Ширшенду Мухопадхай

Тетушка, которая не умирает

Shirshendu Mukhopadhyay

The Aunt Who Wouldn’t Die

Copyright © Shirshendu Mukhopadhyay 1993

© Алчеев И., перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Сомлата

Мужа моего зовут Чакор Митра Чоудхари. Впрочем, «Чоудхари» он убрал – оставил только «Чакор Митра». Когда я вышла за него – мне тогда было восемнадцать, – он пребывал в блаженном состоянии безработного. Зато он лихо стучал на табле[1], сдал экзамены и стал бакалавром искусств. У них в родне вообще никто никогда не работал. Ведь они происходили от заминдаров из Восточной Бенгалии, что особенно проявлялось на свадьбах. Люди говорили, что, хотя состояние их таяло, им, однако же, хватало средств обеспечить безбедное существование своим отпрыскам по гроб жизни. Приготовления к нашей свадебной церемонии в пристройке для прислуги и драгоценности, подаренные мне мужниной родней, также убеждали моих родственников, что это чистая правда.

Знатные семейства, переживающие нелучшие времена, лезут из кожи вон, чтобы только не ударить в грязь лицом. И ни за что не упускают возможности произвести достойное впечатление на окружающих. Глядя же на мелкие ссоры и перепалки в доме моего мужа, после того как мы с ним уже поженились, я поняла, что на нашу свадьбу его родня истратила почти все свои сбережения. Им даже пришлось занимать деньги.

Свекровь моя была славная женщина. Тихая и добрая. Происходила она из бедной благочестивой семьи и не смогла влиться в новообретенное семейство. Однажды она усадила меня рядышком и сказала:

– Так уж судьбе было угодно, чтобы Фучу стал твоим мужем. Он тебе неплохая пара. Однако все, что у нас есть, – одна лишь видимость, а от былых благ ничегошеньки не осталось. Я уговорила его жениться в надежде, что счастливая жена и ему принесет счастье. Ты должна шпынять его каждый божий день. И не потакать ему ни в коем случае. А дашь слабину, он решит, будто ему позволено всю жизнь проваляться в койке. Уж я-то хорошо знаю мужчин из этой семейки. Все до единого лодыри, каких поискать.

Да уж, радости мало. Если после свадьбы удача так и не улыбнется моему мужу, родня его будет думать, что я несу ему одни только беды, а как же иначе?

Свекровь с горечью сказала:

– А знаешь, на что живет эта семейка? На деньги от торговли землей да золотом. Дальше так продолжаться не может. Если тебе хватит ума, приструни Фучу.

– По-вашему, я сумею, ма? – робко проговорила я. – Ведь он всегда так гневается.

Она усмехнулась.

– Не стоит бояться мужского гнева. Пустое дело. Не бери в голову.

– Может, научите, что мне делать?

– Такому не научишь. Ты с виду довольно смышленая. Сама справишься.

С того самого дня мы сроднились со свекровью. До замужества я с ужасом слушала все эти истории про свекровей-мегер и очень обрадовалась, когда оказалось, что моя совсем не такая.

Но какое же семейство без мегеры? Взять, к примеру, мою невестку – жену старшего мужниного брата. Так вот, эта самая невестка была постарше меня. И при всем том ну сущая ведьма. Или вот еще Пиши, сестра моего свекра, овдовевшая еще в отрочестве. На самом деле она-то и верховодила у них в семействе. Старшие и младшие братья души в ней не чаяли, памятуя о трагедии в ее жизни. А она из них веревки вила, да еще как.

Родня моего мужа проживала в Северной Бенгалии – в маленьком, грязном, перенаселенном городке. Тамошняя жизнь не отличалась разнообразием. Дом у них был довольно большой; впрочем, у них было несколько домов побольше с земельным наделом в Пакистане. Их, как было заведено у заминдаров, построил еще отец моего свекра. Настоящие игрушки со множеством комнат, арок и куполов. И недостатка в претендентах на все это не было. Когда земля, на которой стояли эти дома, отошла к Пакистану, родственники нашли убежище в нашем доме. Сперва их приютили, как обездоленных членов семьи. А после они заявили свои права на часть дома, поскольку его построили на деньги фонда недвижимости. Дом был записан на имя отца моего свекра, и наследниками были мои свекор со свекровью, а также старший брат свекра, его дочь и мой муж со своим братом. Во всяком случае, на бумаге. Новопоселенцы же законных прав на дом не имели. Тяжба длилась долго и сопровождалась постоянными ссорами и дрязгами. В особых случаях, будь то свадьбы или похороны, родня объединялась.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы понять все эти хитросплетения и разобраться в каждой по отдельности. Родственники особенно любили кичиться тем, что у себя на родине они жили, как господа. Мужчины у них в роду не были охочи до службы или предпринимательства. Им куда больше нравился праздный образ жизни. Но к тому времени, когда я вышла замуж, некоторым из них пришлось начать зарабатывать на жизнь, чтобы сводить концы с концами.

Однако все это лишь предисловие к рассказу про моего мужа. Поскольку был он отпрыском знатного рода, его баловали до крайности с младых ногтей и воспитали сущим бездельником. Поскольку учиться его никто особо не принуждал, к степени бакалавра он продвигался черепашьими шагами. Человек он был по натуре взрывной. Никто не смел прерывать его, когда он стучал на своей табле. А когда его ненароком будили, он впадал в бешенство, потому как предпочитал просыпаться по собственному желанию. Жену свою он никуда с собой не брал, а выслушивать ее советы было для него сущим унижением.

Он был значительно старше меня: когда мы поженились, ему было тридцать два, а мне восемнадцать. Впрочем, против такой разницы в возрасте я ничего не имела, потому как сама хотела выйти за зрелого мужчину. А родители мои были так бедны, что им было все равно, какого возраста жених и чем он занимается. Но, что ни говори, муж мой был хорош и в свои тридцать шесть. Высокий, красивый, стройный, с густой шевелюрой, привлекательной наружности. По одному лишь его виду можно было сказать: настоящая белая кость. Несмотря на нашу разницу в возрасте и его солидность, я обращалась к нему, как водится: «аапни». Эта привычка сохранилась у меня и по сей день.

Через несколько дней после свадьбы, поймав его в добром расположении духа, я сказала:

– Объясни, кому я должна подчиняться в этой семье, а то мне невдомек?

– Что ты имеешь в виду? – изумленно спросил он.

– Хотелось бы знать, кто оплачивает здесь мою еду и проживание?

– Что за вопрос? За нас обоих платит один и тот же человек.

– Только я не могу взять в толк, кто это.

– А зачем тебе знать? Тебя кормят, и все, или тебе этого мало?

Я покачала головой.

– Нет, так не годится. Кто-то платит за все это. Кто же?

Он мог разозлиться, мог меня обругать. По крайней мере, я этого ожидала. Но он не разозлился. А с серьезным, озабоченным видом спросил:

– Ты хочешь сказать, что не знаешь?

Я робко пролепетала:

– Не сердись, просто я слыхала какие-то немыслимые вещи. Мне сказали, будто твоя семья зарабатывает на продаже золота и земли.

Он ничего не подтвердил и не опроверг. Сидя у окна нижнего этажа, он потягивал вечерний чай. За окном, на покрытой обшарпанной штукатуркой стене висела открытая водосточная труба. Комната кишела комарами, а из трубы тянуло жуткой вонью. Вечер был тягостно унылый.

Неспешно допив чай, он поставил чашку на старомодный круглый деревянный стол и, повернувшись ко мне, сказал:

– Верно, я собирался сказать тебе еще кое-что.

Меня обдало волной страха. Вид у мужа был грозный, а голос звучал и того хлеще. Но свекровь предупреждала меня, чтобы я ничего не боялась. И я сказала:

– Фамильное золото, как и семейная земля, – вещь священная. Я слыхала, что негоже разбазаривать ни то, ни другое.

Он был мрачный и беспомощный, о чем можно было судить по его словам. Прокашлявшись, он сказал:

– Ума не приложу, что делать.

Набравшись смелости, я ответила так:

– Видишь ли, золото – штука невечная. Земля, пожалуй, тоже. Надо бы нам быть поосмотрительней, так ведь?

Тогда он без всякой утайки сказал:

– Кому это нам? Тебе и мне, что ли?

– Нет, конечно, – тут же ответила я. – Всем нам, каждому члену семьи.

Он печально проговорил:

– Свадьба – тоже удовольствие не из дешевых. Кстати, а что это ты вдруг так заговорила?

– Сам знаешь, я из бедной семьи. А беднякам приходится в жизни несладко. Твоя родня вряд ли смогла бы смириться с нуждой. Вы же выросли в роскоши.

– Надеюсь, тебя здесь никто не унижал за то, что ты из бедной семьи?

– Никто. Но я всегда чувствую себя неуверенно, оттого что моя родня бедствует.

Тогда он мягко сказал:

– У тебя нет причин для неуверенности. Ведь твоя родня жила открыто. Да и мы знали, что делали. Думаешь, я совсем никудышный?

– Вовсе нет, – поспешно ответила я. – Ты, видно, даже не знаешь, как я тебя уважаю. При чем тут никудышный? Не в этом дело. Ты мог бы запросто зарабатывать на жизнь, если б захотел.

– Но как? Я всего лишь бакалавр. В лучшем случае меня возьмут только клерком. Да и такую работенку еще поди поищи. К тому же я никогда не помышлял о службе.

– Тебе вовсе не обязательно наниматься на работу. Открой свое дело.

– Дело! Такое занятие для торгашей. Такое, пожалуй, не по мне.

Я рассмеялась в ответ.

– Ладно, – сказала я, – не бери в голову. Тебе пора прогуляться. Мы еще поговорим об этом и что-нибудь придумаем, хорошо? Ты же не обидишься?

Он ушел с озабоченным видом, ничего не сказав в ответ. Может, здорово расстроился и попросту не обратил внимания на мои слова.

Жизнь в маленьком городке была тоскливая. Сходить в гости было не к кому, а из развлечений только кино, и то одни лишь старые фильмы. Единственное, чем можно было себя потешить, так это сплетнями с соседями. Но в этой семье даже это занятие было под запретом, потому как общаться с простолюдинами у них считалось зазорным. В результате вечерами было и впрямь тягостно и уныло. Хоть плачь. Понятно, я скучала по родителям. Мужчины еще могли выходить из дому, беседовать с соседями или играть в карты, а женщинам и этого не позволялось. Свекровь тешила себя вечерней медитацией и молитвами. Невестка терпеть меня не могла. И мне было очень одиноко.

Жили мы в южной половине дома. Наша часть состояла из десяти комнат, помещавшихся на трех этажах. Другие претенденты на собственность занимали не то семь, не то восемь комнат в северной половине. С нами соседствовало еще несколько человек. У старшего брата мужа детей не было, они с женой проживали в двух комнатах второго этажа. Старший брат свекра тоже размещался в двух комнатах. Мы с мужем располагались в одной комнате нижнего этажа, а свекор со свекровью – в двух других. Пиши жила на втором этаже. Я все удивлялась, к чему ей столько комнат. И по возможности старалась обходить ее стороной. От одного ее взгляда у меня кровь стыла в жилах. Если с ней что-нибудь случалось, она так визжала из своего уединенного убежища, что ее визг разносился по всему дому. Мне еще никогда не случалось слышать, чтобы так кричали. Как-то раз после нашей свадьбы она послала за мной и повесила мне на шею толстое золотое ожерелье. До поры меж нами все ладилось. Но однажды она так рассерчала на меня, что от унижения мне даже захотелось расплакаться. Другая, будь она храбрее, сняла бы с себя ожерелье и вернула его. А я не смогла. Она намекнула, что ей мало радости оттого, что племянник ее взял себе в жены нищенку. И что жизнь в роскоши вскружила мне голову. Она корила свекровь за то, что та приветила в их доме невесту без гроша за душой, хотя, с другой стороны, чего уж там говорить: ведь она сама была без роду без племени. Так-то вот.

Я часто жалела, что не могла днем или вечером взобраться на крышу. Мне казалось, что мрачные комнаты уж больно походили на затхлые пещеры с привидениями, и долго находиться там было просто невмоготу. А на крыше, по крайней мере, можно было подышать свежим воздухом. Там можно было прогуливаться, тихонько напевая себе под нос. Поскольку крыша была общая, другие обитатели туда все же поднимались. Это были три или четыре моих сверстницы, с которыми мне случалось поболтать. Но из-за Пиши я не смела лазать на крышу вместе с ними. Она сидела сиднем в своей в комнате напротив открытой двери, выходившей на лестницу, и могла заметить меня, если бы я прошла мимо.

Но в тот день мне было так тоскливо у себя в комнате, что я забыла про страх, какой нагоняла на меня Пиши, и решила тайком прокрасться на крышу. Я была вся на нервах и в тревоге дрожала как лист. Похоже, мне не было суждено испытать той радости, какую другие женщины ощущают, когда выходят замуж. Замужество оказалось для меня тяжким бременем – оно явно было мне не по плечу.

Поднималась я тихо-тихо – на цыпочках. Комната Пиши располагалась аккурат напротив лестницы. Там горел свет. Я глянула, не сидит ли она по обыкновению лицом к лестнице. Белолицая, с глазищами, как будто пожирающими все вокруг. Когда-то она была красавица. Но эта красота никому не внушала благоговения – не привлекала ни одного мужчину, и юность ее прошла даром. Я знала: жизнь ее была сплошной чередой сожалений. Впрочем, гневаться на судьбу, общество или страну тут было бесполезно. И свою злость она срывала на безвинном существе. А я хоть и боялась ее, но ненависти к ней не питала.

Поднявшись на несколько ступеней, я застыла как вкопанная. Одна лишь мысль, что придется пройти мимо нее, и впрямь ввергала меня в ужас. Заглянув еще разок в ее комнату, я малость удивилась. Пиши сидела неподвижно, как обычно. Глаза у нее были открыты и не мигали. Челюсть отвалилась. У меня отчего-то ёкнуло сердце. Что-то здесь было не так.

Я одолела последние ступеньки и вошла в ее комнату.

– Пишима! Эй, Пишима!

Ни ответа, ни привета. Она сидела на большущем плетеном табурете, припав спиной к стене. Я с опаской дотронулась до нее, поднесла пальцы к ее ноздрям. И тут руки и ноги у меня похолодели. Пишима, похоже, умерла.

Я уж было кинулась вниз. И вдруг услышала за спиной ее голос.

– Стой! С этим можно обождать.

Я вздрогнула и оглянулась назад. Может, она все же не умерла? Но она сидела в той же позе. Глаза навыкате, рот открыт. Губы не шевелились. И тут я совершенно четко услышала, как она проговорила:

– Да, я мертвая, ты не ошиблась. Страдалица наконец умерла.

Я перепугалась не на шутку. Думала, у меня душа уходит в пятки.

– Вам всем полюбился третий этаж, так ведь? Вы спите и видите, когда я помру, чтобы поскорей перебраться сюда. Да поделить меж собой драгоценности и деньги. И думать забудьте. Ну, чего стоишь? Иди сюда. Подойди ближе.

Слова ее действовали как магнит. И я медленно двинулась к ней.

– И куда же ты эдак спешила?

Я ничего не ответила. У меня голос осекся. И я безмолвно уставилась на нее. А Пиши вперилась в меня своими безжизненными глазами.

– Сними ключи с оборки моего сари[2]. И ступай в северную комнату. Увидишь там большой сервант с запертым ящиком. Отопрешь его. Внутри найдешь деревянную шкатулку, завернутую в альпаковую тряпицу. Возьмешь ее и спрячешь у себя. Да так, чтоб ни она душа не прознала. По-твоему, я завещаю ее тебе? И думать забудь! Просто они все, как стервятники, слетятся, как только узнают, что меня больше нет. Потому-то мне и угодно от нее избавиться. Спрячь ее получше. Там хранятся мои любимые украшения: я не надевала их с тех пор, как овдовела. А ежели узнаю, что ты посмела навесить их на себя, сверну тебе шею. Не вздумай и прикасаться к ним. Ступай!

Даже не знаю, как я смогла снять ключи с сари почившей женщины и достать ту шкатулку с драгоценностями. Я вообще мало что помню. Ведь я не отдавала себе отчет, что делаю.

Когда я выходила со шкатулкой, которую спрятала у себя под сари, меня видели двое. В том числе Бандана, моя невестка. Она стояла у лестницы и что-то наказывала Бхаджахари, нашему прислужнику. Я прошмыгнула мимо. Завидев меня и не отводя глаза в сторону, она спросила Бхаджахари:

– Это кто, замужняя женщина или лошадь? Может, она живет на дереве?

Бхаджахари, давая мне проход, вжался в стену. Он тоже видел меня.

– А что это она там прячет? – спросила с верхней площадки моя невестка, по-прежнему обращаясь к Бхаджахари.

– Похоже, коробку, – ответил Бхаджахари.

– Коробку! Какую еще коробку?

Вот и все, что я расслышала. Закрывшись у себя в комнате, я спрятала шкатулку в своем новеньком сундуке и заперла его на замок. Я даже не поняла, когда спускалась по лестнице, что шкатулка такая тяжелая. Сообразила только потом, ночью, когда у меня разболелась рука.

Надо ли рассказать всем, что Пишимы не стало? Но как я могла? У меня так колотилось сердце, что трудно было дышать. Я совсем сбилась с толку и решила на минутку прилечь. Мне казалось, что ничего такого на самом деле не было, а если и было, то что именно?

За весь вечер Пишима так и не притронулась к своей еде – молоку с хои, – которую принимала у себя. Запасы хои хранились наверху, а чашку горячего молока ей принес Наанда Гхошал, наш повар.

Он-то, спустившись вниз, и сказал во всеуслышание:

– Пишитхакрун выглядит как-то чудно. Это не к добру.

Свекровь поднялась наверх. И через некоторое время крикнула Бхаджахари:

– Кликни мужчин. И пошли за доктором. Она не дышит.

Смерть Пишимы никого не опечалила. Никто не проронил ни слезинки. Мужчины не очень-то спешили домой. Доктор молча поднялся наверх и уже через четверть часа вернулся.

Услыхав, что Пишима умерла, я так и не пошла наверх, и это выглядело ужасно. Но у меня не было сил. Я лежала на кровати и плакала.

В таком положении меня и застал муж. Премного удивившись, он спросил:

– Что с тобой? Почему ты плачешь? Из-за Пишимы? Чудно!

Чудно, конечно. Ведь в их родне больше никто даже не всплакнул. Я же плакала вовсе не потому, что скорбела по умершей. А потому, что не находила себе места от страха. И за что только судьба уготовила мне весь этот кошмар?

Муж был удивлен. Наверное, растрогался, решив, что я оплакиваю Пишиму. Он сказал:

– Очень хорошо, что она умерла. Какая от нее была радость? Заняла три комнаты на втором этаже и сторожила свое логово. Все дни напролет чахла над своими драгоценностями. Никакой другой радости, ни утешения не знала. А вот что ты так убиваешься, ведь она тебе никто?

Что тут говорить. Я крепко прижалась к нему и все же проговорила:

– Только не ходи в крематорий. Я тоже не пойду. Боюсь.

Он присел рядышком, погладил меня по голове и сказал:

– Не знал, что ты такая сердобольная. Ты и правда очень добрая.

Потом меня позвала свекровь.

– Где же ты, невестушка? Иди-ка сюда. Побудь рядом.

За мной пришел Бхаджахари. И мне, в конце концов, пришлось пойти на третий этаж. Муж помог мне подняться по лестнице. Все премного удивились, увидев меня в слезах.

Свекровь не удержалась и спросила:

– Что это с тобой? Почему ты рыдаешь?

Невестка моя ничего не сказала, хотя, как я успела заметить, не сводила с меня глаз. Ведь она видела, как я спускалась по лестнице со шкатулкой.

Пишима лежала на циновке на верхней площадке. Вокруг нее собрались все домашние. Вместе с толпой соседей. И все же мне было страшно находиться возле покойницы. Что если она подглядывала за мной?

Процессия выдвинулась в крематорий поздним вечером. Вняв моей просьбе, муж не пошел с остальными под предлогом того, что неважно себя чувствует. Но никому до него не было никакого дела.

Я все не решалась рассказать ему о том, что случилось. Он бы все равно не поверил. Ведь я появилась здесь недавно. И он меня мог неправильно понять. А еще я беспокоилась оттого, что Пишима наказала мне беречь шкатулку с драгоценностями как зеницу ока. Так что лучше было никому ничего не рассказывать.

Елеосвящение Пишимы закончилось. Народ возвратился из крематория. Взошло солнце.

Родня собралась утром в комнате старшего брата свекра. Меня не позвали. С колотящимся в груди сердцем я сидела у себя и ждала. Ясное дело, они говорили про драгоценности Пишимы и про то, кому отойдет по наследству третий этаж.

Через час я поняла, что они пошли на третий этаж.

А я даже не могла вспомнить, куда подевала ключи Пишимы. Помнила только, что не прицепила их обратно к оборке ее сари.

Муж спустился через час, сердитый-сердитый. От одного его вида сердце у меня затрепетало от неведомого страха. Помолчав какое-то время, он сказал:

– Шкатулка с драгоценностями Пишимы пропала.

Кровь бросилась мне в голову.

– Шкатулка с драгоценностями? – дрожащим голосом переспросила я.

– Да. Дело нешуточное. На сотню бхори золотом. Не считая сорока-пятидесяти гиней чистого золота. Приданое Пишимы.

Я пришла в изумление, ведь это было больше килограмма золота. И как я только ухитрилась перенести вниз такую тяжелую шкатулку?

С крайне взволнованным видом муж сказал:

– Буди рассказывает странные вещи. Она уверяет, что ей известно, кто все это прибрал. Но называть имя не станет. А Баба говорит, что это наверняка дело рук Нанды Гхошала. Ведь он чаще других наведывался к Пишиме.

– Быть того не может, – прервала его я. – Нанда Гхошал живет здесь уже много лет.

– Верно. И за все это время ничего не стащил.

Я дала робкий совет:

– Не тревожься о драгоценностях Пишимы. Нам-то с тобой какое до них дело?

Он поглядел на меня с изумлением.

– Неужели тебе совсем не хочется золота?

Я снова обрела дар речи.

– Людей без желаний не бывает. Они есть у всех, от простых смертных до святых. Даже сам бог желает, чтобы люди почитали его.

Муж уставился на меня с едва скрываемым удивлением. Он как будто понял меня.

– Чудесно! – сказал он. – Но куда все же подевалась шкатулка?

– Пусть это заботит других. Дурной глаз Пишимы всегда будет приглядывать за ее драгоценностями. Эти украшения нам ни к чему.

Муж, похоже, согласился. А потом сказал:

– Мама велит нам прибраться на втором этаже и перебираться наверх.

Я испуганно проговорила:

– Зачем? Нам и здесь хорошо.

– Не очень. Здесь, на нижнем этаже, темно и полно комаров. А там, наверху, и светлее, и воздуха побольше. Да и просторней как-то. Потом папа с Буди не станут подниматься наверх. Родители мои не оставят нижний этаж, ведь у отца сердце пошаливает. А брат отца живет один как перст, и три комнаты ему ни к чему. Так что, ежели мы не переберемся туда, целый этаж будет пустовать.

– Ну и пусть себе пустует. Боюсь я жить там.

Муж улыбнулся. Улыбка была ему очень даже к лицу. И я загляделась на него. А он сказал:

– После смерти от человека ничего не остается. Так чего же тебе бояться?

Я ответила так:

– Ты знаешь больше моего. Но, по моему разумению, после смерти от человека все равно что-то остается. Не хочу я жить на втором этаже, и не проси.

Тогда он с сожалением признался:

– Мне давно хотелось переселиться на третий этаж после смерти Пишимы.

– Но ведь нам и здесь неплохо, – возразила я, чуть не плача, – разве не так?

Он больше не настаивал.

Между тем вокруг шкатулки с драгоценностями разгорелся нешуточный спор. Мне было удивительно только, что в нем не участвовала моя невестка. А свекров брат даже собрался заявить в полицию.

После обеда невестка моя послала Бхаджахари передать мне, что ей хочется, чтобы я пришла к ней на террасу. Стояла осень, но денек, помню, выдался на редкость солнечный.

Пронзив меня взглядом, невестка сказала:

– Ну что, все еще не избавилась от драгоценностей?

– Ты это о чем? – мягко спросила я.

– Не строй из себя оскорбленную невинность. Разве не ты задушила ее? Впредь с тобой надо держать ухо востро. Какой ужас!

Невестка моя была не красива и не дурна собой. Но сейчас, раздобрев, она потеряла всякую привлекательность. У нее было чувственное лицо, не лишенное, впрочем, бездушия, что особенно ярко проявилось теперь.

Она сказала:

– Я пока никому не говорила, что ты сделала. Да и ни к чему. Знаю, у Пишимы было больше сотни бхори золотом.

– Зачем ты мне все это рассказываешь? – притворилась я простачкой.

– Не прикидывайся дурочкой. Не то сообщу в полицию. Братец твоего свекра, поди, уже выкладывает им все начистоту. Они схватят тебя и заберут по обвинению в убийстве и воровстве.

– Но ведь я ничего такого не сделала, – испуганно проговорила я.

– Мы перероем у тебя все вверх дном и тогда поглядим, ежели ты, конечно, не успела избавиться от драгоценностей. Еще никогда не встречала опасной женщины вроде тебя. Ты же ходячий ужас! Надо бы предупредить Тхакурпо.

У меня на глаза навернулись слезы. Разве я могла кому-то все объяснить? Да и кто мне поверил бы?

Невестка сказала:

– И не пытайся разжалобить меня слезами. Послушай, раз уж ты все украла, у тебя нет выхода. Я хочу половину. Пятьдесят бхори, ни больше ни меньше. У меня есть верный ювелир. Он разделит все поровну. Никто не узнает. Сейчас в доме ни души. Поделим все у меня в комнате. Идет?

Я ничего не ответила.

Через некоторое время она сказала:

– Значит, хочешь оставить все себе?

На раскаленной под солнцем крыше ступни у меня пошли волдырями. Невестка была в тапочках. А я босая. Но, не обращая внимания на ожоги, я сказала:

– Ты, верно, думаешь на меня потому, что я родом из бедной семьи.

– Ничего я не думаю. Я все видела. Своими собственными глазами. Ты не просто бедная, ты еще и плохо воспитанная. И тебя, предупреждаю, ждут большие неприятности, если откажешься от моего предложения.

Разволновавшись, я решила во всем признаться. Снять, по крайней мере, тяжелый камень с души. Впрочем, она могла мне не поверить. Ну и что?

Вдруг на другом конце огромной крыши я увидела женщину в простеньком белом вдовьем сари: она снимала платье, развешанное для просушки. Женщина повернулась ко мне.

Я похолодела, несмотря на нестерпимый зной. Это была Пишима.

Тут на террасу выскочила подсушить волосы одна из девчушек, живших с нами в доме. Она села напротив Пишимы и даже поглядела на нее. Но выражение ее лица при этом ничуть не изменилось. Я поняла, что она не видит Пишиму.

– Что это ты вдруг так побледнела? – полюбопытствовала невестка. – Испугалась? То-то. Потому как, если б ты не испугалась, у тебя и впрямь были бы неприятности. А поделишься драгоценностями, тебе и вовсе нечего будет бояться. Я никому ни слова не скажу.

– Я ничего не знаю, – сказала я. – Делай, что хочешь.

Я спустилась вниз. У меня так колотилось сердце при виде Пишимы, что я чуть не упала в обморок у себя в комнате. В это время дня муж мой обычно отдыхал. Сегодня он тоже спал. Он бы премного удивился, если бы увидел меня в таком состоянии.

Я тихонько примостилась у окошка. Из водосточной трубы тянуло смрадом. Сердце у меня стучало глухо-глухо.

Вот и день прошел.

Я пошла на кухню заварить чаю мужу – он должен был вот-вот проснуться. И тут я услыхала, как кто-то бежит вниз по лестнице со второго этажа и как мой деверь зовет мужа, который тут же кинулся наверх.

Вскоре после этого Бхаджахари отправился за доктором Рудрой.

Я молча стояла на нижней площадке лестницы.

Бхаджахари, спускаясь вниз, сказал мне:

– Буди! Ты не поверишь. БароБуди потеряла дар речи.

– Потеряла дар речи! Как это?

– Она не в силах выговорить ни слова. Только тычет пальцем куда-то да стонет.

Я вздохнула с облегчением. На кого же невестка моя тыкала пальцем?

В тот вечер из дома никто не выходил. Вид у всех был мрачный. Домашние были потрясены сперва смертью Пишимы, а теперь вот БароБуди внезапно лишилась дара речи.

Муж, спустившись вниз, сказал:

– Лата, может, проведаешь Буди? А то мы никак не поймем, с чего это вдруг она потеряла дар речи.

– Она не любит меня, – прошептала я. – Но если хочешь, я пойду.

Завидев, как я возникла в дверях ее комнаты, невестка моя резко вскочила с постели и, застонав в голос, стала тыкать на меня пальцем. Я поняла, что она силится указать на вора. Но ее никто не понял.

Деверь мой, Чаток Митра, был славный малый и к тому же писаный красавец в сравнении с моим мужем. От страха и тревоги черты лица у него заострились. Он беспомощно спросил меня:

– Как думаешь, Боума, что это с ней? Почему она так себя ведет?

– Наверное, пытается что-то сказать, – спокойно ответствовала я.

– Что сказать? Может, знаешь?

Я покачала головой.

– Нет. Но, может, она сама расскажет, как только оправится.

Даже доктор не смог сказать, что с нею стряслось так внезапно. Язык у нее прямо одеревенел. Я никогда не слыхала, чтобы с языком могло случиться такое.

Невестка таращилась на меня и все показывала в мою сторону пальцем, тщась привлечь ко мне внимание своего мужа. У меня поджилки затряслись.

Деверь мой был человек мирный и безобидный и в присутствии своей грозной женушки всякий раз как будто съеживался. Он редко покидал свою комнату – выходил разве что по вечерам, чтобы встретиться с друзьями. Мужчины у них в семье были большей частью никчемными бездельниками, привыкшими спать и днем. И когда случалась какая-нибудь напасть, они становились совершенно беспомощными. Лень притупила все их способности. Деверь мой совсем оторопел, видя, какая беда приключилась с его женой, и все никак не мог взять в толк, что же за знаки она ему подавала.

Хотя невестка моя лишилась языка, она могла бы общаться каким-нибудь другим способом. К примеру, писать. Но пока что ей это было невдомек: у нее, верно, отнялась не только речь, но и смекалка. Впрочем, она наверняка скоро все поймет. И тогда уж мне несдобровать.

Тут деверь взял с письменного стола листок бумаги и протянул мне.

– На вот, прочти. Может, что разберешь?

Все, что там можно было разобрать, так это пару букв алфавита – «Дж». Остальное больше походило на закорючки и черточки.

Деверь сказал:

– Она пытается сообщить что-то важное. Она пробовала написать, но у нее не вышло. Я тут ничего не разберу. Только буквы «Дж».

Он не разобрал – зато я все поняла.

– У нее и рука отнялась? – спросила я.

– Нет, с рукой все в порядке. Просто она не может писать.

Я изобразила на лице сочувствие и так и стояла. На самом же деле мне было ее совсем не жаль. Просто я здорово струхнула. Потому как понятия не имела, что случилось и почему. Но что-то определенно случилось.

Деверь сказал:

– Побудь с ней минутку. А я пока схожу куплю каких-нибудь снадобий.

Невестка, заслышав его, как будто еще больше испугалась и в сильном волнении снова застонала. Казалось, она просила мужа не уходить. Тогда он повернулся к ней и сказал:

– Не беспокойся, Лата побудет с тобой. Я скоро вернусь.

И он ушел.

Раньше я никогда не видела такого ужаса, какой исказил лицо моей невестки. Глаза у нее, казалось, готовы были вылезти из орбит, рот широко раскрылся, дыхание сделалось частым-частым. Я спешно подошла к ней и сказала:

– Да что с тобой, Диди? Все будет хорошо, ничего не бойся.

От страха она вся сжалась в комок. Отпрянув назад и опершись спиной на переднюю спинку кровати, она надрывно проговорила:

– Не убивай меня. Не убивай. Я никому не скажу про драгоценности. Богом клянусь. Не нужно мне никакой доли. Ты ведьма, ты заколдовала меня – отняла язык. Обещаю, я не скажу никому ни слова. Заклинаю, избавь меня от заклятья…

Видя, как она заговорила, хотя у нее отнялся язык, я снова удивилась. И некоторое время глядела на нее в полном недоумении. А она все причитала и молила меня. Руки у нее тряслись беспрестанно. Она давилась слезами и слюной. Попросив служанку, занятую у нас неполный рабочий день, побыть с ней, я спустилась обратно к себе.

Ближе к вечеру нагрянули полицейские и принялись опрашивать свидетелей. Бхаджахари, когда ему учинили допрос, мямлил что-то невнятное. А потом вдруг побледнел и совсем запнулся. И полицейские забрали его вместе с Нандой Гхошалом как подозреваемых.

Муж мой с родственниками начали судить да рядить, кто же украл драгоценности. Как я поняла, они очень рассчитывали прибрать к рукам сокровища Пишимы после ее смерти и пополнить оскудевшие семейные запасы золота. Так эти бездельники надеялись прожить в достатке еще не один год, не ударив при этом палец о палец.

Я родом из бедной семьи. И даже во сне не могла себе представить, что на меня свалится целая сотня бхори золотом. По силам ли мне эдакое бремя богатства? Минуло несколько дней, а спокойнее на душе у меня не стало: я чувствовала себя совсем разбитой. И ума не могла приложить, что же делать. Поделись я с кем-нибудь своей тайной, мне бы, может, и полегчало. Да только тайна моя была настолько опасная, что я не осмеливалась.

В отсутствие Нанды Гхошала мне пришлось готовить на всю семью. Невестка моя была не в себе и не выходила из своей комнаты. Свекровь была старовата. Да и прислуга для этого не годилась. Так что я воспользовалась представившейся возможностью и с радостью взялась за стряпню. По крайней мере, теперь мне было чем заняться. Для меня это было средством от скуки – своего рода развлечением.

Как-то вечером я готовила на всех баранину. Стряпала я неплохо, за что домочадцы меня очень ценили. Не успела я достать ступку с пестиком, чтобы растолочь пряности, как вдруг заметила за дверью краешек белого сари. Там кто-то стоял. Вдов в доме больше не было. Я оцепенела от страха. Тело мое превратилось в камень.

Тут я расслышала вздох. Вне всякого сомнения, то был голос Пишимы, хоть и сдавленный.

– Баранину готовишь?

У меня сердце затрепыхалось. Поскольку такое было для меня не внове, я нашла-таки в себе силы ответить:

– Да.

– Пахнет божественно!

Я молча села.

– Как же давно это было! Я уже и вкус успела позабыть. Ты хорошо кухарничаешь?

– Не знаю, – пролепетала я, запинаясь.

– Должно быть, получится вкуснятина. Только ты соли забыла положить. Сыпь – не жалей.

Засим белое сари удалилось. Мне хотелось бежать из кухни к себе, но усилием воли я заставила себя остаться. Наверное, такова была моя участь. Я добавила соли, хотя мне казалось, что я это уже сделала.

В тот вечер все нахваливали мою баранину, хотя заметили, что она пересоленная. Да так, что ее невозможно было взять в рот. Я была вне себя.

Ночью я спросила мужа:

– Ты веришь в привидения?

Не скрывая удивления, он сказал:

– Нет. А что?

– Ничего.

Бошон

Вечером, после пикника, над горами взошла огромная луна. Такой большой луны никто из нас не видывал. Горные вершины, лес, река, каменистые тропинки и песчаные отмели – все преобразилось и выглядело точно в сказке. Какой чудесный выдался вечерок! Многие из наших затянули любимые песни. Сперва тихо-тихо, потом все громче, а после хором.

Повара с помощниками занимались тем, что укладывали в грузовик кастрюли со сковородками. Впрочем, домой мы пока не торопились. Мы, девчонки, взявшись за руки и распевая песни, разбрелись в разные стороны.

Учительницы кричали нам вслед:

– Не уходите слишком далеко. Через полчаса уезжаем.

Но кто их слушал? Такой вечерок еще нескоро повторится. Да и кому хотелось покинуть такое дивное место под великолепной луной, зависшей над заливом?

Мы держались друг за дружку. Группа у нас была большая – она неизбежно должна была разбиться на кучки поменьше. Так оно и вышло. Четверо из нас пошли прогуляться вдоль горного ручья. Мы гуляли там и днем, но тогда не было луны – лунный свет не отражался в воде, и все вокруг не казалось таким сказочным. Надо же, в какую далищу этот слабый поток уволок все эти глыбины, смыв их с гор. Стояла зима, и течение было не особенно сильным. Зато вода была такая холодная и чистая!

Мы вчетвером расселись кто где, двое примостились на камне. Какое-то время мы дружно пели рабиндрасангиты[3], благо в большинстве из них как раз воспевалась луна. Но потом гармония нарушилась, да и со словами мы напутали. «Ерунда какая-то!» – рассмеялись мы.

Прити сидела рядом со мной. Суприя с Симантини расположились на другом валуне. Мы радостно болтали.

Было холодно. Впрочем, вполне себе терпимо, хотя северный ветер пронизывал до костей. Ледяной ветер поднялся на заходе солнца. Он продувал нас сквозь шерстяные кофты и шарфы и впивался острыми иглами в кожу. Лично я чувствовала его всем нутром. И все же, как чудесно было сидеть там просто так!

Мы непроизвольно разбились на две группы – по парочкам. Сперва мы болтали все вместе, но потом разделились: я осталась с Прити, а Суприя – с Симантини.

Беседовать с Прити было не в радость. Она то и дело приплетала Нитиша. Нитиш был ее женихом. Они встречались уже пять лет. И сейчас она могла говорить только о Нитише. Нитиш подарил ей флакончик духов… Нитиш возьмет ее с собой в Кашмир, после того как они поженятся… Нитиш обещал ей, после того как его повысили по службе: «Ты будешь самая счастливая со мной» – ну и все в том же духе. Но мы знали ее Нитиша как облупленного. Ничего особенного. А по ее словам выходило, что таких, как Нитиш, один на миллион.

И за что только девчонки любят мальчишек? Может хоть одна девчонка ответить на этот вопрос? Хотя обучение у нас в колледже было совместное, девчонки ездили на пикники только своей компанией. И мальчишек с собой не брали, потому что раньше они уж больно озорничали. Мальчишки всегда воображали перед девчонками, и вся прелесть пикников шла насмарку. Такое случалось не только на пикниках, но и каждый божий день в колледже. Мальчишки, чтобы выглядеть героями в глазах девчонок, что только не делали! Некоторые даже пускали в ход порох. Другие, те, что покрепче, постоянно бахвалились мускулами. А мы только смеялись без удержу над их потугами у себя в девчачьей комнате для отдыха.

Так вот, Прити не терпелось поговорить про Нитиша. И тут она сказала:

– Знаешь, Бошон…

Ясное дело, она собиралась перевести разговор на Нитиша.

Но я тут же ее прервала:

– Ты же говорила, что собираешься замуж?

Прити сказала:

– Замуж?! Не раньше апреля. А то и в июне. До этого он никак не сможет – после повышения трудится не покладая рук. Начальник его так и говорит: «Без тебя, Нитиш, работа не спорится».

– А ты думаешь учиться дальше после замужества?

– Ну конечно. Мои будущие свекор со свекровью так и сказали: получай, мол, девонька, столько дипломов, сколько сможешь. А про хозяйство и думать забудь. Учись, набирайся знаний, будь умницей.

Я чуть не рассмеялась. Прити училась через пень колоду. Ей бы хоть один-то диплом получить. Да и она сама больше склонялась к занятию хозяйством. Потом, после замужества, у нее будет столько домашних и семейных забот да хлопот, что про учебу она и не вспомнит.

Прити завела нудный разговор про Нитиша. В божественном лунном свете я перенеслась в неведомый мир. До моих ушей доносились лишь обрывки слов Прити:

– Ты же знаешь, какой честный и порядочный Нитиш… он мне говорит: «Ты моя путеводная звездочка». Им ничего не нужно – ни часов, ни колец… Нитиш не имеет ни малейшего представления о деньгах, и всем приходится заниматься мне…

Почему же у меня нет парня, к которому я была бы привязана так же крепко?

Когда наша девичья компания ехала сегодня на пикник, за нами увязался джип с кучей мальчишек, явно не бенгальцев. Учительницы сказали, чтобы мы не заглядывались на них. Они всю дорогу свистели, распевали песни из кинофильмов на хинди и махали нам руками. А мы знай себе хихикали да толкали друг дружку локтями. И только я одна горела злобой.

У сына моей тетушки есть сослуживец, инженер, – он только-только перебрался в наш город. Месяц назад, когда я была с ним едва знакома, он окликнул меня и осведомился:

– Ты свободна?

Я вижу мужчин насквозь. И по его голосу сразу догадалась, что речь идет о сердечных делах.

– Что это значит? – строго спросила я.

– Это значит могу ли я продолжать? С твоего позволения.

Я сказала:

– Да, свободна и хочу быть свободной и впредь.

Он проглотил мою издевку и невозмутимо отчеканил:

– Благодарю.

На том меж нами все и закончилось.

А еще меня звали замуж два преподавателя и врач – именно в такой последовательности. Впрочем, обращались они не прямо ко мне, а к моему отцу, и он им сказал: «Дайте-ка я спрошу дочку».

И я дала им от ворот поворот.

Я до сих пор ума не приложу, отчего мне не хочется верить мужской половине рода человеческого.

Соскользнув с валуна, я сказала:

– Хочу пройтись, надоело сидеть тут сиднем.

И я отправилась куда глаза глядят. За мной никто не пошел.

Вскоре до меня донесся пронзительный оклик Моники-ди, одной из учительниц:

– Девочки, все сюда! Шофер больше не может ждать. По договору смена у него заканчивается ровно в десять вечера.

Я знала, в жизни все идет по правилам. Мне придется попрощаться с этой свободой, с этой страстью, с этой фантастической прогулкой на лоне природы под дивной луной и вернуться домой. Точно так же придется мне однажды стать невестой и облачиться в пышный подвенечный наряд.

Считается, что мужчины и женщины должны дополнять друг друга. Я так не думаю. Мне кажется, я смогла бы прожить и без мужчины.

Я ушла далеко-далеко, рука об руку с одиночеством, лучшей своей подругой…

Амалеш по дороге в школу обычно проходил мимо нашего дома. Высокий и худощавый, в рубашке, застегнутой под самое горло, в грубосуконной дхоти[4], волосы аккуратно зачесаны. Он шел прямо, не глядя по сторонам. Жил он на той же улице, в трех шагах от нас – в доме с бамбуковыми стенами, обнесенном бамбуковой же изгородью и увенчанном железной кровлей. Отец его был учителем начальной школы. Он никогда не носил сорочек – кутался в тонкую накидку на голое тело. Мать Амалеша иногда заходила к нам за рисом или солью, когда у них заканчивалось либо то, либо другое. Она-то и рассказала нам, что Амалеш часто ходит в школу голодный, потому как иной раз им не хватает еды. Она жаловалась: «Мальчик так хорошо учится, а я не могу досыта его накормить. Долго ли он протянет с пустым-то желудком?»

Амалеш и правда был одним из лучших учеников в школе. Только и всего. Его верными спутниками были книги. Он, бывало, проходил мимо футбольного поля, даже не глядя на игру. Он не смотрел кино, не общался с друзьями. Все, что его интересовало, так это то, как добиться наилучших результатов на экзаменах, обогнать всех учеников в классе и заслужить поощрение. «Хороший мальчик, – говорили про него все, – очень хороший».

Я помню его еще с детства. Одна одежда. Одна прическа. Я даже ни разу не видела, чтобы он закатывал рукава.

Я тогда была совсем маленькая: мне было лет семь или восемь. Амалеш учился в девятом классе. И выглядел не по годам серьезным. Он не ходил ни к кому в гости. Зато его младшие сестры и младший же брат частенько приходили к нам на религиозные праздники за угощениями. Моя мама отдавала им наши старые вещи, и они потом с радостью их носили. Но Амалеш был совсем другой. Казалось, ему нет никакого дела до других людей, как будто он сбился с пути и очутился в этом мире, который был ему совершенно чужой.

Помню, как однажды соседские мальчишки гоняли на улице в футбол теннисным мячиком, а мимо проходил Амалеш-да. Внезапно заскорузлый от грязи мячик угодил ему прямо в грудь, оставив пятно на его белой рубашке. Любой другой, разозлившись, остановился бы и, может, даже обругал бы их. Но Амалеш-да, замешкавшись лишь на мгновение, опустил голову и глянул на грязное пятно. И тут же молча пошел своей дорогой.

Я еще ходила в младший класс, когда Амалеш-да получил целых девять баллов на выпускных школьных экзаменах. Его мать тогда призналась моей: «Его зовут в самые престижные колледжи в Калькутте. А я даже не знаю, по силам ли нам эдакое счастье. Ведь это так дорого!»

И тут все засуетились. Такие достижения для нашего маленького городка были в диковину. В честь Амалеша-да устроили два приема: один в школе, а другой в муниципалитете. На приеме в муниципалитете я с двумя другими девочками исполняла приветственную песню. А еще меня удостоили чести возложить на него венок и украсить ему лоб тилаком[5]. Амалешу-да пришлось наклониться, чтобы я могла достать до его головы. А он смущенно опустил глаза вниз. Но не успела я повесить ему на шею венок, как он снял его и положил на пол. На лице у него не было ни тени гордости за достигнутые успехи. Казалось, ему было бы куда легче, если бы он мог где-нибудь спрятаться.

Амалеш-да так и не поехал учиться в Калькутту. Он поступил в местный колледж и продолжал ходить мимо нашего дома, как прежде. Правда, в облике его кое-что изменилось: он стал выше ростом, и на лице у него появилась растительность. Он с блеском выдержал и следующий экзамен, что опять наделало много шума в нашем городке.

Иногда я спрашивала у его сестры Самиты:

– Неужели Аламеш-да, кроме книг, больше ничем не интересуется?

– Да, ему нравятся только книги.

– И он даже с вами не общается?

– Очень редко. Мы ужас как боимся папочку. И сидим как на иголках, когда он с нами занимается.

– Он что, сильно ругает вас?

– Нет, совсем не ругает. Но нам хватает одного его холодного взгляда. Он не больно разговорчив. А если и разговаривает, то разве что с мамой.

Мне почему-то захотелось узнать Амалеш-да поближе. Что скрывается за его отчужденностью? Он всегда такой злюка или иногда бывает благодушным? Кто он, кукла или живой человек? Но мы редко бывали у него дома. У них даже негде было присесть. Обычно они не находили себе места, когда к ним кто-нибудь заглядывал и прямо с порога предлагал что-нибудь купить им в подарок, то есть как бы в долг, или принести сахару для чая. Крайняя нужда заставляла их относиться к гостям с опаской. Поэтому моя мама всегда говорила: «Ну зачем ходить к ним в гости?»

Младшие сестры Амалеша-да, Амита, Сумита, и его младший брат Алакеш были в школе на хорошем счету. Но никто из них не был настолько застенчив и одержим книгами, как Амалеш-да. Алакеш хорошо играл в футбол и бадминтон. А Сумита с Амитой превосходно пели и вышивали.

Я мало-помалу взрослела. Тело мое и душа пребывали в смятении. Первые месячные ввергли меня в ужас и трепет. Казалось, передо мной вдруг распахнулись совершенно незнакомые окна. Тело мое удивительным образом менялось, равно как и мир вокруг.

Тогда-то я и сделала самую глупую вещь в своей жизни. От смущения я до сих пор готова сквозь землю провалиться. Я написала Амалешу-да письмо. В нем не было ничего предосудительного. Только вот что: «Я хочу с тобой встретиться. Потому что очень тебя люблю».

Ответа не было.

Тогда я пристала к матери с просьбой:

– Ну скажи Амалешу-да, чтоб он позанимался со мной перед экзаменами. Он ведь отличник.

Мать не возражала. Но потом, когда она все разузнала, сказала так:

– Он не дает частных уроков. Понимаешь, он такой скромный!

На том все могло и закончиться. Я решила, что Амалеш-да не получил мое письмо.

Но я ошибалась. Однажды Сумита сказала мне:

– Надо же, вчера про тебя спрашивал папочка.

Я испугалась.

– И что же он спрашивал?

– Кто ты, где живешь и все такое.

В душе у меня творилось что-то странное. Страх смешался с нерешительностью и волнением. Похоже, Амалеш-да ни словом не обмолвился с ней про мое письмо. У меня дух занялся.

– А еще он что-нибудь сказал? – полюбопытствовала я.

– Ты когда-нибудь корчила рожи папочке? Смеялась над ним или еще как-нибудь дразнилась?

– С какой стати?

– Да злой он ходит почему-то. Вот я и подумала – может, Бошон его чем обидела?

Меня как обухом по голове ударило. Злой? С чего это вдруг? Что плохого, если девчонке захотелось с ним подружиться?

Сумита сказала:

– Тогда я ему и говорю: Бошон – чудесная девочка. Она прилежно учится, в том числе по музыке. А сама такая тихоня. И ведет себя хорошо.

Амалеш-да перестал ходить мимо нашего дома. За дорогой лежало большое поле. И он ходил вокруг него.

От такого унижения мир мой разлетелся вдребезги. В то самое время, когда я повзрослела и вокруг меня сплелась паутина тайн, когда весь мир вокруг заиграл в моем воображении мириадами огней, такая бессердечность глубоко ранила мою расцветающую женственность.

Другая девушка вряд ли так переживала бы. Я была в возрасте, когда у человека расправляются крылья. Юность – пора непостоянства, спонтанных поступков, неверных суждений. Выбрать кого-то одного из тысячи – задача непосильная. Большинству девушек нравится, когда на них обращают внимание. Но я не такая, я Бошон. Я родилась с необыкновенной грустью в душе.

Если бы меня сегодня спросили: «Ты что, влюбилась в Амалеша?» – я не смогла бы положить руку на сердце и сказать: «Да». Потому что это была бы неправда. Я не успела обменяться с ним ни словом, ни взглядом. Амалеш-да не был ни красавцем, ни спортсменом, ни самовлюбленным нарциссом – он был просто хорошим парнем. Девчонки редко влюбляются только в хороших парней. Мне всего лишь хотелось подружиться с ним. Не знаю почему. И когда мне стало совсем невмоготу, я уже только о нем и думала.

А он даже не ответил на мое письмо. Стал ходить другой дорогой. Разозлился на меня. В моем возрасте всего этого хватило с лихвой, чтобы разжечь во мне отвращение к мужчинам.

Амалеш-да отправился учиться в Калькутту. А потом, немного погодя, уехал за границу. Их дом-развалюху полностью перестроили. Добавили еще один этаж. В жизни этой обездоленной семьи появились первые признаки достатка. Сумита с Амитой хоть и не сдали экзамены на отлично, школу закончили с довольно приличными отметками. Алакешу предстояло сдавать экзамены в следующем году. Все знали, что от округа ему назначили стипендию. Их семья стала почти наравне с нашей. Но никто не знал, что вышло между мной и Амалешем-да. Впрочем, ничего такого, что могло бы привлечь к нам постороннее внимание, не произошло.

И все же тот заурядный, непримечательный случай перевернул всю мою жизнь.

Я еще долго гуляла под луной рука об руку с одиночеством. В то время мне нравилась уединенность. Эта тень грусти, легкая тоска, едва ощутимая горечь после недавно пережитого унижения, тупая боль от удара судьбы и ничтожная колющая зависть – все это глубоко сидело в моей душе. Мне тогда было ох как нелегко.

Зимний поток растекался меж широких отмелей, намытых мелким песком. Лунный свет почти слепил глаза. Луна сияла так ярко, что можно было различить иголку на земле. Я остановилась у излучины реки. На другом ее берегу возвышался одинокий холм. Тихий, безмолвный, неколебимый. У моих ног журчала вода. В свете луны было видно даже гальку на дне реки. Вглядываясь в бескрайнюю пустоту вокруг, я вдруг подумала: как же здорово быть совсем одной и знать, что на всем свете тебя никто не ждет! Ничего лучше для меня и быть не могло.

И тут ветер донес до меня голос Шобханы-дидимони – он прозвучал, как крик отчаяния:

– Бошон, Бошон, ты где? Все уже давно сидят в грузовике. Иди сюда сейчас же!

Я пошла назад, со вздохом простившись с таинственным лунным светом и одиночеством.

Учительницы распекали меня на все лады:

– Какая безответственная девчонка! Ты хоть знаешь, который час? Только ты всех задерживаешь. Да что с вами сегодня, девочки?

Мне нравилось оставаться наедине с собой, хотя я была не прочь и разделить с кем-нибудь компанию. За смехом и шутками-прибаутками я забывалась. Во мне будто уживались две натуры. Когда я поддернула сари и полезла в грузовик, все подняли меня на смех. Семеро учительниц расселись на холстине, а мы, девчонки, теснясь, с трудом разместились между кастрюлями и сковородками. Девять или десять из нас забрались на крышу кузова. Кое-кому даже пришлось стоять. В кузове яблоку негде было упасть. Когда учительницы сказали, чтобы мы слезали с кузова, некоторые девчонки полезли обратно вниз и уселись на перевернутые вверх дном кастрюли и ведра, которые из-за торчащих ручек стояли нетвердо и заходили ходуном, когда грузовик тронулся с места. Все дружно рассмеялись.

Через некоторое время смех сменился пением. Грузовик катил в сторону города. Мы оставили позади утопавшую в лунном свете просторную сказочную долину и возвращались к своим тесным жилищам, нашим норам. И зачем только люди научились строить дома? В древние времена они жили в горных пещерах или ютились под сенью деревьев. Может, и я в одной из прошлых жизней была пещерной женщиной, охотилась с камнями на зверей, жарила их мясо, скиталась по горам и лесам. И жила вольной жизнью.

Так, за песнями, разговорами и смехом, мы одолели половину обратного пути. До города мы должны были добраться уже в одиннадцатом часу и потом разойтись по домам. Но не тут-то было. Как только Бандана-дидимони глянула на часы и сказала Шикхе-дидимони: «Через час, наверное, будем дома», – грузовик как-то странно зачихал.

Мы снова захихикали.

Шобхана-ди сказала с досадой: «Хватит с меня, я уж вдосталь нахихикалась. Что это с грузовиком? Спросите у шофера».

Спрашивать не было нужды. Грузовик застыл у обочины. Шофер с напарником вылезли из кабины, открыли капот и, подсвечивая себе фонариком, заглянули под него.

– Что там у вас, шофер? – спросила Мадхури-ди.

– Тяги нету. Грязь попала в двигатель, – ответил шофер.

– Дальше-то поедем?

– Конечно. Вот только все прочищу.

– И сколько времени это займет?

– Пять минут.

Пять минут превратились в пятнадцать. Потом в полчаса.

Учительницы в тревоге перегнулись через бортик.

– Почему вы скрываете, в чем дело? Ведь мы отвечаем за всех девочек. Грузовик поедет, в конце-то концов?

Шофер как-то неуверенно сказал:

– Мы стараемся, Диди. Подсос чего-то барахлит.

Шобхана-ди вышла из себя.

– Ну почему вы такой бессердечный народ? И как вы только решились на эту поездку в неисправном грузовике? Ну что теперь делать? Нам же еще ехать и ехать.

– Это же машина, Дидимони. Поди угадай, что она выкинет. Ведь только неделю назад прошла техосмотр.

Вскоре мы поняли: у грузовика серьезные неполадки. Девчонки перестали хихикать. Учительницы дали волю своему гневу.

Индира-ди сказала:

– Хоть ваш драндулет совсем заглох, нам нужно как-то добраться до дома. Идите, шофер, и поймайте другой грузовик!

И напарник пошел. Однако поздним вечером, да еще в выходные, грузовиков на дороге попадалось мало. И все же один остановился. Он был битком забит коробками с чаем. Его шофер, выйдя из кабины, взялся починить наш грузовик, но потом бросил это дело и уехал. Пара других грузовиков даже не остановилась. Притормозила частная машина – в ней сидели четверо подвыпивших мужчин. Один из них бросил нашему шоферу:

– Дружище, где ты подцепил столько девочек? Решил переправить всех в Абу-Даби под покровом ночи?

Один из более или менее трезвых пассажиров заметил:

– Разве не видишь, они все из порядочных семей? Возвращаются с пикника.

Третий предложил нашему водителю:

– Залей в бензобак пинту виски, дружище, и грузовик твой взлетит.

Долго они не задержались. И вскоре их водитель сорвался с места.

Где-то через час наш шофер снова попробовал завести грузовик. Двигатель взревел, и это вселило в нас слабую надежду, но грузовик даже не сдвинулся с места.

Индира-ди запричитала:

– Но ведь уже очень поздно. Что же нам делать?

Шофер в полном замешательстве сказал:

– Аккумулятор сел.

Тогда Шобхана-дидмони сказала:

– И что теперь делать?

– Надо толкать.

– Может, девчонки подсобят? Плевое дело, надо только чуть подтолкнуть.

Как только мы это услышали, все разом взялись помочь. Почему бы нам не подтолкнуть грузовик? Мы что, совсем беспомощные? Или не ели баранину на обед? Некоторые из нас спрыгнули на землю. Учителя стали в голос возражать:

– Даже не вздумайте! Что если грузовик вдруг тронется? Не девчачье это дело.

Грузовик был размером с дом. Несмотря на то что мы дружно подналегли, он не сдвинулся ни на дюйм.

Шикха-ди выкрикнула из кузова:

– Погодите, сейчас мы вам поможем! И запомните, толкать нужно всем вместе. И не хихикайте. Будете смеяться, не хватит сил толкать.

От ее слов мы рассмеялись еще громче.

Учительницы тоже выбрались из грузовика. Индира-ди сказала:

– Разве вы не видели, как это делают железнодорожные рабочие? Они, когда сцепляют вагоны, всегда кричат: «Раз, два, взяли!» И нам надо делать то же самое.

Она затянула песню Харабайю Бой Беги:

– «Я стану крепко руль держать / Ты будешь парус поднимать / Теперь все вместе: раз-два, взяли! / Дружно навались, раз-два!..»

Мы чуть не лопнули со смеху.

Шукла сказала:

– Мы же не тянем, Дидимони, а толкаем.

– Это одно и то же.

И то правда. Но мы так громко смеялись, что у нас не осталось сил толкать. Грузовик даже не почувствовал, что мы его толкаем.

Наконец мы перестали смеяться. Грузовик медленно тронулся вперед, дергаясь при каждой попытке шофера запустить двигатель.

Ух-х ты-ы!.. – разом удивились мы, когда двигатель вдруг ожил. И дружно прокричали: «Ура!»

Дальше дорога вела через джунгли. Скрючившись неловко в уголке, я сидела и грустила. Мы возвращались домой. Вот только зачем?

Я даже не заметила, как ко мне подсела Прити. И со слезами на глазах сказала:

– Бошон, не знаешь, где я обронила левую сережку?

– Почем мне знать?

– Застежка отвалилась. Сережка, должно быть, потерялась, когда мы толкали грузовик. Что мне теперь делать?

– Что ты так беспокоишься? – сказала я. – Такой славный пикник, такая великолепная луна – ради этого можно пожертвовать и сережкой.

– Странная ты какая-то, ведь мама будет ругаться на чем свет стоит.

– Ну и пуcть. Твой Нитиш подарит тебе еще кучу побрякушек.

Прити возмущенно сказала:

– Да, знаю, за ним не станется. Но что я скажу маме?

Одна потерянная сережка разом перечеркнула для Прити ночь, луну и все это неисчерпаемое богатство нынешнего вечера. Она сидела вся такая угрюмая. Для девчонок вроде нее все это было пустым звуком. Прити куда больше заботили мысли об убогих жилищах, мужьях, семейной жизни и беспокойном хозяйстве.

А меня? Даже не знаю.

Мне вдруг стало жалко ее. Вид у нее был такой подавленный.

– А что если твоя сережка не потерялась, ты не допускаешь? – спросила ее я.

– Как это? Разве такое возможно?

– А почему бы и нет? Твоя сережка, наверное, лежит там же, где упала. Верно?

– Ну да. Значит, она где-нибудь точно лежит. Вот ты и представь, что сама оставила ее там.

– Какая ерунда! Ты несешь полную чушь!

Вернувшись домой поздно ночью, я получила легкий нагоняй и пошла спать. Но еще долго не могла заснуть. Я была как пьяная. В голове у меня, точно в котелке, все кипело от сегодняшней радости. Да так, что едва не срывало крышку. Разве я могла уснуть? Это походило на то, как моя мать пыталась высыпать в маленькую жестянку здоровенный пакет сахара. Она все сыпала, а он все пересыпался. Ну просто беда. Вот и со мной творилось то же самое.

Прити потеряла сережку. А я? Я оставила всю мою жизнь в той уединенной, залитой лунным светом долине. Я все еще чувствовала, как гуляю там. Распущенные волосы, медленная поступь, льющаяся из души песня, огромная луна, осыпающая золотой пылью все вокруг. Глухой плеск волн, бьющихся о речные камни. Непостижимо глубокий и прекрасный сон…

Определенно, после смерти я обращусь в призрак. И буду скитаться по самым далеким горам, лесам и песчаным берегам на свете. А когда грянет буря, я буду встречать ее со смехом. И гулять под дождем. Я уже больше никогда не явлюсь на этот свет в облике женщины.

И вдруг под утро я услышала, как сумасшедшая, бывшая когда-то замужем за отпрыском семейства Чаттерджи, нестройно затянула песню:

«Копите денежки,

Скопите столько, сколько сможете

И кушать мед не смейте.

Работа – дело скучное, запомните,

Копите денежки, копите денежки…»

Оставаться в постели я не могла. Мне было жаль ее. Ее комната располагалась аккурат напротив моего окна, всего в паре ярдов. Четыре года назад, когда Сримойи вышла замуж и вошла в их семью, все предсказывали, что она будет трудиться в поте лица. Чаттерджи слыли скрягами, и скряжничество было их семейной чертой. Скрягой был их дед, отец и сын. Чару Чаттерджи служил адвокатом. Однако гонораров от клиентов ему было мало – он вторгался к ним домой и брал с них еще и мзду овощами, которые они выращивали у себя в огородах. Словом, Чару Чаттерджи зарабатывал предостаточно. Его сын Сумит был государственным служащим. Они ничего не выбрасывали – ни рисовый крахмал, ни овощную кожуру, ни пшеничную лузгу. Новоиспеченная невеста не смогла смириться с такой скаредностью. К тому же после родов она сошла с ума. Младенец еще в чреве у нее был крупный, и рожать ей было в тягость. Повитуха, испугавшись, послала за доктором, чтобы тот сделал роженице кесарево сечение. В конце концов, пришлось везти ее в больницу, однако свободных мест там не оказалось. В городе хватало частных лечебниц, но Чаттерджи и не думали туда ехать. Сримойи чуть не умерла прямо в больничном коридоре. Наконец молодой гинеколог, заметив во время утреннего обхода, в каком плачевном состоянии она пребывает, устроил так, чтобы ей сделали кесарево сечение в той же больнице. Младенец ее не выжил, а Сримойи осталась жива. Но перенести двойной удар – скаредность мужа и свекра вкупе с потерей ребенка – она не смогла. Так что теперь она только смеялась, плакала и пела. Впрочем, приходилось ей и работу по дому делать.

Я открыла окно и посмотрела на их дом. Окно напротив тоже было открыто. Сримойи, со спутанными волосами, стояла у раскрытого окна, несмотря на холод. Она была единственной дочерью у своей матери-вдовы. Братья ее матери не поскупились на свадьбу племянницы. А спустя два года матери Сримойи не стало. Кроме того, у нее не осталось даже своего дома. Она умирала, сгорая на глазах.

Иногда я кричала ей в окно:

– Почему бы тебе не поджечь их дом, Сримойи? Облей все керосином, чиркни спичкой. И гори все огнем.

Услышав это, моя мама меня отругала. Чаттерджи затаили на меня злобу. А мне было наплевать. Я сама подожгу их дом, если Сримойи не может.

Я тихонько позвала:

– Сримойи!

Она перестала петь. И немного помолчав, спросила:

– Что?

– Почему ты не спишь? Кто поет в такое время?

Сримойи сказала:

– Какая сегодня луна!

– Тебе нравится луна?

– Нет. Ничего мне не нравится. Только плакать хочется.

– Ступай в постель. И поспи.

– Нынче ночью я превращусь в фею и улечу отсюда.

– Как же ты полетишь?

– По воздуху. Ты когда-нибудь летала на самолете?

– Ни разу.

– На что это похоже?

– Не знаю.

– Это страшно?

– Я бы умерла со страху. Ложись в постель.

– Не хочу в постель. Какая луна!

Сримойи опять затянула свою песню: «Копите денежки…»

Я позвала совсем тихо:

– Сримойи!

– Что?

– А ты знаешь другие песни?

– Знаю.

– Какие?

– Не помню.

– Эта песня просто ужасная. Спой что-нибудь получше. Например, про лунную улыбку – знаешь такую?

– Нет!

– Я тебя научу.

– А я не хочу.

– Ты только эту больше не пой. И впрямь ужас!

– Я только ее и могу петь.

– Они там что, твердят, чтоб ты копила деньги?

– Деньги – очень ценная штука.

Я вздохнула и закрыла окно. Потом пошла в ванную, ополоснула водой лицо и решила, что никогда не пойду замуж. Ни за что на свете. Уж лучше умру. А когда стану призраком, буду витать с распущенными волосами над долинами, горами, лесами, реками и распевать песни…

Сомлата

– Что это ты там готовишь – шункти? Пахнет вкусно.

– Конечно, нет! Мы не едим шункти.

– Ух ты! Ну прямо королева Виктория! Не едят они шункти. Это еще почему? В горячем-то виде, с пряностями, острым перцем, луком и чесноком. Пальчики оближешь, разве нет?

– Оно воняет.

– Да ну! Воняет! Тогда откуда такой запах?

– Наверное, от соседей.

– Если они могут, почему же вы не можете? Эка важность!

– Вам нравится запах?

– Я же вдова, помнишь? Разве я могу сказать – нравится? Это грех. Так что ты там готовишь?

– Рыбу.

– Какую?

– Карпа кои с фулкопи.

– А приправу какую кладешь?

– Рыбу мы ничем не приправляем.

– Ни черта ты не смыслишь в стряпне! Панч надобно приправлять пхороном.

– Ладно.

– А еще капельку масла добавь, щепотку сахара, соды. В общем, пальчики оближешь.

– Ладно.

– Лопайте свою рыбу, сколько влезет. Осталось два месяца.

У меня аж сердце екнуло. Пишима стояла за открытой дверью в кухню. В темноте. Было видно только ее сари. Глянув в ее сторону, я спросила:

– Зачем ты так говоришь?

– Быть тебе скоро вдовой, вот увидишь.

На глаза у меня навернулись слезы, сердце защемило. И я сказала:

– Пишима, неужели так оно и будет?

– А почему нет? Зачем мне страдать в одиночестве? Почему бы и тебе не помучиться?

– Но что я такого сделала, Пишима? Неужто в чем согрешила?

– А я в чем согрешила? Ты беременна?

– Не знаю.

– Если ты умрешь, то и младенец твой умрет. Незачем тебе заводить ребенка. Не спи больше с мужем. Сторонись его.

Я содрогнулась от страха. Белое сари испарилось. Я до того опешила, что не заметила, как у меня подгорела рыба карри. И есть ее никто не стал.

Ночью я спросила мужа:

– Ты веришь в призраков?

Он удивленно сказал:

– То же самое ты спрашивала вчера. Почему?

– Отвечай же.

– Да нет. Призраков не бывает. А ты что, их боишься?

– Не знаю. Может, и так.

– Ты же сильная женщина. Чудно как-то, откуда у тебя такой страх?

– Это не страх. Даже не знаю, как это объяснить.

Он нежно обнял меня и сказал:

– Тебе нечего бояться.

Той ночью мы страстно любили друг друга. Потом муж уснул. А я в тревоге все ворочалась.

Я никогда не знала, когда ее ждать. Обычно она являлась по вечерам, когда я стряпала, и давала мне неправильные советы. В рыбу и мясо частенько попадали пряди волос, зола или дохлые ящерицы. А однажды, собравшись проветрить матрас и стряхнуть с него муравьев, я обнаружила, что он весь осыпан сахаром.

И тогда я сказала:

– Пишима, зачем ты все это вытворяешь?

– А почему бы нет? Разве я была здесь счастлива?

– Как я слыхала, тебя считали главой семьи.

– Чепуха! Они нянчились со мной из-за шкатулки с драгоценностями. И держали здесь из-за золота. Иначе от меня бы давно избавились.

– А сейчас-то что тебе нужно, Пишима?

– Я желаю, чтоб умер твой муженек, чтоб у тебя не было детей и чтоб ты стала вдовой. А потом и сама умерла. Хочу, чтоб все умерли. И пусть мир провалится в тартарары. Пусть каждый дом займется огнем.

– О-о-о!

– Что, противно слышать? А что плохого в смерти, о-о-о? Вот станешь такой, как я, тогда поймешь – не видать тебе счастья, покуда мир не обратится в прах.

Прошло два месяца, а муж мой не умер.

Однажды Пишима спросила из темноты, где таилась:

– Так каково оно, ну, это?…

– Что это? – удивилась я.

– Не прикидывайся, будто не понимаешь. То, чем ты занимаешься со своим муженьком, что же еще?

– Как тебе не совестно, Пишима!

– А мне наплевать, тоже мне, скромняга выискалась! Что тут такого? Я вышла замуж в семь лет, а в двенадцать овдовела. Плоть моя только-только начала пробуждаться, а мне уже коротко остригли волосы и давали всего лишь одну плошку риса в день, а на Экадаши[6] меня и вовсе заставляли поститься. Почем тебе знать, через что я прошла? Так каково же это?…

– Это приятно.

– Чтоб тебя, сучка ты эдакая! Всем известно, что это приятно. Расскажи подробнее.

– Неудобно как-то, Пишима.

– Тогда умри! Умри, умри, умри, умри! Прямо сейчас!

– О-о-о! Да что такое ты говоришь?

– Что хочу, то и говорю.

Мы катились в нищету. Деньги у нас заканчивались. А издержки росли. Как-то раз муж сказал:

– Ты была права. Надо что-то делать. Только что?

– Почему бы тебе не заняться предпринимательством?

– Мне, завзятому сибариту, стать лавочником?

– Что же тут зазорного? Нужда и не на такое может толкнуть.

– А где мне взять денег?

– Я же получила целую кучу драгоценностей в подарок на свадьбу. От твоей родни. Пишима подарила мне ожерелье, которое стоит по крайней мере десять бхори. А еще у меня есть парочка браслетов ценой не меньше пяти бхори. И колечко с бриллиантом.

– И что ты предлагаешь? Хочешь, чтоб я все это продал?

– Нет, зачем тебе связываться? Я сама продам и деньги отдам тебе.

– А себе что оставишь?

– Тебя и оставлю.

Тем же вечером Пишима явилась опять.

– Стало быть, ты продала ожерелье, что я тебе подарила.

– Да, Пишима.

– Как ты посмела? Помрешь за это от проказы!

– Я продала его как раз потому, что не хотела помереть.

– Помнишь, что я сделала с БароБуди?

– Помню.

– Прикажешь сделать то же самое и с тобой?

– Не надо, Пишима. Прости меня! У нас не было выхода. Никто не станет продавать золото, когда есть другой выход.

– Ты, плутовка эдакая, на все способна. И жалею я тебя только потому, что ты вроде как замужем.

– Вроде как замужем? Как это?

– Не стань я вдовой еще девчонкой, я бы всем показала, как надобно заботиться о своем муже. Но мой уже был наполовину старик, когда женился на мне. А тут еще болезнь легких. Вот он и помер.

– А что бы ты сделала, будь он живой?

Пишима неохотно сказала:

– Много чего. Я одаривала бы его любовью, ну прямо как ты. Опекала бы каждый божий день.

Я улыбнулась.

Тут она сказала:

– Когда я выходила замуж, золотой бхори стоил двадцать рупий. А сколько он стоит сейчас?

– Тысячу.

– Что?! Да ты ведьма! Как ты сможешь проглотить такую кучу деньжищ? А известно ли тебе, что на золоте лежит проклятье? Ваша лавка прогорит. Как ты собираешься обратить отпрыска этой семейки в лавочника? Тебя зароют на помойке в аду. И родишь ты мертвого младенца, попомни мое слово.

На сердце у меня стало неспокойно. Муж мой обзавелся лавкой – выложил за нее несколько тысяч рупий. На то, чтобы привести ее в порядок, ушла целая куча денег. А когда с этим было покончено, нам не хватило средств, чтобы закупить товары. Но мужу все же удалось раздобыть некоторую сумму, и он взялся за дело. Вот только опыта ему недоставало – он путался в отчетности и не умел учтиво общаться с покупателями, потому как считал это ниже своего великородного достоинства. В довершение всего друзья и знакомые покупали у него все в кредит. Он нанял помощника, но через месяц тот сбежал, прихватив с собой кое-какие деньги и дюжину шелковых сари.

В полном отчаянии муж сказал мне:

– Так больше продолжаться не может. Я законченный неудачник.

Но я не теряла надежды. Несмотря на глубокое отчаяние, несмотря на огромные убытки, я знала: у меня есть драгоценности Пишимы на несколько тысяч бхори золотом. В крайнем случае можно будет их продать. Словом, как-нибудь выкрутимся.

– В любом деле всегда бывают то взлеты, то падения, – говорила ему я. – Не бойся, ведь я с тобой.

– Тебе пришлось продать свои любимые украшения.

– Ты мое самое любимое украшение!

Муж мой был человек серьезный. Немного помолчав, он сказал:

– За все эти годы никто не говорил мне ничего подобного. Я просто диву даюсь, и за что ты меня так любишь? Ведь я никчемное существо. Мне только сейчас стало ясно, что я полное ничтожество, ни на что не годное.

Я мягко сказала:

– Ты почти забросил свою таблу. Инструменты твои запылились. Я смахнула с них пыль, протерла их. Можешь играть снова, тебе полегчает. А я подыграю тебе на танпуре.

Муж очень обрадовался моему предложению. Он снова начал играть на табле и через некоторое время воспрял духом.

– Ты посоветовала мне самое лучшее лекарство, – признался он.

Мой мир вращался вокруг него. Но я любила его не за красоту и не за знатное происхождение. А просто потому, что не могла не любить. Эта любовь и поддерживала огонь жизни в моем сердце. Но все это я никому не могла рассказать. Даже мужу. Я жила и дышала ради него. А вот если бы он начал плясать под мою дудку, это меня насторожило бы. Он перестал бы быть мужчиной, если бы сделался подкаблучником. Подкаблучников не ценили и не уважали и считали тряпками. Иногда мужу совсем не хотелось выходить на работу, и он говорил:

– Лавка сегодня подождет, я хочу весь день быть с тобой.

Я тотчас же вскакивала и отвечала:

– Тогда мне придется идти.

Чтобы заставить его заниматься делом, я пускала в ход и кнут, и пряник. Такие люди по натуре бесхребетные лодыри. Стоит дать себе хоть мало-мальскую слабину, как они мигом садятся тебе на шею.

В семье все были против этой затеи с лавкой. Особенно мой свекор и его старший брат, а также мой деверь. Из-за этого у нас постоянно возникали семейные стычки. Свекор, послав за своим сыном, сказал:

– Как человек из высшего общества может заделаться лавочником? Ты опозорил нашу семью. Нам теперь будет совестно глядеть людям в глаза.

Деверь мой тоже был крайне недоволен. Он часто заявлял за обеденным столом:

– Стало невозможно пройти по улице. Друзья смеются надо мной.

Брат свекра был тихоня, но время от времени его прорывало, и он говорил:

– Это же разврат. Обольщать всех кого ни попадя.

Они знали: это я подговорила мужа открыть лавку. Однажды свекровь послала за мной и сказала:

– Они все имеют на тебя зуб. Но, если честно, я тебя совсем не осуждаю. Я рада, что Фучу перестал небо коптить и не закоснел ни душой, ни телом. Нынче вечером твой свекор желает с тобой поговорить. Только ты ничего не бойся.

Но я боялась. Я редко разговаривала с ним и с деверем. Да и что я могла им объяснить?

Я весь день сидела как на иголках. И вдруг, почувствовав, что в моей комнате кто-то есть, заметила в углу знакомое белое сари. Все ту же фигуру.

– Вот нынче будет потеха. Свекор твой больно своенравный, уж он устроит тебе взбучку.

Я сказала:

– Ну и пусть.

– Слушай, если сделаешь так, как я скажу, может, выкрутишься.

– А что я должна сделать?

– У свекра твоего есть тайна. Знаешь какая?

– Нет.

– У него есть содержанка. И зовут ее Чамели. Живет возле канала. Чем он только ее не задаривал! И деньгами, и побрякушками. Так вот, ежели он станет тебе угрожать, скажи, что знаешь про Чамели. Тогда он живо сменит гнев на милость.

Я знала: за благородными семействами водится такой грешок. И нисколько не удивилась, что у моего свекра есть любовница. Но я смолчала.

Тогда Пишима сказала:

– Что, не хочешь?

– Не могу я говорить такое.

– Ну конечно, не можешь. А хочешь, еще чего скажу? И у муженька твоего есть любовница. Камалой зовут. Думаешь, он влюблен в тебя по уши? Чушь! Может, ты считаешь себя красавицей с кучей добродетелей? Ты думаешь, будто держишь его в узде. Чепуха! Он бегает к Камале при каждом удобном случае.

Меня как громом поразило. На глаза навернулись слезы.

И тут вдруг я услышала, как Пишима заголосила:

– Все они одним миром мазаны. Все скоты да свиньи. Или думаешь, братец твоего свекра с деверем без греха? У обоих есть по сожительнице, а то и по две, а своих жен-хозяюшек в грош не ставят. Думаешь, они довольствуются только своими женушками? Они завсегда распутничали, а меня вместе с моей драгоценной шкатулкой держали дома. Но я хоть и была не в себе, зато знала про все их шалости. Был у нас тогда слуга по имени Рамхелаон. Я в ту пору вся цвела и благоухала. И телом была хоть куда. А Рамхелаон был еще совсем юношей. Зато на редкость мужественным. Ты слушаешь?

– Умоляю, Пишима, ни слова больше.

– Э-э, ну просто живое воплощение добродетели! Почему ты не хочешь выслушать мою историю? Слушай да запоминай. В конце концов я сделала Рамхелаону намек. Он пришел глубокой ночью. Меня душила греховная страсть, и я напрочь забыла о вдовьем долге воздержания. Тело мое горело огнем. Я притаилась, точно тигрица. А этот дурачок поскользнулся на лестнице и грохнулся вниз. Что тут было! Свекор твой со своим братцем избили его до полусмерти и выгнали из дому. А их благочестивая сестрица-вдовушка так и осталась с носом. На другой же день они надушили себе запястья и отправились к своим любовницам. Так ты слушаешь?

– Я вся внимание, Пишима.

– А чего плачешь? Ладно, плачь, реви, сколько душе угодно. Уж коли наболело на сердце. А хочешь пережить свою беду, скажи свекру прямо в лицо – знаю, мол, все про Чамели. Уразумела?

– Не могу я, Пишима.

– Тогда умри, умри, умри на этом самом месте. Да поразит тебя проказа! Да постигнет смерть отца твоего, мать, братьев, сестер твоих и детей.

Я рыдала в три ручья. Грудь мою будто железным обручем сдавило.

– Ну что, вся горишь ярким пламенем? Тогда подбрось им огоньку под задницу. Пусть и они горят. Пусть весь их род займется пламенем. Воткни по колу в зад деверю своему и мужу. Пусть они сдохнут от холеры или проказы. Слышишь?

Я ничего не ответила.

– Если б ты горела, как я, ты бы знала.

Вечером все спустились в гостиную. За мной зашел свекор.

– Пошли, бума. Меня послали за тобой. Не волнуйся.

На сердце у меня сделалось совсем тяжко.

Откашлявшись, свекор сказал:

– Присядь-ка, чхото-бума. Нам надо серьезно поговорить.

Я не присела. И осталась стоять у двери, накрыв голову краем сари, точно капюшоном.

Между тем свекор продолжал:

– Вся эта затея с лавкой легла позором на нашу семью. Недостойное это занятие. Неужели хоть один человек из нашей семьи может стать обыкновенным лавочником?

Я стояла молча, с покрытой головой.

Тогда брат свекра сказал:

– Слыхали мы еще, будто свою лавку вы купили на деньги, вырученные с продажи украшений, твоего приданого. А ведь эти украшения были благословенным даром твоих стариков. Ты что, пренебрегаешь благословением старших? Продав эти украшения, ты оскорбила их.

Деверь сказал:

– Неужели было так уж необходимо открывать лавку? Существуют и другие виды предпринимательства. Какой вам доход с вашей лавки? Слыхал я, у вас были большие убытки первое время. От вас сбежал служащий с деньгами.

Свекор сказал:

– Хотелось бы услышать и твое мнение. Времена изменились. Раньше слово жен и дочерей ни во что не ставилось. Нынче же к нему стали прислушиваться. Говори же.

Но я ничего не сказала. Уж очень они были злые сейчас. И что бы я ни сказала, у них могло вызвать сомнение.

Тогда свекор продолжал:

– Что верно то верно, пропажа драгоценностей Рашомойи причинила нам кое-какие неприятности, но это дело поправимое.

Я не поняла, что значит дело поправимое. И наконец тихим-тихим голосом сказала:

– В прошлом месяце рис с маслом сильно подорожали. Бюджет наш заметно сократился. А долг перед поставщиком бакалейных товаров вырос.

– Как мне сообщили, – пояснил свекор, – скоро в Пакистане будет продана часть нашей земли с озером. Как только получим деньги, нам больше не о чем будет беспокоиться.

Я ушла к себе. А чуть погодя пришел муж. И сказал:

– Они советуют продать лавку.

На что я мягко ответила:

– С завтрашнего дня тебе не придется ходить в лавку. Я сама всем займусь.

– Ты?! – удивился он и уставился на меня, разинув рот от изумления.

Я посмотрела на него влажными глазами и сказала:

– Мне нужно еще кое-что тебе сказать, прямо сейчас. Обещай, что не будешь злиться.

Он с удивлением проговорил:

– Ладно, говори.

– Ты любишь другую женщину?

– Что-что?

– Ее зовут Камала?

Он мигом как будто сник. Каким же беспомощным выглядел этот стройный красавец!

Я сказала:

– Только не юли. Если тебе нужна Камала, женись на ней и веди ее сюда. Я смирюсь.

Он рухнул на постель и закрыл лицо руками. Ему было стыдно.

Тогда с полными слез глазами я сказала:

– Не надо ходить к ней тайком. Скрытность порождает страх, стыд и отвращение, и это делает человека уязвимым и ввергает в грех. А я не хочу, чтобы ты из-за всего этого впал в грех.

Он еще долго сидел, уткнувшись лицом в ладони. Затем, обратив на меня страдальческий, потерянный взор, сказал:

– Кто рассказал тебе про Камалу?

– Это так важно?

Он вздохнул и сказал:

– Я не собираюсь на ней жениться. Да и был я у нее всего пару раз с тех пор, как ты появилась здесь.

– Прости меня за то, что я говорю. Я желаю тебе счастья. И самое главное, хочу гордиться тобой. Ты мой герой. Ничего не скрывай. И пойми, я не могу плохо думать о тебе.

– И ты не презираешь меня?

– Нисколько. И не винись передо мной. Не унижайся.

Глядя на меня с изумлением, он проговорил:

– Поверить не могу.

– Чему?

– Что ты самый обыкновенный человек.

– Это все равно что небезгрешный. Но куда важнее другое: если ты будешь постоянно себя винить, превратишься в мелкого человечишку.

Он снова вздохнул и объявил:

– Тогда позволь сказать тебе, что, хоть Бирен и украл деньги из лавки, сари он не брал.

– Тогда кто? Камала?

– Да, как-то раз она заглянула в лавку и забрала их себе. Может, надо все вернуть?

Я покачала головой.

– Нет. Пара десятков шелковых сари не бог весть какое состояние. Камала может заявить, что имеет на них право. Но она получит куда больше, если ты на ней женишься.

Он осекся.

– Но почему ты настаиваешь на этой женитьбе?

– А что мне остается делать?

– Что было, больше не повторится.

Я спокойно сказала:

– Мужчины непостоянны и ненадежны. И я не обижусь, если это повторится снова. Обещай только, что ты не будешь от меня ничего скрывать.

Он лишь кивнул в молчаливом изумлении. В глазах его промелькнул не то страх, не то трепет. Отныне он уже не считал меня обыкновенной женщиной.

Но мне ли было не знать: я была самая что ни на есть обыкновенная. И от жизни мне хотелось получить лишь то, что я заслуживала. Всегда приходится иметь дело с неприятием, незримыми врагами, невзгодами, роком, но все это можно пережить. Все это не должно лишать человека благоразумия. Какие права я могла бы предъявить мужу, если бы поссорилась с ним из-за Камалы или закатила ему сцену? Уязвленное мужское самолюбие, ущемленная гордость ожесточили бы его. Он и дальше бегал бы к своей Камале. А я умирала бы от ревности. Так что куда лучше было предоставить ему полную свободу действий. Пусть себе бегает к кому хочет. Лишь бы ему было хорошо.

Ночью я не сомкнула глаз и слышала, как Пишима витала по моей комнате и все бормотала: «Умри, умри, умри! Да постигнет тебя вдовья участь! Да поразит тебя проказа!..»

Я не возражала открыто ни свекру, ни деверю. Зато мужа мне удалось-таки уговорить. Я сказала ему:

– Не хочешь сидеть в лавке, я сама посижу. Надобно и дальше жить и защищать нашу честь.

Он ответил:

– Отлично! Тогда я пойду.

Я покачала головой.

– Тебе одному там будет несподручно. Я пойду с тобой.

– А что скажут твои?

– Сперва разобидятся, а после смирятся. Привыкнут. Пусть знают: времена меняются. Но даже если не смирятся, в один прекрасный день все равно увидят, как лавка начнет приносить доход, и тогда уж непременно встанут на нашу сторону.

– Ты думаешь? Пожалуй, ты права. Что ж, тогда так и сделаем.

Я не привыкла давать волю чувствам. Да, у меня есть страхи и тревоги, но в реальной жизни я стараюсь устраивать все так, чтобы мои старания помогали мне выжить. Когда мы начали работать в лавке на пару, между нами мало-помалу зародилась настоящая любовь, невзирая на удары и контрудары, взлеты и падения, прибыли и потери. Мы стали ощущать веру друг в друга, опору друг в друге и уважение друг к другу.

У мужа все никак не ладилось вести бухгалтерию и отслеживать движение товаров, и он продолжал отпускать все в кредит. Как только в лавку заходил покупатель, муж готов был уступить ему во всем. Так что скоро для нас настали тяжелые дни. У меня тоже не получалось вести бухгалтерию и переучет товаров. Но ведь получается же у женщины справляться со своими обязанностями, когда она впервые становится матерью, хотя и не знает, как вскармливать младенца? Так вот, лавка тот же младенец. И мне понадобилось некоторое время, чтобы втолковать это мужу. Но куда больше времени у меня ушло на то, чтобы сбить с него высокородную спесь и превратить его в усердного трудягу. И тогда наша лавка стала приносить доход.

Закупаться у местных оптовых торговцев оказалось накладно. Куда выгоднее было завозить товары из Калькутты – с Буррабазара или Манглахата[7]. И я убедила в этом мужа. Поначалу он, как человек нерадивый и тяжелый на подъем, не соглашался. Но я сопровождала его в первых двух поездках. Потом он уже ездил один.

У людей вкусы менялись каждый божий день. Сегодня им подавай одни расцветки и фасоны, а завтра другие. Впору было заключать пари на тот или иной спрос. При закупках мы все это принимали в расчет. И дела наши пошли в гору.

Как-то вечером к нам в лавку нежданно нагрянул мой свекор. В плиссированной дхоти[8], складчатом панджаби, на шее платок, в руке трость, на ногах новенькие туфли. Он мельком осмотрелся, не скрывая легкого презрения. В лавке было не протолкнуться. Недолго поглядев, как идет торговля, он ушел.

А через несколько дней пришел снова. Я предложила ему стул. Он сел.

– Бойко у вас идут дела.

– Вашей милостью.

– Не моей, бума, ведь я никогда не давал вам своего благословения. Я проклял вашу лавку, если уж на то пошло. И труды ваши. Но, как видно, согрешил.

Я смолчала.

А он продолжал:

– Ваша строптивость мне не по душе. Но конечный результат, гляжу, оказался прибыльным. И какой же у вас месячный доход?

– Три-четыре тысячи.

– Это ж целая куча денег!

Поскольку его мужское самолюбие и самоуважение могли быть уязвлены, я не стала говорить ему, что деньги от продажи земли и озера в Пакистане еще не поступили и золота на продажу тоже не осталось, хотя в хозяйстве у нас был порядок, и вовсе не благодаря какому-то чуду. Да и нужды говорить ему это не было. Он и так все знал. И потому начал наведываться в лавку каждый день.

Высокомерную улыбку с его лица как рукой сняло. У него на глазах была продана пара шелковых сари за две тысячи рупий каждая.

Он аж заерзал на стуле.

– Какова же выгода с этих двух сари, бума?

Я застенчиво улыбнулась и сказала:

– Нужно учесть производственную цену, транспортные расходы, арендную плату, счета за электричество, зарплату служащим и потом рассчитать среднюю стоимость сари.

– Уф, просто голова кругом. Как же ты все это считаешь? Раньше мы все больше проматывали деньги, не зная им счета. Всем этим пристало заниматься простолюдинам.

Я мягко ответила:

– Так вот, наша прибыль с этих двух сари составляет шестьсот тридцать рупий.

Он изумленно пробормотал:

– Шестьсот тридцать… за какую-то пару сари!

Он ушел домой, не скрывая своего изумления и вместе с тем тревоги.

Через несколько дней он послал за мной и сказал:

– Знаю, ты спешишь в лавку каждое утро. Я в это время свободен. И буду приходить туда с Фучу.

Я испугалась. С его-то деспотическими замашками! А что если он будет неучтив с покупателями?

Тогда я сказала:

– Не утруждайтесь. Да и не пристало вам работать в лавке.

Он улыбнулся.

– Не беспокойся. Позволь мне самому постичь все эти премудрости. Я все обдумал, к тому же прежде мне никогда не приходилось пользоваться штуковиной под названием мозги, которыми наградил нас бог. Позволь я попробую стряхнуть с себя умственное оцепенение хотя бы на старости лет.

Препятствовать я не стала. И он взялся за дело. Вернувшись ближе к вечеру домой, муж сказал:

– Тут такое случилось, ты не поверишь! Баба взвинтил цены на все сари. Два покупателя сбежали. Зачем ты прислала его? Он даже не пошел домой обедать. Сказал – ступай один, а я поем потом.

– Он сам напросился. Только ничего ему не говори. Он пытается увеличить наши доходы. Поначалу так со всеми бывает.

И мы с мужем рассмеялись.

Свекор объявился после того, как муж уже ушел. Он был сильно взволнован, весь взмок, глаза блестели. Переступив порог дома, он сказал:

– Такая работенка не для тебя, бума. Сегодня я продал семь сари. И все по изрядной цене. На одном из них с краешку было написано: пятьдесят рупий. И знаешь, что я сделал? Приписал единицу. И продал его за сто пятьдесят. Улавливаешь? Выходит сотня рупий добавочной прибыли.

Я почуяла опасность. Лавка только-только начала обретать репутацию. Если покупатель все проверит, он может вернуться, учинить скандал и возвратить сари. И больше ноги его у нас не будет. Но как объяснить это свекру? Он радовался, как ребенок новой игрушке. И забыв про ванну и обеды, принялся потчевать свекровь всякими байками про лавку.

Свекровь позвала меня и сказала:

– Скоро вашей лавке конец.

Я улыбнулась.

Тогда она сказала:

– Если у тебя есть хоть капля благоразумия, гони его взашей.

Я сказала:

– Не беда, как-нибудь управимся.

На другой день он крепко повздорил из-за цены с парочкой покупателей. Они бывали у нас часто.

– Как такое может быть: еще недавно сари у вас стоило семьдесят три, а теперь сто семьдесят? – пожаловались они. – Это же грабеж!

Свекор тут же засучил рукава, намереваясь наброситься на них. Пришлось вмешаться мужу.

Вечером свекор завел свою старую песню:

– Вот я и говорю, торговать в лавке – удел простолюдинов. Каково, эти плебеи, которые даже башмаков моих не стоят, еще смеют мне перечить!

Свекровь сказала:

– Тогда зачем тебе ходить в лавку? Ты же за всю свою жизнь палец о палец не ударил, так продолжай в том же духе. В хозяйстве у нас порядок, так ведь?

Тут свекор разошелся не на шутку и сказал:

– Думаешь, мне это дело не по плечу?

– А сам-то ты ходил бы в лавку, где тебя оскорбили?

– Кто, лавочник? Меня оскорбил? Да как бы он посмел!

– Вот видишь, никакому покупателю не нравится сносить оскорбления от хозяина лавки. Он может запросто пойти в любую другую.

– А я могу запросто сбыть товар любому другому покупателю.

– Нет, не можешь. Если обманешь одного и он уйдет, следом за ним уйдут и другие. Думаешь, суть торговли в том, чтобы купить подешевле и продать подороже? Ан нет, все не так просто.

Свекор насупился. Впрочем, он все так и ходил в лавку, правда, неприятностей уже не причинял. Напротив, несмотря на свои преклонные лета, он взялся постигать премудрости предпринимательства.

Однажды он сказал:

– Послушай, бума, люди любят торговаться. Они думают, будто добьются большой победы, если смогут снизить цену на пару рупий. А вы с вашими твердыми ценами такой возможности им не даете. Советую вам отменить твердые цены. Поднимайте цену понемногу, пусть покупатели торгуются за цену, которая их порадует.

Я спокойно согласилась:

– Ваша правда.

Он обрадовался и сказал:

– Тогда, может, завтра и начнем?

– Почему бы и нет? Но загвоздка в том, что люди знают – у нас твердые цены. Стало быть, торговаться они не будут – разве только новые покупатели.

– Верно, – с озабоченным видом сказал он. – Эдак мы хлопот не оберемся.

Пришлось ему отказаться от своей идеи. И я облегченно вздохнула. С той поры он стал ходить в лавку и по утрам, и по вечерам. И дела у него, сказать по чести, спорились. Время от времени он говорил мне:

– Какое же это увлекательное занятие! Что ни день – праздник. Я встречаю новых людей, вижу новые лица. Для меня все это и впрямь внове.

Невестка моя так и не спускалась вниз. Артрит и повышенное кровяное давление приковали ее к постели. Даже спустя год после того случая она не перестала меня бояться. Так что и я не поднималась наверх. Деверь самолично носил ей еду на второй этаж.

Но как-то вечером она послала за мной.

Я пришла. Она отвела от меня глаза, вперилась в стену. И сказала:

– Не серчай. Мне надо кое-что тебе сказать. Просто у меня нет другого выхода.

Я не стала заходить к ней. Осталась стоять в дверях, чтобы ее не напугать.

– Да? – спросила я.

– Плохи наши дела. У мужа моего закончились деньги. Да и золота на продажу больше не осталось. Дальше так продолжаться не может.

– И что прикажешь мне делать?

– Как тебе сказать? Благодаря твоему колдовству я сделалась совсем никчемной. А в живых ты меня оставила только по доброте душевной. Но я больше не боюсь смерти. Быть прикованной к постели – это все равно что умереть.

– Я ничегошеньки не понимаю в колдовстве.

Утерев слезу краешком сари, она сказала:

– Лишь по твоей милости мы еще не умерли с голоду. Ты же знаешь всякие заклинания, умеешь гипнотизировать – словом, тебе все по силам. Слыхала я, будто ты даже свекра запрягла работать у вас в лавке.

– Ты не расслышала.

– Не стану спорить. Ты способна на многое, будь твоя воля. Ты можешь разбить семью. Признаю. Но я устала бояться. И потому обращаюсь к тебе.

– Говори яснее, Диди.

– Мне страшно. И все же я еще раз спрашиваю, все ли драгоценности ты продала?

– К чему ты клонишь?

– Слыхала я, будто ты обзавелась солидной лавкой. А на это нужна уйма денег.

– Деньги я выручила, когда продала мои собственные драгоценности. А о других я понятия не имею.

– Я не прошу делиться со мной. Не злись. Я умоляю. Если у тебя еще осталось хоть что-нибудь, пожалуйста, дай мне самую малость.

Я понимала: алчность хуже страха. Алчность учит нас превозмогать страх, но не побеждать. Моя невестка боялась меня, но одолеть собственную алчность не могла.

Она снова утерла слезы. И сказала:

– Бог тебе судья во всех твоих делах. Только не забудь про нас. Мой муж очень смущается. И не может сам просить тебя. Он пребывает в крайней нужде. И меня вот-вот перестанут пользовать.

– Не такой уж он старый. И мог бы сам зарабатывать на жизнь.

– Зарабатывать на жизнь? Как?

– Первым делом он должен почувствовать потребность в работе.

Она мельком глянула на меня. Должно быть, от отчаяния. В ее мимолетном взгляде я уловила ненависть, отвращение и страх.

Она снова отвернулась и сказала:

– Он человек не очень образованный. Кто ж возьмет на работу неуча? Да и шкатулки с драгоценностями нам не перепало, чтоб свою лавку открыть. Говоришь потребность? Да ему ничего не светит, даже если б она у него была. Он только и знает, что твердит: Фучу хорошо устроился, вон, гляди, они деньги лопатой гребут, а нам остается лишь смотреть. Потому-то я и умоляю тебя.

– И что же он собирается делать?

– Что-то да собирается. Почем я знаю.

Немного помолчав, она тихим голосом проговорила:

– Это ты отравила Пишиму и прибрала к рукам шкатулку с драгоценностями, но я никому не рассказала. Храню эту тайну в себе, как скорпионша – яд. И ты должна меня благодарить.

– Кто тебе сказал, что я ее отравила?

Испугавшись, как видно, моих слов, она сказала:

– Не серчай. Я не собираюсь идти в полицию. Я и деверю твоему ничего не сказала. Так неужели мое молчание, по-твоему, ничего не стоит?

Я не нашлась, что ответить. У многих есть такая привычка – молоть чепуху, когда нечего сказать. А у меня такой привычки нет. Я сроду не открываю рот, когда мне нечего сказать. Вот и сейчас я не пыталась ни оправдываться, ни развеивать ее подозрения. Потому как понимала: она все равно не поверит, что бы я ни сказала.

Не глядя в мою сторону, она спросила:

– Ты еще здесь?

– Да. Ну что, закончен разговор?

– Ты же так ничего и не сказала. И что прикажешь мне думать?

Я молчала.

Невестка вновь поглядела на меня. Горящими глазами. И сказала:

– Значит, ты ничего нам не дашь? Совсем ничего?

Я молча смотрела на нее. В ее глазах полыхнули злобные искорки. По натуре она была женщина грубая и все это время едва сдерживала свою неприязнь по отношению ко мне. И вот клокотавшая внутри нее злость наконец вырвалась наружу.

Скрежеща зубами, она сказала:

– Ты ведьма. И хочешь все захапать себе. Думаешь, тебе это сойдет с рук? Все это время я покрывала тебя, потому что боялась. Но теперь…

Одолев свою немощь, она одной лишь силой злобы заставила себя подняться с постели и, точно призрак, кинулась на меня с растрепанными волосами, в спадающем с плеч сари.

Я с изумлением смотрела на это живое воплощение жадности, стяжательства, зависти и ненависти. Я стояла не шелохнувшись. Она набросилась на меня, точно тигрица.

– Я сейчас убью тебя… убью… и если потом мне суждено умереть, что ж, ну и пусть… Но сперва я убью тебя…

– Хватай-ка и ты ее за горло! – шепнул мне в ухо кто-то.

В невестку, казалось, вселилась какая-то дьявольская сила. Она принялась душить меня, сдавив, точно клещами.

Пишима продолжала нашептывать мне на ухо:

– Хочешь умереть? Тогда умри. Умрите обе. Почему не хватаешь ее за горло? Подними руки, маги. Посмотри на эту калеку.

Силясь вдохнуть воздуха и оторвать невесткины руки от моего горла, я проговорила:

– Нет, Пишима.

Невестка услыхала, как я сказала: «Нет, Пишима». Она ослабила хватку. И, вытаращив на меня глаза, сказала, задыхаясь:

– Что, ведьма, духов вызываешь? Призраков? Ничего у тебя не выйдет. Ничего. Я убью тебя раньше, чем умру сама. Сперва я убью тебя…

Пишима шепнула мне на ухо:

– Что стоишь, как статуя? Она вот-вот прикончит тебя. Хватай ее за глотку! Души!

У меня по лицу текли слезы. Я стояла не в силах и пальцем пошевелить.

А Пишима все не унималась:

– Другой такой возможности у тебя не будет Кругом ни души. Задуши ее! Убей! Никто не узнает.

Невестка продолжала бесноваться, но силы у нее уже были не те. Она опять ринулась на меня, пытаясь снова схватить за горло, но у нее безудержно затряслись руки.

Пишима сказала:

– Разве не понимаешь, она будет угрожать тебе все время, пока жива. Однажды ночью она убьет тебя во сне. Прикончи эту вражину сейчас же.

Невестка перестала кидаться на меня и рухнула на пол лицом вниз: последние силы оставили ее изможденное тело. Она только громко всхлипывала.

Я не спеша спустилась вниз.

А ночью сказала мужу:

– Хочу открыть еще одну лавку.

Он удивленно посмотрел на меня.

– Еще одну?! Я в этой-то с трудом управляюсь. Мы каждый день продаем товаров на десять-пятнадцать тысяч, у меня даже не остается времени поспать. А кто будет ею управлять?

– У нас в округе нет ни одного приличного магазина радиотоваров, чтоб еще и с магнитофонами, – посетовала я. – А Джагу Саха, как я слыхала, как раз продает свою лавку. Пожалуйста, пойди разузнай.

Муж уставился на меня. И вдруг спросил:

– А что это у тебя за следы на горле? Какие-то розовые пятна. Ты что, поранилась?

Я склонила голову и сказала:

– Если я тебе не совсем безразлична, больше ни о чем меня не спрашивай. Мужчинам необязательно все знать.

Он помрачнел. И сказал:

– Ты что-то скрываешь? Отлично!

Мне понадобилось какое-то время, чтобы совладать с собой и не расплакаться. Потом я сказала:

– Мне надо тебе кое-что сказать.

– Что же?

– Мы можем быть совершенно счастливы только тогда, когда не слышим, как кто-то жалобно вздыхает нам на ухо.

– Звучит философски, – заметил муж с удивлением.

– Но это же правда. Или ты не согласен?

– Скажи, чего ты хочешь? Я всегда был на твоей стороне, так ведь?

– По мне, так ты самый лучший мужчина на свете.

– Когда-нибудь твои слова меня точно погубят, – сказал он, ласково улыбаясь. – Я уже и сам начинаю в это верить.

– Тебе нипочем не понять, почему я такая крепкая и как силы добра отводят меня от всякого зла.

– И после этого у тебя на горле появляются синяки? После борьбы добра со злом?

Я снова всплакнула.

– Не могу я быть счастливой, когда другие несчастны, – сказала я. – Почему ты не помнишь про своего старшего брата? Он в беде.

– Дада! С чего это вдруг Дада попал в беду? В семье у него вроде как все гладко.

– Да что ты говоришь? А как насчет мужской гордости? Почему он должен все время быть тебе чем-то обязан? Дай ему возможность самому зарабатывать себе на жизнь.

– Стало быть, ты хочешь, чтоб в новой лавке заправлял Дада? Думаешь, у него получится?

– У тебя же получилось, верно?

Совсем сбив меня с толку, он сказал:

– Это все благодаря тебе. У меня есть ты, а у Дада нет.

– У него есть ты. Нельзя, чтобы в нашей семье еще кто-то страдал.

Он пристально осмотрел мое горло. И потом сказал:

– Последнее время ты от меня что-то скрываешь.

Со слезами на глазах я сказала:

– Нет, ничего я не скрываю. Но всему свое время и место. Иначе даже самые благие намерения могут причинить вред. Говорить о важных вещах пристало в нужный час и в нужный день. А не сейчас. Придет время, и я все тебе расскажу.

Он вздохнул и сказал:

– Отлично! Я подожду.

Когда мы уже собирались покупать лавку, свекровь послала за мной и сказала:

– Сдается мне, ты обзаводишься новой лавкой ради деверя.

Я улыбнулась, но промолчала.

Тогда она положила руку мне на голову и сказала:

– У тебя доброе сердце. Но я должна кое-что тебе рассказать.

– Что же?

– Деверь твой человек тщеславный, как и все мужчины в нашей семье. Он примет от тебя помощь только потому, что попал в беду, но потом он будет мучиться всю жизнь. К тому же, если дело не заладится, ты лишишься всего, что нажила с таким трудом.

– Все будет хорошо, ма.

– Да что ты заладила! Эту семейку я знаю слишком хорошо. У меня остались кое-какие украшения и золотые монеты – все это я держу подальше от посторонних глаз. На черный день. Но теперь мне мое добро без надобности. Все это время я берегла его от родственничков-расточителей. Продай все, чтобы расплатиться за лавку. Тогда и деверю твоему незачем будет терзаться.

– Но зачем, ма, ведь это ваши последние сбережения, пусть они так и останутся при вас.

– Ни к чему хранить их втайне дальше. Уж лучше пускай от них будет хоть какая-то польза, пускай они сверкают. Лишь бы для дела. Можешь отдать ему лавку, только неусыпно приглядывай за ней. Я отрекаюсь от своих драгоценностей в твою пользу.

Возражать я больше не стала.

Деверь даже вздохнул с облегчением, когда я ему все рассказала. Его лицо расцвело в благодарной улыбке.

Так он начал трудиться в лавке. Я неизменно давала ему кое-какие советы – очень спокойно и почтительно. И он исполнял их без возражений. Работа была деверю в радость. Из проигрывателей, магнитофонов и радиоприемников всегда звучала музыка, так что скучать ему не приходилось.

Мало-помалу дела в лавке заладились.

Однажды ночью меня кто-то вырвал из глубокого сна:

– Вор! Вор! К нам ломятся воры! Просыпайся, да поживей! Они заграбастают все, что у меня есть, негодница ты эдакая. Мне плевать, что ты лишишься своего добра, но, ежели они покусятся на мое, я живьем тебя закопаю…

Я аж подскочила в постели. В окне, у изголовья моей кровати, промелькнули две тени. Они пилили решетку. Но, как только я включила светильник, их и след простыл. Я разбудила мужа. Поднялся шум, но грабителей так и не поймали.

Муж снова уснул, а мне было не до сна. И тут в темноте я разглядела краешек белого сари Пишимы.

– Маги, ну что ты спишь как медведица? Не можешь сберечь сокровища? Все к муженьку своему жмешься! Умри же, умри, умри!.. Неужто тебе совсем не совестно? Все развлекаешься! По вечерам ты наряжаешься, точно потаскуха, чтоб соблазнять своего муженька, – так пусть же тебя одолеет водянка или артрит, или чахотка! Ты превратила мужчину из этого семейства в ягненка… тьфу… тьфу… тьфу… плевать я хотела на такую любовь… тьфу… тьфу… тьфу…

Пишима металась по комнате всю ночь напролет и беспрестанно плевалась: тьфу-тьфу-тьфу. От злости она места себе не находила. Воры едва не похитили ее бесценное добро.

Я чувствовала себя виноватой. Мы жили на нижнем этаже в старом доме, и в комнате у нас была припрятана сотня с лишним бхори золотом. Мы взяли нового слугу и повара. Так что теперь мне приходилось быть начеку.

На следующий же день я купила сейф. Драгоценности Пишимы отправились прямиком туда. Ключи от сейфа хранились у меня. Мы зарабатывали деньги. В иные дни товарооборот у нас переваливал за двадцать тысяч. Сейф и тут пригодился – все безопаснее.

Спустя четыре года после замужества я едва не согрешила. Чуть не поступилась своими принципами. Однажды грянула буря и, распахнув в доме все окна и двери, перевернула мою комнату вверх дном.

Мужу приходилось часто ездить в Калькутту, Дели, а также в Бомбей и даже в Бенарес и Канчипурам. Лавка наша разрасталась. У нас работало пять служащих. Я не любила закупать что-либо в больших количествах и всегда повторяла мужу, что товары надо приобретать у прямых снабженцев, иначе покупатели будут считать нас старомодными недотепами. Это, конечно, дороговато. Зато оптовики – жулики.

К этому времени муж перестал лентяйничать, не то что прежде. Он оживился и был всегда при деле. Мы завозили товары из разных концов Индии. Мы имели дело непосредственно с ткацкими фабриками и мукомольными заводами. И мужу приходилось тогда много разъезжать. По самым утрам, а я днем.

В тот раз муж находился в Южной Индии. А я осталась бурной ночью одна и тут вдруг услышала ласковый голос:

– Ты слышишь меня?

– Слышу.

– За тобой каждый день следит какой-то юноша. Не замечала?

– Нет! – сказала я, сильно удивившись. – Когда же он успевает?

– Плутовка! Не притворяйся. Кто же этот юноша, который следит за тобой, когда ты по вечерам возвращаешься из лавки? Думаешь, я не знаю?

– Я никого не видела.

– Такой красивый малый. Съешь его живьем! Проглоти целиком! Насладись вволю! На свете нет ничего, что можно назвать грехом. Безгрешность – вздор. И думать про нее забудь.

У меня глухо забилось сердце, в горле пересохло.

– Ты такая хорошенькая, а одеваешься, как старьевщица – почему? Никогда не расчесываешься, не облачаешься в изящные одежды, ты приходишь в дом, словно недобрая весть. Почему для тебя, глупая девчонка, не существует других мужчин, кроме твоего муженька?

– Потише, Пишима! Грешно даже слушать такое.

– Тоже мне образец добродетели. Сати и Савитри в одном лице. Почему ты никогда не приоденешься? Подкрась губы, глаза, сделай прическу, надень блестящее сари – и сама увидишь. А пройдешься по улице, все так и попадают.

– Как не стыдно, Пишима!

– Забудь про стыд. Он глядит на тебя голодными глазами – зачем же ты противишься, ты, мужнина жена? Или думаешь, грех существует? Грех – лишать удовольствия свою плоть.

– Ни слова больше, я ничего не желаю слышать.

Пишима расхохоталась на всю комнату. Сердце у меня застыло от ужаса.

На другой день, когда я возвращалась из лавки домой, на улицах было пустынно. В маленьких городках люди не осмеливаются выходить из дому в такой поздний час. Я глядела прямо вперед, а думала о том, что там, у меня за спиной. Может, есть кто? Может, за мной и впрямь следят?

Тут я оглянулась. И тогда-то увидела его. Высокого юношу в пижаме и панджаби. Всклокоченные волосы, бороденка. Его лицо было отчетливо видно в полоске света, исходившего из стоявшей рядом лавки. Муж мой, конечно, был красавец, но этот юноша напоминал эдакого поэтического героя. Миндалевидные наивные глаза. И такие сладкие губы. Он шел медленно, не отрывая взора от меня.

Оставшуюся часть пути до дома я одолела почти бегом – сердце у меня стучало как кузнечный молот.

– Ну что, видела его? – спросила Пишима глубокой ночью.

– Тсс, Пишима!

– Послушай, домашний мужчина – легкая пожива. Как обыкновенное платье. Ты можешь обделать его, а потом постирать и снова носить. Но такие мужчины все равно что сари из тонкого шелка. И примерять его нужно лишь изредка.

– Как тебе не совестно!

– Ты такая красавица, и что, так всю жизнь и проживешь с одним-единственным мужчиной? Ну что ты за женщина? А ведь боги с богинями и не такое себе позволяли. Почитай «Махабхарату» – сама все поймешь. Страсть, как бурная река – она все смывает на своем пути. Главное – не попасться с поличным. Тогда с тебя и взятки гладки.

У меня из глаз брызнули слезы.

На следующий день я попросила одного из служащих, чтобы он проводил меня до дома. За всю дорогу я даже ни разу не оглянулась. Так продолжалось три дня. А на четвертый день я снова возвращалась домой одна. Ходить всю дорогу с телохранителем показалось мне глупой затеей. В конце концов, не набросится же тот тип на меня? А если ему хочется за мной следить – пусть следит.

Но не успела я сделать и пару шагов, как поняла, что за мной кто-то увязался. Неужели он?

Улучив минуту, я оглянулась через плечо. Это был он. Его лицо и сейчас было освещено. Но почему у меня глухо забилось сердце?

Нет, в этот раз я не пустилась наутек. Я шла домой обычным шагом, хотя и с трепетом в сердце.

Поздно ночью дрожащий голос Пишимы произнес:

– Ну что, разве он не красавец? А я что говорила. К чему вся эта стыдливость? Впрочем, не надо спешить. Тебе нужно обольстить его. Покрути бедрами. Кокетливо улыбнись. Пусть твои глаза говорят. Глупая, ничего-то ты не умеешь. Ты и впрямь любишь своего увальня? Он же как вареное яйцо. И за что только бог тебя так наказал? Ты такая симпатичная, такая ладная, у тебя такие игривые глазки. Ну давай же, попробуй и тогда увидишь, что это такое.

– Ты когда-нибудь оставишь меня в покое, Пишима? Что я тебе такого сделала?

– Оставь свои благочестивые речи, потаскуха! Уж я повидала таких, как ты.

На седьмой день я не выдержала. Я опять возвращалась из лавки домой. И когда почувствовала, что он опять идет за мной по пятам, в голове у меня помутилось от злости. Я резко обернулась. Захваченный врасплох, он застыл на месте. Я подошла к нему, встала напротив и крикнула:

– Чего тебе надо? Что ты увязался за мной?

Он стушевался и посмотрел на меня в полном замешательстве. Потом пробормотал что-то невнятное, понурил голову и чуть ли не бегом ушел прочь.

Мне только исполнилось двадцать два года. Я была в полном цвету. Но из-за беспрестанных семейных тревог и постоянного чувства ответственности я забыла, что была молода. И ощущала себя ветхой-преветхой старухой. Я не заботилась о том, как выгляжу и во что одеваюсь. Все мои помыслы были направлены на одного-единственного человека. И вот возраст, казалось, воззвал ко мне, моя позабытая молодость как будто напомнила мне о чем-то. Я почувствовала себя красавицей и услышала, как красота спросила меня:

– Неужели мы вернемся ни с чем?

Поздно ночью, когда я добралась до дома, Пишима спросила меня:

– Так ты говорила с ним?

– Нет. Я отчитала его.

Разразившись раскатистым смехом, Пишима сказала:

– Неплохо! Для начала лучше выдержать дистанцию. Это еще пуще раззадорит его. Мужчины ненасытны. Пусть сперва заглотнет наживку и поплещется в воде, а уж потом вытягивай его. Затем закрой дверь и слопай его. Преврати его в размазню.

Я закрыла уши руками.

– Уж я-то повидала целомудренных бабенок. И все они втихомолку грезили о любви. Надень завтра зеленое шелковое сари. Оно тебе очень к лицу. Только с румянами не перестарайся. Пусть у тебя будет вид незамужней красотки.

– Уходи прочь, Пишима!

– Это еще почему? Или прикажешь мне уповать на милость твоего папаши? Радха была не менее благочестивой, чем ты. Но значит ли это, что она не позволяла себе вольности с Кришной? Разве решилась бы она на такое, будь это грехом?

Сердце у меня пылало огнем. Я всю ночь проглядела в пустоту. Что ему нужно? Зачем он ходит за мной по пятам?

На следующий день он опять увязался за мной. Правда, держался подальше. Я заметила его и хотела прогнать. Зачем ему такие хлопоты? К чему он унижается, рисуясь передо мной каждый божий день? Чего он добивается?

Через два дня начался дождь. Предвестник ливней в конце лета. Дороги размокли. Похолодало.

Но вот тучи рассеялись – и в небе показалась изящная луна. Необыкновенная. Она, казалось, приплыла из какого-то сказочного царства. Листья деревьев, блестящие улицы, лужицы – все предстало в мельчайших деталях.

Выйдя из дома в ночь, я словно охмелела. Ничто не нарушало окружавшую меня красоту. То была совершенно особенная ночь. Ночь диких ветров. Никто не помышлял о добропорядочности. Все перевернулось вверх дном. Алхимик-демиург изменил самую суть мироздания и создал совершенно новую вселенную. Неужто на небе еще никогда не было столько звезд? Наверное, меня унесло куда-то порывом ветра или вместе с лучом лунного света.

Плавно развернувшись, я не увидела позади ни души. Неужели он предпочел не объявляться в такую безумную лунную ночь? А сегодня я его, кажется, ждала. Мне даже взгрустнулось, и я вся как-то помрачнела. Ведь я успела привязаться к нему.

Недовольно ворча, я медленно шла по пустой улице. Спешить мне было некуда. Быть может, он еще придет. Может, еще не поздно.

Он возник не сзади, а прямо передо мной. Я испугалась, когда он преградил мне путь на пустынной дороге. Такой высокий, с таким наивным взором и в ореоле такой огромной луны. Я замерла в восторженном изумлении, не веря своим глазам, и беззастенчиво посмотрела на него. Его взгляд был полон таинственной страсти. Губы пылали неугасимым жаром.

Глаза его пронизали меня насквозь. Какое-то время между нами будто волнами раскатывалась тишина.

И вдруг он заговорил – слова срывались с его губ одно за другим:

– Я… люблю тебя…

После этого он был не в силах остаться. Его охватил страх, и он мгновенно исчез, будто подхваченный взрывом. Я даже ничего не успела сказать в ответ. Но стены внутри меня рухнули. Горы рассыпались. Путь дальше был закрыт.

Я неспешно побрела домой, совсем не сознавая, куда иду и зачем. Я даже с трудом узнала нашу парадную дверь. Здесь ли я живу? Мой ли это дом?

За ночь моя подушка вся промокла от слез.

Пишима строго сказала:

– Плачь! Слезы смоют всю мерзость. Обязанности, церемонии, привилегированное положение и религия – сплошная мерзость. Смети все это. И тогда перейдешь реку. И увидишь, сколько радости она несет с собой.

– Какая же тут радость, Пишима?! Внутри меня все горит.

– И пусть горит, пусть весь этот мусор обратится в пепел.

Я всю ночь проглядела в темноту воспаленными глазами.

На следующее утро, рано-рано, когда я открыла парадную дверь, то увидела, что кто-то оставил возле нашего порога мокрую от дождя кроваво-красную розу на ножке с зелеными листьями. Она еще не распустилась.

Я подобрала розу и отнесла к себе в комнату. Чтобы дать ей расцвести. Чтобы дать цветку распуститься.

Он ходил за мной каждый день. И каждое утро оставлял у меня на пороге кроваво-красную розу. Но разве это грех? Неужели это та самая сила, которая способна оторвать от причала мою лодку и бросить ее в пучину безудержного течения?

Муж мой вернулся как-то на рассвете совсем разбитый. Открыв дверь и увидев его, я в полном изумлении сказала:

– Неужели это ты, ну наконец-то! Где был так долго? Зачем оставил одну?

Разрыдавшись, я билась головой о его грудь снова и снова.

А он обвил меня руками и сказал:

– Что с тобой? Не плачь. Ты же знаешь, я ездил по работе.

– Не оставляй меня больше и впредь никуда не уезжай.

В то утро на пороге снова лежала кроваво-красная роза. Но муж не заметил ее и, когда входил в дом, наступил на нее ногой.

Я не стала подбирать розу.

Той ночью я постелила чистенькие простыни, взбила подушки и посыпала постель лепестками цветов. А еще немного подушила.

Когда муж подошел к постели, он заметил:

– Все выглядит как в нашу первую брачную ночь.

Я жадно впилась в него губами. И невнятно проговорила:

– Дай!

– Да что с тобой, Лата? Сама знаешь, все мое принадлежит тебе.

– Я хочу больше. Больше. Дай мне себя.

По комнате разнесся неумолчный голос:

– Значит, не перешла черту? И не пошла навстречу? Умри же от холеры, умри от тифа! Я обращусь в змею и укушу твоего муженька. Тебе конец!..

Я потянула мужа в постель. Потому что была не в силах совладать с собой. Глаза мои были полны слез. Сердце горело огнем.

А голос все клял меня:

– Съешь его, съешь, съешь, съешь!..

Я закрыла глаза, крепко обняла мужа, прильнула к нему губами. И сказала про себя:

– Уймись, соблазн! Утихни, мятежное сердце! Да будет жизнь! Да родится она от нас! Да минуют ее боль и страдания!..

Над кроватью разнесся голос:

– Съешь его, съешь, съешь, съешь!..

– Да иссякнет пламя в сердце твоем, да уймется твоя безудержная страсть, да утихнет боль твоих желаний! Покой… Пора тебе явиться на свет. Не бойся, это мгновение прекрасно. Наполни мои руки, наполни сердце. Явись же на свет, явись, явись!..

Звук растаял. Навсегда. Союз наш вознесся до высшей точки.

Спустя девять месяцев я родила дочку. Она появилась на свет весной – в бошонто[9]. И мы назвали ее Бошон.

* * *

Пишима исчезла из дома без следа. Ни звука. Тишина. Облегчение.

Я не могла оторвать глаз от Бошон. Она лежала в колыбельке, похожая на букетик цветов. Ну просто красавица! Обнимая ее и целуя, я иной раз думала: «Узнаешь ли ты меня? Узнаешь ли этот дом? Неужели ты ничего не помнишь?»

А малютка только таращилась на меня ничего не понимающими глазенками.

Прошло немало времени, прежде чем у нас в семье родилось дитя. И на ее долю выпали жестокие испытания. Свекровь моя отрешилась от своих богов и богинь и все свое время проводила с внучкой. Свекор бывал в лавке все реже. Даже его старший брат, который изредка спускался вниз, теперь зачастил в гостиную. А деверь был так очарован племянницей, что заполнил всю ее комнату игрушками. Бошон постоянно переходила из рук в руки – ее просто не выпускали из объятий. Поскольку никто не хотел сажать ее на пол, ползать она так и не научилась, да и пошла довольно поздно.

А вот невестка моя за все это время даже ни разу не взглянула на Бошон. Она была не в силах спускаться по лестнице. Артрит, давление и всякие прочие недуги преследовали ее неотступно, ввергая в печаль.

Как-то раз, когда Бошон только-только научилась ходить, она ускользнула от наших глаз и взобралась по лестнице наверх. Едва держась на еще не окрепших ножках, она стояла в дверях комнаты невестки и с удивлением глядела на нее, посасывая большой пальчик.

Когда невестка заметила Бошон, она закричала:

– Кто здесь? Кто это?

Она не сразу смекнула, что это дочка ведьмы. Замахав руками, она отогнала ее от своей постели с криками:

– Уходи отсюда! Поди прочь!

Дети, конечно же, понимают, когда они становятся нежеланными. Бошон перепугалась и повернулась, собираясь уходить. Но споткнулась, упала и скатилась по лестнице до самого низа.

Бог знает, откуда у невестки взялись силы, но она буквально сорвалась с постели и кинулась вниз по лестнице, чтобы подхватить Бошон. А Бошон вся покрылась синяками и стонала от боли.

К тому времени, когда наверх подоспел Панчу, потревоженная голосами невестка бережно укачивала Бошон на одной руке, а другой прикладывала холодный компресс к ее ушибам и плакала.

Меня тогда дома не было. Я вернулась ближе к вечеру, и мне все рассказала свекровь. С печально-виноватым видом она сказала:

– Какая шустрая девочка! Я собиралась принять ванну и тут гляжу – она стоит на верхней площадке лестницы. А потом…

– Она сейчас у Диди? – дорожа от страха, спросила я.

– Да, все еще там. Кто его знает, что там происходит? Сердце у твоей невестки так и сочится ядом. Пошли Панчу – пусть заберет твою дочку.

Немного помолчав, я сказала:

– Хорошо, ма.

Тут появился повар и сказал:

– БароБуди попросила немножко риса, чтобы покормить Бошон. Можно я возьму?

– Да, – разрешила я.

После этого Бошон навещала мою невестку наверху каждый день. Она привязалась к ней как ни к кому другому в нашей семье.

Однажды, когда мы остались с ней вдвоем, я пристально всмотрелась в ее личико.

– Помнишь про шкатулку с драгоценностями? – спросила я. – Помнишь боль, страдание? Ты хоть что-нибудь помнишь?

Бошон что-то пролепетала в ответ, да только я ничего не разобрала.

Бошон

Я даже не могу объяснить, как пусто на третьем этаже. Я занимаю три огромные комнаты. Моей матери не нравится, что я живу там одна. Целая терраса и три желанные комнаты пустовали довольно долго. Их вымели, вычистили и снова заперли на замок. Я спросила, можно ли мне туда перебраться.

Меня отговаривали и даже ругали. Но в конце концов я заполучила трехкомнатное царство на третьем этаже. Первое время ма с Баромой оставались со мной на ночь, чтобы я не боялась. Но мне совсем не было страшно – мне нравится жить одной. И ощущать, как по трем комнатам и террасе гуляет мрачное одиночество. Кто его знает, что там посвистывает в комнатах, – только это не ветер.

Весь этаж забит мебелью. Громадный, неподъемный остов кровати, несколько обитых железом деревянных шкафов, стол с мраморной крышкой, большие настенные часы с маятником. В стеклянном шкафу – выставленные в ряд куклы. Все это когда-то принадлежало моей двоюродной бабушке, которая умерла еще до моего рождения. Какая же незавидная у нее была жизнь! Замуж вышла в семь лет, а в двенадцать уже овдовела. Как же мне повезло, что я родилась не в то время! Боже мой, какая ужасная участь! Неудивительно, что женщины восстают, требуя свободы.

Иногда ко мне в гости приходят друзья и всякий раз изумляются, какой у меня простор. Некоторые даже завидуют. А есть и такие, которые говорят: «О господи, я умерла бы от страха, если бы жила тут одна-одинешенька! Как ты только можешь! Ты такая смелая, честное слово!»

Как-то вечером у нас было большое сборище. И вдруг Чанчал сказала:

– Послушай, Бошон, эдак тебя и похитить могут.

На что я с удивлением ответила:

– Похитить? Да кому я нужна?

– Прошлой ночью мне вдруг пришло в голову, что Бошон годится для этого лучше всего. У ее родни куча денег, и родственники души в ней не чают. В общем, в наше время злоумышленники могут запросто похитить Бошон.

Индрани сказала:

– Никто не станет ее похищать. Впрочем, Бошон ждет другая опасность.

– Какая?

– Тому, кто женится на ней, достанется куча всяких вещей, так? Голову даю на отсечение, многие хотели бы взять ее в жены.

Она была права. У брата отца детей нет. Стало быть, я единственный ребенок в семье. И все сходится на мне.

Тилак сказал:

– Недаром вокруг нее вьются всякие прощелыги. Что верно то верно, Бошон, тебе нужно глядеть в оба.

Он говорил так серьезно, что мы рассмеялись. Я сказала:

– Хочешь пощечину? Думаешь, все мечтают жениться на мне из-за денег, и только?

– У тебя всего с избытком, если честно, – сказала Джхинук. – Видит бог.

Бахчу бесстрастно сказал:

– Бошон красивая, верно, но в наши дни и в этом возрасте классическая красота никуда не годится.

Я удивленно спросила:

– Выходит я никудышная?

– Я этого не говорил, – со знанием дела возразил Бахчу, – только все эти благородные миндалевидные глаза, пухлые щеки и блестящие локоны уже ничего не стоят. Вкусы изменились. Сама знаешь, в кино на роли главных героинь отбирают девушек с выступающей нижней челюстью, ввалившимися глазами и резко очерченными скулами.

Тилак раздраженно заметил:

– Чушь! Обсуждать наружность человека – занятие недостойное. Красота – свойство внешнее. Личность – вот что главное.

Я не участвовала в разговоре – с головой ушла в себя. Почему у меня всего с избытком? Денег, красоты, любящих родственников, друзей. Порой это так утомляет. Родня не спускает с меня глаз. У меня было два деда: отец моего отца и его дядя. Они оба баловали меня. Они умерли друг за другом в один год, но другие родственники не стали любить меня меньше.

Впрочем, мама отличалась от всех остальных. Она любит меня безмерно, но не балует меня. Мать моя, на самом деле, чудачка. У нас с ней почти нет ничего общего.

Даже мои друзья говорят: «Твоя мать уж очень странная, правда? Смотри, как она заботится о своем муже».

Что верно, то верно, родственники всех моих друзей не отличаются такой преданностью друг к другу. Мама очень любит и уважает папу, она подчиняется ему во всем, в отличие от меня. И при всем том эта старомодная женщина безупречно ведет домашнее хозяйство. Я слышала, что именно благодаря ее усилиям и предприимчивости мы обзавелись двумя лавками. Наш теперешний достаток – результат ее прозорливости. Мы все молимся на нее. Ведь это она спасла нашу семью от полного разорения и снова поставила всех нас на ноги.

Манера, с какой мама обращается к папе, вовсе не казалась мне необычной: я привыкла к ней с детства. Хотя моим друзьям она резала слух. Они как-то спросили меня: «Почему у тебя мать называет отца официально – аапни?»

Я смутилась. И спросила мать:

– Ма, а почему ты называешь папу аапни?

На что она сказала:

– Он был значительно старше меня и казался большим человеком. Так что аапни вполне к нему подходило. В этом нет ничего обидного.

– Значит, все жены должны обращаться к своим мужьям точно так же?

– Ну конечно, нет. Каждый волен поступать так, как ему хочется. Моя же сила в том, что я всегда уважала его. Иначе у нас все развалилось бы.

Я ничего не поняла. Но выпытывать у мамы подробности не стала. В нашем доме все еще царила древняя, феодальная атмосфера. В то время как все вокруг быстро менялось.

В то утро, когда я проснулась у себя на третьем этаже, зимнее солнце заливало светом мою комнату через восточное окно. День надвигался неумолимо. А у меня в голове все еще кружили воспоминания о давешней ночи, лунном свете и одиночестве.

Я почистила зубы, уже собиралась спускаться вниз и тут увидела, как по лестнице взбирается Барома. С ее ревматическим коленом подъем давался ей с трудом. Она часто и тяжело дышала.

Я спросила:

– Зачем тебе подниматься наверх, Барома? Позвала бы меня, и все.

– О чем ты ночью так громко говорила с этой Чаттерджи?

Я тихонько рассмеялась.

– И правильно сделала, что говорила. А почему они измываются над ней?

– К чему тебе вмешиваться в чужие дела? Хочешь с ними переругаться? Вы же кричали так, что все соседи вас слышали. Не смей больше так делать.

– На самом деле мне хочется как-нибудь собрать всех моих друзей и ворваться к ним в дом.

– Что ж, тебе это по силам, ты и не на такое способна. Говорят, вчера вечером ты даже грузовик толкала.

У Баромы округлились глаза.

– Что ты еще придумала? Никогда не слыхала, чтоб девицы толкали грузовики.

– По-твоему, Барома, мы все еще живем в прежние времена? Современные девушки могут все.

– Все, да не все, девице пристало быть девицей. А не превращаться в парня. Слава богу, что по нынешним временам женщины не начали отпускать бороду.

Я не смогла сдержаться и рассмеялась.

– Ну что такое ты говоришь, Барома! Просто ты завидуешь современным девушкам, разве нет?

– Это правда, только разве что самую малость. – Барома достала из-под полы своего сари какую-то мисочку. – На вот, поешь. Я только что приготовила.

Гокул-питхи. Я терпеть не могла эти засахаренные кокосовые стружки. И невольно поморщила нос. Но о том, чтобы ей в этом признаться, не могло быть и речи. И я только сказала:

– Ты же не хочешь, чтобы я превратилась в тумбу?

– Ома! Ты еще совсем девочка. Ну какая же ты тумба?

– Ну да, возьму и превращусь. Знаешь, сколько калорий содержится в сладостях?

– Ни о чем таком я и слыхом не слыхивала. Покушай! Очень полезная штука, особенно зимой. Да и день сегодня особый.

– Ты же знаешь, что я люблю?

– Очень даже хорошо. Всякие штучки, которые извиваются, точно черви да острые шингара из лавки Гопала. Ничего удивительного, что ты превращаешься в скелет.

– На скелеты сегодня большой спрос. Ладно, я открою рот, и ты положишь туда кусочек. Мне и притрагиваться противно к этой вязкой, как сироп, гадости. А то руку перепачкаю так, что потом не отмою.

– Пошире открывай!.. Горячо!.. Осторожней!..

Сказать по правде, Барома – была мне даже ближе, чем мама. Барома все равно что открытая книга: она ничего не таила в себе. А ее любовь ко мне выражалась в том, что она всегда меня чем-то пичкала, неизменно ругала худобу и даже больше того, была против феминизма. И все же, когда я хотела, мне удавалось ее разубедить. Я могла попросить у нее все что угодно – и незамедлительно получить.

Полтора года назад Барома чуть в обморок не упала, когда дядюшка купил мне мотороллер. Она с ним крепко тогда поругалась. Ясное дело, раньше она никогда не видела такой штуковины. Зато теперь она с удовольствием ездит со мной на заднем сиденье.

Барома говорила:

– Ты и впрямь мальчишка. И девчонкой родилась по ошибке.

Но Барома не знала, что я самая что ни на есть девчонка. И, в отличие от нее, нисколько об этом не жалела. Я очень счастлива, что родилась девчонкой. Если такая штука, как перерождение, действительно существует, я хотела бы всякий раз перерождаться в девчонку. И вообще, мне бы хотелось, чтобы мир принадлежал только женщинам, а не мужчинам. Какой прекрасный был бы он тогда, если бы в нем жили только женщины! Впрочем, нет, папа с братом и двое дедушек пусть останутся. И больше никого.

Сегодня у нас праздник. И мне предстоит сделать кучу вещей: сходить на музыку, потом к Шабари за тетрадками, а от нее к Сумите – она вяжет мне кофточку, и я попросила ее немножко изменить фасон.

Как только я спустилась по лестнице, мама сказала:

– Бошон, загляни ко мне после завтрака!

Почему она сказала так строго? Моя мама и вдруг строгая, пусть даже чуть-чуть!

В маминой комнате темно и ужасно уныло. Там полно ящиков, коробок и еще бог весть чего. Барома сидела на кровати и болтала ногами. Мама стояла напротив сейфа. Перед ней на полу лежала огромная шкатулка для украшений.

– Закрой дверь и подойди сюда.

Я закрыла дверь, но не подошла.

Мама как-то странно посмотрела на меня.

– Узнаешь эту шкатулку? Неужели не помнишь?

Я покачала головой.

– Нет. А что я должна помнить?

– Когда-то это была твоя шкатулка.

Я с отвращением отвернулась.

– Не помню.

– Может, не в этой жизни.

Я посмотрела на маму с изумлением. Мать всегда была здравомыслящей. И подобной ерунды я от нее никогда не слышала. Что с ней случилось?!

– Ты хочешь сказать – в другой жизни?

Барома недовольно сказала матери:

– Ну что ты ей голову морочишь? Совсем рехнулась?

Мама открыла крышку.

– Взгляни-ка! Да повнимательней.

В шкатулке было полно золота и всяких массивных украшений. Мне захотелось выбросить все эти противные штучки.

– Тут и глядеть нечего, – сказала я. – Какие-то старинные украшения.

– На сотню бхори, а то и больше. Но никак не меньше.

– Зачем ты мне все это показываешь? У меня и без того достаточно украшений. Ты хоть раз видела, чтобы я надевала любое из них? Ненавижу украшения.

– Это был мой долг. Вот зачем.

– Кому же принадлежит все это? Неужели тебе подарили на свадьбу?

– Нет. Это все твое.

– Мне ничего не нужно. Оставь все себе.

Лицо мамы на миг озарилось сиянием – это было видно даже в темноте. Она тихонько и как-то тревожно вздохнула.

Барома сказала:

– Лата, заканчивай с этой своей драматической историей! А то бог знает, куда тебя заведет твое безрассудство. Она же еще маленькая – что они знают в наши дни про драгоценности? Обратись к Кшитишу и попроси его кое-что переплавить из этой кучи. Только немного. Ювелирам лучше не показывать, сколько у тебя золота в доме.

Я так и не поняла, что за представление было сегодня утром. Я посмотрела на них по очереди. Что все это значило?

Почему мама так странно на меня глядит? Я же здесь не чужая.

Мама сказала:

– С твоего позволения, я уберу шкатулку обратно.

– С моего позволения? Но при чем тут я? Я никогда в жизни не видела эти драгоценности. Чьи они?

Мама опустила голову.

– Их кое-кто завещал тебе. А я все это время только их хранила.

– Что же мне с ними делать? И кто их мне завещал?

– Твоя тетушка. Ей жилось несладко. И эти драгоценности были для нее все равно что сердце.

– Кто же она была?

– Ты никогда ее не видела. Ее звали Рашомойи.

Я улыбнулась.

– Я видела ее фотографии. Такие красивые. Выходит, теперь я живу в ее комнатах?

– Ты живешь там по праву. Иначе зачем бы тебе их занимать?

– Но почему ты рассказала об этом только сегодня?

Мама с Баромой загадочно переглянулись. Я почувствовала между ними какой-то сговор.

– Мне пора идти, мама. У меня еще столько дел.

– Ладно.

Никому не понять романтического безрассудства, когда нахлобучиваешь на голову шлем и уносишься прочь на мотороллере. Пронизывающий холодный ветер, проникнув мне в голову через нос и рот, развеял все мысли про драгоценности. Нет, маму с Баромой мне было не понять. Какие-то они старомодные. Ни о чем другом, кроме золота и украшений, и думать не могут. Неужели они ни разу не пытались оглядеться вокруг и понять, до чего же прекрасен мир?

До Сумиты я добралась уже днем, побывав перед тем в двух других местах. Поставив мотороллер на стоянку, я вошла к Сумите в дом и позвала:

– Сумита, эй, Сумита!

На софе в гостиной сидел высокий скромный молодой человек. Жиденькая бородка. Взъерошенные волосы. Рассеянный взгляд. Он очень изменился, но я запомнила его на всю жизнь. Я застыла как вкопанная. У меня на мгновение-другое замерло сердце. А потом воспоминания о пережитом унижении нахлынули на меня, точно полчище мародеров.

Громкий голос пробасил:

– Сумита? Она, кажется, наверху.

Я вышла из гостиной и стала подниматься по лестнице, не сознавая, что делаю.

На кровати, среди мотков шерсти, сидела Сумита, вся растрепанная. Завидев меня, она жалобным голосом проговорила:

– Так ничего за сегодняшний день и не успела. А что поделаешь, Дада наконец вернулся после стольких лет разлуки. У нас тут такое веселье! Правда, ни на что другое не хватает времени. Заходи, садись. Дада видел тебя?

Я кивнула.

– Ты говорила с ним?

– Зачем?

Сумита неотрывно следила за вязальными спицами.

– Я просто так спросила.

Но она спросила не просто так. Я углядела во всем этом некий хитрый замысел. Я вся напряглась и даже разозлилась. Но не проронила ни слова.

Сумита спокойно сказала:

– Он был все это время в Америке. Представляешь, как тяжело ему там пришлось? Поначалу было совсем тяжко.

Мне не было до всего этого никакого дела. И я ничего не ответила.

Тогда Сумита продолжала:

– Слыхала я, у вас давеча вечером по дороге сломался грузовик?

– Да.

– Как жаль, что я не смогла поехать с вами в этом году. Ведь Дада приехал. Как же я могла поехать? Нам надо было поговорить о многом.

– Значит, все эти дни ты разговаривала с братом? А ведь раньше вы побаивались его.

– Дада уже совсем не тот, каким был прежде. Да и мы тоже. Мы стали взрослее.

– Твой братец все такой же самодовольный?

Лицо у Сумиты вытянулось.

Немного помолчав, она сказала:

– Самодовольный… А с чего ему быть самодовольным? Жили мы впроголодь. Все время побирались. А Дада был такой скромный – никогда ни о чем не просил. Мы даже не знали, голодный он или нет. Сказать по правде, он тогда настрадался.

– Молодец.

– Это все, что ты про него думаешь?

– Я ничего не знаю про Амалеша-да, так что прикажешь мне думать про него?

– Ты же сказала – он был самодовольный.

– Он хорошо учился, так с чего бы ему не быть самодовольным?

– Не говори так. Он посылал нам из Америки большую часть своей стипендии. А сам голодал. И учился не покладая рук.

– К чему мне все это знать?

– Еще никто не смел попрекнуть Дада недобрым словом.

– Занеси кофточку мне домой, когда довяжешь. Только не делай рукава в полную длину – на три четверти сгодится вполне.

Сумита кивнула.

– Хорошо. Только к сроку я не поспею. Ведь Дада приехал.

Сумита спустилась вниз меня проводить. Надевая шлем, я услышала, как она шепнула брату на ухо:

– Дада, это Бошон.

Басовитый голос ответил:

– Знаю.

Былое унижение сейчас жгло меня, точно крапива. Я скрежетала зубами. Я еще никогда в жизни так не разгонялась на мотороллере. Дом мой находился неподалеку, шагах в трех. Но я взяла такой разгон, что затормозить вовремя не успела. И того и гляди должна была разбиться. Мотороллер вскинулся на дыбы, словно конь. Затем его швырнуло в одну сторону, а меня в другую. Я здорово ушибла левую руку. У меня из глаз брызнули слезы. Кувыркаясь, к моему стыду, в тучах пыли, я почувствовала, что сердце у меня болит сильнее, чем тело.

Я подняла мотороллер с земли и медленно покатила его домой, успев скрыться до того, как к месту аварии подоспела толпа.

Снова оказавшись в своих личных покоях на третьем этаже, я увидела, что рассадила себе руку по локоть и она сильно кровоточила. А еще я расшибла голову, правда несильно, и все благодаря шлему. Может, я и бедро расшибла? Возможно. Но меня терзала вовсе не физическая боль. Я пошла к себе в комнату и тихонько села в кресло. Я была точно под гипнозом. Из сердца у меня рвался стон, заглушавший все другие звуки на третьем этаже. Пронзительный стон, вызвавший у меня чувство обделенности.

Родные тут же принялись бы меня ругать, прознай они о том, что со мной случилось, и навсегда запретили бы мне ездить на мотороллере. Так что мне пришлось быстренько промыть рану и помазать ее обеззараживающей мазью. К счастью, была зима, и я могла надеть кофточку с длинным рукавом. Вот только не всякую рану можно скрыть от посторонних глаз. Отчего надменное молчание в ответ на безвинное письмо, написанное когда-то в девичьем порыве, теперь откликнулось во мне многократно усилившейся болью?

У нас в городе появился новый ресторан. Он стал довольно знаменитым. Вечером дядюшка повел меня туда. В это шикарное, бросающееся в глаза заведение. Для небольшого городка это был и впрямь великолепный ресторан.

У дядюшки недавно обнаружили повышенное содержание сахара в крови, и в плане еды ему много чего было заказано. Я смерила его осуждающим взглядом.

– Ты не можешь есть все, что хочешь. Дай-ка мне меню, я сама тебе что-нибудь выберу.

Дядюшка помрачнел.

– Покушать вволю один раз не страшно.

– Нет уж, дядя, высокий уровень сахара в крови – штука опасная. Закажем тебе тушеное мясо с овощами. И пару лепешек Тандури Роти.

– А как насчет пары ложек жареного риса?

– Ладно, только из моей тарелки.

– Что это с тобой? Ты вся бледная.

– Дядя, ну почему вы не спускаете с меня глаз ни днем, ни ночью? Или у вас нет дел получше?

– Не бери в голову, лучше ешь.

Дядюшке как будто хотелось что-то мне сказать. Он несколько раз собирался с духом и все не мог.

Вечер был чудесный. После восхитительного ужина дядюшка повел меня поиграть в электронные игры. Не знаю почему, но мне совсем не везло.

Ночью на меня обрушилась целая симфония боли – страданий, отзывавшихся во мне нестройным многоголосьем музыкальных инструментов. Я не понимала, насколько серьезной была моя травма. Неужели у меня началась лихорадка? Мне вдруг стало непривычно холодно. Больше того, по комнате что-то витало. Что же это было?

Мне не спалось. Я встала с постели, включила свет во всех трех комнатах и принялась слоняться из одной в другую, точно привидение. Некогда и моя двоюродная бабка, Рашомойи, овдовевшая в детстве, точно так же бродила по этим комнатам. В жизни ей не выпало ни счастья, ни радости. Ей не позволялось обедать в ресторанах, гонять на мотороллере или играть в электронные игры. Она всю жизнь стерегла свои драгоценности. И вздыхала. И всплескивала руками в одиночестве. Может, это ее опустошенная душа порхала нынче ночью по комнате? Может, это ее вздохи я слышала?

На железной двери висело огромное зеркало. Я села на табурет напротив него. Дада когда-то говорил:

– Бошон похожа на Рашомойи.

Да, похожа. Я это знала. В нашем семейном альбоме хранится несколько фотокарточек Рашомойи. Ее сфотографировали уже в конце жизни, однако лицо у нее со временем не изменилось и сохранило безупречную красоту. Нынче ночью я отчего-то заскучала по Рашомойи. Свои драгоценности она, очевидно, завещала мне. Как странно! Откуда она могла знать про мое рождение?

Утром я не могла подняться с постели. У меня ныла рука, бедра онемели от боли, голова гудела. По всем признакам у меня началась лихорадка. А тут еще скорбный стон, от которого не было покоя даже в это зимнее солнечное утро. И все то же чувство обделенности.

Сюда слетелась бы вся моя родня, если бы узнала, до чего мне худо. Доктора, снадобья, неусыпные сиделки в комнате в виде мамы и Баромы. Боль становилась все сильнее. Но я им не призналась, что мне нездоровится.

Я собиралась в колледж. Пришла Барома.

– В колледж собираешься?

– Да, Барома.

– Хорошо.

Она хотела еще что-то сказать. Обжегшись на молоке, будешь дуть и на воду. В голове у нее вертелось именно это выражение или излишний вопрос, собираюсь ли я в колледж, – все это мне было хорошо известно.

– Слыхала, старший сын Джатин Бозе вернулся?

– Эка новость, Барома! Сумита же моя подруга.

– Ну да, конечно. Он такой славный парень!

Я ничего не ответила – только оправила на себе сари.

Барома сказала:

– Они говорили, что подыскивают ему партию.

Я повернулась к ней и улыбнулась:

– Что ты хочешь этим сказать, Барома?

Барома засуетилась.

– Нет, я тут ни при чем. Это твой дядя сказал, что он славный парень. Родился в бедной семье и бился изо всех сил, чтобы добиться нынешнего своего положения.

– Могу себе представить, Барома.

– Серчаешь?

– Нет. С чего бы мне на тебя осерчать? Только ради всего святого, ничего не предлагай, ни при каких обстоятельствах.

– Но почему?

– Тому есть причины.

В колледже меня залихорадило пуще прежнего. На уроках я не могла собраться с мыслями и все слышала неумолчные стенания. Плач моей опустошенной души. На перемене я села под дерево спиной к солнцу. Прити примостилась рядышком и принялась болтать про своего Нитиша. Без передыху. Я ее не слушала. Слышала только стон. И что хорошего во всех этих домашних и семейных хлопотах?

Тут я повернулась к Прити и безжалостно спросила:

– Неужели этот твой Нитиш так сильно тебя любит?

Прити смущенно ответила:

– Ты даже представить себе не можешь. Он просто сумасшедший. Видно, он думает обо мне так же часто, как дышит.

– Вот скажи, Прити, а если бы кто-то вдруг плеснул в тебя кислотой, изуродовал тебе лицо… что если бы ты лишилась глаза и превратилась в жуткую уродину, твой Нитиш все равно женился бы на тебе? И все так же любил бы тебя?

У Прити было такое выражение на лице, что не описать никакими словами. А потом вдруг завизжала:

– О боже! Ты ведьма? Как ты можешь говорить такие гадости?

Покусывая травинку, я отрешенно сказала:

– А что ценного в условной любви, которая зависит от твоей красоты или положения? Понимаешь, не верю я в это, ни капельки не верю в такую любовь. Отношения между влюбленными очень хрупкие.

– Да ты просто дьяволица! У меня аж сердце упало. Ты хоть понимаешь, что сейчас сказала?

– Подумай над этим, Прити.

– Мне тошно.

– Ты дурочка. А значит, счастливая. В жизни только дуракам и везет.

Тем же вечером, когда мы сидели за огромным обеденным столом, дядя вдруг прокашлялся и сказал:

– Хочу кой о чем тебя спросить, Бошон. Только хорошенько подумай, прежде чем говорить.

Я отвлеклась от еды. Посмотрела на него и ответила:

– Я знаю, что ты хочешь сказать. И ответ мой такой – нет. Ни за что.

За столом все переглянулись и смолкли.

– Ладно, – очень мягко сказал дядя. – Только парень заждался. Похоже, он не собирался жениться. Но, когда родня на него насела, он сказал: «Все это время я жду только ее… впрочем, неважно». Лучше бы им сказать, что нам такое не годится.

Я пошла к себе в комнату. Там из каждого угла веяло безысходным отчаянием.

Через пару дней вечером, в праздник, объявилась Сумита. С осунувшимся лицом. Она сказала:

– На вот, примерь, сейчас поглядим, как раз тебе будет или нет.

Я примерила кофточку перед зеркалом. Просто блеск! Сумита отлично вязала.

– Нравится?

– Очень.

Сумита села. И сказала:

– Я две ночи не спала – старалась ее довязать. И все твердила себе – стоят жуткие холода… Бошон, поди, мерзнет без кофточки.

Я скривила губы.

– Чепуха! Это было не к спеху. У меня полно кофточек.

– Думаешь, я не знаю? Но я решила, ты ждешь именно эту. Тебе же ее очень хотелось.

– Ну зачем было так себя утруждать?

– Утруждать себя ради кого-то всегда в радость. Разве твоя родня не делала то же самое ради нас? Ведь моя мама только к Какиме и обращалась, когда нам чего-то недоставало.

– Когда я все это слышу, Суми, то начинаю злиться. Если кто живет в достатке, он может запросто поделиться с другими. Что тут такого?

Некоторое время Сумита молчала. А потом сказала:

– Какима обычно говорила слова, которые мне уж очень пришлись по душе. А говорила она так: «Я не могу брать себе то, чего очень хочется кому-то еще».

Знаю, знаю, моя мать – добрая женщина. И мне, боюсь, до нее ох как далеко. Она так уважает своего мужа, так печется о хозяйстве… а как ей удалось одолеть бедность – нет, мне никогда не быть вровень с ней.

Неожиданно Сумита сказала:

– Дада завтра уезжает.

Я встала перед зеркалом, разглядывая кофточку.

И Сумита мягко прибавила:

– Ты дала ему от ворот поворот?

Я ничего не ответила.

– Мы понятия не имели, что он тебя любит, – со слезами на глазах продолжала Сумита. – Кто знает почему? Я много раз спрашивала его: почему при виде Бошон ты совсем не обращаешь внимания на других девчонок? И как будто витаешь в облаках. Когда же ты успел влюбиться в Бошон? А Дада только и говорит – тебе, мол, не понять. Она сводит со мной счеты. Я даже не знаю, что он имеет в виду. А ты?

Я ничего не знала. Слышала только неумолчный скорбный стон. Он заглушал все остальные звуки.

– Дада отверг столько невест.

– Послушай, Суми, можешь передать брату кое-что строго по секрету?

– Что передать?

– Сперва поклянись, что ты больше никому не расскажешь.

– Ты пугаешь меня. Ладно, клянусь. Надеюсь, ничего страшного?

– Как раз наоборот. Ты только что дотронулась до меня – ступай домой и ополосни руки дезинфицирующим средством.

Сумита испуганно спросила:

– Но зачем?

– Послушай, я говорю с тобой потому, что доверяю тебе. Никому из домашних я ничего не говорила. Если скажу, они поднимут жуткий шум. Сама знаешь, как они меня любят.

– Говори же, Бошон! Я ужас как боюсь.

И тут я разыграла настоящую сцену. Ни слова не говоря, я прикрыла лицо краешком сари и ударилась в слезы. И потом, все чаще всхлипывая, сказала:

– У меня проказа.

– О боже!

– Я тайком ходила к врачу. И никому ничего не сказала.

Сумита буквально окаменела.

Продолжая всхлипывать, я открыла заплаканное лицо и сиплым голосом сказала:

– Расскажи все брату.

Сумита посмотрела на меня с испугом и сказала:

– Как это случилось? Ты точно знаешь?

Я закатала левый рукав и показала ей руку. Рана на ней, вся в мази, выглядела просто отвратительно. Сумита даже не решилась на нее взглянуть. Она закрыла лицо руками. И кажется, тоже разревелась.

Когда эта глупышка убежала с искаженным лицом, точно громом пораженная, я, наверное, должна была бы посмеяться. Но мне хотелось плакать. Почему же я не верю в любовь?

Когда я была молода, я часто замечала кроваво-красную розу, которую кто-то каждое утро, рано-рано, оставлял у порога нашего дома. Повзрослев, я узнала, что это делал человек, влюбленный в мою мать. Безответно, разумеется. Да, он каждый божий день бросал к ее дверям символ своего кровоточащего сердца. А я открывала на рассвете дверь и забирала розу себе. Однажды я открыла дверь слишком рано. И увидела того человека. Высокого, симпатичного, с розой в руке. Увидев меня, он чрезвычайно удивился. А потом смущенно улыбнулся. Он вручил мне розу и, не говоря ни слова, ушел. Каким же чудесным был тот денек!

Прошло немало времени с тех пор, как незнакомец оставлял розу у порога нашего дома. Неужели любовь проходит? Неужели ей знакома усталость? Неужели любовь испытывает страх?

Вечерами у нас в доме бывает неестественно тихо. Но сегодня у меня в комнате на третьем этаже и вовсе стояла мертвая тишина. Только боль разлуки со стоном разливалась кругом бурным потоком.

Вдруг на лестнице послышались шаги. Незнакомые. Я насторожилась. Кому еще взбрело в голову красться вот так по лестнице? Разве это прилично? Кто еще вздумал явиться сюда, вознамерившись сокрушить мое сопротивление, страх и отвращение? Я узнала, кто это был. Только не поняла как.

Я выскочила из-за стола, забилась в угол. И притихла в темноте. На глаза у меня навернулись слезы.

Шаги замерли у дверного порога. Неумолчный стон вдруг стих.

Примечания

1

Табла – индийский ударный музыкальный инструмент.

2

Сари – традиционная индийская женская одежда, представляющая собой ткань, особым образом обёрнутую вокруг тела.

3

Рабиндрасангиты – песни, сочиненные индийским поэтом, писателем, композитором и художником Рабиндранатом Тагором (1861–1941) на основе бенгальской музыки.

4

Дхоти – набедренная повязка у индусов.

5

Тилак – священный знак, который индуисты наносят глиной, пеплом или сандаловой пастой на лоб и другие части тела.

6

Экадаши – одиннадцатый и двадцать шестой лунные дни по индуистскому астрологическому календарю; в дни экадаши индуисты соблюдают пост.

7

Крупнейшие оптовые базы штата Западная Бенгалия, на востоке Индии.

8

Дхоти – традиционный вид мужской одежды, распространённый в Южной и Юго-Восточной Азии, в частности в Индии. Представляет собой прямоугольную полосу ткани, обёртываемую вокруг ног и бёдер с пропусканием одного конца между ног.

9

Бошонто – весеннее время свадеб.

Content

Ширшенду Мухопадхай
Тетушка, которая не умирает

Сомлата

Бошон

Сомлата

Бошон

Примечания