— Или завидовала. Вероника воплотила её мечту. Вот тебе и конкуренция.

Толик хмуро покачал головой.

— Не верится мне. Ты еще скажи, что это Ната устроила поджог. Сколько ей лет тогда было? Двадцать? Становление маньяка, не иначе.

— Но зачем тогда она хранит журналы о Веронике? Должна же быть какая-то связь. Подумай сам! Прошло десять лет со смерти девушки. А журналы лежат у Наты в отдельной комнате. Какая-то психологическая фигня, уж поверь, я в этом отлично разбираюсь.

— Если бы Вероника как-то навредила Нате своим бизнесом, то Ната бы могла привлечь вашего папу, разве нет? Но у Наты, если я правильно понимаю, никогда не было кондитерского магазинчика, а, значит, и конкуренции. — пожал плечами Толик. — Я вообще не вижу зловещей связи между ними. Да, есть совпадение. Да, у Наты какие-то тараканы в голове. Возможно, она хранит заметки обо всех своих знакомых, с которыми когда-то дружила. У тебя вот флешки. А у нее — вырезки из журналов. У каждого человека свои скелеты в шкафу.

Толик поднялся.

— Не зацикливайся на этом, хорошо? — попросил он. — Выпей еще… что ты там пьешь. Отдохни. Ната тебе мстит, тут вопросов нет. Но это мелкая, шкодная месть, ничего большего. А если начнёшь реагировать, у тебя снова будет срыв.

— Она этого и добивается.

— Тем более. Лучший способ противостоять Нате — не делать так, как она хочет. Попробуй расслабиться.

— О, сколько человек мне это уже сказали! — пробормотала Лера. Она почувствовала себя опустошенной и уставшей. — Я расслаблюсь, не переживай.

— Вспомнил, какая ты иногда бываешь грубая, — Толик улыбнулся и направился в коридор. — Эта грубость отлично смотрелась на камеру.

Лера осталась на кухне. Она увидела, как Толик подошел к двери, обернулся, неловко взмахнул рукой. Потом пару секунд возился с замком, вышел на лестничный пролет. За его спиной было пусто, санитары и журналисты не обивали порог квартиры.

— Я позвоню, — сказал Толик и закрыл дверь.

24 октября 2019

Запись #131. Расшифровка

Римма Ивановна, мне у вас хорошо.

Когда путаются мысли, я иду к вам. Привыкли уже, да?

Меня успокаивает ваш большой, но в то же время уютный дом. Ваше внимание. Наши с вами разговоры. Вы — замечательная собеседница. В первую очередь потому, что умеете слушать. Кто в наше время вообще слушает?

Денис умер. Комнаты тихие и пустые. Тишина эта давит, будто меня поместили в нору, а стенки её медленно сужаются. Скоро я не смогу выбраться. Страшно сидеть в доме одной.

Я ведь всегда шла вперед, как ледокол. «Жизнь дается один раз, не нужно тратить время на остановки» — это ведь ваша фраза, из книги «Любовь обнимет вечность». Прекрасно её помню. Прочитала в журнале, когда мне было четырнадцать. И вот представляете, пришлось остановиться. Я в растерянности. Не знаю, что делать дальше. Как начать двигаться? В какую сторону? Где я вообще свернула не туда?

Впрочем, как обычно. Ударюсь в воспоминания.

Никогда бы не подумала, что всего в квартале от меня живет такая знаменитость. Римма Ивановна Бельгоцкая! У отца в доме все ваши книги есть. А у кого их нет? Фильм про доктора Васютова, с Джигарханяном, по вашей книге. Это же шедевр! А сказка о Мальчике Без Слёз? Я рыдала, когда читала. Лучшая детская книга, после «Красавицы и чудовища». Жаль, что вы в последнее время почти ничего не пишете. Заметки в «Русском пионере» не в счет. Хотелось бы, как раньше, толстенный подростковый роман о приключениях какого-нибудь провинциального доктора или милиционера, о коварном убийстве и идеальном преступлении. Эх! Я всё равно вас обожаю. Вы в жизни оказались такой же, как представлялись мне, когда я читала книги.

Мне безумно повезло встретить вас. Помните тот день? Я прекрасно помню.

У меня лопнуло колесо на старой «Мазде». А я возвращалась с йоги. Дениса не было дома, потому что он «уехал в командировку» (простите кавычки, но вы ведь знаете, зачем я их поставила, да?). Пришлось ждать эвакуатор. Потом я отправилась домой пешком, потому что всегда любила гулять. Почти три километра по нашему прекрасному району. Вечер, лето, темнеет около десяти вечера. Свежий воздух! Какой же здесь летом замечательный и чистый воздух! Вы знали, что если человек дышит выхлопными газами, то риск заболеть раком у него вырастает на двадцать семь процентов? Я читала, это правда.

И вот я иду, как сейчас помню, а вы стоите у калитки своего дома и что-то ищите. Это я потом узнала, что вы потеряли ключи и не можете попасть в дом. Но тогда подумала: обычная старушка, таких много. Я подошла и предложила помощь. Вы еще взглянули на меня поверх очков. У вас такие смешные морщинки вокруг глаз, о, Римма, Ивановна, вы не просто старушка, а какая-то чудо-фея из своих же сказок. Мне сразу захотелось в вас влюбиться. Как внуки влюбляются в бабушек. У меня ведь обе бабушки давно умерли. Я их даже не помню.

А тут, в общем, вы.

Помните тот вечер?

Вы сказали, что эти проклятые ключи, должно быть, выпали из кармана еще в продуктовом. А я вас сразу узнала. Потому что у меня есть ваши фотографии. Я храню журналы, в которых выходили ваши рассказы. Такая вот фанатка. А на сборнике сочинений (12 томов) ваша фотография. Вы там сильно моложе, конечно. Из семидесятых или восьмидесятых. Похожи на Гурченко.

Сейчас у вас очаровательная старческая красота.

Я спросила, есть ли запасные ключи? Конечно, они у вас были. Во дворе, в цветочном горшке у входной двери. Где же еще держать ключи, верно?

И тогда я обменяла ужин с вами на добычу ключей. Вы не очень-то сопротивлялись (я помню, вы говорили, что давно искали собеседницу, которая бы скрашивала ваши одинокие вечера). Я полезла через забор. Хорошо, что была одета в шорты и футболку, а на ногах — белые кроссовки. Мой летний стиль «дерзкой» девчонки. Белые кроссовки молодят, это ведь круто! Жаль, что я в тот день напоролась подошвой на гвоздь. Пришлось кроссовки выбросить. Но! Я считаю, что знакомство с вами, Римма Ивановна, стоят десяти таких кроссовок.

На следующий день после нашего знакомства я пришла к вам на ужин. Помните? Принесла ванильный торт с ягодами, по собственному рецепту. А вы приготовили курицу в яблоках в духовке. Замечательная была курица, хоть я и не ем такое, потому что на диете. Но разве это нас остановило? Вы умеете уговаривать. Пришлось съесть несколько кусочков (о чём ни разу не пожалела!).

Мы болтали до двух часов ночи. Вы оказались идеальной собеседницей (надеюсь, что я тоже). Сначала я переживала, что вы будете как персонаж из фильма: хороший писатель, но при этом дрянной человек. Есть такой шаблон. Самый классный комедийный актер в реальной жизни поколачивает свою жену, детский писатель убивает кошек, а какой-нибудь певец, кумир молоденьких девочек, спит с мужчинами. Вот и о вас я так же думала. Вдруг, у вас есть скелеты в шкафу?

Впрочем, бьюсь об заклад, вы были обо мне такого же мнения. Блондинка, богатая, живет в огромном доме, который купил папа, не работает, занимается всякой ерундой (никто ведь не воспринимает тренинги, как серьёзную работу), крутой муж… что во мне может быть интересного, думали вы.

А вот ведь. В тот же первый вечер оказалось, что нам есть о чём поговорить. И в следующие вечера тоже. День за днём.

Мне кажется, мы с вами идеально подходим друг другу.

То есть, я, конечно, и раньше знала об этом. Мы обсуждали, помните? Лучшими собеседниками становятся те, у кого есть общие темы. Казалось бы, банальщина, но человек так устроен, что ему не хочется лёгких путей. Человек придумал дурацкую поговорку: «противоположности притягиваются». Сколько жизней испортила эта поговорка!

Нет, и еще раз нет!

Нужно двигаться на одной волне. Тогда всё будет хорошо. Мы с Денисом долгое время плыли по течению. Потом что-то пошло не так… А с вами, Римма Ивановна, мы как сиамские близнецы. Это не просто одна волна. Это одно сердце на двоих. Вы понимаете меня, как никто другой (разве что папа еще знает, что творится у меня в душе. От папы секретов нет).

Поэтому я вам скажу: Денис заслужил то, что заслужил. Я останусь с вами навсегда. А он пусть отправляется к чёрту. Он уже не на моей волне. Закончу все дела, и вычеркну его из памяти окончательно. Сожгу прошлое. Останемся только мы.

…повторюсь, мне с вами хорошо. Помните, мы договаривались, что будем делиться друг с другом всеми секретами, какие есть? Понятное дело, что моя жизнь более насыщенная, чем ваша (без обид). Поэтому получается так, что секретов у меня больше и говорю я намного чаще. Да что там — я прихожу к вам два раза в неделю, как в личному бесплатному психологу. Думала ли я когда-нибудь, что один из любимейших писателей станет принимать меня у себя на кухне, поить чаем и выслушивать мои бесконечные монологи.

Только с вами я могу быть откровенна. У вас в доме я становлюсь сама собой.

Ни капли лжи.

Так вот, мне нужно кое-что рассказать вам сегодня.

Вы не откажете, я знаю. Любите слушать и записывать. Милая моя старушка, которая любила всех обманывать. Ах, Римма Ивановна!

Не то, чтобы мне нужны были слова поддержки.

…просто, поймите. Ваш дом. Вы сами. Мне у вас хорошо.

Точка.

Глава десятая

Нате казалось, что она всё еще чувствует запах гари. Влажный осенний воздух пропитался сожженным латексом, бумагой, пластмассой. Запах успокаивал. Прошли сутки, а он не выветривался.

Накануне вечером Ната устроила на заднем дворе прощание с прошлым, сожжение мостов, дикий костер. Сначала вынесла все шмотки Дениса — трусы, носки, рубашки, галстуки, трико, футболки, пиджаки и брюки. Всё-всё тряпье, которое выгребла из ящиков. О, какой же он был любитель покупать вещи! Хуже деревенской стервочки, впервые дорвавшейся до торгового центра.

Шесть одинаковых белых рубашек.

Четыре пиджака серых оттенков.

Девять брюк.

Пять пар ботинок.

И это только рабочая одежда.

Ната всегда утверждала, что нужно знать меру, но на Дениса её уговоры не действовали. Он знал, как правильнее.

Ната сваливала шмотки с какой-то бешеной внутренней радостью. Так радуются разбитой кружке с вишенками на керамическом боку, которую подарила свекровь. Радуются возможности выбраться из тесного купе, в котором ехал десять дней.

Гнойный нарыв в душе назрел и готов был лопнуть.

Вчера вечером закат полыхал оттенками красного, а на безоблачном небе рассыпались звёзды. Наверняка, это были последние тёплые дни осени. Грех не воспользоваться.

Ната заталкивала одежду в жестяную бочку, где обычно Денис сжигал опавшие листья. Утрамбовывала.

В тихом и пустом доме Ната сходила с ума. Весь день она провела в «ламповой» комнате в компании с бутылкой текилы, привезенной из Англии. Аристократический сорт, уникальный вкус, куча денег на ветер, да, да, да — а когда глотаешь из горла, спирт спиртом.

Пару раз Нату тошнило. Она бежала к туалету и выплескивала горечь текилы с горечью воспоминаний. Потом возвращалась к папкам с распечатками и алкоголю. В стотысячный раз перечитала статью о гибели Подольской. Водила пальцами по фотографии сгоревшей кондитерской. Порывалась открыть одну из папок любимой писательницы. А потом решила сжечь прошлое.

Галстуки. Поло. Джемперы. Кепки. Сверху положила любимые чёрные очки Дениса. Принесла из подвала жидкость для розжига, обильно полила. В ноздри ударил въедливый запашок. Подлила сверху остатки текилы и швырнула пустую бутылку в кусты.

Чиркнула спичкой. Взметнувшиеся языки огня слились с красками заката. Одежда горела быстро, а Ната бегала к дому и обратно, приносила охапками всё, что принадлежало умершему мужу, кидала в огонь, придавливала кочергой.

Книги. Журналы. Запонки. Игровая приставка с джойстиками. Порножурналы. Коллекция зубочисток со всего света.

Она не заметила, как солнце закатилось за крыши домов, и свет исходил только от костра — яркий, насыщенный, дикий. Нате казалось, что кроме костра больше в мире ничего нет. Она подкармливала огонь, пока не обнаружила, что из вещей Дениса остался только велосипед.

Пахло гарью и пластмассой. Не надо было швырять в костер игровую приставку. Она плохо горела и шумно потрескивала.

Потом Ната принесла коробку с «безделушками». Это была её коробка. Личный опыт сексуального раскрепощения. Тщательно подобранные игрушки, теперь уже ненужные и даже лишние. Она высыпала в огонь фаллоимитаторы, страпоны, кожаные маски и костюмы, мастурбаторы и латексные перчатки, анальные шарики и веревки. Огонь с жадностью принял угощение. Необычное было зрелище — как плавится тридцатисантиметровый член. Денис был хорош в постели, тут не поспоришь, но даже он не мог соревноваться с этой никогда не унывающей игрушкой.

И что такого вытворяла Лера, раз он предпочел уйти к ней? Какие фокусы умела показывать? С её-то опытом..

Ната смотрела на огонь, пока тот не зачах. Только тогда поняла, что волосы и одежда пропахли дымом, вернулась в дом и долго мылась под душем, соскребая с себя прошлое. Кое-где на коже проступила кровь, но Нате было наплевать.

Она уснула в комнате на первом этаже, свернувшись на крохотном диванчике для гостей, проснулась нетрезвая и разбитая и почти сразу же откупорила бутылку ликёра — тоже какого-то коллекционного, несомненно, редкого и очень дорогого. Денис любил покупать дорогой алкоголь, потому что все богатые люди его покупают. Гости должны видеть красивые бутылки, этикетки с надписями не по-русски, и восхищаться правильным выбором. Но он даже не знал, зачем добавлять в виски содовую.

Показная идеальность. Этим Денис и отличался от Наты. Насквозь искусственный лгун.

Запах гари не исчез. Кажется, он стал ещё сильнее.

Ната пила ликёр, пока не почувствовала острое желание выговориться. Тогда она поехала к Римме Ивановне. После смерти Дениса она была в доме писательницы чуть ли не каждый день.

Машину на выезде вильнуло, задний бампер чиркнул по краю ворот. А и плевать. Ната была уверена, что пешком не дойдет, слишком уж была пьяна. Поэтому что? Поэтому машина не роскошь, а необходимое средство передвижения. В районе «Эльдорадо» ни один полицейский не остановит «Лексус» Наты. Все здесь знали её отца. Хорошо быть ячейкой богатого общества.

Запах гари преследовал даже в гостях.

Ната спрашивала:

— Вы не ощущаете? Пахнет как будто пластмассой или горелой резиной. Неужели это латексный член до сих пор горит?

Римма Ивановна не ощущала.

— От прошлого не так-то легко избавиться, — говорила Ната. — Впивается в кожу и не отпускает. Нужно будет соскрести. Хотя, запах костра мне всегда нравился. Он успокаивает. Может быть, я латентная пироманка? Любила в детстве смотреть, как что-то горит. Не оттянешь. Пялилась на огонь в камине часами. Папа очень любил шутить, что я стану пожарником.

Потом позвонила Вика, и Ната поехала к ней. Любимой сестрёнке Ната никогда не отказывала.

Затем Ната намеревалась приехать домой и заняться уборкой. Тщательнейшей уборкой. Такие уборки Денис называл смешным словом «антидепрессняшка», намекая на то, что Ната проецирует свою депрессию на глажку, мытье окон, чистку газонов и мойку посуды. Он был, конечно, прав, но Ната всё равно злилась — в первую очередь из-за того, что Денис не принимал её депрессии всерьез. Он думал, что Ната хочет втянуть его в своеобразную игру.

Название: «Пожалей несчастную жену». Ему казалось, что он может сгрести Нату в охапку, дождаться, пока она выплачется у него в объятиях, и всё будет хорошо. А генеральная уборка — это лишнее. Денис плохо разбирался в семейных отношениях. Именно поэтому Ната начала ходить в гости к престарелой и почти всеми забытой писательнице. С ней до поры до времени было уютно.

Она подъехала к воротам своего дома, когда уже почти стемнело. Заглушила мотор, и сидя в тишине, аккуратно допила ликёр из горлышка. Столько алкоголя в ней не плескалось со времен студенческой молодости. Тогда, на первом курсе, надо было поддерживать образ общительной обаятельной девушки, которая вроде бы легко доступна, но при этом никогда не переходит определенную черту. Таких девушек любили все парни. А кто владеет вниманием парней — владеет миром.

Бутылка полетела на заднее сиденье. Ната нажала на кнопку автоматического открывания ворот, но механизм не реагировал.

— Ну же. Не заставляй меня злиться! Этот вечер должен быть хорошим!

Она вышла на улицу, и осенняя морось, похожая на паутину, стремительно налипла на голые участки кожи. Холодный ветер лизнул щеки, заставив почти сразу же протрезветь. Ната вспомнила, как зацепила ворота бампером, и точно — ворота не закрылись до конца. Можно было даже расслышать тихое гудение. Где-то заклинило.

— Так всегда и случается, — пробормотала Ната, звеня ключами. — Когда где-то прибывает, где-то обязательно убывает.

Пустынная темная улица, освещенная несколькими редкими фонарями, навевала мысли о фильмах ужасов. Где-то тут обязательно должен прятаться маньяк. Ну или какой-нибудь монстр. В общем, пьяная одинокая девушка рискует не дожить до утра. Три раза «ха».

Она быстро открыла калитку, прошмыгнула во двор и провернула ключ изнутри. Это ведь надо умудриться саму себя напугать. С другой стороны, это раньше большой загородный дом казался ей уютным местечком, а сейчас не было в нём ничего уютного. Только тени, тишина и много пустого пространства. Надо съехать отсюда к родителям. Папа уже неделю зовёт. Они будут рады.

Лера называла Нату «папиной дочкой». Раньше это имело значение, но сейчас не всё ли равно? Семья на то и нужна, чтобы всегда помогать друг другу. Лера теперь не член семьи, на её мнение наплевать.

Запах гари тянулся с заднего двора. Ната направилась туда, намереваясь залить бочку керосином и поджечь остатки ещё раз, чтобы к утру больше ничего не оставалось. Она продрогла и мечтала о тёплой ванне.

И больше никакого алкоголя в ближайшее время. Она ведь не Лерка-холерка, чокнутая наркоманка, трахальщица и алкоголичка. Нельзя до такого опускаться.

Ната не сразу сообразила, что видит тонкую полоску света, ползущую по земле. На заднем дворе фонарей не было. Она подняла голову и сразу же определила источник света: из крохотного квадратного окна под крышей. Это было окно её журнальной комнаты.

Ната нахмурилась, пытаясь вспомнить, выключала ли свет. Вполне возможно, что нет. Пьяные люди, знаете ли, не слишком хорошо себя контролируют. Но, с другой стороны, она была уверена, что всё выключала.

Подошла к бочке и поискала кочергу. Не нашла. Из обуглившегося нутра шел жар. Пластмасса и латекс слиплись в огромный бурый ком.

Затем Ната увидела открытое окно на первом этаже. И кочергу, прислоненную к белой стене.

В мыслях сразу выскочило имя: «Лера». Но это не могла быть она. Совершенно точно. Разве что потаскушка попросила кого-нибудь помочь разобраться. Даже такая тупица, как Лера, могла сообразить, кто стоит за фейковой статьей в интернете и подставными санитарами, которые должны были её напугать.

Но кто будет помогать психованной наркоманке? У неё вообще остались друзья? Разве что тот мрачный тип, который был на похоронах. Сколько он за ней уже бегает? Лет десять точно.

Ната потянулась за телефоном, но вдруг передумала. Холодный ветер и мелкая дождливая морось принесли свежесть мыслей. Ната поняла, что надо делать.

Она перелезла через окно в темноту гостиной, чтобы не греметь ключами и не щелкать замком на входной двери. Разулась. На цыпочках прошла по коридору к лестнице на второй этаж и убедилась, что наверху действительно кто-то есть. Дверь в журнальную комнату была открыта, свет сползал по ступенькам и растекался у ног.

В тишине Ната расслышала щелчок фотоаппарата и почувствовала злость.

Это была глубокая, старая злость, возникшая еще в тот день, когда Ната впервые поняла, что Денис ей изменяет. Она не знала с кем и как часто, была ли это интрижка на один раз, или всё серьезно. Злость зародилась в глубине души и сделала мышцы похожими на желе, а мысли — вялыми и тёмными. Злость парализовала. В то время Нате удалось с ней справиться. Пара тренингов и вебинаров с психологом — и злость оказалась заперта глубоко внутри. Затем её заменило чувство мести.

А сейчас — всё вернулось.

— Сучка, — пробормотала Ната сквозь зубы и направилась в подвальное помещение.

Она знала, что делать. Старая злость оказалась не жаркой, а ледяной. Она до дрожи пальцев выкристаллизовывала одну простую и понятную цель: месть должна свершиться.

Не включая свет, спустилась в подвал. Знала расположение комнат наизусть. В подвале всё было просто: два шкафа слева, железный ящик справа. Прямо — стол и полки, где скапливался всякий хлам. Нату интересовал железный ящик. Она открыла дверцу, запустила руки внутрь, нащупала деревянный приклад арбалета.

Подарок папы. Он, фанат охоты, пытался втянуть в это дело и Дениса. Денис же совершенно не годился для таких дел. Стрелять не умел, терпения не было никакого. Бродить по лесу в поисках живности считал скучнейшим делом. Арбалет положил в ящик и вспоминал о нём только по каким-нибудь большим праздникам.

Ната выудила арбалет, достала комплект стрел. Четыре штуки. Почувствовала сладкую дрожь предвкушения охоты.

Кто бы там ни был, он умрёт. Вечер должен закончиться идеально.

Улыбаясь, Ната вышла из подвала и направилась к лестнице. Тихо скрипнула ступенька. Ната поднялась на второй этаж, не сводя взгляда с полоски света из журнальной комнаты. За дверью шевелилась чья-то тень. Можно было расслышать шелест страниц. Ублюдочный вор решил разворошить её личную жизнь.

Гнев переполнял. Ната едва сдержалась, чтобы не войти в комнату. Потом одумалась — очистить папки от крови будет непросто. Лучше подождать.

Тяжесть арбалета придавала ей уверенности. Ната сделала несколько шагов по коридору, застыла в темноте у двери в их с Денисом спальную комнату. Тихую и пустую.

Через несколько минут свет погас. Скрипнула дверь. Ната различила чей-то силуэт и представила, что это Лера. Как бы всё было просто, верно? Всадить стрелу между лопаток сестры, вызвать полицейских и рассказать трогательную историю, как увидел открытое окно, подумала про воров и просто оборонялась…

Силуэт двинулся к лестнице, и одновременно с ним двинулась Ната. Она сделала несколько шагов, остановилась у края лестницы, прицелившись. Одного выстрела должно хватить. Чтобы не бегать потом за раненой дичью по всему дому.

Нащупала рукой выключатель. Щелкнула. Яркий свет залил лестницу и весь второй этаж.

Внизу на лестнице стояла не Лера. Это был её парень или друг, Пашка.

− Твою мать! — пробормотала Ната сквозь зубы, но отступать было поздно.

Взвизгнула тетива, отправляя стрелу в цель.

Пашка успел полуобернуться, и стрела тяжело вошла ему в правое плечо. Он оступился, упал, вскрикнул.

Ната торопливо заправила вторую стрелу, натянула затвор до щелчка. Спустилась на несколько ступеней. Азарт охоты пустил по артериям адреналин.

Можно было вызывать полицию. Но зачем, если дичь еще жива?

Она выстрелила второй раз. Стрела воткнулась в живот, разорвав одежду. Пашка заорал, хватаясь руками за воздух.

Ната подошла ближе. По полу поползли тонкие струйки крови. Они выглядели не так круто, как обычно бывают в фильмах, но всё же.

Завораживали.

Пашка нашёл в себе силы подняться и выбрался в коридор. Ната не стреляла, наслаждаясь следом крови, размазанным по полу. В коридоре стояла недопитая с утра бутылка виски. Ната прихватила её.

Пашка вломился в комнату, через которую проник в дом. Заляпал кровью хорошие дорогие обои.

Ната замахнулась и что есть силы ударила бутылкой Пашку по голове. Аккурат в залысину на затылке.

— Убегающий от проблем — слаб не только телом, но и духом, — произнесла она. — Хорошая цитатка, надо выложить в инсте.

Глава одиннадцатая

Вокруг Пашки был густой осенний лес, пахнущий дождём, перегноем, грибами, смертью. Так, должно быть, представлялся персональный загробный мир, куда Пашка хотел угодить после смерти.

Но это ему показалось. Сразу стало понятно — накинулся морок, выдрал из реальности и погрузил в приятное сновидение. Так мозг сбегает от проблем и боли. Спасается.

В лесу всё было не так, как Пашка хотел. Запахи не те, ощущения… подвох…

Вдобавок проступили неясные тени, какие-то дёрганные силуэты, в глазах двоилось, и вот уже Пашка увидел Нату и ещё одну Нату, и они заталкивали его в багажник автомобиля и переговаривались сами с собой одним и тем же голосом. А в багажнике едко пахло выхлопами и машинным маслом. Запахи немного отрезвили, наваждение рассеялось, Ната стояла одна, в темноте, зажав в губах сигарету — его, Пашкину самокрутку! — и пыталась прикурить, чиркая спичками и ломая их.

Пашка шевельнулся, неловко упёрся в канистру с «незамерзайкой». С хрустом отломилось оперение стрелы, торчащей в плече. Боль взвилась до затылка, Пашка застонал, но Ната его не слушала. У неё получилось закурить. Она захлопнула багажник, завела мотор.

Пашка снова оказался в лесу — уже точно сообразил про морок и боль, и попытался выкарабкаться из влажной высокой травы. Где-то журчал ручей. Рука не слушалась, живот болел, а из носа и рта капало. Кровь или что-то ещё — не разобрать.

Очнулся в помещении. Куда-то его уже перенесли. Было тепло. Кто-то (конечно же Ната!) уложил его на бетонный пол и прикрыл до пояса старым драным одеялом. Пашка сразу заметил дверь, потому что сквозь узкую щель проникал гутой оранжевый свет, рассеивающийся по пыльному полу. Когда глаза привыкли к полумраку, он смог различить множество картонных коробок, стоящих, лежащих, валяющихся сна боку с вываленными внутренностями — книгами, одеждами, пустыми бутылками и прочим разнообразным хламом, который обычно убирают в подвал, чтобы забыть навсегда. Тут же лежали мешки с цементом, осколки кирпича, куски линолеума.

Он хотел сесть, но боль в области поясницы и в плече заставила вернуться в исходное положение. Перед глазами мельтешили белые пятнышки, во рту пересохло, ужасно хотелось пить. По затылку разливалась тёплая и вязкая боль. Пашка вспомнил звон стекла, вспомнил удар по голове. Каким же он, все-таки, стал слабаком! Ни армия, ни тренировки не помогают от слабости духа. Хотел бы выжить — выжил бы. А так, что остаётся? Лежать и подыхать на пыльном полу. Идеальное место для смерти.

У одной из стен стояли и тихо гудели два старых холодильника. Когда они синхронно замолчали, стало слышно, что над головой кто-то ходит. Послышался приглушенный голос. Скрипели половицы.

Что это за дом, интересно? Куда его привезли?

Осторожно, чтобы не вызвать очередную волну боли, Пашка нащупал стрелу в области живота. Она воткнулась ниже пупка, правее — это был даже не живот, а жировая складка (хоть в чём-то повезло быть толстым!). Острый конец стрелы торчал справа сбоку, распоров кожу. Ранение уж точно не смертельное. Вот только вряд ли кто-то повезёт Пашку к врачу в ближайшее время…

Заскрипели петли. Дверь приоткрылась, впуская много густого света, вошла Ната. Она была в чёрных очках, с платком на голове, скрывающим волосы. Платье помятое, с пятнами крови. В руках Ната держала пластиковый контейнер.

— Очнулся?

— Смотря, для каких целей интересуешься, — с трудом выдавил Пашка. Казалось, звук голоса сдирает кожу внутри рта, будто мелкая наждачная бумага.

Ната подошла, присела рядом. Контейнер поставила у его головы, извлекла плоскогубцы.

— Зубы драть будешь? — усмехнулся Пашка.

Вообще-то, он не шутил.

Ната не ответила, сняла очки, брезгливо осматривая Пашку. Зажала плоскогубцами стрелу в животе, надавила и с хрустом переломила у основания.

От вспыхнувшей боли Пашка едва не заорал, рефлекторно попытался схватить Нату за запястье, не смог, а она засунула руку под Пашкин бок, нащупала кончик стрелы и вытащила её с громким чавкающим звуком.

Пашку разом покинули силы. Он обмяк и заморгал, изо всех сил пытаясь не провалиться обратно в лес, во влажную траву, в загробный мир.

Ната, между тем, нащупала наконечник второй стрелы, под лопаткой, резко выдернула и её тоже. Тут же достала из контейнера пузырёк перекиси, обильно полила на обе раны. Пашка зашипел от боли, задёргался.

— Может, лучше к врачу? К врачу, а? — зашипел он сквозь зубы.

— Заткнись, — коротко бросила Ната, раскладывая на полу пузырёк йода, какую-то мазь, пачку стрептоцида, свернутый рулон ваты.

Несколько минут Ната неловко возилась с ранами, прижигая и обрабатывая с двух сторон. Потом направилась к холодильникам. В полумраке было не разглядеть, что там лежит. Ната вернулась с кубиками льда в целлофановой упаковке. Положила одну на живот, вторую на плечо.

Пашка затих. Холод приятно растекался под кожей, заглушая дёргающуюся боль.

— Ты какая-то извращенная маньячка, — пробормотал Пашка шепотом. — Так обычно не делают, если хотят завалить человека.

— Мне твоя смерть не нужна, — ответила Ната. — Ты мне ничего не сделал… Если не считать, что сунул нос, куда не надо. Но, я думаю, договоримся.

— Конечно, договоримся.

Ната едва заметно улыбнулась, посмотрела в глаза Пашке и спросила:

— Передумал умирать?

— Что?..

— Ты же всегда был трагической фигурой. Помню, Лерка тебя как-то притащила к нам в дом, как своего ухажёра. А ты напился вискаря и рассказывал Вике, что хочешь умереть. Типа, у тебя депрессия и постармейский синдром. Какую-то чушь нес. Наш отец к твоим годам в Афгане уже побывал, так что мы, конечно, посмеялись. Но ты глуп, как и моя сестричка, поэтому не заметил… И каково сейчас? Когда у тебя две новые дырки в теле, хочется умирать? Мне почему-то кажется, что не очень.

В воздухе разлился запах йода. Пашка попытался собраться с мыслями — не очень-то хорошо получалось, потому что одурманенный болью мозг не хотел включаться, не хотел генерировать что-то подходящее.

— Я не хочу умирать прямо сейчас, вот так, — наконец, сказал он. — В каком-то подвале, как собака. Тем более, не хочу, чтобы меня убила именно ты.

— Это почему?

— Потому что люди умеют прощать. Я пришёл к тебе в дом, чтобы попросить прощения за Леру. Она дурочка, сама не ведает, что творит. Да, переспала с Денисом, да, поступила как стерва, как полная безрассудная сволочь. Но она готова приползти на коленях, лишь бы ты её простила. Я поэтому и приехал, из-за твоей сестры. Какой бы идиоткой ни была, она верит, что ты умеешь прощать.

Ната всё ещё разглядывала Пашку. Неопределённо хмыкнула.

— Смешно. — сказала она. — Как всё повернулось. Она сломала мою жизнь, а я, стало быть, теперь выгляжу исчадием ада? В этой истории я — жертва. Или кому-то не ясно? Я потеряла любимого мужа, потеряла веру в настоящую, искреннюю любовь. Моя сестра трахалась с Денисом почти год, за моей спиной, и даже не думала раскаиваться. А когда припёрло, почувствовала опасность, то сразу «готова приползти на коленях»? Это двуличие и лицемерие, Паша. Нельзя так. Я могу прямо сейчас всадить в тебя ещё одну стрелу, в голову, например, но никогда не буду лицемерить и просить за это прощения.

А ведь она могла всадить, без шуток. Пашка не то, чтобы боялся, но он был искренен, когда говорил, что не хочет умирать здесь. Не так Пашка представлял смерть, не к такому готовился.

— В общем, я не собираюсь тебя переубеждать. — Ната сложила вещи в контейнер и поднялась, стряхивая пыль с колен. — Но и убивать тоже не буду, не бойся. Умрёшь там, где захочешь.

— Тогда почему ты меня оставляешь здесь?

— Я же говорила — нужно будет договориться. Завтра утром я вернусь. Сделаем несколько звонков, а потом посмотрим. Силён не тот, кто говорит, а тот — кто делает.

Она подмигнула на прощанье, надела очки и вышла, закрыв дверь.

Свет погас, и стало темно. Хоть глаз выколи.

Глава двенадцатая

Нет ничего лучше, чем забраться с ногами на широкий подоконник, положить ноутбук на колени и бродить по интернету. Это раньше люди гуляли на улице, а сейчас — в дебрях поисковых запросов и открытых страниц.

Лера почти не спала минувшей ночью. Она насыщалась сексом с Толиком. Как будто много лет внутри неё сидел дикий зверь, которого Лера хотела приручить, дрессировала его в отношениях с другими мужчинами, сажала на диету, угрожала, уговаривала, а он только делал вид, что подчинился, но на самом деле выжидал подходящего случая. Случай подвернулся, зверь сорвал намордник, вырвался из Лериного рта, деря горло когтями, вместе с протяжным хриплым криком удовольствия. Лера из прошлого — так звали зверя.

Толик был неутомим. Две таблетки «Виагры» помогли ему справиться с Лериным желанием. Зверя он не укротил, но приблизил Леру к высокому порогу удовольствия — по шкале от одного до десяти, эта ночь была на крепкую восьмёрку.

Два или три раза они делали перерыв, пили виски, а потом взялись за водку с лимоном. В холодильнике у Толика лежали еще две бутылки коньяка, бутылка рома и упаковка баночного пива. Пивом Толик обычно похмелялся с утра, чтобы нормально водить машину.

Где-то с трех часов ночи воспоминания сделались туманными и смазанными, как невысохшая краска на листе бумаги. Потом Лера и вовсе провалилась в прерывистый и беспокойный сон. В этом сне ей было хорошо, она лежала на кровати обнаженная, гладила свою грудь, волосы, бедра, и выпрашивала токены у невидимых поклонников, которые наблюдали за ней через глазок камеры. Кто-то писал в приватном чате: «Тебе ведь это нравилось, да? Тебе всегда хотелось внимания». Лера соглашалась ответить за десять токенов и показывала в красный глазок камеры язык. Где-то играла музыка, и хотелось петь. В чате писали: «Завидуй! Завидуй!». А она не понимала, чему вообще завидовать? Кому?

Потом проснулась, обнаружила, что Толика нет, а на часах почти двенадцать часов дня.

Толик оставил сообщение, что уехал по делам. Вечером он ждал её в клубе и намекал на продолжение. Конечно, именно сейчас она не могла ему ответить. Нужно было сбегать в душ, позавтракать и прийти в себя.

Лера выискивала в интернете, к чему может сниться порнография. Ничего вразумительного, естественно. Сонники составляли консерваторы, плохо разбирающиеся в современных тенденциях. Это слегка раздражало.

На столе завибрировал телефон, сообщая о том, что пришло сообщение в мессенджер. Лера нехотя спустилась с подоконника, проверила.

Пашка.

«Привет. Я тут внезапно оказался сильно занят. Давай наберу через два-три дня, хорошо?»

Она тут же набрала номер. Пашка взял на третьем гудке.

— Ты куда пропал?

— Лерчик, слушай… мне что-то не хорошо, вдобавок много работы, давай позже…

Голос у него оказался хриплый, уставший.

— Мне заехать? Ты что там подхватил у Наты в доме? Заразу какую-то, — Лера нервно усмехнулась. — Скажи, что привезти. Я мигом примчусь.

В трубке помолчали. Потом Пашка ответил:

— Не нужно. Все нормально. Я не дома… по работе смотался за город. Лер, позже все расскажу, хорошо?

Он сбросил, едва договорил последнее слово. Лера снова перезвонила, тревожно кусая губы.Абонент временно недоступен . Перезвонила. Тот же результат. Перезвонила еще раз, кусая губы от волнения. Женский голос сообщил, что телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети.

− Это я и без вас знаю! — пробормотала Лера. — Что за херня?

Утренняя вялость растворилась, как сахар в кофе, оставив горьковатый привкус. Лера прошлась по просторной кухне Толика, задумчиво разглядывая экран телефона.

Значит, ничего не закончилось, верно?

Набрала Толика.

— Привет! — Хотела промурлыкать, как положено, но вышло с хрипотцой и устало.

— Пиццу тебе заказал, приедет через двадцать минут, — ответил Толик. — Ты как вообще?

— Я нормально… слушай… такое дело… помнишь наш разговор о Пашке? Ты обещал пробить его номер, ну, типа, геолокация или что-то в этом роде.

— Сбрось номер, попробую. Через полчаса перезвоню, договорились? Ничего не обещаю, моя девочка.

Он положил трубку, и Лера снова рухнула в пропасть эмоциональной ямы. Села на пол около окна, с чашкой в руке, с телефоном — в другой. Раз пять набрала Пашку, натыкаясь на «абонент недоступен», и с каждым звонком чувствовала, как падает ещё ниже, в сырую темноту леса, где её поджидала Лера из прошлого.

— Я не должна снова сорваться.

В две тысячи девятом это было её привычным состоянием. С утра Лера ехала в клуб к Толику, готовая тусить день напролёт, выпивать столько алкоголя, сколько влезет, готовая — чем чёрт не шутит — отснять трехчасовое порно одним дублем. А уже к обеду вдруг ощущала полное эмоциональное истощение. Хотелось спать и всех ненавидеть. Мысль о сексе становилась неприятна до боли в животе. Алкоголь драл горло, будто был нашпигован иглами. Но — проходил час — и Лера забиралась на стол в кабинете Толике и кричала: «Трахай меня! Трахай, пока я не потеряю сознание! Где твоя камера? К чёрту свет! Мотор! Только мотор!».

И ведь это было нормально для той Леры. Ритм жизни, который нравился. Наверное, нравится, до сих пор…

Она снова вспомнила день, когда помочилась на тест. Раннее утро, тошнота и головокружение. Задержка месячных на полторы недели. Привкус табака на губах. Выползла из-под пледа, стараясь не шуметь. Толик спал на кожаном диване, а она — в кресле у рабочего стола. Захватила сумочку, юркнула в туалет. Что чувствовала в тот момент, когда увидела две полоски на тесте? Уже не вспомнить. Разве что на подсознательном уровне остались какие-то детали: нервозность, мысли о Толике, о том, что нужно заканчивать с такой жизнью. Хотелось курить. Мама, мамочка, ты была права. Что скажет папа? Плевать.

Сидя на унитазе, приняла решение. Последний день съемок — и финал! Нужно спасаться.

Теперь же, почти десять лет спустя, поняла, что финал в две тысячи девятом оказался открытым. Ничего ещё не закончилось. Нельзя исправить человека, который не очень-то хочет исправляться…

В руке завибрировал телефон. Толик.

— Значит слушай. Я быстро, потому что занят. Не благодари. Пробил телефончик этого твоего друга. Он не у Наты. В каком-то другом доме в том же районе. Обычный жилой дом. Живёт какая-то тётка, писательница. Не знаю, не разбираюсь в литературе. Вроде бы популярная раньше была.

− Что за адрес? — спросила она. — Как фамилия тётки? Сбрось мне информацию, я поищу.

− Ты уверена, что надо туда лезть?

− Говори фамилию. Давай же, ну. Я поищу.

Толик продиктовал адрес и фамилию, и Лера, вскочив, бросилась в спальную комнату. На журнальном столике лежал планшет. Схватив его, тут же начала «сёрфить» по интернету, собирая информацию.

О, дивный цифровой мир. Как же легко оказаться в твоих сетях и как же сложно оттуда выбраться.

− Ты еще в реальном мире? — спросил Толик. — Через час созвонимся, идёт? Пицца сейчас приедет, не пропусти.

− Отлично. Спасибо. Ты лучший в мире.

Лера отключилась. Интернет проглотил. Очередная эмоциональная горка подбросила её на высоту.

Как же просто. Набираешь три слова — Римма Ивановна Бельгоцкая — и вот на экране в девять дюймов одна за другой выскакивают десятки разнообразных вкладок.

«Википедия», «Кинопоиск», «Лабиринт», «Озон», издательства, журналы, какие-то заметки, статьи, полноценные истории, а еще миллион «читать бесплатно», «скачать все книги», «одним файлом за один клик».

Лера почувствовала, как дрожат кончики пальцев, а под кожей забегали первые болезненные разряды тока. Привычное ощущение. Она знала, что будет дальше. Пузырек с таблетками валялся в сумке, она не доставала его с прошлой ночи. Надо бы выпить. Курс лечения никто не отменял. Но — чуть позже. Буквально через десять минут, хорошо? Еще одна вкладка. Одна статья. Сохранить в папку. Не забыть взять у Толика флешку. Или позвонить, пусть купит по дороге. Вот эту статью тоже сохранить. Полезная. Или нет. Потом разберемся. Главное, не захлебнуться в информации. Не оказаться в ней с головой, как раньше. Прошлая Лера утонула, нынешняя — не должна.

Запахло сигаретным дымом. Лера обнаружила, что в пепельнице на столе тлеет третья сигарета. И когда успела выкурить? В уголке экрана подмигивала красная батарейка. Куда Толик дел зарядку? Чтоб его…

Она прошла по комнатам, медленно затягиваясь дымом, но не чувствуя вкуса. В горле болело. Спину ломило. Шея, впрочем, тоже побаливала. Часы в спальной комнате показывали половину четвертого вечера. Время куда-то исчезло. Лера обменяла его на информацию. Да, так будет честнее.

Присела на край кровати, где ночью кувыркалась с Толиком. В складках измятой простыни валялся usb-шнур. Лера смутно припомнила, как этим шнуром Толик пытался перемотать ей руки. Хотел пожёстче, как раньше, а она не отказала. Где-то в углу зрения подмигивала красная лампочка. Или это батарейка на планшете?

Надо сделать передышку, мерещиться всякое.

Поставила планшет на зарядку, заварила кофе. Чтобы отвлечься от навязчивого желания немедленно вернуться в интернет, взялась за уборку и потратила на неё почти час. За это время выпила две чашки кофе и поняла, что проголодалась. На столе стояла коробка из-под пиццы. И когда успела съесть?

Не удержалась, прилипла к планшету, быстро просматривая последние сохраненные вкладки. Впитывала новости, как губка.

Перечень книг Риммы Ивановны Бельгоцкой. Список премий и регалий. Мультфильмы и фильмы по мотивам её детских повестей и сказок. Образ жизни. Статьи в куче журналов. Заметки на сайтах.

Много лет женщина писала книги для детей и подростков. Сочиняла стихи. Проводила собственный семинар «Как писать для детей». Выпустила четыре книги для взрослых, какие-то детективы, уже не столь популярные. Два год назад вышел фильм по её сценарию, драма о жизни бомжей в Москве. Провалился. На сайте одного издательства год назад появился анонс о новой детской серии Бельгоцкой, но пока ничего не вышло.

Вроде бы, ничего странного. Но что-то же не даёт покоя?

А главное — почему телефон Пашки оказался в её доме?

Лера обхватила голову руками, будто так можно было поймать всё еще ускользавшую мысль. Картинка не складывалась.

Одна вкладка, вторая, третья. Зажженная сигарета.

Решение пришло быстро. Она схватила планшет, сбросила Толику сообщение о том, что не сможет сегодня к нему вернуться. Переночует у себя. До созвона.

Через двадцать минут она была уже в районе «Эльдорадо». Примерно в это же время скользкая извивающая мысль, наконец, выплыла из тёмных вод сознания.

Глава тринадцатая

Лера остановилась через дорогу от дома Риммы Ивановны Бельгоцкой. Вид на него загораживал высокий забор из красного кирпича. На газоне перед забором цвели какие-то высокие цветы с яркими белыми бутонами. У синих ворот валялась пустая банка из-под «Кока-колы».

Набрала Толика. Он ответил через пять или шесть гудков. Голос уставший. Ещё бы, ворвалась в его жизнь и дёргает постоянно.

— Что-то случилось?

— Дашь мне пять минут? — снова попыталась промурлыкать, но ничего не получилось. — Мне нужен человек для диалога. Пашки нет, а он всегда меня слушал. Остался только ты.

— Пять минут дам. Но прислоню телефон к уху и буду мычать в трубку, если что. У меня работа.

− Замечательно. Значит, слушай. — Лера пробежалась по открытым в планшете вкладкам. В голове бурлили мысли. Хотелось их выплеснуть как можно скорее. — Я подъехала к дому Риммы Ивановны, известной в советское время детской писательници. Смотрел фильм «Мальчик и удочка»? Это по её книге. А еще сказки про Бобра Ефимыча? Ну, у всех были такие книжки-раскладушки. Тоже она.

− Я в детстве увлекался пиратами, разбойниками и ковбоями, − произнес Толик.

− Я тоже, но Бельгоцкую знаю, потому что Ната была от неё без ума. Она собирала все её книги в детстве. Я помню, у неё в детской комнате была отдельная полка под томики Бельгоцкой. Ната читала нам главы вслух. В общем, такое фанатичное поведение. Потом прошло, когда Нате исполнилось лет тринадцать или четырнадцать. Переросла. Но это одна ниточка, улавливаешь?

− Ну. Ната обнаружила, что её любимая писательница из детства живет по соседству и познакомилась с ней.

− Бельгоцкая почти перестала что-то издавать после развала Советского Союза. Несколько книг для взрослых, разный реализм и драмы. Фильм по её сценарию провалился. Анонс новой книги висит долгое время на сайте, но самой книги как-то не видно. Детей и мужа нет, родственников, похоже, тоже. Только Ната.

− И это нормально. Многие советские писатели не смогли найти себя в новых реалиях. Дети изменились, им пираты, ковбои уже не нужны. Только хардкор. Супергерои, Поттеры разные. Вот тётка и релаксирует в обществе давней поклонницы.

− Слушай дальше. Я перерыла очень много сайтов. Бельгоцкую никто не видел уже почти полгода. Она перестала писать колонку в один сетевой журнал. Перестала вести свой блог на литературном сайте. Дата обновления — начало лета. И всё. Оборвала контакты и связи.

− И никто её не ищет?

− Ну, она не популярная и одинокая. А людям нужен хайп. В интернете про её исчезновение ни слова. Человек просто выпал из общественной жизни. Ну знаешь, не было заголовков, что известная писательница вышла из дома и не вернулась… нет. Просто исчезла. Знаешь, что это значит?

− Старушка решила пожить для себя, а не для интернета?

− Со знаменитыми людьми происходит три вещи: они либо умирают — и об этом пишут везде, потому как новость приносит новых читателей; либо с ними что-то происходит — и об этом снова везде пишут; либо о них забывают, и они тихо мирно уходят навсегда. Тоже умирают, но журналистам нет никакого дела. Про Бельгоцкую никто ничего не пишет. И вот тут ты мне говоришь, что к ней в дом приезжает Ната и открывает ворота своим ключом.

Лера перевела дух. Об асфальт у ног разбилась первая дождевая капля. Вечный осенний дождь, который преследовал Леру со дня смерти Дениса, снова догнал. Над домом Бельгоцкой нависли тяжелые чёрные тучи. Скоро должно полить так, что не позавидуют живые мертвым. Красивая фраза.

− Таблетки пила? — внезапно спросил Толик.

− Почему спрашиваешь?

− Ты порылась в интернете, нашла информацию о том, что человека нет в сети и решила, что её убили? Послушай себя со стороны. Я думал, действительно нашла что-то интересное. А тут такое…

− У меня есть Пашкин телефон в этом доме и плюс пропажа пожилой писательницы. И Ната между ними. Что тебе еще нужно? — Лера почувствовала, что злится. — И ещё мы точно знаем, что она решила мне отомстить. Не вижу противоречий.

− Зато я вижу. Ты как обычный сетевой пользователь — выстраиваешь теорию на основании пары зацепок. У тебя тут убийства, шантаж, обманы. Полный набор. Не слишком ли много всего, солнце? Переведи дух, приезжай ко мне, отдохнем.

− А ты очень уж рационален, чтобы поверить, − огрызнулась Лера. — Вспоминаю старого доброго Толика. Ты и десять лет назад таким же был, помнишь? Только от тебя и слышала про «отдохнем».

− Не начинай, пожалуйста, − пробормотал Толик. — Разговор будет не в твою пользу.

− Ты никогда не позволяешь эмоциям брать вверх. Всегда рационален и спокоен.

− А что в этом плохого? Я по крайней мере стабилен и не схожу с ума. На старость заработал, бизнес держу. Понимаешь? Это не плохо, солнце. Подумай и приезжай в клуб.

− Пошёл ты. — спокойно сказала Лера и отключилась.

Она тут же закурила, отодвинулась глубже под пластиковый козырек, по которому тарабанил дождь. Капли прибивали пыль на дороге. Холодный ветер забрался под куртку, напомнив, что в жизни у Леры далеко не всё так хорошо, как она думала с утра.

Вихрь мыслей в голове закружился с новой силой.

А ведь всё это она уже проходила. Прошлое возвращается, время бежит по кругу, и вот Лера, как белка в колесе, роется в интернете, выдумывает теории, захлебывается гневом, ненавидит всех вокруг за то, что ей не верят. Скоро будет нервный срыв. Потом больница. Куча лекарств, от которых мир перед глазами потускнеет и станет похожим на черновой карандашный набросок забракованного мультфильма.

Разница в том, подумала Лера, что в прошлом у неё действительно были «приходы», а сейчас всё по-настоящему. Пашка пропал. Ната мстит за Дениса. Это реальный мир, а не выдуманный. Хаос не в голове, а вокруг.

Хотя, в прошлом она тоже не сомневалась, что мир реален. В тот день, когда оплакивала умершую дочь, пила водку из горлышка, заглатывала таблетки и рыскала по интернету в надежде найти что-то, что поможет всё исправить. Экстрасенсы, психиатры, терапия, наркотики.

В тот раз она провалилась так глубоко в бездны безумия, что выбиралась несколько лет. Надо ли повторять? Выдержит ли снова?

Лера выбросила окурок и побежала под дождь, через дорогу, в темноту. Обогнула одинокий фонарь у калитки дома Бельгоцкой, отошла на пару метров, осматривая забор. Это был декоративный забор, с металлическими узорами в форме каких-то деревьев. По ним легко можно забраться наверх. Если вот тут ухватиться, подтянуться, ногу вот сюда, так…

Дождь барабанил по алюминиевому желобу. Из трубы в сток, шипя, лился поток воды. Лера нащупала щербатые кирпичи на заборе наверху, ухватилась и подтянулась. Перекинула левую ногу, и легко спрыгнула с обратной стороны.

Лера огляделась и первым делом пробежала под навес возле крыльца дома. Потом прошла по газону к декоративной ёлке, что росла у забора. Таких ёлок там было несколько штук — низеньких, мохнатых. Стволы опоясывали круглые камни размером чуть больше Лериного кулака, видимо тоже для декора. Взяла один, замахнулась и швырнул в окно.

Вот будет потеха, если в доме кто-то есть!

Удар вышел глухим, но вместе с ним раздался колючий треск. В стекле образовалась круглая дыра, от которой в разные стороны поползли трещины. Лера подбежала, просунула в дыру руку.

− Давай, милая! — орудуя ловко, словно имела многолетний стаж в этом деле, нащупала ручку, провернула.

Окно приоткрылось. В щель, подвывая, ворвался ветер.

Она полезла быстро, запуталась в прозрачных занавесках, едва не упала, но вовремя удержалась и приземлилась на пол. Свободной рукой прикрыла окно.

Интересно, Пашка так же забирался в дом Наты?

Сразу стало непривычно тихо. Шум дождя растворился, ветер остался снаружи. В комнату осторожно прокрался свет от уличных фонарей, очертил небольшую комнатку, забитую самыми разными вещами. Лера увидела несколько стульев, аккуратно сложенных друг на друга; перевернутый вверх ножками стол; стопки книг, расставленных рядками вдоль стен. Еще тут стояло много картонных коробок, плотно обмотанных скотчем или изолентой.

Лера включила фонарик на телефоне, провела лучом света по вещам, выхватывая из темноты неожиданные предметы: старый ламповый телевизор, несколько аналоговых антенн, пыльный монитор, пустые книжные полки и много разной обуви, расставленной парами рядом с книгами, у стен.

− Странно. Кладовая на первом этаже.

Шепот разорвал тишину. На секунду показалось, что ей сейчас кто-нибудь ответит. Кто-то, скрывающийся в темноте.

Лера осторожно открыла дверь, высунулась в коридор и осмотрелась.

Тихо было. Дом замер, удивляясь незваным гостям. Не работали часы, не гудел холодильник, не шуршали роутеры. Как будто здесь давно никто не жил, и звуки выветрились из дома, сделались лишними.

Слева оказались еще две комнаты. За дверьми Леру ожидала одинаковая картина: сваленные в беспорядке вещи. Книги, табуретки, столешницы, зеркала, тумбочки, скатерти, постельное белье, сложенное стопками на стульях. В одной из комнат по полу рассыпались многочисленные ложки и вилки, будто кто-то вытряхивал их из пакетов, что валялись тут же.

Тут никто давно не убирался. Пыль скопилась на занавесках и на люстрах. Она была везде.

Обследовав комнаты слева по коридору, Лера вернулась и осмотрела две комнаты справа, после чего вышла в просторную прихожую, но ничего важного не обнаружила. Разве что пыли тут не было. Провела пальцами по перилам лестницы, ведущей на второй этаж. Чисто.

Может быть, Римма Ивановна принципиально живет только на втором этаже?

Луч фонаря ощупывал бетонные ступеньки. Лера поднялась на второй этаж. Тут же заглянула в приоткрытую дверь справа.

Спальная комната. У окна стояла широкая застеленная кровать. Темнели овалы подушек. У стены пристроился шкаф. Рядом — зеркало и письменный стол. Свет фонарика очертил детали: на столе закрытый ноутбук розового цвета, а рядом лежали стопкой листы бумаги. Там же стояла металлическая урна для мусора. Пахло гарью, будто в комнате жгли бумагу. Едва уловимый, почти растворившийся аромат.

Чуть дальше возле стола прямо на полу кто-то сложил паки-скоросшиватели. Много папок.

Лера разом вспомнила сообщения от Пашки.

− Это Натины, − шепнула Лера самой себе (из прошлого?). — У неё дома тоже есть распечатки. Она их собирает. Коллекционирует или что-то вроде того.

Подошла ближе, открыла одну из папок.

«Расшифровка разговора. Диалог о смерти близких людей. 17-й год, март.

Знаете, Римма Ивановна, как тяжело хоронить близких. У меня пока не случалось, но я помню тот день, когда мы приехали на кладбище к Лере, где закапывали её дочь. Полгода ребенку было, представляете? А эта наркоманка даже не ревела. Напялила черный очки, воткнула в рот сигарету и сидела себе на лавочке, наблюдала. Я бы её бросила в яму следом за детским гробиком, честное слово…»

Больно кольнуло в затылке. Лера смутно помнила похороны дочери, потому что не верила тогда в её смерть, а значит — не принимала. Осознание пришло через несколько дней. А на кладбище она отстраненно размышляла, что суета вокруг лишняя. Не нужна она. Зачем? Ведь доченька встанет из гроба, рассмеется, покрутит пальчиком, как она любила это делать — и все вернется на круги своя. Люди, очнитесь, никто не умер! Это шутка, морок, галлюцинация!

Однако же, оказалось, что не шутка…

Лера бегом вернулась на первый этаж, где в одной из комнат среди хлама видела большую тряпичную сумку. Вернулась с ней, набила папками под завязку, не разбирая, до чего дотянулась.

Заглянула в урну. Она почти целиком была забита рыхлым серым пеплом. Торчал обугленный уголок листа. Кажется, тут сжигали улики. Около урны лежал коробок со спичками, пустой.

Лера запустила руку в пепел, пошевелила пальцами, подняв облачко серой пыли. Запах гари стал острее. Ничего в урне больше не было.

По коридору слева оказался туалет. Затем — ванная.

Лера приоткрыла дверь и почувствовала, как холодный воздух коснулся её плеч и щёк. Изнутри шёл сквозняк. Провела лучом фонаря по кафельным стенам, раковине, крану и кольцам душа, аккуратно свернутым вокруг него. Ничего примечательного. Свет коснулся ванной и вдруг рассыпался на множество мелких лучей. Точки света застыли на стенах и на потолке, будто капли дождя.

Лера не сразу поняла, что произошло. Она опустила глаза и увидела, что луч света упирается в какие-то полупрозрачные квадратики, которыми, судя по всему, была заполнена ванна. Догадалась: кубики льда. Вот откуда холод.

Но зачем в ванной лёд?

− Твою мать, − пробормотала она, нащупала выключатель, ударила по нему ладонью.

Свет заставил на мгновение зажмуриться.

Ванна была наполнена кубиками льда примерно до половины. Лёд подтаивал, лужицы воды скопились по краям ванной. А еще лёд был прозрачным, и в ярком свете ламп легко можно было разглядеть силуэт, лежащий на дне.

Лера подошла ближе, сгребла лёд в сторону ладонью, обнажая худое лицо с впалыми щеками, закрытыми глазами, ярко выделенными скулами. Кожа была сморщенная, ярко-желтого цвета с мелкими синими пятнышками на лбу, вокруг глаз и подбородке. Рот приоткрыт, а во рту, между тёмных зубов, застрял кубик льда.

В ноздри проник сладковатый запах гнили. Лере сделалось дурно. Она зажала нос ладонью, но не сводила взгляда с мёртвого тела, лежащего в ванне.

Бельгоцкая. Мёртвая. Похожая на мумию из фильмов, только влажная и не кинематографичного цвета.

Она расчистила тело ото льда до пояса. Римма Ивановна была одета в белую ночнушку, плотно облепившую тело. Сквозь ткань проступила небольшая сморщенная грудь. Руки оказались сложены на впалом животе. Кисти посинели, а обнаженная кожа сплошь пошла пятнами.

— Вопросы по поводу безумия Наты еще остаются? — пробормотала Лера самой себе.

Стало страшно. Если в доме есть один труп, то может быть и ещё. Захотелось позвонить Толику, позвать на помощь, чтобы приехал с дружками-телохранителями, раскопал тут все, достал нужную информацию… Но тут же сама себя одёрнула. Это не его дело. Он не хочет ввязываться, ну и пусть.

Лера метнулась в коридор, теперь уже нисколько не осторожничая. Открывала двери во все комнаты, включала свет, осматривалась. Готовилась к самому худшему, например к ещё одной ванне со льдом…

Бегала, наверное, целый час, пока не оказалась снова в спальной комнате, где валялись папки и пахло влажным пеплом. Сердце металось в груди — как и мысли в голове. Она хотела набрать полицию, но осеклась. Как объяснит своё здесь нахождение? Кто поверит бывшей наркоманке и алкоголичке?

Решение пришло быстро: схватила ноутбук, стоящий на тумбочке, запихнула его и ещё несколько папок в сумку, метнулась на первый этаж.

Там ещё поблуждала в темноте, перерывая вещи, раздвигая коробки, разрушая кем-то сооруженный хаос заброшенных предметов. Этот дом был давно и бесповоротно мёртв. Она поняла, почему первый этаж оказался складом — вещи не могли жить без хозяина, а хозяйка ушла навсегда.

Как долго она была мертва? Неделю, две? До смерти Дениса или уже после?

Лера представила, как Ната кладёт труп Риммы Ивановны в ванную, засыпает её льдом, а потом методично стаскивает все её вещи на первый этаж и раскладывает по комнатам. Эти вещи не должны были мешать идеальной жизни Наты, не должны были отвлекать от чего-то, от какой-то цели.

Вот только от какой?

По тёмным комнатам плавала потревоженная пыль. Она забивалась в ноздри и лезла в глаза.

Лера потеряла счёт времени.

В какой-то момент поняла, что находится в комнате, через которую попала в дом. Сквозь дыру в окне проникал ветер, шевелил прозрачные занавески. Полоски света расчертили пол.

На табуретке у стены что-то лежало. Лера подошла и увидела вдруг сотовый телефон — старенький, раскладной, еще кнопочный. Он был холодный на ощупь и совершенно не пыльный.

− Нашла, − пробормотала Лера, усмехнувшись.

Как забавно. Если бы она сразу увидела его, то не блуждала бы по дому, не обнаружила бы Римму Ивановну в ванной.

Впрочем, не факт, что это телефон Пашки. Мало ли чей…

На улице вспыхнул яркий свет, рассек комнату белыми лучами.

Лера вздрогнула, упала на колени, прячась под окном. Донесся шум двигателя. Заскрипел механизм раздвижных ворот. Кто-то приехал.

Вот же чёрт!

Не поднимаясь, на коленках, Лера поползла к дверям. Было слышно, как во двор въехал автомобиль. Свет выскользнул из комнаты. Ворота стали закрываться.

Лера выглянула осторожно, увидела знакомый номер, «Лексус» Дениса.

Двигатель заглох. Хлопнула дверца. Через полминуты в глубине дома зазвенели ключи, открылась дверь и почти сразу же включился свет в прихожей.

Лера подтянулась, перебралась через подоконник, спрыгнула на траву, под дождь, в объятия холодного ветра. Метнулась направо, свернула за гараж, побежала мимо декоративных ёлок и прижалась к забору. В окнах на первом этаже загорелся свет. Вроде бы Лера даже успела различить силуэт за стеклом — Ната или нет? Впрочем, уже без разницы.

Она перебралась через забор, пробежал через дорогу, к автобусной остановке, потом дальше, по тротуару, под дождем, прижимая к груди розовый ноутбук.

Добрела до следующей остановки, плюхнулась на скамейку. Мокрая, уставшая, но никем, вроде бы, не замеченная.

Через десять минут подъехал автобус, она запрыгнула в него и вскоре выехала из кварталов частных домов в спальный район. Ехала с полчаса, не смотря на дорогу. Вышла возле оживленного торгового центра и сразу спряталась внутри него от дождя.

Нервы натянулись до предела. Зубы клацали друг о дружку, очень хотелось заорать от напряжения, во весь голос, деря голосовые связки.

Она достала раскладной телефон, открыла, бегло набрала свой номер, втопила кнопку вызова. На экране её телефона отразилось лаконичное: «Пашка».

— Господи, господи, господи.

С его же трубки набрала «112» и сообщила адрес, где в ванной комнате на втором этаже лежит труп.

— Возможно, ещё и похищение, — добавила она и оборвала связь.

Тяжело присела на скамейку, рядом с мальчиком, который держал в руках яркий подарочный шарик.

Этот мир полон не только депрессиями, трупами и похищениями, — напомнила себе Лера.

Но не могла все же отделаться от ощущения, что ничего другого вокруг неё не бывает.

Часть третья

Расшифровка (Тема: Чувство вины)

20 апреля 2018

Не берите на свой счёт, но мне теперь ужасно стыдно. Какая я иногда бываю глупая и наивная.

Мой отец говорит: всё, что происходит внутри семьи, в ней и остаётся. Несмотря ни на что. Это как у Толстого в «Анне Карениной». Я часто перечитываю Толстого.

Понимаете, меня так воспитывали. Моих сестер тоже так воспитывали. Когда муж Вики начал… вести себя не совсем прилично, мы разобрались лично. Сначала папа, потом я.

С Лерой тоже самое. Папа искренне хотел, чтобы никто ни о чем не узнал. Он хотел положить ее в клинику, договорился с нужными людьми. Искренне верил, что наша Средняя вылечится тихонько. Не получилось, знаете? Эта психованная дура мало того, что показала свою пошлую мордашку на весь интернет, так еще и устроила кавардак со смертью дочери.

У меня мурашки по коже. Я б на ее месте повесилась бы… Нет, слишком как-то театрально. Наглоталась бы таблеток и утонула в ванной. Короче, не стала б жить с таким позором. А она типа выкарабкалась…

Никто не выносит сор из избы, понимаете? И это правильно.

А о том, что произошло у нас с Денисом, пока что знаете только вы…

Но это моя вина. Я разболтала на эмоциях. Папа был в командировке, да и не хочу я ему сейчас все раскрывать. Может, оно и к лучшему. Никогда не угадаешь, как повернётся, жизнь, да?

Предположите, почему я решилась вам открыться? Думаю, догадаетесь. Мне у вас хорошо. Лучше, чем дома. Лучше, чем с Денисом (крамольная мысль, но что делать?). А отцу сказать стыдно. Боюсь его разочаровать.

Представьте, все три дочери оказались никчёмными жёнами и не смогли устроить свою жизнь. А он так мечтал, чтобы у нас все было хорошо. Сплошное разочарование, блин.

Что скажет, когда узнает?

У них с мамой идеальный брак. Я всегда ориентировалась на их жизнь: без скандалов, интриг, зависти. Сплошное взаимопонимание. И он всегда мечтал, чтобы наши семьи были такими же.

И еще мне неуютно от мысли, что всё это просочится в прессу. Вы хорошо знаете, каково это — попасть к журналистам в лапы. Сколько раз вам задавали неудобные вопросы? Сколько раз в газетах писали статьи, в которых вас выставляли не в лучшем свете? Ведь было, признайтесь.

Но вы жили в другом мире, в другом, если хотите, веке. Сейчас всё изменилось. Время интернета, открытых новостей, мира без границ. Знаете, сколько сил мне потребовалось, чтобы вымарать кучу статей о себе? Сколько таблеток я выпила и сколько сеансов психотерапии посетила?

Один неизвестный писал обо мне статьи в своём бложике. Знаете, есть такое термин — троллинг. Когда без причины набрасываются на человека и начинают поливать его грязью. Так вот этот неизвестный занимался троллингом меня. Чем-то я ему не угодила. Обвинял в том, что я за счёт отца многого добилась. Как будто я не умею вести тренинги и готовить, а дом мне достался просто так, машину подарили и так далее… Господи, да я никогда не отрицала! Да, мой отец хорошо зарабатывает. Почему ему не сделать дочери приятное? Но тролль преподносил всё так, будто я циничная, мерзкая прошмандовка, которая презирает людей. У него было несколько тысяч читателей — а в блогах это только верные поклонники, армия тьмы, готовая следовать за своим повелителем куда угодно. Раз он сказал, что Ната — никчёмная девица, то так и будет.

«Да, мой господин! Затравим бедную девушку только за то, что ей повезло с родителями!»

Представляете? Что может быть глупее?

Я потратила три месяца, чтобы этого неизвестного заблокировали вместе с его бложиком. Мне не составило бы труда найти его в реальной жизни, поверьте. Я бы могла его наказать, потому что уже не раз наказывала… таких, как он. Просто не хотелось раздувать историю ещё больше.

О, да, опять про папочку, простите, ничего не могу с собой поделать.

Я говорю слишком много лишнего. Знаете, почему? Мне сложно добраться до сути. Я сто раз попросила прощения сегодняшним вечером и еще сто раз прошу сейчас. У вас вкусный чай. Из Греции?

Простите меня, простите, простите, простите, простите, пожалуйста, простите.

Никто не должен видеть меня слабой, униженной и разбитой.

Да, Денис не идеален. Да, выходит, что я много лет обманывалась и рисовала иллюзии, какой-то воображаемый мирок, где два человека счастливы вместе до конца жизни (а потом умирают в один день!).

Скажите, можно ли считать это наивностью? Мне тридцать лет, я взрослая женщина. Разве слово «наивность» вообще подходит? Скорее — «глупость». Или «недальновидность». Или, чем чёрт не шутит, «самообман».

Я себя обманывала. Невероятно.

Представляете, у нас с Денисом последние пять лет было «блинчиковое воскресенье». Я вставала по воскресеньям рано утром и готовила блины. Денис мог работать в субботу, но по воскресеньям он неизменно валялся в кровати часов до десяти.

Когда он просыпался, в комнате появлялась я. Поднос с блинчиками, бокал холодного сока, несколько джемов, мёд, сгущенное молоко (я его не ем, но Денис обожает!). Мы завтракали в постели. Да-да, прямо так. Могли капнуть джемом на простыню, вытереть жирные пальцы о наволочку (но я всегда следила за тем, чтобы под рукой были влажные салфетки). Часто после завтрака мы занимались любовью, а потом бежали под душ и еще какое-то время наслаждались друг другом под тёплыми струями воды…

А вчера у нас случился скандал из-за всего этого. Денис не просыпался дольше обычного. В субботу он пришёл поздно, после полуночи и, не умываясь, сразу свалился в кровать.

Утром я уже давно приготовила блины и ждала, пока муж проснётся. В одиннадцать я осторожно заглянула в комнату. Он лежал на животе, в брюках, в расстегнутой рубашке, руки под подушкой. Вообще-то, я не позволяю Денису спать в одежде. Это его беда. До знакомства со мной он «грешил» такими вот мелочами. Мог заснуть в брюках, ел на диване перед телевизором, не мылся каждый день, не менял носки несколько дней… Знаете, детали, на которые не следует обращать острого внимания, но которые следует искоренять (есть даже несколько заметок на эту тему, очень интересных, я вам принесу номера журналов, почитаете).

Я искореняла по мере сил, но иногда мелочи появлялись вновь. Редко. Как сорняк. Вот и вчера появились. Я списала на усталость Дениса, с кем не бывает? Подошла, села на край кровати, погладила его спину. Обожаю спину Дениса, обожаю проводить пальцами между его лопаток.

Он шевельнулся, что-то буркнул.

Я спросила, не планирует ли он просыпаться. В конце концов, блины стынут. Тогда Денис, не поднимая головы, совершенно чётко пробубнел: «К чёрту блины».

Представляете, в каком я была шоке?

«К чёрту блины, — повторил он. — Мне надоело каждое воскресенье с утра есть одно и тоже. Давай что-нибудь другое, а? Гренки. Тосты с маслом. Закажем МакДак. Расслабимся по-новому».

Мне до сих пор кажется, что Денис говорил это во сне. Потому что это был не его голос, не моего идеального мужа!

Я не буду вас утомлять подробностями. Суть такова, что мы поругались. Впервые в жизни. Он сел на кровати, я вскочила и ходила кругами по комнате, как обеспокоенный щенок. Мы ругались, не повышая голосов, будто в доме был кто-то еще, кто может нас услышать. Разозлилась. Денис выглядел раздраженным. Может, он заболел?.. Я не знала, что делать. Все советы, статьи, заметки на тему супружеских ссор вылетели из головы. Я не практикую стиль стервозной жены, понимаете? Я просто не могу себе этого позволить.

А тут как будто прорвало. Мы вдруг начали вспоминать те самые мелочи, которые есть у нас, которые надо искоренять, из-за которых нельзя злиться. А мы вспоминали, швырялись ими друг в друга.

Я упрекала его в том, что он не хочет экспериментировать в сексе. Секс-игрушки ему противны. Только традиционный секс, ничего больше.

Он парировал моей увлеченностью журналами. Называл меня зависимой от статей в глянцах, от модных передач и советов каких-то «прошмандовок из интернета».

Я указала на его нестриженные ногти, мятое лицо, запах изо рта.

Он сказал, что ему надоели мои длинные волосы.

А мне надоели его бесконечные тренировки и бег по утрам. Раньше этого не было, раньше это было хорошо.

И еще его любовь к дурацким комедиям, плоские шуточки о моём отце, его сон в воскресенье, храп, идиотские коричневые ботинки, агрессивное вождение…

В какой-то момент мы замолчали оба. Я бы даже сказала — заткнулись. Как будто подавились словами (скажите, я не слишком графомански рассказываю? Вы же литератор, вас, должно быть, коробит мой стиль. Заранее прошу прощения!).

Мы смотрели друг на друга. Я поняла, что если скажу еще хотя бы слово, то перейду черту, которую нельзя переходить. Мы же не еще одна пара, которая начала ругаться и больше никогда не останавливалась до развода. Так нельзя.

А вот Денис ничего не понял. Он открыл свой поганый рот и сказал:

— Я всегда подозревал, что ты тупая стервозная сука.

Он перешёл черту. Сделал так, что вспыхнули и сгорели мосты. Я смотрела на него, открывая и закрывая рот, будто мне не хватало воздуха, будто я вот-вот разрыдаюсь. Но я не хотела плакать. Я хотела убить его прямо там. Показать ему, на что я вообще способна.

Как выяснилось, Денис меня совсем не знает. Он думает, что я а) «блондинка» б) недалекая и в) мой папочка делает за меня всё, а я сама не способна даже приготовить гренки с сыром любимому мужу.

Представьте, человек, с которым я делила постель много лет, считал меня этакой куклой без мозгов. Мы это тоже выяснили.

Я промолчала. Пусть расценивает, как слабость. Плевать.

(на самом деле нет)

Денис быстро оделся в спортивное и ушёл. Его не было несколько часов, но потом он вернулся, молча помылся под душем и закрылся в комнате. Мы не общались до сегодняшнего утра.

Весь вчерашний день я ходила так, будто мне в позвоночник вставили металлически штырь, бьющий током. Я много думала, много плакала, а потом — много читала.

Знаете, что я решила? Что всё расскажу вам. Мне должно стать легче. И вот я была у вас, рыдала, рассказывала, стараясь не упоминать детали. А когда вернулась домой, поняла, что всё же нужны подробности. Вам и мне. Между нами не должно быть тёмных пятен.

Простите, если навязываюсь. Простите, простите, простите.

Меня мучает ещё один вопрос, и я задам вам его. Без ответа, конечно. Это мой вопрос, внутренний.

Вчера Денис оставил на журнальном столике в холле свой фитнес-браслет. Я взяла его и посмотрела количество пройденных шагов. Выходило, что он прошёл чуть больше пяти километров. За весь день. То есть, Денис просто куда-то пришёл, находился там до вечера и вернулся обратно. Он не был на машине. Он не бегал. Он не пил. Просто пришёл куда-то.

К кому-то.

Смекаете?

У меня, возможно, паранойя. Но, знаете, предчувствия раньше меня не подводили. Я очень остро чувствую, когда происходит что-то не то. И вот я подумала: а вдруг Денис не просто так изменился. Вдруг наша ссора — это результат чьего-то влияния? Так ведь тоже может быть. Например, у Дениса появилась любовница.

Тупая сисястая стерва.

Или кто-то ещё.

Простите.

Я не должна закидывать вас предположениями. И, наверное, достаточно с вас моих истерик.

Хотя, может быть, всё ещё не так плохо?

Как думаете? Мне важен ваш совет, важны ваши мысли.

Простите, еще сто тысяч раз простите, дорогая моя Римма Ивановна.

5 июня. 2018 год

Расшифровка. Странная новость

Здравствуйте! У вас сегодня новый сорт чая! Откуда вы их берете? Я не разбираюсь совершенно, не понимаю вкуса. Но зато запахи! Ах, Римма Ивановна, дорогая моя, вы так их завариваете, эти чаи, что я с ума схожу от запахов!

Но это единственная хорошая новость, знаете?

Давайте издалека.

Я же рассказывала несколько месяцев назад, что Денис, в общем-то, не идеальный человек? Дело не в том, что я, наверное, разочаровалась в наших с ним отношениях (да-да, мне до сих пор стыдно за тот срыв в апреле). Дело в объективных вещах.

Денис храпит, любит вредную пищу, прокрастинирует и постоянно шутит про моего отца (и как я раньше не замечала?). А ещё он толстоват. Как все мужчины в его возрасте. Такой животик, широкие бёдра. В принципе, нормально, мне даже нравилось. Когда мы познакомились, он был худой, потом набрал — но я этого не заметила. Нормально, когда видишь человека каждый день. Мы с ним не расставались, дайте вспомнить, пять лет. Несколько командировок, и всё. А остальное время Денис был у меня под боком.

Год назад его вес перевалил за сто двадцать килограммов. Денис, конечно, мужчина высокий, но это уже был перебор.

(особенно неловко оказалось в отпуске во Вьетнаме, где Денис гулял в шортах и майке. Боже, как у него вываливалось пузо над шортами! Я натурально стыдилась. У нас нет ни одной общей фотографии из той поездки! Почему? Да потому что представь, как мы с ним смотрелись бы на этих фото)

Поначалу я мягко намекала. Потом уже поговорила всерьёз. Я сказала, что надо худеть, потому что будут проблемы со здоровьем. Столько статей на тему ранней смерти от ожирения — просто кошмар. Статистика говорит, что от ожирения в мире умирает больше людей, чем от курения или алкоголизма!

Денис сказал, что у него сильная утомляемость от спорта. Какая-то несусветная чушь! Утомляемость от спорта! Это как заявить, что устал от хорошего секса!

В общем, мне пришлось потратить пару месяцев, чтобы уговорить его взяться за здоровье.

Я терпеливая, да. Хочу идеального мужика, и он будет идеальным, чего бы это ни стоило. А если не хочет — в утиль такого, и дело с концом…

Избегу подробностей.

Я составила Денису сбалансированную диету (низкоуглеводная диета, смешанная с кремлевской и диетой Виктории Бэкхем и ещё немного от диеты по группе крови) и отправила заниматься в фитнес-клуб под чутким руководством моего персонального тренера. Он из кого угодно сделает стройного фитоняшку (какое дурацкое, но модное слово!)

Денис пошёл на это не только ради меня, но для того, чтобы стать лучше, сильнее себя настоящего. В конце концов, совершенствование тела и духа — это вечный процесс, который запускается с рождения и заканчивается только вместе со смертью.

(это цитата из паблика Glamour, помню её наизусть)

Знаете, на что он жаловался? Всё ещё на сильную усталость! После занятий, блин, спортом!

Интересно, существуют люди, которые не устают после того, как провели два часа в спортивном зале с тренером?

Где-то месяц назад у Дениса с утра заболело под левой лопаткой. Боль передалась на плечо и на руку. Он не смог поднять ладонь над головой.

Я сказала:

— Давай-ка, друг, смотаемся, в больницу.

Я очень сильно забочусь о своём здоровье. Маниакально (как сказала как-то Вика). Но вот Денис совершенный раздолбай в этом вопросе. Он считает, что родился суперменом. Единственный раз, когда Денис был в клинике — это когда на футбольном матче команд своей компании случайно выбил коленную чашечку. А потом сам доехал до больницы, хотя нога не сгибалась. Упорный, как слон. Это мне в нём нравится, но повторюсь — раздолбай!

В тот раз он тоже сопротивлялся. Говорил, что это из-за тренировок и скоро пройдёт, но я всё же настояла. В больнице у него взяли анализы, отправили на ЭКГ и, заодно, на рентген. Это была клиника нашего знакомого, процедуры проходили быстро (ещё бы, за те деньги, что мой папа платит на семейную медстраховку), к вечеру мы были уже свободны и помчались домой.

— Рука прошла, солнце! — ухмылялся Денис и демонстративно сжимал и разжимал ладонь. — Видишь? Я же говорил, ничего страшного.

А вот теперь я знаю, что страшное всё же есть. И в этом заключается новость, к которой я пока не знаю, как относиться.

Очень, очень странные ощущения.

Мне на почту прилетели результаты обследования Дениса. Какие-то схемы, кардиограммы, снимки, анализы. Много непонятного. Но есть сухая выдержка врача и кое-какие выводы.

У Дениса аневризма грудной аорты. Вроде как аномальная выпуклость на стенке сосуда. Очень большая и опасная для жизни. Да-да!

Мне страшно даже говорить такое, но я немного перечислю, ладно?

Симптомов почти нет. Иногда аневризма проявляется головными болями (бинго!), ухудшением зрения и обоняния, утомляемостью, нарушением чувствительности кожи.

Но обычно человек живёт себе спокойно, ни о чём не догадывается, а потом раз — сосуды лопаются, кровоизлияние, смерть.

Я несколько раз прочитала письмо от врача, потом сидела в интернете, зашла на разные тематические сайты, узнала много интересного и вот что скажу: нужно лечиться, не откладывая. Аневризма — это тихий убийца, который может подкрасться в любой момент и перерезать горло, как заправский самурай. Хочется мне такого для Дениса?

Вопрос.

Вы будете смеяться, конечно.

С одной стороны, всё очень страшно. Но с другой — если бы я получила эти результаты год назад, то стрелой бы помчалась искать Дениса, поволокла бы его в больницу, подключила бы лучших специалистов, папу, всех, кто вообще мог бы помочь — и не успокоилась бы, пока Денис не оказался бы здоров.

А сегодня я сидела перед монитором, перечитывала непонятные мне термины, выписки врача, рекомендации, а в голове крутилась шальная мысль: мой муж с ещё одной червоточиной.

Он изменился. Стал придирчив и ворчлив.

Растолстел (кстати, фактор риска).

Перестал экспериментировать в постели. Запретил доставить мои «игрушки» — те самые, которые так помогают в сексуальной семейной жизни.

Мы поругались — и я думаю, не в последний раз.

Его фитнес-трекер. О, эта мысль до сих пор не покидает меня. Денис не бегает по утрам. Надо собраться с эмоциями и совершить, наконец, то, что я задумала. Но об этом позже.

Вернемся к результатам обследования.

Аневризме аорты подвержены, в основном, мужчины. Факторы риска, кроме избыточного веса: неактивная жизнь, неправильное питание, вредные привычки, наследственность.

Не припомню, чтобы у Дениса кто-то умирал от такой болезни, а вот всё остальное в наличии. Я слишком поздно взялась за его здоровый образ жизни.

Хотя, с другой стороны…

Господи, я какая-то безжалостная стерва.

Во мне две личности, хорошая и плохая.

Хорошая шепчет, что я должна сделать что-нибудь

Плохая кричит, что не нужно торопиться, а нужно обдумать.

Что тут думать, дорогая моя? Ты хочешь, чтобы Денис умер?

Возможно.

Я разочаровалась в нём. И это пора признать. Вы понимаете меня? У вас были такие разочарования в жизни? Наверняка были.

Ната, дорогая, ты идёшь по пути своих сестёр, и я не устану об этом писать. Раз за разом.

Катишься в пропасть. Катишься. С высокой горы. А следом падают камни, как в какой-то клёвой песне.

Денис столкнул меня туда?

Возможно.

Вытри сопли и подумай.

Пока ещё никто не знает, во что ты вляпалась.

Нужен ли тебе такой муж?

Простите, что разговариваю сама с собой. Бывает.

Я решила, что ничего Денису не скажу. По крайней мере, пока. Нужно собраться с мыслями и сделать то, что я хотела сделать. Ту штуку с телефоном Дениса. Это легко, он никогда не ставит пароли. Слишком самоуверенный и, как мы выяснили в ходе недавней ссоры, считает меня тупой блондинкой. Хотя, чего это я так о «любимом» муже? Скрестим пальцы, чтобы мои догадки оказались не верны. Может, я сама себя накручиваю, особенно после результатов обследования.

Но всё же. Привыкла верить в худшее, черт побери.

А вдруг он мне изменяет?..

Глава четырнадцатая

В ту летнюю ночь восемнадцатого года мысли были вялыми и тёмными, похожими на нефть, которая медленно заполняла собой внутренность черепной коробки.

Ната вертела в руках телефон и не могла сообразить, что делать дальше, как вычерпать жижу из головы, выйти в коридор из ванной комнаты и лечь на кровать рядом с этим… с этим… господи, подскажи слово, которым можно назвать человека, изменяющего жене! Ни один гламурный журнал не напечатает подобных слов. Никто не смог бы точно и чётко выразить то состояние, которое обрушилось сейчас на Нату.

Столько лет вместе! Казалось, Ната и Денис вышагивают по жизни, держась за руки — посмотрите на этих счастливчиков! — к той бесконечности, которой обычно заканчиваются идеальные истории. Так ведь?

А оказалось, что не так. Не бывает глянцевого мира, а бывает человек, притворяющийся близким, но на самом деле ставший бесконечно далёким, превратившийся в тень того, с кем Нате было хорошо. Это теперь не Денис, а оболочка Дениса, наполненная обманом и изменами, будто скользкими опарышами.

На экране телефона светился анализ маршрутов Дениса за минувшую неделю. Семь дней перемещений любимого, мать его, мужа. В прошлую пятницу Ната установила на мобильникее Дениса программу «Наблюдатель», которая, в общем-то, предназначалась для того, чтобы отслеживать маршруты детей. Безопасность детей вообще сейчас в моде, поэтому найти нужный вариант было просто. А Денис как большой ребенок, верно? Такой же глупый, невнимательный и самоуверенный. За ним нужен глаз да глаз.

Дальше — проще простого. Нужно было просто связать два устройства и разрешить телефону Дениса сбрасывать анализ маршрута на телефон Наты. Как говорят фокусники: ловкость рук, и никакого мошенничества. Денис не следил за своим рабочим мобильником, не ставил пароль и вообще вёл себя чересчур опрометчиво для человека, который обманывает жену. Нате даже не пришлось ничего выдумывать: когда Денис уснул, она спустилась в гараж, достала телефон из рабочей сумки мужа и управилась с установкой и синхронизацией за пятнадцать минут.

И вот прошла неделя.

Ната ждала пятницы, как ждут задержки месячных при планировании ребенка. Сдерживалась, не проверяла маршруты, дала себе слово, что посмотрит только подробный отчёт за семь дней. А уже сегодня, непривычно нервничая, едва не испортила ужин и ждала, когда же Денис ляжет спать (он пришёл уставший после фитнеса, долго мылся, потом валялся на кровати и смотрел свою любимую передачу «Орел и решка», выпуск про Лос-Анжелес, а Ната принесла прямо в спальную комнату поднос с едой: курица с соусом терияки и вареный рис с дольками черри). После того, как Денис поел и уснул прямо перед включенным телевизором, Ната помчалась в ванную. Заперлась. Синхронизировала телефоны. Минут десять рассматривала маршруты и читала цифры по анализу данных.

Денис не бегал по утрам. Маршрут мог быть каким угодно, только не беговым. Сначала Денис отправлялся по улице налево, в сторону выезда из района. По логике, в том месте, где была развилка, он должен был свернуть направо, пробежать еще километр, затем свернуть у сквера, пробежать мимо детской площадки и завершить пробежку по длинной двухкилометровой прямой. Это был стандартный, удобный местный маршрут. Все остальные маршруты либо натыкались на светофоры и нерегулируемые перекрестки (что нежелательно при пробежке), либо уходили под горку, либо в нескольких местах неприятно петляли и извивались.

Денис же на развилке не сворачивал, а отправлялся вдоль трассы в сторону старого микрорайона, похожего на облезлого ежа — девятиэтажные и пятиэтажные дома стояли на холме, возвышаясь над редкими деревьями неухоженного парка. В том районе много лет назад жил папа, а ещё его сестра с Лерой и Пашкой. Теперь, кажется, осталась только Лера, остальные разъехались.

Так вот до района Денис «добегал» пять рабочих дней. Два раза останавливался почему-то у какого-то кафе возле дороги и проводил там около часа, а затем возвращался обратно. И три раза — внимание, дамы и господа! — углублялся в район, к жилым домам, а конкретнее — к панельной девятиэтажке, улица Гороховая, дом сорок пять. И оставался там минимум полтора часа.

Панельная девятиэтажка!

У Наты всё ещё дрожали руки от напряжения. Она закрыла глаза, перебирая в памяти тренинги по успокоению, концентрации, самоконтролю; лекции, которые почитала на эту тему; заметки и статьи в журналах. В наполненной чернотой голове всплывали и тут же тонули цитаты, обрывки фраз, молодые и красивые лица женщин, которые даже близко не испытывали подобных чувств, потому что никто и никогда не ломал их идеальную жизнь с такой лёгкостью, как это сделал Денис.

— Это надо же быть такой дурой.

Она не плакала, хотя очень хотела. Может быть, забыла, как это вообще бывает? Как выдавить из себя слезы?

Вместо слёз выдавила из сигареты тонкий дымок. Закурила прямо в ванной комнате, хотя никогда раньше не позволяла себе подобного. Ну и пусть. Вытяжка под потолком старательно заметала следы преступления.

Сигарета помогла немного прийти в себя. Так всегда и бывает. Можно сосредоточиться.

Самый полезный тренер — жизнь. А жизнь подсказывает, что нужно тщательно всё обдумать.

Первая сигарета исчезла стремительно, едва не опалив кончики ногтей. Ната взялась за вторую, прекрасно отдавая себе отчёт в том, что делает. К чёрту спорт, диета, полезная пища. Не сегодня. Сегодня нужно, чтобы дым заполнил лёгкие, проник под черепную коробку и выдавил оттуда вязкие и тёмные мысли. Только так.

Зажав сигарету в уголке губ, Ната склонилась над телефоном. Задумалась на минуту, потом начала методично перебирать имена в записной книжке.

С кем Денис мог изменить?

Первое: с одной из девушек на его работе. Но там, честно говоря, не на кого смотреть. Ната проверяла.

Ленка слишком толстая, не в его вкусе (а какие губищи, ужас!). Катя и Валя замужем, потрёпанные детьми и жизнью, зачем они Денису? Есть еще Марта, худенькая, с сиськами, хихикает противно, но, в принципе, на личико ничего и вечно ищет себе богатого жениха. У Марты был один прокол — она хотела серьёзных отношений, а на женатых не смотрела. То есть Денису нужно было сильно постараться, чтобы её подцепить. А в этом плане Денис ленивый. Женатые мужики, как правило, всегда ленивые.

Второе: из круга общих знакомых. Признаться, близких друзей у них не было. Ната предпочитала узкий круг родственников — с ними приятнее и комфортнее. Денис же особо ни с кем не дружил, а те парни, с которыми общался, были либо холостыми, либо давно женатые. Их жён нет смысла рассматривать. Ната знала о них достаточно, чтобы понимать — не конкурентки. Жирные ляжки, вредные привычки, блестящие лбы и небритые подмышки. Загоны на загонах.

Третье…

— Я же идеальная жена, — пробормотала Ната, — Я же, чёрт возьми, лучшее, что могло ему достаться. Всё, что пожелает. Ни одного изъяна. Разве что блинчики по воскресеньям.

А если скандал с блинчиками — это только вершина айсберга? Вдруг Дениса раздражает что-то ещё? Вдруг то, что она считает идеальностью, на самом деле бесит его невероятно?

— Он бежит от меня к кому-то другому. Значит, это у меня жирные ляжки и небритые подмышки.

Мельком посмотрела в зеркало. Красивая, без изъянов, даже с растрепанными волосами и сигаретой во рту, с красными глазами и подрагивающей нижней губой. Красивая же, ну. Куда тебе другую, любимый муж?

Проблема была не в том, что Денис изменил, а в том, что предал её веру в супружество. Поэтому Ната докуривала вторую сигарету и никак не могла найти то «третье», ту зацепку, которая бы позволила вычислить сучку. Ведь таинственная «более лучшая» могла быть и в первых двух вариантах. Потому что Ната, как выяснилось, во многом ошибается.

Что если ему нравятся женщины за тридцать с двумя детьми и обвисшими грудями? Что если Денис заводится от разведёнок? Или вообще подцепил официантку в том самом кафе, куда заходил два раза на неделе?

Крючок.

Надо заглянуть в кафе. Посмотреть, расспросить. Или выждать.

Второй крючок.

Скопировать все женские имена из его записной книжки в телефоне и пробить по адресам.

Третий крючок.

Посмотреть переписки. Как делают ревнивые глупые женщины, боящиеся за своих мужей. Надо опуститься до их уровня. Это иногда помогает.

Четвёртый крючок, самый очевидный. Нужно съездить по адресу и посмотреть, к кому Денис бегает. Вот так, запросто, последить за мужем. Не зазорно.

Ната почувствовала зарождающийся азарт. Сигареты определенно помогали. Дым заполнял ванную комнату, вытяжка уже не справлялась.

А что, если поджечь тут всё, выйти из дома и наблюдать, как Денис исчезает в огне вместе со всеми воспоминаниями? Но нет, он может выбраться. А надо, чтобы наверняка. Как всегда, Ната не имела права на ошибку.

Много лет назад она рассчитала всё настолько удачно, что до сих пор никто не сомневается в том, что Вероника Подольская сгорела в подвале по неосторожности.

О, эта пухленькая недотрога. Живое воплощение комплексов и недостатков. Вечно улыбающаяся мразь. Ната заглянула в её кондитерскую, когда прочитала первые заметки о «невероятном успехе молодой предпринимательницы», села в уголке у окна, заказала капучино и кусок кремового торта. Это был божественный на вкус торт. Вероника крутилась у прилавка, обслуживая очередного клиента. У неё были брекеты на зубах. Бедняга, кто бы ей сказал, что дело не в брекетах, а в переедании и полнейшей безвкусице в одежде и макияже?

Ната доела торт и вернулась к прилавку, чтобы убедиться, что Вероника её помнит.

Вероника действительно её узнала, сверкнула брекетами, растягивая губы в чудовищной улыбке.

— Привет, лучшая девочка в кулинарном классе!

Какая жестокая ирония. Ната коротко кивнула:

— Привет, кремовый торт. Как успехи? Читала о тебе.

Не стала добавлять, что не просто читала, а собрала вырезки из всех журналов и газет, которые смогла найти. Впивалась глазами в строчки, чувствуя, как старые комплексы девятимесячных поварских курсов острыми иголками царапают кожу.

— Бизнес пошёл, сама не ожидала, — Вероника взмахнула руками. — Вот, уже шесть человек персонала. Скоро планирую открыть ещё одну точку на юге.

— Отсосала у кого-нибудь?

— Что? — улыбка не исчезла с её лица, но как-то слегка завяла.

— Первоначальный капитал же нужен. Это бизнес, тут без денег на старте никуда. Отсосала или подарили? Где взяла? — Ната говорила едва слышно, почти шёпотом, с удовольствием отмечая, как вспыхнул румянец на влажных щеках Вероники, как задрожала нижняя губа, как растерянно забегали глаза. Вероника стремительно превращалась в некрасивую прыщавую толстушку, какой была в две тысячи втором, на курсах. В ту самую, от которой отвратительно пахло потом и огуречным лосьоном.

— Хотя, вряд ли отсосала. — продолжила Ната. — Была бы я мужиком, не дала бы прикоснуться. Наверное, это всё твой кремовый торт. Поймала богатого толстяка, накормила его до отвала и вытащила деньги, пока он блевал в туалете. Да, это звучит правдоподобнее.

Вероника шевельнула плечом, будто была в чём-то виновата.

— Зачем ты так?

— Хочется. А разве нельзя?

Ната думала развернуться и уйти, предвкушая глубокое чувство удовлетворения до конца дня, но тут Вероника сказала:

— Наверное, ты просто понимаешь, что не всё решают деньги и поэтому завидуешь. Даже твой богатый папа не смог научить как следует выпекать торты, да?

Холодок пробежал у Наты по затылку. Вероника сказала слишком громко, и сидящие в помещение люди — человек пять или шесть — повернули головы в их сторону. Они видели изящную, модно одетую девушку. Внешне она была идеальна. Но оценивали её сейчас не по внешнему виду, а по словам Вероники. И это выглядело так, будто Нату только что макнули лицом в дерьмо.

— Можешь упрекать меня в чём угодно, — сказала Вероника. Щеки её сделались пунцовыми. — Но я точно знаю, что не насосала, не переспала и не украла, а сделала всё сама и честно. А ты… ты…

— Что я? — шепотом спросила Ната. — Ну же, скажи.

Выпиши себе смертный приговор.

— Все на курсах знали, что твой папа приплачивает, чтобы тебя хвалили. Если бы преподаватель не говорил лестные слова, ты бы перестала учиться, вот и всё. А готовила ты так себе. Мы все очень смеялись, когда у тебя вместо фри получилась просто нашинкованная мелкая картошка, будто ты собиралась готовить лапшу. Ну как можно испортить фри?

Вероника хохотнула грубым басом, и улыбка снова обнажила её дешёвые брекеты.

— У тебя ужасный характер. Ты выводила всех, выпендривалась и ничего — вообще ничего! — не стоила! Учитель тебя хвалил за самые ужасные блюда, но ты даже не понимала, насколько мерзко это выглядело со стороны… И вообще, Ната, не занимай очередь, пожалуйста, если ничего не будешь покупать.

Действительно, за спиной Наты уже собралось несколько человек. Место пользовалось популярностью.

Ната отошла сначала к столикам, потом направилась к стеклянной двери. Вышла на улицу, закурила. Мысли — сначала сгустившиеся и неразборчивые — сделались ясными.

Ната решила, что Веронику надо наказать.

Никто и никогда не смеет вот так запросто позорить Нату перед людьми. Среди посетителей могли бы те, кто знает её. И какие теперь пойдут слухи? Кто-нибудь что-нибудь напишет в интернете, и понесётся. О, Ната знает, как это бывает. Интернет, что сточная канава, куда сливаются самые гнусные, мерзкие, отвратительные и вонючие отходы реальной жизни. Всем плевать, какая она на самом деле. Судить будут по заметкам на форумах, в обсуждениях и тематических пабликах.

«Богатая девочка из-за своего хамства нарвалась на адекватного продавца»

«Ту самую тёлку помните? За неё папашка платил деньги, чтобы её хвалили!»

«Таким богатеньким недотрогам нужно быть в центре внимания. Даже за деньги! Какая же низкая у неё самооценка?»

На папу Ната не злилась. Папа хотел как лучше — он всегда делает так, как считает лучшим для всех. Если на тот момент он решил, что таким образом поддержит увлечение дочери, то почему бы и нет? В конце концов, Ната закончила курсы и научилась отлично готовить.

А вот Вероника серьёзно нарвалась. Если бы она заткнулась, всё было бы хорошо. Есть же такая поговорка про язык за зубами. Так нет же. Решила поиграть в мафию. Хорошо, посмотрим, что произойдёт, когда город заснёт…

Сначала у Наты не было чёткого плана. Она приезжала к кафе Вероники и наблюдала. Считала посетителей, пыталась систематизировать появление сотрудников на работе, отмечала время приездов различных доставок. Потом она проследила за Вероникой и выяснила, где та живёт, вплоть до подъезда и даже этажа.

Ей вдруг захотелось подкараулить Веронику где-нибудь и всадить ей нож под лопатку. Как в фильмах. А когда Вероника будет умирать, повернуть её лицом, вырвать брекеты (они ведь вырываются, да?) и затолкать их Веронике в глотку. Хорошая, в принципе, идея. Вряд ли бы кто заподозрил в убийстве девушку из богатого района, с которой Подольская не встречалась много лет.

На той же неделе Ната впервые сходила на тренинг, где миловидная женщина средних лет рассказывала о том, как справляться с проблемами из прошлого, которые отравляют настоящее.

«Перегрызите канат! — вещала женщина. — Якорь, зацепившийся за илистое дно вашей юности, не дает всплыть! Будьте белками, хищницами, сделайте так, чтобы прошлое больше не держало вас на дне!»

Золотые слова. Ната записала их в дневник и потом много раз вспоминала и цитировала.

Вероника Подольская была как раз тем самым якорем из прошлого. Из-за неё у Наты развился комплекс, разве не очевидно? Очень, очень большой комплекс. И от него следовало избавиться.

Решившись, Ната выбрала хороший кухонный нож, которым дома разделывала мясо. Завернула его в полотенце и возила с собой почти неделю. Острое желание воткнуть лезвие в жирное тело Вероники, почувствовать, как лопается кожа, рвутся мышцы — как курочку разделать! — преследовало Нату постоянно. Однажды вечером она приехала в район Вероники заранее, оставила машину в нескольких кварталах от дома и пошла к подъезду пешком. Нож лежал в кармане пальто. Была ранняя осень, утром всё ещё жарило солнце, а вечером теплоту стремительно слизывал ледяной ветер. Пальто подошло как нельзя кстати.

Ната прождала около сорока минут. Когда Вероника появилась из-за домов и направилась к подъезду, что-то в голове у Наты щёлкнуло. Она хотела сделать всё быстро, не сдержалась. Заторопилась, рванула к тропинке, чтобы оказаться за спиной у Вероники, а затем запнулась обо что-то и едва не упала. Ната взмахнула руками, как птица, ударилась коленкой об асфальт, содрала кожу.

К Нате подбежал незнакомец, помог встать, что-то лепетал. Ната нервно думала о том, что, в общем-то, едва не совершила самый глупый поступок в своей жизни. Вокруг же люди, случайные свидетели. Да и потом, откуда она знает, куда ударить, чтобы убить наверняка? Не подготовилась, не продумала, как малолетка какая-то. Так нельзя.

Нельзя, чтобы кто-то о чём-то заподозрил.

Она снова взялась за слежку. Умереть должна была не только Вероника. Должен быть исчезнуть её бизнес. Пусть новости о смерти будут последними гвоздями в крышку «талантливого предпринимателя и успешного кондитера».

Первые зацепки касалась заказов. Кондитерская была маленькая, выпечка производилась из готового сырья, которое Вероника заказывала на одном хлебной комбинате. Что-то приезжало уже готовое, что-то делали на месте в небольшой цеху в подвале под кафе. В подчинении у Вероники было три повара, которые готовили посменно. Ещё пекли на заказ, принимая запросы через сайт. При больших заказах кафе закрывалось на час раньше и в цех в подвале спускались все три повара и сама Вероника.

Это было важно, отметила Ната — Вероника оставалась после работы только при больших заказах. Всё остальное время она не занималась выпечкой и готовкой, а доверяла поварам.

Три раза в неделю из хлебного комбината приезжал курьер, привозил сырьё. Его встречал персонал на заднем дворе кафе, где находился чёрный вход. Разгрузка занимала минут двадцать, после чего курьер уезжал, а персонал (как правило, официанты) ещё некоторое время курили и болтали на улице.

После трёх недель наблюдений за разгрузками, Ната решила подойти к дверям чёрного входа. Она специально оделась «в простое» — то, что смогла найти в магазине, из самого дешёвого и безобразного, не бросающегося в глаза своей усредненностью. В таких одеждах (джинсы, белые кроссовки, толстовка и куртка красного цвета) ходили все девушки от пятнадцати и старше. Ещё Ната не помыла волосы, слегка их растрепала и надела дурацкие тёмные очки. Специально не красилась — и когда посмотрела на себя в зеркало, очень смеялась над внешним видом. Будто вместо Наты стояла, скажем, Лерка, у которой чувство вкуса отсутствовало напрочь.

И ведь ходят такие дурнушки по городу, воображают себе что-то…

Дверь чёрного входа в кафе находилась у тротуара, по которому туда-сюда сновали молодые дамы с колясками. Метрах в ста, если идти вглубь от дороги, начинались жилые кирпичные малоэтажки, а чуть дальше раскинулась детская площадка. Там по утрам было многолюдно и шумно. Где-то дальше, за домами, располагалась ещё и школа. Ната уже знала, что к часу дня тротуар оказывается забит галдящими школьниками, часть из которых как раз и оседала в кафе у Вероники. Сладкая нездоровая пища — это то, что обожают подростки. Прыщавые девочки тем более. Вероника потакала низменным желаниям таких же как она толстушек с брекетами.

Ната направилась к кафе как раз тогда, когда из-за детской площадки показались первые группы школьников. Они шли ей навстречу, галдели и шумели, создавали нужный отвлекающий фон. Дверь чёрного входа была распахнута, возле неё стоял грузовик хлебокомбината, и два паренька в белых халатах выгружали канистры, мешки и деревянные шпалеты с хлебными заготовками. Работы у них было много, на Нату никто не обратил внимания.

Она посмотрела за дверь, вглубь служебного помещения — разглядела кафельные стены, несколько металлических столов, дверь в зал и дверь, видимо, в подвал. Входная дверь интересовала её больше всего.

Замок не автоматический. Связка ключей торчала изнутри. Около двери лежал кирпич, которым почти наверняка время от времени подпирали дверь.

Ната сделала вид, что разговаривает по телефону, сошла с тропинки, обогнула грузовик и остановилась в нескольких метрах от двери. Возникло острое желание подойти прямо сейчас, взять ключи и сбежать.

Внезапный безумный план мести возник в её голове с невероятной чёткостью. Ната поняла, что надо сделать и как. Наверное, это было пресловутое чувство озарение, какое бывает у творческих людей. Ната всегда завидовала художникам или, скажем, писателям, за то, что у них в голове вот так запросто могут родиться яркие и удивительные образы.

Ната улыбнулась. Конечно же, именно ключи ей и нужны.

Она направилась к детской площадке и провела там минут тридцать, пока не уехал грузовик. Кто-то из персонала кафе покурил у двери чёрного входа и зашел внутрь. Ната проверила прогноз погоды на неделю. В пятницу ожидалось потепление до плюс пятнадцати. Ей должно было повезти именно в тот день.

Нате действительно повезло, и когда она много лет спустя прокручивала в голове события тех дней, то склонялась к мысли, что какой-то ангел хранитель помог совершить задуманное. Может так и бывает с творческими людьми? Может поэтому у гениальных художников или музыкантов получается совершить задуманное? Что-то приходит им на помощь. Что-то из глубин таинственного мироздания.

Как бы там ни было, в пятницу Ната отправилась к кафе с утра, чтобы успеть на первое прибытие грузовика с товаром. Погода действительно улучшилась, воздух прогрела до плюс семнадцати и стал удушливо влажным, как всегда и бывает поздней осенью в редкие жаркие дни. Хотелось стащить с себя куртку, убрать волосы в хвост и переобуться во что-то лёгкое. Прохожие вокруг думали так же — пальто и куртки сменились рубашками и пуловерами, сапоги — кроссовками и туфлями. Люди с радостью ловили последние тёплые дни перед наступлением долгих холодов.

Грузовик уже стоял у чёрного входа. Минут через десять его разгрузили. Два паренька из персонала кафе остались перекурить. Ната сидела на детской площадке, среди щебета детей и воркования матерей, и крутила в голове короткое: «Ну, давайте, давайте. Пусть мне повезёт!»

Один из пареньков бросил окурок на асфальт, придавил носком ботинка. Потом небрежно пододвинул кирпич между дверью и коробкой. Оба паренька зашли внутрь, а дверь осталась открытой примерно на двадцать сантиметров. Внутри производственной зоны должно быть жарко — погода на улице этому неплохо поспособствовала.

Ната вскочила со скамейки и заставила себя не бежать, но неторопливо идти по тропинке, будто девчонка из школы, погружённая в какие-то свои мысли. Сердце же торопилось, сердце выпрыгивало из груди.

Ната подошла к двери, осторожно заглянула внутрь. Там, в яркой белизне лампового света, что-то варилось на плите в большой кастрюле. Доносились голоса. Вытяжки тянули пар. Никого не было. Ключ на связке торчал изнутри в замочной скважине.

От волнения потемнело в глазах. Ната скользнула рукой внутрь, зажала ключи — чтобы не зазвенели — потянула на себя. Показалось, что ничего не получится. Заскрипит дверь, ключ застрянет или её кто-нибудь заметит… но ключ выскользнул из скважины, связка оказалась в руке. Ната сбивчивым шагом вернулась на тропинку, прижимая руки к животу — и вот теперь уже заторопилась. Времени у неё было немного. Через два квартала от кафе она приметила мастерскую по изготовлению ключей. Пришла туда, заказала дубликаты всей связки. Через сорок минут всё было готово. Дальше — дело техники. Она прошла по тропинке в сторону детской площадки, остановилась, чтобы завязать шнурки, а когда продолжила путь, связка ключей валялась в пыли около двери кафе.

Гениально, Ватсон.

Дрожь в коленках удалось унять еще через полчаса. Но это была радостная дрожь, долгожданная. Ната никогда не чувствовала ничего подобного. Хотелось проделать что-нибудь похожее ещё раз — ввязаться в какую-нибудь аферу, рискнуть… Впрочем, в этом её деле тоже пока ещё не наступила развязка.

В понедельник Ната сделала большой заказ на сайте кафе Вероники. Не мелочилась, заказала самое вкусное и дорогое. Два кремовых торта, двадцать слоек с яблоком, десять лимонных пирожков, десять шоколадных донатов, двадцать пять «фирменных эклеров ручной работы», три йогуртовых пирога и ещё что-то из мелочёвки, в максимальном объеме. Хотела внести предоплату, чтобы наверняка, но потом передумала — хотя в те годы даже не задумывалась о том, что могла бы оставить след в виде электронного платежа и своего имени. Опять удача? Возможно. Удача, как известно, помогает сильным.

В тот же день вечером Ната подъехала в район кафе Вероники. В машине у Наты лежали две пачки старых журналов, ещё не глянцевых, обильно пропитанных горючей смесью для жарки шашлыков. Журналы Ната выбирала тщательно, только самые ненужные или те, которыми можно было пожертвовать. Вишенка на кремовом торте: обложка журнала, где Вероника позирует за прилавком.

«Молодые предприниматели России. Как они меняют облик страны»

Толстушка с вечно сальными волосами — интересный облик, не правда ли?

Ната сидела в машине до наступления темноты, затем подъехала к жилым домам возле детского садика. По тропинке через площадку идти было минуты четыре.

Ещё через полчаса с детской площадки ушли последние дети с родителями. Сквер, окружённый домами, опустел. Ната взяла журналы — по пачке, плотно перетянутые бечёвкой, в каждую руку, и направилась к чёрному входу в кафе.

Она не торопилась. Приятный холодок разливался по затылку. Положила журналы у кирпича, сама обошла кафе, заглянула в тёмные витрины. Был виден пустой зал, а где-то в глубине, сквозь приоткрытую дверь, подмигивал бледный свет лампы.

Автомобиль Вероники — старенькая и местами потёртая «Мазда» стояла напротив кафе. Ната почувствовала острое желание что-нибудь сделать и с машиной тоже — поцарапать, выдрать к чертям боковое зеркало, разбить стекло… Но машина и так выглядела очень уж потрёпанной, её даже стало жалко. Ната вернулась обратно в проулок и занялась делом.

Она открыла дверь, заглянула внутрь. Подсобное помещение пустовало. Горели две лампы над плитой. Дверь в подвальный цех была открыта, оттуда лился свет и доносились приглушенные голоса. Что-то гудело и дребезжало. Кто-то засмеялся.

Ната бесшумно прошла внутрь, прикрыла за собой дверь.

Развязав журналы, она принялась раскладывать их везде, где огонь мог бы хорошо взяться.

Деревянные стулья, подоконники с занавесками, около щитка с проводкой, возле дверей, на стойке в зале, у столов для готовки, у занавесок.

Теперь откроем газ. Пусть будет. Небольшая утечка по невнимательности, ай-ай-ай.

Всё это действие заняло от силы минут пять.

Ната слышала голоса внизу. Слышала, как Вероника о чём-то рассказывает сквозь смех. Её смех подхватывали другие люди.

Может быть, толстуха вспоминает о том, как наехала на Нату? Это ведь смешной эпизод, да? Над этим ведь можно глумиться до конца жизни.

Когда журналы были распотрошены и разложены, Ната подошла к двери в подвальный цех. Осторожно её прикрыла, нажав на дверную ручку.

Несколько дней она ломала голову, как закрыть дверь. Не подпирать же её, в самом деле. Тогда на помощь пришёл интернет.

Да, в клоаке информации всегда можно отыскать что-то нужное. Интернет всасывал в себя всё без разбора, как мощный пылесос, чей хобот подсоединён к головам людей по всему свету. Просто нужно знать, где искать.

Вбиваешь в поиск: «Как заклинить дверь», и обнаруживаешь, что добрые незнакомцы охотно делятся информацией.

Быстро, нелегально, без затрат.

Хотите наказать шумного соседа? Беретесь за дверную ручку, медленно, но с нажимом опускаете её вниз до хруста. Не торопитесь, примените немного силы. Слышите? Это ломается защелка — язычок замка — и застревает между дверным полотном и коробкой. Дверь заклинивает, с обратной стороны её не открыть.

Ната услышала хруст и улыбнулась. Подёргала дверную ручку, проверила. Улыбка стала ещё шире.

Теперь у обитателей подвального цеха должна быть болгарка, чтобы выбраться оттуда.

А если повезёт, они обнаружат пожар тогда, когда будет уже поздно.

Ната ещё раз прошла по всему кафе, осматриваясь. Заметила за стойкой ключи от «Мазды», положила в карман. В помещении стало пованивать газом.

Вернувшись к двери чёрного входа, Ната достала зажигалку и ту самую обложку с фотографией Вероники. Ната обожала символизм.

Приоткрыв дверь, она выглянула наружу. Никого. Опять удача.

Подожгла обложку. Пламя схватилось быстро. Бросила листок на листки других журналов и закрыла дверь.

Через пять минут она уже сидела в своей машине через две улицы от кафе. Курила. Улыбалась.

Чувство было такое, будто Ната только что хорошенько помастурбировала.

Хотелось повторить. Когда-нибудь. В ближайшем будущем.

На следующее утро она первым делом залезла на сайты местных новостей и нашла несколько заметок о пожаре в кафе, где погибли три человека — два повара и хозяйка — молодая предпринимательница Вероника Подольская.

Ната старательно сохранила все заметки, а потом ещё несколько дней отслеживала все бумажные публикации, покупала их и складывала в своей журнальной комнате. Только бумага умеет хранить эмоции. Только перелистывая газеты и журналы, ощущая запах типографской краски и слыша шелест страниц, Ната могла воспроизвести по памяти все детали минувшей ночи.

Ещё через полторы недели она поехала на автобусе к сгоревшему кафе. Окна его были закрыты деревянными щитками, которые уже успели изрисовать граффити. Всё ещё едва уловимо пахло гарью. Стены вокруг окон и двери были сплошь в чёрных кляксах.

Ната подошла в старой «Мазде», забралась внутрь. В салоне пахло кремовым тортом. В бардачке валялись фантики от конфет и жвачки, буклеты разных мероприятий и кондитерских фабрик. А на заднем сиденье лежало осеннее пальто розового цвета.

Это была машина одинокой девчонки, увлеченной делом до мозга костей. Ната даже немного ей позавидовала. Да что там немного… Ната до сих пор была в ярости.

Она завела мотор и поехала, не думая о том, что будет, если её вдруг остановят.

Ехала долго, в небольшой загородный посёлок, где у папы была дача. Вокруг посёлка раскинулся жёлтый осенний лес. Кое-где вдоль дороги уже лежал снег.

На даче в это время года жил только сторож, старый узбек, плохо говоривший по-русски. Когда Ната въехала во двор, он вышел на крыльцо, озадаченно хмуря брови.

— Всё в порядке, это я, — буркнула Ната, выходя из салона. — А это моя новая подруга. Помой её, будь добр, и загони в гараж. А я потом подумаю, что с ней сделать. Не хочется расставаться. Столько всего пережили вместе.

…столько всего пережили вместе… знакомые слова из прошлого. Как отлично они ложатся на отношения с Денисом, да?

…Ната вертела в руках телефон, не решаясь выйти из ванной комнаты. Ей было противно и больно. Странное чувство — душевная боль. Наверное, так чувствуют себя люди, когда умирают их любимые животные.

Наверное, что-то подобное чувствуется, когда вынужден переехать из дома, где родился и вырос. Наверное, это даже не боль, а ощущение утраты чего-то, что было дорого.

Денис ведь тоже ей дорог. Она любила его.

Но имеет ли это значение сейчас? Мёртвых животных всё ровно хоронят, из квартиры детства придётся съезжать, а изменивших мужчин подвешивают за яйца.

Переживу.

Она вздохнула, пытаясь сконцентрироваться на собственных мыслях. Но в голову всё равно лезло другое.

Помнишь, как сидела в салоне чужого автомобиля, закрыв глаза, и наслаждалась ощущением власти?

Помнишь, как прокручивала в голове имена врагов, которых планировала убить следом за Вероникой? Всех до единого, включая интернет-троллей, хамливых продавцов и всех-всех-всех, кто посмеет косо посмотреть в её сторону?

Прекрасно помнишь…

«Мазду» она утопила в озере той же осенью. Отогнала по бездорожью в лес, свернула на знакомую колею, что вела к поляне для пикников, и за поляной остановилась у широкого болотистого озера. Оно почти заросло густой травой и камышом со всех сторон. Зеленели островки водорослей, кое-где шлёпали лягушки. В одном месте склон был чистым и покатым — тут летом спускались к воде, чтобы окунуться (вода, на самом деле, было неприлично грязная, пахла болотом, Ната брезговала даже подходить, но папа купался с удовольствием). Слева же склон резко поднимался вверх, становился крутым, опасным. Кое-где земля ссыпалась чуть ли не под ногами и большими комьями падала в воду. Ната подъехала туда, пробуксовывая колёсами рыхлую почву. Могла легко застрять, но, к счастью, не застряла, вырулила на рыхлую крутизну, где торчали ветки какого-то голого кустарника, потом поставила первую передачу, зажала газ куском кирпича и выскочила из машины.

«Мазда» взревела, будто предчувствовала гибель, взрыла траву, вильнула носом влево и сорвалась с обрыва вместе с кусками дёрна, шлепнулась в воду, рванула дальше, вглубь, поднимая со дна ил и грязь, скрылась под водой целиком. С полминуты был слышен глухой рёв, вода бурлила, будто вскипала, а потом всё вдруг резко стихло.

Сейчас в ванной комнате было так же тихо. Разве что в лесу гулял ветер, шевеля ветки деревьев, да где-то чирикала одинокая птица, не успевшая убраться на зимовку. А в ванной не было слышно ничего, кроме дыхания Наты.

Она вспомнила ощущение свежести и лёгкости, когда избавилась от автомобиля. Будто закрыла книгу, прочитав заветное слово «КОНЕЦ»

А Денис был другой книгой. Куда как более интересной и сложной. Но её Ната тоже, получается6 дочитала.

Сигаретный дым въедался в глаза. Ната всё же вышла из ванной комнаты, бесшумно проскользнула в спальную комнату, забралась на кресло с ногами и вскоре там и уснула.

Проснувшись в три часа ночи, она не сразу смогла понять, где находится. В голове плавали обрывки какого-то нелепого сна. В этом сне Денис лежал мертвый на кровати, а Ната почему-то лежала рядом и радовалась его смерти, как ребенок радуется возможности вырваться, наконец, гулять после долгих и нудных уроков.

Затекла шея, в левой икре что-то болезненно пульсировало. Ната продолжала сидеть в кресле, пока сон окончательно не выветрился из головы, уступив место ясным и чётким мыслям. Она всё вспомнила: телефон, маршруты, измена. И тут же, в бархатном полумраке ночи, приняла решение о том, что Денису придётся умереть. Рано или поздно.

Глава пятнадцатая

Родная старая квартира встретила тишиной.

Папа купил её десять лет назад. Вернее, мама уговорила его купить средней дочери хоть что-то, куда можно вернуться после психоневрологического диспансера. Однушка на юге, с окнами во двор — это всё, что ждало Леру после смерти дочери, нервного срыва и долгого, болезненного лечения. Впрочем, у многих людей и такого нет…

Она зажгла свет в коридоре, засуетилась, раздеваясь. Швырнула куртку в корзину для белья в ванной комнате, сразу же направилась на кухню. Ужасно хотелось кофе.

Промокла насквозь. Вода затекла за шиворот, ледяные капли скопились между лопаток и добрались до поясницы. Раздеться бы догола и бегом под горячий душ.

Включила чайник, прошла в комнату. Почему-то ожидала увидеть кого-нибудь — Пашку, Толика, кого-то ещё. На секунду нервно вздрогнула, ловя взглядом тени от штор. Но никого здесь не было. Кровать не заправлена, как и всегда, напоминая о ночи с Толиком, а в целом не изменилось вообще ничего.

Лера положила на стол розовый ноутбук, вытряхнула из пакета папки, которые прихватила из дома Бельгоцкой и только после этого отправилась под душ.

Разделась, потянулась к крану и вдруг замерла: на одной из пластмассовых полок стоял детский шампунь «без слёз», желтенький с изображением утёнка, плещущегося в ванной. Таким шампунем пользовалась Настя.

Откуда он здесь взялся?

Прошлое впилось коготками в горло. Лера вспомнила, какие у Насти были мягкие тонкие волосики, так и не успевшие как следует отрасти. Сколько раз пользовались этим шампунем? Три? Четыре? Всего-то несколько капель на крохотную головку, осторожно растереть, чтобы не надавить на мягкий родничок, затем смыть тёплой водой.

«Я пропускаю работу, — вдруг подумала Лера. — Пашка пропал. Ната хочет меня убить. Бельгоцкая лежит мёртвая в ванне со льдом. Настя, моя милая Настя, тоже мертва, и я до сих пор не помню, что случилось на следующий день после её похорон. Никто не расскажет, ответы только в моей голове»

Она огляделась, и на стиральной машинке увидела две игрушки — старую одноглазую куклу, которой играла ещё сама, и резинового пса — зубогрызку. Его купила мама на третий месяц, привезла лично, вместе с кипой других подарков.

— Что происходит? — пробормотала Лера. Пальцы сами собой поползли по лицу и впились в пульсирующие виски.

Она выпрыгнула из ванной комнаты в коридор, осмотрелась, пытаясь поймать детали, которые могла упустить до этого. На вешалке болтался крохотный розовый комбинезон. Настин. Около обувницы — резиновые сапожки, на вырост, их тоже купила мама, а Лера, после Настиной смерти, собрала все эти вещи и отвезла на дачу. Выбросить не хватило сил.

Она потянулась к телефону, а сама пошла в комнату. Знала, где смотреть, потому что знала все места Насти в этой квартире.

Один гудок, второй.

— Да, солнышко? — у мамы уставший голос, она в это время лежит на кровати и смотрит телевизор, пытаясь задремать.

— Мам, ты сегодня ко мне не приезжала?

— Доченька, я неделю уже из дома не выползаю. У меня цветы сгниют все скоро на заднем дворе…

— Мам, я серьёзно. Никакие вещи никто мне не передавал? Может Ната или Вика привозили?

— Какие вещи, солнышко? Я твоих сестер с похорон не видела. Кто ж маму просто так навестит, вспомнит…

Лера промолчала, сосредоточенно роясь в книжном шкафу и вытаскивая на свет детские книжки: «Моя первая азбука», «Тренируем пальчики», «От 0 до 6 месяцев: лучшие игры для малышей» и тому подобные. Пыльные, местами пожелтевшие и отсыревшие. С того света. Прямиком из могилы.

— Что случилось-то? — жалобно спросила мама. — У тебя снова… эти приступы?

— Ты до сих пор не выбросила вещи Насти?

— Вещи?.. — голос мамы стал ещё жалобнее. — Как я могла? Это же внучка моя единственная… Приходит ко мне… Смотрит… Этот её взгляд… Лежит ведь где-то, да? Никто не знает где. Как бы вспомнить, похоронить по-человечески…

Лера оборвала связь, в два прыжка оказалась у шкафа, распахнула дверцы. На неё что-то посыпалось. Пыльное, старое, влажное, мягкое. Настины игрушки, всё, что подарили на рождение, привозили в больницу. Плюшевый медведь, заяц, принцессы, драконы, тигр, большой желтый лев, потрёпанный пони.

Лера закричала. Игрушки сыпались на неё, сыпались, не думая прекращаться. Она шагнула назад, запнулась, упала, взмахнув руками. Удушливый запах сырости и дождя забился в ноздри, в горло.

— Мама! — отчетливо сказал детский голосок.

Какая-то игрушка. Или Настя. Выбралась из неизведанного заточения.

— Мама!

Лера смотрела на потолок, а с потолка на неё смотрела фотография Насти, кем-то туда приклеенная. Маленькие голубые глаза, круглое личико, красивая улыбка, первые зубки.

Где она сейчас? Куда спряталась?

Настя умерла у Леры на руках, в пять часов утра, в две тысячи восьмом году, седьмого апреля.

В доме было очень холодно, никто не включал отопление, а огонь в камне давно погас. Мама дремала на первом этаже, время от времени поднимаясь и предлагая свою помощь. Лера отказывалась, он чувствовала, что смерть была уже на пороге, не хотела пропустить момент, когда настанет время прощаться с дочерью.

В голове, забитой таблетками и алкоголем, в вязком тумане крутились разные мысли. Лера будто разговаривала сама с собой (в то время это был единственный способ сохранять какой-никакой разум).

Она говорила: Смерти не бывает. Есть переход из одного состояния в другое. Мы не расстаемся навсегда, моя радость. Увидимся ещё.

Говорила: Я не дам нам быть далеко друг от друга, слышишь?

Говорила: У меня больше нет никого на свете, кто был бы ближе. Это так невыносимо. Чудовищно. Я не могу отпустить тебя, слышишь?

Настя не слышала. В предрассветной серости она вздрогнула всем телом, напряглась и тут же расслабилась. Лера поняла — всё кончено. Она смотрела на крохотное личико и закрытые глазки, дотронулась до носа и до тонких детских губ, а после начала громко, до омерзения, до боли в горле.

В комнату вбежала перепуганная мама, забрала Настю, закричала тоже, но тут же побежала звонить врачам, папе, всем, кому могла дозвониться.

Лера не верила в смерть дочери. Эта мысль крепко засела в тот день и не давала успокоиться.

Лера уснула на полу детской. Просыпалась от шума и топота. Видела папу — грустного и молчаливого. Врачей. Кто-то теребил её за плечо, задавал вопросы. Сквозь усталую дрёму она не могла сообразить, почему все обращаются к её дочери в прошедшем времени. Она же здесь, в кроватке, с нами!

Засыпала снова. Вернее, проваливалась в иной мир, где всё было хорошо, но неправдоподобно. Приходила в себя. Сначала за обеденным столом — рядом сидела Вика и сбивчиво рассказывала о своём муже. Потом в папином автомобиле — из радио играл шансон, рядом прижалась мама, глаза у которой были влажные от слёз. Потом на кладбище, не веря и не понимая, что происходит. Какой странный маленький гробик. Запах сырой земли и табака. Сигарета в уголке губы. С двух сторон стоят Ната и Вика. Ната шепчет: «Ну хоть сейчас веди себя достойно!». Куда уж достойнее? Где Настя? Лера ведь обещала ей, что никогда не бросит. Они должны быть вместе! Вместе и навсегда!

Эта мысль не давала ей успокоиться.

В доме было пусто и непривычно тихо. Лера поднялась в детскую комнату, перерыла бельё, перевернула всё в кроватке, поискала в шкафах, под стульями, нигде не нашла дочь. Спустилась, в надежде застать Настю у стола, в детском стульчике. Не было её там. У камина сидел на корточках папа и забрасывал в огонь свежие поленья. В воздухе витал запах сырого дерева. Папа тяжело дышал, будто в горло ему попал пепел.

— Настю не видел? — спросила Лера, присаживаясь за стол.

По столу были рассыпаны кухонные ножи, валялся помидор, стопкой стояли грязные тарелки. В граненном стакане плавал кусок чёрного хлеба.

Папа обернулся, припечатал тяжелым взглядом.

— Приди в себя, — сказал он. — Отоспись, перестать, наконец, пить. И затуши сигарету. В этом доме курят на улице.

Она только сейчас обнаружила зажжённую сигарету в уголке губ, поднялась и неторопливо вышла на крыльцо.

Насти и там не было тоже.

Зато вдоль забора цвела белая сирень. Через дорогу, дальше, за забором дышал лес — свежие изумрудные листья трепетали на макушках деревьев. По голубому небу плыли кучевые облака, к дождю.

Несправедливо было, что всю эту красоту апреля Настя не может увидеть. Куда же она запропастилась, почему умерла?

Отвлекшись, Лера заметила, что сжимает в руке кухонный нож. Кто-то позвал её. Справа у крыльца стояла мама, плотно прижимающая кулаки к лицу, с выпученными страшными глазами, растрепанная, испуганная.

— Дочь, не надо! — сказала она. — Лерочка, милая, положи ножь, слышишь? Не нужно!

Она думала, что Лера себя порежет. Глупость несусветная. Впрочем, Лера не знала, зачем прихватила нож.

Сзади её обхватили руками, заломили кисть, заставляя разжать пальцы. Нож со звоном выпал на деревянные половицы. Папа прижал Леру к себе, пыхтел в ухо. Лера не сопротивлялась.

— Отпусти, мне нужно выспаться! — только и сказала она.

А сама вспомнила, куда делать Настя. Вспомнила, и решила, что дочери там не место.

В гробу холодно, тесно и темно.

…в первую очередь сорвала с потолка фотографию Насти, скомкала её и выбросила.

Собрала все игрушки в одну кучу, затолкала в мусорный мешок, не поленилась, вышла на улицу и выбросила в мусорный бак. По лицу хлестал холодный дождь. Лера огляделась, надеясь увидеть кого-нибудь — Нату, санитаров, кого-то, на ком можно было бы выместить страх и злость. Улица оказалась безлюдна.

В голове медленно проворачивались мысли. Обрывки воспоминаний то и дело выплывали на поверхность, похожие на засвеченные негативы, где сложно что-то разобрать. Она помнила запах апрельского леса, помнила, как орудовала лопатой, разрывая Настину могилу. В зубах у Леры тогда был нож, холодное лезвие противно елозило по губам.

Что было дальше, она не помнила. Следующее воспоминание: теплая постель в детской комнате на втором этаже, пробуждение, безумный папин взгляд. Он тряс её за плечи, словно хотел оторвать голову. Орал: «Где Настя? Куда ты дела Настю?». А она помнила только странное светлое чувство единения в душе. Как будто всё плохое осталось позади, и теперь им с дочерью больше нечего бояться.

Память всё же странная штука.

Лера вернулась в квартиру, закуталась в халат.

— Это всё Ната, — сказала громко и вслух. — Хочет довести меня до нервного срыва. Мелкая месть, ничего не скажешь.

Первым делом она проверила новостные каналы, но не обнаружила ни одной новости про смерть писательницы в «Эльдорадо». Возможно, все новости появятся утром, сейчас уже слишком поздно.

А ведь хороший может выйти скандал, особенно если полицейские обнаружат в доме Риммы Ивановны ещё и Нату. Как она выкрутится, интересно? Это тебе не игрушки в квартиру сестры подбрасывать.

Впрочем, мстить не хотелось. Хотелось, чтобы от Леры отстали раз и навсегда. Она размышляла, есть ли смысл звонить Толику? Тот наверняка не спит, примчится по первому же звонку — идеальный мужчина из прошлого. Но нужен ли он сейчас? Его неуемная энергия захлестнет мгновенно и направит все мысли и ощущения в другое русло, непродуктивное. А ей хотелось сосредоточиться на кое-чём важном…

Открыла первую попавшуюся папку с распечатками и начала читать.

Расшифровка разговора. Вечерний чай. Пятое сентября две тысячи восемнадцатого.

(Ната возбуждена и радостна, хотя скрывает это. Возможно, использовать для эпизода п.12.1 — на лицо расстройство (уточнить). Смесь эмоций, горки, психология. Иногда бормотала себе под нос, будто сама с собой. Обращалась к сестре. Пьет чай — успокаивается)

Римма Ивановна, радость моя, ну скажите, скажите, зачем я во всё это ввязалась? Одёрните меня, неправильно это или как-то… не по-человечески, что ли. Я должна прощать! Бог сказал, что надо прощать. Все хорошие люди говорят, что надо прощать! Так почему я веду себя, как монстр? Почему я всё ещё испытываю отвратительную скользкую ненависть к этому человеку? К ним обоим! (да, уважаемая моя г-жа Бельгоцкая, я до сих пор не знаю имени той потаскушки, что трахается с моим мужем, но мне пока и не интересно. Нужно сосредоточиться на Денисе. Дело делается хорошо, если не отвлекаться на что-то другое. Решу с Денисом, возьмусь за неизвестную стерву). Мне совершенно наплевать, что он там обо мне думает. Маски сорваны. Я для него тупая богатая блондинка. Ни за что меня не ценит. Все достижения — пшик. Представьте! Каждую ночь я ложусь в постель вместе с ним и думаю, как он обнимал какую-то другую женщину, как мял её, целовал, трахал. Простите за это слово, но оно отлично подходит, не правда ли? Он ведь не любит её, иначе бы давно ушёл. Или, думаете, он со мной из-за денег? Вряд ли. Денис и сам неплохо зарабатывает. Тогда зачем? Я задавала себе этот вопрос много раз. С тех самых пор, как узнала об этих его «пробежках». Нет ответа. Вы мне подскажете, милая моя Римма Ивановна? Сможете подсказать? У меня слоятся ногти от стресса. Я так не могу. Это вам не Подольская и даже не Викин муженёк. Тут близкий человек… Пишу вам, и думаю, что всё ведь уже запущено, винтики крутятся, и Денис рано или поздно умрёт. Возможно, через месяц, или через полгода. Я всё правильно делаю, и пути назад нет. Вы не осудите меня, я знаю. Вы желаете мне только добра, скажите, как вы умеете: «Так и надо, Ната, умница! Продолжай в том же духе!». Я знаю, спасибо! Но вы же должны одёрнуть меня, хотя бы для порядка, для чистоты совести…

Лера дочитала до конца первой страницы и поняла, что лист дрожит у неё в руке. Включенный на кухне чайник перешёл в затяжное шипение, потом резко стих. В квартире стало тихо.

В груди зародился зуд. Пройдёт несколько минут, и он расползётся по всему телу, доберётся до головы, заразить мысли и обрушит Леру в то состояние, к которому она была не готова. «Ревинол» пить нельзя, может случиться передозировка.

По-хорошему, ей бы сейчас лечь спать, а не нагнетать себя ещё больше. Но как преодолеть желание? Как побороть информационный голод, когда безумно хочется перечитать вообще всё, что лежит в папках?

А что, если такие же папки увидел Пашка и вычитал в них что-то такое, от чего его было надежнее убить, чем договариваться? Что-то про Подольскую или мужа Вики (как это там звали? Артем или Антон?).

И что значит фраза про Дениса, который в любом случае умрёт?..

Лера оглядела комнату, плохо соображая. Нужно поискать чистую флешку. Какую угодно флешку! Коробку забрал Пашка, но он ведь не мог забрать вообще всё…

Итак. Поискать сведения о Бельгоцкой. Вспомнить, как звали Викиного мужа. Накидать в файл выдержки из этих папок. Всё самое необходимое. Про одержимости. Про то, как молниеносно мечутся мысли в голове, когда сваливается неожиданно много информация. Как в старой игре, где шарик мечется по полю и вышибает очки. Что Ната хотела сделать с Денисом? Что она с ним в итоге сделала? И почему Римма Ивановна, называемая дорогой и любимой, лежит мертвая в ванной со льдом?

Как это найти в интернете? В нём ведь есть всё. Или не всё? Или есть только то, чему там положено находится — мир не стал свободнее или информативнее, чем двадцать лет назад. Он просто расширился до определённых — дозволенных — границ и застыл. А всё, что осталось за его пределами, надёжно укрыто от посторонних взглядов. Скелеты в шкафу. Чёрные дыры сознания. Листочки, спрятанные в папках на втором этаже дома с мертвецом. Также и Лера спрятала Настю, от посторонних глаз и интернета, от медиа пространства, которое растерзало бы её. Спрятала среди кленовых листьев и тишины, вдали от информации, что высушивает мозги. От суеты и бестолковости бытия. От шампуня, который «не щиплет глазки» и пугающих плюшевых игрушек. С ножом в зубах. От будущего, которого нет.

Лера заморгала, приходя в себя. Огляделась. Только что она была где-то в холодном и чёрном месте, а тут вдруг вернулась в квартиру, к книжным полкам, к хламу на полу, к плоскому телевизору и свету фонаря сквозь шторы. Где-то шумел дождь. Перед Лерой на кровати лежали раскрытые папки. Розовый ноутбук светился голубым экраном со строчкой пароля, который необходимо было ввести.

— Мне нужны лекарства, — сказала Лера вслух.

Ей ответила Лера из прошлого, бесстрашная и беззаботная. Она сказала: «Выпей пару таблеток «Ревинола». В лучшем случае не проснёшься завтра утром. В худшем — блеванёшь»

Хорошая идея. Прошлая Лера имела огромный опыт выживания.

9-е сентября 2019-го

Жаль, что вы умираете.

(Расшифровка, ха-ха, оставлю на память и буду перечитывать)

Мне правда жаль, Римма Ивановна, дорогая моя. Но вы сами виноваты.

Вдруг всё стало слишком сложно. Понимаете, ещё пару лет назад я была самой счастливой женщиной на свете. А теперь что? Как будто меня выстирали — старую вылинявшую вещь — и выжали до такого состояния, что затрещала рваными ранами и расползлась швами. Скажите, вы такое переживали? Наверняка, у вас ведь была долгая жизнь. Но теперь уже не скажете (грустное ха-ха-ха).

А у меня впервые.

Перечисляю: муж должен умереть, его любовница тоже (я пока не придумала как, но это дело времени), а вы УЖЕ умираете.

Как ощущения?

Диктофон включен, держу его в руках. Хороший у вас диктофон, цифровой, с функцией шумоподавления. Представляю, сколько вы успели записать. Все наши разговоры, верно? Можете не отвечать, я уже всё знаю. Ах вы старая мелкая стерва.

Люблю вас всё равно, хоть вы и использовали меня. Буду любить после вашей смерти. Может быть вас это утешит (смешок). Думаю, распечатать все ваши расшифровки, почитать их одну за другой, как будто это новый роман от известной в прошлом писательницы. Хотя, знаете, детские книги у вас всегда лучше получались.

Вы умираете у меня на глазах. Мне казалось, что смерть должна приходить к людям в тот момент, когда никого рядом нет. Ну, знаете, как к животным. Животные специально уходят умирать в одиночестве. Есть в этом какой-то глубокий смысл.

Ваше лицо тёмно-серое, будто вы обмазались мокрым пеплом. Простите, но это ужасное зрелище.

Вы сидели вот здесь, милая моя. На этом самом стуле в гостиной, около камина. А я ведь предлагала ранее перейти в спальную комнату, чтобы вы могли прилечь. Не захотели. Понимаю, вы никогда не пускали меня в спальную комнату. Это для вас священное место, Синяя Борода. Я прекрасно умею играть по правилам и отлично понимаю, зачем вы скрывали от меня ваш розовенький — о, такой девчачий! — ноутбук.

Вы хотели резко встать, это было видно. Стул опрокинулся, вы опёрлись о край стола, вытянулись в струнку — а из рта вдруг брызнула белая пена или слюна (мне не понять). Ваши глаза! Они словно выкатились из орбит, сделались красными, крутились туда-сюда. Ужасно, ужасно! Вы захрипели, застонали и вдруг упали вот так на пол. Даже что-то хрустнуло, но я сейчас не уверена, что тот звук был именно хрустом.

Вы умираете, милая моя. Страшно и абсурдно. В луже собственного чая. А я как раз объясняла вам детали убийства Дениса. О, Римма Ивановна, дорогая моя, я знаю, как вам было интересно. Вы, наверное, предвкушали, как выпроводите меня за забор, а сами сядете в спальной комнате и терпеливо, всю бессонную ночь, будете расшифровывать мой монолог, преобразуя его в новую главу. Жаль спутывать ваши планы.

Кстати, пока вы ещё слышите меня (слышите, да?): технически, Дениса я не убиваю. Понимаю, что вы уже теперь никогда не узнаете подробности, но — поверьте! — я просто корректирую его смерть. Терпеливо, заметьте, и уже давно без всякой злости. Денис и так фактически мёртв. При его-то диагнозе.

Мне бы самую малость хотелось, чтобы вы дожили до того счастливого мгновения, когда я вновь стану свободной и идеальной — простите за это слово! — в своём женственном вакууме существования, но выхода не было, поймите.

Я знаю ваш самый главный секрет, милая моя. Вы мечтали, чтобы ваша «взрослая» книга стала такой же популярной, как и детские. Все эти «Мальчик над городом», «Рисковый Костя Косточкин» — крутые мальчишеские сказки, но! — всего лишь сказки. А вам хотелось попасть в мир большой литературы.

За мой счёт (ай-ай-ай).

Один хороший тренер по личностному росту говорил, что гармонии в жизни можно достичь только в одиночестве, наедине с самим собой. Другие люди отвлекают, не дают погрузиться в глубины сознания, сосредоточиться на внутреннем «я». Именно поэтому йога так популярна среди семейных людей или тех, кто слишком много общается или имеет сотни друзей. Человек подсознательно ищет тишину внутри. Понимаете, о чём я?

Вы теперь тоже внутри своего собственного я. Можете размышлять об ошибках, которые совершили.

Не верю в бога. Верю в то, что человек уходит в нирвану собственных мыслей, образов и ощущений. Достигает после смерти высшего пика уединения с самим собой. Обращается в кокон информации (а эту крутую фразу я услышала на бизнес-тренинге два месяца назад! Золотые слова, согласитесь).

Я верю, что вы, милая моя, хорошая и всё понимающая Римма Ивановна, будете счастливы после смерти. У вас там, наверное, полно ваших образов из книг. Особенно детских. Парень из подворотни. Танцующая тень. Девочка и её говорящая ладошка. Я помню всех их…

Вы же были прекрасны в детской литературе. Ваши «взрослые» вещи я не понимала, хоть и прочитала их все.

Теперь ведь можно вам об этом сказать, да? Перед смертью нет тайн, а мне не очень нравилось вас обманывать. Считайте, что это не моя идея. Я вас всё ещё сильно люблю, несмотря ни на что.

Вы были талантливы при общении с детьми. Да что там — гениальны! Но умные глубокие вещи не для вас. Зря вы туда сунулись. Вы искренний человек, до глубины души — дети это ценят! А взрослых нужно обманывать. Мир вокруг построен из лжи. Если хотите, я додумалась до этого сама, лет в четырнадцать. Именно тогда развеялся счастливый миф детства о том, что нужно быть честным, и тогда всё получится. Фигушки. Во взрослой жизни никто не любит правды, всем нужна ложь. Причём это всегда индивидуальная, особая ложь, для каждого человека она своя, чтобы он жил в собственном мирке и никогда из него не вылезал.

Так вот, вы не умели правдоподобно лгать. Ваши «взрослые» книги такие же наивные и искренние, как и книги для детей. У вас даже серийный убийца в «Сломленной чести» вышел похожим на советского мальчика-пионера с горящим взором и вот этим вот всем. Зачем вам нужно было лезть во взрослую литературу, милая моя Римма Ивановна? Только время потратили и умерли не так, как хотели…

Мысли о ваших книгах увели меня от тяжёлого осознания реальности. А вот теперь посмотрела на вас и снова вспомнила. Ваша смерть… такая ненужная…

Давайте честно, хорошо?

Вы ведь не знали, что я прихожу к вам время от времени, когда вас нет дома.

Пользуюсь вашим компьютером на первом этаже.

Захожу под вашей учёткой и ищу нужную мне информацию. Этот поиск, скажем так, не совсем то, что я бы хотела оставлять на своём компьютере в истории браузера.

Ещё я пользовалась ваши адресом для заказа некоторых вещей. Исключительно в добрых целях. Вы ведь тоже недолюбливали Дениса. Как человека и как персонажа.

И ещё мне нужен был ваш городской телефон. У меня дома такой реликвии нет, а ваш отлично подходит для анонимных звонков.

Простите.

Иногда я приходила к вам, чтобы просто побыть в другом мире. Ваш дом — это моя йога и нирвана. Я переодевалась в ваши одежды, которые пахнут стариной, пылью, советскими временами и вашей молодостью. Я разыскала у вас в шкафах на первом этаже множество вещей из того века, из времени, когда вам было двадцать или тридцать лет. Это так мило! Платья, сапожки, блузки, рубашки, юбки, туфельки! Одевалась, бродила по комнатам, представляла, что я и есть знаменитая детская писательница, или даже — что я девочка из прошлого, прилетевшая в будущее.

Я лежала на ваших диванах, иногда засыпала. Один раз принимала ванну, хотя знала, что вы можете скоро приехать со своего литературного семинара или куда вы там ездили пару месяцев назад?

Отдыхаю здесь душой и телом. В бесконечных разговорах с вами я могу быть искренней. А без вас, в пустом вашем доме, вдобавок ощущаю невероятную лёгкость. Мне кажется, что проблемы решаться сами собой, что я снова становлюсь тем самым идеальным человеком, каким должна быть для окружающих. Мир жесток, он требует обмана, а я играю по его правилам. И только в вашем доме я шлю правила к чёрту и становлюсь самой собой. Той самой девочкой, которая пекла кремовые пироги и не знала, что все вокруг её обманывают.

Поэтому, милая моя, любимая Римма Ивановна, я не хочу покидать этот дом.

Есть кое-какая идея.

Поймите меня правильно, если вызвать полицию, вылезут разные неудобные вопросы. Например, почему я не вызвала её сразу, а спустя несколько часов? И ещё — что такого было в вашем чае?.. Очень, очень неудобные вопросы.

Вы ещё живы?

Вижу пузырьки воздуха, вспухающие из пены на ваших губах. Дышите, милая моя. Глаза бегают под веками. Слышите меня?

Дом опечатают, появятся какие-нибудь дальние родственники, о вас напишут в интернете, сюда будут приезжать журналисты, и я уже больше никогда не смогу зайти внутрь и почувствовать себя воздушным шариком, наполненный счастьем. Я ведь выжатая тряпка, помните? Мне нужен покой.

Я никому не скажу, что вы умерли. По крайней мере какое-то время. Неопределённое. Например, пока не умрёт Денис. Или эта его шлюха. Или пока всё вокруг не станет вновь стабильным, радостным и просто по-человечески простым.

У меня есть лёд, а у вас есть ванная. Читала об этом в какой-то книге. До похорон вы сохранитесь в прекраснейшием виде, моя милая. Я умою вас, оботру, сделаю так, чтобы вы выглядели ещё лучше, чем за пару минут до смерти. Буду менять лёд. Ухаживать. Вы — мой лучший цветок жизни, Римма Ивановна. А я здесь — наивная девочка из прошлого. Как же мне её не хватает…

Разве я могу отпустить вас, не попрощавшись? Но прощаться рано. Съезжу за льдом, а потом спущусь на первый этаж (раз уж вы теперь всё знаете) и позволю себе побыть счастливой.

Самую малость.

Часть четвёртая

Глава шестнадцатая

Толик позвонил в половине девятого.

Вернее, сначала звонила мама, как обычно, в начале седьмого утра, но Лера не слышала звонка, потому что незадолго до этого провалилась в какой-то чёрный, вязкий сон, похожий на выгребную яму, из которого отвратительно пахло.

Это была вонь откровений Наты, которые лились со страниц расшифровок.

Истории из её прошлого. Рассуждения о настоящем. Обсуждение личной жизни с Денисом и маниакальное, детальное описание того, как она хочет избавиться от своего мужа.

Лера жадно пожирала глазами слова, написанные аккуратным почерком, но не находила самого главного — доказательств. В конце концов, Ната могла писать что угодно, но далеко не факт, что она воплотила эти фантазии в жизнь. Ни одного ответа на вопрос — как именно Денис умер.

Лера не сомневалась, что ответ мог быть в других расшифровках, которые остались в доме Риммы Ивановны или у самой Наты. Возможно, распечатки найдут полицейские, но новостей о смерти писательницы не было ни в два часа ночи, ни в четыре утра. Оставалось только ждать.

Сама Лера уснула около пяти. Это сработал «Ревинол» — третью таблетку она проглотила ночью. Иначе бы не смогла ни закрыть глаз, ни оторваться от чтения. Плавали, знаем. Но сейчас организму и мозгу требовалась перезагрузка. Нужно трезво мыслить. Нужно двигаться дальше.

А разбудил её Толик.

— Ты вообще где? — спросил он хмуро. Видимо, тоже не выспался.

Лера представила, что Толик сидит в своём кабинете на кожаном кресле перед ноутбуком. Неловко отметила про себя, что сейчас ей не хочется ехать туда, не хочется снова ввязываться в долгую историю с выпивкой и сексом. Несколько последних дней с Толиком были похожи на прыжок с парашютом. Сегодня ночью она приземлилась, и слава богу, что не переломала ноги.

И больше прыгать не нужно, слышишь?

— Я спала, — ответила Лера коротко. — Только проснулась…

— Тогда прости, конечно, но у тебя, кажется, провалы в памяти опять начались. Мы же договаривались, что в десять встречаемся.

— Встречаемся?

Лера из прошлого, всё ещё пьяная и радостная, пронеслась вихрем внутри головы, освежила события последних ночей. Точно. Договаривались. Обрывки бесед всплыли в памяти.

— Я обещал сделать подарок, — произнёс Толик. Голос его всё ещё был хмурый, далёкий. — Если забыла, напоминаю: мы общались на тему фотосессии. Хорошие интересные фотографии новой Леры. Тебе для портфолио.

— Портфолио? — этого она точно не помнила.

— Дорогая моя. Я же рассказывал. У меня теперь агентство. Тебя нужно сфотографировать. Мои люди всё сделают в чистом виде. Продадим твой образ, будет зарабатывать деньги. Тебе ведь нужны деньги.

Эхо пьяных разговоров металось внутри головы.

— Я не очень хочу, наверное… — слабо возразила Лера, хотя понимала, что уже не отвертится. После того, как сбилась со счёта от занятий сексом с Толиком, не отвертится. Сколько всего навалилось-то… — Я занята сегодня весь день. Может, перенесём?

— Ага. И потом я не увижу тебя ещё семь лет? Ты, это самое, не ленись. Жду хотя бы к одиннадцати, адрес сброшу. Наведи марафет и приезжай в лучшем виде.

Он положил трубку, отрезав возможность ещё немного посопротивляться. Впрочем, Лера уже понимала, что поехать придётся. Хотя бы для того, чтобы объясниться с Толиком по-человечески и покончить, наконец, с прошлым. Ну или нырнуть в него снова, потому что так тоже может запросто произойти.

Она приняла душ и немного пришла в себя. Пока готовила завтрак (омлет и гренки) проверила новостную ленту и снова не нашла ничего про смерть Бельгоцкой.

А если полиция не приезжала? Или Ната каким-то образом всё с ними уладила?

Позвонила маме, выяснила, что у мамы всё хорошо, листья в саду желтеют, траву она повыдёргивала и подожгла, закрутки расставила в подвале, и вообще мама скучает, когда же ты, наконец, непутёвая приедешь.

— Скоро, обязательно! — пообещала Лера.

Она действительно собиралась, но не знала когда. В жизни сейчас всё было очень неопределенно.

Толик сбросил адрес — двадцать минут езды на автобусе, район возле кинотеатра. Сообщение было наполнено смайликами и сердечками. При взгляде на них Лера испытала неловкость и даже стыд. Во что она снова умудрилась ввязаться? Подумать только, несколько лет жила себе тихо, не вылезала из конуры уюта и тишины, работала ночами, отсыпалась днями, никого не трогала — а тут вдруг обнаружила себя то в постели с одним любовником, то в квартире с другим…

Люди не меняются, подумала она, время проходит, мир становится другим, но люди внутри этого мира остаются прежними.

Она хотела поехать на такси, но всё же отправилась к автобусу. Денег было не так уж много. Лера отстранённо подумала о полутёмных коридорах рабочего склада, о его тишине и прохладе — и ей не хотелось больше туда возвращаться. По крайней мере, не в ближайшее время. Новый темп жизни требовал чего-то другого, дневного, быстрого. Возможно, это скоро пройдёт, но не сейчас.

Пока ехала по адресу, еще раз позвонила маме, потому что не могла отделаться от мыслей про обман. У мамы ничего не изменилось за пару часов (по новостям снова о войне, какие-то выборы, кто-то не прав, сон приснился про квартиру, где жили всей семьёй, давно ещё, а ты главное отдыхай, доченька). Потом позвонила на работу, договорилась ещё о двух днях выходных. Начальница, баба Валя, поворчала для вида, но отпустила. Отпуск за свой счёт — почему бы и не отпустить?

Через десять минут Лера выскочила на нужной остановке, свернула с проспекта в лабиринты домов. Район был старый, застроенный «хрущёвками», причём самыми дешевыми, панельными. Где-то из распахнутых окон играла музыка. На детской площадке в песочнице ковырялись дети. На лавочках у подъездов почти везде сидели либо старушки, либо мужички сомнительного вида. Каждый решил использовать редкий солнечный день по-своему.

Погружённая в мысли, свернула за угол продовольственного магазина, сверилась с адресом. Через дорогу на первом этаже дома находился салон красоты «Эльвира», а слева от него под козырьком убегали вниз ступеньки. Какая-то креативная студия, дешевая вывеска, которая должна светиться по ночам. Похоже, сюда.

Лера сбежала вниз, упёрлась в железную дверь, дёрнула, постучала.

Щелкнула задвижка, дверь приоткрылась, и за дверью оказался Толик — как обычно в чёрном костюме, в чёрных же очках, с влажными и зачёсанными назад волосами. От Толика приятно пахло, Лера вспомнила этот запах, как соскребала его два дня назад под душем.

А жизнь-то всё усложняется и усложняется.

— Заходи. — Толик взял её под локоть, помог пройти и аккуратно закрыл дверь.

Лера увидела широкий холл, ярко освещенный, с парой стульев, с деревянной стойкой регистрации, с зеркалом и каким-то лохматым растением в горшке у стены. За стойкой никого не было. Слева находились две двери, одна из которых, судя по рисунку — туалет.

— Я тебе кое-что хочу сказать. — начал Толик, разворачивая Леру к себе.

Она вдруг увидела, что он кусает губы. Уже искусал в кровь. И ещё у Толика почему-то дрожали руки.

В холле было тихо, из-за дверей тоже не доносилось звуков. Только где-то далеко тикали часы.

— Ничего против тебя не имею, — заговорил Толик быстро, выплёвывая слова, будто пули из автомата. — Ты хорошая девушка. Тогда, много лет назад, ты мне действительно нравилась. И сейчас, в принципе… Мало что изменилось в этом плане. Я переживал очень из-за тебя, волновался. Ты мне очень близка была, понимаешь? Начало бизнеса, топовая модель… Жизнь течёт, всё течёт, мы не молодеем, интересы меняются… И когда мне сказали, что тебя приведут… Когда мне сказали, что надо сделать, я, ну, знаешь, долго думал. Это тяжелое решение. Я бы никогда так не поступил в другой ситуации. Но меня прижали, понимаешь? Хорошо так прижали, и уже выбора не было. Только соглашаться. Бизнес есть бизнес, а жизнь — это жизнь. Всем жить хочется так, как они достойны. Ни больше, ни меньше. Я или всё потеряю, или сделаю, как она говорит.

— Что происходит? — спросила Лера.

В голове медленно прокрутилось эхо его фразы: «Она говорит»

— Короче, Лерчик, слушай, мой тебе совет, житейский, — продолжал бормотать Толик, ставший вдруг похожим на провинившегося пса. — Сразу уезжай из города. Слышишь? Сразу! Они тебя будут ломать, чтобы ты ещё пришла, припугнут хорошенько, ты на всё согласись, но как только выберешься отсюда — покупай билет на самолёт и вали куда-нибудь во Владивосток, подальше, чтобы она не достала. Я тебе на карточку денег закину. Сколько надо закину, это моё прощение, хорошо? Это то, что я могу сделать. Деньги на карточку. Это всё. Больше никак.

Он хотел сказать что-то ещё, но в этот момент в дверь постучали. Раз, второй. Толик дёрнулся. Рот его скривился.

— Открыто, — выдавил.

Дверь отворилась, в холл вальяжно ввалились четверо мужчин. Одетые не по погоде — кто в футболке с обрезанными рукавами, кто в шортах. Один в балахоне и в ярко-красных кроссовках. Шея и запястья у него были в татуировках. Посмотрел на Леру сверху вниз, ухмыльнулся, протянул Толику раскрытую ладонь и сказал весело:

— Красавчик.

На вид ему лет тридцать пять. Нос когда-то был сломан, с горбинкой. На подбородке шрам. Лера таких определяла за километр, выработался нюх.

Толик повернулся к Лере; ссутулился, убрал руки в карманы, шевельнул плечом и исчез за дверью. Лера рванулась следом, но два мужика схватили её за руки, оттеснили к стойке регистрации.

Дверь за Толиком закрылась, засов с резким лязгом вошёл в паз.

Лера открыла было рот, чтобы закричать, но потная ладонь крепко надавила ей на губы, сжала челюсти.

— Не дёргайся, ну! — сказали на ухо.

В поясницу упёрлось что-то твёрдое и острое, разорвав ткань куртки. Две руки сжали плечи, подтолкнули.

Леру протащили за ещё одну дверь, где оказался коридор с ковром на полу, как в гостинице, и несколько дверей вдоль, чуть дальше тупик вместо окна, а под потолком густой жёлтый свет. Лера пихалась локтями, брыкалась, выкручивала кисти рук, попыталась укусить ладонь, нащупала зубами мягкий скользкий палец, но мужик вовремя одёрнул руку и что есть силы ударил Леру в челюсть. Хрустнул зуб, боль отразилась от скулы, ударила в ухо, пробежала мурашками по затылку.

— Без синяков, нам ещё работать с ней, — равнодушно сказал кто-то из-за спины.

Она вспомнила санитаров в психушке, которые пару раз успокаивали её во время ломки. Тоже без синяков, но болезненно, по процедуре.

Леру втащили в комнату, швырнули к широкой расстеленной кровати, которая стояла в центре. Лера не удержалась, упала на колени, тут же попыталась вскочить, но получилось неловко, скользнула ногтями по изголовью кровати и упала снова. На коричневый ковёр упало несколько капель крови.

— Меня будут искать! — пробормотала Лера, поворачиваясь.

Четверо мужиков рассыпались по комнате. Один стало разматывать шнуры, подключал удлинители к розеткам. Второй включал разложенные на столе видеокамеры — их было три штуки, одна большая, профессиональная, и две гоу-про. Третий мужик взял пульт от большого плазменного телевизора, висящего на стене. Лера заметила, что в комнате нет окон. Тут, должно быть, и звукоизоляция отменная, можно не кричать.

Она была раньше в таких местах. Зашкварные порно студии для любителей. Толик арендовал дешевые полуподвалы по всему городу.

— Меня будут искать! — повторила Лера и растёрла кровь по подбородку. Заныл выбитый зуб, хотелось коснуться его кончиком языка.

— Кому ты нужна? — спросил мужик в кроссовках. — Кто у тебя есть? Друзья? Родственники?

— Парень есть! — пробормотала Лера. Голос сбился на детский лепет.

— Тот, который только что ушёл отсюда? Отличный парень, да. В штаны наложил, едва мы появились. У него долгов на двадцать мультов, плюс кредиты, плюс клуб его в залоге уже третий год. Нам даже не пришлось с ним общаться. Телефончик передали, он послушал, обделался и на всё согласился. Раздевайся.

— Что?

Мужик ткнул пальцев в блузку.

— Раздевайся, говорю, — повторил он негромко, ощупывая Леру взглядом. — Давай без уговоров, хорошо? Спокойно разденься, сбегай потом помойся, вон, душ слева. Возвращайся и сразу на кроватку. Делаешь всё, что говорит Славик, мы быстренько отснимем материал, и гуляй на недельку без проблем. Часа на полтора работы, не больше.

— Что?

Мужик лениво и даже небрежно ударил Леру по щеке ладонью, а затем ухватил за ворот блузки, рванул, с хрустом вырывая пуговицы и ткань.

— Я ж рассказываю, сделаешь всё, как надо, уйдёшь красивой! — сказал он.

В этот момент заработал плазменный телевизор на стене.

— О, мои любимые моменты! — сказал мужик. — Вчера пересматривал на ночь, готовился. Сейчас без предварительной подготовки никуда.

Лера развернулась и увидела на экране кровать, а на кровати — ноутбук, наушники, шнуры, телефон… и два обнажённых вспотевших тела, занимающихся сексом. Увидела себя почти десятилетней давности с фиолетовыми кругами под глазами, с поплывшим макияжем, с накрашенными яркой помадой губами. Лера с экрана вздыхала, стонала, охала. Лера с экрана царапала спину безымянного мужчины, закидывала ноги на его ритмично двигающийся зад. Лера с экрана то и дело бросала взгляд в камеру, подмигивала, облизывала губы, заигрывая с невидимыми зрителями. А за пределами камеры раздавались звонкие переливы падающих токенов.

Где-то за камерой в то время сидел Толик, бизнес-партнер, придумавший, как монетизировать Лерину сексуальную зависимость. Он и раньше относился к ней, как к вещи, а сейчас и подавно. Какая же она всегда была дура!

Лера из прошлого внутри головы встрепенулась и вновь, как раньше, поползла по затылку, впиваясь острыми ноготками в нервы.

— Нравится? — спросил мужик в кроссовках, легонько подпихивая Леру в плечо. — Нам тоже понравилось. Хотим проверить, остался ли у тебя порох в пороховницах. Ты не бойся, извращаться не будем, мы не из этих. Повторим быстренько то, что ты и так проделывала много раз. Идёт?

Мужик с пультом перемотал несколько эпизодов — и вдруг на экране появился Толик. Он стоял в комнате своей квартиры, обнажённый по пояс. Настраивал камеру. На кровати за его спиной лежала, раскинув руки, Лера — нынешняя Лера! — обнажённая и пьяная.

— О, господи! — прошептала она.

Лера из прошлого обрадованно оскалилась. Ей нравилось. Она жаждала продолжения.

Воспоминания позавчерашней ночи наслоились на изображение с экрана, выскочили из пьяных обрывков, которые удалось зафиксировать тогда.

Подмигивание красной лампочки записи.

Толик сейчас положит руки ей на спину, проведет пальцами между лопаток, собирая капельки пота, шепнёт в ухо: «Как же я соскучился». А она перевернётся и прошепчет в ответ: «Давай, красавчик, не останавливайся!»

А потом… а потом…

Тяжелая ладонь шлёпнула её по разбитой губе.

— У нас мало времени, — сказал мужик в кроссовках. — Не залипай.

В голове зашумело. Мир перестал быть реальным, он превратился в порнофильм с яркими цветами, повышенной резкостью, нарочито глупыми диалогами и абсурдной ситуацией. Вся жизнь, по сути, была порнофильмом. Ничего не закончилось после лечения и долгих лет балансирования по краю обыденности. Просто кто-то невидимый, всевластный проматывал плёнку в поисках нового, самого крутого эпизода. И вот нашёл.

Каково, а?

— Меня будут искать… — произнесла Лера. Слова звучали глухо, как сквозь вату.

«Пусть ищут! — взвизгнула Лера из прошлого. — Разве ты не этого хотела? Оглянись! За последнюю неделю ты вернула себе прошлую жизнь! И разве она тебе не понравилась? Клуб, посиделки с сестрой, флешки, ощущение жизни, понимаешь? Жизни! Вернись! Оторвись! Насладись!»

Мужики уже разделись до трусов. Вообще, это были даже не мужики, а парни, лет по двадцать пять, не больше. Накачанные, красивые, загорелые.

«С такими заниматься сексом — удовольствие!»

О чём ты думаешь?

С экрана на неё смотрела прошлая Лера. Она щурилась от удовольствия и стонала. Снова промотали на десять с хвостиком лет назад. Как же было хорошо тогда, да?

Настоящая Лера осторожно поднялась, ощупывая взглядом комнату.

Если ей удастся вырваться, она сбежит из города сразу же, в этот же день. На чём угодно. На вертолёте, поезде, на попутках или даже пешком. Сбросит эту жизнь, как старую одежду.

Но вдруг ей сейчас понравится?

Нравилось же раньше?

Это такой кайф — заниматься сексом с крутыми парнями, зная, что на тебя смотрят сотни или даже тысячи человек. На тебя дрочат. Тебя боготворят. Ищут твоё имя в интернете. Разве не этого она хотела? Всем назло.

Лера из телевизора выгнула спину и громко застонала.

Лера из настоящего пошла в ванную комнату, ощущая, как мир пошатывается, слепнет и глохнет вместе с ней.

Надо пережить. И бежать. Забыть. И бежать. Вырваться. И бежать.

Если только чей-нибудь член не прорвёт иллюзию хорошей жизни и не вернёт Леру в прошлое, где ей безусловно нравилось. Недолго — но нравилось!

Ты ведь этого хотела?

В ванной она ощупала зелёные кафельные стены, ощущая влажность подушечками пальцев. Взяла безопасную бритву, засунула в карман. Взвесила шансы проткнуть кому-нибудь глаз зубной щёткой. Смирилась. Вымыла лицо холодной водой, стирая кровь с губ. Два зуба болели. Один едва держался — Лера вырвала его с глухих хрустом, раздавшимся внутри головы. Острый укол боли отдался в левом глазу и немного привёл в чувство. Комок крови шлёпнулся в раковину. Лера улыбнулась собственному отражению. Зуб будет виден в кадре, отлично. Она постарается улыбаться на камеру как можно чаще. Естественный протест, раз уж ничего больше не остаётся.

А ещё она решила, что не сбежит из города сразу. Сначала найдёт Нату и вышибет из неё дурь. Избавит сестрицу от идеальности. Окунёт в ванну со льдом.

Зуб Лера тоже убрала в карман и вышла в комнату.

— Я же сказал — раздевайся, — скривился мужик. — Тянешь время, красавица. Где запал, где страсть, а?

Двое уже избавились от трусов и теперь расслабленно теребили члены, разогреваясь. Четвёртый мужик развесил камеры go pro на спинке кровати, а большую камеру положил на плечо.

С экрана телевизора улыбался вспотевший пьяный Толик, завязывающий Лерины запястья шнурком usb.

«Сама напросилась — подумала Лера отстранённо. — Кого теперь винить?»

И сразу другая мысль, неожиданно резкая: вдруг она всё ещё в прошлом? Вдруг под таблетками записывает порно в таком вот подвальчике Толика, чтобы слить его затем в сеть и заработать денег? Наркотики разъели её мозги и впрыснули фантазии о нормальной жизни, о Денисе и Пашке, о безумстве Наты и смерти Бельгоцкой.

Вдруг она всё ещё пытается доказать папе, что может быть без его денег и связей?

Она медленно расстегнула оставшиеся пуговицы на блузке, стащила её, бросила к ногам. Сняла джинсы, предварительно зажав в руке безопасную бритву. Свободной рукой расстегнула лифчик.

Мужик в красных кроссовках присвистнул, улыбаясь. Мужикам у кровати уже не нужно было теребить члены — у них всё и так прекрасно стояло.

«Они оба войдут в меня»

«Я буду кричать от удовольствия»

«А потом отправлюсь в две тысячи десятый, искать не родившуюся Настю и живого пока ещё Пашку»

Мужик подскочил к Лере, крепко сжал пальцами сосок. По затылку пробежали мурашки, а губы мгновенно пересохли.

— Снимаю, — сказал тот, который с камерой, и направил на Леру объектив.

В телевизоре Лера из прошлого сидела в позе наездницы, упёршись руками в колени незнакомца.

Той Лере было хорошо. Она шептала внутри головы:

«Выпусти меня, и я покажу, что прошлое можно вернуть. В полном объеме, как надо.»

В дверь вдруг заколотили. Часто, сильно, кулаками.

— Открывайте, — сказали. Мужской голос, знакомый. — Давайте, ну. Не тяните резину.

В руке у того, кто держал камеру, появился пистолет. Лера не разбиралась в оружии, но надеялась, что это какой-нибудь травмат, не серьёзнее. Мужик в кроссовках подошёл к двери, провернул ключ, открыл.

В коридоре стоял папа.

Лера выдохнула, сообразив, что задержала дыхание чуть ли не минуту назад. Перед глазами поплыли чёрные круги. Она растерянно подумала, что стоит перед отцом в одних трусиках, нелепая и глупая, с безопасной бритвой в руке.

Папа был одет не по форме, а в костюме и при галстуке. За его спиной маячили то ли телохранители, то ли помощники. И ещё Лере вдруг показалось, что она увидела Нату. Где-то там, в глубине коридора.

— Ты кто, дед? — спросил мужик в кроссовках.

Папа мягко отодвинул его в сторону. Двое широкоплечих мужчин, тоже в чёрных костюмах, бритые «под ноль», не оставляющие никаких сомнений, чем они занимаются, ворвались внутрь и в мгновение ока положили мужика в кроссовках на пол, лицом вниз. Действовали профессионально, беззвучно, заломили руки, перемотали запястья пластиковой муфтой. Мужик взвизгнул и затих.

Второй, с камерой, сделал вид, что пистолет у него в руке просто так, игрушка-безделушка, и попятился к кровати, подняв руки.

Лера сообразила, что папа смотрит на неё, быстро нагнулась, подняла лифчик, завозилась, надевая. Из телевизора раздался протяжный стон, папа перевёл взгляд на изображение и несколько секунд разглядывал, как к молодой Лере пристраивается сзади накачанный вспотевший мужчина.

— Значит так, ребята, — сказал папа и брезгливо посмотрел на того, кто с камерой. — Поигрались, и хватит. Я её забираю, вот бабки, как вам обещали.

— Руки-то зачем ломать? — простонал лежащий на полу.

— А чтобы быстрее дошло.

Лера вспомнила, какой он бывает властный и циничный. Такие люди и пробиваются на самый верх.

Папа шевельнул головой, и его телохранители подошли к Лере, подняли её одежду, помогли застегнуть блузку и натянуть джинсы. Действовали быстро, будто им часто приходилось одевать девушек.

Лера всё ещё чувствовала головокружение. Казалось, что мир сейчас снова сломался. Где-то тут обязательно должна быть фантазия, где-то болезненный бред, а где-то крохотная толика реальности. Вот только как различить, где что?

Лера из прошлого испуганно юркнула в темноту сознания. Она боялась папу и любила его. Гремучая смесь безумства.

Папа смотрел порно на экране. Потом взял пульт с кровати и поставил на паузу. Подмигнул обнажённым мужикам, стоящим в углу у тумбочки. Всё у них, конечно обмякло.

— Вы тут можете и сами с собой, да? — усмехнулся папа. — Раз уж начали. Гей-порно, я слышал, тоже неплохо продаётся.

Лера глупо хихикнула, застёгивая пуговицу на джинсах. Папа снова шевельнул головой, телохранители взяли Леру под локти и повели из комнаты.

Она услышала, как папа сказал:

— Счастливо оставаться.

Потом темнота накрыла, а ноги подкосились, будто из её тела вытащили все кости разом. Лера обмякла, успев подумать лишь о том, что действительно видела в коридоре Нату. Красивую, аккуратно причёсанную, в чёрных очках и в чёрном же дорогом костюме. Это следы от её шпилек на ковре. Сомнений нет.

Глава семнадцатая

Она много чего вспомнила, пока плавала в вязкой темноте.

Удивительно.

Вот Вика и Лера разбирают ворох старой одежды. Им лет по десять, не больше.

Папа недавно купил загородный дом и нанял рабочих, чтобы те сделали капитальный ремонт. Рабочие сдирали со стен обои, снимали полы, вываливали разный старый хлам на заднем дворе у подъездных ворот. Туда же сваливали одежду, которую нашли на чердаке.

Одежды много, она вываливается из драных мешков, пахнет пылью, гнилью и плесенью. Лера лезет в мешки первой, вытаскивает белую рубашку с одним рукавом, натягивает через голову и оглушительно чихает. Вика некоторое время размышляет, осторожно заглядывает то в один мешок, то в другой, развязывает тесемки. Лера между делом натаскивает синие шорты, которые на два или три размера больше. Теперь десятилетняя Лера похожа на бродягу, которого она как-то видела на остановке.

— Смотри, я вылитая Ната! — хохочет Лера, имея в виду случай, который произошел за пару дней до этого. Вика и Лера застукали Нату в платье мамы, с накрашенными губами и в парике. Долго смеялись. — Я теперь вся такая фифа, что никто меня не узнает! Самая красивая на земле!

Вика тоже смеется и не отстаёт, вываливает содержимое одного из мешков в траву. Тряпья много: старая фуфайка, платья, шорты, джинсы, майки и даже несколько белых мужских рубашек. Вика роется, как собака, натягивает на себя что-то не сильно грязное и изношенное, становится похожей на чучело,

— Я любимая папина дочь! — кривляется она. — Пожалуйста, скажите папочке, что я его люблю!

Обе замечают Нату и папу слишком поздно. Они подошли со стороны подъездных ворот. Ната молчит и не улыбается. По выражению её лица вообще сложно понять, какие чувства она сейчас испытывает.

Лицо папы вытянуто от удивления. Он крепко сжимает плечо старшей дочери.

— Блин, прости! — тут же вопит трусливая Вика и стаскивает с себя старую блузку. Та рвётся с сухим треском, расползается в тонких Викиных пальчиках.

Кругом пыль и дурной запах. Вика путается и падает на колени.

— Странный у вас театр, — говорит папа. — Как будто издеваетесь над сестрой.

Ната заставляет себя улыбнуться. Видно, как нелегко ей это дается.

— Все в порядке. Я и есть самая красивая, — Она побегает к сестрам и тоже начинает рыться в куче тряпья.

— Я и есть самая красивая! — кокетливо повторяет, не сводя с папы взгляда. — Самая красивая в мире! И папа меня больше вас любит! Потому что вы мелкие, а я взрослая, понятно? Потому что у вас мозгов нет совсем! Вы как будто вчера родились!

Лера видит её взгляд. Холодный и озлобленный. Где-то у Наты в душе живёт монстр.

И еще она видит взгляд папы.

Вот сцена, фортепьяно, человек, перебирающий клавиши.

«Только месяц не спит, тихо в окошко глядит…»

Лера хочет петь, но слова застревают в горле. Краем глаза видит Вику — та стоит за сценой и читает что-то с телефона. В шестнадцать лет Вика ещё не была толстушкой, не злоупотребляла алкоголем и уж точно не думала, что потеряет ребенка и скатится в анорексию. В семнадцать Вика была красавицей, полной энергии и оптимизма. Она почти достигла своего идеала — отставала всего на полмизинца от Наты в негласной гонке сестёр.

— Пой же, ну, — говорят Лере. Она не помнит кто. — У тебя полторы минуты.

Лера открывает и закрывает рот, не может петь, а в горле изнутри что-то царапается, будто застряла рыбья кость, или даже нет — будто кто-то пытается выбраться наружу.

Вика улыбается за сценой, поглядывает на Леру, но мыслями сестра где-то далеко. Она пришла поддержать Леру, потому что попросил папа. Вика не хотела здесь быть, Вике нравилось гулять с Натой и с теми парнями-одногруппниками, которые были уже достаточно взрослыми, чтобы уметь не кончать через двадцать секунд после начала секса.

— Пой, Валерия, ну же.

Она запела на прослушивании в музыкальную школу. Сбивчиво, нервно, дважды не попала в ноты и в итоге провалилась. Никуда её не взяли. После этого через полгода она впервые пойдёт в «Вирус-клуб», напьётся и познакомится с владельцем.

Но это позже.

Вика не дождалась даже злосчастные полторы минуты и выскользнула через служебный выход на улицу. Написала смску, что Ната не любит ждать. Ровно через полчаса она отправится за город, в дачный домик у леса, отмечать завершение семестра с тремя («великолепными!!1!») человечками с её курса. Вика не могла пропустить.

Извини, извини, извини, верю в тебя и всё такое.

На улице ждёт мама, приехала специально. Пытается утешить плачущую Леру, которая уже поняла, что провалила творческое задание. Вдвоем они отправляются в ресторан, где Лера впервые пробует водку. Ей нравится чувство опьянения и лёгкость, которая образуется в голове.

Лера думает, что тоже бы была не прочь поехать за город с сёстрами. Но проблема в том, что её никто не звал.

Денис. Вспоминает Дениса. Как познакомились. Он разговаривал по телефону на улице перед домом, когда Лера подъехала. День рождения Наты, точно. Единственный раз, когда её пригласили, потому что праздновали у родителей за городом, всей дружной семьёй. Ирония.

— Ты та самая средняя сестра? — ухмыляется Денис. В его словах нет злости. — Я муж старшенькой. Проходи, располагайся.

Вообще-то, она знала в этом доме каждую трещинку.

Денис идёт рядом.

— У тебя глаза, как у Наты, — говорит. — Вы вообще похожи.

— Спасибо.

— Спортом занимаешься?

— Что?

— В отличной физической форме. Бегаешь? Фитнес? Я тоже много бегаю. Спорт — это жизнь.

Так вот откуда всё взялось.

Он был болтливый, Денис. Сразу же располагал к себе. Лера поняла, почему Ната в него влюбилась. Идеальный со стороны. Такого мужчины у Леры никогда не будет. Её удел — похотливые мужики, за плечами которых несколько разводов, алименты, офисная работа менеджерами среднего звена, одышка после пробежки и пиво на ужин.

Как же низко она себя ценит…

— Надо как-нибудь пробежаться вместе, — говорит Денис на подходе к дому. — Я знаю, ты вроде бы тут недалеко живёшь. Вика рассказывала.

Пробежались.

А вот лес. Хмурый и холодный, но очень родной.

Она бродила по нему много-много раз в последние годы. Исследовала, гуляла, искала что-то. Знала все тропинки в радиусе нескольких километров. Ручьи, овраги, поваленные деревья.

В руке кухонный нож из маминого набора.

Она кого-то хотела убить здесь. Наверное, Нату — самую худшую сестру в мире. Потому что у Наты было всё, а у Леры ничего.

Да-да, точно.

Но не надо забывать, что ты ведь сама этого захотела, верно?

Это Лера из прошлого. Колет коготками в затылке.

Ты отказалась от папиных денег, когда поступала в музыкальную школу. Могла легко пойти на коммерческое обучение, оплата была вполне по силам. Папа хотел, чтобы ты стала певицей. Он мечтал видеть тебя на сцене, помнишь? А ты проявила характер. Какой же скверный у тебя характер, да? Захотел стать самостоятельной.

И вот ты здесь.

В лесу тихо, потому что ночь. И ужасно темно. Как в могиле. Лера смотрит на небо, где растеклись пятнышки звезд, и чувствует, как кружится голова. Она забудет этот момент, точно забудет, потому что диссоциативная амнезия и все дела. Но будет помнить странное ощущение близости с лесом. Будто оставила здесь частичку души. Навсегда.

Что-то выдёргивает её из воспоминаний. Холодный дребезжащий звук. Лера вспоминает — звонок телефона в кармане.

Вязкая темнота рвётся, и в прорези, обрамлённые высохшими листьями, вползает серый свет реальности.

Рука с толстыми старыми пальцами. Пахнуло мужским дезодорантом. Тряска. Автомобильное окно, а в окне — небо, как будто укрытое колышущимся серым одеялом. Сквозь осеннюю серость кое-где пробивались изгибы солнечных лучей, но битва уже была проиграна, холода подступали и через пару недель совершенно точно выпадет первый снег.

Лера неуверенно села, держась руками за голову. На плечах будто кто-то сидел.

Медленно, но сообразила, что находится в салоне автомобиля, сзади, а рядом с ней милый и родной папа.

Проклятая трель телефона раскалывала голову надвое.

— Можно мне? — папа спросил для порядка. Лера не успела кивнуть, а он уже выудил из нагрудного кармашка её блузки надрывающийся телефон, прислонил к уху.

Лера неловко зажала верх блузки, там, где были вырваны пуговицы. Запоздало прилетело чувство стыда, которое, по-хорошему, должно было появиться ещё в подвальном помещении.

— Слушаю. — сказала папа в трубку. — Нет, не Лера, вы правы. Нет, не может. Вам не нужно знать, поверьте. А вы кто такой, позвольте узнать?.. Ага. — он замолчал на полминуты, хмуря брови и помаргивая. Потом сказал холодно — так, наверное, разговаривал с подчинёнными, которые его разозлили чем-то совершенно идиотским. — Значит, слушайте меня, молодой человек. Сейчас все вопросы Леры решаю я. Попрошу не перебивать, я вас слушал достаточно внимательно… Вопросы решаю я. Она и так наломала дров. Где она, когда она и что она — не вашего ума дело. Информацию от вас я услышал, принял к сведению. Договорились? Вот и славно.

Он сбросил, убрал телефон в свой карман и посмотрел на Леру.

Автомобиль ехал где-то на окраине города, погружаясь в чрево заброшенных заводиков, шиномонтажек, закрытых гаражей, изрисованных граффити, проржавевших баков с мусором.

— Ты специально меня сюда завез? — спросила Лера с вызовом, но голос задрожал и сорвался.

Папа моргнул, вытащил откуда-то носовой платок, развернул его и аккуратно вытер вспотевший лоб.

— Значит, забралась в дом к мёртвой Бельгоцкой? — спросил он.

Лера уже устала удивляться.

— Пап, откуда ты…

— Хотя, постой. Давай сначала. Я пока ещё не во всём разобрался. — продолжил он, так же аккуратно и очень медленно складывая платок. — Ты спала с мужем Наты. Начнём отсюда. Как там называют по правильному… с зятем. Как долго?

— Пап, я ни черта не понимаю. Что происходит?

— Как долго спала? Месяц, неделю, пару раз всего?

Машину тряхнуло, и папа жестом велел водителю притормозить. Тот послушно сбавил скорость, припарковался у узкого разбитого тротуара.

— Где-то год, — пробормотала Лера, хотя, конечно, знала время совершенно точно.

Папа пожевал губами, глядя не на Леру, а куда-то за её левое плечо. Он снова вспотел и снова достал откуда-то носовой платок, но уже другого цвета и поменьше.

— Это хорошо. Значит, не просто развлеклись. Что-то серьёзное строили, какие-то планы, да? Не отвечай, не надо. Я думаю. У тебя удивительная способность вляпываться во что-то, Лерка. С самого детства. Ты постоянно куда-то лезла первее всех. В грязь, в говно. И тащила за собой остальных девочек.

— Никого я не тащила…

Папа смерил её тяжёлым, но уставшим взглядом.

— Интересно, что я тебе такого сделал в жизни, что ты мне постоянно мстишь?

— Не понимаю.

Он начал говорить неторопливо и без всяких эмоций, хотя Лера заметила, как запульсировала на виске вздувшаяся темно-синяя вена.

— Лер, ты самый сложный человек, с которыми мне приходилось общаться. Что не так, подскажи? Вот прямо сейчас. Если это время для разговора отца и дочери, то давай сразу карты на стол. Что я тебе сделал? Почему ты ушла из дома в шестнадцать, а? Сбежала. Зачем тебе эта самостоятельность понадобилась? Ты искренне её хотела? Почему?

— Я не хотела жить с вами. Просто так. Должна быть причина?

— Конечно. Я не понимаю. У тебя всё было — перспективы, деньги, дом, обеспеченное крепкое будущее. Развлекайся на здоровье, живи как хочешь. — папа развел руками. — Но ты порвала со всем сразу. Мне напомнить? Отказалась брать деньги на съем жилья в городе. Не пошла на коммерческий в училище. Я нашел тебе две работы нормальные с карьерным ростом, а ты меня просто послала куда подальше. В квартиру не хотела въезжать. И это я ещё не касаюсь твоих…

— Чего? Приходов? А ты коснись. Опозорила тебя, потому что снималась в порно, выкладывала в интернет. Бизнес пострадал, да? Кому-то кто-то слил видео, тебе хорошо прилетело от начальника. Помню эту историю, мама рассказывала. Она всегда рассказывает, как ты страдаешь. Что ещё? Внучку потерял. Прости, мой косяк. Я бы жизнь отдала за Настю, если бы было возможно.

— Ты не позволила отвезти её в Германию, — сухо заметил папа, глядя в окно.

— Она бы все равно умерла. Не в полгода, так в год. Зачем мучить ребенка?

— А могила? Что ты натворила потом? Это и есть твое самоутверждение? Сильная и независимая женщина, мать твою. Алкоголичка, наркоманка, порнозависимая! Лишила мать возможности ходить на могилу к внучке! Это за гранью, Лера! За гранью!

Папа всё же взорвался. У всякого человека есть границы, через которые он не может переступить, не сорвавшись. В голове зашумело.

— Лера, ты сводишь маму с ума! Она на таблетках все эти годы, не слезает. Каждый раз, когда мы приезжаем на дачу, каждую ночь там, ей кажется, что Настя приходит из леса и смотрит в окно! Ты просто представь на секунду, каково это — слушать от жены, с которой прожил тридцать лет такие вещи! Ладно бы ты свою жизнь угробила, я бы тебе и слова не сказал. Но ты как осколочная граната, зацепила всех вокруг. Меня, мать, сестёр. Всех!

— Такая вот я дура, — пробормотала Лера, ища сигареты в кармашке блузки. Не нашла. — Да, пап. Так бывает. Хочешь причину? Не захотела сидеть на твоих деньгах. Тут ведь как получается, если не попробовать, то и не узнаешь никогда, хорошо жить независимой или нет. Кто-то остается у тебя под боком, а кто-то улетает. Я вот улетела.

Она поняла, что на глазах проступили слезы. Папа спросил:

— И как, попробовала?

— Наверное, у меня не очень получатся быть независимой. Мозгов не хватает.

— Может быть, ты просто завидовала?

— Кому?

Он неопределенно пожал плечами.

— Нате, Вике, кому угодно. Я об этом думал. Сложно любить одинаково сильно сразу много людей. А у меня, к тому же, три дочери, все красавицы, умницы по-своему. Кого-то из вас я любил больше, признаюсь. Но в разное время, понимаешь? Ты была моей любимицей лет до десяти. Потом подросла Вика, я стал любить больше её. А потом Ната доросла до того возраста, когда не любить её стало невозможно.

Лера прервала, не сдержалась.

— Она у тебя самая лучшая. Всегда.

Папа усмехнулся, протянул сигарету и зажигалку. Лера прикурила. Продолжил.

— Зависть, как она есть. Тебе нужна была независимость, чтобы доказать, что ты лучше Наты. Она обгоняет тебя во всём. Умнее, красивее, а какие задачи и цели перед собой ставит, а? Но я дал вам всем трамплин, чтобы оттолкнуться и прыгнуть в хорошую жизнь. Вы всегда были в равных условиях. И как в такой ситуации доказать, что ты лучшая? Правильно, отказаться от преференций. Есть такая мысль у бедных людей, которые добились всего сами. Они ставят себя выше богачей, потому что потратили больше сил, чтобы забраться на вершину. Но это не так. — Он тоже закурил, всё ещё поглядывая в окно. — Все люди на старте одинаковые. К каким бы сословиям не относились, сколько бы денег не было за душой. Но к финишу приходят только самые упорные, трудолюбивые и удачливые. И вот тут, дорогая моя, была твоя ошибка. Ты поставила себе выше сестёр, но забыла про трудолюбие и упорство.

— А удача? — спросила Лера.

— Удачи не бывает без остального. Закон жизни. Подумай об этом. Может быть и вся твоя история с Денисом — это просто банальная зависть.

Он замолчал и несколько минут неторопливо курил, оставив Леру наедине со своими мыслями.

В затылке кололо.

Зависть.

Она не могла смотреть на происходящее под таким углом. Злилась. Не верила.

— Я был вчера в доме той старой писательницы, — сказал папа, докурив. — Ната позвонила, попросила помочь. Приехал, разобрался. Понимаешь, скольким людям я теперь буду должен? Во что вы меня втянули обе? Как маленькие девчонки, честное слово.

— Видел тело в ванной?

— Видел. Бедная женщина, надо бы её похоронить по-человечески.

Папа замолчал снова.

— Ната каким-то образом убила Дениса, — сказала Лера негромко. — Придумала план убийства… Звучит безумно, сложно принять, но я читала распечатки, расшифровки… Ната болтала с писательницей, как с близкой подругой. Делилась деталями. И она до этого убивала ещё. Девушку, которая лучше неё пекла пироги.

— Пекла пироги? — хмыкнул папа, погружённый в свои мысли.

Лера поняла, что либо придётся тщательно подбирать слова, либо лучше вообще замолчать.

— Ты же видел, что она хотела со мной сделать. Заманила, подговорила или запугала моего знакомого…

— За измену, — сказал папа. — Это я как раз могу понять. Ната импульсивная девушка, у неё много стереотипов в голове. Муж изменял, потом умер, потом ты. У кого угодно снесёт крышу. А тут ещё не просто кто-то с стороны, а сестра, Лерка, ну, это всё объяснимо.

Он посмотрел в окно. Размышлял. Лера почувствовала себя мышкой, которую кот зажал в углу и теперь решает, что с ней сделать. Сожрать или отпустить? Хотел бы сожрать — не вытаскивал бы из лап тех парней.

— Что за распечатки? — спросил, наконец, папа. — Какие-то заметки? Видео? Что-то ещё?

— Много разных бумаг, рассортированы по папкам. Судя по всему, Ната приходила к Римме Ивановне и рассказывала ей о своей жизни. Планы, воспоминания, просто беседы. Римма записывала разговоры на диктофон, потом расшифровывала и распечатывала. Кажется, она хотела написать книгу.

— О Нате?

— Да. О богатой девушке со странностями. Там и правда много странного. Про убийство девушки, с которой Ната училась в кулинарном, например. Компромата на сто лет вперед. И я ещё прихватила ноутбук, остался у меня дома, он зашифрован… Хочешь почистить следы? Чтобы ничто и никогда не вышло за пределы семьи? Как всегда?

Папа вздохнул.

— Нам с тобой, Лерка, придётся договариваться. Потому что ситуация перестаёт быть управляемой, понимаешь? Ната хочет, чтобы ты уехала из города и больше никогда тут не появлялась. Она тебя ненавидит сейчас. Эмоции, все дела. Я пообещал разобраться. Вы же обе мои дочери. Нельзя рубить с плеча.

Она посмотрела в окно, на пустынную дорогу по которой ветер тащил драный мусорный пакет. Интересно, двери заблокированы? Если рвануть сейчас на улицу, убежать, спрятаться — будет ли папа преследовать? Сам вряд ли, а вот его амбалы — да. Возможно, догонят. Пятьдесят на пятьдесят.

— Ты знаешь, что она сделала с Пашкой?

— Твой странный друг? А он тут каким боком?

— Он всегда боком, пап. Пашка вытащил меня из того дерьма, в котором я захлебывалась после смерти дочери. Никто не помог, а он помог. Так что немного уважения.

— Я и не собирался говорить ничего плохого.

— Так вот, если ты не знаешь, твоя старшенькая определённо сошла с ума. Она его убила, я почти уверена.

— Опять убила? С твоих слов, Ната убивает всех направо и налево. Джокер какой-то.

— Я просила Пашку зайти к Нате. Он обещал помочь с нашим, ну, недопониманием. Он поехал — и пропал! — произнесла Лера. — Ната тебе не рассказала? О, она ещё много чего, видимо, не рассказывает. Ты уверен, что ради Наты нужно ввязываться во всё это? Какие у тебя ещё причины её прикрывать, кроме того, что мы все одна семья?

— Разве этого мало?

— Должна быть справедливость. Или тебя в армии не учили? Долг, благородство, все дела.

Он задумался. Или сделал вид, что задумался. Лера в зеркальце заднего вида поймала взглядом взгляд амбала, сидящего за рулём. Непроницаемый такой взгляд. Этот точно догонит, в случае чего.

— Я всю жизнь посвятил семье, — сказал папа.

— Давай без этой вот демагогии. Драма, любовь, все дела. Мы с тобой толком не общались уже много лет. Это забота о семье? Ты вычеркнул меня из своей жизни просто за то, что я немного подмочила твою репутацию.

— Немного?..

— Но ведь семья важнее, папочка. Или ты забыл? Важнее денег, репутации, бизнеса. Или я снова завидую? Тогда почему ты уезжал с дачи, когда я появлялась там? И при этом готов вывезти одну из своих дочерей за город ради спасения другой? Выборочная семья получается.

— Нам надо договориться, — упрямо произнёс папа. — Я не могу отвечать за каждую из вас в равной степени, пойми. Это сложный выбор. Нужно сделать так, чтобы все у всех было в итоге хорошо.

— Я не хочу никуда уезжать. Это мой город, я тут родилась и выросла. Моя квартира, моё прошлое. Вот и будет мне хорошо.

— Хорошо. — кивнул папа.

— А Пашка? И что будет с Натой? Она так и продолжит вламываться ко мне в квартиру, подсылать санитаров, пытаться свести меня с ума или затащить в подвал?

— Для начала сойдёмся на том, что я попробую развязать этот узелок. Мне плевать, что ты думаешь о Нате и плевать, что она вытворяет, лишь бы всё это не выходило за рамки нашего семейного круга, ясно?

— Яснее некуда. Уже мозоль на языке от слова «семья»

— Ты всё такая же циничная и не сдержанная, как и всегда.

— А ты так же крепко меня любишь, да, папочка?

Смешок застрял где-то в горле. Она говорила голосом Леры из прошлого. И когда та успела высунуться?

Папа с хрустом почесал щетину на подбородке. Обратился водителю:

— Вань, поехали по второму адресу.

Автомобиль заурчал и плавно тронулся с места.

— Что ещё за второй адрес?

— Поедешь к Вике, — сказал папа, рассматривая что-то в телефоне. — Посидишь там, пока я не приеду. В твоей квартире непонятно что еще может быть. Никуда не высовывайся и ничего не придумывай лишнего. Справишься?

— А где Ната? Она знает, что ты меня вытащил?

— Ещё бы не знала. Сидит у себя, как я велел, ждёт моего приезда. Будем серьёзно разговаривать. Вот как с тобой сейчас. Ведёте себя, как дети. Вы же сёстры, вам нужно держаться вместе. Хотя, я, наверное, уже слишком старый, чтобы верить в это.

— Мне нужны лекарства, — добавила Лера. — Мои таблетки… И Пашка. Реши, пожалуйста.

— Будут тебе лекарства. Сиди у Вики и не высовывайся, мало ли что. Через час-два заеду, привезу всё необходимое. И подумай хорошенько о том, как нам всё распутать. Не мне же одному выкручиваться.

Папа вернулся к телефону. Оставшуюся часть дороги ехали в тишине.

Лера смотрела в окно. В голове наступила какая-то подозрительная ясность. Мысли выстроились чётко, в правильном порядке, и им больше никто не мешал. Лера из прошлого затихла или убралась обратно в не слишком радостные воспоминания.

Автомобиль вкатил в знакомый двор, некоторое время протискивался между других автомобилей, ища место для парковки. Встали недалеко от подъезда.

Амбалы остались в машине. Папа взял Леру за руку и повёл к дому.

— Вика нас ждёт?

Папа кивнул. Поднялись на третий этаж. Лера подумала, что не навещала сестру много лет, с тех времен, когда Вика ещё была замужем.

Вика открыла почти сразу.

— Милая моя! — запричитала она, сжав Леру в объятиях. — Скорее, заходите! Господи, я так рада! Так рада!

Непонятно было, что папа ей рассказал и о чём Вика вообще знает.

— Лерочка, милая! Всё хорошо! Главное — ни о чём не беспокойся, ты в надёжных руках!

Затащив Леру в коридор, Вика отстранилась и внимательно её осмотрела.

— Жить будешь. Какие уроды, а? Пап, ты же разобрался? Скажи, что разобрался.

— Они больше никого не тронут. — Сухо сказал папа. — Вика, напои гостью чаем, накорми. Я поеду, доделаю дела с этими… товарищами. Потом заберу Леру на какое-то время, хорошо? Лера, лекарства привезут в ближайшее время.

— Забери все папки из моей квартиры, — пробормотала Лера, протягивая папе ключи. — И ноутбук. Розовый такой, лежит на диване.

В кармане у папы завибрировал телефон. Её, Лерин, телефон. Папа растерянно улыбнулся и направился к лифту.

Когда дверь за ним закрылась, Вика снова обняла Леру и пробормотала ей на ухо:

— Ты сильная, ты выберешься, помнишь?

— Наверное, — ответила Лера. Впервые за несколько дней она действительно в это поверила.

Глава восемнадцатая

Невысокая, суетливая и худющая Вика даже в двадцать шесть казалась школьницей, будто вчера закончившей десятый класс. Одета она была в домашнее — шортики, тапочки, старая футболка. Это определенно её молодило.

— Ты вообще как? — спросила Вика, заваривая чай в фарфоровом чайничке.

На кухне почти не было мебели: квадратный столик у окна, два табурета и пространство для готовки возле плиты. Как будто сюда заглядывали не часто, а готовили ещё реже. Впрочем, Вике простительно. Жить одной в трёшке наверняка не очень весело. Именно поэтому она не торопилась переезжать в построенный отцом дом. С ума сойти можно от одиночества.

— Прихожу в себя, как видишь. — Ответила Лера.

— Надеюсь, они не успели ничего сделать.

— Смотря, что папа тебе рассказал.

— Ну, эти, уроды с какого-то порно сайта. Они вроде бы вытащили тебя из квартиры и хотели снять видео, ну, порнуху. Есть такие дельцы… яйца бы оторвала.

Лера усмехнулась. А ведь папа почти не соврал. Разве что упустил одну маленькую деталь про старшую дочь.

— Всё нормально, — сказала она. — Блузку порвали, зуб выбили, ну и напугали немного. Хорошо, что папа успел вмешаться.

Вика разлила чай по кружкам, затем долго искала что-то в холодильнике, в тумбочках, выудила пакетик с конфетами, бросила его на стол.

— Я не часто кушаю дома, — виновато сказала она, присаживаясь напротив Леры. — Сама понимаешь. То по подругам, то на работе, то в ресторане каком-нибудь. Сложно быть сильной и независимой, но одинокой. Не для кого готовить.

— Понимаю.

— Не уверена, что понимаешь. У тебя ведь никогда не было мужа. Не было вот этих вот крепких отношений, когда чувствуешь себя, как за каменной стеной. Когда хотелось готовить, убираться, стирать просто чтобы сделать человеку приятное, когда он возвращается с работы. Ты всегда жила одна, а случайные связи — это совсем другой уровень общения, поверхностный. Только полюбив кого-то по-настоящему, осознаёшь, насколько тяжело быть одной.

Вика же несколько секунд смотрела в окно, потом улыбнулась. Добавила:

— Не бери в голову. Накатывает иногда… Хочется поболтать с близкими… Знаешь, чего не могу понять? Почему к тебе столько всего липнет? Вот сейчас, откуда что взялось? Ни с того, ни с сего. То заметки в интернете про фейковое самоубийство, то старые ролики, то теперь вот какие-то подонки вломились. Как ты умудряешь притягивать столько нехорошего?

Лера пожала плечами. Ну разве может она рассказать сейчас о Денисе, Нате, о том, что вообще происходит вокруг? Не сейчас. Или даже вообще никогда.

— Может, что-нибудь покрепче чая? — подмигнула Вика. — Так сказать, для душевного спокойствия.

Она засуетилась снова, выудила из холодильника бутылку виски и кусочки льда в пластиковой форме. Достала бокалы.

— Я не буду, — запоздало произнесла Лера, но наполненный бокал уже стоял перед ней.

— Тебе нужно расслабиться, сестричка, — сказала Вика. — Столько всего произошло. Немного алкоголя снимает стресс, ты же знаешь. Кому, как не тебе знать? Давай, я же не в Вирус-клуб тебя тащу снова.

Лера сделала небольшой глоток из вежливости. Приятный вкус, знакомый. Вика же торопливо выпила бокал целиком. Звякнули кубики льда на дне. Щеки у Вики раскраснелись, как и кончик носа. Под глазами проступили капилляры.

— Толик хороший мужик, — сказала она, посматривая на экран телефона, где выскочило сообщение мессенджера. — Но слабохарактерный. Влез в долги, не смог выкрутиться, готов на всё, лишь бы оставить себе бизнес. У него всего две точки для порно остались. Остальные продал или уступил. Связи уже не те. Держится за прошлое, как ты. Поэтому навсегда обречён на одиночество. Ломают его все, как хотят.

Лера почувствовала, что холодеет в затылке.

— Причём тут Толик? — спросила она.

Вика отвела взгляд от телефона и улыбнулась. Краснота расползлась пятнами по лицу и по шее. Вот тут и стало видно, что Вика давно не школьница, а через несколько лет уверенно перейдёт в разряд тех женщин, которые уже не ходят в клубы и сально заигрывают с парнями, не замечая их смущения.

Из коридора донёсся короткий звонок. Следом постучали в дверь. Лера вздрогнула.

— Папа так скоро?

«Глупый вопрос», — хмыкнула Лера из прошлого. Она только и ждала подходящего времени, чтобы подать голос.

Мысли встревоженными медузами поползли из глубин.

Вика продолжала улыбаться, улыбка растянулась так сильно, что стала казаться искусственной.

— Я сейчас, — сказала она и вышла, унеся с собой пустой бокал со льдом.

Щелкнул замок, было слышно, как отворилась входная дверь.

— Ты вовремя, — сказала Вика. — Как всегда, идеально.

Василий Ильич сильно устал со вчерашней ночи. Ната позвонила в тот момент, когда он собирался посмотреть футбол. И ведь вечер был идеальным: жареное на гриле мясо, свежий салат, холодное пиво. Что могло испортить момент?

Но ведь бывает же — не ждёшь от жизни подвоха, а потом бац! — и как будто свалился на голову снежный ком.

Один звонок, и вот он уже в незнакомом доме, слушает сбивчивую речь Наты. Воздух пропитан сигаретным дымом. Пепельницы забиты. В ванной лежит мёртвая женщина. Нужно сделать несколько звонков, побеспокоить важных людей. А потом — полиция, объяснения, снова звонки, снова разговоры с Натой. А потом — никаких утечек. Старые знакомые, которые появляются только для того, чтобы помочь. Обшаривают дом, затирают следы. Кое-кому остался обязан. Ната снова курит и рассказывает что-то про проблемы после смерти Дениса. А потом — вдвоем полночи пьют коньяк в гостиной её дома, и Ната сваливает на голову ещё больше скверных новостей. Например, про измену мужа и про Леру. Про месть с порно, которую Ната задумала, потому что никто не должен уйти безнаказанным.

Вытряхивают старые воспоминания, будто пыльные кости из мешка.

Вот вывалился две тысячи девятый, когда кто-то прислал Василию Ильичу флешки. Он до сих пор помнил тот момент, когда запустил видео на ноутбуке и первые несколько минут не понимал, что на экране — распластавшись на кровати с раздвинутыми ногами — его средняя дочь, Лера.

Вот две тысячи десятый, когда он нашёл утром Леру у ворот дачного дома. С окровавленными руками, обломанными ногтями. Под наркотой и алкоголем. Напевающую песню, будто успокаивая мёртвую дочь. «Только месяц не спит, тихо в окошко глядит»… Василий Ильич завёл её в дом, уложил на диван в гостиной на первом этаже, вызвал полицию. Лера не помнила об этом. В её мире не было отца.

Вот две тысячи тринадцатый, когда Лера пыталась приехать, помириться. Привезла торт или что-то в этом роде. Уверяла маму, что изменилась, стала лучше. Но у Василия Ильича до сих пор хранились флешки. Он не мог поверить, что Лера стала другой.

Обожаемая в прошлом дочь, милая, умная, красивая, с перспективами.

Самое странное в пьяном разговоре с Натой — чувство растерянности. Он привык контролировать жизнь, привык просчитывать наперед все свои ходы, а тут… невозможно было предсказать ни чужой дом с трупом, ни позорное и суетливое заметание следов, ни истории про месть и необязательное погружение в воспоминания. И от этого растерянность.

Как же так, он думал, что уже вырезал червоточину из семьи. А оказалось, не до конца. Да и старшая дочь вляпалась, как последняя дурочка. Кому расскажешь — не поверят.

Никому и не надо рассказывать. Даже жене или, скажем, Вике. Никто не должен знать. Только он и Ната.

Приехавшие в дом полицейские получили неплохое вознаграждение за молчание. Тело отвезли в морг, а через два дня тихонько объявят о скоропостижной смерти от инфаркта или чего-то вполне обычного для её возраста. У писательницы не осталось близких родственников, никто не приедет. В интернете появится несколько некрологов о «невероятной утрате», «чудесной писательнице» и «уходящем поколении истинных талантов». И — он надеялся — на этом всё.

С Лерой сложнее. Василий Ильич никак не мог поначалу придумать, что же с ней делать. Растерянность нарастала с каждым глотком виски. Часа в четыре ночи он понял, что ещё и злится, позволил себе сдержанно отчитать Нату за все её поступки. Это было впервые, когда он вообще ругался на Нату. Раньше она попросту не давала поводов.

Ната наполнила стакан и попросила помощи в последний раз. Хотела, чтобы отец каким-то образом избавился от Толика, владельца бара и порно-студии который был замешал в мерзкой мести.

Это был перегиб. Василий Ильич мог избавиться от кого угодно, связей хватало, но он был уже не в том возрасте, чтобы бросаться во все тяжкие, ничего не обдумав. Растерянность брала своё, Василий Ильич смутился, попробовал обосновать для самого себя, зачем нужно избавляться от Толика, и не нашёл аргументов. Со всех сторон выходило, что главный персонаж в этой пьесе — Ната. Драматический, мать его. У неё умер муж, обнаружилась любовница мужа, проблемы со всех сторон, но любимая и образцовая дочь настолько свихнулась, что задумала низкую месть и убийство соучастника руками родного отца.

Перегиб.

— Не нужно этого делать, — сказал тогда Василий Ильич. Лучший способ избавиться от растерянности, это принять какое-то твёрдое решение и не отступать от него. — Неправильно. Никто не заслужил.

— В девяностые ты бы вывез их в лес, сжёг и закопал, — хихикнула Ната.

Даже в три часа ночи, после всей нервотрёпки с полицией, после выпитой бутылки виски, Ната смотрелась безупречно. Она была из тех детей, который берут от родителей только лучшее. От мамы внешность, от папы — ум.

— Времена изменились, — ответил Василий Ильич. — Сейчас уважают за благородство и стабильность, а не за безбашенность. Давай-ка мы проявим милосердие к Толику и уж тем более к Лере. Её и так жизнь потрепала. Несмотря ни на что.

Ему подумалось, что это отличная идея. Милосердие и благородство — те слова, которые всегда хотел произнести вслух.

— Она трахалась с моим мужем, — сказала Ната, болтая пальцем в бокале. Голос у неё был такой же холодный, как и кубики льда. — Я не могу простить. Что было в прошлом, там и останется. А настоящее такое вот паскудное. И я не вижу места благородству. Сколько лет мы пытались вернуть её в семью? Я её приглашала на все праздники с две тысячи четырнадцатого. Вика бегала за ней каждое утро, приглашала завтракать, вправляла мозги. И вот при первом же удобном случае, что делает наша средняя? Трахается с моим мужем! Сколько можно, пап? У меня нет возможностей и желания её перевоспитывать и прощать.

— Я помог тебе, а, значит, за тобой должок. Мы сделаем так, как нужно. Можешь не прощать, я не заставляю. Лера наша родственница, чтобы ни произошло. Ты знаешь, как я ценю семью.

Больше они не разговаривали, пока не прикончили вторую бутылку виски. Василий Ильич заторопился домой, потому что вставать нужно было рано, и суеты ожидалось много.

— Я не буду отменять завтрашнее, — сказала на прощание Ната, когда они вышли на улицу и Василий Ильич загружался на заднее сиденье автомобиля. — Ты прав, я могу её не прощать. А ты делай, что хочешь.

Он кивнул, потому что знал — Ната тоже по-своему права.

…автомобиль выехал загород, обогнув панельные многоэтажки, нырнул под мост, помчался к «Эльдорадо» — району богачей — как его называли местные.

Ната отсыпалась дома. Василий Ильич был почти уверен, что лучший способ решить все вопросы — свести Нату и Леру в одной комнате и не выпускать, пока они не наговорятся. Желательно добавить к ним пару бутылок виски. Неужели две родные сестры не смогут найти компромисс? Он не верил.

В кармане завибрировал телефон Леры. Василий Ильич посмотрел на экран. Номер городской, не сохраненный.

Размышлял несколько секунд, потом всё же нажал на кнопку ответа

— Алло? Слушаю.

— Вы не Лера, — сказал в трубке уставший мужской голос. — Дайте Леру, если я не ошибся.

Впереди показались первые дома района богачей. Василий Ильич увидел вдалеке телевизионную башню, торчащую над крышами.

— Вы не ошиблись, но Лера не может подойти к телефону. Считайте, я за неё. С кем разговариваю?

В трубке шумно и хрипло вздохнули.

— Паша. Павел. Послушайте, мне нужно с ней поговорить. Она вляпалась. Очень сильно вляпалась.

Пашка выкарабкался из болезненного озноба и открыл глаза.

В голове пульсировало, язык прилип к нёбу, подташнивало. Но при этом мысли сделались ясными, почти правильными, какими-то своими что ли. Будто многие годы Пашка не хотел впускать их в голову, перебивался случайными мыслишками-паразитами, которые размножались где-то в области лобных долей и в конце концов захватили власть.

Новые мысли освежали, и он знал, откуда они взялись.

Как же хочется жить. В этом мире ещё столько не сделал и не успел. Так зачем торопиться? Жизнь крутая штука, и особенно хорошо это чувствуется, когда валяешься в подвале, среди коробок, укрытый старым брезентом, который воняет автомобильным маслом, и чувствуешь, как пульсирует в ранах кровь.

Пашка смутно помнил, что к нему ещё раз приходила Ната. Может быть, это была не она, а Смерть, просто очень на неё похожая.

Смерть заставила его написать несколько сообщений и позвонить на работу, отпроситься на несколько дней по болезни. Смерть улыбалась — у неё была не такая красивая улыбка, как у Наты — и укрыла Пашку брезентом с головой, как покойника.

— Скоро всё закончится. Будь спокоен.

Озноб охватил его. Тошнило. Хотелось пить. Пашка то ворочался и стонал, то замирал, прислушиваясь к собственным ощущениям. Иногда ему хотелось кричать, а иногда молчать. Часто он проваливался в дремучий осенний лес и бродил в нём, ориентируясь на местности, выискивая Леру, с которой обычно там гулял.

В лесу шёл холодный дождь, еловые ветки лезли в глаза и царапали щеки. Пашка почти ничего не видел, брёл, выставив перед собой руки, в мутном и вязком тумане, проклинал Смерть за то, что она забросила его сюда одного и почти мёртвого.

Потом Пашка вышел вдруг на поляну и увидел валяющийся в траве ноутбук. Конечно, что ещё может привидеться в горячечном бреду? Матовая чернота блестела от капель дождя. Крышка оказалась открыта, и Пашка увидел, что на мониторе прокручивается какое-то видео. Домашнее порно, что же ещё? Нарезка видео, которые он монтировал много лет. Снимал, монтировал, выкладывал в сеть. Монтировал, снимал, выкладывал. Десятки, сотни, многие сотни. Одни и те же позы, ракурсы, положения, эпизоды. Незнакомые лица актеров и актрис, стирающиеся из памяти сразу после того, как он заливал видео на портал.

В голове шумело, но сквозь этот шум Пашка услышал песню, которую не слышал много лет. Лера пела её по ночам, во сне, старую советскую колыбельную.

Он вдруг вспомнил тот день, когда ждал Леру у роддома. Сидел в машине, ковырялся в телефоне, делал вид, что ему безразлично. Но на самом деле — сгорал от ожидания. Ведь это же мелкая и костлявая Лерка, которая искренне считает его своим другом. Которая уже девять месяцев живет у него, спит с ним в одной кровати — и ни разу никто из них даже не подумал заняться сексом! Лучшие, блин друзья! Навеки! Лерка, которая вправляла ему мозги по ночам на кухне. Лерка, у которой на любую его историю был десяток своих. Любимая и лучшая, в печали и в радости. Сколько всего они пережили вместе…

Пашка понял, что хочет ещё раз услышать эту песню. Невыносимо хочет выкарабкаться — и услышать.

Он зацепился сознанием за болезненный озноб и открыл глаза.

В подвале было тихо. Брезент сполз на пол, будто старая змеиная шкура. Холодильники не гудели, над головой никто не ходил и даже Смерть или затаилась где-то или попросту ушла по другим своим делам.

Откуда-то в подвал заползал свет. Пашка приподнялся на локте, сдерживая острые позывы рвоты, и увидел, что дверь приоткрыта. Он не помнил, заглядывал ли кто-нибудь в подвал — может быть, Ната забыла закрыть — но это было сейчас не важно. Нужно ценить и использовать подходящий момент.

Пашка пополз к двери. Встать не мог — ниже пояса растекалась тягучая боль, которая стягивала ноги и поясницу не хуже жгутов. Кончики пальцев на ногах Пашка вообще не чувствовал.

Левая рука тоже почти не шевелилась, в плече то и дело стреляло болью. Пришлось орудовать правой рукой, попутно вспоминая и проклиная все те сотни оправданий, которые он придумывал, чтобы не заниматься спортом.

Сразу за дверью была бетонная лестница наверх, которая тоже заканчивалась дверью. Непонятно было, открыта или нет. Пашка тоскливо осмотрел дверь. Будет смешно, если он потратит последние силы, чтобы подняться, и обнаружит, что выбраться дальше не может… Очень смешно.

Он решился. Облокотился о гладкую стену спиной, и будто краб, принялся подниматься, осторожно прощупывая рукой бетонную поверхность ступеней, перекидывая одну ногу, подтягивая вторую. Сразу же сбилось дыхание и стало темнеть в глазах. Приходилось останавливаться, чтобы отдышаться. Через пару миллионов лет Пашка понял, что преодолел половину пути. С трудом принялся насвистывать колыбельную, и, хотя это не придало ему сил, но хотя бы немного отвлекло от бесконечного подъема.

В дверь он ткнулся без особой надежды, а дверь бесшумно поддалась, впуская тусклый серый свет. Пашка вывалился в просторный коридор. Кругом пахло сигаретами. Дом был незнакомый, чужой. Дверь в подвал оказалась в тупике, коридор тянулся вперед, обрамлённый дверьми с двух сторон, и заканчивался — насколько было видно — холлом.

Помимо сигарет, сильно пахло ремонтом: свежим цементом, штукатуркой, опаленным деревом, влагой. Пол закрывали куски полиэтилена, с потолка свисали шнурки проводов.

Пашка прислонился к стене, пытаясь отдышаться. В висках пульсировало. Силы если и остались, то в ничтожном количестве.

— Будешь смешно, если я прямо здесь и сдохну, — пробормотал он.

Хотя нигде не горел свет, в доме мог кто-нибудь быть. Например, Ната с арбалетом. Пашка не верил в её милосердие и любовь. Один раз она уже выстрелила и огрела бутылкой, так почему бы не повторить?

Он прислушивался несколько минут, но не слышал вообще ничего. Даже звуков машин не было, будто дом находился где-то в вакуумном пространстве.

«Эльдорадо»

Этот дом должен быть где-то недалеко от дома Наты. Она бы не рискнула везти Пашку куда-то в багажнике за тридевять земель. То есть, у неё есть второй дом… или у каких-то её знакомых. Ага, как в фильме Тарантино — Ната заезжает к знакомым, которые, например, дизайнеры, милая такая семейка, молодые муж и жена, и уговаривает их перетащить в подвал почти мёртвого мужика со стрелами, торчащими из плечами и живота. Милая сцена, ничего не скажешь…

Он по-прежнему ничего не слышал.

Отдышавшись, начал осторожно ползти вдоль стены к холлу. В-первую очередь, надо выбраться на улицу. Во-вторую — понять, где находится и попробовать найти помощь.

Коридор тянулся метров на пять в длину. Путь по нему занял вечность. Дальше, когда стены расступились, снова пришлось ползти.

В холле пола не было, только подсыхающая цементная стяжка, разделенная на прямоугольники. У входной двери выстроились мешки цемента, вдоль стены лежали ремонтные принадлежности.

Слева лестница на второй этаж, справа — ещё один коридор. Но Пашка, естественно, сосредоточился на входной двери.

Открыть её оказалось нелегко, пришлось подниматься на колени, а от этого сделалось дурно, снова подкатила тошнота, потемнело в глазах. Уцепившись за дугообразную ручку, Пашка подёргал её, навалился весом на дверь, но ничего не происходило. Потом он догадался провернуть замок, что-то щелкнуло и дверь отворилась.

Свежий воздух и уличные звуки ворвались стремительно. Сразу сделалось легче. Пашка увидел ухоженный двор, блестящую от дождя траву газона, аккуратную тропинку до входных ворот. Ещё увидел недокуренную самокрутку, брошенную на крыльце. Следы автомобильных шин у подъездных ворот. Грязные следы от множества подошв на ступеньках и на тропинке.

Над забором вдалеке он увидел телевизионную башню, почти скрывшуюся в осеннем тумане, и сразу определил, где находится. До дома Наты всего два квартала налево. Точно. Он бывал здесь, помнил дом напротив, с узкой высокой крышей из красного покрытия и высоченным шпилем. Как же хорошо, когда богачи стараются выделиться на фоне соседей и придумывают такие вот запоминающиеся вещи.

Пашка позволил себе ещё немного насладиться свежестью и холодным воздухом, который сильно отрезвлял после затхлости подвала, после чего вернулся в дом.

Ползти на улицу было делом глупым. Мало ли кто может его там заметить. А вот найти телефон и дозвониться до кого-нибудь — вполне себе разумное решение. Теперь Пашка был уверен, что в доме никого нет.

Потому что он вдруг понял, кому принадлежит этот дом. И всё сразу встало на свои места.

Он вернулся в холл, почти сразу обнаружил висящий на стене стационарный телефон и громко, радостно рассмеялся. Везёт, так везёт! Не думал, что у кого-то такие телефоны ещё остались!

Пашка быстро подполз, поднялся на колени, снял трубку.

Работает!

Набрал цифры, которые знал наизусть.

Несколько секунд никто не отвечал, затем раздался мужской незнакомый голос:

— Алло? Слушаю.

— Вы не Лера, — сказал Пашка. — Дайте Леру, если я не ошибся.

— Вы не ошиблись, но Лера не может подойти к телефону. Считайте, я за неё. С кем разговариваю?

— Паша. Павел. Послушайте, мне нужно с ней поговорить. Она вляпалась. Очень сильно вляпалась.

— Я в курсе, — ответил незнакомец. — Я её отец. И сейчас как раз занимаюсь тем, что пытаюсь всё уладить. В том числе мне нужно найти вас, Павел. Вы где?

— Отец Леры, — пробормотал Пашка. — Вот это совпадение. Тогда вы, наверное, знаете, где живет другая ваша дочь, Вика. Я в её недостроенном доме. Который в «Эльдорадо».

Розовый ноутбук

Папка с названием «Проработка персонажа — Вика»

Текстовой файл 09. Расшифровка. Художественная заметка по рассказам Наты о сестре. Доработать от первого лица — главы про Вику, младшую сестру.

Пометка: жуть, а не глава. Кошмары будут сниться всю ночь. И ведь правда, правда. Зачем я вообще её слушаю?.. Интересно…

Он снова меня избил. Умеет, зараза, делать так, чтобы никто ни о чём не догадался. Пьяный мудак. Без повода. Завалился домой около полуночи, разбудил, предъявил, что я не разогрела ужин. А дальше по накатанной: завернул в носок кусок мыла и прошёлся по спине, по рёбрам. Как в армии, говорит. Всегда вспоминает грёбанную армию, будто это служба виновата в том, что он стал алкоголиком и садистом. Живот хоть не трогал, уже хорошо. Каждый день думаю о том, что Ната была права, когда говорила, что не нужно заводить ребёнка в такой ситуации. Сначала надо разобраться в личной жизни, а уже потом — рожать. Ребенку нужна нормальная семья, а у меня что? Со стороны всё хорошо: мы не выносим сор из избы. Он ухаживает, покупает цветы, заезжает за мной везде, забирает из баров, позволяет многое. Подруги удивляются, откуда я такого нашла. Наверняка думают, что мне несказанно повезло. А мне им даже завидно, потому что ни одна подруга не знает, что случается, когда Он напивается или злится. Какие демоны у него внутри! Я знаю: полотенце, намотанное на кулак, армейский ремень с бляхой, гитарная струна, носок, опять же, с мылом. Невыносимо больно, до одури. И страшно. Каждый раз он заканчивает со словами: «Иди, жалуйся папочке, как вы это умеете. Золушки, блядь». Он ненавидит Нату за то, что она красивая, успешная и независимая. Ещё потому, что она как-то Его осадила очень резко, заставила перестать оскорблять меня при всех. На Пасху Он напился. Сваливал на стресс на работе. Опустошал один бокал за другим. Папа шутил про то, что в подвале есть ещё запасы старого вина, из коллекции, а Он огрызнулся, мол, не надо кичиться своим богатством, повернулся ко мне и стал придраться, что мы не можем себе позволить покупать коллекционное вино за свои деньги. Только на папины. Кривлялся: «Давай достанем бутылочку того французского пойла! Откуда? У нас же нет подвала! Ах, да. Папочка не достроил тебе дом. Кое-кому достроил, а кое-кто потерпит, аха-ха!». И в этого подонка я когда-то влюбилась по уши. Ната подошла к нему, положила руку на плечо и негромко сказала: «Я на дом насосала, а ты что сделал?». Это была её любимая шутка. Мужики теряются, когда женщина вот так запросто говорит вещи, которыми мужики любят оскорблять. Он тоже растерялся. А Ната взяла у него из рук бокал и выпила, не сводя с Него взгляда. «Хочешь такой же дом?» — спросила она. — «Придётся сильно постараться. Глубокий заглот умеешь делать, чтобы не стошнило? Рвотные рефлексы сдерживать? Иди учись, парниша». Это его чудовищно разозлило, я помню. Он не подал вида, а поздно ночью, в нашей комнате (моей бывшей детской) отыгрался. Я очень хотела, чтобы Он ударил меня по лицу. Тогда бы всем стало очевидно. Но Он даже пьяный знал куда бить, чтобы не оставлять следов. Ната правильно советует: нужно всё рассказать папе, не мучиться. Папа взорвётся, если узнает. Он снимет с моего муженька три шкуры, выварит в кипятке и закопает где-нибудь в лесу около дач. Надо рассказать. Но я боюсь. Ужасно боюсь, что Он доберется до меня раньше, чем папа сможет что-нибудь сделать. Надо спросить совета у Наты. Она умная, подскажет.

Размышляю о ребенке. На форумах пишут, что мама начинает любить ребенка чуть ли не с момента зачатия. Мол, материнские инстинкты и всё такое. А я не люблю. Что со мной не так? Я знаю, что он растёт внутри меня, ему уже пятый месяц, но нет абсолютно никаких чувств. Я даже не хотела идти к врачу. Зачем тратить на это время? Какая-то депрессия. Ната меня уговорила. Сказала, что если не пойду, то врачи начнут названивать, это рассердит мужа ещё больше и он снова меня поколотит. Забавные такие уговоры, да?.. Мне неинтересен пол ребенка, я не знаю, что мне делать с ним, когда он родится. Нужно ли ему вообще рождаться в таких условиях? У нас с Артемом всё очень плохо. Я его боюсь, он меня ненавидит, мы не можем развестись, потому что никто пока ещё не сделал решительный шаг. Это какой-то идиотский магнетизм в отношениях. Знаю пары, которые не расходятся просто потому, что не решаются. Никогда не думала, что я среди них…

У нас всё кончено. Последняя капля: разбил мне губу и выбил центральный резец. В голове хрустело так, что я подумала, будто у меня череп ломается. Безумно больно. До одури. Я воспользовалась ножом, который дала мне Ната. Это её трофейный нож, из какой-то старой кондитерской лавки. Говорит, нож приносит удачу. Она дала мне его две недели назад и сказала, что даже если я зарежу мужа спящим в постели, всегда можно доказать, что это была самооборона. Он уже не сдерживается. От его ударов у меня синяки на бёдрах и на пояснице. Его бесит, что я беременная, потолстела, а секса нет так часто, как ему нужно. Бесит, что я часто бегаю в туалет по ночам и бужу его. Бесит, что я стала неповоротливой кобылой. Бесит моя одышка. Бесят просьбы забрать меня откуда-то или привезти куда-то. Бесят недосолённый борщ, запах лекарств, излишнее внимание моих родственников. Его. Всё. Вокруг. Бесит… Это мне на пользу, твердит Ната. Мы с ней в последнее время стали очень близки. Полгода или около того. Она часто меня навещает. Мы ведь родные сестрички, самые близкие люди в мире. Леру не считаю, само собой. С ней я общаюсь, потому что обязана. Лера давно вычеркнута из нашей жизни. Остались только члены семьи, говорит Ната, способные по-настоящему понять друг друга. У неё дома я чувствую себя в безопасности. Часто не хочу уходить. Ната очень мудрая для своих лет. Мне за ней в этом плане не угнаться. Она дала нож и объяснила про самооборону. А ещё сообщила, что если я уйду от мужа или убью его, то сразу надо звонить ей. Только сестра сможет меня защитить. Я ей поверила — и теперь я в безопасности. Кончено. Кончено. Артём выбил мне зуб, схватил за волосы и принялся таскать меня по полу, как нашкодившую девку. Коленки сбила в кровь. Рыдала. Он смеялся. Потом выдохся, бросил и пошёл на кухню, наливать себе ещё пива. Я же подползла к кровати, вытащила из-под матраса нож. Сразу скажу: плохо соображала, что делаю. Хотела дождаться, когда Артём вернётся, дождаться, когда он схватит меня за волосы, и всадить нож по самую рукоятку ему в трусы, в пах, провернуть. Очень хотела. Но на кухне заработал телевизор, я поняла, что Артём в ближайшее время точно не зайдёт. Тогда я добралась до телефона, написала Нате и начала собирать вещи. Бросала всё подряд в дурацкий красный чемодан на колёсиках. Никогда им не пользовалась, а тут подвернулся в шкафу. Я мечтала, чтобы Артём вошёл, увидел и бросился на меня. Самооборона. Но он не вошёл. Ната написала: «Я подъехала, поднимаюсь». Я вышла в коридор, катя чемодан перед собой. Нож всё ещё был зажат в руке. Артём увидел меня. Он развалился на стуле в кухне, одетый в трусы и тельняшку. Одна нога на другой, болтается тапочек. Я почему-то запомнила Артёма именно таким. И ещё его выражение на лице: презрительная ухмылка. Он не верил, что я уйду. Спросил: «Хрюшечка, ты куда?». Я молча открыла дверь. На пороге стояла Ната, и у неё был пистолет. Настоящий пистолет, не шучу. В глазах — решительность и безумие. Я никогда у неё не видела такого взгляда. Ната зашла в квартиру и наставила пистолет на Артёма. Сказала мне: «Выходи, машина сразу налево, за домом», протянула ключи. Я посмотрела на мужа и увидела, что он больше не улыбается. Он просто сидит в той же позе — с болтающимся тапком на ступне — и очень внимательно смотрит на пистолет. Я вышла, услышав, как Артём спрашивает: «Ты умеешь им пользоваться?», а Ната отвечает: «Хочешь проверить?»… Дальше я не знаю, что происходило. Я спустилась на первый этаж, но боялась выйти из подъезда. Сердце колотилось, тошнило. Очень хотелось в туалет. Поняла, что плачу, когда слезы закапали с подбородка. Но ведь уже всё кончено. Без сомнения. Я сделала это. Через какое-то время появилась Ната. Она взяла чемодан и повела меня на улицу. Пистолет исчез. «Убери нож, — сказала Ната, когда мы подошли к машине. — Первое правило идеального преступления — не пались». Я решила, что она убила Артёма. Готова была в это поверить. Ната могла. Каюсь — но я обрадовалась. И ещё подумала страшную вещь: нужно заодно избавиться и от его ребенка. Ни одного воспоминания. Ни единой зацепки. «Подонок живой, — сказала Ната, рассеивая мои робкие надежды. — Может быть ненадолго, но живой»

Нет сил думать о ребёнке. Выпивали у Наты на кухне. У неё роскошный дом, но я бы не хотела в таком жить. У меня боязнь открытых пространств. Именно поэтому я прошу папу не торопиться с ремонтом. Не хочется его обижать, но большой дом не для меня. Я сказала Нате, что не хочу рожать. Ребёнок будет напоминать о пяти годах кошмара с Артёмом. У меня нет материнского инстинкта. Ничего не чувствую. Разве что злость от того, какой стала: ещё более толстой, ещё более грубой. Я всё время краснею, у меня лопаются капилляры и ещё чешется в ушах и подмышками. О, этот не проходящий зуд. Я хочу, чтобы кошмар закончился. Мы напились до чёртиков. Ната сказала: «Если не хочешь ребенка — делай аборт. Это твоё тело, твой выбор». Она права. Я подумаю об этом. Но что скажет папа? Он очень хочет внука или внучку. Он запретит делать аборт. Папин гнев — это что-то ужасное, хуже, чем выбитый резец. Это на всю жизнь. Он будет меня презирать. Как Леру. АК я не хочу быть, как Лера. Никогда не хотела. Мы выпили ещё. Смутно помню. Ната сказала: «Есть ещё один способ — выкидыш. У тебя стресс, развод, тебя избивал муж. Если случится выкидыш, никто не разозлится. Даже наоборот, тебя будут все жалеть. Представь, жила с мудаком, который вдобавок лишил тебя ребенка». Страшные мысли. Ребенок уже шевелится, я чувствую его. Но не могу о нём думать. Что-то в голове переклинивает. Сразу вспоминаю Артёма и понимаю, что ношу его ребёнка. Он будет похож на Артёма. Внешностью? Поведением? Вдруг я рожу монстра, который так же будет избивать жену, когда вырастет? Вдобавок, он мне изменял. За это, говорит Ната, отрезают яйца. Без сожаления. Мы бы так и поступили, трофейным ножом. Может быть, когда-нибудь. Измена не должна оставаться безнаказанной. Теперь это кровная связка: ребенок и Артём. Не могу избавиться от мысли, что ребёнок мне не нужен. Наверное, Ната права.

Я сделала это. Благослови старшую сестру. Никто ничего не заподозрил. Выкидыш на почве нервного срыва. Напилась таблеток — раз. Массаж живота — два. Давила так, что едва сердце не выскочило — три. Ладно, без подробностей. Никого не удивило, что Ната оказалась первой, кто приехал на помощь. Как будто случайно. На самом деле, она всё время была рядом и контролировала. Сколько крови. Я никогда не видела столько крови, придётся отмывать гостиную. Теперь не так страшно привести сюда Артёма для последнего разговора. Ната вызвала скорую помощь. Господи, какой крохотный младенец. Я его видела несколько секунд. Похож на куклу, только глаза закрытые. Очень, очень маленький. Мне кажется, на короткое мгновение я почувствовала тот самый пресловутый материнский инстинкт. Захотелось прижать ребёнка к себе. Чтобы он запищал или начал двигать ручками. Я кричала там, в палате. Это был искренний крик. Мне было тяжело. Лучше бы родила. Короткая мысль, как удар током. Ната сжала мою руку. Ребенка унесли. Я даже не знаю, мальчик или девочка. Очень горько. Я убила человечка. Родного. Пусть бы он вырос монстром, но он был бы моим монстром. Тяжело. Надо выспаться и привести мысли в порядок. Надо продолжать жить.

Папка с названием «2016. Вика»

Удивительно, как коротка людская память. Прошло всего два года, а никто уже не вспоминает про моего бывшего мужа. Страсти улеглись, страницу перевернули, вопросов больше нет. Мы убили его. Ната говорит, что начало новой жизни — это всегда трагедия, тяжелейшее испытание. Тот, кто прошёл его достойно, живёт дальше с высоко поднятой головой. Надо только обрезать канат, который держит якорь. Метафора, да? Якорь погрузился в илистое прошлое, зацепился за коряги воспоминания и не даёт мне плыть. Красиво звучит. Так, как надо. Я не могла начинать новую жизнь. Думала о бывшем муже. Это ведь он лишил меня ребенка. Не Ната, не выкидыш, не я. Только Артём. Ната спросила: «Ты действительно хочешь убить его?». Я думала об этом два года назад. В больнице, в одиночной палате. Дорогая моя, любимая сестра осталась на ночь. Я плакала несколько дней подряд. «Ты действительно хочешь его убить?» «Да!» «Тогда, наберись терпения. Мы сделаем это, когда придёт время». Время пришло. И это правильное решение. Никто ничего не заподозрит, потому что в современном мире временные связи слишком коротки. Нет анализа. Нет причин думать на бывшую жену. Тем более, что жертва — я, а не Артём. Его, конечно же, не жалко. Мы с Натой обсудили детали, а вчера ночью воплотили в жизнь. Ната как-то призналась, что любит поджоги. Что-то из прошлого. Классический вариант — замкнутая проводка. Я хотела посмотреть на Артёма перед его смертью. Ната ответила: «Легко». Не знаю подробностей. Мы приехали к нему домой поздно ночью, около половины третьего. У Наты были ключи (дубликаты, конечно же). Мы зашли в квартиру Артёма, это была крохотная однушка в «хрущевке», на большее денег у него не хватало. Я слышала, что Артём устроился работать начальником охраны в каком-то ресторане. Скатился, что называется. Так вот, мы вошли: коридор сразу превратился в кухню, слева комната — а в комнате на кровати спит бывший муж. Я сразу вспомнила его храп и сопение. На подсознательном уровне. «Он пьян настолько, что можно бить в барабаны». Ната показала фотографии двух девушек, с которыми Артём мне изменял. Я снова почувствовала злость, вот уж что никогда не исчезнет. Она хранится в глубинах памяти и вылезает при каждом удобном случае. «Прошлое останется на дне, и у тебя начнётся новая жизнь». Обожаю сестру, она всегда права. Мы зашли в комнату и смотрели на спящего Артёма. Отвратительное зрелище. Он валялся на кровати голый, среди смятых простыней и пустых сигаретных пачек. На тумбочке стояли стопки пивных банок. Бутылка недопитого виски. Артём располнел, пропала его отточенная красивая мускулатура. Он стал жирным и некрасивым. И как я вообще любила такого? «Вы как будто обменялись телами. Ты худенькая и красивая теперь, а он — урод не только внутри, но и снаружи». Среди банок я увидела свою фотографию из прошлого. Действительно, на фото была уже не я. Там была жирная рыжая корова с красным носом. Ната прошла на кухню и включила газ в двух конфорках. Поставила на них обгоревшие кастрюльки, которые принесла с собой. Хорошая имитация. Вернулась в комнату, расставила на тумбочках ароматизированные свечи и аккуратно зажгла каждую из них. Это походило на ритуал вызывания демона. Я же с замиранием сердца смотрела на Артёма. Боялась, что он проснётся. Ната сказала: «И чтобы наверняка». После чего подожгла на кухне занавески. Мы вышли из квартиры, сели в автомобиль и уехали. Ночь, тишина, спокойствие. Не спали до утра. Ната казалась спокойной, но на двоих мы выкурили двенадцать сигарет. Новости о пожаре появились в интернете к обеду. Несколько коротких заметок. Какой-то алкаш сгорел, заснув с сигаретами в постели, да ещё и забыл выключить плиту. Бывают же безответственные люди. Я сожгла мосты и теперь готова жить новой жизнью. Меня немного беспокоит, что для этого пришлось убить человека, но, с другой стороны, как говорит Ната, только жестокость делает мир лучше. Она права. Не поспоришь.

Папка с названием «2018. Вика. Важное»

Этот ублюдок изменяет Нате. Прошло чуть четыре года с тех пор, как мы свершили Месть над Мудаком, испортившим мне жизнь. И вот — зеркальное повторение. Будто это проклятие висит над нашим родом. Если считать Леру. Три сестры, ни у кого нет детей, у нас с Натой несчастный брат, а Леры вообще чертовщина с мужчинами. Как так получается? Всё просто, мы не вырезали прошлое до конца. Моё — да. А вот прошлое Наты — нет. Первый брак пробный, так все говорят. Нужно пережить его, научиться уму разуму, и дальше идти со светлой головой. Господи, если бы я знала, что Денис такой же урод, как Артём… Со стороны он казался идеальным. Но потом что-то пошло не так. Завелась червоточина. Ната мне не расскажет всего, и я её понимаю. Однако, какие-то детальки можно обозначить. Денис красавчик, активный по жизни, он не стоит на месте и ему слишком тесно в одной роли. Он не рожден быть мужем. Ему нужны интриги и страсть. Конечно, задним умом мы все сильны, но Ната правильно говорит: мудрость человека определяется его умением оглядываться назад. Мне кажется, это достойно быть цитатой в ВК. Что делать с Денисом? Я предлагаю — отомстить, также, как Артёму. Но Ната сомневается. У неё любовь или что-то там. Или она размышляет, как поддержать свой имидж. Никто ведь не должен знать, что случилось. А ещё Ната хочет выяснить, с кем именно изменяет Денис. Это тоже важно, поверьте.

Ната всё же решилась. Будет месть. Но не как в случае с Артёмом, а хитро и очень-очень извращённо. Дело в том, что Денис не так давно ходил на обследование, и у него выявили запущенную аневризму аорты. Это расширение стенок сосудов, в результате чего сосуды могут разорваться и вызвать кровоизлияние. Болезнь очень страшная, я гуглила — в год умирает больше пятидесяти тысяч человек. Протекает почти бессимптомно. При этом аневризма может разорваться в любой момент и вызвать смертельное кровотечение. То есть, человек может умереть просто так, на пустом месте. Ната решила этим воспользоваться. Вот, что она сказала: 1. Ната не будет рассказывать о болезни Денису, пусть он думает, что всё ещё здоров. 2. Ната повысит его физическую нагрузку (при аневризме физические нагрузки должны контролироваться). Что это значит? Она скачала инструкции по взлому умных часов Дениса и хочет настроить их таким образом, чтобы они выдавали заниженные показатели: пульс будет меньше, чем на самом деле, цифры пробежки и физических нагрузок тоже меньше. Вдобавок поменяет счётчик шагов и настроит нужные цифры в приложении «электронный тренер», которым пользуется Денис. Оказывается, это очень просто. Ната взяла часы Дениса на пару дней, якобы свои она потеряла и ждёт новые. Денис, конечно, не мог отказать жене. Дальше нужно было немного поколдовать с настройками. О, современный мир технологий. В интернете можно найти всё, что угодно, хоть инструкцию взлома китайских приложений, хоть пособие по убийству мужа. Ната говорила: «Я заставлю его бегать больше, чем надо. Заниматься упражнениями до седьмого пота. Я буду постепенно увеличивать физические нагрузки, и вместе с тех ухудшать качество его сна. Мило, очень мило. Он такой доверчивый, мой пухлый муженёк, ест всё, что я готовлю. Он привык, что у нас дома только вкусная и здоровая пища. А теперь будет жрать и жрать всё самое плохое, до чего я только дотянусь»… И в один прекрасный день — бам — аорта лопнет, и Денис умрёт. Ната терпеливая, она готова ждать год или даже два. Мне кажется, она с удовольствием будет наблюдать за тем, как Денис не высыпается, устаёт, жалуется на отдышку, на боли в области живота и вокруг пупка, как у него начнёт болеть голова, будут неметь руки. Она с радостью отвезёт его к нужному врачу, и сообщит, что анализы в порядке, просто это возраст, мой дорогой. А потом — он сдохнет. Все изменщики должны сдохнуть, я так считаю. Как безродные псы.

Детали: важно поддерживать общение с Натой, пока не умрёт её муж. После смерти Дениса — завершение работы в ускоренные сроки. Книга должна быть полностью (подчёркнуто) готова через два месяца после похорон. Ещё месяц на издание. Тема горячая, обсуждаемая. В первую очередь: держать руку на пульсе.

Не забыть: на следующей неделе отправить синопсис А.П., он как раз выходит из отпуска.

Очень интересно, чем всё закончится. Действительно умрёт?..

Глава девятнадцатая

Лера сразу поняла, кто пришёл.

Она услышала заискивающий голос Вики. Тихое хихиканье. Кошмар этого дня не закончился. Скорее всего, он только начался.

Лера вскочила, роняя табуретку. Бросилась к окну — третий этаж, новостройка, то есть потолки не высокие, если рассчитать и прыгнуть в какие-нибудь кусты или даже на деревья, то можно выжить. А это ведь самое главное сейчас — выжить!

Окно открылось, впуская шум улицы и прохладный осенний ветер. В ноздри ударил запах выхлопных газов — внизу у подъезда тарахтела «Газель». Никаких кустов, куцые деревья, до плиточного тротуара метров десять — двенадцать. Прыгать на удачу? Повезет ли?

— Ты совсем дурочка, господи. — Раздался голос из-за спины.

Лера повернулась. На кухню зашла Ната. Безупречная, красивая, вечно молодая даже в тридцать один, идеальная Ната. Она была одета в узкие джинсы и синюю футболку, на ногах — белые кроссовки, а на голове бейсболка. Глаза прикрыты большими чёрными очками. В руке Ната держала пистолет. Лера не разбиралась в оружии, но это наверняка был какой-нибудь пистолет из папиной коллекции. Ната — опять же, наверняка — умела с ним обращаться.

— Я прыгну. — Сухо сказала Лера. Ворвавшийся ветер растрепал её волосы и всколыхнул занавески, которые легли на плечи, подобно мантии.

Из-за спины Наты высунулась Вика. Леру увидела её взгляд, какой-то совершенно дикий, чужой. Как будто Вика успела выпить не один бокал виски, а штук пять разом. Вика улыбнулась, погладила Нату по плечу.

Что вообще происходит?

— Не прыгнешь, — сказала Ната. — Ты же знаешь, что произойдёт потом.

— Не знаю. Подскажешь?

— В современном мире есть только настоящее, то, что произошло в определённый момент и стало хайповой новостью. Знаешь эти термины? Я вот знаю. Как только ты свалишься и сломаешь себе шею, в интернете появятся статейки о тебе. Но не такие, какие ты ожидаешь. Не про справедливость и утраты. А про пьяную шлюшку, выпавшую из окна. Кто-то найдёт твои старые ролики, вернее, кто-то их выложит и распространит. Пару дней будет небольшое и ленивое бурление на твой счет. Ролики будут качать и дрочить на них. А потом тебя забудут. Навсегда.

Вика хихикнула.

— Подумать только. Я вышла в туалет, а тут такое, — сказала она негромко. — У сестры, похоже, случился нервный срыв. Несла какую-то чепуху, напилась, потом выпрыгнула из окна. Какая новость! Я пыталась её остановить, честное слово. Но вы же знаете, как это бывает… Ужасная потеря и пример нам всем, как не нужно себя вести. Такая молодая.

Лера переводила взгляд с Вики на Нату. Решительности поубавилось. Она представила реакцию мамы, которая будет следить за новостями по телевизору — и непременно окунётся с головой в ту грязь, которую выльют на Леру после смерти. Лучшее занятие в современном мире — перемалывать косточки мёртвым людям. Порой кажется, что мёртвых сейчас ненавидят больше, чем живых.

— У меня несколько твоих папок и ноутбук, — сказала Лера, глядя в чёрные стекла очков Наты. — Если я умру, их найдут. Тебя растопчут сначала в интернете, а потом и реальные люди, вроде родителей Вероники Подольской. А что скажет папа? А полиция? Я ведь тоже могу представить заголовки в интернете. «Идеальная девушка превратилась в монстра», «Маньячка в образе безупречной светской львицы». Наверняка тебя пригласят в «Пусть говорят» или ещё куда-нибудь. Если до этого не посадят. Вся твоя жизнь превратится в информационный ад. Ты права, сейчас интересно только настоящее, хайп. Ты и станешь хайпом на долгое-долгое время.

Вика перестала улыбаться. Ната так крепко сжала пистолет, что побелели кончики пальцев. Лера почти не сомневалась, что сейчас она выстрелит, наплевав на всё. Лера ждала выстрела.

Она замолчала и стало слышно, как отъезжает от подъезда «Газель». Тарахтение мотора удалялось. Где-то защебетали птицы, ловя последние лучи солнца, прежде чем небо окончательно затянет тучами. Очень не хотелось умирать прямо сейчас.

— Убить изменницу надо, — буркнула Вика. — Сучка, ещё болтать вздумала.

Ната пару секунд молчала, потом произнесла, обращаясь к Лере:

— У нас патовая ситуация, да? Ты уже всё рассказала папе, который тебя вытащил из подвала? Даже если я сейчас поеду к тебе, то все равно не успею все забрать?

— Мы можем договориться, — предложила Лера, хотя не верила в свои же слова.

— Ты трахалась с моим мужем. О чём мне с тобой договариваться? Мой брак развалился, жизнь разваливается — и всё из-за никчёмной потаскушки, которая решила залезть в чужую семью. Тебя мало убить. Тебя нужно вычистить отовсюду, чтобы никто в мире о тебе никогда больше не вспоминал.

Лера пожала плечами:

— Значит, не договоримся. Тебе мат, что бы со мной ни случилось.

— Надо подумать, — шепнула Вика и снова хихикнула. — Надо подумать, что делать с Пашкой. Разменная монета. Как Толик. Толик хорошо отыграл, мы крепко ухватили его за яйца. Надо бы повторить, а? Повторим?

— Пашка живой? — вырвалось у Леры, и голос неожиданно сорвался. — Он правда живой?

Вика подошла к столу и налила себе виски.

— Знаешь, какой он жирный? — спросила она. — И тяжелый! Мы его еле дотащили до машины! В багажник не влезал. Это только в фильмах человека легко можно засунуть в багажник, а в реальной жизни — сил не хватает. Тем более посмотри, я же хрупкая и худенькая. А он! Сколько можно жрать?

— Где он?

Теперь уже улыбнулась Ната.

— Слезай и иди сюда, — приказала она. — Подумай, что для тебя важнее — рассказать обо мне интернету, или спасти жизнь лучшего друга? Или кто он там тебе? Ещё один любовник? Как Толик или мой Денис.

Лера посмотрела в окно. Теперь, когда «Газель» отъехала, падать можно было на ступеньки крыльца. Или чуть в сторону, на чахлый рыжий газон. Или в объятия колючих веток. Может быть всё же закончить жизнь именно так? Одним быстрым прыжком? Говорят, многие люди умирают ещё до падения, от разрыва сердца. Страх убивает быстрее законов физики. А после смерти станет всё равно. Ну её, эту Нату. И Пашку. И маму. И потерянную дочь. Зачем они все теперь нужны?

— Как только данные обо мне появятся в интернете, с Пашкой будет покончено, — сказала Ната, будто прочитала мысли.

— Мы больше к нему не заглянем, — поддакнула Вика. — Похудеет перед смертью, а? Или так и сдохнет жирным? И мы не прощаем изменщиц. Гнида и змея, вот кто ты. — она залпом выпила ещё виски и впилась в Леру стеклянным взглядом, будто плохо соображала, что происходит. Или не хотела соображать.

— Спускайся, иди сюда, — шевельнула пистолетом Ната. — Давай уже, живее.

— И тогда вы его отпустите?

— Конечно.

— Как докажете?

— Никак. Тебе придётся поверить, иначе вся эта наша сцена вообще ничего не стоит.

Вика вновь наполнила бокал. Видимо, она хотела напиться до беспамятства. Остаться в настоящем, чтобы словить хайп. А остальное — стереть к чертям.

Лера подошла к столу, взяла и раскрошила ногтями кусочек сахара. В голове шумело. Из глубины сознания пыталась выкарабкаться другая Лера и что-то сказать, но сейчас было не до неё. Хотелось запомнить каждое мгновение, зафиксировать в памяти, чтобы потом перенести в интернет, распространить, скопировать на все флешки мира.

— Денис был счастлив со мной, — сказала она, повернувшись к Нате. Ствол пистолета смотрел ей прямо в живот. — Ему не нужно было притворяться, что он любит блинчики с клюквенным сиропом и разговаривать о бизнесе с твоим папой. И он отлично занимался любовью без правил из журналов и секс-игрушек. Мне всё нравилось. Я никогда не указывала ему что делать. Может, причина, из-за которой всё завертелось — в тебе? Может, ты не такая уж идеальная, как хочешь думать? Не пробовала выкинуть из головы мусор и пожить хотя бы немного не так, как раньше? Вдруг получиться стать человеком?

Что-то изменилось в выражении лица Наты. Дрогнули губы. Лера почувствовала лёгкое удовлетворение. Хотя бы так.

— Протяни руки, — приказала Ната.

Лера подчинилась. Подошла Вика с пластиковыми хомутами, крепко затянула их на запястьях.

— И теперь убьёте?

— О, нет, сладкая моя. Всё не так просто, — ответила Ната. — Для тебя в первую очередь. У нас же патовая ситуация, помнишь?

В этот момент зазвонил сотовый, лежащий на столе.

Вика сгребла его, глубоко вздохнула и произнесла в трубку, широко при этом улыбаясь:

— Да, пап?..

Автомобиль Дениса — как символично. Лере казалось, что она даже чувствует его запах в салоне. Мужской, привлекательный и стремительно исчезающий.

За руль села Вика, а Ната пристроилась справа от Леры, полубоком, наведя пистолет, как в дешёвых американских фильмах.

— Ты хотя бы стрелять умеешь? — спросила Лера, хотя прекрасно знала ответ. Много раз видела, как Ната тренировалась на заднем дворе папиного дома.

— Пашка бы тебе рассказал.

Они выехали со двора и тронулись по проспекту на север. Лера смотрела на улицу, пытаясь запомнить дорогу. На всякий случай. Вдруг повезёт. Хотя в том, что ей повезёт, были большие сомнения. Удача закончилась где-то лет десять назад. Теперь, будь добра, принимай порцию реализма.

— Я прочитала все заметки Бельгоцкой, что взяла с собой, — сказала Лера. Ей почему-то было важно, чтобы Ната знала. Хотелось ещё раз пробить брешь в её невозмутимости. — Ты такая безумная, что я даже перестала удивляться. Бельгоцкая тоже тебе чем-то помешала, как и девушка, которая просто выпекала торты.

— Она писала обо мне книгу, — неожиданно ответила Ната.

Лера не думала, что сестра вообще отреагирует на её речь.

— И за это нужно убивать людей?

Ната шевельнула плечом.

— Грязную книгу, понимаешь? Вытаскивала из меня всё плохое, переделывала, нагнетала. А я ей доверяла. После измены Дениса Римма Ивановна стала для меня одним из самых близких людей. Она умела слушать. А я люблю тех, кто слушает. Мне много чего хотелось ей рассказать… У тебя никогда не было таких людей, да?

— Разве что психиатры.

— Здесь другой случай. Я как будто нашла ещё одну родственницу. Мне так казалось… а она хотела написать грязную и пошлую книгу. Вывернула мои рассказы наизнанку, наврала, приукрасила. — Ната замолчала, глядя в окно. Потом продолжила неторопливо. — Поделом Бельгоцкой. Она прятала от меня свой замысел — это хуже вдвойне. Я случайно наткнулась на её переписку с ведущим редактором. Бельгоцкая, как и Денис, слишком фривольно относились к информации. В современном мире так делать нельзя. Представляешь, она забыла выйти из аккаунта на компьютере на первом этаже! И когда я туда зашла, наткнулась на всю её почту. А потом на синопсис и на черновой вариант рукописи…

— А зачем ты лазила в её компьютере? — спросила Лера.

Ната снова шевельнула плечом.

— Она меня обманула. Это главное. — Ответила она.

Вика за рулём хихикнула. Лера поймала её взгляд в зеркальце заднего вида.

— А как ты угодила в лапы к психопатке, сестричка?

— У нас особая связь, — ответила Вика. — Ты её утратила, когда свалила из дома и про всех нас забыла. Ната помогла мне перерезать канат, а я, стало быть, помогаю ей сделать тоже самое. Ты сейчас главный якорь, застрявший в грязи на чёрном дне.

— Соучастница, — хмыкнула Лера. — Ничем не лучше Наты. Даже если у вас и связь.

— Я не трогала Бельгоцкую! — сверкнула взглядом Вика. — Мне до неё вообще не было никакого дела. Жила себе и жила… Но потом позвонила Ната и попросила помощи. Разве я могла отказать? Мы связаны. Мы одна семья, как говорит папа. И проблемы решаем вместе. Ты, сестричка, с нами в одной игре, улавливаешь? Всё тут завертелось именно из-за тебя.

— Я никого не убивала.

— А свою дочь? — холодно спросила Ната.

— Она умерла от болезни…

— Она умерла, потому что её мать трахалась со всеми подряд, закидывалась таблетками и проводила ночи в барах, наплевав на будущее ребенка. А потом умерла второй раз, когда ты выкопала её и спрятала так, что до сих пор никто не может найти.

— Не похороненное дитя! — хихикнула Вика. — Ты смеешь нас в чём-то обвинять?

— Я… — выдавила Лера. Мысли снова заметались в голове, будто чёрные вороны. Не вовремя. — Я хотела ей помочь. Хотела, чтобы она была со мной, всегда.

Автомобиль выехал на федеральную трассу. Справа потянулись частные дома «Эльдорадо». Мелькнуло кафе, где Лера встречалась с Денисом на утренних пробежках. Слева начался долгий осенний лес с набухшими от вечной влаги жёлтыми шапками деревьев.

— Ты уничтожила свою жизнь еще в две тысячи десятом, — продолжила Ната. — Я не понимаю, как ты можешь жить с осознанием того, что твоя дочь не похоронена, как положено, а закопана в какой-нибудь наспех вырытой яме или даже просто забросана камнями. Как ты живёшь с этим?

Сквозь приоткрытое окно ворвался свежий запах дождя и леса. Запах перегноя. Мысли затрепетали с новой силой. Заболела голова. Лера дёрнулась, забыв, что руки её крепко связаны. Кожа на запястьях потемнела, пальцы налились сливовым цветом.

— Я хотела, чтобы она была рядом со мной, — повторила она. — Не тебе меня судить. Ты убила мужа. Убила невинную девушку и двух человек вместе с ней. Бельгоцкую. Кого ещё?

— Не твоё дело, — сказала Ната.

Вика хихикнула ещё раз. Автомобиль ощутимо прибавил скорости. Лера снова поймала взгляд сестры в зеркальце заднего вида. Сказала:

— Я сегодня умру. А вот тебе со всем этим жить. Надеюсь, что очень долго.

— Меня пока ничего не тяготит, — ответила Вика. — Я чувствую себя отлично. А скоро будет ещё лучше.

Автомобиль остановился в лесу, не доехав километров десять до дач. Лера узнала местность, она часто ездила здесь на велосипеде, когда жила у мамы. И ещё гуляла с Пашкой уже после смерти дочери. Осенью в глубине этого леса можно было собрать несколько килограммов грибов за пару часов, да ещё ягод — хоть заешься. Земляника, черника, дикая малина… Сейчас самый сезон. Сейчас бы взять Пашку и отправиться как раньше. Спортивное ориентирование, рыбалка — тут недалеко есть два глубоких озера и речка — палатка на каком-нибудь склоне, чтобы чистое небо над головой и густая россыпь звезд. Отличная терапия после принудительного лечения. Хорошо проветривает голову.

Лера выбралась из салона, втянула носом свежий воздух. Ната взяла её под локоть и повела в лес. Вика проехала дальше, скатилась с дороги сначала на обочину, потом по сухой листве вглубь за деревья. Всё правильно, никто не должен заметить автомобиль до поры до времени. Лера отстранённо подумала, что завидует Нате. Та умела терпеливо ждать подходящего случая. Умела планировать. Почти наверняка у Наты был хорошо продуманный план по убийству Леры, чтобы никто ни о чём не догадался. Чтобы выглядело, как самоубийство или несчастный случай. Это не сложно сделать, просто нужно думать в правильном направлении. Ната могла, а Лера нет.

Тёмные тучи разорвались лохмотьями, и выглянул край холодного солнца. Лера задрала голову, прищурилась. Запястья почти онемели. Заглох мотор, и сразу стало тихо.

— Договоримся? — спросила Лера без особой надежды.

Скорее, это старая безумная Лера вылезла из недр памяти. Острые коготки её скребли затылок.

— Не унижайся. Ты же всё понимаешь. — Ната шевельнула плечом. — На самом деле, нахрен ты кому-то сдалась. Неудавшаяся певичка, плохая актриса, пустое место. У тебя ветер в голове, ты не умеешь рационально мыслить, выстраивать свою жизнь, как надо. Принимаешь скорые и глупые решения, прыгаешь в омут с головой. Честно говоря, я бы и забыла о твоём существовании, если бы не Денис. Так и не поняла, что он в тебе нашёл.

— Может быть как раз то, чего у тебя никогда не было? Простоту жизни? Ты же не знаешь, как классно жить просто так, не ориентируясь на инструкции из журналов, статьи, заметки, бизнес-тренинги. Ты когда-нибудь выходила их дома без макияжа? Болтала просто так, не подбирая тщательно слова? Пробовала хотя бы раз отправиться в бар, познакомиться с кем-то и не думать о том, чем закончится безумный вечер? Денис очень хотел жить без инструкций. Его тошнило от блинов по воскресеньям и обязательного минета перед сексом. Он хотел, чтобы жизнь была чуть более непредсказуемая.

Взгляд Наты скрывали очки. После того, как Лера замолчала, Ната ещё несколько секунд стояла без движения, а потом снова пожала плечами, будто это было единственное ей выражение эмоций.

— Непредсказуемость его в конце концов и настигла, — сказала Ната. — Умереть на утренней пробежке от разрыва аорты — чем не классный финал простоты жизни?

— Ты чудовище, — пробормотала Лера.

Ната открыла рот, чтобы ответить, но тут к ним подошла Вика. Она держала лопату и мусорный мешок, явно не пустой.

— Отличное решение, — сказала Лера неожиданно срывающимся голосом. — Убить и закопать. Да, круто придумали. Как и положено дочерям авторитета из девяностых. Можно было догадаться.

Мысли чёрной пеленой застили глаза. Лера из прошлого вцепилась коготками в затылок. Она не хотела умирать.

Вика снова пьяно захихикала. Откуда-то у неё в руке появилась бутылка виски, та самая, недопитая. Вика приложилась к ней, не поморщившись.

— Я как только узнала, что это ты спишь с Денисом, сразу сказала, что тебя надо убить, — сказала она, вытирая губы. — Нет ничего хуже, чем лезть в чужую семью. Даже если ты родная сестра.

— Это был твой план, да? Натравить на меня блогеров, затащить в бар к Толику, снять компромат и отправить в порно-студию?

— Коллективное творчество, — усмехнулась Вика. — Красиво же выглядело, правда? Ты снова сходишь с ума, срываешься, возвращаешь прошлое, а потом — исчезаешь. Никто бы не подумал, что тебя убили. Скорее, интернет бы пару дней бурлил вариантами, каким именно способом ты покончила с собой.

— Кстати, завтра с утра выйдет видео о сексе с Толиком, — добавила Ната. — Ты его не увидишь, прости. А мы посмотрели целиком. Все тридцать минут. Так себе зрелище. Ты поистрепалась, сестрица. Он тоже не идеальный жеребец, прямо скажем.

— Папа будет меня искать. Он в курсе…

— План не идеален. Но давай будем честными, вряд ли кто-то меня посадит. Особенно, если не найдут твоё тело. А компромата на тебя нынешнюю у меня тоже много. Выдержу. Папа поворчит и примет всё, как есть. Тем более, всегда есть шанс, что ты попросту покончила с собой. Разве не так? Пойдём.

Отошли от дороги метров на десять, и из звуков стало слышно только дыхание, да шелест веток на ветру. Под ногами мягко пружинили опавшие листья, иногда чавкало. Мелкая морось облепила лицо. Остановились.

— Раздевайся, — приказала Ната.

— Что?

— Давай, давай, догола. Я помогу.

Она подошла со спины, и Лера почувствовала, как рвётся сзади блузка. Ната аккуратно разрезала ткань канцелярским ножом, который выудила из мешка. Вика подбирала ошмётки одежды. Холодный ветер тут же набросился на обнажённое тело, вызвал мурашки. Джинсы Лера кое-как стащила сама. Пальцы почти не слушались, покалывали сотнями иголок. Их полезно было размять, чтобы не затекли совсем.

— Зачем всё это?

От холода звонко клацнули зубы. Лера заметила, что Вика разглядывает её тело, руки сами собой поползли к груди, закрыться, спрятаться.

Ната, между тем, достала из мешка пару пластиковых бутылок с желтоватой жидкостью. Следом — бахилы.

Содрала с одной из бутылок крышечку и начала выливать жидкость Лере на голову. Густо запахло соляркой или бензином.

— Ты же у нас любишь поджигать, — сказала Лера. Ей вдруг стало смешно от происходящего. Тело тряслось от холода, зубы ходили ходуном. — Отлично придумала.

Ната молча вылила обе бутылки, обхаживая Леру, как новогоднюю елку. Едкая и дурно пахнущая жидкость потекла по лицу, по шее, между грудей, к низу живота. От бензина стало ещё холоднее. Ну, хотя бы в голове снова прояснилось. Лера осмотрелась, запоминая детали. Ориентирование на местности — кто бы мог подумать, что это окажется лучший навык, который она освоила в жизни.

— Пойдём, — сказала Ната, когда Лера надела бахилы. — Нам ещё долго идти. Надо торопиться.

Они пошли вглубь леса. Дорога исчезла за деревьями, звуки стали приглушёнными и далёкими. Зато вовсю разбушевался ветер. Он рвал волосы, колол кожу, влезал через рот в лёгкие и обжигал их. Леру трясло. Забавно будет умереть от переохлаждения. Ната на такое не рассчитывала. Вот будет смеху-то.

Вика шла сбоку, прикладываясь к виски. Бутылка опустела минут через пятнадцать. Вику откровенно пошатывало.

Лера подмечала детали. Не крутила головой, а разглядывала исподлобья, пытаясь вспомнить, выковырять из головы уроки Паши по ориентированию. Куда направляемся? На север. Что за местность? Знакомая. Гуляла тут много раз. Надо найти зацепки. Упавшие деревья. Необычные стволы. Определённые кустарники. Овраги. Поляны. Ручейки. Камни.

Где-то журчала вода. В лесу звуки обманчивы — кажется, что недалеко ручей, а на самом деле до него топать полкилометра по прямой.

Ната достала телефон, ковырялась в нём. Осматривалась. Искала что-то.

Ага.

Лера перехватила её взгляд и увидела метку на стволе — кривую линию, вырезанную ножом.

Лес тут же стал понятнее и разговорчивее. Под ногами — утоптанные листья, невидимая естественная тропинка. Здесь ходили несколько раз по одному и тому же маршруту. Туда и обратно.

Ната готовилась, это предсказуемо. Она умеет выжидать.

Но Ната — не житель деревень или дач. Она не привыкла вот так гулять по лесу. Если сойти с тропинки и потерять телефон — Ната превратится в беспомощную девушку из города…

— Лови!

Сильная пощечина обожгла щеку. Лера дёрнулась от удара, в шее болезненно защемило. Вика рассмеялась.

— Перед собой смотри, сестричка, а не сверкай глазами по сторонам! Усекла? Какая же ты невнимательная.

Лера сдержалась, чтобы не огрызнуться. Вика ущипнула её за плечо, оставив на коже красное пятно. Лицо Вики искривилось в злобной гримасе.

— Это тебе еще повезло, что Ната расчетливая. Я бы тебя здесь и закопала.

— Не кипятись, — одёрнула её Ната. — Минут двадцать — и она твоя.

Непонятно, кто из них был хуже: хладнокровная Ната или пьяная Вика.

— Что я тебе такого сделала? — спросила Лера негромко.

Вика хмыкнула.

— Ты всех нас достала, сестричка. Всю свою жизнь доставала. — ответила она. — У нас ведь хорошая семья. Все друг друга любят, папа за нас горой. Мы могли бы быть идеальным образцом семейного клана, такого как в фильмах. Ну, знаешь, когда все успешные, жизнерадостные, собираются на входные в большом загородом доме, отмечают очередное повышение одной из сестер. Но этого не происходило по разным причинам. В первую очередь из-за тебя. Ты у нас тяжелая ноша. Папа настаивал, чтобы мы о тебе заботились. Он хотел, чтобы мы носились за тобой, бегали по первому твоему зову. А ты делала всем нам только хуже…

— Слышала уже, — устало перебила Лера. — Что-то новенькое есть? Почему именно ты сейчас здесь?

— Я банально задолбалась тебя любить по указке, — подытожила Вика. — Папа, конечно, уважаемый человек, я его люблю и все такое, но мне надоело, что ты постоянно все портишь и уничтожаешь. Измена с Денисом — за гранью! Как так можно было вообще? Кто ты после этого?

— Холодный и обнаженный труп, — сказала Лера. Только это были не её слова, а Леры из прошлой.

Становилось холоднее. Рваные тучи неслись над головой, словно взбесившиеся лошади. Скоро пойдёт дождь. В лесу всегда пахло дождём. Ну, хотя бы смоет бензин с тела, и то хорошо. Пусть сестры повозятся немного перед тем, как убить. Хотя Лера и подозревала, что бензин на неё вылили ради унижения, а не для практичных целей.

Под ногой хрустнула ветка, что-то острое впилось в ступню. Лера вскрикнула, дёрнулась и разорвала к чертям бахилу.

— Неважно, — буркнула Ната, снова сверяясь с телефоном — за последние десять минут они останавливались уже несколько раз.

Лера насчитала четыре метки.

Журчание воды приближалось. Вскоре вышли к широкому ручью. Лера вспомнила этот ручей — на западе он расширялся, чтобы ещё дальше впасть в озерцо, в котором они с Пашкой ловили рыбу. До дачных домов всего километра четыре.

— Давай, ты первая, — обратилась Ната к Вике. — Встречать будешь.

Вика засуетилась, полезла через ручей, размахивая руками — в одной была лопата, а в другой — пустая бутылка из-под виски.

— Теперь ты, — сказала Ната. — Живее.

— Не кажется ли, что слишком много чести для меня одной? — спросила Лера. — Раздела, тащишь куда-то…

— Это как в охоте. Нужно вымотать животное, чтобы у него не осталось сил. А ещё мне всё это нравится. Денис видел тебя голой и измотанной, чем я хуже?

— У нас с ним всё было серьёзно, — сказала Лера. — Это чтобы ты знала. Мы не просто трахались друг с другом. Мы хотели жить вместе. Я не прошу прощения за то, что сделала… Но…

— Ты мне это уже говорила, — перебила Ната. — Раскаялась в том телефонном разговоре, не помнишь? Когда пила вместо «Ревинола» пустышки. Думала, ты сойдёшь с ума и вывалишься из окна. Или что-то ещё произойдёт.

— Говорила?

— Ты не помнишь, — хмыкнула Ната. — Четыре минуты бессвязного бреда и соплей. Про то, как у вас всё было серьёзно и что я должна понять. А ещё, как ты мне завидуешь. Но не просила прощения. Даже в том состоянии не просила прощения…

У Леры задрожал подбородок. Она заторопилась через ручей. Вода обняла ступни — мороз пробрал до костей. Поток был не сильный, но идти по скользким мелким камням оказалось неудобно. У берега Лера всё же поскользнулась, выставила перед собой сцепленные руки и начала заваливаться на бок. Вика неуклюже метнулась к ней, протянула лопату черенком вперед.

И здесь, наверное, сработало что-то из подсознания. Пресловутый инстинкт самосохранения. Или выскользнула прошлая Лера, неважно.

Она ухватилась за черенок и резко рванула лопату на себя. Не ожидавшая такого Вика подалась вперед, запнулась, заскользила по траве. Лера оказалась рядом, рванула лопату ещё сильней, и та оказалась у неё в руках! Размахнувшись, Лера со всей силы опустила полотно лопаты на голову Вике. Удар пришёлся плашмя, Вика фыркнула, упала на задницу, широко расставив ноги. Бутылка выскользнула у неё из рук. Не задумываясь ни на секунду, Лера отшвырнула лопату, схватила бутылку за горлышко и — размахнувшись — ударила сестру по лицу. Угодила в скулу, чиркнула по щеке. Вика дёрнулась и начала медленно заваливаться на бок. Кожа на скуле порвалась.

Лера побежала по влажной траве наверх, прыгнула к голым колючим кустам, растущим вдоль берега.

Громыхнул выстрел, и что-то обожгло кожу на плече.

До свадьбы заживёт.

Она не оглядывалась, продралась сквозь кусты, сдирая кожу о колючки. Зашипела от боли — но не остановилась, не дала себе шанса умереть прямо здесь, у безымянного ручья.

Ба-бах!

Выстрел оглушил. Он казался чужеродным здесь, ненужным в царстве деревьев, тишины и тумана. И пуля будто разорвала тучи — посыпал мелкий дождь, такой приятный для разгорячённого адреналином тела.

Разорванный кусок бахилы болтался на ступне. Лера перепрыгнула через ствол упавшего дерева, побежала зигзагами на открытом пространстве, чтобы у Наты не было возможности прицелиться. Шмыгнула за одно дерево, потом за другое и дальше — по мягкому настилу травы и листьев, не разбирая дороги, к чёрту на куличики, куда глаза глядят. Какое уж тут ориентирование на местности.

В груди почти сразу же зародилась тягучая боль, выползла наружу, сдавила лёгкие и разожгла огонь. Дыхание сбилось, из рта вырывался хрип.

Минуты через две Лера оглянулась. Она была уверена, что Ната её не догоняет. В правилах Наты — выслеживать добычу и наносить внезапный удар, но не догонять.

Так и есть. Ручей ещё журчал рваными остатками эха, в висках колотило, а дождь обжигал.

Никого за спиной не было.

Лера побежала дальше.

Она остановилась, когда уже не могла не только бежать, но и идти. Ноги подкашивались, а в коленках при каждом движении болезненно хрустело. Лера села на траву около сгнившего ствола дерева. Дождь лил тоскливо и мерзко, намекая, что не собирается останавливаться. Капли стекали между лопаток, ползли по щекам, подбородку, между грудей.

Сердце колотилось так громко, что, если бы Ната подошла сейчас на расстояние вытянутой руки, Лера бы её не услышала.

Но самое худшее было с руками. Туго стянутые кисти стремительно онемевали. Скрюченные пальцы, едва сжимающие пустую бутылку, совсем скоро перестанут подчиняться. Надо было с этим что-то делать. Лера знала, что именно — но сил не оставалось.

Немного отдышалась, закрыв глаза. Под веками мелькали белые пятнышки. Прорывались какие-то панические нотки внутреннего голоса. Лера из прошлого, похороненная в глубинах памяти, хотела выбраться и взять тело под контроль. Восставшая из Ада, не иначе. Она вопила:

«Одна ты ни за что не выпутаешься!»

И ещё:

«Даже если ты сбежала сейчас, тебя всё равно найдут!»

И ещё:

«Не пытайся делать вид, будто меня нет и не было! Мы вдвоём натворили дел, вот и выпутываться надо вдвоём!»

Лера стиснула зубы.

Нет уж.

Она приметила камень, покрытый ноздреватый мхом. Размахнулась, ударила об него бутылкой. Вернее, подумала, что ударила. Сил не хватало. Дно бутылки глухо отпружинило. Ещё раз! Бутылка звякнула, будто издеваясь. И еще! Вложила в удар боль, страх и протяжный болезненный вопль.

Донышко отлетело в сторону, со звоном посыпались осколки. Лера едва не влезла в них ладонями, отползла обратно под ствол, крепко сжимая «розочку».

Следующий ход — перерезать хомут.

Разобрал тихий истеричный смех. Она представила себя Рэмбо, спрятавшимся в лесу от полицейских. Вот сейчас освободится и пойдёт расставлять смертельные ловушки, как во Вьетнаме.

«Розочку» зажала коленками. Вспомнила историю Вики о нападении двух головорезов. Было ли оно на самом деле, или это всё выдумки спятившей сестры?

Пластиковый хомут лопнул почти сразу, от двух-трех движений. И тут же в запястья и в скрюченные он напряжения пальцы хлынула отвратительная, глубокая, всепоглощающая боль. Под кожу будто разом засунули сотни мелких иголок. Колючки поползли по артериям, задевая нервы, раздирая всё, что попадалось по пути.

Лера не выдержала, заорала. Лес поглотил крики, как делал это со всеми звуками вокруг. Над головой тихо, голодно заурчало.

Показалось, что где-то раздался выстрел. Или это был гром. Серое небо посветлело на мгновение и тут же погрузилось в темноту.

«Розочка» упала в траву. Лера кричала, глотая капли дождя. Кричала, пока бесконечная боль не стала отступать. Крик перешёл в плач, и она ещё какое-то время сидела, скрючившись, и рыдала, не в силах остановиться.

Сонник такого не предсказывал, подумала она.

Лера из прошлого, цепляющаяся за сознание, добавила:

«А представь, что ждет впереди, а?»

Дрожь прокатилась волной по телу. И почти сразу же нахлынула снова. Лера и не подозревала, что такое возможно.

«Мы или умрем или будем что-то делать. Выбирай»

— Не хочу выбирать.

«А придётся. В какой-то момент жизни ты решила плыть по течению, стала бесхребетной дурой. Зачем? Думала, в этом счастье? Как же я рада, что ты встретила Дениса и сошла с ума заново. Как же рада, что всё это завертелось. Я хочу вернуться, хочу, чтобы ты стала нормальной Лерой, а не той, в которую превратилась. Каша на завтрак? Утренние пробежки? Смузи вместо вина? Куда ты катишься, родная?»

Лера из прошлого, отъявленная наркоманка, развязная алкоголичка, неразборчивая шлюха, учила её жизни!

Но она должна была давным-давно сгнить в воспоминаниях. Безвозвратно.

Та Лера, которая занималась сексом перед вэб-камерами, валялась пьяная на кожаном диване в кабинете Толика, глотала таблетки, чтобы получить кайф на одну ночь и найти хорошенького жеребца без имени и отношений — она должна была умереть в прошлом.

Дождь шелестел по траве и листьям, и сквозь этот шелест показалось, что где-то хрустнула ветка. Звук тут же слился с другими звуками, но Лера подскочила и бросилась бежать, прежде чем осознала, что бежит. Инстинкты, вот что это. Желание жить.

В голове нервно и хрипло захохотала Лера из прошлого. Она почти выбралась. У неё хватило сил.

Лес вокруг казался знакомым, но это было обманчивое узнавание. Местный леший решил поиграть с ней.

Она запнулась о торчащую корягу и упала лицом во влажный мягкий мох. Кисти рук болели так, будто их отпиливали. В темноте перед глазами замелькали пятнышки света, уже почти привычные. Снова нервно захихикала Лера из прошлого.

«Ну, пожалуйста, дай мне. Дай мне. Ты ничего не помнишь, а я помню»

— Что ты помнишь?

«Как брела ночью по лесу. Пела колыбельную»

— Колыбельную?

«Она всё время у тебя в голове, верно? Обрывки старой колыбельной, которую пела мама. Спи моя радость усни-и-и»

Запах леса.

Один и тот же сон.

Она села, хотя дождь и ветер отчаянно хотели утоптать её обнажённое тело в мох, оставить его здесь навсегда. Каждый сантиметр кожи болезненно ныл.

«Лес вокруг маминого дома. Мы любили его, гуляли с Пашкой. Помнишь?»

— Да, конечно.

Сверкнули зигзаги молний. Дождь походил на обезумевшего пса, облизывающего лицо, дышащего лесным ветром.

«Дай мне, дай мне. Мы выберемся. Споём колыбельную ещё не один раз. Споём для неё!»

Она готова была уступить. Лишь бы избавиться от боли и от воспоминаний.

Лера из прошлого выбралась из глубины, вцепилась коготками за сознание и получила контроль. Захохотала, подставляя лицо дождю. Как раньше, много лет назад, когда жить было проще, а мир не казался таким уставшим и старым.

Вскочила, заковыляла, прихрамывая, к огромному старому дереву. Остановилась, изучая царапины на коре, подмечая и вспоминая детали.

Она почти узнала место, где находилась. Идти на запад, двадцать шагов по ковру из податливого мха. Грибная поляна. Точно. Заколотилось сердце. Обрадованно погладила торчащий из травы большой пень, будто встретила старого знакомого. На его поверхности расползлись старые шрамы от топора.

Лера точно знала, что скоро выйдет к нужному месту. К тому самому, где много лет назад вскапывала влажную землю и захлебывалась плачем.

Обошла пень, за ним — густой кустарник. Осмотрелась. Ей как будто открылась невидимая глазу тропа, из тех троп, которые не замечаешь до поры до времени, а когда заметишь — никогда уже не сможешь сбиться с пути. Тропа складывалась из старых елей и кривых березок, из опавших листьев и поросли мха, из валунов и родников.

Каждая капля дождя превращалась в острое лезвие, раздирающее кожу. Нервы будто оголились. Это сбивало. Несколько раз Лера пропускала ориентиры, проходила мимо нужного места, приходилось возвращаться, отыскивать заново.

Она вышла на небольшую поляну, когда уже начало смеркаться. Деревья будто сделались плотнее, выше, гуще, обступили со всех сторон и окончательно закрыли дневной свет. Ветер взбесился, не оставляя попыток сбить с ног.

Что-то першило в горле, заставляло глухо, с надрывом кашлять. Сил уже не оставалось.

Лера остановилась, не веря глазам. Это была поляна из её снов, из забытого, выпотрошенного прошлого. Разве что никто не бросил в траву открытый ноутбук, проигрывающий порно, не стояли у деревьев молчаливые зрители, не было ни отца, ни мамы, ни Пашки и никто не шептал в ухо слова колыбельной. Хотя, нет. Колыбельная всплыла — тихие нежные строчки — и с каждым словом, возникающим в голове, воспоминания оживали и обрастали плотью. Как ожившие мертвецы, как монстр Франкенштейна, они рвались наружу и от них уже нельзя было спастись.

А ведь ты всё это время именно спасалась, да? Бежала отсюда.

Она сделала несколько шагов, осматриваясь. Деревья вокруг шумели, шум нарастал и множился. Вспыхнули молнии, бледные отголоски света болезненно лизнули глаза. Лера зацепилась за что-то, опустила голову и увидела рукоять старого ножа.

— Это метка, — шепнула Лера самой себе. Она всё вспоминала. — Воткнула его в землю на краю свежей могилы, чтобы не забыть место и возвращаться.

Вот и вернулась, через десять лет.

Она больше не чувствовала боли, упала на колени и принялась сначала с остервенением вырывать пучки травы, потом рыть землю руками, как раньше. Загребала, швыряла, рвала податливые влажные корни. Вытащила нож — лезвие покрылось ржавчиной — и стала использовать как лопату. Хрипела, кашляла, шипела. Выгребала грязь и воду, обваливающиеся куски дёрна, снова копала, вгрызалась пальцами в прошлое.

Затем, спустя минут десять или же целую вечность, ткнулась ногтями о что-то твёрдое. Сердце заколотилось ещё сильнее. Дыхание спёрло. Вот сейчас бы свалиться тут замертво, как мечтала. В самый ответственный момент. В сгущающихся сумерках не смогла сразу понять — и вспомнить! — как выглядит детский гробик, но вот уже подцепила один его угол, вытащила, уложила в траву.

Гробик был совсем крохотный и очень лёгкий. Ткань давно рассыпалась в труху, обнажив подгнивающие доски.

Лера не могла оторвать взгляда. Горло набили раскалёнными углями. Заныли пальцы, и она обнаружила, что выдрала с мясом сразу три ногтя. Хлынули слёзы. Лера затряслась в судорогах, подтянула гробик к себе и обняла его, как младенца.

— Прости меня, — зашептала она сквозь частый громкий плач. — Ты должна была быть рядом, просто я не хотела тебя терять, не хотела расставаться. Я думала, что буду приходить сюда. Это должно было стать моим сакральным местом. Выражением моей любви к тебе… Настя, милая, прошу, прости! Я так долго искала тебя. Я не могла вспомнить, не могла найти…

Она обнаружила, что Леры из прошлого больше нет. Тишина в голове. Шум вокруг. Прислушалась к ощущениям и поняла, что Лера из прошлого забрала что-то ещё. Бесконечную тоску и самоуничтожающее чувство вины. Не было этого больше, а была грусть и, может быть, желание жить.

На краю поляны зашевелились тени, из них сформировался нечёткий силуэт. Он осторожно двигался к Лере. Вспышки молний выхватили из сумерек бледное красивое лицо Наты. Она остановилась, не дойдя нескольких шагов.

— Считай, весь лес облазила! — пыталась перекричать шум дождя и ветра. — Таким, как я, всегда везёт, не удивляйся! Мы должны закончить здесь и сегодня! Немного не так, как я хотела. Но все же лучше, чем ничего!

Лера не ответила. Осторожно поднялась, всё ещё сжимая гробик, баюкая его, как младенца. Слезы лились из глаз. Она подумала, что с Настей ничего не случилось, что время ничего не сделало с ней, можно открыть крышку и посмотреть.

— Что в руках? — крикнула Ната. — Покажи руки, Лера! Хватит, наигрались!

Молнии снова осветили поляну. Ната увидела гробик в руках Леры и громко, удивлённо охнула.

— Ты нашла её?

Лера сделала несколько шагов, огибая вырытую недавно яму. Её уже залило водой.

Прислонилась щекой к деревянному боку, вдохнула гнилой запах смерти. Строчки колыбельной начали растворяться, словно этот запах нарушил какие-то взаимосвязи в цепочке воспоминаний.

«Птицы уснули в саду…»

— Это моя дочь! — крикнула Лера. — Представляешь, я вспомнила! Откопала! Она здесь! Она всё это время ждала меня здесь!

Лера подошла ближе, раскачиваясь от усталости и от внезапного приступа то ли агонии, то ли истерики. Ната держала пистолет. Дождь размазал по её лицу тушь. Мокрые волосы прилипли к лбу, лежали на плечах и щеках. Ещё одна вспышка молнии коротким рассветом обнажила растерянность на лице Наты. Такой сцены она точно не ожидала.

— Лера, остановись. Стой!

— Я любила её больше всего! Мне очень, очень, очень плохо сейчас. Ты не поймёшь. Ты можешь быть идеальной во всём, Ната, но никогда не поймёшь этих чувств. Мне жаль тебя, сестричка.

Лера приблизилась, подхватила лёгкий полусгнивший гробик одной рукой, а второй замахнулась — и воткнула ржавое лезвие старого ножа Нате под ключицу. Лезвие вошло легко до рукоятки. Ната закричала, заваливаясь назад, вскинула руку с пистолетом.

Выстрел не просто оглушил — он с хрустом вырвал барабанные перепонки из ушей. Пуля, похоже, прошла совсем близко от лица. Левый глаз погас, будто его выключили невидимым выключателем. Что-то больно ударило по голове, Лера дёрнулась, теряя равновесие, но не отпустила рукоятки ножа, навалилась на Нату и упала вместе с ней, на неё. Выдернула лезвие и ударила ещё раз, под подбородок. Ната ударила её рукоятью по челюсти, зубы чиркнули друг о дружку и вроде бы даже сломались. Ещё одни, не страшно.

— Думаешь, я тебе завидовала? — Лера выплюнула сгусток крови Нате в лицо. — Вот и умри с этой мыслью!

Она навалилась всем телом на нож, погружая его глубже в тело Наты. Леру снова ударили, но уже не сильно.

Шум в голове вырвался наружу, и Лера поняла, что кричит.

Она упала лицом в траву. Хриплое и горячее дыхание сестры смешивалось с её собственным.

Гробик лежал рядом, опрокинутый на бок. Крышка его съехала, и Настя, милая, родная Настенька, вывалилась наружу. Только это была уже не она, конечно же не она, ну а как иначе?

Лера закрыла глаза. Капли дождя били по лицу.

От прошлого больше ничего не осталось. Пора было двигаться дальше.

Она вышла к дому со стороны леса, когда быстрый осенний дождь уже закончился. Привычно обогнула кирпичный забор по утоптанной тропинке, подошла к калитке, под качающийся свет круглого фонаря и там замерла, кусая губы. Ноги крутило судорогами от холода, нижняя челюсть дрожала последние минут двадцать. Вдобавок, не отпускал шум в голове, с той стороны, где пролетела пуля. Хотелось лечь где-нибудь и не двигаться, чтобы холод обратился в тепло, дал уснуть раз и навсегда. Она бы так и сделала, если бы не Настя из прошлого, которая лежала в руках, прижатая к груди, укрытая, притихшая.

Ради неё Лера выбралась из леса. Нужно было жить.

Размышляла несколько секунд. Потом набрала на домофоне знакомый код, вошла во двор. Калитка не скрипнула. Все окна, кроме одного, кухонного, были темны. А в кухне горел крохотный светильник, очерчивая маслянистым светом силуэт у окна.

Мама.

Значит, сейчас около пяти утра. Мама посмотрела новости, почитала книгу и стала смотреть на улицу, встречая рассвет, поджидая полугодовалую внучку, которая приходила к ней из леса время от времени и пугала — или радовала — детской улыбкой и милым взглядом.

— Мам, я тебе её принесла, — прошептала Лера, медленно двигаясь по бетонной тропинке к крыльцу дома. — Настоящую Настю, из прошлого, какой она была. Ты же её ждала здесь всё это время, да? Ты же этого хотела?

Силуэт шевельнулся, исчез. Через секунду зажегся свет на крыльце, мама выскочила из двери, в наспех накинутом халате, босиком, бросилась к Лере.

— Ты что здесь делаешь? Как тут оказалась?

В тишине ночи её крики больно впились в уши. Лера поморщилась.

— Мам, потише, разбудишь…

Мама была уже рядом, остановилась, в ужасе прижав ладони к лицу.

— Господи, Лера! Что с тобой случилось…

— Это всё из-за сестричек, — хихикнула Лера. — Представляешь, мы друг другу всю жизнь завидовали. Оказывается, меня хотели убить… Позвони кому-нибудь, пожалуйста. Папе, в полицию, кому-нибудь. Они ищут. Наверняка ищут меня.

Лера шагнула к маме, протягивая сверток.

— А это тебе, мам. Я же знала, что вы встретитесь. Мы все рано или поздно встретимся и будем вместе. Нельзя было разлучаться. Я глупая была, совершенно чокнутая. Но теперь всё не так.

Мама закричала — резко и безумно. Этот крик вывел Леру из транса, и она с удвоенной силой почувствовала, как сводит ноги и болит плечо, как из изуродованного уха все еще медленно течет кровь, а в голове шумит и потрескивает, будто помехи радио. Оставалось только, чтобы сквозь помехи выплыли строчки колыбельной.

Она упала на колени, не удержавшись, растеряв остатки сил. Прижала сверток обратно к груди, хотя чувствовала влагу и холод под тряпьем. Никакой там не было жизни.

Мама продолжала кричать, развернулась и побежала обратно в дом. Крик её утонул в резком порыве ветра.

Кто-то дотронулся до Леры сзади. Он шевельнула головой, чувствуя резкую боль от любого движения, увидела краем глаза силуэт.

Слева от нее на дорожку тяжело и устало плюхнулась Вика. Голова её была в крови, лицо тоже. Вика пьяно улыбалась, разглядывая Леру.

— Не хочу знать, что ты сделала с Натой, — пробормотала она. — Жалко, что вот так получилось. Ведь это ты испортила ей жизнь, а не наоборот. А потом ещё и убила. И при этом ты, Лерка, останешься положительным героем, потому что такие, как ты, всегда каким-то образом оказываются положительными. Наверное, потому что тебя жалко.

Шум в Лериной голове перекрывал некоторые Викины слова. Сестра говорила что-то ещё, но Лера видела только движение её губ.

Захотелось поделиться радостью. Она откинула край свертка, сказала:

— Зато я нашла дочь, смотри. Правда, милая?

Вика осеклась, закашляла, будто сдерживала рвоту, и вдруг закричала так же громко, как мама.

— Почему вы все кричите? — спросила Лера. — Я ведь правда её нашла. Мертвую, да. Но нашла. Вы бы не радовались? Скажи, Вика, разве ты бы не радовалась?

Шум внутри головы поглотил окончательно. Лера легла на бетон, прислонившись щекой к ледяной шершавой поверхности, прижала к себе мертвый сверток и стала тихонько напевать колыбельную. Для себя, не для дочери.

Глава двадцатая

Она любила читать по утрам сонник. Даже после того, что произошло. Странные привычки имеют свойство въедаться в подкорку сознания намертво.

Ей всё ещё снилась поляна, но уже без ноутбука в траве. Деревья перестали походить на безликие тени зрителей. И уж точно никто больше не шептал судорожные и нервные фразы колыбельной. Некому было — Лера из прошлого ушла окончательно.

Иногда во сне появлялась Настя, и Лера просыпалась, вздрагивая, рыская руками в поисках свертка. Сон быстро рассеивался, приходило настоящее — четырехместная больничная палата, круглый телевизор на подоконнике, потрескавшаяся штукатурка, запахи лекарств, варёной курицы, солёных огурцов, фонарный свет сквозь занавески, шум машин, разговоры из коридора и бубнение из ноутбука у соседки слева.

Реальность была так хороша и стабильна, что Лера радовалась каждому короткому пробуждению и не хотела проваливаться обратно в вязкую темноту сна. Она попросила принести сонник. Читала, как книгу, по алфавиту, чтобы отвлечься и продержаться как можно дольше. Но сон был сильнее, дрёма накатывала, веки тяжелели, Лера засыпала, чтобы позже проснуться чуть более здоровой, чем раньше.

У койки то и дело появлялись знакомые и незнакомые лица.

Открыла глаза: пожилой врач много говорил, не ожидая ответов. Что-то про трудное восстановление, сон и операции.

Открыла глаза: двое молодых людей устало задавали вопросы про Нату и Вику, про дочь, наркотики и таблетки, про прошлое и место работы. Лера пыталась ответить, но не могла, сил не хватало. Ей в руку вкладывали карандаш, она с трудом выводила буквы и за целую вечность написала лишь несколько слов дрожащим почерком.

Снова открыла глаза: Пашка сидел молча и улыбался. Он держал Леру за ладонь, гладил волосы, шептал разные слова, смысл которых иногда терялся в эмоциях. Лере хотелось расцеловать Пашку, прижаться к нему, потереться щекой о его щетину, но не было сил даже улыбнуться как следует. В голове постоянно шумело: шум приходил волнами, иногда становился чуть тише, а иногда вытеснял все остальные звуки. Левый глаз вращался в глазнице, но ничего не видел. Он был укрыт плотной повязкой. Лера разглядывала Пашку и хотела, чтобы он не растворился после её следующего сна. Хотела, чтобы Пашка вернулся.

Инвалидное кресло совсем ему не шло. Пашка сидел с таким видом, будто оказался в нём по недоразумению. Он презирал больницы и явно хотел выбраться отсюда как можно быстрее.

— Паршиво выглядишь, — говорил Пашка каждый раз, когда она приходила в сознание.

Как-то он прикатил и остался на целый день. Лера поняла, что может засекать время, и ей определенно стало лучше. Пашка гладко побрился, где-то раздобыл потёртый военный камуфляж, но всё равно был в тапочках на босую ногу и с марлевой повязкой, закрывающей нижнюю половину лица.

— Я как только смог передвигаться, сразу к тебе рванул, — сказал он. — Меня не пустили. Неделю околачивался рядом, выжидал. Курить хочется — закачаешься. Я бы почку продал за сигарету. А на улицу не пускают, сволочи.

— Как ты выжил?

— Тебе ещё никто ничего не рассказывал?

Она слабо мотнула головой.

— Проявил чудеса героизма. Это если кратко. Два дня провалялся в подвале твоей младшей сестры.

Он рассказал о том, как выбрался из подвала и дозвонился до отца Леры. Тот приехал минут через двадцать. Тут же рванули к Вике, обнаружили запертую дверь. Телефоны были отключены. Все пропали. Далее: рейд до квартиры Леры, но и там никого не было. Папа прихватил только папки с бумагами и розовый ноутбук. Подключились его люди, которые рыскали по городу и загородом остаток дня и всю ночь. Среагировали на заявление кого-то о выстрелах в лесу неподалеку от дачного поселка, начали прочесывать лес, обнаружили Викину машину. Но ничего больше. А ближе к утру позвонила Лерина мама и сообщила, что у нее во дворе две дочери и мертвая внучка…

Папа примчался мгновенно, вместе со скорой и кучей знакомых. Леру и Вику сразу увезли в больницу, а знакомые начали прочесывать лес заново, в поисках Наты.

Тут Пашка замялся, не зная, видимо, как бы поделикатнее рассказать. Подробности он явно знал.

— Не томи, — шепнула Лера. Она ничего не помнила с того момента, как раздался выстрел. Ей до сих пор казалось, что пуля угодила в голову и застряла где-то под левым глазом.

— Ты же в курсе, что откопала дочь? — спросил Пашка.

Лера кивнула, давая понять, что это-то как раз хорошо помнит. Тогда он продолжил.

Ната лежала у ямы, наполненной водой. Рядом валялся пистолет. В ключице торчал нож, воткнутый наполовину. Лезвием он упёрся в кость и поэтому дальше не прошёл. Ната была без сознания, получила обморожение и потеряла много крови, но каким-то образом всё ещё была жива.

— Не умерла? — пробормотала Лера, невольно подавляя сожаление.

— Мне кажется, она выжила только из-за того, чтобы умереть как-нибудь более идеально, — фыркнул Пашка. — Знаешь, как она планировала тебя убить? Без сучка и задоринки, блин.

— Откуда ты знаешь?

— Интернет знает все. Кто-то слил файлы из розового ноутбука, который твой отец прихватил с собой. Не знаю, откуда пошло, может Василий Ильич сам и забросил информацию. Это ноутбук Риммы Ивановны, и в нём был черновик романа. Триллер о безумии, основанный на откровениях Наты. В нем она подробно рассказала план мести. Сначала Ната хотела довести тебя до нервного срыва, путём возврата в прошлое — все эти пьяные вечеринки, назойливые репортёры, блогеры, Толик и изнасилование в подвале на камеры. С помощью Вики она сделала дубликат ключей от твоей квартиры и подменила лекарства на пустышки. Срывы должны были широко освещаться в интернете, чтобы привлечь внимание — но в первую очередь, чтобы выбить тебя из колеи, психологически опрокинуть тебя в яму. После этого ты должна была исчезнуть. Вроде как не выдержала очередного приступа. А чтобы исчезновение прошло успешно, Ната выкопала яму в глубине леса. Почти две недели копала, руками, никого не привлекая. Готовилась. Она размышляла, сжечь тебя или закопать заживо. Вроде бы, решила просто закопать.

— «Просто закопать»… — фыркнула Лера. — Блин, меня бы никто не нашел. Самое ужасно, что и не искали бы.

— Все верно. Ната планировала оставить пару сообщений от твоего имени, где ты говорила бы о том, что просто сваливаешься в другой город. Никто бы не удивился, ты же странная девушка. Короче, повезло, что ты полезла в дом Бельгоцкой. Это спутало все Натины планы.

— Вообще-то, это ты сначала залез в дом к Нате. Не стоит забывать.

Пашка рассмеялся.

— Меня, между прочим, зашивали. Я теперь серьезный ветеран и всё такое. Буду гордиться.

— Я тоже буду тобой гордиться…

Пашка отсмеялся, держась за правый бок, после чего продолжил.

— Нату и Вику арестовали на два месяца. Тебя ждет лечение, сама понимаешь. Ты какую-то чушь несла той ночью. Твоя мать говорит, что ты с ума сошла.

— А Настя?..

— Её похоронили, как положено. — Пашка положил ладонь Лере на лоб. Она почувствовала, какие холодные у него пальцы. — И тебе тоже надо всё это похоронить. Давно пора.

— Кажется, я именно это и сделала, во дворе дачного дома, — шепнула она, собравшись с мыслями. — Похороны прошли успешно.

24 декабря 2019

Папе

Ты единственный остался, кого я по-прежнему люблю.

Знаешь, всегда знала, что кругом лжецы и предатели. Идеальный человек тот, кто живёт сам по себе и ни от кого никогда не зависит. Не должно быть друзей, приятелей, коллег по работе, переписок с незнакомцами.

Сам по себе. Эгоист.

И ещё ты, папа.

Прости, я обожглась так, что раны не заживут никогда. До сих пор чувствую жар предательства на лице.

На меня глазели во время судебного заседания — десятки людей в зале, сотни журналистов, миллионы людей в интернете. Я представляю, как облизывали мои фото прыщавые подростки на форумах, перемалывали косточки, обсуждая, выливали помои, иронизировали, тупо шутили… У меня слишком хорошее воображение. О, я прекрасно всё понимаю.

Ты слышал, о, да, ты слышал всё, о чём рассказывали на суде. Прости, что тебе пришлось находиться там. Прости, что моё «дело» отправило маму в больницу с нервным срывом.

Не знаю, сколько раз сказать «прости» чтобы ты поверил, как мне искренне жаль. Я бы хотела, чтобы всё осталось за закрытыми дверьми, внутри семьи и только там.

Беды, невзгоды, несчастья, болезни.

Ты учил решать проблемы внутри семьи. Я хорошо запомнила уроки.

Какой бы был прекрасный финал, если бы всё закончилось после похорон Дениса. Сначала я так и планировала, ты же понимаешь. Хотела остаться чистейшей в этой передряге и не дать никому повода даже заикаться о нашем браке в негативном ключе. Я и Денис были счастливой парой, а потом одному из нас не повезло. Какой трагизм. Новостные ленты показали бы моё уставшее лицо на редких фото, осветили церемонию похорон, и забыли бы обо мне на много лет. Как я и хотела.

Но ты же прекрасно знаешь, что случилось потом. Я решила избавиться от любовницы. И это правильно. Никто не должен уйти безнаказанным. Предатели умирают.

Мне часто снится сон, сотканный из воспоминаний. Мы с г-жой Бельгоцкой сидим друг напротив друга в уютных креслах у камина. За окном льёт осенний дождь. У меня в руках чашка чая. Я рассказываю г-же, что узнала, с кем же спит Денис. Это случилось за четыре с половиной месяца до его смерти. Я растеряна и обеспокоена. Не знаю, что делать и как реагировать. Г-жа Бельгоцкая гладит меня по ладони и говорит что-то вроде: «Ты знаешь, что делать. Ты сильная, никому и никогда не давай повода сломать тебя. Будь принципиальной, как всегда».

Я помню, что в тот момент решила убить Леру. Просыпаюсь.

Прости меня ещё раз. Во мне слишком много агрессии.

Здесь неплохо.

Разрешают писать письма, кормят и нормально относятся. Не курорт. Тяжелее всего заниматься скучной однообразной работой. Я теперь помощница библиотекаря. Представь, каково это. В библиотеке нет ни одной книги на английском языке. Зато много журналов по психологии, ЗОЖ и о здоровом питании. Буду изучать их, куда деваться.

Закроем гештальт с Риммой Ивановной. Я отравила её, как только узнала о предательстве. Не мой метод, конечно, но так нужно было сделать.

Прости, папочка, любимый, дорогой.

Я бы рассказала тебе как-нибудь. Всю правду. Оставила бы письма или бы написала свою книгу, только для узкого семейного круга. Назвала бы её так же, как хотела назвать книгу г-жа Бельгоцкая: «Идеальность».

Это ведь про меня.

Да и вообще про всех нас в каком-то смысле. Современный мир жесток. Покажешь слабость — сожрут. Отыщут в интернете хоть маленькую грязную деталь в биографии — набросятся и обглодают до костей.

Наверное, я была слишком наивна, раз думала, что смогу быть идеальной в таком мире.

И глупая — раз думала, что бумага хранит секреты надёжнее, чем чаты в мессенджерах.

Думаю о том, что надо было всё сжечь. Сразу и наверняка. Дом, распечатки, ноутбук, журналы, г-жу Бельгоцкую, Дениса. Только огонь может очистить всё раз и навсегда.

О, запах дыма. Он прекрасен. Вспоминаю его, папа, и думаю о тебе.

Мы все прекрасны, когда горим. Кто-то от любви, кто-то от ненависти, а кто-то просто так.

Когда-нибудь сгорю и я.

Например, сегодняшней ночью.

Целую тебя, папочка. Люблю, люблю, люблю. Надеюсь, ты простишь, потому что другого выбора у тебя не будет.

В оформлении обложки использована фотография Free Photos с https://pixabay.com/ по лицензии CC0.

Content

Матюхин Александр Александрович Идеальность

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Часть вторая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Часть третья

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Часть четвёртая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая