Александр Алексеев

Пилюля

Глава 1

Одна из звезд под воздействием гравитации черной дыры стремительно покидает нашу галактику.

Из новостей Первого канала в феврале 2005 года.

15 февраля 2005 года.

Как там Коля Ларионов сказал? – "Мудрость приходит с годами, но иногда годы приходят одни."

Ухмыльнувшись, я глянул на раскрытую книгу-фотоальбом. "От руководства футбольного клуба "Зенит""- поясняла имя дарителя открытка. С открытой страницы книги на меня смотрел я. Только помоложе. И много фоток под заголовком "Отец наших побед". Вот я – молодой полузащитник. "Зенит", "Адмиралтеец", "Динамо".

Вот бы вернуть то время…

Отложил книгу. Вперил взгляд в потрескавшеюся больничную побелку, как в завихрения Млечного пути. Прекрасный фон для воспоминаний.

"Если бы вернулся назад, мог бы кое-что изменить… И в своей жизни, и у других… Инга. Жить бы тебе да жить… Федя… Да, Федю мы с Лобановским… Эх!… И Толю Кожемякина мог бы спасти. Он в сборной СССР тогда был, а я тренером. И Стрельца… хотя, нет. Я в пятьдесят восьмом, когда он сел, вообще никем был. Вот если б я в кого другого пораньше попал, то да".

Только я это подумал, как в глазах потемнело, дыхание остановилось. Всё…

Послышались голоса. Много. Человек десять, наверное.

– Тихо вы… – цыкнул кто-то над головой.

Открываю один глаз, второй закрыт повязкой. Фокусирую изображение. Крепкий мужик с залысинами, улыбаясь, машет мне лапищей и говорит:

– Ну чё, Харий, живой?

– Какой Харий? – хочу я спросить, но только слегка покашливаю.

– Мы ведь Ленинград вчера дожали. – продолжает "лысеватый":

– 13:1. Да, – крякает он довольно. – Тебе в концовке прилетело в лоб. Помнишь?

Я верчу головой в стороны типа "нет, не помню".

– Василий Иосифович как заорёт на директора стадиона: "Машину…" – тут он остановился, не рискнув закончить продолжение просьбы в присутствие суровой женщины в белом халате. Народ понятливо загудел.

– Нормально всё с тобой будет. Палата вот отдельная. Недельку отдохнёшь, Исаев пока постоит, – Дядька помахал кулаком в сторону улыбнувшегося немолодого крепыша, и продолжил:

– Нам пора, Харий. Мы тут тебе витамины принесли. (Передо мной закачалась авоська с мандаринами.) Ну, пока. Нам в Челябинск завтра лететь. Василий Иосифович самолёт дал. Не подведём ВВС! – крикнул старшой и поглядел на массовку.

– Не подведём, – дружно крикнула массовка.

Открылась дверь, посетители начали выходить в коридор.

– Еси весельс, – крикнул, улыбнувшись, какой-то прибалтийского вида парень.

Я на всякий случай кивнул в ответ, типа "ага".

Шайба? Хоккей? ВВС? Хрена себе.

Оставшись один, я с трудом сел, увидев в мусорном ведре комок слипшихся ваты и бинтов тёмно-бордового цвета. В голове пронеслось:

Голова обвязана, кровь на рукаве, след кровавый стелется по сырой траве.

Да… Попал я конкретно. Кто я? Где я?. Какой-то я не такой. Молодой и безпузый.

Тут вошла молодая, симпатичная, худенькая медсестра.

Халат с завязками сзади, – подумал я, – из хирургии, наверное.

Протягивает мне лекарство и эмалированную кружку с водой:

– Примите пилюлю и ложитесь.

Пилюлю. Пипец. – думаю.

Сестричка участливо улыбается взяв кружку, стоит и не уходит.

Пауза затянулась. Тут я вслух произношу, корёжа голос:

– Уважаемая… – и, запинаюсь, не зная как продолжить. Вдыхаю-выдыхаю. Говорю проговаривая каждую букву:

– А что со мной случилось? Ничего не помню.

– Вас вчера шайбой чуть не убило. Борис Моисеевич сказал, если б в висок, то всё. – Стукнула пальцем в висок и развела руки в стороны, всплеснув ладонями.

Артистка что-ли?

– А так, только бровь разбита и глаз заплыл. – смотрит внимательно и не уходит.

Настырная. Чего надо-то.

Тут я, чуть прокашлявшись, спросил, запинаясь:

– А какое сегодня число… и месяц… и год.

Пока я говорил глаза сестрички округлялись…

"6 января 1950 года." – сглотнув, сказала она. И, сочувствующе покачав головой, вышла.

Лежу вот. В потолок смотрю. Думаю.

Как же мне жить теперь? Что делать? Рот нужно на замке держать. Иначе, как пить дать заметут. Минимум – раздвоение личности, и в дурдом под фанфары. А могут и шпионство пришить. Время сейчас такое. Я, судя по имени Харий, не русский. А по отражению в мутном туалетном зеркале – молодой спортивный парень. А то, что не помню своё прошлое – с каждым может случиться, если по башке ломом треснуть. Ну, не ломом, шайбой… Так-так-так. Хоккей значит. А я в воротах… Лет шестьдесят в воротах не стоял. Да и сейчас не рискну. Нужно отмазку придумать… А чего её придумывать – "ретроградная амнезия". В позавчерашнем "Здоровье" Малышева всё подробно рассказала… В каком позавчерашнем? Сейчас же пятидесятый, ёкарный бабай!!! Так, вспоминаем, что там Елена говорила. Что-то вроде, что это – нарушение памяти о событиях, предшествовавших травмирующему событию. Проявляется при внезапном возникновении травматического шока. И пример привела из сериала "Возвращение в Эдем". Там героиня от шока близкой смерти потеряла память. А потом постепенно начала вспоминать… Вот и мне нужно держаться этой линии.

Тут, дверь тихонько скрипнула, запустив в палату трёх белохалатников. В одном из халатов была молоденькая Пилюля, а в других – мужчина в галстуке и дедок с бородой. Дедок, похожий на артиста Евсигнеева из "Собачьего сердца", говорит мне:

– Что же это вы, юноша, девушку пугаете? Про год-месяц спрашиваете? Не стыдно?

И, уставился на меня, а второй тетрадку открыл и карандаш из нагрудного кармана достал.

Я обращаюсь к старшему:

– Извините, доктор, как Вас по имени-отчеству?

– Михаил Петрович.

– Михаил Петрович, не помню я ничего. – развожу руки в стороны для усиления эффекта.

Пилюля уронила с грохотом пустой поднос и быстро наступила на него ногой, чтобы не дребезжал. Старший стрельнул в девушку глазами. Та замерла.

– Ни имени своего не помню, ни фамилии. Вообще ничего. Вы меня вылечите? – руки с раскрытыми ладонями вперёд протягиваю. В драмкружок в юности ходил. Вот и пригодилось. Руки то помнят.

Врачи переглянулись. Пилюля быстро подняла поднос, и спрятала за спину.

– Ретроградная амнезия, – полувопросительно сказал "Борменталь" в галстуке.

– М-Да… - причмокнул "Евсигнеев", и покачав головой произнёс:

– Борис Моисеевич, посмотрите, что мы можем дать из витаминов Б? Анечка, принесите юноше что-нибудь почитать. А, Вы, молодой человек не раскисайте. Время всё лечит. Вспомните потихоньку. Кто у нас следующий?

Обладатель галстука перелистнул страницу и сказал:

– Владлен Борухович Моргенштерн – шеф-повар из ресторана. Неудачно приготовил штоллен. После выговора начальства…

Захлопнулась дверь. Что там с Боруховичем случилось я так и не узнал.

– Меня Аня зовут, – промурлыкала симпатичная сестричка, – Я сейчас Вам газеты и блокнот принесу. Может что вспомните…

Посмотрел блокнот, пропахший мандаринами. Ничего не вспомнил.

Как угораздило меня семидесятилетнего оказаться в теле мелкого шпинделя. Хотя, насчёт мелкого – это я зря. Примерно 170 см для того, тьфу… то есть этого времени – рост нормальный. Это я с моими 183 см был высоким… Был. А что собственно теперь делать? В хоккей я не очень, да и в футболе не звезда. Тренировал много, ломал старое, строил новое. Пока строил – результатов не было. Выгоняли. Через год-два оставленная команда с "моими" игроками выстреливала. Но, я как бы в стороне. Вот, недавно… Хм, недавно? "Не покажешь сегодня результат(не игру, гады, результат) прощайся с командой". Я перед игрой (кажется с "Ротором") так команде и сказал, мол уйду если проиграете. Так этот мелкий Андрюха Аршавин как гол забил, прибежал на скамейку обниматься. Типа, я в команде.[1]

Слёзы потекли… Что-то я расклеился. Всё. Спать. Утро вечера мудреней.

7 января 1950 года.

Утро. Анечка принесла завтрак. Я так зарылся в газетах, что не слышал как "ходячие" ломанулись подхарчиться. Сестричка смотрит, как я уплетаю кашу и пью чай с горбушкой, намазанной каким то вареньем.

– А ты правда из Риги?

Мы уже на ты перешли?

– Ну-у… (мычу я, не зная, что сказать).

– А нам в госпиталь рижские радиоприёмники привезли. ВЭФ. Три штуки. Один у заведующего, другой – у нас в Красном уголке, а третий… (наморщила лоб)… не знаю где.

И, смотрит, типа теперь ты говори.

Я, прерывая затянувшуюся паузу:

– Покажешь приёмник… вечером.

Что за бред я несу.

Аня хихикает и грозит пальцем:

– А ты – шустрый. Сегодня не получиться. А вот завтра у меня ночное дежурство по этажу.

Она закатывает глаза и улыбается. "Анечка!" – кричит кто-то в коридоре. И девушка синичкой вылетает из палаты.

Из газет разной степени свежести и целости – я узнал что:

1. Хоккейный клуб ВВС (я-вратарь) крутой (второе место в прошлом году), а футбольный (я там нападающим играю) так себе (восьмое место).

2. Всё в клубах решает Василий Иосифович Сталин. Сын самогО.

3. В хоккей в этом сезоне за ВВС "я отстоял" 9 игр: 7 побед, 2 поражения, 58 забито, 10 пропущено. Неплохо.

4. Полмесяца назад 21 декабря 1949 года отмечали 70-летие Сталина. (Ровеснички. Ха-ха.).

5. За плохие результаты (смотри пункт три) Василий Сталин выгнал тренера. Я – в астрале.

Если я не покажу супер игру в хоккейных воротах – дорога мне следом за тренером. А я её, эту игру – не покажу… Значит нужно чем-то другим стать полезным клубу. Разминку и тренировки проводить… Хотя, кто я такой чтобы дядьками командовать? Хоккейную амуницию улучшить. Да! Это раз. Спортивная диета. Спорно. Отложим. Можно вспомнить кто из молодых хоккеистов-футболистов заиграет вскоре. Как вариант-да. А, вообщем, как я говаривал игрокам ЦСКА после поражения: "Не боись! Дальше Кушки не сошлют".

Пришёл "Борменталь" с Анечкой. Померил давление, потрогал лоб, поправил свой галстук. Сказал интонацией бородатого "Евсигнеева": "Идёте на поправку, юноша." И отбыл продолжать обход больных и выздоравливающих.

А я снова думу думаю.

Я же по-латышски не в зуб ногой. А родня? А товарищи по бывшей команде? Это полная задница. Нужно гнуть свою линию – не помню ничего. Чувствую ждут меня охренительные встречи с прошлым…

Пробовал читать Каверина "Два капитана". На обложке потёртой книги самолет и корабль. В юности читал и перечитывал, а сейчас – не в тему. Думаю, как найти выход…

А собственно что это я так переживаю. Ну – не помню, и что? Из команды конечно попрут. Кому я болезный нужен. А с другой стороны – руки-ноги целы. До весны продержусь в подсобниках где-нибудь. А там – в Ленинград, где знаком каждый переулок и куча друзей и подруг. Из прошлого. Ничего, снова познакомлюсь. На работу устроюсь. В институт на тренера поступлю. Эх, жизнь моя жестянка!!!

8 января 1950 года.

В палате реально холодно. С меня, наверное поэтому, спортивный костюм не сняли. Лежу, читаю газеты под завывания ветра за окном. Отфильтровав передовицы и пропаганду про жить стало лучше, жить стало веселей, понял, что читать особо нечего. Пошёл в курилку, хоть и не курю. Или курю?

Надо у Анечки спросить были ли в передаче сигареты? Или сейчас папиросы в ходу?

– А кто это у нас такой красивый? – лыбится мне чубатый паренёк.

Я вспоминаю про свой найоденный лоб, протягиваю руку:

– Харий.

– Харя? – снова гогочет Чуб, и протягивает руку:

– Иван.

Второй (постарше), оторвав от губ приклеившуюся папиросу.

– Владимир Петрович.

– Ты как сюда? – выпуская дым, интересуется Ваня.

– Стреляли, – на автомате шучу я.

– В смысле по воротам шайбой. – уточняю, увидев непонимающие физиономии.

– Хоккеист что ли?

– Ну, типа того.

– За кого играешь?

– "ВВС". Вратарь.

И вижу, как сидящие вразвалочку, сели выполнив команду "Смирно".

– А звание? – интересуется Владимир Петрович.

– Я вольнонаёмный.

Наверное.

Мужчины немного расслабились. Ваня, улыбаясь и толкая соседа:

– А знаешь, Петрович, как болельщики "ВВС" расшифровывают?

– "?"

– "Взяли Весь Спартак" – Ваня заржал, а Петрович погрозил пальцем-мол, поосторожнее…

Но, Чуб не унимался:

– Петрович, ты какой рукой жопу вытираешь – правой или левой?

– Правой.

– А я – бумажкой. – ухахатывается хлопец детской шутке.

– Тьфу на тебя, – машет рукой Петрович, – мои малЫе, наверное сегодня по селу колядовать пойдут…

– Мы безбожники, – "Чуб" делает пальцами на голове рога, и пытается боднуть соседа. Тот взяв газету бьёт ею по башке озорника.

Подошёл ещё один больной. Поздоровались. Тот, закурив сигарету, рассказывает:

– Надысь сон приснился про войну. Идём мы значится в разведку. За языком. Рядом с фрицевской кухней улеглись у дорожки, может кто до ветру выйдет. Ждём. Идут гансы по тропинке. Человек десять. Автоматами по кустам водят. И тут кто-то рядом со мной, как пёрднет. Ну, думаю, кранты. Сейчас решето сделают. И тут вдруг запах пошёл. Глаза открываю. А сосед мой с койки встаёт и говорит:

– Что-то меня с гороха пучит…

Поржали. Тут Петрович решил выступить:

– Я вам други мои не байку расскажу, а самделишную историю. Служил я борт-стрелком на бомбере. Пе-2УТ получили из 18-го запасного авиаполка. Техники, делая из учебного самолёта боевой, раскурочили и убрали тонкие перегородки между кабинами. Пулемёт мне поставили. Я, значит, стрелком сзади, а впереди пилотом и штурманом у меня – две девахи. Надя Федутенко – поздоровее и постарше и Тоня Зубкова – маленькая, симпатичная.

– Ты поди вдувал обеим? – опять ржёт "Чуб".

– Какой там. Они же офицерши. С пистолетами. Нервные. Могут и пристрелить влёгкую. Не первый год воюют… – поучает молодого Петрович, закуривает новую и продолжает:

– Отбомбились, значит разворачиваемся. И тут прилетело нам. Прямо в кабину. Дымища. Надька орёт как резанная: "Бери штурвал". А Тоня маленькая не может её из кресла вытащить. А падаем уже. Ну, думаю ё… мся – костей не соберут. Бросаю свой пулемёт и лезу помогать. Через пустую кабину инструктора кое-как пробрался. Ухватился двумя руками сзади через кресло и лётчицу за сиськи поднять пытаюсь. Мясистые такие. (приподнимает как бы два арбуза своими ладонями). Надька хрипит: "Оторвёшь, зараза!", и теряет сознание. А я думаю: "Хоть подержусь, напоследок." Ну, с божьей помощью стащили. Зубок плачет за штурвалом, но самолёт ведёт. Надька вся в кровище под ногами валяется. Кое-как сели. Тоня поседела потом. Ей года 23 было. А ты про горох…

Вот это травматический шок! Не то, что у меня.

Днём пробовал просто ходить по коридору, но больничные запахи благодаря молодому обонянию шибали в нос. Попросил у дежурной на этаже сегодняшние газеты. Пытался читать, но это же сплошная пропаганда. Толи дело в 2005 и про силовые захваты предприятий, и про рэкет, и про митинги пенсионеров, и про провал новых реформ, и про благословление священниками кандидатов в депутаты, и про интернет, который ведёт наш мир в страну дураков. Всем про всё и даже больше.

Чуть не задубел до вечера. Анечка заглянула в палату, многозначительно кивнув, побежала принимать дежурство.

Ни в какой красный уголок мы не пошли. Сердцеедка с грацией пантеры осторожно зашла. Тихонько села на угол кровати и спросила протокольным голосом:

– Как себя чувствуете больной?

Чувствовал я себя хреново. Молодому телу хотелось… Очень хотелось. Поэтому я в ответ, что-то промычав, завалил кокетку на кровать. Посопротивлявшись для виду, Анечка начала неистово целоваться. Найдя ладонями упругие яблочки понял, что теряю контроль над собой как неопытный пацан.

Вдруг в коридоре гулко застучали сапоги. "Анька, твою мать" – заорал кто-то.

Подруга моя подпрыгнула как белка и понеслась к двери на ходу завязывая халат и подвывая с пристаныванием "о-о-о".

Облом-с…

Вскоре Анечка привела взволнованного старлея с голубыми петлицами ВВС.

– Вам надлежит завтра к 12–00 явиться в приёмную Василия Иосифовича. При себе иметь заключение врачей. Машина прибудет к 11–00. Будьте готовы с вещами. – Оттараторив, военный уставился на меня.

– Всё понял. Завтра буду. – не по-военному ответил я.

Старлей задумался, как бы переводя мои слова на военный "Так точно. Будет исполнено". Кивнул, типа "честь имею" и вышел, не щёлкнув каблуками.

Перепуганная Анечка промямлила:

– Давай не будем…

А если будем, то давай… – пронеслось в моей голове. Но, я в ответ просто махнул рукой…

Как бабушка говорила: "На Святки только волки женятся."

9 января 1950 года.

Замёрз, как цуцык. Уже под утро матрас с пустой койки на своё одеяло навалил. Только отогрелся – заявились доктора. Осматривали, ощупывали, спрашивали. Я колебался вокруг линии навеянной Еленой Малышевой. Светила местной науки говорили про антишоковый метод Лины Соломоновны Штерн, про исчезновение пластов памяти прошлого, про появление новых откуда-то появившихся пластов.

Написали заключение: неделя – постельный режим, затем еженедельный осмотр в течение месяца спортврача на стадионе "Динамо" (Вы же там рядом живёте?!), через шесть месяцев – новое заключение о максимальных нагрузках.

Главврач Михаил Петрович давая бумагу и поглаживая бороду:

– Берегите себя, юноша! Спорттравмы в последнее годы сломали здоровье многих молодых людей. Будьте благоразумны и осторожны! А с памятью дело тёмное. Само собой может наладится, а может – нет. Но, вы – молоды… Быстро наберёте новых знаний и воспоминаний. Всего хорошего.

Получив заключение с печатью, попрощался со знакомыми больными, съел остывший завтрак, переоделся и уселся внизу ждать машину.

Напротив меня расположилась компания из двух выздоравливающих в полосатых пижамах и трёх гостей в лётных куртках. Они незаметно (как им казалось) разливали и закусывали пирожками, перемежая действо незамысловатыми шутками типа:

– Возле кассы стояла очередь, вся кривая. Подошёл здоровый армянин, стал сзади, и очередь выпрямилась…

После этого рассказчик, выдержав секундную паузу, спрашивал у не знавшего шутку:

– Ну что, до тебя дошло?

– Конечно!

Рассказчик же показывал пальцами зазор сантиметров пять и говорил под хохот знатоков:

– А до меня вот столько не хватило!

Приговорив бутылку, они задымили под военные истории. Один капитан говорит:

– Вчера в штабе ВВС встретил знакомого. Он старшим сержантом в сорок втором к нам в запасной в Иваново прибыл. Из учебки откуда-то из Средней Азии.

– На верблюдах что ли учился летать? – спросил один, и все загоготали.

– Похоже на то, – продолжил капитан. – Он в соседней эскадрилье ошивался. Как на фронт попали то он в первом боевом "Лавочкина" загубил. Мало того, что его "Мессер" прошил, так он ещё спикировал на наши зенитки. Те и всадили ему пару снарядов.

– Да. Наши по своим метко стреляли, – закивав головами, согласились с ним товарищи.

– Самолёт в утиль, этого Ваню-Хохла особист предлагал в ПВО на землю списать. Но, комполка упёрся. Оставили Ваню. Тот летал, стенгазеты красиво оформлял. Свой первый только на сороковом боевом вылете сбил. А меня в том бою ранило. После госпиталя в другую часть. В ПВО перевели в инструкторы. А про Ваню-Хохла я и забыл, даже фамилию его не помнил.

Рассказчик замолкает, делая паузу для интриги.

– Ну, так вот. Встречаю сегодня Ваню-Хохла в коридоре. Идёт вместе с Василием Иосифовичем… Трижды Герой, весь в наградах чуть ли не до до пояса. Меня увидел, поздоровался.

Сталин спрашивает трижды Героя, кивая на меня:

– Что, Кожедуб, знакомый твой?

Тот отвечает:

– Вместе под Курском бились.

– Сталин мне руку пожал, – рассказчик поднимает руку, чтобы все видели, – и говорит всем в коридоре: "Вот такие орлы у нас служат."

– За орлов нужно выпить, – предлагает один из гостей, и достаёт из портфеля бутылку.

Тут открывается дверь. В клубах морозного пара появляется знакомый мне офицер. Машет рукой:

– Готов? Поехали.

Вчерашний старший лейтенант ловко спустился по обледенелой лестнице, и запрыгнул на переднее сидение. Я же согнувшись буквой "Зю", не торопясь залез на заднее сидение "Эмки". Водитель отжал сцепление, и мы покачиваясь на снежной дороге поехали по промороженной Москве.

Московский аэропорт переживал реконструкцию в связи с размещением штаба ВВС Московского военного округа. Ремонт помещений, сборка дорогой мебели. В приёмной Василия Сталина сидел высокий крепкий мужчина лет тридцати, сказавший мне:

– Привет, Харий.

– Здравствуйте.

– Слышал? – как-то виновато смотрит на меня.

А я удивлённо смотрю на него. Секретарь, взяв папки, прошел в кабинет начальника с докладом о прибывших. Тут привёзший меня старлей, стоя у двери в кабинет Сталина, закашлявшись, прохрипел:

– Он ещё не знает, товарищ Виноградов. – и уныло так качает головой.

Виноградов, вздохнув, поворачивается ко мне и выдыхает:

– Разбились наши. Все. Никто не выжил… Юрка Жибуртович проспал, прибежал к вылету… Бобров на самолёт опоздал – на поезде поехал. У меня – дисквалификация. У Шувалова… Сталин не пустил. У тебя травма. Четверо нас осталось. Да плюс Пучков из запаса. Как играть будем?

Я молчу. А старлей Виноградову поясняет:

– Да у него запрет на спорт на полгода. И потом ещё неизвестно заиграет ли. Память вон отшибло. – И стучит по прижатой к шинели папке.

Виноградов тяжело вздохнул, запалил папиросу. Тут в дверь вошла женщина в форме.

– Гвардии капитан Мария Долина прибыла за новым назначением – доложила она старлею.

Тот держа папку переминался с ноги на ногу, видимо ждал вызова начальника. Оглянувшись на пустой стол секретаря, расправил плечи:

– Зайдите, через полчаса. Сейчас у Василия Иосифовича важное совещание.

Дама с медалью Героя Советского Союза вышла.

Из кабинета открылась дверь, и секретарь сказал: "Проходите".

Сталин в расстёгнутом кителе стоял у окна. На столе стояла початая бутылка коньяка и тарелка с закуской. Махнул рукой. Сели. Секретарь, забрав папку с бумагами, вышел.

– Слышали? – киваем в ответ. Он продолжает:

– Похоронили уже. Порвало всех в фарш. Эх, Бочарников, что же ты в Казани не остался?

Генерал со всей дури хлопнул ладонью по столу. Вбежал секретарь, покрутил головой, вышел. Сталин, опустив голову:

– Старший лейтенант поможете администратору команды.(Тот встал-сел). Ты, Саша, (Виноградову) теперь капитаном команды будешь. Бобров – играющим тренером. Шувалов с ним в нападении, а Лайзанса – в ворота бы поставить как поправиться, но…

Пауза. Долгая пауза.

Пипец, приехали. - думаю.

Генерал продолжил, бросив на стол сломанную вытащенную папиросу:

– У его (кивает на меня) разбившегося товарища Роберта Шульманиса в тумбочке обнаружили подписанные фотографии. Там, он и ты, Харий, вместе с будущими эсэсовцами… На Шульманиса из Риги недавно пришло письмо, что он – "друг эсэсовцев"… Да, Харий, многие из твоих одноклубников и соперников в чемпионате рейхскоммисариата "Остланд" затем вступили в ваффен-СС.

Пауза. Виноградов, открыв рот, роняет кепку на пол.

– Хорошо, что старлей, – Сталин кивнул на подпрыгнувшего офицера, – не растерялся и забрал фотографии у участкового. А то сидел бы ты друг на нарах…(мне) Помнишь, каких трудов стоило договориться о вашем переходе? И всё коту под хвост. Что мне с тобой делать?

Я пытался хоть что-то сказать, но как рыба только открывал рот, потрясённый зигзагом судьбы.

"Друг эсэсовцев". Это же крест зелёнкой на лбу.

Тут кашлянул Виноградов. Сталин, закурив "Герцеговину Флор", посмотрел на него, кивнул. Тот прокашлявшись:

– Я вот слышал как Бобёр…, то есть Бобров рассказывал, как тренер московского Динамо Качалин взял в зарубежное турне травмированного игрока. В команде потом разговоры пошли. Наш-то тренер своих не бросает. Да мы с ним в огонь и в воду…

Генерал нервно затушил папиросу:

– В огонь говоришь? А ты, что молчишь?(это он мне) Чем можешь помочь команде?

– Вратаря хорошего подготовлю, Николая Пучкова.

– Да он же на жопе сидит весь матч. – кривя лицо машет на меня рукой.

– Слово даю, в сборной играть будет. – вскакиваю я со стула.

– ???? В какой сборной? – удивляется наш "главноначальник".

Оп-па. Думай башка.

- Через год-два у нас наверняка сборная СССР будет, – по спине пробежало стадо мурашек.

Сталин повеселел. Плеснул себе коньяка. Выпил. Смотрит, молчит. И тут меня прорвало:

– Василий Иосифович, я могу сделать одно дело с Вашей помощью… Вас все хоккеисты и футболисты благодарить будут.

Сталин погрозил мне пальцем:

– Ты ври, да не заговаривайся. Чего это я им такое могу дать?

– Защитную экипировку. Лёгкую и прочную. Травмы в разы упадут. – говорю, по-американски прижимая ладонь к сердцу.

Генерал потрепал шевелюру, словно подгоняя мысли:

– Ну, ладно. Башка работает(кивнул на меня). Вспомнишь всё потихоньку. Будешь пока у Боброва помощником по вратарям и по этой… ну ты понял. А вот от всех тебя на время нужно спрятать. Чтобы история с фотографиями улеглась. Объявим тебя погибшим с командой. Потом ошибка вскроется. Но, это будет потом. А пока не играешь, походишь под другой фамилией. А кто вопросы задавать будет, тех мы одёрнем… Какая фамилия тебе нравиться?"

– Жаров. Юрий Жаров, – говорю я привычное с детства.

– Почему Жаров?

– А в такую холодину на воротах о жаре хорошо мечтается…

Все вместе хохочем.

Глава 2

Из газет: В 1950 году начнётся разработка плана по генеральной реконструкции города. Развернётся обширное строительство, как на набережных, так во многих других старых районах Москвы. В недалёком будущем будет построена каменная высотка МГУ. В Лужниках будет создан "Город спорта", который станет вскоре большим спортивным комплексом на набережной.

Я ждал у приёмной, пока старлей получал у Сталина указания насчёт меня. Рядом в курилке дымила красавица-капитан, а вокруг неё, распушив перья в папиросном дыму, "летали" сталинские соколы, вероятно надеясь на удачную посадку. Нравы у военных были простые. Один рассказывал, как штурман обделался во время задания.

– Хорошо пехоте. Можно в сторону отойти. А так маску пришлось надевать. Аж глаза резало.

Толпа загоготала. А седой майор лет тридцати сказал:

– Точно. Мне комдив Осадчий так и говорил: "Хоть обосрись, но дело сделай!".

– Это у вас что ли полк Героев был?

– Точно. Пятый гиап. Мы больше семисот немецких птичек сожгли.

– А на чём летали?

– На "Лавочкиных". В конце войны мы Прагу взяли под колпак. Да у меня фотка есть. Мы на ней спим на новом аэродроме…

Я подхожу, смотрю на пошедшую по рукам фотку.

И правда спят.

А фронтовик продолжает:

– Там почти миллион фрицев в обороне стояло. А чехи-подпольщики вместе с ставшей за них первой дивизией РОА восстание в тылу у немцев подняли. "Власовцы" на немецкую форму надели бело-сине-красные повязки и выбили немцев из города. Только тогда фрицы всю Прагу кровью залили. Восставшие открытым текстом беспрерывно умоляли американцев, что стояли рядом и Красную Армию бывшую за двести километров от города спасти Прагу. Американцы не полезли, а наши ломая укрепрайоны попёрли и утром девятого мая первые танки с боями вошли в Прагу. Потом ещё неделю вокруг города бои шли. А на других фронтах праздновали…

Лётчики замолчали отдавая видимо дань памяти погибшим после Победы.

– А слышали байку про ТУ-2? – спрашивает лётчица.

– Нет, расскажите… – гудят "соколы".

– Женился пилот бомбардировщика на оружейнице из своего полка. И так нажрался на свадьбе, что ничего с женой не сделал ночью. Жена обиделась и утром куда-то ушла. Пилот тоже психанул и поехал на аэродром. Подходит к своей "тушке", а на фюзеляже самолёта краской намалёвано: "ТУ-2, а жену ни разу".

Открылась дверь приёмной. Махнув мне, мол пошли, старший лейтенант представился на ходу:

– Николай Изотов.

– Юрий Жаров, – отвечаю.

– Молоток. В роль входишь – прям артист… Да, мы к артистам едем.

– На "Мосфильм". Дорогу знаешь? – обратился Изотов к водителю, пока садились в машину.

– Бывали на Потылихе, – сказал усатый водила.

Бибикнул, объезжая подошедших, прыгающих от холода немцев, и двинулся в сторону Раменок.

На киностудии состригли мои патлы, нарядили в пронафталиненный френч (с Махно что-ли сняли), сменили ботинки на офицерские сапоги. Главный, которому докладывался мой куратор, после всех пертурбаций довольно крякнул, оценив работу и сказал:

– Всё бы хорошо, если бы походку ещё поменять. (Изотову) В вашем доме офицеров театральная студия есть? Узнайте и запишите юношу на танцы. Тогда мама родная не узнает, – и, встав со стула, крикнул своим, – Работаем, работаем!

Общежитие летчиков представляло собой неказистый длинный двухэтажный дом.

На фоне "Городка художников", послужившего ориентиром для водителя, общага смотрелась уныло. Увидев мою кислую физиономию, Изотов сказал:

– Многие в подвалах и бараках живут. Здесь ещё ничего.

Комендантше тёте Клаве старлей несколько раз повторил, что прибалты уехали, теперь вот этот будет жить в их комнате. Похож мол, но другой человек. И документы скоро будут.

– Ага. ДокУменты позже… Ага, – старушка в пуховом платке многозначительно покивала головой поняв, что дело тёмное и вопросов лучше не задавать.

Поднявшись на второй этаж, вошёл в незапертую комнату. Помещение было небольшим. Дощатый скрипучий пол. Две сетчатых кровати, шкаф, две тумбочки, стол, два стула и табуретка. На стене – гитара. На тумбочке – патефон.

– Годиться, – говорю Изотову, – дальнейшие указания.

Николай удивлённо поднял бровь.

– А говорили, что ты только осенью приехал… Чешешь как по писанному. Молоток. Записывай адрес дома офицеров, – протянул мне листок и карандаш.

Я попробовал записать услышанное, но только порвал бумагу.

– Эх, – сказал Изотов, взял у меня карандаш, послюнявил и написал адрес, – Завтра утром в штаб за документами. А пока вот возьми командировочное предписание.

Разговоры в трамвае.

– Вчера на "Динамо" ходил. Валенки, двое штанов, ватник на шинели… Всё равно к перерыву задубел. Пришлось у разносчика "мерзавчик" покупать…

– Мы с ребятами на "Багдадский вор" ходили. Ты вот мне объясни, как это джинн из воздуха появляется. Не знаешь? А ещё очки надел…

– У нас во дворе живут две собаки. Ту, что покрупнее так и зовут "Собака". А маленькую зовут "Кошка". Почему-почему, не знаю почему.

– Из пионерлагеря загадка: – Расшифруй четыре П и одно Я. – Не знаю. – Петр первый пернул первым. – А, Я? – А, ты вторым.

– А я ему… Кто воевал?… Ты, сука, на ташкентском фронте воевал… И в рожу ему…

– Успокойтесь, дамочка. Никто ваши грудя и не мял… Там и мять то нечего.

В дом офицеров я добрался без приключений. Помнил из прошлой жизни расположение Центрального Дома Советской Армии. Доехал через Сущевский вал до Марьиной Рощи, а там регулировщик движения (которого почти не было) подсказал, как пройти к ЦДКА. В здании натолкнулся на знаменитого актёра Игоря Ильинского. Стою, как статуя, раскрыв рот. Артист, вероятно привыкший к такому, подошёл, подсказал куда мне обратиться. Администратор, с ленинским прищуром оглядев меня, скорбно произнёс:

– К сожалению все места заняты. Но, я Вам могу предложить участие в танцбригаде… (Не получив согласия – продолжил уговоры). Ездить с ней никуда не нужно. Будите числиться и выступать в отчётных концертах. Танцевальным движениям, Вы уж мне поверьте, Вас научат. Десяток репетиций и будете "Яблочко" танцевать. – и, хитро так улыбается.

– Нет, – говорю, и думаю: "Пока Яблочку научат – все соки выжмут".

– Мне бы в танцевальной секции бальными танцами позаниматься, – гну я свою линию. И продолжаю:

– А я Вам билеты на ВВС на футбол и на хоккей смогу достать.

Если не вылечу из команды.

Театральный спец прикинул что-то в голове, кивнул, и сказал:

– Вас устрою в группу на понедельник. Сходите в танцзал, познакомьтесь с руководством. Телефон свой здесь напишите, – и пододвинул открытую тетрадь.

Я, уже наученный обращению с химкарандашом, послюнявил и написал номер с вахты общежития.

Первое задание Родины выполнено, – с гордостью подумал я.

Зачисление в группу прошло штатно. Занятия по понедельникам в 18–00 со следующей недели.

Прошёлся по магазинам. Много очередей. Карточки отменили в 1947-м, но дефицит не отменили. В коммерческих товары на любой вкус. Пока стоял в очередях слушал болтовню покупателей:

– Живут, как буржуи. Конфеты с чаем жрут. Я как они на кухню ушли стырила три штуки. Одну – мне, две – меньшим братьям…

– Канал в Крыму будут строить, зовут на трактор. Двойной оклад. Поеду в марте…

– Война с Турцией видать будет. Азербайджанцев то из Армении выселяют, чтобы значит в спину не ударили…

– У меня папаша запойный. Я как этот запах учую, блевать тянет…

Накупил всего: продукты в авоське, гантели трёхкилограммовые в противогазной сумке, что нашлась в комнате. В маленьком кошельке где-то рублей двести осталось. В прошлой жизни в это время для меня школьника даже сотка была огромными деньгами.

Интересно, какая у меня зарплата?

Вышел из трамвая. Уходя из светлого остановочного круга в темноту ведущей к общаге улицы заметил, как от остановки за мной нырнули в темноту две серые фигуры. Оглядываюсь. Так… Местные "бомбилы" хотят пощипать фраерка. Вон второй уже перебежал через улицу, и обогнав меня, вновь пересёк дорогу. Оборачиваюсь сквозь пелену падающего в темноту снега замечаю, как мужик в ватнике достал что-то из кармана. Нож.

Прыгаю в подворотню. Бегу. Тупик. Двое молча приближаются. Застываю, как бы сдаваясь, и ставлю авоську в сугроб, отходя на пару шагов.

– Ну, вот… Люблю понятливых. – Ватник поднимает авоську не спуская с меня глаз.

А второй, обходя сбоку, проваливаясь в снег приближается.

Делаю прыжок с места вперёд. Трещит распарываемая ткань моего ватника. По широкой дуге бью сумкой с гантелями в голову. Почти ушёл, гад. Падает на тропинку лицом ко мне. Не раздумывая, бью ботинком в морду. Хруст зубов и кровавые сгустки из носа. Разворачиваюсь. Отпрыгиваю. Лезвие мелькнуло перед глазами. Бью ногой с разворота. Оба падаем. Вижу нож Ватника. Хватаю. Качаемся маятниками. Тот выбивает нож из моей руки и достаёт своим. Плечо. Закрываюсь от ножа сумкой, делаю захват. И провожу "Мельницу", приземляя бандоса хрустнувшей спиной на плаху для рубки дров. Тот охает и воя от боли валится в снег. Хватаю нож, оборачиваюсь. Ватник поднялся. Скалит окровавленную морду, и достаёт пистолет. Без раздумий делаю два быстрых шага и вонзаю нож в район кадыка, слыша взводимый затвор. Со свистом из горла выходит воздух с фонтанчиком крови.

Промыл рану одеколоном. Царапина. Ничего серьёзного. За пару дней заживёт.

Вечером заходили авиаторы, познакомились. Когда предложил чай, хмыкнув, отказались. Вероятно надеялись на что-то более горячительное.

Лежу на скрипучей кровати. Смотрю на тёмный потолок тускло озаряемый фарами редко проезжающих за окном машин.

А куда делась та моя Земля? Ведь этот мир со мной уже не будет прежним. Что-то да измениться. А в Ленинграде я остался? Мне в мае шестнадцать будет. За "ЛОМО" стану играть. Та моя жизнь теперь не моя?

А какой она была моя жизнь? Я в последние годы много болел и одной из немногих радостей было чтение газет и книг в больничной палате. Мои любимые "Аргументы и факты" прочитывал от корки до корки. Так я узнавал, что творится в стране. А смотреть сериалы в холле под дурацкое ржание и тупые комментарии, увольте. Всякие кривляния прекрасных нянь и геройства антисталинских штрафбатов не для меня. Отупление народа и очернение прошлого приносили мастерам художественного слова хорошие деньги. "Пипл хавает" – любили произносить с экранов телека звёзды и их прихлебатели. В Союзе было конечно много плохого и тёмного. Это, вероятно, есть в истории любой империи. Играя в футбол я узнал о договорных матчах. В институте предлагали кандидатскую за деньги протолкнуть. В приёмной комиссии некоторых зачисляли "по блату". Опять же "по блату" многое покупалось и доставалось. Тренером я узнал про "работу с судьями", а в сборной – про "чудо-уколы". Чтобы удержаться наверху приходилось интриговать, подставлять, прогибаться. По другому и быть не могло. Но, это как с фильмом "Москва слезам не верит". Фильм почему многим нравится? Там главная героиня Катя – белая и пушистая. Хороший руководитель, верная подруга, заботливая мать. А в книге (которую я в больнице прочитал) она ещё и расчётливая карьеристка, идущая по головам бывших начальников и любовников. А то в фильме как хорошо – заснула станочницей, а проснулась директором. Так, про проснулась… Ого, уже второй час. Всё, спать.

10 января 1950 года.

Разбудили, блин. Летуны протопали как стадо слонов. Смотрю на часы. 6-20. Нужно будильник купить, а то просплю как Бобров. Ну, он то удачно проспал. Я так не смогу.

Голодный и злой (не смог прочистить примус) явился в приёмную командующего ВВС МВО. Задубел пока дошёл из общаги. Изотов дал стакан чая и говорит:

– Ты к Василию Иосифовичу во френче заходи. Пальто, ушанку, шарф и свитер здесь оставишь. Генерал не любит когда к нему заходят одетые как солдаты разбитой армии.

Тут секретарь Сталина, оторвавшись от газеты, говорит старлею:

– Ты, вроде из Одессы. Ваши умеют всякие истории рассказывать. Давай, пока начальство ждём…

Изотов закинул вверх голову, словно пытался что-то рассмотреть на потолке. Встрепенулся, и начал:

– Был я летом дома в отпуске. Иду по улице. Вдруг слышу наверху мат-перемат, стекло зазвенело. И из комнаты четвёртого этажа на балкон вылетает мужик в тельняшке, перелетает через низкие перила, и улетает в крону уличного каштана. Пару секунд слышаться треск веток. Мужик сделав кульбит на нижнем суку, приземлился на задницу. Увидев меня, развёл руки в стороны и сказал: "Оппля!!".

Секретарь, покачав головой:

– Циркач, наверное.

В начале третьего стакана чая прибыло начальство. Оценив мой видок, генерал хмыкнул:

– Ну, ведь умеют же черти. – и, махнул нам "заходите".

Сняв шинель, Сталин говорит мне:

– Пучковым займешься как наши вернуться. Мне сейчас доложили, что они там на Урале чудеса творят. Рвут всех, как Тузик грелку. А болельщики гостям хлопают как в Большом Театре. Неделю отлежишься, готовь вратаря и решай вопросы… по этой…

– Амуниции, – подсказываю я.

– Новые документы получишь у секретаря. Он скажет, что дальше делать, куда идти. Вопросы есть?

– Товарищ генерал, а можно про меня легенду подготовить на всякий случай, что я в оккупации секретное задание разведотдела ВВС фронта выполнял. И свидетелей в Риге найти, чтобы подтвердили.

Сталин удивлённо качнул головой:

– А и правда. Тогда ни одна собака не подкопается. Ещё и медаль тебе пробъем какую-нибудь в счёт будущих заслуг. (Изотову) И это… в списке погибших пусть Лайзанса не будет. Просто Харий Лайзанс сменил имя-фамилию на Юрий Жаров. Евреи вон сплошь меняют. Утёсов, Левитан, Бернес… Справку о смене фамилии в паспортном отделе возьмёшь. Понял Изотов?

– Так точно.

Николай, довольный что САМ запомнил его имя-фамилию, быстро сделал пометку в блокноте.

Сталин, подтягивая к себе телефон:

– Что-то ещё… Юрий?

– Направления по амуниции нужны в спортруководство и на заводы.

– Скажешь секретарю. Он оформит. Завтра утром заберёшь. Всё. Свободны.

Изотов лихо щелкнул каблуками и развернулся. Я тоже попробовал. Не получилось.

Секретарь, записав всё сказанное мной, качнув головой с улыбкой сказал:

– А Вас медсестра из госпиталя искала. Сказала Вам рецепт нужно у врача забрать.

– Понятно, – говорю, – Разрешите идти?

На улице чуть не сбила толпа пацанов. Свистят, кричат в подворотни "Наших бьют". Растянувшееся змейка зашуршала в сторону пустыря, откуда доносились крики и ругань. Купив в магазине зубной порошок, подхожу к госпиталю.

Госпиталь. Кабинет главврача.

Я начинаю: – Михаил Петрович, сегодня из госпиталя звонили в приёмную Сталина.

Из рук доктора выпадает перьевая ручка, ставя кляксу на бумагу.

– Василия Иосифовича Сталина, – спешу я поправиться, – просили за моим рецептом ко врачу зайти.

Вздохнув, Михаил Петрович достаёт платок и протирает запотевшие линзы очков.

– Ну, вот ведь выдумщица какая… (качает головой ухмыляясь). Рецепт значит. Запоминайте. Это знаете ли тоже один из методов лечения. Морская рыба, печень, почки, капуста, яйца, молоко, курица – всё это нужно включить в рацион питания. У Бориса Моисеевича получите пузырёк с пилюлями хлорид тиамина.

И здесь пилюли.

А повеселевший дедок продолжает:

– А чтобы в следующий раз было куда рецепт передать… (врач уже почти хохочет) укажите номер дома. А то улицу записали в карточке, а номера дома нет. Вот, чертовка… Сталину позвонила.

До меня дошло, чьи это проделки. Ну, держись, Пилюля.

Но, пока шёл из госпиталя, успокоился подумав: "Чего на неё обижаться? Просто озабоченная дура. Она кому-то доставит кучу проблем. Но, этим дурнем буду не я."

Что-то бегают все впереди. Дым. Э, да это – пожар.

Подхожу ближе. Из нескольких разбитых окон первого этажа валит густой сизый дым. Цепочка людей от колонки передаёт обледенелое ведро. Вдруг стук в стекло. Поднимаю голову. В окне второго этажа девочка лет пяти с малышом на руках что-то кричит барабаня маленьким кулачком.

Оглядываюсь. Ни доски, ни лестницы. Задохнутся ведь.

Подходит толпа ребят в ремесленных шинелях.

– Парни, – прошу их, – гимнастическую пирамиду видели? (кивают) Давайте быстрей (показываю на уже переставшую стучать девочку).

Со второго раза удалость залезть. С размаху разбил стекло. Выволок с подоконника визжащего малыша. Кинул его вниз в протянутые руки. Размазывая сажу на лице девочка просила:

– Там папа… Пьяный спит на кровати… Спасите его. Спасите…

Тут что-то внутри рвануло. Наверное, керосин. Подпрыгнув, ухватил девочку двумя руками и потянул вниз. Нам не дали упасть. Подхватили.

Пожал руки парням. Подобрал раздавленную коробку зубного порошка, и пошёл в общагу.

Ночью приснилась медсестра. Кормила меня с ложечки, и гладила по голове. А я ей говорю:

– Вы, что охренели. Руки убрали быстро.

Приснится же такое…

11 января 1950 года.

Утром свеженький будильник звонил так, словно отрабатывал осечку своего бобровского собрата. Выбежал на зарядку, но дав кружок вокруг "Городка художников", понял, что сейчас окоченею. Как же играют в такой мороз? – успел подумать пролетая мимо тёти Клавы.

Быстро оделся. Как сайгак доскакал до штаба. Получил документы, письма. Прошёл кучу кабинетов и инстанций в разных районах Москвы. Везде отметился и встал на учёт. Какое же красивое у нас метро. Новенькие станции Кольцевой линии. Люди ходят по станциям, рассматривают красоту. Вот это я понимаю "всё для народа".

Купил картошки с надеждой на починку примуса. С транспортёра в авоську пять кэгэ насыпал. Неопытный пользователь. Кнопку "Стоп" нужно быстрее и сильнее жать и отпускать, а не щёлкать клювом.

Захожу, а тётя Клава с порога:

– А у тебя гости! – и щуриться как-будто сквозь меня хочет что-то увидеть.

Изотов, наверное про легенду пришёл рассказывать. А пузыря то нету. Ну, чайку попьём.

Картина маслом. Сидит за столом. Ручки сложила как отличница. В голове у меня одни матерные слова. Захожу. Ставлю авоську на пол.

Откуда адрес узнала? Снова в штаб звонила?

Молчим. Тут Анечка начинает:

– А я вот подумала, что мы не успели… – ласково так прям как Лиса-Алиса Буратино.

– Чего мы не успели? – рычу я как Карабас-Барабас.

Она видит, что не сработало, заходит с другой стороны. Хлюпая носом, трёт глаза ладонями и со слезами говорит, глядя мне в лицо:

– Что, Харий? Вот так вот на мороз выгонишь и даже чаем не угостишь? А у меня именины сегодня. День Анны. – и реально так слезы из глаз посыпались.

Я включил заднюю. Типа, чай попьём и до свидания. И, вообще, я не Харий, а Юрий. А то было для отвода глаз.

– Так ты, Юрочка, – разведчик? А у нас в госпитале один лежал. Тоже – разведчик…

И понеслось…

Наивный. Не, не так. НАИВНЫЙ. Я и не понял как мы с ней в койке очутились. У меня, наверное, было помутнение рассудка. И вот, очухавшись, я навис над ней в полном охренении.

– Юрочка. ну ты чего. Я уже больше не могу ждать!

Не можешь? Ну, вот я тебя сейчас замучаю – как Пол Пот Кампучию.

Лежу, как Стаханов после рекорда. Подруга ходит вся светится. А меня, старого человека, душит стыд. Она так орала, она так стонала. (Пропущено 28 матерных слов, не красящих героя). Думаю даже тётя Клава, что слышала на своём посту много-чего подобного. Даже она, наверное, охренела от такой непосредственности, не говоря уж о мужском населении общаги. А я вообщем то ничего такого не делал. Просто хотел грубо вдолбить её в сетку кровати. А так – ничего. Думал, обидится, соберёт вещи, уйдёт. Щаз. Вскочила, картошку начистила. Керосинку прочистила шпилькой. Сковороду у соседских мужиков выпросила. Ей там, даже чай предлагали (через стенку оказывается всё чётко слышно, бедные мужики). Охренеть. Чувствую себя героем анекдота. Муж пьяный пришёл, а жена ругаться. А он повалил её на пол и зверски (как он думал) поимел. Утром просыпается. Башка трещит. А тут жена на подносе завтрак в постель принесла. И сто грамм. Мужик спрашивает: "Ты это чего?" А она в ответ: "Ты со мной по-человечески и я с тобой по-человечески."

– Юрочка, ужин остывает.

Блин, Юрочка.

Вечером на этаже справляли день рожденья. Лейтенант Лёва Дёмин проставился. Нас тоже позвали. Я думаю из-за Ани. Летуны на неё смотрят как на богиню. А как по мне так обычная девчонка. Красивая, смешливая, как и большинство молодых. Я в подарок Лёве альбом для почтовых марок подарил. Валялся в чемодане. А так может поможет летёхе филателией заняться.

– Фили… Что?

– Филателией. Ну, марки почтовые собирать. – объясню я уже датому парню.

12 января 1950 года.

Вчера, как Аню проводил, чуть в коридоре с соседями не подрался. Они мне за неё хотели пасть порвать, если я ещё раз такую золотую девушку обижу. Я был не согласен с её нумизматической ценностью за что чуть было не подвергся процедуре линчевания. Причём всем вторым этажом. Спасла тётя Клава, сказавшая, что если не разойдёмся, вызовет милицию. Мне такие катаклизмы на фиг не нужны.

Ночью снова думал зачем я здесь. Наверное, из-за моих слов о помощи и спасении. Видимо цель новой жизни я сам себе поставил. А сейчас мне нужно тихо вживаться и подниматься наверх. А тут порнуха с бытовухой. Кошмар.

Утром дал два круга вокруг Художников. Вроде не так холодно. Поехал с письмами к Валентину Александровичу Гранаткину в Спорткомитет Московской области. У него совещание. Отсидел часок в приёмной. Захожу. Представляюсь:

– Жаров Юрий. Помощник тренера хоккейного клуба ВВС. С предложением от Василия Иосифовича Сталина.

Гранаткин проникся. Говорит:

– Внимательно слушаю.

– Вам эта тема должна быть близка. Спортивные травмы. Очень часто травм можно было бы избежать имея защитную амуницию. Мы с Василием Иосифовичем предлагаем этот вопрос вынести на ближайшее заседание Спорткомитета. А потом и выше. Я могу подготовить пояснительную записку с чертежами защитных доспехов и хоккейного шлема. Если будут технологи от гусевского завода пластмасс и с Урала где каски военные делают, то будет отлично. Нашим сборным в ближайшие годы предстоит выйти на мировую арену. Будем сражаться за медали с лучшими командами. Мы и в этом деле должны быть на мировом уровне. А, чтобы заставить всех нужных людей работать в этом направлении, нужно много усилий и времени. Может быть нам уже пора начинать, Валентин Александрович.

– А Вы сменили имя и фамилию? Не сразу узнал… Теперь по сути. Не ожидал от такого молодого столь зрелых суждений. Ведь раньше, да и сейчас многие спортсмены ношение защиты считают трусостью. Я же согласен с Вами, но в этом месяце предложение нормально не подготовить. Давайте в конце января я Вам сообщу дату заседания, к тому времени вызову людей с заводов, чтобы вы вместе продумали всё до мелочей. Так, что-то ещё?

– Вы слышали про ВВС? – осторожно спрашиваю. Гранаткин кивает. Я продолжаю:

– Об этом не принято говорить, но командам нужно усиление. Можно ли мне поработать с заявками клубов команд мастеров и дублёров? Может и найду для ВВС кого-нибудь из запасных…

– Хорошо. Секретарь выдаст Вам заявки. Работать за её столом. Документы из кабинета не выносить.

Вечером захожу в общагу. Тетя Клава говорит:

– А у тебя опять гости. – видя, что меня заклинило, – Не… Не она. Иди сам смотри. Сегодня по календарю Страшной вечер. Оберегайся нечистой силы.

Захожу в комнату. Здороваемся.

– Юрий Жаров. 22 года. Футбол. ВВС. Нападающий. Хоккей. Вратарь. (И для прикола). Рост 167 сантиметров, вес 55 кг.

– Как это Нападающий Вратарь? ЧуднО.- но, потом спохватившись:

– Василий Колобков. Футбол. Полузащитник. 19 лет. Рост 170 сантиметров, вес 60 кг. Играл в Мытищах за заводскую ФШМ. Потом армия. В футбол за Калинин играл. С тренером поцапались…

Дальше в течение получаса храня молчание я узнал, что Колобок (кто бы сомневался) до армии работал помощником повара и в армии тоже. Узнал много нужной мне информации о Васиных родственниках и знакомых, о его болезнях, мечтах и устремленьях. Он рассказывал очень артистично. Ходил по комнате, махал руками, иногда подпрыгивал и даже начал отжиматься. Пилюля № 2.

13 января 1950 года.

Оказывается от моего соседа может быть польза. Пока я утром бегал, он сварганил завтрак. Готовка на примусе в те годы была сущей пыткой. Выбор блюд для домашнего меню был невелик: яичница или омлет, каша или бедный супчик, картошка. Вот выбор обычных хозяек. Но, Колобок в этом плане был настоящей находкой. Готовил всё так, что пальчики оближешь.

И хотя он все время продолжал издавать звуки, я к нему начал привыкать, как заключённый к своей камере. Тетя Клава сказала, что звонил Изотов. Передал, что команда приезжает с Урала послезавтра днём, а потом в 19–00 собрание команды в Штабе ВВС.

В свежей газете прочитал про возврат смертной казни для изменников Родины, шпионов и саботажников.

Слава богу я к ним не отношусь.

Почитал найденную на вахте поэму Шефнера "Встреча в пригороде". Вспомнил, что в той жизни читал его фантастическую повесть "Лачуга должника" про параллельный мир. Изменения в параллельном мире меняют прошлое в нашем. Тогда я скептически всё это воспринял, а сейчас…

Всё утро сочинял доклад про футбольную и хоккейную амуницию. Чертил схемы, чертежи. Колобок поглядев на всё это как-то присмирел. Правда перед этим я ему пообещал в морду дать если он что-нибудь ещё спросит.

Днём решил побегать. Три круга. Подкатываю к общаге. Стоит. Кто бы Вы думали. "Золотая девушка", она же "Пилюля".

– Я вот тут тебя жду, – говорит подпрыгивая от холода, – хочу ужин тебе приготовить.

– У меня теперь есть кому готовить. – говорю, подойдя к двери.

– И на кого же ты меня променял? – с ноткой истерики.

– На Колобка.

– Из сказки.

– Из Калинина.

– А, поняла… Сосед появился? Так я и на него приготовлю.

– Да готовить не из чего. Птица Говорун пожрать любит.

– Так я сейчас сбегаю. Что купить? Картошку, хлеб, масло. Что ещё?

Поняв, что пиявка не отлипнет, я помахав пальцем у неё перед носом сказал:

– И мандарины обязательно.

– А зачем?

– А после них целоваться приятно, – сказал я надеясь смутить девушку.

Но, она вовсе не смутилась. Обняла меня сзади, пока я запутавшиеся шнурки развязывал. Отскочила, закричав: "Э-Ге-Гей!". И понеслась к ближайшему магазину.

Глава 3

"Они (водка и прочие дурманы) поведут нас назад к капитализму, а не вперед к коммунизму" (Ленин). Мы должны эту ленинскую формулу довести до сознания десятков миллионов рабочих и крестьян. Мы должны вместе с тем объявить беспощадную борьбу тем, кто игнорирует это ленинское положение и партийную линию.

Отрывок из статьи журнала "Трезвость и культура".

14 января 1950 года. Утро.

Как же мне хреново. Пытаюсь открыть глаза. Удаётся с третьей попытки. Первое, что вижу, – колобкова майка-алкоголичка висящая на абажуре под потолком. Закрываю глаза. На ум приходит начало зоопарковского рок-н-ролла: "Слышали вы новость – мы теперь не пьём."

Мама дорогая. Вспоминаем.

Вчера Пилюля с Колобком дали стране угля. Мелкого, но… много. А начиналось всё очень мирно и чинно. Анечка нарезала хлеб пока картошка жарилась не на вонючем рыбьем жире оставшемся от прежних жильцов, а на свежепроцеженном постном масле. Колобок заваривал кусок плиточного грузинского чая из "соседского" чайника. Разогретая банка тушёнки источала из миски непередаваемый аромат, усиливая слюноотделение присутствующих. Соседи всовывали головы в предвкушении продолжения вчерашних безобразий. "Не дождётесь," – думал я тогда, пытаясь понять хоть что-то ценное для себя из прочитанных в газете новостей футбола. И тут вдруг, изобразив начинающего фокусника, Колобок откуда-то достаёт засургученную бутылку водки. Анечка тут же бежит по этажу, спрашивая рюмки. "Не из стаканов же пить!" – говорит она, изображая интеллигентку. Скромняга.

После второй рюмки, Васечка (как его стала называть эта Пэппи-длинный чулок) снял со стены гитару, и затянул какой-то блатнячок. Я, недовольный их переглядываниями и дурацким смехом, почти вырвал гитару из рук непризнанного шансонье. В юности я знал три аккорда и за бутылку водки выменял во дворе гитару у какого-то призывника. Точнее не гитару, а дрова, похожие на неё. Но, мой брат Олег ходил в музыкалку, а в 60-е даже в ансамбле на танцах играл. Вот он то мне и подогнал хороший инструмент к моему поступлению в аспирантуру спортивного института. Тогда все были помешаны на бардовских песнях и меня с гитарой (или наоборот) стали на разрыв приглашать все подряд. Поездил с гитарой с туристами почти до развала Союза. В мозг костровым долотом вбились мелодии и слова песен. Некоторые я выучил на гитаре. И вот теперь я вывалил на восторженных моих товарищей последнюю из своих выученных песен – «Помнишь, девочка" (слушать здесь[2]).

Анечка прыгала и хлопала в ладоши. Колобок просил, тряся сжатыми кулаками:

– Давай ещё. Давай.

– Не. – говорю, – хорошего по-маленьку.

И тут эта мелкая так начала просить. И миленький, и пожалуйста. Ручки на груди сложила и смотрит так…

– Вообщем, ещё одну, – говорю я, потряхивая заболевшими с непривычки пальцами.

– Давай, – снова заорал Колобок, закружив над головой прихваткой для сковороды.

И я дал…

Зарядил "Вершину" Высоцкого (Слушать здесь[3]).

Запыхавшись бью последний аккорд. В комнате начитается рёв восторга. Весь этаж собрался. Даже тётя Клава поднялась, бросив свой пост. Летуны стоя разливают по стаканам что-то своё.

Тут Колобок вскакивает на стул и кричит: "Тост. Тост." Все замолкают.

– За моего лучшего друга. Жарова Юрия. – еле успевает сказать Васечка и грохается на пол. Народ стучит стаканами о стаканы, кружки, рюмки. Начинается братание бомберов со штурмовиками, истребителей с транспортниками. Тут армянин Алёша Абрамян просит:

– А про нас. Про лётчиков знаешь?

У меня в голове борются двое. Один орёт в правое ухо: "Не высовывайся. Уже Владимира Семёновича спалил. Ты же дурень должен сидеть тихо, как мышь под веником." А второй голосом Павки Корчагина из фильма "Как закалялась сталь" орёт: "Ура!!! Даёшь!!!" в левое ухо.

И тут эта чертовка берёт мою левую ладонь, подносит к своему рту и начинает дуть мне на пальцы. Я в полном ауте отключаю правое ухо и хриплым голосом говорю:

– Вы знаете, а самолёты умеют петь песни.- (У-у-у загудел один весельчак), а я продолжаю:

– Песня, которую самолёт поёт про вас. Як-истребитель (слушать здесь[4]).

Спел. Народ гудит, как пчелиный улей. Но, тётя Клава по-командирски кричит:

– Всё, заканчиваем. Через полчаса дежурка приедет. Трамваи уже не ходят. Девушку до дома довезёте, – наказывает она летчикам.

Те, кому на смену, вышли. Остальные продолжают квасить. Смотрю, а подруга моя уже готова. Еле на ногах стоит. Рядом очередь из желающих с нею выпить. Загребаю её пальто (скроенное из шинели) и дырявый пуховый платок. Вывожу девушку в коридор. Одеваю её, как куклу, периодически удерживая от сползания по стене на пол. Вот смена потопала вниз. Железные парни, пока доедут протрезвеют на морозе. А моя-то чуть не спикировала с лестницы. Хватаю её на руки (самому бы не свалиться), спускаюсь по лестнице. Пилюлька, встав на ноги, похоже начала трезветь. Ищет что-то в сумке. О, мандарин. Отщипывает кусочек, прожёвывает и говорит мне:

– А поцеловать девушку на прощанье.

И не дожидаясь моей реакции, целует меня своими намандариниными губами. Летуны, как по команде, начинают считать во всё горло. Три-Четыре. Народ со второго этажа вываливает на лестницу. Шесть-семь. Некоторые пришли из коек в труселях. Одиннадцать-двенадцать. Моя артистка и не думает прекращать лобзание. Девятнадцать – двадцать. Отклоняется от меня. И как маятник, качаясь, хлопает меня по плечу, и говорит: "Молодец!". Все ржут. Тут бибикает на улице дежурка. Смена ломанулась в клубящуюся морозным паром открытую дверь. Анечка, улыбаясь машет "труселям" на лестнице, игриво подмигивает Колобку, а мне просто говорит: "До завтра."

В комнате накурили, хоть топор вешай. Открыл форточку. Соседи наши на "ты нас уважаешь?" залили в меня рюмку какого-то "Ликёра шасси" на редкость вонючего. Колобок сидя на кровати, сняв одну штанину, рассказывал дремлющему на стуле авиатору анекдот:

– Во время войны гулял маленький советский мальчик, а к нему подошел немецкий шпион, переодетый другим советским мальчиком и начал с ним разговаривать. Пока они разговаривали, из окна закричала женщина, и советский мальчик сказал:

– Меня зовут жрать.

А другой мальчик сказал:

– А меня зовут Иван.

И тогда маленький советский мальчик разоблачил немецкого шпиона!

Я закрыл форточку, лёг и отключился.

15 января 1950 года.

Вчера, страдающий от похмелья, Колобок наконец-то дооформился в клуб. На его предложение отметить это дело вечером, ответил, что с этого дня у меня спортивный режим без спиртного. Приходила тётя Клава. Сказала, что у Анечки сегодня ночное дежурство.

Какое счастье, – думаю, – а то бы эта кодла под её руководством всю бы общагу разнесла к чертям.

От Колобка я так и не добился объяснения, как его майка оказалась под потолком. Мистика какая-то.

Два дня (субботу и воскресенье) я посвятил изучению хоккейных правил и игры хоккейного вратаря. Посмотрел на газетные фото с хоккейных матчей. Понял, что кроме шлема, игровых щитков и нагрудника (чертежи которых я уже сделал), нужны новые вратарские перчатки с большим блином, перчатка-ловушка, похожая на бейсбольную, и увеличенные вратарские щитки шириной примерно 30 сантиметров с прорезями под коньки. Отдам Изотову их рисунки, пусть узнаёт, где можно сделать.

Сгонял за хлебом и кефиром. На улице потеплело "минус 5".

Васенька, как котяра, отоспался до обеда, выпил кефира пару стаканов, потянулся и спрашивает:

– Хочешь сон расскажу?

Я оторвался от чтения свежей прессы, взятой напрокат на вахте.

– Давай, – говорю, – вещай.

Знаю, что не отстанет, пока не расскажет. И опять что-нибудь наврёт.

Колобок взял гитару в руки, словно собирался петь, потом улыбнулся что-то вспомнив.

– Слушай, – начал он, – Сниться мне будто я пастух, а одна корова на железную дорогу на рельсы вышла. А тут скорый поезд несётся, гудит. Я побежал корову с рельсов уводить. Чуть-чуть не успел. Её поездом разорвало. Прихожу я к хозяйке коровы весь в крови. Та роняет ведро и орёт:

– Где корова?

А я ей:

– Поездой накрылась! – и, лыбится.

– Всё? – спрашиваю без улыбки.

Васечка то – простой, как три рубля.

А тот дуется:

– Неинтересно с тобой. Как дед старый. Анечка когда придёт?

– Не знаю. И, хватит бренчать всякую хрень… – повышаю голос и пинаю табуретку, с грохотом падающую на пол..

Звуки нездоровых колобковских музыкальных фантазий прекращаются.

Обиделся. Ну-ну. На обиженных воду возят.

Заскучав от безделья, Колобок вышел днём со мной на пробежку. Бежали кросс со сменой ритма. Две минуты – средний темп, одна минута – высокий, полминуты – медленный, полминуты – рывок. После второго круга вокруг Художников Колобок сдулся. На что я ему врезал крылатой фразой: "Нужно меньше пить." Узнав, что Васечка завтра поедет на футбольную базу знакомиться с зимующей частью команды, попросил его выписать на складе футбольный мяч, чтобы на снегу играть.

Собрание команды на завтрашний вечер перенесли, а Пилюля так и не появилась. Так вот спокойно и пролетел этот день. И слава богу.

16 января 1950 года.

Днём у крыльца услышал интересную историю. Сосед, тот, что мне пасть хотел порвать, говорит, дымя сигаретой:

– Ты меня милчеловек извини, если обидел. Я то думал ты охальник какой, а ты её значится на руках. Я Анечку в прошлом годе узнал. С апендицитом в госпитале лежал. Вот там мне и сказали, что она мол "золотая девушка"…

И, затянувшись, продолжает:

– Это прозвище ей сам Сталин дал. Не тот, конечно. Молодой.

Вышедшие покурить подтянулись ближе.

– Это во время войны случилось. Василий Иосифович лично в госпиталь лётчика привёз. Своего друга. У того почки отказали. Кровь нужна. А ночь. – тут рассказчик достал новую сигарету и ему тотчас дали огонька, мол, продолжай.

– На их счастье главврач не успел после операции домой уйти. Спрашивает, осмотрев больного, значится, у всех:

– У кого такая-то группа крови?

А санитарка маленькая говорит:

– У меня возьмите.

– Прямое переливание, понимаешь ли. Сталин потом врача бородатого обнимал, а санитарку назвал "золотой девушкой". Вот, с тех пор и повелось.

Пришёл в госпиталь. Нужно извиниться перед подругой.

Вообщем-то извиняться не за что. Ну, назвал пару раз дурындой и балаболкой. Она же в каждой бочке затычка. Прямо Карлсон без пропеллера.

Представил её с пропеллером и улыбнулся. Тут тётка с посудой мне:

– Уж не Аньку ли ищешь?

– Её. Как к ней пройти.

– Болеет она. Дома. А лучше бы ты к ней не ходил, касатик. Она же девка шустрая. Летом вон с капитаном гуляла, а щас вон с тобой крутит. Говорят, она безотказная. Всем даёт…

Тут толстуха осеклась, увидев доктора. А потом и вовсе припустила с тележкой по коридору. Я узнал в обладателе галстука Бориса Моисеевича, что мне выдал пузырёк с пилюлями.

– Молодой человек, не верьте этой женщине, – взволнованно начал он, – Анечка на комсомольское собрание вынесла вопрос о воровстве продуктов в столовой. Эту…(не стал уточнять кого) сняли с начальства пищеблоком. Вот она и мстит как может… А, вы по какому вопросу.

– К Ане пришёл, а она болеет. Адрес не подскажете?

– Да. Сейчас, – говорит, доставая блокнот, и протягивая листок с карандашом – Записывайте, Афанасьева Анна…

Из госпиталя до указанной улицы добирался на переполненном трамвае. При толчке на стыке рельсов, почувствовал, что меня грабят. При оплате проезда я неосторожно доставал пачку денег и теперь какой-то шкет сзади лезет мне в карман, а бандитского вида парень придавил мою левую руку. На очередном стыке резко поворачиваюсь на сто восемьдесят градусов, прижав левым локтем руку шкета в кармане. Мальчишка не удержавшись на ногах падает на пол не выпуская из кармана руку. Правой рукой хватаю маленькие пальцы с моими деньгами. И глядя на старшего бандоса спрашиваю:

– Вам не пора выходить?

Тот кивает мальчугану на открывающуюся дверь. Уходят.

Делаю себе зарубку на память – не терять бдительность ни на минуту. Время такое.

Иду вот. Мандарины купил, мёд, пирожки. Стучу, спрашиваю:

– Афанасьева Аня здесь живёт?

Дверь открывает женщина бывшая в молодости вероятно красивой. Но, годы несчастий и невзгод стёрли всю красоту с измождённого теперь лица.

– Мама, это ко мне. – доносится звонкий голос откуда-то из темноты.

– Лампочка вот сгорела, – оправдывается мама, – Вы проходите. Чаю попьём… Травяного.

– Нет. Я на минутку, только передать вот. – И я поднимаю авоську вверх.

Тут появляется Аня. Лыбится до ушей:

– Мама, познакомься это Юрочка. То есть Юрий Жаров – быстро поправляется она, виновато глядя на маму.

– Это из госпиталя передали? – подсказывает мне ответ больная.

– Да. Мне пора уже идти. Поправляйся. – говорю, передавая продукты развеселившейся Ане. – Пока.

– Нет-нет-нет. – хватает меня за пальто девушка и тащит в комнату, а мама уходит на кухню.

За столом в просторной комнате сидел парень лет пятнадцати. Невысокий, но с приятным лицом.

Порода, – подумал я, и представился: "Юрий."

– Иван, – представился паренёк. Посмотрев на шрам над моей бровью собирался видно было что-то спросить, но сестра, выдав рубль, припрягла его за лампочкой в дворницкую, а потом ещё на хлеб добавила.

Увидев, на столе книгу "Двенадцать стульев", спрашиваю:

– Ты читаешь?

– Нет. Я уже читала два раза, – поправляя одеяло на широкой кровати говорит Анечка, и продолжает – Это, Ванечка у соседа сверху берёт почитать.

Понятно теперь – она у Остапа черпает вдохновение для своих проделок. И все то у неё Юрочки, Васечки, Ванечки.

– А сосед наш настоящий артист. – и, заметив, что я как то вяло реагирую на её слова, хлопает меня полотенцем по спине, и повысив голос, как-будто выступая на суде пред судьёй, – Он в театре играет. На афишах так и написано – Пётр Глебов. Фронтовик, хоть и из дворян. Медали есть. Две.

– Ты, чего тут раскипятилась, а ну марш в кровать, – строго сказала пришедшая с кухни мама.

Пилюля залезает под одеяло. Мама, забрав пустые стаканы со стола, уходит в кухню.

– Садись поближе, – говорит, и дождавшись как я усядусь, продолжает:

– Я тут с сестрёнками сплю. Они в школе сейчас. Обе – отличницы. Я тоже хорошо училась, но перед войной мама заболела. Я решила вместо гимназии в ателье пойти вышивальщицей. Нам тогда были деньги очень нужны. Только мама поправилась… Война. (вздыхает). У папы хоть бронь на заводе была, но он сказал, что коммунисты под юбками не прячутся. В июле записался в ополчение, и через месяц на фронт. А потом похоронка пришла. Их эшелон немцы разбомбили… (останавливается, достаёт платок, потом убирает)… А я в военкомат. Меня там отругали. Сказали: "Иди девочка к школе готовься". А я семилетку-то уже закончила… (и с жаром продолжает)… Ну, думаю, врёшь не возьмёшь. Ушла из ателье, поступила в госпиталь. Правда взяли посуду мыть, но я на курсы медсестёр записалась. Курсы закончила – к главврачу направление в армию подписать. Михаил Петрович… Ну, что тебя лечил. Так вот три дня за ним бегала пока подписал.

Эта может любого уговорить.

Анечка продолжает:

– А уж перед комиссией пару лет себе в документах добавила. Чтобы наверняка. Нашу сто десятую дивизию, которую из четвёртой ополченческой сделали, в октябре в Боровск отправили. Километров сто от Москвы. Только выгрузились – мимо беженцы бегут, кричат: "Немцы." Комбат наш вокруг станции велел оборону занимать, а меня с двумя санитарами в рощицу. Раненых свозить на телеге. Бой был страшный. Изя Исаксон наш комсорг из МГУ, что всю дорогу ко мне подкатывал, в бою под танк бросился с гранатами. В дырявом ведре его руку и шапку хоронили. Остальное под сгоревшим танком осталось. Разбили нас фрицы на следующий день. Комбата ранило. Заместитель у него был со смешным именем Дормидонт. Тот как увидел сколько немцы к атаке танков нагнали, в тыл меня отправил, говорит, командира довези, мол прощай девочка. Командира я довезла. Три дня по лесам и оврагам крались. На дорогах то немцы. И только командира с санитарным эшелоном отправили. Бомбы стали падать. Ранило меня…

Берёт мою руку и кладёт её под одеялом себе на голый живот. Чувствую шрам. А она, вздохнув, дальше рассказывает:

– Попросила довести меня в наш госпиталь. Михаил Петрович осколок достал. Чуть больше спичечной головки. Но, он, что-то важное нарушил. Детей теперь не будет.

И смотрит на меня глазами полными слёз.

Тут Ваня прибежал. Я выкрутил цоколь разбитой лампы. Вкрутил новую лампу.

Потом пили чай с пирожками. Мама улыбалась, глядя на нас.

Прям, как свататься пришёл.

Тут мама говорит сыну:

– Давай на кухню уроки делать. Завтра в училище.

Аня, хватая брата за руку:

– А давай Юру попросим придумать вопрос для викторины… У них вечер вопросов и ответов. Ученики против учителей. Дети задают вопросы по истории Родины… Учителя должны ответить.

– Любые вопросы, – спрашиваю.

– Да. Про то, что не поняли в учебнике… – подключается Ваня.

– Записывай, – говорю, вспомнив вселенский срач про зимний поход татаро-монгол.

– Готов? Пиши. У ста тысяч ордынских воинов – триста тысяч лошадей. Воину каждый день нужно примерно два килограмма еды и два литра воды. Лошади в походе по бездорожью – десять килограмм фуража и ведро воды. Сколько нужно подвозить еды и воды войску каждый день? Кто будет подвозить? А нужно подвозить несколько железнодорожных эшелонов каждый день. Сколько дров нужно нарубить в темноте(днём-то ехать нужно) чтобы растопить снег и приготовить на всех еду? Где еду и фураж брать в походе, если в деревнях у славян было по нескольку дворов…

Думал, что буду на собрании первым. Но, первым оказался Изотов. Он сидел за столом зала, раскладывая бумаги по картонным папкам.

– Привет, Николай. – жмём руки. – Готовишься? – киваю на бумаги.

– Одна папка мне, вторая Боброву, третья Короткову Павлу Михайловичу. – видит, что я не помню, говорит:

– Он сборной Москвы в 1948-м руководил, когда с чехами играли. Ты тогда на воротах здорово отстоял.

– А сейчас он кто? – спрашиваю.

– Председатель Всесоюзной секции хоккея.

Изотов, вводя в курс дела, зачитал состав нашей хоккейной команды:

– В воротах: ты, когда поправишься (ну-ну) и Коля Пучков. Защита: Александр Виноградов (капитан), Павел Жибуртович (брат погибшего) его Виноградов посоветовал включить, Револьд Леонов из московского Динамо, ветеран команды Андрей Чаплинский и новичок Виктор Тихонов. Нападение: Всеволод Бобров (играющий тренер), Виктор Шувалов, к ним в тройку Анатолий Архипов, дальше Пётр Котов из московских Крыльев, ветеран Александр Стиганов, новичок Владимир Новожилов из московского Спартака. Получились две игровые пятёрки и один запасной. И это… Я тебя помощником тренера представлю и запасным вратарём. Ты садись пока.

Я уселся на стул в первом ряду. Изотов вытер со лба пот.

Волнуется.

Тут в открытую дверь повалил народ. Здоровались, рассаживались.

Вошедший последним Виноградов объявил:

– Начальство, задерживается… Давайте вспомним добрым словом погибших наших товарищей. Я про некоторых коротко скажу… – кивает на Павла Жибуртовича, – сначала про твоего брата… Вы, наверное, знаете, что в команде Юрку называли "капушей". Он привык медленно до всего докапываться, но на льду преображался. Ураган, сметающий защитников. Никого не боялся. А вот на самолёт боялся опоздать. Говорят, бежал, как угорелый. Да… Теперь про Бочарникова.

"Старшой" с мандаринами.

– Он среди нас самый интеллигентный был. Диплом инженера. Трезвенник. (народ закивал головами). В преферанс многих раздевал. (заулыбались). Болелы за его отчаянную храбрость на льду звали его "Джигитом". Друг тренера Аркадия Чернышова и сам мечтал стать тренером…

– Дальше. Вася Володин из Свердловска. "Реактивный" его прозвали. На войне ему несколько пальцев на руке оторвало. А играл так ловко, что этого и не замечал никто. А шутки как шутил – вся команда ржала. Да и к нам из Свердловска он попал после спецоперации. Не слыхали? Бочарников с товарищами выкрали его после матча. А уже потом документы на переход оформили. Кто ещё хочет сказать, выходите сюда.

Игроки успели вспомнить добрым словом Зденека Зикмунда, Ивана Новикова, Юрия Тарасова – брата играющего тренера ЦДКА Анатолия Тарасова… Тут вошли тренеры Бобров и Коротков. Все расселись. Дали слово куратору от штаба ВВС.

Изотов представился. Рассказал про катастрофу. Предупредил, чтоб об этом помалкивали. Про новый состав рассказал. Меня представил помощником тренера и запасным вратарём Юрием Жаровым. Начался шум, выкрики "непонятно", "где Харий?". Изотов, нервничая, перекрикивая недовольных:

– На интересующие вас вопросы отвечу персонально после собрания. Просто человек поменял имя. Вам приятно будет если Вас окличут Харей? От тож…

Коротков встал и задвинул небольшую речь загрузив всех лозунгами с передовиц. Озвучил задачу поставленную перед клубом – медали чемпионата. Затем дал слово Боброву.

Бобров огласил даты ближайших игр, график тренировок на тушинском катке. Попросил встать для минуты молчания в память о погибших. На этом собрание закончилось.

Я передал Изотову новые бумаги по экипировке. Сказал, что с танцами сегодня пролетел. Николай ответил, что образцы вратарских масок с сетками привезут с московского завода к собранию в Спорткомитете. Пластмассовые доспехи привезут технологи завода пластмасс тоже к собранию.

Наконец-то Колобок перестал, ворочаясь, скрипеть, и тихонько засопел.

Первый день в команде прошёл нормально. Будут про Хария вопросы задавать буду к Изотову отсылать. Сменить имя-фамилию имею право. У меня теперь паспорт есть где русским по белому написано кто я. Мне же сейчас нужно выполнять указания Василия Иосифовича. Так у нас на Руси издревле повелось – главное приказ выполнить, а как ты это сделаешь – твои трудности. Читал где-то, что один из покорителей Сибири Василий Поярков, во время бегства от туземцев, приказывал своим людям есть мясо погибших товарищей. Сам то ел нормальную еду, которой было мало. Вот и мне нужно расшибиться в лепёшку, но сделать дело с Пучковым и амуницией.

И без каннибализма.

17 января 1950 года.

На утренней тренировке были все. Резануло глаз, что разминки как таковой и не было. Каждый сам по себе помахал руками, покрутился пару минут – и на лёд. Льдом это огороженное пространство назвать можно было условно. Пионеры, занимавшиеся ранее очистили середину площадки и проезд за воротами. А так у бортов снега по колено, на льду куски веток, окурки. Сзади подошёл Коротков. Увидев моё недовольное лицо, спросил:

– Что не так? Харий-Юрий. – ухмыльнулся и продолжил, – у нас многие известные мужчины по разным причинам сменили фамилию. Максим Горький, Михаил Светлов, тот что Гренаду сочинил(я кивнул, мол знаю), Леонид Утёсов…

– Владимир Ленин, Иосиф Сталин – мысленно продолжил я.

– Дело не в фамилии, а в том, что человек делает. – и меняет тему, – У тебя вот какие планы? – спрашивает, начиная притоптывать от мороза Павел Михайлович.

– Буду Пучкова тренировать, – кивнул я на сидящего в воротах вратаря, – По защитной амуниции бумаги – задание Василия Иосифовича, Гранаткину отнесу. Я у Гранаткина заявки команд посмотрел. Нам для усиления нужно третью тройку сделать. Защитную: два нападающих и защитник. Вот, я нападающих выписал. – и отдаю Короткову листок. – А третьим Виктора Тихонова. Третья тройка, даже играя меньше первых, даст возможность другим подольше отдохнуть и держать скорость до каждого перерыва.

– Так-так. Интересно… Николай Карпов из спартаковской молодёжи и Беляй Бекяшев из второй тройки ЦДКА (Я их обеих по Ленинграду знал – игроки сборной СССР). Да… Но, с Бекяшевым будет тяжело решить. Хотя, мы же ВВС. А ты помнишь как мы амуницию ЛТЦ передрали?

Нет. – кручу головой, – Я же позабыл всё.

Коротков, подышав на ладони. рассказывает:

– Чехов пригласили на банкет. А в это время наши люди пересняли и перемеряли всю их хоккейную амуницию в гостиничных номерах. Всю ночь и всё утро лучшие кожевенники и шорники кроили и шили, а днём на матч мы вышли в том же, что и чехи. А не в танкистских шлемах как раньше. Ты здорово отстоял тогда. Пучкова не научишь – сам встанешь в ворота. Будешь справкой шайбы ловить.

И засмеявшись своей шутке, потрусил в будку греться чаем.

Тут, одна из команд забила гол, и Бобров начал орать на Тихонова, который стоял в раме вместо меня:

– Ты, чё пускаешь всё подряд. Сядь на жопу, как Коля, и сиди – меньше пропустишь…

В конце тренировки Бобров поставил в ворота щиты, оставив между ними маленькую щель. Шайба могла залететь в сетку пролетев между досок ребром.

Это цирк какой-то, – подумал я.

А Сева (как его многие звали) начал лупить по воротам. И ведь – попадал. Я и другие новички, не видившие бобровских фокусов, стояли открыв рот…

Все ушли. Я учу Пучкова, вставшего на коньки с широким лезвием, выкатываться из ворот, навстречу игроку с шайбой. У меня было ещё куча пунктов к тренировке, но за час, изрядно задубев, освоили только выкат.

Пьём сладкий чай из трёхлитрового «Thermos Jumbo Jug».

Ленд-лиз наверное.

Коля к девятнадцати годам стал обладателем нескольких шрамов на лице. Спрашиваю его:

– Устал?

– Да я если нужно, всю ночь буду тренироваться. – почему-то обижается он.

– Всю ночь не нужно. Завтра игра с "Динамо". А о чём ты мечтаешь, Коля?

– Хочу, как Вы, против чехов играть или вообще против канадцев. Говорят они играют, как боги?

Выкает мне, а всего-то на пару лет младше меня.

- Скоро, лет через пять. Мы будем с канадцами играть на равных. И я уверен, что вратарём нашей сборной будешь ты, Коля! Так, что учи иностранные языки!

– Зачем?

– А будешь на них иностранным журналистам интервью давать.

Пауза. Пучков спрашивает:

– А может ещё потренируемся?

Захожу в общежитие, а тётя Клава, чуть не расплескав чай, говорит с наездом:

– Ты своего дружка-то остепени. – тяжело вздыхает, и продолжает:

– Сижу, значит, газету читаю. Вдруг на верху – шум, гам. Подрались что ли – думаю. Тут бегать начали, палками в пол стучат, а потом как заорут: "Гол!!!". Тут я и поднялась. Гляжу, дружок твой в свисток дует, а подружка твоя листочки держит "1" и "0". В концах коридора из сапог ворота сделали. Один вратарь с совком и веником, а другой с разделочной доской и крышкой от кастрюли. Тот, что с совком, из ремня петлю сквозь банный тазик пропустил и себе на грудь повесил. А двое с клюшками лупят по полу и друг друга по ногам. И только я хотела всё это прекратить, как один размахнулся и как даст. Прямо в таз попал. Грохот. Все орут. В тазу вмятина. И тут другой тоже как даст. Сапог сшиб и стекло треснуло. Тут я конечно задала им жару. Все попрятались. Клюшки бросили. Так твоя потом приходила клюшки просить. Я ей – это мол вещественные доказательства. А она – не серчайте, у Юрочки игра завтра, чем он играть-то будет. Отдала ей под честное слово, что больше не повториться.

Ну-ну. Развела бабулю. А кто разрешал мой инвентарь трогать?

Глава 4

Из газет: Законную гордость вызывают у всех советских людей достижения в развитии физической культуры и спорта, являющиеся составной частью нашей социалистической культуры. Мы являемся свидетелями того, как физическая культура и спорт все активнее вторгаются во все сферы человеческой деятельности, становятся неотъемлемой частью нашего образа жизни. В Советском Союзе постоянный подъем массового физкультурно-спортивного движения не стихийный процесс. Это результат последовательной и целенаправленной деятельности нашей Коммунистической партии и Советского государства.

18 января 1950 года.

Вчера Колобку сделал внушение, что мой спортинвентарь брать только после разрешения. Так как Пилюля уже срулила на дежурство, он мужественно взял вину на себя. Но, меня терзают смутные сомненья. Вася дал честное комсомольское, что больше не будет. Я аж чуть не сплюнул со злости. Детский сад штаны на лямках.

После пробежки теперь ходим в спортзал в Городок Художников. Нас там принимают потому, что мы – ВВС. С Василием Иосифовичем связываться никто не хочет. Попинали мяч часок. Поработали над длинным пасом. Оказалось, что Колобок классный пасовщик. Правда только с места, но зато прямо в ноги, в том числе и на ход. В общежитии Вася рассказал:

– Я когда в ФШМ пришёл… Куда меня ставить? В защиту нельзя – затопчут, в нападении – лосяры у нас бегали. Вот мне сказали челночить в центре да и штрафные бить издали. А я на тренировках наблатыкался куда задумаю – туда и попадаю. И вот на играх метров с сорока, ну ладно, с тридцати как начал по углам пулять. Это здесь воротчики матёрые, а там влетало всё подряд. Только вышел в бомбардиры – меня заметили из Калинина и цап. Опять луплю по углам, но тут тренер сменился и новые игроки пришли. Меня на лавку. А я ж звездой себя считал… Пошёл к тренеру. Слово за слово. Вообщем отправили меня на кухню в армейскую столовую. Три месяца посуду мыл, пока лётчики не приехали.

Под самозабвенно-торжественный спич моего друга я собирался на хоккей. Заглянул в кошелёк – три рубля с мелочью.

– Ты подъёмные получил? – спрашиваю у бывшего посудомойщика.

– Ну. – подтверждает тот.

– Дай десятку до зарплаты. – получив деньги, продолжаю, – давай с получки скидываться на питание.

– Лады.

– Переходим на здоровое питание.

– Как это?

– Потом объясню.

Только я вышел, гроза вратарей низших лиг забренчал на гитаре. После памятного "концерта" он стряс с меня тексты и аккорды спетых мной песен и теперь упрямо долбил струны доводя соседей. Я же гитару в руки больше не брал, чтобы не провоцировать новые катаклизмы.

По дороге к остановке слышал как из двух дворов кричали "Штандер". Я в детстве любил эту игру и, специально не убегал далеко от водящего, чтобы покривляться перед девочками, уклоняясь от пущенного в меня мяча.

Обрывки разговоров в трамвае:

– Эта коза ночью моему заснувшему Веничке шепчет: "Скажи, что меня любишь." Я ей из-за занавески: "Дура ты, Катька, он же две смены отработал. У него не то что на тебя, у него на туалетную не встанет…". Сынок фотографию купил и в туалете повесил. Там сисястая баба бесстыжая в купальнике. Наша? Не, американка, наверное…

– Как захомутала? Да вот так. Не успел вытащить и уже – отец…

– В бане больше не буду о делах говорить. Мне кажется – голые люди не вызывают доверия.

– С дружками в цеху – блядь блядью, а в компании с мужем – английская королева…

– Динамо то лётчикам в первом круге 4:2 присунуло, а сейчас новому вратарю десяток накидают…

– Его папаша – нетрудовой элемент был. Нэпман. А сынок тоже артель завёл, шОфер, прислуга. Куда катимся?

– Во время войны два года в Чечне был. Как на фронте. Стреляют наших из-за угла, режут по ночам. А утром – здороваются, улыбаются.

– А приятель мой живёт в Спасоболванском переулке, в Замоскворечье…

– Во время лекции майор разозлился и говорит: "Все кто спят на занятии… (и громко): "СМИРНО!". Кто вскочил – полы мыть остались.

Перед игрой Бобров попросил Пучкова сделать выкат. Тот выехал, но двигаясь назад покачнулся и упал.

– Сиди, как сидел, – приказал Бобров, а мне бросил: – Хреново!

И игра прошла хреново. Тренер динамовцев Аркадий Чернышов знал Боброва как облупленного. Поэтому Севу наглухо прикрыли, а тот весь матч стучал клюшкой и кричал: "Дай!". Но, развернуться ему не давали. И воротчик динамовцев Карл Лиив без проблем "засушил" матч. Наш же Пучков вначале отбивал и ловил всё. До тех пор пока наши усталые защитники не стали проваливаться. Без сопротивления защиты поднять шайбу над ловушкой или плечом сидящего вратаря – лёгкая задача для бывалых динамовских бомбардиров. Мы продули 3:0. Получили по шайбе в каждом периоде.

Сталин зашёл в нашу раздевалку после игры. Хотел что-то сказать, но лишь махнул рукой и вышел.

После игры поехали с Пучковым на каток в Тушино. Виноградов в перерыве рассказал, что Коля на воротах в хоккее с мячом когда-то стоял. Нормально для вратаря катался на коньках. А на шайбу перешёл, и как заклинило. Тренер его как посадил на коленки в ворота, так он до сих про и сидит.

Подошли к коробке. В будке директор катка проверял как работает репродуктор, включив передачу классической музыки.

– Покатайся под музыку, – сказал я вышедшему на лёд Коле зная, что он заядлый меломан и любитель балета.

Он сначала стеснялся, а потом расслабившись выдал вот такое…[5]

Мы с директором выпали в осадок.

Пока ехал с катка в шестом трамвае, подумал, как мало человеку нужно для счастья, вспомнив Пучкова. Любимое дело и любимое увлечение. Это буквально окрыляет.

А некоторых окрыляет безотказность окружающих и безнаказанность за содеянное. Это я про Пилюлю подумал.

Тут заскочила стайка девушек и начался стрёкот:

– Я, как "Серенаду солнечной долины" в прошлом году посмотрела, сразу на "фигурку" побежала записываться. А вчера меня тренер на Первенство Москвы заявил.

– А я на "Маяковской" с курсантом-морячком познакомилась. В кино водил. Замуж зовёт в Севастополь. Целовались? Да ну вас…

– Видела цветной фильм "Бэмби". Это какое-то чудо девочки…

– А у нас лучший выпускной класс на вечер в мужскую гимназию пойдёт. Там на день Советской армии концерт и танцы будут…

Прихожу в общагу поздно. Тётя Клава впустила молча – уже хорошо. Захожу в комнату. Вася виновато так смотрит, и я чувствую чем-то пованивает.

– Ты что? Обосрался что ли? – спрашиваю.

– Хуже, – говорит Колобок, склонив голову.

Оказывается пока я с товарищами бился за честь ВВС. Эти двое (Пилюля и Колобок) решили покататься с горки. Взяли у летунов готовую к продаже накаченную камеру от Студебеккера и двинули за Городок Художников. Спуск горки упирался в малоиспользуемую дорогу. Наши экстремалы сквозь кучу детей съехали пару раз, а на третий врезались в застрявшие на дороге сани с бочкой. Бочка опрокинулась. Золотарь (говночерпий) использовал весь свой матерный запас, пока вместе с незадачливыми любителями проехаться с ветерком, устанавливал назад пустую бочку… Аня, сказав: "Ничего себе сходила на свидание", пошла домой. А Колобок два часа стирал свою одежду. Два куска мыла исстрогал.

19 января 1950 года.

Опять забавный сон приснился. Из сказки.

– А мы в прошлом или в будущем? – спрашивает Алиса.

– Мы – в жопе. – отвечает кролик.

– А "жопа" – это настоящее? – снова спрашивает Алиса.

– А "жопа" – это у нас символ Вечности.

Сегодня утром с нами на пробежку вышли двое летунов: Алёша Абрамян и Степан Попандопуло.

Ара, труся рядом, повествует:

– У нас летом соревнования по футболу будут. На всех аэродромах Московской области команды делают. Мы вон со Стёпой тоже записались. А чё, бутсы, форму немецкую дадут, белый верх черный низ. Прям как у Торпедо. Дополнительный отпуск на время турнира. Народ вприпрыжку с заявлениями бежал… А тут у нас два таких тренера.

А кто второй?

В спортзале провёл получасовую разминку, потом квадрат без отбора со сменой ног, "А ну-ка отними" двое на двое, короткая заминка. Колобок молодец, а летуны шли пошатываясь. Но у входа в общежитие Абрамян спросил: "Завтра снова в шесть?".

У катка перед тренировкой собиралась детвора. Приходили из других дворов и даже с соседних улиц. Наших игроков знали по именам. Нести до раздевалки от остановки баул или сидор с хоккейной амуницией доверялось только самым преданным болельщикам. Ферапонтыч назначал ответственных, чтобы следили за порядком. К будке и к чайному столу подходить было запрещено. Выходить на дорожку от коробки к раздевалке – тоже. Специальные парни отгоняли малышню от бортов(а то ещё шайба попадёт). На небольших трибунах места были заняты для завсегдатаев и местных ребят. Пришлые пацаны залезали на ветки деревьев вокруг катка и гроздьями висели так до конца тренировки.

Собрание команды перед хоккейной тренировкой началось с разбора полётов. Виноградов, Бобров и Коротков не стесняясь сказали кто есть кто. Мне тоже досталось. Сказали, что с бабами я – герой, а как на ворота – справка есть… Тут ветеран Чаплинский встал во весь свой гигантский рост и говорит:

– Не успеваю я за ними. Как выкатятся трое на двое не знаешь кого и держать. А вы из нападения пешком идёте. А они нас по льду возят как котят. Вот. – закончил в тишине дяденька.

Коротков подвёл итог:

– Нужно третью тройку создавать. Чтобы нападающие посвежее были и защите помогали. Будем работать над этим, товарищи. А сейчас на лёд. И это, разминку всем минут на десять. Виноградов проследи…

Пучкова тренирую теперь только под музыку. Схватывает всё на лету. Выкат из ворот и обратно освоил, "казачок" со сменой ног в полуприседе тоже. Со стойками всё нормально. Выпады и шпагат. Движение по вратарской дуге.

В конце занятия говорю:

– Ну, что, Коль, учебники достал?

– Нет ещё. – смущенно отвечает Пучков.

– Начинай учить языки. Сто процентов пригодиться, – утверждаю я. И продолжаю:

– Изотов завтра новую ловушку обещал принести. И вот ещё, новичок Виктор Тихонов хочет тебе по воротам пощелкать.

– Как это пощелкать?

Щелчков то ещё нет. Картина – "Опять двойка".

– Это как Бобров в щель. Видел? Сейчас покажу.

Лежу вот на кровати перечитываю всё, что про хоккей и футбол в тетрадь записал. Колобок бренчит на гитаре и поёт тихонько. А нормально уже получается. Тут вдруг распахивается дверь и залетает кто? Правильно, Пилюля. Щёки красные от мороза, и с порога Васе:

– Мне через два часа на дежурство. Иди погуляй, пожалуйста.

– Да гулял я уже. Давай я тебе песни спою, – И начинает на гитаре играть.

Аня подходит к нему, смотрит в глаза и тянет:

– Васенька, ну пожалуйста.

– Ну, ладно, – встав с кровати говорит звезда местной эстрады, – пойду у соседей в шахматы трояк отыграю. – И берёт мешок, гремя шахматной доской и фигурами. Потом у двери останавливается на перепутье и ещё раз спрашивает:

– А может лучше песни…

Пилюля, не дав ему договорить, выталкивает в коридор, дав пендель для скорости…

А я думаю:

– Ни хрена себе заявки. Сама от горшка два вершка, а командует. И, что я в ней нашёл? Маленькая, худющая. Про таких говорят – доска два соска. Лезет везде. От работы отвлекает. И ещё это – любит пошалить. Прям, как ребёнок. Да и лицо у неё – детское. В перестройку девушек с таким лицом стали называть – бэби фэйс. Но, симпатичная – этого не отнять. И поёт хорошо. Как с Васечкой затянут что-нибудь, заслушаешься.

Тут я замечаю, что она уже платье стянула. И предстала передо мной отнюдь не в эротическом белье, а в застиранной короткой ночнушке и панталонах.

Она замешкалась, словно забыла что-то важное. Подбежала к ватнику, вытащила мандаринку:

– Только на одну хватило, – как бы оправдываясь сказала она.

Почистила шкурку. и протянула мне половинку. Я, ощутив во рту знакомый приятный вкус, посмотрел в её весёлые глаза. Потом отложил тетрадь, стащил матрас на пол, и почесав затылок, добавил и матрас Колобка.

– Да гори она огнём эта тактика, – подумал, и подняв её на руки спросил:

– Я говорил, как сильно люблю тебя?

– Нет.

– Ну, тогда слушай, и опускаю её на импровизированное ложе…

Через полчаса, отдышавшись, лежим на скомканном белье. Тут она придвигается ближе, вздрагивает и говорит:

– Ого, а ты опять готов!

Я ухожу в несознанку, Мол, устал, Лежу удобно. Говорю:

– Если хочешь, то сама залезай.

– Как это? – спрашивает.

Я объяснил.

На ипподроме начались Большие Скачки.

Моя милая снова раздухарилась и включила звуковое сопровождение. Выступила так, что грудастые порнонемки со своим "Дас ист фантастишь" – нервно курят в стороне.

– Водички бы, – мечтательно протягиваю я, видя, что она вернулась из Нирваны.

Она встаёт, наливает воды из чайника, выпивает половину, и отдав мне стакан подходит к патефону.

– Что тут у нас? – спрашивает себя перебирая пластинки. Подняла крышку патефона, поставила выбранную пластинку, покрутила ручку и установила иглу.

– Твист! – объявила она выходя на центр комнаты. (от автора: Реально твист появился в 1960, но уж простите одну неточность).

Зазвучали первые звуки заводной мелодии. Она поманила меня ладонью, выделывая невероятные па своим обнажённым телом.

А почему бы и нет.

Подхожу стараясь шагами на качающихся ногах попадать в такт. Делаю как и она невозмутимое лицо, и полностью погружаюсь в музыку, наблюдая за извивающейся подругой.[6]

На последних аккордах, открывается дверь и удивлённый Колобок блеет:

– Вы чего это?

– Дверь закрой! – синхронно орём мы.

Оделись, заправили кровати, поставили чайник.

Аня выглянула в коридор, крикнула:

– Заходи.

Гремя шахматами проходит глядя как нашкодивший кот.

Молча садимся пить чай. И тут Вася выдаёт, глядя на девушку:

– А ты красивая. – но, перехватив мой взгляд, быстро добавляет, – ты тоже ничего.

После секундной паузы все трое ржом, как лошади.

Прослушав васины песни, Аня одеваясь просит меня:

– Юрочка, я тоже такие песни хочу, – и вцепилась во френч.

– Ладно одну найду для тебя, – говорю я, пытаясь освободиться.

– Нет две, нет две – капризничает артистка, включая маленькую девочку.

– Ладно, будет тебе две. Пойдём провожу вниз, а то ты любишь с лестницы летать.

Аня убегает на мороз, а тётя Клава говорит:

– Вы, ребята, это… найдите другое место. Шумные вы очень. Настучит кто из зависти…

– Спасибо, – говорю, – мы Вас поняли.

Алёша Абрамян заглянув, сказал, что ещё двое с первого этажа к нам в команду записались. Хотят тоже бегать по утрам.

– Да пожалуйста. Только пусть завязывают с табаком и водкой. А то, толку от тренировок будет мало.

Армянин кивнул, расчесав свою шевелюру, надел сеточку, и пошёл к себе по тускло освещённому коридору.

Василий продолжал тихонько тренькать на гитаре, а я, вспоминая невозмутимую танцовщицу, провалился в сладкие сны…

20 января 1950 года.

После пробежки, разминки и работы с мячом, проходя мимо вахты слышу песню, которая и через 50 лет будет звучать первого сентября. "Школьный вальс" всё тот же – уцелел и в лихие девяностые и в деловые нулевые. А вот футбол, как и хоккей изменились сильно. Увеличились скорости, крепче стала защита. Зарплаты мастеров по сравнению со средними по стране – выросли в разы. Только вот задачи перед тренером всегда всё те же – победить всех (или почти всех) не вылетая из бюджета. Здесь команда ВВС стояла особняком с большими финансовыми ресурсами и практически безграничной возможностью комплектации. Это была практически модель сборной Союза на базе клуба.

Пришёл в бухгалтерию за зарплатой. Получил за два вида – около 2000 рублей (это после вычета налога 13 %, а 6 % за бездетность до возраста 20 лет не платили и военнослужащие со студентами тоже). Примерно таким был месячный оклад военного лётчика. Простые работники в СССР на предприятиях и в учреждениях получали в среднем от 500 до 1000 рублей. Спортсмены-рекордсмены получали как стахановцы в разы больше средней зарплаты. Но, среди спортсменов ходили слухи, что в сборных страны среди женщин были оттюнингованые мужчины (там одно отрезали, тут другое вставили), которые побеждали женщин в десятках спортивных видов сразу и получали в год под сто тысяч. Например болтали, что Александра Чудина таким образом собрала больше 50 золотых медалей чемпионатов мира, Европы и СССР. Спортивные достижения и рекорды при Сталине хорошо оплачивались. Недаром его называли – лучшим другом физкультурников.

После тренировки у Художников нас с Колобком Абрамян на суджук пригласил. Вечером прихватив баранки и банку варенья идём в гости.

– А может вина молодого? – спрашивает радушный хозяин тряся трёхлитровой банкой.

Вася оживляется, но посмотрев на меня, говорит:

– Нет, в следующий раз.

Попандопуло разливает чай, а Алёша к чаю приносит суджук.

Да это же чурчхела – орехи в загустевшем виноградном соке.

А из чего это сделано? – задаёт вопрос мой сосед Почемучкин.

Минут десять обсуждается гастрономическое разнообразие армянской и украинской кухонь.

Затем постепенно разговор переходит на женщин.

Попандопуло рассказывает:

– Все беды от вина. Вот полгода назад был дома в отпуске. Родня решила меня познакомить с хорошей девушкой. Пришли к ней домой. За стол меня усадили, а сами с её родителями пошли погулять. "Пусть молодые спокойно познакомятся." Спокойно, как же. Приходит Она. Такая вся страшненькая. Я аж онемел. Тогда она, глядя на мой неначатый стакан чая спрашивает: "А может сто грамм". Я киваю. Выпил, думаю, а подруга то ничего, понимает. Разговорились. Я ещё соточку. Смотрю, не такая уж она и страшная. Потом ещё соточку, и танцевать. Обниматься начали. Я для храбрости ещё сто грамм. И в койку. Потом голяком последнюю сотку только допил – сразу родители зашли. Отпираться было глупо. Через неделю свадьбу сыграли. Весной пополнение ждём.

– А я из-за любовницы чуть в лифте не погиб, – хлопая Стёпу по спине говорит Алёша.

– Вот тут поподробнее, – оживился Колобок.

– Дело это в Харькове было. Я прямо с дежурства, не переодеваясь рванул к подруге, чтобы не опоздать. Только мы с Марусей на кровать залезли. Муж её вернулся. Командировку отменили. Хорошо ключ в двери был. Я успел со второго этажа выпрыгнуть, а подруга одежду и ботинки выкинула. Но, почему-то ремня не было. А у меня штаны казённые широкие, спадают. Снял я на улице толстую бельевую верёвку. Два оборота пропустил вокруг себя через шлёвки, а клубок оставшейся верёвки в карман запихнул. Захожу в гостинице в лифт с девушкой, и не заметил, как клубок у лифта выпал. Поехали на последний этаж. меня к двери прижало и колбасит. Штаны трещат, но не рвутся. Девушка не растерялась остановила лифт. Нас потом из отжатого лифта за руки доставали.

Это прям история Толи Кожемякина.

Степан уточняет:

– Ну, а со спасительницей подружился?

– Не успел. Она в Вильнюс улетела вечером.

Тут Колобок вставил свои две копейки:

– У нас во дворе жил директор вагоностроительного завода. Половина Мытищ у него работала.

Врёт и не краснеет. Уметь надо.

Васечка, вдохновлённый вниманием слушателей продолжает:

– У директорского сына был мяч футбольный. Кожаный. Гоняли во дворе в футбол и на дерево мяч запулили. Между веток застрял. Тут это чадо берёт камень с крупное яблоко. Прицеливается, и бросает. А тут папина Эмка из-за угла дома выруливает. И камушек в аккурат в лобовое стекло. Папаша потом мяч проткнул ножом, и на помойку выкинул. Пацаны кожу зашили, камеру заклеили. Всё лето в футбол этим мячом играл с ребятами, пока не в армию не призвали.

– А у меня в армии случай удивительный был, – принимает эстафету Попандопуло, – Мы комкора нашего Карпезо только что похоронили. Тут из штаба армии генерал приехал, говорит откапывайте. Думаю, тронулся мужик, такое в начале войны часто бывало. Откопали. Доктор трубочку свою достал, послушал и как заорёт: "Санитары – носилки". Оказалось, что живого закопали.

– Повезло мужику…

– От тож.

Ночь. Чувствую себя чужаком в этом мире. Внутри меня постоянно идёт борьба. Глаза не могут привыкнуть к картине удручающей бедности. Уши в ужасе от скрипов кроватной сетки и от хрипов местного радио называемых песнями. Тело страдает от лютого холода. Обоняние содрогается от постоянных запахов перегара и махорки. Чтение газет вводит в ступор. В команде я чувствую себя инородным телом, которое терпят потому, что так сказали сверху. И весь этот ужасный ужас стирается когда вспоминаю взгляд одной настырной девушки.

Она вновь улыбается мне сквозь сон. А её губы шепчут: "До завтра."

21 января 1950 года.

Сегодня после утренней тренировки меня попросила задержаться строго одетая немолодая женщина.

– Нина Ильинична Нисс-Гольдманн, художница.

– Юрий Жаров, спортсмен клуба ВВС. -представляюсь я в ответ.

– Понимаете, Юрий, жители дома люди творческие. А дети доставляют беспокойство. Им энергию некуда девать. Конечно решают этот вопрос кто как может. Кружки, секции. Дворец пионеров. Меня попросили раз уж вы по утрам здесь занимаетесь могут ли дети наших работников искусства заниматься с вами?

– Да, пожалуйста. Пусть в 6-00 выходят на пробежку или через полчаса в зале ждут.

Тут в окне я заметил подошедшего к подъезду мужчину. Тот посмотрев по сторонам и наверх, смачно так плюнул куда-то. Затем открыл дверь и увидел нас в фойе.

Женщина кивнула ему и поспешила меня представить:

– Это Юрий Жаров, спортивный тренер.

– Григорий Михайлович, – представился чуть притормозив пожилой дядечка, снимая меховой берет.

– Юрий, Вы видели картину "Побег Керенского"? – спросила меня дама едва лысеватый художник отошёл, – Её даже в школьные учебники поместили… Ну, что ж, Юрий, всего доброго. Я оповещу всех заинтересованных. Ждите завтра утром пополнение…

Выйдя из подъезда, заметил, как на праздничном плакате с лица Сталина стекает жёлто-зелёная сопля.

Днём я, вместо похода ко врачу на стадион "Динамо", отправился в знакомый мне госпиталь. Разулыбавшаяся Пилюлька, выслушав, отвела меня к Борису Моисеевичу. Тот, по традиции поправив галстук, осмотрел меня, и сделал запись в карточке. Потом у выхода я спросил Аню:

– Сходим куда-нибудь. В кино например.

– Конечно, заходи за мной через пару часов. Я у Михаил Петровича отпрошусь и причёску сделаю, – разрумянившись, чуть не подпрыгивая, говорит любительница прокатиться с ветерком…

Глава 5

"Кино в руках советской власти представляет огромную, неоценимую силу. Обладая исключительными возможностями духовного воздействия на массы, кино помогает рабочему классу и его партии воспитывать трудящихся в духе социализма, организовывать массы на борьбу за социализм, подымать их культуру и политическую боеспособность. "

Из приветствия Сталина по случаю 15-летия советского кино.

Ополоснувшись из тазика в ржавой ванне на первом этаже, я прочухал мимо тёти Клавы, самозабвенно певшей вместе с радио "Каким ты был – таким остался". В своей комнате подошёл к окну. Снежинки за стеклом плавно спускались с тёмно-серого неба. За пару минут моих наблюдений за ледяными кристаллами по улице проехали две машины. Старая гремучая на ухабах "Полуторка" и "Победа" с шашечками. Такси наверное к Художникам вызвали.

Невидимый дворник где-то скрёб снег с тротуара. Потемневшие от времени фасады не освежила даже "праздничная" побелка. Снег закрывал землю вокруг домов белым одеялом, а на крыши надел пушистые шапки, которые кое-где уже начали сбрасывать вниз предупреждая прохожих криками: "Поберегись!". Никаких ярких вывесок и реклам. По-сестрински скромные "Булочная" и "Кефирная". Ароматный тёплый хлеб привозили два раза в день с ближайшего хлебозавода. Кефир же разливали в стаканы для употребления на месте или на вынос в свою тару. К югу в сторону Нижней Масловки находились магазины "Продукты" и "Вино-Водка" (почему не Вино-Воды не понятно). Насчёт водки же после долгих дебатов был выработан консенсус: в нашей комнате по праздникам по 100 грамм на рот и хорош.

Отвернувшись от созерцания окрестностей, увидел Колобка, доставшего из кастрюли горячую картошку, которую он как клоун начал ловко перебрасывать из руки в руку. Тот, посмотрев на мои отутюженные брюки, заметил:

– Ты давай поторапливайся. А то билеты разберут…

Я, быстро глянув на свои немецкие Selza KM, понял, что это тот редкий случай когда к васиным словам нужно прислушаться.

Пролетел мимо вахты под звуки утёсовского "Парохода". Начальница дверного проёма наслаждалась поющей тарелкой, но не подпевала. Видимо, тональность не та.

Нарядная Пилюлька ждала у входа в госпиталь.

– Вообще-то это девушка должна опаздывать, – с кокетливой интонацией наезжает она. Машет в сторону метро указывая направление движения. И на ходу продолжает:

– Расписанье сеансов узнал?

Я молча развожу руки в стороны. Она довольно улыбнувшись, берёт меня под руку:

– Я уже всё узнала. В кинотеатр "Москва" на стереофильм "Машина 22–12" мы уже не успеем. Давай в "Художественный". Там "Смелые люди" идут. Ванечка ходил на фильм с друзьями на прошлой неделе. Завтра снова пойдут. Мы на метро до "Арбатской" доедем, а там рядышком.

Пока ехали, я подумал, что за две недели, что здесь нахожусь, стал привыкать к своему окружению. У меня уже не вызывало недоумение, когда стоящий рядом пролетарий начинал рассказывать мне услышанные новости, события у него на работе или в семье. Стало привычным – занимать сразу несколько очередей в разные отделы магазина. Поголовные косички у школьниц не вызывали больше вопросов – просто так после войны боролись со вшами. Вообщем, москвичи во всём своём многообразии становятся для меня такими же привычными, как гул футбольного стадиона из прошлого.

После начала фильма, понял, что гораздо интереснее наблюдать за подругой, чем смотреть на экран. Она переживала массу чувств и эмоций. Смеялась, удивлялась, замирала в предвкушении и даже хлопала вместе со всеми когда главный герой поймал шпиона. Увидев, что я смотрю на неё, застывала на секунду, и толкнув меня локтем, снова вперивалась в экран.

Идём после кино от метро к её дому. Высказав все свои "ахи" по поводу фильма, Анечка говорит, что их сосед-актёр тоже хорошо держится в седле. И начинает показывать, вытянув вперёд руки, как бы она скакала на Буяне. Напрыгавшись, продолжает:

– Его даже на пробах верхом снимали. Вот же у людей жизнь интересная. Спектакли, съёмки. Знакомые режиссеры, актёры. Пётр Петрович. Ну, сосед. Приводил своего товарища, фамилия простая – Иванов, на 9 мая в прошлом году. Хоть день и непраздничный был, а во дворе вечером всё равно столы поставили. Вынесли кто что мог из еды. Выпили за Победу, за Сталина, за Жукова. И тут гость нашего артиста Иванов встал и говорит: "Хочу выпить за артистку погибшую под Сталинградом в сорок втором. Я снимался с ней в фильме до войны. Звали её Гуля Королёва. А сейчас про неё книга вышла. "Четвёртая высота". Я тогда вспомнила, как драпала от немцев, и так стыдно стало.

Тут она повисла у меня на руке, поскользнувшись на накатанной детьми ледяной дорожке. А я, подхватив её под руки, закружил как метатель молота. Она радостно визжала переходя в ультразвук.

Прям, как Витас.

После вечерней пробежки Колобок вновь мучает гитару, а я размышляю о грядущем. Про авиакатастрофу ВВС в 1950 году я где-то слышал или читал.

В годы перестройки много всего вывалили на народ. Газеты, журналы, телевидение – наперегонки пекли статьи и репортажи о нашем ужасном прошлом. В "Совке", как утверждали почти все СМИ, хорошо жилось лишь "совкам" – упоротым коммунякам. А кто такие были не "совки"? Латентные демократы и либералы, сжигающие свои партбилеты в прямом эфире. А так же примкнувшие к ним страдальцы и сидельцы – гомосеки, воры, бандиты, наркоманы. Многие из этих борцов с коммунизмом, наловив рыбки в мутной перестроечной воде, рванут на ПМЖ за бугор. А я "совок". Не такой знаменитый как Сталин, Гагарин или Мальчиш-Кибальчиш, но такой же наверное "упоротый".

22 января 1950 года.

Опаздываю… Опаздываю на тренировку в Тушино. Утром от души так набегался вокруг Художников и в спортзале, что по примеру Колобка прилёг отдохнуть на полчасика. Вот, проспал. Теперь нужно бегом на остановку шестого трамвая, что идёт почти до катка. Интервалы движения большие, и не факт, что мне повезёт. А ведь тётя Клава вчера торжественно-приказным голосом зачитала телефонограмму от Изотова: "Тренировка в 10–00. Не опаздывать.". Как угорелый выскакиваю из общаги. Тут из Городка Художников выезжает такси и, покачиваясь на ухабах, движется в мою сторону. Выбежав на дорогу, расставляю руки в стороны. Из притормозившей "Победы" высовывается голова в фуражке и указывая на потушенный зелёный огонёк тусклым голосом:

– Не видишь? В парк я… – голосом Папанова из "Бриллиантовой руки" объясняет шОфер тупому мне.

– ПлачУ два счётчика, – хлопаю себя по карману.

– Ну, садись, сладкий… Прокачу с ветерком.

Вспомнив про ветерок Колобка и Пилюли, говорю:

– Не надо с ветерком, – и замечаю, как покинувшая пост тётя Клава качает головой и что-то бормочет. Наверное: "Наши люди в булочную на такси не ездят!".

Едва успеваю добежать до катка, как появляется начальство. Впереди идут генерал Сталин, тренер Коротков и записывающий что-то на ходу Изотов, за ними семенит Бобров на коньках и заведующий катка в валенках. Следом в колонне идут два крепких парня с чемоданчиками и клюшками, а замыкает арьергард двое мужчин без клюшек, но с портфелем и с фотоаппаратом.

– Товарищи хоккеисты, – начинает Коротков свою речь, – разрешите представить нападающих третьей тройки. Беляй Бекяшев и Николай Карпов. Они с Виктором Тихоновым будут играть. Наш новый врач (мужчина с портфелем энергично кивает) Олег Маркович Белаковский и журналист "Советского спорта"… (тренер заглядывает в блокнот) Юрий Ваньят. Пофотографирует во время тренировки и на матче. После короткой тренировки – отдых на жд станции Тушино. В теплом пакгаузе есть койки и электроплитка. А сейчас слово предоставляется Василию Иосифовичу Сталину.

Генерал, покачав головой, начал с огорчением:

– Ну, что ты Павел Михайлович, как на митинге… Прошлый матч мы продули.(вздыхает). Пусть соперники порадуются… С этого дня мы будем радоваться. Я верю в своих соколов. Мы сегодня – победим.

И тут Коротков кивает внимательно глядящем на него хоккеистам. Те, троекратно кричат "Ура!".

Ага. Домашняя заготовка.

Сталин, ухмыльнувшись, говорит:

– Ну вот не можете вы без этого… – и, пожав руки Боброву и новичкам уходит к машине.

Сёва рванул на лёд разминаться, а Коротков не без гордости мне:

– Вот за пару дней по Бекяшеву вопрос решили. Тарасов в ЦДКА пробовал сопротивляться, но МЫ… (с паузой) с армейскими всё заранее перетёрли. Отвалили им кой-чего. Тарасов без поддержки быстро сдулся и всё подписал. А ещё и у московского "Динамо" нападающего Володю Ильина забрали. Парню жилплощадь нужна, а у "Динамо" на этот год всё расписано. Их тренер Качалин наверняка к Лаврентию Павловичу побежит жаловаться. А Володя то уже на нашей футбольной базе.

Ни хрена себе поворот… Владимир Ильин же пока блистал из "Динамо" не уходил… Что-то пошло не так.

- Да. Вот ещё. На следующей неделе новый футбольный тренер из Тбилиси приедет. Гайоз Иванович Джеджелава. Брата привезёт в нападение. Так, что не факт, что ты в основу там пробъёшся. Там народу на три состава набирается, если с хоккеистами считать… – и, словно вспомнив что-то важное, кивнул, и потопал к будке.

Бобров подскочил, увидев, что я освободился:

– Ты, что там Кольке за бросок показывал? Он до сих пор аж подпрыгивает…

– Это такой щелчок. Сейчас коньки надену – покажу.

Нашел в куче коньков нужный размер. Раздолбанные, жуть. Ну, да мне не кататься. При выходе на лёд чуть не грохнулся.

– Заточка хреновая, – оправдываюсь, глядя на довольные бесплатным представлением рожи товарищей. И, получив клюшку, рассказываю заранее придуманное:

– Клюшка нужна с загнутым крюком. Ну, да ладно. Этот бросок до войны канадцы придумали. А когда с ЛТЦ играли, я заметил, что они бьют как-то не так. Сильно очень. И запомнил движения. Держим тело прямо, шайба чуть впереди, ноги чуть согнуты. Замахиваемся клюшкой примерно от пояса до плеча. (показываю). При начале щелчка помогаем телом в направлении удара. Крюком сильно бьём не по шайбе, а по льду в десяти сантиметрах перед шайбой (показываю раскрытую ладонь без перчаток). Клюшка превращается в пращу или в рогатку. Доворачиваем шайбу движением плеч и крюком клюшки.

Луплю со всей дури. Но, Пучков начеку. Шайба в новой ловушке.

– Дайка мне, – Бобров начинает щелкать. И Коля взмолился:

– Ну, ты хоть подальше отойди. Я не успеваю руку поднять.

Довольный Сёва мне:

– Молодец, Ха… то есть Юрий. (и громко) Так, все отрабатываем щелчок…

Колобок напросился со мной на хоккей. У футболистов, как и у большинства советских людей нынче праздник. Государственный. День "Кровавого воскресенья". Поэтому, скучающий Васечка так рад наметившемуся культпоходу. Я (уже одетый) ему говорю, указав на его мятые брюки:

– Я тебе один умный вещь скажу, только ты не обижайся.

– Понял, не дурак…

И побежал гладить брюки на первый этаж. Я же не стал раздеваться, а решил подождать у крыльца, благо было не очень холодно. Выхожу, авиаторы курят (тётя Клава сказала "Кинштейн" приказал дымить на улице). Байки травят про то, про это…

– А я вот после войны на юге Польши на аэродроме служил. Городок то чехи потом у поляков себе вернули. А вы, что не знали? Поляки то вместе с Гитлером Чехословакию дербанили перед войной. Но, я не об этом… В администрации города один отвечал за снабжение нас всякой всячиной чего мы просили заявкой. А заявки то я составлял. Тут мужик этот пропадает. Нет нигде. – лётчик покачал головой, улыбнулся, и продолжил:

– Задержали его за то, что перед войной был одним из организаторов переселения евреев в Африку.

– Да ты брось. Это ж фашисты так с евреями…

– Поляки тоже хорошИ. - рассказчик закуривает новую папиросу и добавляет:

– А мужик-то поляк в суде стал петь, что он мол так евреев от немцев спасал. Провидец хренов…

Отсмеявшись, эстафету принял усатый механик в чёрном засаленном комбезе:

– Фильм "Повесть о настоящем человеке" смотрели? Так, вот. Я в сорок четвёртом в 304-ой авиадивизии служил. Лично видел, как комдив Грисенко на протезе летал и тоже фрицев жёг…

– А у нас во втором гвардейском авиаполку ВМФ в Ваенге…

– Это тот полк, где Сафонов на "ишаке" "мессеры" валил?

– Да. – рассказчик пуляет окурок в "дежурное" ведро, и продолжает:

– Ну, так в полку летал летчик Захар Сорокин. Тот без обеих ступней столько "гансов" завалил, что ему не только Героя, ему английский орден дали…

Оглянувшись, вижу как Пилюля собирается прыгнуть и повиснуть на мне. Шутки у неё такие незамысловатые. Отпрыгнуть что ли в сторону чтобы на ведро спикировала? Не, местные не оценят…

Стоически переношу напрыг Весёлой Крошки под улыбки ещё минуту хмурых авиаторов.

На матч мы пошли втроём. Из Колобка сыпались шутки типа: "Такой приятный молодой человек. И вдруг, нате вам – футболист!", "Самоходку танк любил в лес гулять её водил. От такого рОмана вся роща переломана"…

Народу было прилично. Не как на футболе когда все трибуны битком, но всё же. Игра прошла очень живо. Наши нападающие, имея лишнюю смену для отдыха, носились как заводные. Ленинградцы пробовали отбиваться на контратаках, но быстро наелись, и к концу матча еле ползали. Пучков стоял, как стена. Даже третья тройка имея мало игрового времени и то отметилась. Бекяшев парочку загнал. Итого 8:0. Все довольны.

– А давайте пешком пойдём, – увидев переполненный троллейбус сказала Аня, – А то там прижимаются…

Вася тут же обнял мою свободную руку и стал трястись как эпилептик…

– Нет. Не так, – заметила Пилюлька отсмеявшись, – эти гады за грудь и за задницу хватают. Я осенью одному дала коленом между ног… Промахнулась. Неделю потом с фингалом ходила…

Дальнейшее передвижение проходило под трескотню двух мастеров разговорного жанра:

– А у меня подруга тоже медсестра на Арбате в лечебнице" Медпиявка" работает… Ну, чего вы ржоте? Правда. Так и называется…

– Девушка в отделе кадров при приёме на работу говорит: "Вы так интересуетесь моим дедушкой, как будто хотите принять на работу его, а не меня.

– Говорят, когда чего-то слишком много, то это перестают ценить. Счастья же не бывает слишком много?

– Наше знакомство началось необычным образом. Я помогала зашивать его лоб. А утром снова увидела, и поняла, что – пропала.

– У фронтовика спрашивают при приёме на работу: "У Вас есть родственники за границей?" – "Два сына в Берлине".

– А в наш дом в этом году газ проведут. Маме письмо принесли, чтобы газовую плиту и колонку для горячей воды купили. Вот теперь деньги откладываем.

– А в Калинине директор продмага говорил мне, что певица Лидия Русланова в Москве повесилась. Врал, сволочь. Она в сибирских лагерях концерты даёт. Ей десять лет дали.

– А мне в прошлом году брат, прочитав газету, говорит: "Голодного похоронили". А я ему: "Все голодными помирают.". А он: "Не. Поэта Михаила Голодного… Ну. "Песня о Щорсе". "Шёл отряд по берегу…

И тут Колобок подхватил: "шёл издалека. Шёл под красным знаменем командир полка…". И они в два звонких голоса пели, не стыдясь взглядов прохожих. Во втором куплете даже я подпевать начал…

Окончательно задубев, я предложил зайти в павильон, типа кафэшки, думал чайку попьём. Щаз. Там, эти двое безденежных раскрутили меня на портвейн "777" за 66 рублей 80 копеек. Для сугрева оказалось самое то.

Тут Пилюля неосторожно заявила, что училась танцевать модные танцы по ночам на дежурстве. Слушая, так и неувиденный мной приёмник.

Так этож Голоса заграничные. Этот как его Сева Новгородцев. Хотя, нет Сева будет после… Если будет.

Вообщем, я на неё так орал, так орал, что Васечка даже в морду мне дать хотел. Но, Пилюля, отталкивала его и всё твердила: "Да поняла я, поняла".

Когда немного успокоился, отдал ей тексты двух песен с аккордами. Раз десять сказала: "Спасибо, Юрочка." А Васечке велела вечером готовиться к репетиции. Вот блин поющие Штепсель и Тарапунька…

Этот Маэстро до двенадцати тренькал новые мелодии. Не хочет завтра в грязь лицом ударить перед Пилюлькой. А я сочинял петицию новому тренеру по футбольным схемам. И мои слова складно ложились на колобковы аккорды.

23 января 1950 года.

Утром мне спортивные представители "серебряной молодёжи", явившиеся на пробежку, сообщили, что нашей команде (Какой команде?) бросили вызов "нижнемасловские". Они с примкнувшими к ним футболистами "Комбината Правды" собирались разобраться с нами в следующие выходные. Цена вопроса – сто рублей. А если мы откажемся – будем навечно "Ссыкунами".

Мне эти разводы на "слабо" были глубоко параллельны, но народ возбудился. Ара кричал, что вызывальщик – «бози тха»(сын собаки – страшное среди армян ругательство).

"Та цэж "вылупок" и "шахрай" " – вставил Попандопуло про иноуличника, – "Щоб ти сказився, лярва!".

И смачно плюнул в южную сторону.

Пнул от души армейский сидор с хоккейной формой и сижу, злюсь. И на этих дуболомов-"верхнемасловцев", сочинивших "нижним" письмо покруче запорожцев султану. И на тётю Клаву, что опять озадачила просьбой телефона прийти мне на тренировку с формой и амуницией (а как звать то я его и не успела спросить..). Тут к гадалке не ходи – либо в ворота, либо на выход. Тут ещё этот Колобок неосторожно плитку на пол свалил. Спираль новую вон крутит и пыхтит как слон, зараза. И всё ноет про тренировку у Художников в пять. А у меня судьба на волоске. Чуть лопухнусь, и всё – финита ля комедия. Хочется послать его лесом, но сдерживаюсь, и говорю:

– Харе ныть. У меня тренировка не известно во сколько закончиться. А потом ещё на танцы в ЦДКА шлёпать. А ты тут мозг мне компостируешь.

Вася, встрепенулся:

– Как это… компостируешь?

Блин, чёрт ушастый.

– Представь себе что ты своими словами как вилкой протыкаешь мне череп… Как думаешь, хорошо мне?

– Нет, – соглашается начинающий электрик, но не сдаётся, – А кого на ворота ставить? Может, Попандопуло? У него кулачище с мою голову. А?

– Тебя капитаном выбрали – ты и ставь… Аривидэрчи, бэби.

– Чаво?

Сажусь в трамвай на площади Марины Расковой. На задней площадке располагаюсь на свободном месте. Рюкзак за спиной, баул в ногах, клюшка в руке. Подпрыгиваю вместе со всеми на стыках, гремя амуницией. Тут где-то в середине пути заваливают четверо парней и, шуганув с площадки стайку школьников, рассаживаются рядом. Развалившись на сидение один начал травить свою грязную историю про цыпочек, которых затащили в подвал пересыпая свою речь матерными словами и феней. Тут рассказчик замолкает, и посмотрев на меня:

– А ты чем недоволен, щусёнок? Что, вылупился? Гапон, (кивает одному из своих) пройди на шухер.

Один из уголовников встаёт у двери, кондукторша пятится в глубь салона.

– Баки снимай, – показывает разговорчивый на мои часы, – это для начала.

И, щелкнув лезвием, проводит ножом у меня перед лицом.

– Ссышь, фраер? Выйдешь с нами на следующей остановке. Или я тебя прямо здесь попишу.

Вдыхаю, готовясь выпрыгнуть.

Огрею Гапона клюшкой, от ножа баулом заслонюсь. Лишь бы в двери не застрять.

Но, трамвай останавливается недоехав до остановки. В переднюю дверь входит, заснеженный военный патруль. Кондукторша тут же что-то говорит военным, показывая в нашу сторону.

– Повезло тебе, фраерок. Гапон открой дверь… Амба, уходим…

Старший из военных быстро просчитывает ситуацию и ловко достаёт пистолет. Братва вылетает из трамвая. В закрывающуюся дверь вижу, как бандит, глядя на меня проводит большим пальцем по горлу…

Оказывается, Сталин вчера снова в ЦДКА ездил. За вратарём Григорием Мкртычаном. Но, что-то в этот раз не срослось. До конца сезона Мкртычан – в ЦДКА. Сталин наорал на Короткова, а тот, чтобы прикрыть филейную часть, распорядился мне тренироваться индивидуально. Если что, то тренер в шоколаде.

Зато я – в мыле. Нарезал круги вокруг коробки пока команда отрабатывала то броски, то щелчки(второго вратаря для двухсторонки из молодёжки взяли), то большинство, то меньшинство. Я за полтора часа три кружки чая с Ферапонтычем выдул. Начальник катка теперь как диск-жокей рулит звуком. То убавит, когда команда тренируется, то прибавит для Пучкова(а теперь и для меня).

Напрыгался и наездился с Колей до одури. Помог Ферапонтычу всё из будки отнести на склад под охрану сторожа. "Три раза в прошлом году нас грабили. Четвёртый – я не переживу," – сокрушался начальник.

Ноги еле идут. На танцполе меня ждал облом. Посмотрев на мои корявые движения, мне посоветовали начать с "нуля по новой" через пять недель – 27 февраля. "Ведь у этой группы осталось четыре занятия, вы же половину пропустили".

В здешнем времени с собой нужно всегда носить сетку-авоську или сумку брезентовую на случай если в госторговле что-то "выкинут". Тоже самое конечно и без очереди можно купить в коммерческих, но раза в два-три дороже… А мне нормальная одежда нужна, а не это недоразумение…

Я купил батон белого, сто грамм сливочного масла, так как предыдущий кусок повешенный в авоське за окном был исклёван и изгажен голодными птичками. А ещё прикупил на десятку двести грамм зёрен кофе. Видел у Ары кофемолку-мельницу. Так, что завтра – кайфуем…

Комендантша смотрит грустными глазами и молчит…

Что? Опять???

Поднимает взгляд на стенгазету, словно пытается что-то прочитать. Вздыхает, и говорит:

– Прибежала значит вечером. И тарахтит: "Как здоровье? Что в газетах пишут? А я Вам лекарства принесла от головы". Я у неё пиримидон просила надысь. И вся такая весёлая наверх ускакала. А тебя то нету. Тут минут через пять как гончая по первому этажу пронеслась. Двери открывает и звонко так говорит: "Вы приглашаетесь на чемпионат общежития по танцам. Начало через десять минут наверху в коридоре. Приз каждому дотанцевавшему участнику – танец со мной…"

Тётя Клава делает изумлённые глаза, и продолжает:

– И, эти дурни побросали все дела. Наверх полезли, кто смотреть, а кто и плясать… Я сижу, слышу вальс заиграл. На лестнице те что смотрят зафыркали как кони. Думаю, надо глянуть. Поднимаюсь, а тут Колобок уже танго поставил. Все вертятся, сапогами стучат. А твоя то бегает, показывает как изгибаться надо и с улыбкой прикрикивает на них как учительница: "Мальчики, не прижиматься!".

Тут, показывавшая как нужно изгибаться комендантша села, и мне на стул глазами указала. Садись, мол, милок послушай, а сама глотнув остывшего чая, продолжила:

– Оборачиваюсь я значится и каменею, батюшки, начальство моё прибыло. Стенгазету смотрят… Николай Петрович что-то говорит, а Светка-бухгалтерша пишет в тетрадке на задранной коленке… Светка эта… (и прочитав на моём лице полную неосведомлённость об этой представительнице как принято считать прекрасной половины человечества, поясняет). Ну, ты что Светку не знаешь? Да вот такая (рисует перед своей грудью очертания двух нехилых арбузов). Она, как в прошлом году Николая Петрович увидела, прозвище ему научное придумала… "Кинштейн". Так говорит страшилу в заграничных сказках называют. А начальник наш и правда страшный, как чёрт. (быстро крестится). Вместо носа – пяточёк поросячий. (трогает свой нос). Бровей нету. И шрам малиновый ото рта почти до уха. Он говорят в июле сорок первого на горящем самолёте к себе на аэродром сел. Абрамян сказал, фонарь наверное заклинило. Ну, так вот…

Тётя Клава, принимая мой интерес за чистую монету, расправив плечи, продолжает:

– Они журнал посещений и стенгазету пришли проверить. А тут такое безобразие… Николай Петрович в прошлом годе пришёл в начальники. У нас тут были эти… как то чудно он ругается. Содом с Гоморой… Пьянки, драки, шалавы гулящие. Я порой позвоню в милицию, доложу, а сама с племянником в комнате прячусь пока участковый не придёт… Так вот было. Начальник наш в милицию, а там кукиш… Людей говорят нету для облавы. Так Николай Петрович к Василию Иосифовичу пошёл…

Тут я прервал эту первую часть "Марлезонского балета" и выставив "стопом" ладонь спрашиваю:

– Про облаву в следующий раз. У нас то что случилось?

– Рассказываю по порядку. Я, как увидела, что они наверх поднимаются, кричу твоему соседу энергическим голосом: "Прекратить. Прекратить вот это всё". А тот смотрит как спросонья, головой только крутит, как гусь. А тут уж начальник поднялся и гаркнул: "Что здесь происходит?" Музыка враз затихла. Всё затихло. Только слышно, как каблучки цокают. Она ж туфли у Попандопуло чинила. Вот надела на пробу. Процокала прям к начальнику. Улыбается, как конфету съела и говорит:

– Коллектив военного госпиталя уполномочил меня, Афанасьеву Анну, подготовить совместный танцевальный номер с нашими лётчиками. Вот выбираем нужный танец, пробуем.

А Николай Петрович наш лишь с подчинёнными и с бандюгами строгий. Девок у него видать давно не было – вот он и оробел. А твоя-то прям убила его в сердце. Говорит:

– А давайте, товарищ капитан, покажем этим танцевальным "двоечникам" как нужно танцевать вальс.

Поворачивается к Колобку и делает тому "страшные глаза". Тот, как очумелый, меняет пластинку. Николай Петрович то наш здесь очнулся и дал петуха начав отнекиваться, мол давно не танцевал… Но, эта тут подходит близко-близко. Глазами в глаза упирается, улыбается и просит: "Не откажите девушке". И так на него смотрит словно он не страшный как чёрт, а красавец писанный… Тут с начальником случилось что-то. Улыбнулся. Сроду не улыбался сгоревшими своими губами. И руку с ладонью ей подаёт. Вальс они хорошо танцевали. Твоя то плясать горазда. Соседи ваши сказывали, что Колобок чуть в штаны не навалил от ваших танцев… А начальник после никого ругать не стал. Но, перед выходом спросил Светку, пойдет ли с ним на танцы. И та смотрит на него в глаза так же как твоя озорница, улыбается как дура и говорит: "Конечно, пойду".

Колобок замолк промямлив:

– Я только сказал, что ты на танцы пошёл… (опускает голову) А она побелела вся, и говорит: "Танцы? Я сейчас устрою ему танцы!!!"

И, не услышав моей ругани, поспешил соскочить со скользкой темы:

– А завтра в клубе собрание. Тебе тоже быть. С новым тренером знакомиться будем. И, ещё новость Коршунов в московское "Динамо" ушёл. Наш лучший бомбардир. Говорят, что с тренером поцапался.

Как это ушёл. Я же помню точно в 1950 году Коршунов в футбол за ВВС играл. Приезжал в Ленинград и громил наши "Зенит" и "Динамо". А теперь что? Если такая хрень и дальше будет, то может и СССР не развалиться? Хотя, чего это я… Это только в сказках по-щучьему велению, по-моему хотению… А в жизни действует ельцинский закон сдержек и противовесов, который не даёт ничего менять…

Сон. Сниться мне, что я на катке. На мне чёрные брюки и расшитая красная рубаха. Оглядываюсь, а зрителей-то полный стадион. И тут вдруг появляется девушка в красном платье. Худенькая, стройненькая. Подъезжает и голосом Пилюли говорит: "Ну, что покажем им!" И тянет меня на центр катка. Люди нам хлопают, как в театре. А мы остановились друг напротив друга, и ждём. Тут пикнуло что-то, и раздалась мелодия "Смуглянки". Мы покатили по льду под музыку. Я понимал её наверх над собой, и кружился держа её одной рукой. Потом мы с нею синхронно прыгали, выписывали пируэты, а певец всем пел про молдаванку. Тут я беру её протянутую как для "вальса" руку, и присев, хватаю девушку за талию, пращой выбрасываю её вверх. Она там крутится вокруг себя, прижав руки. И не падает, приземлившись, а ставит руки на талию, словно собралась "Комаринскую" станцевать. Докатываем под бешенные аплодисменты.[7]

24 января 1950 года.

Утром во время пробежки один из парней, родившихся с серебряной ложкой во рту, провёл перед нами тёмными экскурсию в мир высокого и светлого. Рассказал, что этот храм советского искусства предложил построить Горький. Что сначала построили дом номер девять, а потом дом номер один. Узнали мы также, что папа этого разговорчивого – директор института истории искусства. Все трофеи из музеев Германии шли вагонами в этот институт…

– А не хило ты устроился, – позавидовал Колобок, – сам поди тож при папе начальником?

– Нет. Я математикой занимаюсь. – как-то снисходительно, словно детсадовцу, ответил высокий крепыш, – А сестра – биохимик. Так, что мы и сами кое-что умеем…

– Ну, это мы сейчас проверим, – подвёл итог дискуссии о яблоке и яблоне раскрасневшийся Попандопуло, открывая дверь в спортзал…

После написания "письма запорожцев" нижнемасловцам в "команду", как стал называть эту кучку Колобок, записалось ещё пятеро: четыре "художника" и один "лётчик". Приходили на прошлое занятие две девушки, уговаривали нашего "капитана" зачислить их в команду. Я стрельнул глазами, и друг мой твёрдо поначалу отказал, а затем под "ну, пожалуйста", "мы не подведём, Василий Иванович", этот недоделанный Чапаев разрешил им бегать с нами по утрам. Теперь вот все наши любители матерных связок и гипербол стали держать язык за зубами, а всю пробежку слушать девичий стрёкот, "высокие" вставки "художников" и культурные (как им казалось) анекдоты "лётчиков.

Перед поездкой на футбольную базу ВВС прилёг на полчасика, предварительно заведя будильник. Приснилась какая-то фантастическая хрень, что я пилот космофлота и моя подруга тоже пилот. Мы ведём бои где-то в галактике. Танцуем в баре. Целуемся под душем. Снова летим в бой. И вдруг её космоистребитель взрывается…[8]

Звенит будильник. Пора на встречу с тренером…

Глава 6

"Готовый к отправленью, стоит электровоз

Пойдёт "Владимир Ленин" в края снегов и гроз.

Со станцией расстаться его сигнал зовёт,

И ручка реостата повёрнута… Вперёд!…

Сады, поля, перроны, Земли круговорот…

Навстречу свет зелёный: Свободен путь! Вперёд!

Летит дорога круто в распахнутый маршрут -

Один из тех маршрутов, что в коммунизм ведут.

Марк Лисянский, журнал "Огонёк", 1950, № 1.

Помню, в той жизни в журнале "Крокодил" видел карикатуру начальника орущего в телефонную трубку. Верх трубки замотан платком, чтобы не слышать ответов.

Да, так бывает. И я порой продавливая "своё", не слушал никаких предложений и советов.

Собрание прошло быстро. Огласили график тренировок. Представили новичков. Меня тоже новичком представили. Народ загалдел. Тут тренер Гайоз Иванович как хлопнет портфелем по столу, аж пробка из графина выскочила. Сурово на кого-то посмотрел и сказал:

– Тут Коршунов изображал из сэбя… (повертел поднятой ладонью перед собой). Эсли нэпонятна… захади дарагой… но… помни… в каманде всё будэт как скажэт трэнэр.

Изотов встал после кивка Джеджелавы:

– Собрание закончено. Для личной беседы остаться хоккеистам Архипову, Шувалову, Жарову. Остальные свободны.

Архипова быстро отпустили. Шувалова полчаса держали. Тот вышел, вытер пот со лба, сказал:

– Одёжа не та. Привыкли поцы в своих гдетотамах форсить… Не ссы, Юрок, на понт берут, как менты. Я то знаю.

Надел кепку, и зашагал на склад за формой. Моя очередь…

Захожу. Сидят трое. Невысокий "Трэнэр" в центре, справа его "длинный" брат Спартак, слева Изотов с кучей папок. Гайоз Иванович, снимая галстук, улыбаясь говорит кивнув на картонную папку пред собой:

– Эщё одын бомбардыр… Тот пятьдэсят сэм, а ты пятьдэсят шэст… Брат, (обращаясь к Спартаку) ты во дворэ сколько забыл? Обогнал их (кивает на меня) или нэт?

Отсмеявшись продолжает:

– Класс "Бэ" нэ показатэль…

Брат Спартак добавляет почти без акцента:

– Гайоз когда в юности за Поти играл украинцев всю команду обводил, останавливал мяч на ленточке, становился перед мячом "козликом" и лбом в ворота закатывал.

Тренер кивает, улыбаясь. И ласково так говорит:

– Покажешь сэбя на трэнировках – будэш играт. Нэ покажэш – в Калынын поэдэш там такиэ бомбардыры нужны… Сказат что-то хочэш?

Кладу тетрадь со своими предложениями на стол. Прокашлявшись, начинаю:

– Здесь мои предложения по изменению тренировочного режима. Тренировки по-новому помогут повысить многие показатели. Прежде всего скорость и выносливость. Новая игровая схема сделает оборону крепче без ущерба нападению. Есть также предложения по привлечению новых перспективных игроков…

Тренер молча поморщившись посмотрел на брата. Тот встал, подошёл, полистал чуток тетрадь и с огорчением в голосе:

– Дорогой. Мы тебя уважаем. Но, и ты уважай тренера. Поиграй в команде мастеров (крутит ладонью в воздухе) лет пять-шесть. Отучись в школе тренеров. Потренеруй заводскую команду хоть пару лет. Тогда вот приходи со своей тетрадкой. А пока спрячь её и никому не показывай. А то другие подумают, что ты заболел (стучит пальцем по виску)… Хотя, у тебя же справка есть. Помашешь и отстанут. Ещё вопросы есть? Ну, иди получай форму…

В молодости, научившись переставлять шахматные фигуры, победил пару раз брата Олега, и вышел с шахматами во двор. Поставил доску на стол, расставил фигуры, жду жертву. Олег с приятелями рядом в карты собрались играть. Тут пробегавшая черноволосая девочка с косичками, увидев шахматы:

– Можно с Вами сыграть?

Я довольный в предвкушении победы:

– Давай, малышка.

Она сделала четыре хода. Четыре, блин, хода. А потом сказала:

– Это – детский мат. Мне в шахматной секции показывали…

Олег, глядя вслед уходящей девочке:

– Это Ирка Левитина из соседнего двора. Она и в карты всех обыгрывает…

Сижу на ящике у склада. Обтекаю.

Что за херня происходит в нашем мире? Почему многие наши планы и мечты Жизнь перемалывает как абрамянская кофемолка?

Только что подходил Изотов. Сказал, что с вопросом о хоккейных доспехах возникли трудности. Нас – ВВС, не особо любят. Поэтому динамовский спортгенерал Аполлонов дал команду топить все наши начинания. Заседание завтра в 15–00. Сталин уехал в Куйбышев к другу-лётчику на какой-то юношеский хоккейный турнир. Коротков слаб в одиночку переть на "Динамо". Помочь некому. Нужно решать, что делать…

Сейчас я как говно в проруби: вот я – хоккеист, вот – футболист, вот – помощник тренера, вот – певец ртом, вот – танцор диско, вот – герой-любовник.

Такие метания уводят от главной цели – пробиться наверх чтобы спасать. Для этого нужна концентрация, уход из-под чужого влияния или из под каблука. Я видел как десятки талантливых спортсменов в той жизни так и не вышли на свой уровень. Кто-то поймал звезду слишком рано, кто-то проиграл в борьбе с зелёным змеем, кто-то утонул в разбившейся семейной лодке.

Ведь родившийся ручей тоже мечтает пробить путь к Океану, наполняя водой низины, и прорезая дорогу между холмов. Но, когда на пути возникает Эверест можно до бесконечности биться в него, испаряясь на опавшем щебне. А можно через болота и овраги найти свой путь к Океану.

Пришёл в общагу. Колобок пошёл стирать вещи и белье, заквашенные с утра в баке. На полу у кровати валялась раскрытая тетрадь. Поднимаю. О, Васечка то – пиит…

Я люблю родной домик старый,

И люблю смотреть я на звёзды.

Все смеются над этой забавой,

Но, я знаю, что это серьёзно.

Я хочу полететь к звёздам,

Подружиться с другими мирами

В детстве всё великое просто.

Ведь вы в детстве мечтали сами.

Верю я, что взлечу к звёздам,

Если веришь, то всё случится.

И, поверьте, что это серьёзно.

Я во сне летаю, как птица.

Ну прям из серии – "Если птице отрезать руки…"

Меня в прошлой жизни всегда удивляла ранимость начинающих "звёзд" к критике. Хоть в спорте, хоть в поэзии. В большую литературу, мне кажется, без таланта пробиться трудно. Это у "голосистых" певиц после перестройки попёрло… В том моём времени деньги решают всё. Ну, почти всё. Накрутка рейтинга, раскрутка в СМИ и т. д, и т. п… Как говаривал один продюсер раскрутить в звёзды можно любые "поющие трусы". Даже "страшные" можно оттюнинговать пластикой…

Вот и Вася на мои слова о бесполезности таких увлечений, обиделся. Сказал, что я чокнулся на футболе. Что в жизни много всего интересного… Ага, интересного много. Пока всё посмотришь, всё попробуешь, глядь – и жизнь прошла… Ну, да ладно. Каждый сам кузнец своего несчастья.

Нечего сопли вместе с этим дутиком жевать. Дело нужно делать. Спускаюсь на вахту. Тётя Клава самозабвенно дотягивает вместе с радио "Утомлённое солнце". Увидев меня, набирающего номер, делает потише и говорит:

– Ты бы видел как эти тюфяки пытались танго танцевать… – заводит свою шарманку разговорчивая охранница телефона.

Я прижимаю выставленный указательный палец к губам. С удовольствием замечаю синхронизацию прекращения потока информации в одно ухо и начало приёма информации в другое. Прошу передать Изотову, что буду через полчаса. И, прибавив громкость в тарелке, запел припев вместе с Орловой:

– Нам нет преград ни в море ни на суше, нам не страшны, ни льды, ни облака…

Дожал таки старлея. Пошёл выправлять мне бумагу про работу в подполье. А то заладил:

– Не могу до распоряжения Василия Иосифовича.

А я ему в красках расписал, что генерал с ним сделает, если динамовские нас на собрании победят. И в какой дыре он, Коленька, окажется. Название "Мухосранск" его окончательно добило. Вот, принёс справочку. Всё как положено, задним числом. Приказы, Постановление о награждении, шифровки с переданной мной из Риги информацией.

– Молоток, – хвалю Изотова его же словами, – завтра на собрании у Гранаткина может пригодиться…

Пока ждал справочку, набросал тезисы к завтрашнему выступлению. Важно, чтобы народ проникся. Потому как утопить какую-нибудь муть по указке генерала МВД – это одно, а похерить хорошее начинание у набирающего популярность вида спорта – это другое. Про месть Василия Сталина я и вовсе молчу. За вставленные палки в телегу Сталина можно не только тёплое место, но и партбилет потерять…Да и кулаки у генерала тяжёлые… У Васи Красного везде друзей полно, которые ему в рот смотрят. Вот ему и пятьсот финских домиков подогнали для семей лётчиков, и офицеров в десятые классы вечерних школ зачислили, чтоб умней стали по приказу Сталина. И под спортивный центр с гостиницей на Ленинградке фонды выбили. Только вот когда он в беду в пятьдесят третьем попадёт друзей этих рядом не будет. Одна только последняя жена Василия Сталина – спортсменка Капитолина Васильева не отвернётся, несмотря на васины загулы, запои, побои. Наши русские женщины могут многое простить любимому. Даже бывшему.

Пока на остановке стоял, вспомнил, как младший брат Олег переживал из-за первого выступления. Он в школе на вечере хотел магомаевский "Лучший город Земли" спеть под гитару. Но, его завернули, типа все под эту мелодию дёргаться начинают. И предложили ему исполнить запасной вариант – "Черноглазую казачку". Мстя моего брата была страшной. Он ничего не изменил в словах (хотя я предлагал заменить черноглазую на черножопую). Только в исполнение добавил один штрих. Вот сядьте перед зеркалом. Сели? Попробуйте петь любую быструю песню поднимая и опуская брови. Вот то-то и оно… На втором куплете все лежали, а брата моего трудовик за шкирку за кулисы утащил. Такой вот дебют…

– А где бабуля? – спрашиваю, не задумываясь, входя в общежитие.

– Я за неё – правильно отвечает паренёк, – Гриша.

– Юрий, – протягиваю и жму руку, – А Клавдия Петровна… чем занята?

– В её честь концерт дают, ей пятьдесят сегодня. Начальник целую сумку продуктов подарил. Даже шоколад. И ещё это – грамоту. – парень достаёт из стола бумагу с красным знаменем.

Наверху заиграла нестройная музыка и вроде бы Вася затянул: "По долинам и по взгорьям шла дивизия вперёд…". И тут хор подхватил с гиканьем и присвистом. Плохое пение компенсировалось громкостью и дикой энергетикой… В конце все просто восторженно орали не слушая музыку. Я поднялся и вошел в полутёмный коридор. На импровизированной сцене из двух сдвинутых столов сидели на табуретках Колобок с гитарой и Федот-гармонист с первого этажа. Я подошел ближе. Между двух керосинок в первом и единственном ряду сидели Николай Петрович "Кинштейн" при орденах и тётя Клава нарядная при медали. Сзади них стояла Света-бухгалтерша, на выдающиеся формы которой с восхищением посматривали авиаторы. На табуретку перед сценой забралась Аня, и увидев меня заулыбалась. Затем сделала серьёзное лицо и дикторским голосом произнесла:

– По желанию геройской партизанки Клавдии Петровны Замятиной прозвучит песня "Дан приказ ему на запад". Тётя Клава, выходите вот сюда. Нет, на стул не надо. Вы начинайте, а музыканты подыграют… Дан приказ ему на запад.

– А сейчас, – торжественно говорит ведущая концерта, после аплодисментов, – в честь Клавдии Петровны споёт Николай Петрович Игнатьев. Герой Советского Союза, Сбил двадцать два лично, одиннадцать в группе.(лётчики уважительно загудели). Красоту свою Николай Петрович потерял в июле сорок первого когда тараном сбил вражеский бомбардировщик. Сам чудом выжил и вернулся в строй. Сейчас прозвучит песня "По военной дороге". На скрипке маэстро из городка Художников Самуил Абрамович Кац… Попандопуло отстукивает ритм. Похлопаем, товарищи.

После аплодисментов началась песня Конармейская По военной дороге, шел в борьбе и тревоге.[9]

– А теперь ещё одна песня, – весело перекрикивает всех организатор действа, и сжав ладони в кулаки, звонко кричит, – Давайте, мальчики!

И, тот же состав мальчиков, даёт. Эх, тачанка ростовчанка, наша гордость и краса…

Наши музыканты играют во всю мощь. Маэстро с яростной улыбкой пилит скрипку. Авиаторы прыгают положив руки на плечи друг другу. В центре круга подпрыгивая носится Пилюля делая рожи лётчикам и получая тоже самое в ответ… Наш рёв слышен, наверное, в Городке Художников…

Да, Любэ со своим "Батькой Махно" – отдыхают. Это просто какой-то революционный шабаш.

Музыка затихает. Народ взмыленный, но довольный расползается по стеночкам.

– А сейчас Клавдия Петровна вместе с Фёдором исполнят известную Песню о Щорсе – анонсирует предводительница местных Неуловимых.

Пели дружно. Давно я так не пел. Просто растворяешься в незамысловатых мелодии и тексте.

Тут Пилюля влезла на стол к музыкантам и объявила сама себя:

– В честь нашей дорогой тёти Клавы я исполню старинную русскую песню Калинка.

С присвистом, притопами и прихлопами вся братия снова пустилась в пляс. Потом пили чай и слушали лётные байки. Как-то незаметно приехала дежурка. Забрала смену и по уже доброй традиции Пилюльку. Из кузова в ночной тишине по району раздавался звонкий девичий голос, исполняющий на бис песню про ягоду…

Лежу. Смотрю на игру потолочных теней, рисуемых заоконной метелью. В детстве я начал выписывать в тетрадь интересные фразы из книг. Мне казалось, что вставив в разговор что-то очень заумное, я прослыву необычным и образованным. Уже будучи преподавателем, я нашёл эту тетрадь и с умилением читал эту заумь. Некоторые книжные посылы, как и фразы из культовых советских фильмов, врезались в память. Вот, например, булгаковское "И вообще не бывает так, чтобы все стало, как было". Придумать такое можно либо обкурившись, либо упившись вусмерть. Так мне раньше казалось. А сейчас думаю, что многие писатели – это те же попаданцы. В свой придуманный мир. Где и небо голубее, и девушки красивее, и злодеи злее… И каждая новая страница меняет текст на предыдущих. Оставляя в книге след, как круги на воде от брошенного в реку камня…

25 января 1950 года.

После утренней пробежки и тренировки Колобок объявил:

– А сейчас будем выбирать название команды. Прошу предлагать новые названия. По которым бы сразу было понятно, что речь идёт о нас.

Тут начались прения.

– Я предлагаю "Асы Сталина". Мы же лётчики. И такого названия нет ни у кого.

– Мы же художники. Я предлагаю назвать команду "ПикАссо". Сразу образованные люди поймут кто мы.

– И это… Сталина не нужно в название. Если проиграем… Сталин же не проигрывает.

Раздался гул одобрительных голосов. Но, тут девушка Люба, постоянно стреляющая глазами в сторону Колобка заметила:

– А нам на занятии профессор сказал, что Пикассо – буржуазный формалист. Для него форма важнее содержания.

Директорский сын покачал головой и ответил:

– Да одна его антивоенная "Герника" призвала на борьбу с фашизмом десятки тысяч людей.

– А как же мы – лётчики? – спросил Абрамян.

– Давайте и вашим, и нашим, – предложил консенсус вошедший в роль капитан, – Пусть будет "Асы ПикАссо". Есть возражения? Тогда всё. Вечером тренировка.

Художники начали растекаться по шестиэтажному зданию, а мы потрусили в общагу. Сегодня будет кофе с гвоздикой, корицей и перцем. Ара пряности подогнал. У него друг родственника на рынке держит лавку пряностей. Как увидят друг друга – обнимаются, хлопают по плечам, как будто год не виделись, а не один день. Такие вот они – армяне…

Трамвай. Я в детстве и юности немало поездил по Ленинграду и на старом довоенном и на новом транспорте. У допотопных путиловских трамваев запомнились трапецевидная рубленная дверная площадка, маленький салон. Новые послевоенные ленинградские трамваи были суперсовременными: рассчитаны по 200 пассажиров на вагон, лакированное дерево, хромированный металл, сиденья диванного типа, раздвижные двери, как в метро. По сравнению с ленинградским, новый московский трамвай был пожиже. Но, в нём так же было светло, тепло и мягко.

Читаю прошлогодний журнал "Огонёк" из тётиклавиных запасов. На обложке нарядные колхозник с колхозницей стоят за мешками полными зерна. Сзади веет красное знамя. Такие сейчас здесь обложки. Без дутэгубых красоток и голубоватых красавцев. Фотки, рисунки и тексты из той же оперы: шахтёры Донбасса, реклама облигаций госзайма, Москва строится, письмо грузинских школьников. О-О-О!!! Статья про футболиста Николая Дементьева. Один из легендарных советских игроков бывших на турне "Динамо" по Великобритании в 1945 году. В 70-е и 80-е я часто слышал рассказы ветеранов про эти матчи. Запомнился рассказ "того" Боброва о первом матче с "Челси".

Сёва попал в основу из-за травмы Трофимова. На первых минутах наши жали. Две перекладины (Бобров и Бесков), но англичане, выбив мяч из рук нашего вратаря забили первыми. Сёва выходит один на один – промах. Потом рикошет от нашего защитника и второй гол англичан. Пенальти в английские ворота(сбили Боброва). Соловьёв попадает в штангу. Репортажи Синявского из Англии слушали в СССР и стар и млад. Представляю, что у наших людей было за настроение перед перерывом. Во втором тайме была настоящая заруба. Наши сравняли счёт. Англичане в концовке выходят вперёд 3:2. Наши устраивают "навал" и в частоколе ног самым удачливым оказывается отчаянный Бобров. 3:3. Его и ещё нескольких наших игроков английская публика донесла до раздевалки на руках… Следующий матч мы выиграли 10:1…

Оппа! Пора выходить. Чуть свою остановку не проехал.

Прочитал ещё раз статью Анатолия Тарасова, что Изотов так своевременно нашёл. Там всё в тему: и про травмы и про защитные доспехи. Вспомнил, что я знаю об этом тренере… Про него много мнений. Одни говорят: грубиян, безжалостный самодур, выпивоха, Другие: хоккейный гений, новатор, фанатик хоккея, нормальный мужик. Вспомнилось, кто-то из хоккеистов сборной рассказывал примерно такое:

"На матче Тарасов материл финского судью на всю скамейку. Бегал вдоль борта и орал на проезжавшего обидчика. Добегался, упал в проход. И, только хоккеисты подняли похожего на большого Винни-пуха тренера, как финн на русском: «Товарищ Тарасов, две минуты вам штрафа за неспортивное поведение!». Команда те две минуты с горем пополам выстояла – и тут перерыв. Все зашли в раздевалку, расселись. Тарасов ввалился последним, окинул всех взглядом и грохнулся посреди раздевалки на колени: «Прости меня, моя команда!»…"

На дневной тренировке тренер Коротков мне прямо сказал, что под меня и моё предложение копают "органы", и если я со спортивной экипировкой вопрос завалю, то шансы остаться в команде после окончания хоккейного сезона – минимальны. Типа, "сбитых лётчиков" есть кому заменить. Сталин уже собрался полкоманды на следующий год обновить, а по вратарю Григорию Мкртычану договорённость железная.

– Один шанс у тебя удержаться в команде – показать себя в футболе. К дню Красной… то есть Советской Армии руководство определится куда на юг на сборы ехать. Ты к этому времени должен на тренировках себя показать. Вместо хоккейных? Да не вместо, а вместе с хоккейными… И ещё желательно, чтобы Василий Иосифович намекнул Джеджелаве, что хочет видеть тебя в основе. Или в хоккее будет всё для нас хорошо. А такое может случится если что? – спрашивает Павел Михайлович, делая хитрое лицо. И сам же отвечает:

– Нужно выиграть хоккейное первенство. Или на крайняк медали взять. Мы пока – четвёртыми идём вслед за "Крыльями". Послезавтра мы с ними играем. Усекаешь? Это будет игра за медали. – И, махнув рукой Боброву(типа – ты теперь за старшего), потопал к столу перед будкой, где Ферапонтыч уже разложил по мискам ароматные баранки с маком.

– Перерыв на чай, – крикнул Бобров.

– Всеволод, – говорю разгорячённому играющему тренеру, – хочу после тренировки тебе показать кое-что. И Шувалов с Архиповым пусть остаются.

Остались все. Даже Коротков пришёл посмотреть. Объяснил бобровским раз-другой, смотрю, глазки загорелись, вроде поняли. Эти хитрости мне в той жизни показал Валерка Шилов – внештатный тренер нашей институтской хоккейной команды.

Командую:

– Бекяшев иди на вбрасывание с Бобровым. Архипов встаёт за Бобровым, Тихонов помогает вратарю. Карпов держит Шувалова. Пучков в воротах.

Перед вбрасыванием Бобров оборачивается к Архипову и спрашивает: "Готов?". Тот кивает, улыбается. Шувалов с Карповым трутся на другом "пятаке".

– Поехали, – говорю, и бросаю шайбу в затуманенный круг.

Бобров, вместо паса назад Архипову, продавливает Бекяшева стремительным прыжком. Прижав клюшку соперника ко льду, коньком проталкивает шайбу себе на ход. Не доезжая до закрывшего ворота Тихонова, Сёва пускает шайбу на дальнюю штангу. А Шувалов, раскочегарив котлы, убегает от Карпова, и укладывает шайбу в пустой угол.

– Годится, – кричит Коротков, – что ещё?

– Теперь Бобров из угла убегает от Бекяшева за ворота. Тихонов и Карпов держат Шувалова и Архипова перед воротами.

Сёва, набрав скорость убегает от соперника за ворота. Все ждут бобровский занос в дальний угол или передачу на дальнюю штангу толкающемуся с двумя противниками Шувалову. Но, Бобров продолжая двигаться к дальней штанге, делает пас назад на пустую ближнюю. Архипов после короткого рывка чётко замыкает передачу. Тут заиграла из репродуктора песня наших китайских "братьев навек". Я, довольный собой, поднял вверх кулаки и махнул словно на лыжах оттолкнулся. А потом затянул своё родное:

– Только волны бьются о берег крутой, Чио-чио-сан я хочу быть с тобой…

Увидев глаза товарищей, понял, что снова прокололся.

В раздевалке разговор хоккеистов:

– А зачем бабам в бюстгальтере чашечка?

Второй, почесав за ухом:

– Ты вот ракушку между ног надеваешь чтобы мужественность защищать? Вот и они женственность так защищают… Наверное.

Глава 7

Американская студия "Фокс-фильм ХХ век" намеревается выпустить свыше двадцати фильмов в английских киноателье. С циничной откровенностью глава американской киноиндустрии заявил: "Если европейские страны, и в частности Англия, будут ставить барьеры для американских фильмов, то это приведёт к новой мировой войне".

Газета "Советское искусство", 1950, № 3 (1195), от 14 января.

Розыгрыш первенства СССР по хоккею с шайбой приближается к своему итогу. Лидер – команда ЦДКА провела очередную игру ниже своих возможностей. После двенадцати побед подряд – поражение от московских "Крыльев Советов" 2:4. Матч московских команд "Динамо" и "Спартак" проходил в острой и напряжённой борьбе, и закончился со счётом 3:3.

Газета "Красный воин", МВО, 1950, № 22(7956), от 26 января.

Собрание продолжается второй час.

– Слово предоставляется Юрию Жарову, помощнику тренера клуба ВВС.

Выхожу к трибуне. В зале с полсотни человек: спортивные руководители, представители клубов, заводские технологи. Вздохнув, раскладываю листки на трибуне. В этих листках всё что вспомнил по этой теме. Нужно высказаться сейчас, потом может и не предоставится возможность. Тут в зале раздаётся весёлый гул. Заходят Изотов и Коротков. Старлей проходит на своё место, а Коротков остаётся у трибуны в хоккейных вратарских доспехах и в шлеме с металлической сеткой.

Глотнув воды из стакана, начинаю:

– Несколько иной взгляд на природу травм. Мои размышления и предложения для решения этой проблемы. Многое из того, что я скажу вам, наверное, известно. Но, всё равно…

– Самое простое средство уберечься от травм – разминка. Многие повреждения возникают из-за недостаточного разогрева мышц, то есть, из-за непрофессионализма. Особенно часто это встречается в футболе и хоккее на неподготовленных площадках, где иногда попросту нет времени хорошо размяться. После матча обязательно – восстановление.

Карьера футболиста и хоккеиста длится совсем недолго. Постоянные повреждения и травмы уменьшают этот срок. От процесса восстановления напрямую зависит количество травм…

Тут, генерал Апполонов, сидящий в президиуме, наклоняется, и что-то шепчет полковнику сидящему рядом. Тот кивает, встаёт, и прозвонив в колокольчик говорит, когда все успокоились:

– У МВД есть сведения, что этот гражданин не тот за кого себя выдаёт. Он находился в Риге в период оккупации и сотрудничал с немцами. У нас есть свидетельские показания (он потряс папкой). Давайте прекратим обсуждение этого вопроса и перейдём к повестке дня. А этим гражданином займутся органы госбезопасности…

– Разрешите доложить по этому вопросу, – обращается к Гранаткину подпрыгнувший Изотов, и получив разрешение громко зачитывает достав пожелтевшую бумагу:

– Наградной лист. Лайзанс Харий Артурович, рядовой отдельного разведотряда ВВС Ленинградского фронта, представляется к Ордену Отечественной войны второй степени, год рождения 1927, русский, беспартийный, связной разведгруппы в Риге с января по октябрь 1944 года. Зачислен в состав разведгруппы в январе 1944 года. Рискуя жизнью многократно доставлял секретные сведения связным партизанского отряда. Сведения доставленные частям третьего Прибалтийского фронта помогли во время освобождения Прибалтики от фашистских захватчиков. Достоин награждения Орденом Отечественной войны второй степени. Подпись: Командующий 14-ой воздушной армией генерал-лейтенант Журавлёв, 22 октября 1944 года, по представлению командира 955-го штурмового авиаполка майора Симонова.

Вытерев пот со лба продолжает:

– Свидетельство о перемене фамилии гражданина Лайзанса Хария Артуровича на Жарова Юрия Андреевича. Дата 8 января 1950 года.

Гранаткин, обращаясь к генерал полковнику:

– Аркадий Николаевич, вероятно, произошла какая-то ошибка. Молодой человек всё законно поменял в состоянии стресса от внезапного спасения от страшной катастрофы… Мы все помним, как он достойно защищал ворота сборной Москвы. (и обращаясь ко мне) Продолжайте, товарищ Жаров.

Я коротко рассказал о новых спортивных доспехах упирая, что мы сейчас в этом вопросе – впереди планеты всей.

А, что, сам себя не похвалишь… Излишняя скромность тут ни к чему.

По моей просьбе Коротков поприседал, побегал, попрыгал. Ничего не отвалилось. Потом вышли технологи. Присутствующие выходили, трогали образцы. Гранаткин надевал вратарский шлем с защитной сеткой. Показывал пальцем на свои шрамы на лице, на блестящие зубные фиксы. Оппоненты ему отвечали, что наши спортсмены – не трусы, и такую хрень никогда не наденут. Вообщем, мнения разделились. "Динамовцы" и их союзники были против. Лишь их знаменитый тренер Аркадий Чернышёв при голосовании воздержался. Апполонов, увидев это, сломал попавшийся под руку карандаш.

Постановили большинством: защитную экипировку заказать для сборных Москвы и Ленинграда, командам мастеров заказать вратарскую амуницию в обязательном порядке, для полевых игроков – на усмотрение клубов.

Подошёл к довольному Изотову, хлопнул его по плечу:

– Спасибо, друг! Это как в бою меня от мессера прикрыл.

– Да ладно тебе, – засмущался Николай, – ничего такого… И это. Василий Иосифович как узнал, что ты не комсомолец – ругался сильно. (зачем-то поднёс сжатый кулак к своему лицу). Ты у нас по документам где числишься? В обслуге при аэродроме. Вот. В общежитии комсомольская ячейка есть. Напишешь заявление и нагрузку возьмёшь. Не-не-не. Напишешь и возьмёшь. Вопросы есть? Нет? Свободен.

С опаской захожу в общагу. Заслуженная партизанка, завязывая на так называемой талии так называемый пуховый платок, мелко семенит и машет рукой подгребая под себя воздух:

– Там, это ждут тебя, – запыхавшись, – Аня уже переодеваться убежала.

Блин. Ни дня без приключений.

Поднимаюсь. Взволнованный маэстро Кац, теребя дорогую шапку:

– Уважаемый Юрий Андреевич, – начинает он, и я понимаю, что дело пахнет керосином.

– Сегодня вечером здесь в Городке должно состоятся торжественное собрание, награждение московских работников искусств и торжественный концерт за который меня назначили ответственным. Но, несколько артистов Большого театра и приданная им танцевальная группа застряли где-то в области. У них после концерта автобус сломался, а в грузовике наши звёзды ехать в Москву наотрез отказались. Автобус высылают уже, но на наш концерт они не успеют. Начало через час. Публика очень избалованная. (протирает лоб платком). Но, я слышал несколько песен, что исполнили ваши друзья (указывает на Колобка). Свежо. Свежо и необычно. Может и понравится… А у Вас что-нибудь в запасе есть?

Понимаю, что нужно ответить типа "Вы просите песен? Их есть у меня."

Но в ответ грязно и заковыристо матерюсь. Кац невозмутимо продолжает смотреть, теребя свою шапку. Понимая сложность момента встревает Колобок:

– Ты, что… Аня уже переодеваться побежала. Она мечтает о сцене, – и, не дождавшись ответа, машет на меня рукой и с противным скрипом садиться на свою кровать. Потом встаёт, глядя на меня как Ленин на буржуазию, поднимает таз с водой в котором мыл картошку…

А ведь после концерта будет банкет…

– Ну, ладно, – говорю, – спою пару новых…

Кац резко меняет выражение лица с просительного на назидательное:

– Только не кабацкий шансон(говорит с прононсом). Что-нибудь праздничное…

Колобок, ставя таз перед дверью, лезет с улыбочкой ко мне обниматься. Тут влетает сама знаете кто, и споткнувшись о таз вертится качающейся юлой. И с поразительной точностью садится своей пятой точкой в дребезжащий таз…

Аллес капут.

Смотрю на зал из-за кулис. В первом ряду "свежие" Народные артисты СССР – Ладынина, Орлова, Чирков и ещё кто-то менее узнаваемые. Самуил Абрамович за конферансье. Объявляет перед выступлением профессорских жён и детей, номера которых составили первую половину концерта. Зал реагирует на происходящее на сцене слабо. Лишь, вероятно, друзья и родственники новоявленных артистов хлопают не жалея ладоней. Завершает первую "художественную" часть меньшая наша "футболистка" Катя. Она вышла в школьной форме и эмоционально прочитала стих "Смерть пионерки" Багрицкого.

Ещё один хронический "совок". Вон как все притихли…

Похлопали нормально так. А вот и меня товарищ Кац объявляет. Волнуюсь ли я? Нет, наверное. Пилюля с Колобком вон кружат вокруг своей тени. Дрожат. На Пилюле новое чёрное платье с кружевами. Абрамыч подогнал. Она в нём прям модель из будущего. Нервно так улыбается мне, и поправляет платье. А у меня настроение как у волка из мультфильма "Жил был пёс". Щас спою.

Выхожу, сажусь. На меня смотрят десятки глаз. Нахожу глаза колобковой воздыхательницы Любочки. Подмигиваю ей, и начинаю…[10]

Орлова сидела закрыв глаза, может вспоминая свою тапёрскую молодость. С последним аккордом она посмотрев на окружающих "народных" первой захлопала, выводя соседей из дрёмы. Зал тоже похлопал. Без фанатизма. Смотрю уже на Орлову. Она приняла игру и кивает мне типа поехали… Включаю ей свою улыбку…[11]

Прочувствовав момент сзади выходят мои друзья и начинают в такт раскачиваться положив друг другу руку на плечо. Орлова растолкала сонного Александрова, улыбнулась другому соседу – Чиркову. Положила им руки на плечи и закачалась в стороны… К концу песни почти весь зал качался в такт музыке. Встав, посылаю публике воздушный поцелуй, вызвав весёлый смех.

Ведущий витиевато представляет нового исполнителя, вместо того, чтобы просто сказать: "Колобков Вася – Советский Союз".

В бок тыкается острый локоток:

– Ты на кого это там пялился?

– А, что, нельзя? – парирую.

– А мне можно на тебя смотреть? – по-еврейски продолжает разговор Аня. – сядь в первый ряд на место Самуила Абрамовича. Я на тебя смотреть буду, а то собьюсь…

– Ладно, – говорю, – смотри.

А Вася тем временем начал бодрую "Вершину" Высоцкого. Две другие песни Маэстро зарубил типа "не в тему". Мне же товарищ Кац указал на своё место скраю первого ряда:

– Рядом режиссёр Михаил Ромм. Не нагруби.

Я, улыбаясь и прижимая руку к сердцу:

– Ну, Вы же мою натуру знаете?

Пробираясь к месту вспоминаю, что эта фраза из какого-то детского фильма… Всё я на месте. Киваю соседу. Ответный кивок. Колобок встаёт под аплодисменты. Довольный Самуил Абрамович продолжает:

– А сейчас выступит Афанасьева Анна, медсестра из госпиталя. Она впервые споёт песни, которые для неё написал Юрий Жаров.

Врёт, как дышит.

И проводит рукой в мою сторону. Сосед удивлённо качает головой и протягивает руку. Молча жму. Кац продолжает заливаться соловьём про то какие мы все чудесные люди и какой чудесный вечер…

Какой чудесный день, ля-ля, трудиться мне не лень, ля-ля, со мной мой друзья и песенка моя…

Выходят Аня с Васечкой. Подруга находит меня взглядом, Колобок начинает играть…[12]

Поёт так, что каждое слово – прямое попадание в сердце. Гипнотизирующий влюблённый взгляд, грустная красивая улыбка. Но, я не поддаюсь. Плавали-знаем. А публика то прониклась. Вон все хлопают, даже профессора. Раскланявшись, Пилюля начинает вторую песню. С неё словно слетели оковы ответственности. Поёт легко и весело. Как будто у костра для друзей…[13]

После аплодисментов Самуил Абрамович объявил о продолжении банкета в столовой. Михаил Ильич Ромм пригласил меня за свой столик. Знакомлюсь. Кроме знаменитого кинорежиссёра за столом его жена – известная артистка Елена Александровна Кузьмина и художник Алексей Рудяков, который смущаясь поведал, что пригласительный билет ему отдал его учитель из ВГИКа – Иосиф Шпинель.

– Ну как же, – закусив, с улыбкой говорит Ромм, – мы с Иосифом Ароновичем мой первый фильм делали. А вы чем занимаетесь? – спрашивает он меня.

– Я помощник тренера в хоккейном клубе ВВС. Не играю из-за травмы.

– Зато поёте хорошо, – подключается артистка, – сами песни пишите?

– Да нет. Услышал где-то, запомнил… А Вы чем занимаетесь? – обращаюсь к молодому художнику, спеша соскочить со скользкой темы.

Тот, смущённый вниманием, начинает робко:

– Мы, с Михаилом Швейцером (Ромм кивает, мол знаю его) на "Мосфильме" хотим рыбаковский "Кортик" снять. Рыбакову книгу выпустили и с фильмом обещали помочь. Но, пока – тишина, может в Ленинграде возьмут. У Толи Граника на "Ленфильме" есть договорённость на детский фильм по сценарию Агнии Барто. Но, у неё после смерти сына проблемы с творчеством. Эх, был бы сценарий… – с сожалением произносит он.

– Так в чём же дело, – говорит с улыбкой Михаил Ильич, наливая по рюмкам себе и жене коньяк, – до конца вечера (смотрит на часы) целый час. Давайте сейчас придумаем основу, ваш Рыбаков распишет диалоги. И, вуаля, сценарий готов. Гоните денежки…

Рыбаков. Рыбаков. Это тот, что "Дети Арбата". Смелый мужик. Талант, хоть и антисоветчик. В мои пенсионерские "нулевые" "Дети Элиты" если б кто и написал, то только за бугром напечатали бы…

Отсмеявшись с нами, режиссёр спрашивает меня:

– Вы какую нибудь спортивную историю для детей знаете? Вы же спортсмен… Или для начала хоть одну фразу, чтобы от неё оттолкнуться…(выпивает коньяк).

Вспоминаю. Ведь недавно что-то мелькнуло в голове:

– Ну, Вы же мою натуру знаете? – говорю, и вижу заинтересованные лица.

– И кто же это у нас так говорит? – спрашивает Ромм, подавшись ближе.

– Капитан школьной хоккейной команды, – припоминаю, закрыв глаза:

– В команде проблема – главный бомбардир уехал в другой город. На его место берут одноклассницу фигуристку у которой в том же классе есть брат-двойняшка…

– Почти как у Шекспира, – улыбается артистка, – дальше давайте.

– А ты записывай, – говорит Ромм художнику Алексею, давая блокнот и ручку. Кивает мне, увидев как художник перестал скрипеть ручкой. Я, закрыв глаза, строчу, как из пулемёта:

– Девочка занимается в драматическом кружке и секции фигурного катания. Чтобы сестра успевала на матчи, брат наряжается в её платье и ходит на репетиции спектакля "Кошкин дом". А хорошо катающаяся на коньках сестра, становится бомбардиром школьной команды, но об этом узнают соперники. Тогда брат, научившись кататься на коньках тоже становится бомбардиром. Соперники перед финальной игрой закрывают брата в школьном спортзале, чтобы выставить перед судьями заменившую брата сестру обманщицей. Так соперники задумали получить победу. Но, друзья-одноклассники, освобождают брата, и он забивает победный гол. А сестра танцует на поле в красивом платье…

– В целом, нормально, но много ляпов. – начинает Ромм, – совместная школа для мальчиков и девочек. Хотя в новостройках такое встречается. Потом уж больно быстро герои всему обучаются…

– Ну, это как сказка. Для детей же история, – поддерживает меня жена режиссёра.

Михаил Ильич, разлив всем в рюмки, говорит тост:

– Вы, правы, Елена Александровна. За новый сценарий. Ура, товарищи!

Наше троекратное "Ура" с опозданием, но с энтузиазмом подхватывают многие "тёплые" компании…

Тащу с Пилюлькой тело обблёванного друга к общаге.

Аня успела отпрыгнуть, когда "звезда эстрады" начал хвалиться принятой пищей. А мне вот брюки и ботинки изгадил, сволочь.

– А может ты его на руках понесёшь? – робко интересуется ловкая примадонна.

– Щаз. Тащи давай, – говорю, ухватываясь поудобнее за левый колобковский рукав и шиворот.

Вася, улыбаясь во сне щекочащим его снежинкам, стуча валенками собирал жопой весь снег на дороге.

А развеселившаяся чему-то Пилюля затянула "Ой, при лужке, при лу-ужке, при широком по-о-оле…". Пела так заразительно и весело, что я посмотрев на отключенного члена нашего трио, тоже начал подпевать…

Сейчас дотащим и скажу, что ушла любовь – завяли помидоры. Потом послушаю, какой я подонок. И всё – свободен.

Сижу вот внизу жду "дежурку". Летуны на улице болтают, а Пилюлька, уже переодетая в высохшее платье, и рассказавшая в подробностях о своём "первом бале", ведёт незамысловатые разговоры с вяжущей носки тётей Клавой.

– Тёть Клав, – подвигаясь ближе к столу говорит Аня, – Вы когда "Дан приказ ему на Запад" пели, то заплакали потом. У Вас погиб кто-то в Гражданскую?

Комендантша, отложив вязание, грустно кивает:

– Мы в восемнадцатом осенью поженились. Яшка то мой в комсомол первым в деревне поступил. Аккурат к Пасхе в девятнадцатом. А летом письмо от Ленина в деревню принесли. "Все на борьбу с Деникиным". Яшка не стал юлить как многие – сразу записался. Осенью из под Воронежа весточку прислал. "Мы будёновцы бьём белых". И всё. Писем больше не было. Дружок Яшин в конце двадцать первого привёз вот.

Показывает, достав из кармана чайную ложку:

– Говорит, берёг для Клавочки до конца. Их концлагерь в Брестской крепости был. Собрали их как-то паны и спрашивают "Коммунисты, комсомольцы есть?". Все молчат. Тут они и на своём и на нашем начали матюкать. Дерьмом и быдлом называть. Яша мой взял да и вышел. Они его зарубили. Им нужно было проверить на спор срубится голова или нет…

Тётя Клава заплакала глядя на ложку, а Аня, побледнев, встала и запела тихо: "Каховка, Каховка – родная винтовка Горячая пуля, лети…" Когда дошла до слов "мы мирные люди, но наш бронепоезд…" пела уже звонко, высоко подняв голову.

Тут лётчики подхватили за дверью, пока не гуднула "дежурка". Тётя Клава вышла за дверь, а подруга посмотрев на меня сказала: "Я люблю тебя".

О-О-О-О!!! Ну почему я?

– Я люблю тебя. – уже тише повторила она.

– Я знаю. – отвечаю не поднимая глаз.

– Не прогоняй меня… Я просто хочу быть с тобой.

Скрипнула дверь.

Ушла. Прям цитатами из песен шпарит… Ну, а я конченная тварь. Просто конченная тварь.

Лежу. Колобок седьмой сон видит.

Нажрался на радостях, еле дотащили. А я вот "концы рубил" сегодня. В прошлой жизни пару раз пришлось. Но. сегодня… Просто жесть. Ничего, так закаляется сталь. А то песенки, обжималочки. В молодости помню столько всего просрал из-за розовых соплей. Футбол и хоккей – точка. Шаг влево, шаг вправо… Идти по прямой к цели. Без всяких загибов. До осени продержусь и в Питер. Какие-то предчувствия херовые… Ну, да ладно. Как говаривала незнакомая мне девица – подумаю об этом завтра…

26 января 1950 года.

Бегу. Сегодня я за капитана. Наш Васечка не смог выйти из алкогольного дурмана. Выпил милок кружку рассола и завалился дальше во сне биться со змеем. А так все на месте. Даже барышни.

Тут Абрамян расправив перья в отсутствие соперника направляет в сторону Любочки очередной заброс:

– А вчера Стёпа так нажрался, что с лестницы вниз упал.

– И что сказал? – интересуется девушка.

– Мат пропускать?

– Да.

– Тогда молча упал…

Алёша, как комсорг общежития, принял моё заявление. Рекомендации написали сам Абрамян и Стёпа Попандопуло. Получил брошюрку с Уставом и нагрузку – срочно оформить новую стенгазету. На мои вялые отговорки и просьбы:

– А может не надо?

Ара со стопроцентной точностью сказал:

– Надо, Юра. Надо.

Вчера от нижнемасловских приходили. Письмо на вахте оставили. Отфильтровав наскоки и подростковые ярлыки можно было понять, что матч состоится в 12–00 в воскресенье на стройке. У них там цех будут запускать весной, а пока здание пустое.

Позанимались активно так. Уже чуть-чуть на мой футбол стало похоже. Недостаток мастерства местные бойцы компенсируют жаждой борьбы. Если эти живчики будут выполнять тренерские установки – у нас будет шанс не обделаться…

– Вставай, алказавр. Тренировку свою проспишь. – толкаю свернувшегося калачиком Колобка.

Садится, потягивается. Потом, вспомнив, испуганно:

– Я это. Не хотел. А они давай, давай… Вот…

Сапог тупорылый. На "слабо" ведётся как баран. Эх, молодо-зелено.

А вслух говорю, ставя свой баул у двери:

– Объявишь завтра в своей команде, что перед игрой ни пива, ни шампусика…

– Какого "шампусика"?

– Так художники шампанское называют. Что не слышал?… Твои проблемы. Чао!

Спускаюсь вниз.

Мама дорогая.

Тётя Клава вся нарядная и опять с медалью сидит за столом. На каком-то музейном стуле. Под телефоном красивая салфетка. На столе газета "Правда". Над головой работника зрительного труда грамота с Красным Знаменем. А племянник ейный Гриша строчит что-то в свою тетрадку.

Тётя Клава кивает на родственника:

– Гришутке то задание дали описать рабочее место кого из родителей. А я значит за родителя.

Обводит рукой стол, себя с верху до низу:

– Не хуже чем у людей. Мы тоже не пальцем деланы. Я Гришутку то в люди выведу.

– Удачи вам в нелёгком труде пылепускания, – шутливо говорю я.

– Вот обормот… – ставит точку в разговоре наставница молодёжи.

На остановке видел забавную сценку.

Пацанята нашли в сугробе пустой кошелёк с половинкой рубля. Тут, вероятно самый умный (в очках), предложил нахаркать внутрь, а половинку как приманку выставить. Так и сделали. Отошли, ждут. Подошёл трамвай. Вышедшая тётка увидела кошелёк. Посмотрела по сторонам. Схватила и высыпала содержимое себе на ладонь. С удивлением уставилась на разноцветные сопли.

Ребята, раскрыв рты, ржали. А очкарик, упав в снег, стучал валенками по дороге, как конь.

Смешливый какой. О. а вот и моя "шестёрка".

Бегаю. Разминаюсь.

На ворота не пошёл – чего позориться то. Вон дублёр пусть стоит.

Бобров не играет. Коротков сказал к матчу оклемается. В первой пятёрке тренируется Анатолий Викторов из Ленинграда. Его в наш хоккейный клуб уже перевели. А в футбол доиграет в этом году за Ленинград. Такая вот чехарда во многих клубах.

Ферапонтыч подогнал полевые коньки. Вспомню детство золотое. Встаём вчетвером квадратом перед воротами. Передаём шайбу в одно касание. Произвольно делаем бросок в ворота. Теперь тоже самое, но Коля без клюшки. Теперь с клюшкой, но без ловушки. Пару раз попадаем в сетку вратарского шлема. Смешно слушать колины маты. Но, лучше так, чем ходить с фонарями и шрамами. Потом отрабатываем выходы один на один, двое в одного. Затем вся команда встав на синюю линию бросает через каждую секунду. Наблюдаю акробатический этюд в воротах.

В конце тренировки Коротков заводит старую песню о главном – завтра бьемся за медали. Приедет товарищ Сталин. Покажите. Не ударьте. И т. д., и т. п..

Лежу на койке, "Огонёк" листаю. Колобок, быстро одевшись, убежал куда-то. Вдруг в коридоре стук и какие-то голоса. Стук в нашу дверь. Заходят тётя Клава и милицейский старшина. Комендантша сообщает:

– Это наш участковый – Владимир Владимирович.

Здороваюсь кивком. Поднимаюсь, вглядываюсь.

А похож… Да ну, нах. Он и не родился ещё наверное.

– Участковый говорит, что кто-то бандюганов недалече укокошил. Так к нам давно не ходят. Все свои здесь. Смирные.

Владимирыч прошёл по комнате. На книжки, на пластинки посмотрел. И говорит:

– Ну, дальше пойдёмте, Клавдия Петровна.

И почти вышел за ней, но зацепился взглядом за фуфайку. Я её постирал и зашил. Но, видимо, я ещё тот зашивальщик. Вата вылезла между ниток показывая аккуратный след удара ножом. Участковый, посмотрев на застывшего меня, покачал головой и спросил себя: "Смирные? Ну-ну…" Ещё раз глянул на меня с усмешкой и вышел, аккуратно закрыв дверь.

Вот, иду на спектакль. Это Колобок за билетами бегал. Он с Аней хотел сходить, но та упёрлась или втроём, или не идём. Вот идём.

– А я в Театре Сатиры в прошлом году на "Слугу двух господ" ходила – говорит театральная пропагандистка, – Смеялась до слёз. Говорят в прошлом году новый спектакль хороший поставили – "Свадьба с приданным"…

– На этот… (читает) "Вас вызывает Таймыр" тоже очередь была, – оправдывается Васечка, – а ты… (толкает меня) что бы хотел посмотреть?

– Я бы хотел почитать и хорошенько выспаться, чтоб никто не тренькал в ухо. – отвечаю скорчив физиономию.

– Не ругайтесь, мальчики… – тянет Пилюля, – пойдёмте быстрее. Я хочу эклер перед спектаклем.

Эклеры закончились на Васечке. Он так надувал ноздри. Прям – бык на корриде. Аня тянула его оттуда за рукав в зал в опасении за здоровье буфетчицы.

Спектакль был похож на водевиль с шутками, песнями, цыганскими танцами. Колобок сначала сдерживался, а потом заливался и хрюкал так, что чуть не упал из кресла на пол. Я же просто улыбался иногда. Дурацкая же ситуация. Влюблённые никак не могут разобраться кто кого любит. Я вот, например, знаю точно, что люблю футбол. И разбираться ни в чём другом не собираюсь.

Ночью приснилось будто я приехал в деревню и влюбился в селянку. Портреты её рисую, хожу с ней везде. А она мне песню грустную поёт с цыганскими вывертами.[14]

Это что? Она во сне меня пытается околдовать?

Глава 8

"Жить стало лучше, жить стало веселее!".

И. В. Сталин.

27 января 1950 года.

Обосрались. Обосрались, как швед под Полтавой.

Закончился первый период ВВС – Крылья Советов Москва. Понтов у наших было много. Все штанги и перекладину обстучали. А не лезет. Шайба, как заколдованная Запрягаевым не хочет влетать в их ворота. Вратарь Крылышек тащит всё подряд. А нам вот только что забили. Классика. Пас назад защитнику. Перед воротами возня двое на двое. Бросок, и закрытый Пучков видит шайбу уже в сетке своих ворот.

Коротков затянул в раздевалке про "ещё немного, ещё чуть-чуть". Бобру вон уколы колят. Он же по большому счёту – инвалид, а как Чапай везде вперёд лезет на лихом коне. Шувалов держит у лица полотенце со льдом. Схлестнулся с защитником. Дали друг другу по сопатке. Народу на трибунах такое нравится. Это не на "нырки" нападающих смотреть, а на бой настоящих мужиков. Шувалов наш – Мужик. Получил по морде и снова рвётся в бой.

Тут заходит Василий Иосифович со свитой. Зыркает злобно. Коротков хотел что-то сказать, но как рыба беззвучно пошевелил ртом. Сталин, высматривая жертву, остановился взглядом на мне.

Ну никогда же не было, и вот опять.

– Тут медали на кону, а мы значит песенки поём, винище жрём и танцы непотребные проводим. Где это видано, чтобы боевые лётчики в обнимку танцевали как… эти… – Сталин щёлкает пальцами поднятой руки, и оборачивается к Изотову.

– Как пидорасы, – по-военному вытянувшись в струнку чеканит старлей.

Сталин морщится и качая головой:

– Это я и без тебя знаю. Я по научному хотел, – тут снова поворачивается ко мне и кивает.

– Как гомосексуалисты, – чётко выдаю я.

– Вот. – подняв указательный палец говорит генерал, – Европа. (кивает на меня) Нам до них в этом вопросе ещё далеко. Мы друг друга только на льду можем чпокать…

Под последовавшие шутки и прибаутки вышли на второй период.

Наши навалились. Бросок за броском. Шайба выскакивает из толкучки у борта и подкатывает к вратарю "Крыльев". Тот, вместо передачи свободному защитнику, бросает вперёд на открывшегося Гурышева. Форвард, набрав скорость, ушёл от наших защитников, сделал замах, объехал сидящего на дуге вратаря и положил шайбу в угол. 0:2.

Болельщики "Крыльев" орут во всё горло:

– Лёха, Лёха. Гол, гол! Лёха, Лёха. Гол, гол!

Коротков, стоящий рядом, сплюнул, и посмотрев на меня, сказал:

– Запрягаев как и ты в футболе – нападающий. Поэтому площадку видит не так, как другие вратари.

Ещё один нападающий вратарь.

Шувалов на вбрасывании в чужой зоне выиграл, и не глядя даёт пас на дальнюю штангу. Бобров борется с вцепившимся в свитер защитником, тащит его за собой. Падает рыбкой и клюшкой как бильярдным кием заталкивает шайбу в угол ворот. 1:2.

Теперь наши ликуют: "Бо-бёр, Бо-бёр!".

Прямо представление какое-то.

Смена. Тройка Бекяшева в нападении. Бекяшев с Карповым разрезают защиту и вдвоём выкатывают на ворота. Карпов бросает. Во вратаря. Добивает. Запрягаев изогнувшись змеёй смахивает шайбу с ленточки. Но, Бекяшев безжалостен. Свалив плечом подлетевшего защитника, первым успевает на добивание. 2:2.

На перерыв уходят по задорную песню:

Ой вы, кони, вы, кони стальные.

Боевые друзья трактора.

Веселее гудите, родные, –

Нам в поход отправляться пора!

В раздевалку не пошёл. Нечего приключения на задницу искать. Знакомый журналист Ваньят просит дать прогноз.

– Мы победим, – говорю, отодвигаясь от болелы-авиатора в лётном шлеме, который источал запах отнюдь не одеколона, – Крупно победим.

Здесь ещё не привыкли "сушить игру" получив преимущество. Болельщики такого не прощают.

Из разговоров на трибуне.

– Я пью не больше ста грамм, но выпив – становлюсь другим человеком.

– Из люка бомбардировщика прекрасный вид на любой город.

– Для улучшения мелкой моторики подходит ловля блох.

– В детстве мама делала мне компресс из водки. Вот я с тех пор и попахиваю.

– Если бы мой дед был жив, то он бы перевернулся в гробу.

Началось. Играющий тренер "Крыльев" Егоров не успел за нашим Бобровым. Тот уехал за ворота и сделал передачу на Архипова. Но вратарь и капитан "Крыльев" Горшков были начеку закрыв угол. Архипов наудачу бросает впритирку со штангой. Шайба, звонко попав в штангу, кувыркаясь перелетает над плечом Запрягаева и шлёпается за линией ворот. 3:2.

"Гол". "Давай ещё". "А-А-А!" – орут трибуны. "Крылья" устраивают навал. Но наш Котов, подобрав шайбу, отрывается от своего преследователя. Защитник гостей Горшков грамотно теснит нашего форварда в угол площадки. Котов, крутнувшись юлой, отдаёт пас на пятачок на накатившегося Новожилова. Тот, сделав короткий замах, щёлкает от души. Запрягаев не успевает среагировать. Шайба по касательной от танкистского шлема влетает в сетку. 4:2.

Трибуны вопят, как на пожаре. Вратарь в нокдауне лежит на спине раскинув руки. Дернулся от нашатыря, но качает головой. Смена вратаря.

Бобров выходит один на один, но шайба слетев с крюка улетает в угол площадки. Сёва догоняет и не разворачиваясь бьёт в сторону ворот. Защитник оглянулся на мгновение в другую сторону – посмотреть что там за спиной. И в это время бобровский пас находит его конёк. Шайба, изменив траекторию, как в лузу влетает в угол ворот. 5:2.

На трибунах охрипшие люди прыгают. Машут шапками. Пролетающие мимо стадиона птицы шарахаются от звуковой волны. Ваньят, оравший "А-А-А!!", вместе со всеми, наклоняется и кричит мне в ухо: "Вот за что я люблю спорт".

В концовке первая пятёрка "Крыльев" устраивает штурм. Пучков как тигра прыгает в воротах наглухо всё закрыв. Вот, снова шайба в ловушке. Вратарь вытряхивает диск на лёд и точнёхонько на Бекяшева, что притаился у красной линии. Беляй отрывается от обессиленного защитника. Обводит выкатившегося вратаря. Останавливает шайбу на ленточке. Перекручивает в руках клюшку. И положив черенок на выставленную левую ладонь прицеливается, и бьёт по-бильярдному… 6:2.

Шум в раздевалке затихает. Сталин обнимает Короткова. Жмёт руку Боброву, над которым колдует врач. Оглядывает всех довольно сморщившись и кивая головой.

– Товарищи! – официально начинает генерал, – Пройдут годы, а люди будут вспоминать этот матч. Как Бобров с Бекяшевым в бильярд играли. (все улыбаются, а Пучков вытерев лицо метко бросает полотенце в таз для стирки). Это нужно отметить.

Стоящий за спиной Сталина Изотов, что-то шепчет ему в ухо. Генерал, выслушав, продолжает:

– У Коли день рождения в понедельник. (кивает на Пучкова). Двадцать лет. Во вторник с "Локомотивом" играем. Если красиво сыграем, как сегодня – праздновать во вторник в "Праге" будем. И жён с подругами берите. (Изотову) Записал?

Потом ко мне поворачивается:

– Игроки премии за матч получат, а ты, что хочешь?

Собирался было отказаться, а потом вспомнил:

– Тут Афанасьева Аня… Медсестра, что кровь вашему другу давала (генерал кивает). Она в сорок первом под Боровском в Сто десятой дивизии была. А медаль "За оборону Москвы" не получила. Помогите, Василий Иосифович.

Тот посмотрел на старлея строчившего в планшетке. Потом, услыхав льющееся над стадионом "чтобы тело и душа были молоды", говорит:

– Назначаю тебя ответственным за самодеятельность в "Праге". Послушаем, что ты за певун…

Иду потихоньку.

И чего это я за Пилюлю влез? Только-только с ней расплеваться собирался. И ведь даже сказал… Та, побелела вся. Думал в обморок грохнется. Нет, ничего. Вообще ничего не сказала. Разговоры с тётей Клавой потом разговаривала. Песню ей пела… Железная у меня подруга. Не, ЗОЛОТАЯ.

Захожу в общагу. Тётя Клава вся в слезах стоит перед участковым. Тот в трубку говорит:

– Что? Через час? Ё… в рот. Извините, товарищ майор. Да, они через полчаса этих девочек по кругу пустят. Лейтенант новенький на мотоцикле приедет? Ну, добро. Только их вот шестеро. Если, что будем просто валить. Отвечу, товарищ майор, отвечу. – и, положил трубку.

Тётя Клава, натягивая ватник:

– Я тоже пойду.

Старшина с запоминающимся именем-отчеством досадливо поморщившись махнул ей указательным пальцем на телефон:

– Связисткой будешь, Клава. Приказ понятен?

– Так точно, – по военному отвечает расправившая плечи партизанка.

– Ты, как, смирный? Пойдёшь? – обращается ко мне Владимир Владимирович.

Я вроде бы нахожу причину не идти, но вспомнив к чему то шрам на пилюлькином животе, сглотнув, хриплю: "Да".

Тут вваливаются Абрамян с Попандопуло. Участковый кивает мне на них.

– Не подведут, – отвечаю за друзей.

– Пошли, – говорит старшина, – по дороге всё расскажу…

Выдвигаемся.

– У пустыря в развалинах их лежбище, – поясняет милиционер, – Хорошо, что тётка заметила, как девочек тащат в подворотне. И, хорошо, что я мимо проходил. А то… – повернул голову на стрёкот мотоцикла. Махнул рукой кому-то невидимому.

Подошёл лейтенант. Улыбается, словно пацан купивший мороженное.

– Лейтенант Старков. Третий Украинский. Полковая разведка. Одесса- Белград- Будапешт. Теперь вот в легавые пошёл. Буду волчьи стаи прореживать.

Достаёт воронёный нож, прячет в рукав. И улыбается так… Реальный Упырь.

Психов и в милиции было до хрена. Хорошо, что он за нас играет…

– Я иду базарить, – говорит Старков, расстёгивая кобуру, – старшина поддержишь огнём если что. Вы (нам) сидите тихо. Свиснем, если всё хорошо.

Или заорём, если всё плохо.

Двое стоящих у входа в лаз не сразу заметили лейтенанта. Он подошёл и остановился метрах в десяти.

– Космический корабль видели? – делает шаг вперёд, – Инопланетяне прилетели. Вот готовим встречу. – Ещё шаг.

Бандюги, что-то шепнули друг другу. Один пошёл навстречу лейтенанту с поднятыми руками, а второй крался прячась за первым.

Первый и лейтенант начали валиться набок синхронно. Второй выстрелил через ватник, не попал. Зато лейтенант сделав перекат, стрельнул дважды. Судя по подпрыгнувшей бандитской шапке – попал. Тут первый встал и прыгнул с ножом. Старков ловко поднырнул и ткнул левой рукой противника в горло. Затем провернул с улыбкой нож в ране и отпрыгнул от брызнувшего фонтана.

Свистнувший нам старшина приказал обойти здание и там ловить беглецов. А сам двинул в лаз за лейтенантом.

Два дружка-архаровца рванули по заснеженным кучам. Я шёл потихоньку.

Сейчас бандосов повяжем – и по домам.

Подбираю какую-то гнутую кочергу. взмахиваю ей, и довольный выглядываю из-за угла. Две пары катаются по снегу лупася друг друга. Выстрел. Откуда-то сверху. До кучи малы от стены метров тридцать. Хрен попадёшь.

Стрелок прыгает из оконной глазницы. Прячусь. Слышу скрип снега. Выглядываю, и понимаю, что нужно сбить стрелка пока он не пострелял лётчиков.

Бегу. Скрипящий снег выдаёт меня. Стрелок поворачивается. Но, я уже рядом. Подбиваю его правую своей левой рукой – выстрел. Правой бью кочергой куда-то в ухо. Железка ломая кость выбивает глаз уголовника. Тот валится в снег. Смотрит на меня целым и болтающимся глазом и хрипит: "Шисёнок…"

Где-то я его видел… Трамвай. "Машку – 18 раз, Таньку – 19. А потом бутылку забили и разбили…". Делаю два шага назад, как перед штрафным ударом. И бью пыром в нераспаханный кочергой висок.

Сзади прыгает летёха. подходит к куче-мале. Стреляет в воздух:

– Встать.

Потрёпанным бандитам, которых обыскали авиаторы:

– Расстегнуть штаны и снять их до колен.

Стреляет им под ноги и довольный смотрит на Стрелка. Потом говорит мне:

– Всё правильно сделал.

Тут из-за угла появляется хромающий бандит держащийся за простреленное плечо. За ним старшина держа в одной руке пистолет, в другой руку девочки лет двенадцати. Та шла как контуженная уперев взгляд в следы на снегу. Свободной рукой она периодически вытирала кровь, которая из носа текла на подбородок. Вторая девочка просто плакала и бормотала: "Меня тоже хотели. Тоже хотели."

Старшина посмотрел на Стрелка, на летёху. Тот кивнул на меня.

– Ну, ты, бля, дал. Смирный…

Выносим с Колобком мусорные вёдра. Сегодня и завтра – мы дежурные по общежитию. Кроме вёдер – это протирание засранной ржавой ванны, прочистка трубы тросиком и чистка крыльца от льда и снега. Наша хауптвахтерин зорко следила, чтобы мы не слиняли, оставив эти важные дела на завтра.

Высыпаем вёдра в новёхонькие герметичные контейнеры в Городке Художников. Подъехавший мусоровоз со свежей маркировкой МКМ-51 закидывает в кузов бочки. Местная детвора сбежалась на посмотреть. Колобок вместе с малышнёй, открыв рот, наблюдает за действием, как за пуском космического корабля. Водила в новеньком комбезе заметив, что я один адекватно реагирую на погрузку мусора снизошёл и сказал, погладив дверь:

– Экспериментальная модель. В других точках тоже как на спектакль приходят.

Закатив герметичные бочки, новаторы покидают двор.

– А мы скоро в космос полетим? – говорит с надеждой Колобок, оглядываясь на отъезжающий мусоровоз.

– Если сейчас в лётную школу поступишь, то лет через десять сможешь попасть в отряд космонавтов. – говорю, гремя вёдрами.

Колобок останавливается, не чуя моего сарказма:

– Космо… что? – и перестав тупить, – А ну да. Нужно у Изотова спросить какие документы нужны.

– Васёк, туда конкурс будет как в Московский университет, а ты со своим церковно- приходским…

– А я Анечку попрошу, – отбрехивается он, – она поможет. Не то, что некоторые.

И, внезапно подобрев, добавляет:

– Она – в медицинский, а я – в лётное. ЗдОрово? Правда?

Смотрю на его восторженное лицо.

Фантазёр. Как мало нужно человеку для счастья.

Похвалив за усердие, тётя Клава делится важной новостью:

– Светка то бухгалтерша…

Колобок рисует перед своей грудью два футбольных мяча. Толкаю его:

– На себе не показывай. Мысли материализуются…

Комендантша, переварив мою фразу, продолжает:

– Пошла она вчера с нашим начальником на танцы в клуб. Тот отошёл покурить. А к Светке две девахи подошли и про "Кинштейна" нашего стали гадости говорить. Так она с этими оторвами подралась. До крови. Чуть в милицию не взяли. А ещё профессорская дочь…

Перед вечерней тренировкой "Асов Пикассо" набросал тезисы о дворовом футболе. Он всё же весьма отличается от привычного мне. Здесь на первый план выходят: нормальный вратарь(а не толстый или мелкий как обычно) и хотя бы один грамотный защитник. Ибо, большинство голов в дворовом футболе влетают в ворота дуриком. Соблюдение простых правил для защиты резко снижает число пропущенных мячей. Если же нормальных дворовых защитников – два, то можно вести речь о групповом отборе и подстраховке.

Главное для вратаря отработать выбор позиции, всегда закрывая ближний угол. При такой игре во вратаря будет нацелено подавляющее большинство ударов. Также вратарь должен кидаться на нападающего при выходах один на один. Очень часто срабатывает, особенно бросок в ноги. Важно также умение прыгать за мячом в момент удара(а не просто махать конечностями с места).

Защитник же по возможности перекрывает нападающему сектор удара, а главное – не даёт нанести удар по воротам. При стандартах, играя против нападающего персонально, нужно следить больше за игроком, чем за мячом. Вовремя нечаянно наступить на бутсу выведя из равновесия, придержав слегка за футболку не дать точно принять мяч на выход, лёгкий толчок во время углового – всё это защитник должен делать не задумываясь.

Выбрать нужно контратакующую схему игры. Без мяча – все в защите. Отобрали мяч у соперника пас распасовщику тот форварду, который после рывка через несколько секунд либо отдаёт пас на выход партнёру, либо сам бьёт пока не накрыли.

Выносливость тренируем ежедневной 30-минутной пробежкой и беговыми упражнениями, отжиманиями, приседаниями. Энергетику и устойчивость – ускорениями и прыжками на одной ноге. Не забываем про растяжку, чеканку и бег с мячом. И квадраты, квадраты, квадраты. Важность диеты, воды и сна.

Всё это я озвучил на тренировке. Вратарь – Попандопуло. Защита – я и Абрамян. Остальные – челноки, главный из которых – распассовщик Колобков. Утренняя тренировка – обязательная, вечерняя по желанию.

Вечером Лёха Анисимов из футбольного ВВС пришёл на переночевать.

– Рано утром электричка до Раменского. А там на коломенском автобусе почти до деревни. – гость выкладывает кивающему Колобку схему завтрашнего маршрута, раскладывая на полу выданный тётей Клавой матрас.

– Ну, а в команде, что нового? – интересуюсь я для поддержания разговора.

– Джеджелавы оба ездили в Ленинград. Хотели из "Динамо" молодых Телягина и Бондаренко переманить. Но, там обстановка напряжённая. Всё начальство в городе трясут. Говорят снова расстрельные статьи вернут. Там стольких к стенке поставят… Вообщем, в "Динамо" намекнули братьям, чтобы засунули свои подарки в задницу и мотали в Москву.

– И правильно. Проворовались – пусть отвечают, – раздухарился Вася – местный борец с криминалом.

Я думаю, что там не сколько воровство, сколько – неправильные колебания с линией партии. Но, оставляю эти мысли при себе. И засыпаю под спор парней о том, закончится в этом году война в Китае или нет…

28 января 1950 года.

Просыпаюсь, услыхав скрип закрывающейся за Анисимовым двери. Вспоминаю разговор про Ленинград.

Мой город самый революционный в стране. Бурление идёт постоянно, как в час пик в общественном туалете. Начало двух революций в 1917, Кронштадтский мятеж 1921 года (начнись он на месяц позже в апреле – хрен бы задавили так быстро), "Академическое дело" в 1929, дело Кирова в 1934, разгром платформы Зиновьева и Каменева в 1936 (знаменитые кампании против подсудимых от нашей интеллигенции "Раздавить гадину" и "Стереть с лица земли"). И вот новое "Ленинградское дело". А после смерти Жданова и "дело врачей" разгорается. Питер подождёт, а то загребут до кучи.

Перед началом утренней пробежки узнал от Абрамяна, что он записал Колобка, директорского Мстислава и двух футбольных барышень в парашютную секцию.

– А что. Они попрыгают, значки получат. Нам про скульптуры, картины расскажут. Все довольны. Тебя записывать?

– Нет. Я пешком постою.

– Мстислав вчера на разведку ходил к "нижним". Смотрел на их тренировку. Поле где-то двадцать на пятьдесят. Узнал у мальцов за конфеты, что у них двое из динамовской молодёжки. Длинный вратарь Пашин кажется…

– Может Яшин? – спрашиваю, надеясь на отрицательный ответ.

– Точно Яшин. А второй Сашка Соколов из дубля…

Этого тоже помню. Пятикратный блин чемпион Союза.

- А третий чужой, вообще пацанёнок сопливый с "Фрезера". Стрелец какой-то…

Пропали наши денюшки.

Лёг вот вздремнуть перед тренировкой. Снова приснилась хрень. Будто я в компьютере играю в футбол. Внутри. А надо мной бегущей строкой:

Ник – Юрий Жаров.

Возраст – 22.

Рост – 170.

Вес -60.

Размер ноги – 41.

Сила – 6.

Ловкость – 7.

Интеллект – 7.

Харизма – 4.

Воля – 3.

Скорость 130 от 100 средних.

Выносливость 150 от 100 средних.

Сила духа 45 от 100 общих.

Может я сошёл с ума? Хотя, кто-то рассказывал там, что дьявол оцифрует всех на Земле. И будет за ними следить. Знать про каждого где был, что сказал. Прям, мечта Берии…

Захожу в госпиталь после хоккейной тренировки. Отмечаюсь у "Борменталя". Ищу Аню. Нахожу. Она в палате читает газеты больным:

– По инициативе секретаря комсомольской организации товарища Чекулаева, группа солдат в выходной день совершила лыжную прогулку.

Отложив "Красный воин", берёт другую газету, читает заголовок:

– Зверская расправа над неграми… – останавливается, глядя на вошедшего.

Обгоревший, одноногий, вероятно лётчик, проковыляв, сел на койку. Горько так посмотрел вокруг:

– А, что-нибудь повеселее есть? Порадуйте инвалида.

Пилюля встала. Поправила халат, как на экзамене.

– Есть… Только не весёлое, товарищ майор.

И, закрыв глаза, словно припоминая, начала…[15]

Прочитав, отвернулась, вытирая глаза. Увидела меня, быстро подошла, спросила:

– Что-то случилось?

– Нет. Нужно перед командой во вторник выступить. Споёшь?

Кивает. Идём к выходу. Она прерывает молчание:

– А Ванин вопрос сняли с викторины. Монголы, оказывается, зимой ели сушёное мясо, а лошади траву из-под снега. Поэтому продукты и сено им были не нужны. Так историки пишут. А где пишут, сказали сам найдёшь.

Мимо проковылял парень, держащийся за свою промежность.

– Хернёй страдает, – говорит Пилюля, и увидев непонимание на моём лице, поясняет, – Херня – это грыжа на латыни. У Миши паховая грыжа. Скоро Михаил Петрович операцию сделает, и всё будет хорошо…

– Мы в футбол завтра с "нижними" играем. – замечаю неприкрытую радость на её лице, – Придёшь?

– Отпрошусь обязательно. – в порыве обнимает меня, потом испуганно отстраняется, и видя, что я не ругаюсь, говорит:

– До завтра.

Иду к остановке. Мимо со скрипом проезжает телега. Дед в будёновке, словно вспоминая молодость, дал вожжами лошадке по корме и причмокнув на еле переставляющую ноги скотинку произнёс: "Давай, залётная!".

Исторический персонаж. Поди панов в этом шлеме бить ходил. Кругом история. Оглядываюсь вокруг…

Да, история она такая. Сегодня одна, власть поменялась, другая, новая власть и история у страны тоже новая… А, те кто не хочет по таким правилам играть – сидят в запасе.

В запасе и спортсменов кучи пропадали, так и не заиграв в полную силу. Вот в киевском "Динамо" такие суперигроки как Рац и Михайличенко очень долго сидели в дубле. Почему? Уж, и не вспомню.

– Тебе какой-то Рудяков звонил. Просил вечером быть у Рыбакова. Я тут на бумажке написала где он тебя ждать будет, – тётя Клава даёт листок с адресом, – а ещё Абрамян бумагу оставил (показывает на ватман), карандаш и краски с кисточкой.

– Спасибо, Клавдия Петровна, – паясничаю я, – премного благодарен.

– Да чего уж, – улыбается, принимая всё за чистую монету.

Оставляю развёрнутый под грузом ватман на полу. Говорю Колобку, что постараюсь успеть на вечернюю тренировку. Съедаю миску супа, засовываю в карман пару баранок и быстренько на остановку. Замечаю на тумбе афишу со спортсменкой "Первенство мира по конькам для женщин, стадион "Динамо" 11–12 февраля 1950 года".

Может Ингу увижу? Хотя, нет. Она сейчас – школьница. Занимается греблей. В коньки года через три придёт.

Жил Алексей Рудяков на втором этаже двухэтажного дома на улице Герцена. Старинный фасад с декором и лепниной. Широкая тёмная парадная лестница с шатающимися перилами. Звоню. Вхожу. Коммуналка с общей кухней. Комната Алексея выходила на улицу Герцена. Высоченные потолки с лепниной. Большое окно. Ветхая мебель. Две кровати застеленных серым солдатским одеялом. На полках и этажерках – книги. На столе – альбомы, стаканы с кистями и карандашами, краски, тушь, тюбики с клеем. В углу – гитара.

Заметив, как я посмотрел на инструмент, художник улыбнулся:

– Пытаемся с Борькой научиться. Он на капустник ушёл. А вот, Арша Амбарцумовна, – и поясняет, – преподавательница из ВГИКа, новую песню с аккордами принесла нам в институт. Она в Праге на фестивале молодёжи её слышала.

Беру листок бумаги. Ого-го. А я её пел несколько раз. Беру гитару. Подкручиваю колки, и глядя в листок с импортными словами напеваю "Партизанскую… Белла Чао"…[16]

Алексей позвонил из коридора, докладывает:

– Через пол-часа в Театре-студии на Поварской будут Рыбаков и ленинградский кинорежиссёр Граник. Хотел ещё наш товарищ Володя Венгеров подойти, но не вышло. А Володя режиссёр от бога. Его кумир итальянец Де Сика с фильмом "Похитители велосипедов". А мы Вовке дали прозвище Де Кака.

Не увидев моей реакции поясняет:

– Де Сика. Де Кака.

Делаю вид, что смешно, хотя устал за семьдесят лет от туалетного юмора.

Идём на Арбат. Лёгкий морозец бодрит, снежинки кружат хороводы. Мы беседуем о фильме. О нашем будущем фильме. Я спрашиваю о работе художника- постановщика. Алексей останавливается как бы ища нужные слова:

– Представьте бал Наташи Ростовой. Если снять реалистично, то получим мрачное, убогое зрелище. Поэтому художник должен дать картину бала такую какую видят зрители, читая роман. В театре мы смотрим, а в кино нам показывают. Декорации в кино нужны, чтобы снимать в них, а не их снимать. Но, художник – это не только декорации и костюмы. На съемках художник с помощью подручных средств может спасти эпизод. если что-то зашло в тупик. Чтобы выбить из актёра нужную эмоцию. Михаил Ромм говорит, что съемки – это постоянный поиск выхода из положения.

Останавливается.

– У Вас, то есть у нас, – поправляет себя художник, – детский фильм о спортсменах-школьниках. С декорациями и костюмами всё понятно. Нужна изюминка для героев.

И смотрит на меня.

Не нужно копать глубоко. Лучшее – враг хорошего.

– Пусть у одного из героев будет хобби – собирать корни деревьев и покрывать лаком давая забавные имена своим скульптурам. – изображаю ярмольниковского цыплёнка-табака, – А другой пусть записывает комментарии педагогов ставящих "двойки". Тоже забавно. А каптан команды пусть везде говорит: "Ну, вы же мою натуру знаете."

– Ну, вот и театр-студия киноактёра, – перестав записывать говорит Алексей, – А вот рыбаковский автомобиль. Анатолий в этом месяце день рождения зажал. Наверное поэтому по жизни на машину смог накопить.

Наблюдаю на горизонте немецкий Опель-Капитэн.

Неплохо живут писатели-антисоветчики.

Заходим. За двумя сдвинутыми столиками о чём то оживлённо беседуют. Подходим, Представляемся. Кроме Рыбакова и Граника здесь Андрей Апсолон – замдиректора Совэкспортфильма, его сотрудница Тамара Лисициан – представитель в Италии, её муж Луиджи Лонго – сын одного из руководителей итальянской компартии. Они спорили о перспективах "Кубанских казаков" в европейском прокате.

– Понимаете, – говорит солидный Андрей, – там сейчас в моде реализм. Неприукрашенный показ жизни.

– Точно, – поддерживает начальство Тамара, – Росселлини, Висконти, де Сантис.

– И мы тоже, – продолжает Апсолон, – должны дать такую же историю. Возможно, про отгремевшую войну. Про то, как мы вместе сражались в Сопротивлении.

– Я от отца слышал, – встревает на чистом русском Луиджи, – что в партизанской бригаде "Орест" был русский Фёдор Поэтан. Герой Италии. Погиб в атаке на Туркестанский легион.

Поэтан, Поэтан. Слышал где-то. Да, перед Московской Олимпиадой в Рязани стадион открывали. Венок возлагали у памятника Фёдору Полетаеву. А ещё фильм помню. "Альпийская баллада". Чего это они на меня уставились?

– Вот Юрий истории всякие с ходу выдаёт – повторяет для меня Рудяков, – Придумал уже?

А была – не была.

– Слушайте.

Рудяков по традиции достаёт блокнот и карандаш. Кивает. Начинаю:

– Из концлагеря на севере Италии совершают побег советские военнопленные и итальянские партизаны. От погони уходят русский Иван и итальянка Джулия. Они ругаются, мирятся, любят друг друга. Но, туркестанцы находят их в горах. Иван гибнет в бою, прикрывая отход Джулии. В финале фильма Джулия с сыном Фёдором стоят у мраморного памятника Ивану в Генуе.

– Сильно. – говорит Апсолон, – тут песня хорошая нужна в конце.

– Андрей Николаевич у нас поэт-песенник. – уточняет Тамара, – Он сочинил "Лейся песня на просторе" и "По долинам и по взгорьям".

– Есть уже хорошая песня, – встаю, и запеваю "Белла Чао".

Поднимаются Луиджи и Тамара и поют вместе со мной, подняв согнутую в прощальном жесте руку со сжатым кулаком. Апсолон открывает крышку пианино и подхватывает простую мелодию.

Эпичненько так получилось. Тьфу, блин. Нахватался у художников.

Все, возбуждённо переговариваясь, усаживаются за стол.

– Я бы стал режиссёром, но сценарий не потяну. Тут нужен писатель с именем… Может, Вы, Анатолий наумович, – обращается Апсолон к Рыбакову.

– Ну, что Вы. Какое у меня имя… Мне в этом году "Водителей" нужно дописать.

Спор притухает. Переключаемся на обсуждение сценария детского фильма. Рыбаков и Граник, записав то, что нужно, раскланиваются. Мы с Алексеем тоже собрались, Апсолон дал свои координаты…

– А вот, и писатель, – говорит Тамара, узрев во входящем Бориса Полевого, начав энергично махать рукой над головой, пока писатель не сменил траекторию движения на правильную.

– Борис Николаевич Полевой, – представляется, улыбаясь, писатель.

Представляемся. Апсолон заходит издалека. Спрашивает про итальянский плакат к фильму "Повесть о настоящем человеке", интересуется планами.

– Вот. Дописал "Золото". Там мужчина и женщина по немецким тылам несут золото, которое наши не успели вывести в сорок первом. Мужчина погибает. "Репей"… такое прозвище у девушки, сотни километров идёт по немецким тылам. Встречает разных людей, пока не переходит линию фронта. – тут бодрый писатель несколько скисает, – фондов на съемку в этом году – нет. А я уже собирался сценарий писать…

– У нас есть идея для повести и сценария… – слышим мы с Алексеем, двигаясь к двери.

– Намертво вцепятся, – говорит, ещё раз глянув на оставленную кампанию, художник.

Подхожу к комнате. Поют голубчики. Только вошёл, как Колобок, гремя шахматами умчался к соседям.

Где-то я это уже видел. А эта-то до завтра не утерпела…

Периодически прислушиваясь в течение недели к реакциям своего организма, заметил, что при появлении симпатичных девушек – пульс учащается, мысли путаются. А при улыбке Пилюли сердце вообще начинает удары пропускать. Решил для себя – секс только для здоровья. Поэтому невозмутимо без матюгов отреагировал на пилюлины раздевания.

Она, по-семейному спокойно без стеснения разделась, закрыла дверь на крючок, достала из пальто традиционную мандаринку, почистила, и протянула мне половинку, настороженно глядя мне в глаза. Я,молча, взял дар кавказских гор. Прожёвывая, стянул матрасы на пол, наблюдая как обнажённая подруга якобы случайно поправляет бельё на матрасах принимая весьма пикантные позы. В башке застучало, дыхание спёрло – а ведь мы ещё не начали…

Надеясь на быстрый перепихон, я был неправ. Не, Я БЫЛ ОЧЕНЬ НЕПРАВ. Она, ненавязчиво, заставила меня сделать всё как надо. И прелюдия с поглаживаниями и поцелуями везде-везде. И нежный шёпот на ушко, и закатывание глаз, и облизывание губ… Классика жанра.

Свернул чистый платок в трубочку. Дал ей для усиления звукоизоляции. Поразмыслив о психическом здоровье окружающих – добавил подушку. Всё прошло – штатно. Два раза. На просьбу поскакать ответил мягким, но решительным отказом. Плавали-знаем. Барабанные перепонки у тёти Клавы не железные…

В этот раз обошлось без танцев, но наволочку на подушке прорвала. Пантера, блин.

Она, поглаживая мой лоб пальчиком, сказала, что Васечка собрался в лётное училище. Хочет в космос слетать. Верю ли я, что получится?

– У Василия может и получится. Он упорный. Но, первым не будет. Почему-почему. Рожей не вышел. Тут улыбка нужна, ну, вот как у тебя. Чтобы всем нравилась. А ещё мы будем телевизионные спутники на орбиты запускать. И Луноход на Луну.

Поняв, что малька перестарался в описании будущего, посмотрел на подругу. Она плакала от счастья.

Перед сном потренькал апсолоновскую "По долинам и по взгорьям", а ночью приснилось…[17]

Глава 9

"Яркое, красочное зрелище хоккейного поединка – это всегда праздник. Праздник чувства и красоты. Праздник юности и спорта. И, мне всегда кажется, что люди, сидящие на трибунах, чуть-чуть по-хорошему завидуют нам, хоккеистам. И им, видимо, тоже хочется попробовать свои силы."

Анатолий Тарасов, тренер.

29 января 1950 года.

Утром на футбольной разминке Колобок произнёс заранее подготовленную "импровизированную речь". Смысл посыла: выполнять его указания и не ссать. Собрал премиальные баблосики в потрёпанный кошелёк взятый напрокат у тёти Клавы. В 11–00 команда с кучкой болельщиков начала выдвижение на юг. Художники несли фанерное табло с заголовком Асы Пикассо – Нижние. Пилюля несла аптечку и листочки с цифрами до 9.

Может и больше нам набьют? Да и хрен с ним. Лишь бы травму не получить.

Мороз щипал щёки. Гудящий народ шёл попрыгивая и поёживаясь. На перекрёстке встретили провожатых от "нижних". Ну, блин, не будем на людей смотреть и не будем себя показывать. Ибо – трезвые.

На футбольный матч собралось много народа. Проёмы заводских ворот и окна недостроенного цеха были забиты людьми. Наши девушки-художницы пожаловались на зажимания местных. Капитан "Нижних", старшОй которого "держал" улицу после отсидки, громко пообещал глаз на жопу натянуть любому, кто тронет девушек. Пришли будущие звёзды. Яшин в уменьшенных воротах смотрелся гиганским чёрным пауком. Соколов забавлял зрителей чеканкой. Стрельцова не было. Он, оказывается, показался слишком мелким на фоне остальных, хотя и тренировался уже пару лет с юношами "Фрезера". Вместо него пришёл тоже юный, но уже высокий Валентин Бубукин которого я помнил быстрым нападающим с сильнейшим ударом.

Хрен редьки не слаще. Пацанёнка Стрельца можно было за счёт опыта и массы остановить. А с Бубукой – как карта ляжет. Играем семь на семь. Шесть полевых и вратарь-гоняла. Два тайма по тридцать минут. Замены неограниченны. Судья за честную игру получит при согласии обеих команд десятку на трехлитровку пива или на кэгэ обрезков свинины, если не пьёт. Ну, начинаем…

Наши и "нижние" незвёздные живчики лишь первые секунды придерживались тренерской установки, а не привычного "бей-беги". Поэтому первый тайм наполовину состоял из беготни и толкотни. Зато, когда мяч получали мастера, получались порой маленькие футбольные шедевры. Вот, Соколов, накрутив двоих в центре поля, даёт пас Бубуке на выход. Абрамян догнать не может. Я разбегаюсь и, как шар в боулинге, лечу форварду под ноги, скользя по притоптанному снегу. Надеюсь, что отпрыгнет. Хрена. Сшибаю на фиг. Страйк. Долгие споры с судьёй. Мяч на точке. Соколов с улыбочкой укладывает в уголок. 0:1. Болельщики "нижних" свистят и улюлюкают.

Наши сменные "живчики" меняются каждые пять минут. За этим следит Пилюля зорко глядя на доверенные мной часы. Против Васи играет персонально Дылда. Так его кличут местные. Наши сменные живчики, как заводные бегают за Соколовым и Бубукиным, мешая принять и отдать мяч. Постоянно стычки, крики. "А чего он куётся?", "На головку подай", "Пыром не бить – мячик новый".

Абрамян вводит от ворот мяч запуленный Бубукой "в молоко". Разбегается метров на десять,(Болельщики прозорливо орут "Разбег на рубль") Но, поскользнувшись в последний момент, выбивает мяч чужому. Тот не ждал подарка. Пока остановил, пока посмотрел – я подлетел и вынес мяч к чужим воротам. Диагональ "нижних" перехватывает Колобок. И тут нашего диспетчера сшибают у нарисованного краской центра. Звучит свисток судьи. Штрафной. Колобок, заметив, что Яшин что-то говорит защитнику и не смотрит на мяч, бьёт без разбега. Кручёный мяч ядром летит в сторону ворот. Лёва дёрнулся, и почти достал. Но, почти – не считается. 1:1. Слышно как Пилюля кричит: "Васечка-молодец".

Через пару минут встречаю Соколова метрах в пятнадцати от ворот. Блокирую продвижение. Но тот откатывает мяч открывшемуся Бубуке. Сильнейший удар в громко хрустнувшую перекладину. Кипер и не дёрнулся. Отскок мяча в ворота в пользу "нижних". 1:2. Местные орут: "Вратарь дырка из команды "Решето"". Это про нашего Стёпу-воротчика. Их бы на ворота поставить…

Несколько минут чинили ворота. Стянули перекладину двумя брючными ремнями и верёвкой. Попандопуло с опаской смотрел на хлипкую провисшую стяжку над головой. Перед перерывом Аня звонко кричит: "Последняя минута." Это я приказал хронометристке предупреждать о времени, если мы в последней атаке. Бьём штрафной. Яшин зорко смотрит на Колобка. Бегу к чужим воротам. На мне тут же виснет какой-то хмырь. Отчаянное единоборство, пытаюсь его стряхнуть. Колобок простреливает на дальнюю. Я, как в вальсе кружусь с защитником, стремясь к нужной точке. Яшин перемещается в дальний угол. Соколов орёт моему персональщику: "Держи, сука." Не успеваю сам, но подставленный под удар зад защитника сыграл за нас. Мяч залетел между ног голкипера. Прямо в домик Яшину. 2:2.

Перерыв.

Выпросил вчера у Ферапонтыча термос на денёк. Чай пьем. Все возбуждены. Разговаривают, руками машут. Тут я выдаю: "Тише вы, а то чай остынет". Колобок падает, стуча в снег бутсами, Пилюля сгибается пополам. Все ржут. Ну, какой народ смешливый. Только пальчик покажи. Абрамян с Попандопуло держат за локти Анечку, и хрюкают, глядя друг на на друга. Ну, три сапога – пара…

Выходим. "Нижние" "не звёзды" дымили вместе с Яшиным весь перерыв, и натужно кашляют, похоже так и не восстановились, наевшись в концовке первого тайма. Колобок успел "насовать" всем в перерыве. А в установке на второй тайм щегольнул несколько раз услышанным от меня словом "прессинг". О том, что это такое, я узнал от Виктора Маслова – тогда тренера "Динамо"(Киев). "Дед", похожий на сельского бригадира, много чего придумал в мировом футболе. А всё из-за недостатка знаний. Знал бы, что так никто не делает, и сидел бы ровно, перенимая мировой опыт…

Играем. По крику Колобка начинался агрессивный отбор. Толчки, пихания, удары по ногам не давали владеющему мячом сделать точный пас. Все ближние прикрыты. И вот "обрез". Пас защитника Яшину застревает в кучке снега посередине пути. Директорский Мстислав коршуном подлетает, подхватывает мяч, и выходит один на один. Яшин делает шаг вперёд, уменьшая сектор для точного удара. Колобок, боднув в плечо не пускавшего вперёд здоровенного Бубуку, тоже понёсся к воротам. Мстислав, не сближаясь, бьёт точно в угол. Яшин чёрной пружиной летит над бетоном, и успевает достать мяч кончиками огромной перчатки. Тут под крики болельщиков происходит невероятное. По катящемуся в угол поля мячу бьёт Колобок. Вася изобразил какой-то невероятный пируэт, и запустил кручёный в дальний угол. Яшин не достал. 3:2. Вопли болельщиков били по ушам. Вот такой он – Футбол.

Затем нам просто тупо повезло. Защитник "нижних" пытаясь отбить летящий мимо ворот мяч срезал его в свои. Прямо в "девятку". Яшин похлопал его по плечу, мол с каждым бывает. 4:2.

Колобок снова "объявил" прессинг. Мяч откидывают Яшину. Тот, поправив кепку (видимо знак кому-то), делает рукой с мячом замах крюком, и сильно, и точно бросает под правую ногу Соколову, тот не останавливая пробрасывает мяч мимо Абрамяна и выходит на рандеву с Попандопуло. Я чётко объяснил нашему воротчику, что в таких случаях нужен выход из ворот с броском в ноги. Стёпа с рёвом кинулся на противника. Невысокий Саша не рискнул идти в обводку на нашего ревущего бизона, а просто притормозил, и "черпачком" прокинул мяч в ворота. 4:3.

Устали все. Дыхание тяжёлое. Пот заливает глаза. "Нижние" поставили "шлагбаум" перед воротами и отбиваются из последних сил. Яшин взял пару "мёртвых" мячей. Вот он опять правит кепку. Делаю рывок к Бубукину. Если он примет мяч, то уйдёт один на один. Противник принимает мяч, прокидывает мимо меня, и рвётся к воротам.

Не, ребята-демократы – только чай. – думаю, и аккуратно так срубаю форварда. Штрафной. До ворот метров двадцать. Тут некстати вспомнилось одно из прозвищ Бубукина – "Железная нога". Его он получил в зарубежной поездке, когда после его удара мячом у соперника констатировали клиническую смерть на футбольном поле. Парня в больнице откачали потом. Выжил. Но, осадочек остался.

В стенку я не пошёл. Да, ну нах. Вон челноки наши какие крепкие. Ими сваи забивать можно. Да и врач у нас есть. Авось не помрут. Бубукин разбегается и бьёт очень точно. Ну, а уж как сильно. Попандопуловы перчатки мяч прошил и не заметил. Охренеть. 4:4.

Навал. Апогей этого дерби. "Нижние" играют на отбой. Ещё два раза их выручил Яшин, один раз крестовина ворот. И тут Дылда, проиграв мяч, срубает меня. Падаю, как подкошенный. Бинго! Одиннадцатиметровый. Встаю, хватаю мяч одновременно с Колобком. Тот, услышав крик Пилюли: "Последняя минута", как контуженный тянет мяч на себя. Я, тоже молча тяну, и думаю: "Врёшь, не возьмёшь."

Во время этой возни, наступаем на зеркальце мутного льда, и падаем. Мяч отскакивает к директорскому Мстиславу. Тот, пока мы толкаясь встаём, подходит к точке. Устанавливает мяч. Свисток судьи. Удар. Мяч, попав в перекладину, взмывает над воротами. Яшин, подняв вверх длинные руки и, выставив вперёд колено, забирает мяч. Соколов, успевший осмотреться, орёт голкиперу: "Лупи по воротам". Яшин, подкидывает мяч, и от души бьёт. Наш Попандопуло, вышедший из ворот к центру поля, назад бежит зигзагом, крутя поднятой вверх головой.

Яшинский удар приходится точнёхонько на нашу "одиннадцатиметровую точку". Тяжёлый мяч лениво подпрыгивает на кочке, и катится в сторону ворот. Попандопуло, споткнувшись, падает, а мяч переваливаясь, как обожравшийся кот заползает в ворота. 4:5.

Финальный свисток.

Кругом орут, свистят, улюлюкают. Колобок считает денюшки. Отдаёт.

Долбанный баклан… Да и я лошара. Выпендриться захотелось. Герой, блин, печального образа. А эта виновницей видно себя чувствует. Молчит. Ботинки мои держит. Э, да она заревёт сейчас. А вот это нам на хрен не надо.

Чтобы разрядить обстановку, говорю:

– А, представляете, товарищи… Пройдёт лет пять-шесть и поедет сборная нашей страны на Олимпийские игры в далёкую страну. Будут там наши парни рвать всех, как тузик грелку. (про Индонезию умолчу) Они клятву на Родине дадут, что всех победят. И, выиграют. А в воротах той сборной будет стоять вот он.

Киваю на подошедшего Яшина. И, продолжаю:

– Вы все, спустя годы, будете детям и внукам рассказывать как "Чёрный паук" вздул "Асов Пикассо". А может и про "Асов" и не вспомнит никто, но Яшина будут помнить долго…

Подруга с гордостью взяла мои бутсы, словно это мы сейчас выиграли Олимпиаду. Налила из термоса чай в кружку и протянула легендарному вратарю будущего. Тот, собирался закурить, но передумал, и принял дар из рук Мечтательницы. А, та оправдывая мой ярлычок, спрашивает, задрав голову из своих низин:

– Товарищ Яшин, как Вас по имени-отчеству?

– Лев Иванович. – смущаясь ответил парень, поправляя кепку.

– Вот. Лев Иванович, когда будете получать золотою медаль в далёкой стране, вспомните про этот чай, про эту игру. И знайте, что мы все – вся страна верили, что вы – победите.

Ну, Пилюля. Прям хоть сейчас в райком комсомола инструктором по пропаганде. Хотя, с такими инструкторами может и не дали бы Советский Союз развалить…

По дороге к общежитию у перекрёстка было фотоателье. Анечка захотела непременно сфотографироваться. На её счастье очереди не было. Мы быстро снялись для группового фото: девушка сидит на стуле, а мы с Колобком изображаем её рыцарей с орлиным взором. Тут Пилюля захотела портрет. Все мои слова типа "хорошего понемногу" с лихвой перебивались её "ну, пожалуйста" с неизменной улыбкой. А уж когда она заявила, что хочет подарок на день рожденья, то Колобок сжал кулаки ожидая моего отказа. Пришлось согласиться, не смотря на уже выпрошенный для неё у Сталина презент. Мастер поручил своей помошнице Зиночке соорудить причёску у знатной санитарки, а мы с Колобком разглядывали этот островок фиксации времени.

В углу раскорячился на треноге аппарат для съёмки на документы с высоким табуретом напротив. По всей большой комнате стояли осветительные приборы, стулья, табуреты, детские лошадки и игрушки. В корзине лежали шляпы, платки и много ещё всего. Зиночка достала белый бантик и пришпандорила его Пилюльке над правым ухом.

Прямо первое сентября какое-то. А и точно на выпускницу похожа.

Мастер поколдовал с фонами для её белого платья. Настроил тени. Началось колдовство съёмки. Фотограф накрылся чёрным покрывалом, покрутил какие-то колёсики, командовал опустить-повернуть-поднять голову, выбирая ракурс. Затем надел крышку на объектив, вставил кассету, накрывшись сказал: "Сейчас вылетит птичка". И, вуаля, готово.

Выходим. Убираю кошелёк.

Да, портретики то не дешёвые. А этим бессребреникам хоть бы хны.

Протягиваю руку Пилюле и говорю:

– Поздравляю с днём рождения. Желаю счастья в личной жизни.

Пух.

Анечка прищурившись посмотрела на протянутую руку и голосом Лисы-Алисы певуче произнесла:

– Через месяц поздравишь. Это так. Репетиция.

Вот, чертовка.

Сидим вот, картошку с анисимовскими солёными сыроежками наворачиваем. Он на матч не успел, теперь слушает рассказы двух очевидцев. Я молчу, и дивлюсь, как же люди складно врут. По их словам, мы и не проиграли вовсе, а позволили Яшину и компании выиграть, чтобы не травмировать будущую "звезду" советского футбола.

Колобок вещает:

– На Олимпиаду нас обязательно возьмут. Мы же пол-Европы освободили… Мы – победители.

– А мы правда Олимпиаду выиграем? Следующая в Финляндии вроде? – спрашивает у меня Анисимов, доставая из корзины бутылку мутного самогона.

– Я же тебе говорил, через шесть лет. Где будет? Не знаешь? Ну, вот и я не знаю. – парирует Васечка за меня.

И, продолжает, разглядывая бутылку на просвет, увидев как Пилюля побежала за рюмками:

– "Слеза Комсомолки", – молвил ценитель авторских напитков.

Пьянки не случилось. Поллитра на троих (Пилюля, понюхав, отказалась) – это не серьёзно.

– Харэ, – говорю, – про футбол. Давайте о чём-нибудь другом.

Задолбали. Требуют новых предсказаний.

– Лётчики в штабе балакают, – говорит Анисимов, – В Корее скоро война будет. Наши части на Дальний Восток перебрасывают. Как бы с американцами не схлестнулись. У тех и флот и авиация будь здоров. Раздолбят северных корейцев на раз-два.

– А мы смотреть что ли будем? А китайские товарищи? – вставляет свои "три копейки" Мисс Международная Панорама.

– У нас уже реактивные истребители в войска пошли, – солидно отвечает Колобок, – Освоим и накостыляем любому. Я вот у Изотова анкету взял. Он в Одессе спецшколу ВВС № 14 закончил. Потом лётная школа – сержант. Не повезло – всю войну – в ПВО. Лишь два сбитых в группе… Так, вот он мне анкету. А там у меня всё в масть.(загибает пальцы). И комсомолец, родители – рабочие из рабочих семей, родители – не судимы, не были членами оппозиции, за границей родственников – нет, избирательных прав никто не лишался.

– А семилетка вместо десятилетки? – опускаю я с небес "почти лётчика".

– А давайте чай пить. – дипломатично переводит стрелки Пилюлька.

Дежурка скрылась за поворотом. Дышу ночным морозным воздухом. Проводил подругу. В тёмном ночном небе рассыпаны тысячи звёзд.

А звёзды могут начинать жизнь по новой, ну, вот, как я… Наверное, тоже могут. Этак и всё в космосе может. Отмотал плёнку на миллион лет назад, и по новой.

Глянул через дорогу на похожий дом. Пригляделся. На заборе сквозь сумрак проявилась надпись из побелки: "Не ссыте, сволочи".

Свежая, вчера не было.

30 января 1950 года.

После утренней тренировки Анисимов рассказывал Колобку увиденный в деревенском клубе довоенный фильм "Подкидыш". Я хорошо помнил слова Раневской: "Муля, не нервируй меня". По меркам двадцать первого века очень опасный фильм с точки зрения закона. Старички и мужчины хватают незнакомую девочку, берут на руки. За такое по судам затаскают. У девочки отрицательная длина юбочки. Режиссёра – тоже по судам. Большая собака без намордника гуляет среди детей на улице, а дети просто её обходят как своего товарища. В фильме есть детские драки, хулиганство, самовольное создание общества спасения утопающих. И всё это на деньги "кровавого сталинского режима".

Принесённый Колобком омлет выводит меня из задумчивости. Васечка, начав наворачивать завтрак, травит анекдот:

– Ливень. Приговорённого к расстрелу ведут к стенке. Тот:

– Ну и погодка!

Стрелок расстрельной команды промокший насквозь замечает:

– Тебе то что, а нам ещё троих приводить.

– А вот ещё, – встревает Анисимов, – Друг спрашивает друга: "Ты как на Машке то женился?" – "Да, вот. Лежим с ней в кровати. Тоска жуткая. Вот я и надумал…"

Эх, молодо-зелено. Всё бы им поржать, – думаю, расчесывая отросшую шевелюру на моём юношеском серьёзном лице.

Едем втроём на футбольную тренировку в Лефортово. Там, в парке наш тренировочный стадион. Лёха Анисимов рассказывает про прошлый сезон команды:

– Я за основу почти все матчи отыграл. Начало было ужасное. Выезд в Баку, Тбилиси и Ереван. Три поражения. Потом играли, как на качелях. То продуем "Спартаку" 1:4, то у "Даугавы" твоей 5:0 выиграем. Я тогда им три штуки забил. – хвалится самый опытный среди нас. И, продолжает:

– Помню с московским "Динамо" потом неплохо играли, но в конце пару пропустили. Бесков на последней минуте пенальти забил. Мы домашние игры играли или на стадионе "Динамо" или на "Сталинце" в Черкизово. На "Динамо" народу приходит тьма. Такой гул – свисток плохо слышно. С "Торпедо" битва была. Трибуны ревели – уши закладывало. Сначала они нам одиннадцатиметровый забили. Мы отыгрались, а перед перерывом я забил. Ведём 2:1. После перерыва нам опять одиннадцатиметровый бьют. 2:2. Потом их Пономарёв классно воткнул нам. 2:3. Мы сравниваем. 3:3. А в концовке – я забиваю. 4:3. До раздевалки на руках несли. Верите?

Скорчив нос рассказчик добавил:

– А во втором круге "Локомотив" на том же "Динамо" нас просто размазал. Продули 0:5. Видел матч Динамо – Спартак. Похлеще, чем мы с "Торпедо". Спартачи три раза вперёд выходили, а в концовке Бесков с Савдуниным их уделали. 5:4.

– А у тебя "любимая" команда кому забиваешь какая? – интересуется самый любопытный.

– Я ленинградским забивал. Я и Коршунов.

– Теперь тебе одному придётся, – типа острит Колобок, – А Юрок вон поможет… Да, Юрок?

– Сначала в основу нужно попасть, – отвечаю, – А потом голы делить.

– Всё выходим на следующей. – объявляет Анисимов, – "Вдовьи дома" пройдём, а там парк со стадионом…

Заходим в Лефортовский парк. Летом здесь, наверное, красиво. Городской Колобок пытает сельского Лёху:

– А в колхозе хорошо живётся?

– Да ну нах. Зимой совсем тяжко, а летом еще жить можно. Лебеда, крапива. Мать с гнилой картошкой да с остатками капусты квашеной нам щи зелёные каждый день варила. Тем и жили до урожая. Крапиву ели, корни лопуха. Может оттого и здоровые мы с сёстрами. Дрова сами на себе из леса таскали. Хоть и голодно жили, но дружно очень. Сейчас в деревне получше стало. Потому как председатель толковый. А у соседей дурной был – нового прислали на Рождество.

Наш старший тренер Гайоз Иванович Джеджелава посмотрел на разминку команды. Попросил построиться. В длинной цепочке я был почти в хвосте из-за невысокого роста. Впрочем и Колобок стоял рядом.

Двадцат два человэка, – начал с привычным акцентом тренер, – два состава. Боброва и Шувалова нэт. Спартак читай.

Отдаёт вышедшему брату бумажку. Тот, выдыхая морозный пар, озвучивает составы для двусторонки:

– Один тайм – 30 минут. В основе сегодня: Акимов, Архипов, Крижевский, Метельский, Джеджелава, Морозов, Оботов, Фёдоров, Анисимов, Ильин, Котов. Остальные – во втором составе.

Саня Прохоров как старший по возрасту и опыту стал капитаном "вторых". Я встал левым инсайдом (оттянутым чуть назад нападающим), а Вася – левым полузащитником. "Первые" сразу закатили нам две штуки – не защита у нас, а проходной двор.

– Оттягиваемся после потери быстро, – сказал вингерам (крайним нападающим) наш флегматичный капитан после второй банки, – А вы двое бегунков (мне и Колобку) на правый фланг перейдите. Там у основы – Архипов со Спартаком защищаются. Самое слабое звено.

Как в воду глядел. Игра успокоилась, начались перепасы Мы с Колобком соперников тупо перебегали. И в концовке сравняли счёт(я с игры, Вася со штрафного). Но, Ильин чётко забил нам пенальти. Основа выиграла. 3:2.

Старшего тренера во время игры вызвали к телефону, поэтому после свистка все ломанулись в раздевалку – греться. Выдули по стакану другому горячего чая, кое-где закурили и начали травить байки лениво стаскивая форму:

– Дружок только вышел из запоя, и позвал сегодня обмыть это дело…

– Я вот думаю, если моя стерва не пришла меня встречать после армии, – я бы сейчас как Бобров играл.

– Да ладно. Бобёр сам чуть жену с любовником не убил. Сдержался, а то бы срок мотал…

– Бобёр он не только на поле быстрый. Нажарили в закуску сковороду картохи. Дёрнули по сто – пошли курить. Приходим, Сёва пока газету читал весь картофан умял. Извинялся потом…

– У моей сеструхи двоюродной никакой робости перед мужским полом. Приехала в прошлом году из деревни и пошла в баню подавальщицей пива работать. Говорит, так на ваши причиндалы насмотрелась, что аж тошно…

– Ты вот всё трыньдишь, что в основу не тех берут… А я так думаю, что если рядом воняет – может это не люди нагадили, а ты обосрался…

– Приятель-стахановец заметил, что от работы не только кони дохнут, но и слабеет ночной напор. Он, как-то прямо на жене заснул в ответственный момент. Так она на него осерчала и ведро холодной воды вылила. Вывод, товарищи, сделай дело – и гуляй смело…

– Раскудрить твою черешню!!! Кто в сапог снега натолкал??? Анисим, ты???

– Да иди ты в жопу. Мы же вместе в раздевалку пришли.

– Узнаю кто… Насру в сапоги.

Га-га-га. Такая вот у нас команда.

Носятся вокруг стола. Васечка значит как электрон водорода – отрицательный персонаж, а Пилюля-Мстительница с убийственной прихваткой типа положительный. А всё началось как всегда. Колобок он же насквозь озабоченный юноша. Барышень футбольных по углам тискает так что те чуть не кончают. Водили его наши армяно-украинские друзья в бордельчик. Но, видать, не в масть или денег нету.

А эта-то строга с мужиками. В госпитале сам пару раз видел как любители распускать руки получали по роже и были посланы в голубые дали под хохот выздоравливающих. А с Васечкой не так. Он и по заднице ей может хлопнуть – получит потом конечно подзатыльник или пендель, но Ромео это не останавливает. Или вот как сейчас ещё одно юношеское заигрывание. Подкрался к объекту воздыханий сзади, просунул руки подмышки, зафиксировал на "яблочках" и давай крутить по комнате. Пилюля навизжалась вволю, схватила тряпку-прихватку и устроила сафари на влюблённого бегемота. Подготовка у неё слабая. Колобок так хоть час может бегать. Мамзелька сделала вид, что оступилась, и упала. Васечка бросился на помощь. И получил по роже мокрой тряпкой. Давно я так не ржал.

Вечером позвонил маэстро Кац. Пригласил наше эстрадное трио на субботний капустник в честь жены кинорежиссёра Михаила Ромма. Елене Кузьминой очень понравилось наше выступление у художников. Поэтому муж попросил Каца и нас выступить на капустнике. Студенты там будут петь, танцевать, ставить сценки. И мы споём, а маэстро сыграет попурри из фильмов Кузьминой. Пили чай, весело болтали. Самуил Абрамович рассказал занятную историю:

– Давали концерт в каком-то областном городе. Я при объявлении исполнителя ошибся, и представил его скрипачом, а не пианистом. За кулисами музыкант взбунтовался, и отказался выходить на сцену. Делать нечего выхожу переобъявлять. Говорю, уважаемые товарищи, музыкант забыл дома скрипку и поэтому сыграет для вас на рояле, а это ещё трудней. Поддержим, товарищи!

31 января 1950 года.

Сегодня матч с московским "Локомотивом". Коротков в раздевалке после утренней тренировки по традиции толкнул речь. Потом посетовал, что динамовцы обыграли армейцев: "Уплывает от нас серебро". Заметил, что динамовская атака "с печки" (от своих ворот), гораздо продуктивнее неотработанных армейских прострелов в свободные зоны. "Диагонали" бобровской тройки признал полезными, и призвал всех остальных учиться так обрезать защиту соперника. Заметил, что ещё три-четыре года назад наш хоккей был совершенно другим. Игра в 14–00. В 18–00 банкет в "Праге".

– Не выиграете, хрен вам, а не банкет. – подвёл итог тренер, – и, это – не нажираться. Виноградов, тебя тоже касается.

– Слыхали, – спрашивает капитан, и начав себя бить в грудь кулачищами рычит команде, – Угондошим машинистов!!! А-А-А!!!

– А-А-А!!! – ревёт команда.

Матч Локомотив – ВВС. Вбрасывание. Понеслось. Бобров нашпигованный уколами несётся к воротам, но защитник подбивает сёвину клюшку и шайба сходит с крюка. Выиграв борьбу за воротами Бобров пасует Шувалову, тот бросает – вратарь отбил перед собой. Пас Шувалова на дальнюю штангу. Бобров подправляет. 0:1. Мы ведём. В следующей смене Бекяшев с Карповым борются перед чужими воротами за шайбу. Диск из кучи отлетает к Тихонову. Короткий размах щелчок. Шайбу принимает на себя играющий тренер-капитан наших соперников Новокрещёнов. Хреново, возможно их капитан ребро сломал. Его уводят под руки в раздевалку. Такой вот жестокий спорт.

Пока оказывали медицинскую помощь, вышедший на смену Шувалов подъехал к скамейке воды попить. К нему подъезжает черноволосый кудрявый соперник. Наш Виктор даёт тому флягу с водой:

– Хлебай, Леута.

– ВиктОр, я уже стал забывать своё прозвище.

– Как там наш дружбан Женишек? Не собирается в Москву?

– Его и там неплохо кормят. Ты же знаешь из какой он семьи. Я вот тоже жалею что уехал. Не любят нас здесь…

– А где вас любят…

Шувалов, смеясь, нарочно матерился, говоря об отличительных чертах древнего народа. Ему было забавно наблюдать как морщится его интеллигентный бывший партнёр, и бормочет: "Фу, Витенька, даже Москва не построила вам правильное поведение. Не ведите себя как последний гой."

Я знал по прошлой жизни этого великого тренера воскресенского "Химика". Николай Эпштейн дал нашему хоккею Александра Рагулина, Валерия Каменского, Игоря Ларионова и сотни других хороших игроков.

Вбрасывание. Мы отбили атаку соперника и диагональ Виноградова родила выход Боброва с Шуваловым на одного защитника. Перепасовка предсказуемо завершилась голом Боброва. 0:2. В нашу пользу.

И снова бобровцы. Шувалов собрал вокруг себя двоих, и отдал Боброву на выход. Тот на скорости объехал защитника, и не сближаясь бросил над плечом вратаря. 0:3.

– Бо-бёр, Бо-бёр, Бо-бёр! – орут трибуны. Уходим на перерыв.

Фантазии у болел маловато. Зато голов на поле много. Уж лучше так.

Сталин не пришёл в раздевалку. Он на трибунах с киношниками и иностранцами. Документальный фильм снимают про Нормандию-Неман. Вася Красный любит покрасоваться перед зрителями. Коротков выставил меня за дверь раздевалки, чтобы не проспать приход начальства. Так я вместе с милиционером и простоял весь перерыв. Колобок на тренировке, Пилюля в госпитале. Но, в "Праге" обещали быть. От Короткова перед матчем узнал, что среди приглашённых на банкет оказалась начинающая певица исполнявшая песню "Вальс" в спектакле "Вас вызывает Таймыр". Её она и на банкете споёт.

Вот так вот экспромтом и пополняется наша концертная программа.

Во втором периоде мы дожали "Локомотив". Сначала Бобров из-за ворот в угол затолкал. Потом Шувалов точно бросил. А затем Тихонов подправил в ворота бросок Бекяшева. 0:6. Боброва на третий период сменил Викторов. "Локомотив" пробовал огрызнуться. Их молодой защитник Рогов(которого как футболиста Джеджелава уже пригласил в защиту нашего ВВС) даже убегал один на один. Но, Пучков, хладнокровно парировал бросок. Отметились голами наши Шувалов, Котов и последним Бекяшев. Этот артист обвёл защитника и выехавшего вратаря. Встал на ленточке спиной к воротам и протолкнул себе между коньков в ворота. 0:9.

Сталин был доволен, но в раздевалку не пошёл, повёз французов на аэродром.

Глава 10

Бессмертное дело Ленина живёт и будет жить в веках. Великим счастьем для нашей страны и всего передового человечества явилось то, что дело Ленина продолжил и продолжает его ученик, друг и соратник товарищ Сталин. Да здравствует ленинизм!

Газета "Правда" от 22 января 1950 года.

Здоровье – радость, высшее благо,

В столовой Моссельпрома – бывшая «Прага».

Там весело, чисто, светло и уютно,

Обеды вкусны и пиво немутно!

Владимир Маяковский, поэт.

Бывший ресторан "Прага". Именно сюда герой "Двенадцати стульев" Киса Воробьянинов водил комсомолку Лизу обедать. Сейчас это ведомственная столовая НКВД. Ресторан здесь, как сообщил Короткову заведующий, планируют открыть через несколько лет. После реконструкции с помощью Метростроя. Сейчас из окошка бывшего ресторана торгуют пирожками.

Не удивлюсь, если в том моём времени, начнут торговать шаурмой.

Расселись. Первый тост за Иосифа Виссарионовича Сталина. Второй – за команду ВВС.

Да куда же гонят так? А иностранцы в театр отбывают…

Третий тост – за молодого талантливого вратаря Николая Пучкова. Тут Коротков кивает мне, беру у него бумажку с именем певицы. Включаю в себе интонацию маэстро Каца, и объявляю:

– Сейчас, перед выступлением местного оркестра, мы попытаемся всех развлечь нашими песнями. Первой выступает начинающая певица Майя Кристалинская. Она мечтает поступить в авиационный институт и вместе с советским народом делать лучшие в мире самолёты.

После последовавших аплодисментов вышла стройная черноволосая девушка. И, объявила себя:

– Музыка Эдуарда Колмановского, слова Александра Галича, "Вальс".[18]

Народ хлопает. Анечка громче всех. Объявляю следующего:

– Василий Колобков. Хавбек футбольного клуба "ВВС". Исполнит песню, (провожу рукой в сторону столика Сталина и Кожедуба) которую самолёт поёт про вас, наши героические лётчики…

А, чё, не подмажешь – не поедешь!

Вася выкладывается на все сто. Молоток, как говорит Изотов.

– Следующая наша исполнительница – Афанасьева Аня, медсестра из нашего госпиталя. Она мечтает стать врачом. Поддержим девушку, товарищи…

Хлопают не только наши, но и компании, пришедшие за другие столики. Подруга с чувством поёт "Зорьку алую", глядя на сидящего меня перед сценой. Бурные аплодисменты. Тут, наш генерал, встаёт, подходит к оркестру и что-то говорит руководителю. Тот кивает. Сталин двигает меня от микрофона и машет рукой музыканту…[19].

Постепенно весь зал начинает подпевать. С последними аккордами – аплодисменты переходящие в овацию.

Сложно выступать после такого драйва.

– Песня для тебя – моя команда. – объявляю себя, настроив гитару. Пою "Трус не играет в хоккей". Хлопают нормально так.

На эстраду выходит местный оркестр. Довольный Сталин машет мне, мол иди сюда, милок.

Язык за зубами держи, дурында, – шепчет мне внутренний голос.

Знакомлюсь с Кожедубом. Генерал машет на трижды Героя Советского Союза, и спрашивает у меня:

– Ты рассуди нас как посторонний…

– Посторонний – хмыкает Кожедуб.

Мужики то уже тёплые.

– Ну, так вот, – продолжает Сталин, – рассуди. Допустим. Против нас много хороших самолётов, в том числе и новейшие. Мы можем выставить столько же хороших и даже больше. Выставлять ли против врага наши новейшие самолёты сразу или подождать пока количество их асов поубавится?

Это он, что меня про Корейскую войну спрашивает? Промолчать или сказать… Эх, была- не была…

- Василий Иосифович, – начинаю я, – Вы же помните сорок первый...

Тут же осекаюсь.

Хотел сказать – будь у немцев тогда осенью в резерве десяток свежих танковых корпусов с парой тысяч танков и десятка полтора свежих авиаэскадр тоже с парой тысяч самолётов. И брось они всё это под Москву… То как бы маятник качнулся – неизвестно. Потеряли бы мы Москву – за Гитлера вписались бы турки и японцы. И тогда в сорок втором мы бы потеряли Кавказ с бакинской нефтью и Дальний Восток с ленд-лизовскими маршрутами… Успел закрыть рот. Это же столовая НКВД.

– То есть, сорок пятый, – поправляюсь я, – турне московского "Динамо" в Англию. Наши очень хорошо сыграли. А, вот представьте, противники в каждой игре сбивают нашего аса… то есть выбивают наших лучших игроков. Мы их меняем на запасных. Игра ухудшается. Они выбивают последних асов и бьют запасных. Мы присылаем на срочную замену несыгранных новичков… и проигрываем все матчи. А если бы мы послали в Англию все свои команды. Если бы наши середнячки выбили у них всех звёзд прежде чем в игру вступят наши звёзды…

– Получается, – размахивая вилкой с насаженным пельмешкой, начинает набравшийся Кожедуб, – мы не полками, а авиакорпусами – всей огромной кодлой долбим волнами по их стороне середняками, а наши асы на реактивных сбивают у нас всех их разведчиков или добивают их потрёпанные бомбардировочные эскадры на нашей стороне… Их асам – капут, а мы получаем новую технику и жжём их авианосцы…

Тут, Изотов, изображавший мумию, простонал:

– Товарищ полковник, Вас же предупреждали…

Сталин, покосился на старлея, и сказал Кожедубу:

– Ваня, тебе хорош… – И, кивнув, мне:

– А с тобой мы ещё поговорим.

Вот, пью чай у Сталина. Василий переоделся в домашнее и на вид уже совсем не строгий. Он ведь молодой ещё – и тридцати нет. Жена вон какая красивая, крепкая – Капитолина Васильева. Она – спортсменка-чемпионка. Любит этого дурня, что пьёт, бьёт и гуляет.

– Так что ты там про авиакорпуса говорил? – прихлёбывая чай из чашки спрашивает Василий Иосифович.

– Это не я говорил. Это, товарищ полковник… – замечаю я, и после паузы продолжаю:

– Когда два равных пацана дерутся, то важно кому первому помощь придёт. Может это и не по правилам. Но, если нужному парню дать уроки бокса и самбо. И, на всякий случай, добавить ТТ в карман – он точно не проиграет…

– Ты мне хватит тут сказки рассказывать, – прорезается командный голос, – мне завтра на совещании предложения по этому вопросу делать… Конкретно давай.

Чешу репу.

Вот, блин попал так попал. Скажешь чё не то и привет…

Молчу. Сталин взрывается:

– Ты, что газет не читаешь? Там на границе северные с южными мутузят друг друга по-чёрному. Это ещё приказа не было. А он скоро будет. Американский президент видишь захотел Корею объёдинить. На своих правилах. Коммунистов-смутьянов в тюрьму, а сам там базы военные построит. Ни нам, ни китайским товарищам это не нужно. Скоро Ким Ир Сен приедет, а мы пальцем в жопе ковыряем. Я вот тебя второй раз спрашиваю… Конкретно давай.

Генерал нервно наливал коньяк себе в рюмку, а я вспоминал…

– Сейчас. Минутку. – говорю, закрыв глаза.

Из своей юности я помнил, что каждый понедельник перед началом занятий была политинформация. Докладчик читал или коротко пересказывал газетные новости за неделю. Почти в каждом докладе осенью 1950 года было про Корейскую войну. Я и сам перед Новым 1951 Годом такой доклад делал. Поэтому кое-что помнил с тех времён, а под старость в больницах и прочитал многое про ту войну. Помнил, что северокорейцы собирались объединить страну одним могучим ударом. Мол, трудящиеся юга поддержат. Хрена поддержали. Сначала то северные попёрли, а потом выдохлись. Тут американцы и вдарили…

Сталин прервал молчание:

– Я тут во сне недавно одну хрень видел. Сижу я типа в штабе, а заходит паренёк с виду прибалт, и даёт мне письмо. Я читаю, улыбаюсь, жму ему руку. Видать важные для меня новости… Капе утром рассказал. Она говорит – это знак. Не проспи важную информацию. И вот как ты на банкете заговорил… Тут меня и прошибло. Вот эта информация. Давай выкладывай. Не тяни кота за яйца…

– А я товарищ Сталин тоже стал сны видеть, – говорю я, определившись со сценарием. Глотнув заморского эрл грея, продолжаю:

– Снится мне типа фильм про войну, но без звука. Какие-то узкоглазые сражаются с другими узкоглазыми. У одних красное знамя со звездой, у других белое с кругом в серёдке, но не японское. И вот краснознамённики долбят белых в хвост и в гриву, а вместе с ними солдат с полосатым флагом. Белым деваться некуда позади море. И тут вдруг налетает полчище полосатых самолётов, приплывает стая огроменных кораблей. Авиация и артиллерия полосатых месит красных в фарш и высаживает в тылу десант. Теперь белые наступают. К красным приходит помощь от других узкоглазых. И война останавливается.

– И давно это… – генерал нервно закуривает, – давно сниться началось?… Про то, что авиакорпуса нужно разворачивать, а не авиаполки – это я понял. Ещё что снилось?

– Это после травмы. А снится жрачка нормальная, – говорю, пугаюсь вопроса "что за нормальная еда", и спешу перепрыгнуть, – ну, и бабы, конечно…

– Не, про баб не надо, – тушит папиросу, и кричит в сторону коридора, – Изотов… На утро к десяти вызови комдива триста третьей дивизии Лобова. А мой зам пусть цифры по реактивным подготовит: сколько пришло, сколько придёт. С Жарова (кивает на меня) подписку пусть возьмут о неразглашении. А то я тут наговорил много чего. Он у нас кто? Рядовой? Пусть лейтенантом оформят… Ты, Жаров, странный какой-то. Наш, но странный. Передо мной немеют все вокруг, а ты мне сказки рассказываешь и не боишься. Это у тебя после мозготрясения? (я киваю). Повезло тебе, если помогут твои сны – в долгу не останусь…

Наглею, и говорю:

– А можно авансом попросить?

– Ну проси. Люблю наглых. Только будь готов получить… – Сталин потирает кулак, наливает рюмку, закусывает лимоном, морщится и кивает мне.

– Я осенью хочу в Ниж… то есть в Горький перевестись к Маслову. В "Торпедо".

– Хрена себе, Изотов, вот…(тычет в меня пальцем) нужно таким вот пронырой по жизни быть. – вальяжно поучает ординарца генерал. Закурив, новую продолжает:

– И, что ты забыл в этом Мухосранске, – ржёт сын вождя над своей-моей шуткой.

Ну, Коля – стукач.

– Хочу новую методику в футболе придумать. Маслов молодых слушает, а не с говном мешает… Я б к нему и Колобкова Васю забрал. Я это к тому, что если уж просить, то по-крупному…

– Ладно. Будет тебе Горький. Если помогут твои сны (загибает один палец), если в хоккее медаль возьмёте (второй), и в футболе тоже (третий). Изотов, разбей. – И протягивает мне ладонь для скрепления договора. Потом говорит:

– Ещё, что вспомнишь – через Изотова передашь… Не, лично сообщишь. Изотов скажешь секретарю, что его без очереди.

Заходит Капитолина, вырывает из руки генерала бутылку, и говорит с нажимом:

– Двенадцатый час уже, а ты всё жрёшь и жрёшь… Тут к тебе вечером лярва крашенная приходила. Принесла приглашение от трикотажной фабрики. Смотрела на меня так, как будто ты её дерёшь во все дыры, а со мной лишь в отрубе лежишь бревном… Узнаю, что поехал туда… К маме уйду. Устала я.

Сталин машет нам мол на выход, а сам говорит супруге, обнимая:

– Что ты Капочка, никаких трикотажниц. Тут война на носу. А хочешь я тебе спою? Я ведь пел сегодня. Знаешь, как хлопали… А я для тебя бассейн построю. Пятидесятиметровый. Хочешь?

А ночью мне приснился сон про войну под известную дворовую песню…[20]

1 февраля 1950 года.

Темно. Звонит будильник. Встаю, выключаю. Колобок дрыхнет, источая алкогольные пары. Этот безотказный третий захотел в общаге продолжения банкета. У Папандопуло было. Хохлу – норм, а Васечка банный тазик обблевал. Пришлось ночью выносить.

Бегу. Хрустит снег под ботинками. Ара на дежурстве, у Стёпы – дама в номере, Колобок пузыри пускает. Я когда выходил, заметил как в доме напротив в окне дрогнула занавеска. И, вчера такое было. Мания преследования, наверное.

Встречаю Мстислава и барышень. Из последовавшего рассказа, выясняется, что Люба вчера вечером нарядная ждала возвращения Васечки с гулянки. Думала, что возьмёт его тёпленьким. Но, наш Ромео отказался "ехать в номера" и предпочёл банально нажраться.

Говорю расстроенной девушке:

– Любочка, у тебя очень красивый носик. Старайся держать его вверх. Всё у тебя будет хорошо.

– Правда? – с надеждой спрашивает влюблённая.

Я, щёлкнул ногтем по зубу, провёл пальцем по горлу:

– Зуб даю.

Мстислав пригласил всю команду на вечернее чаепитие в столовую у Художников. Двадцать пять лет красавцу сегодня.

– Передай ребятам, чтобы приходили. И Анечку обязательно возьмите. – чуть виновато просит юбиляр.

Чует свою вину за поражение. А у нас жизнь весёлая – то банкет, то ресторан, то чаепитие. Попёрло – так попёрло. А из Любочки выйдет жена-тигрица. Такие в девяностые на себе семью тащили и мужа интеллигента-хлюпика. Хотя она вряд ли даже по любви за хлюпика пойдёт. Это скорее участь Кати…

Утром позвонил Изотов:

– К десяти ноль-ноль быть в штабе в приёмной. Какая тренировка? Вы же вчера играли. Футбольная? Засунь её себе в жопу. Чтобы был как штык.

И не поспоришь. Дело государственной важности.

Пришёл. Дал подписку о неразглашении. Посмотрел на мой свежий лейтенантский приказ. Сижу, жду.

Чую драть будут за эти звёзды, как сидорову козу.

Заходят Василий Иосифович и незнакомый генерал-майор. Сталин секретарю, проходя в кабинет:

– Чаю нам с бутербродами. Георгий Агеевич только из Ярославля прилетел. (мне). Есть, что сказать? (киваю). Чего встал. Заходи.

Генералы повесили шинели. Сели за стол. Отхлебнули чайку. Я сижу, как истукан, смотрю на портрет вождя народов, пока его сын чаи гоняет. Тут, согревшиеся генералы уставились на меня. Я, приняв бодро-придурковатый вид, встал и как учил Изотов произнёс:

– Разрешите доложить?

– Это, Жора, у меня помощник-лейтенант. Как контузию получил – стал сказки рассказывать. Ты не смейся. Сказка ложь – да в ней намёк. А у этого намёки косяками прут только записывай. Готов Жора? А ты (мне) по существу давай. Без этого (помахал ладонью в воздухе).

Эх. Поехали.

Вдыхаю-выдыхаю:

– Я – командир авиакорпуса. (Генералы переглянулись). Разведка сообщила о появлении вражеских истребителей на расстоянии 200–250 километров от прикрываемого объекта. Радары ПВО сообщили: более двухсот целей, скорость 450–500, идут эшелонами по высоте. Даю команду: всем кроме дежурной эскадрильи – взлёт на перехват бомбардировщиков. Сам тоже взлетаю. Мы выходим на цель с превышением. Нас – пятьдесят. Их истребителей всех мастей – двести и двадцать огромных бомбовозов. Даю команду: атакуем на форсаже через две минуты со стороны солнца, работаем парами по большим без сковывания малых, удар-разворот на максимальной снова удар по большим, отход по команде, время пошло.

Наливаю воду в стакан. Жадно выпиваю, продолжаю:

– Из пушек расстреливаем бомберы, и маневрируя разворачиваемся. Их истребители дав бесполезный заградительный огонь не успевают за нами. Скорости – нет. Второй удар. Половина больших падает, ещё несколько дымят. Все оставшиеся бомберы разворачиваются в сторону моря под прикрытие своих кораблей. Мы уходим отрываясь от их истребителей на свой аэродром под прикрытие дежурной эскадрильи. Итог атаки: сбито двенадцать огромных бомбардировщиков и четыре истребителя противника. Наши потери – один МИГ.

Тишина. Генералы задумчиво смотрят на стол пытаясь ещё раз увидеть скоротечный рисунок боя. Тут Сталин встрепенулся:

– Ну, что Лобов? Как тебе мой лейтенант-медиум? Подкинул идеи?

– Интересно, – говорит Лобов, – это что же тактика немецких асов? Клюнул, и ушёл?… А, ты знаешь может получиться. У МИГов новых скоростёнка ого-го, И пушки издалека бьют. А уж попадут так дырища будет… А почему наших пятьдесят если корпус. Ах, да – война. Повыбивали. Так нужно заранее замену на Дальний Восток пригнать. Сколько? Сейчас посчитаем.

Довольный Сталин берёт коньяк, кривится, вероятно вспомнив про совещание, ставит обратно, и говорит мне:

– Ну, всё. Дальше без тебя. Свободен.

Я ничего не придумал. Картину этого боя я прочитал в перестроечные времена сначала в популярном журнале "Авиация и космонавтика". Затем описание боя перекочевало на страницы газет, журналов и книг. Так, что кроме меня о чёрном дне американской авиации знали тысячи советских людей. Про наше участие в Корейской войне до перестройки было не принято рассказывать в газетах и вещать по ТВ. Как и про наше участие в других заграничных войнах. Меня удивляло, как наши штабы проспали высадку десанта в тылу у северных. Это как второй раз рядышком слона не заметить. Первый – в сорок первом. В Корее мы с китайцами бились за северных, а за южных войска ООН со всего мира. Молодёжь "демократической" России часто не понимала за что нас так не любят в мире. А вот за это и не любят. Что мы как и американцы учили других, как нужно жить. И полемика плавно переходила в кровавую драку. Одни против всех – привычный для нас расклад.

Пока шёл к общежитию вспомнил военное детство, родной посёлок Синявино. На высотах вокруг которого погибли десятки тысяч наших солдат, защищая ленинградскую "дорогу жизни". Вот и в Корее такая бойня будет. Американский напалм ходом пойдёт. В небольшой стране погибнет больше миллиона корейцев и китайцев.

Изотов, объяснил где получить форму (я в последнее время её часто получаю), в бухгалтерии пересчитали жалование добавив за звание и пайковые. Из общежития позвонил Джеджелаве. Объяснил причину неявки. Тот мрачно ответил: "Разбэрёмся".

Столкнулся в коридоре общаги с Абрамяном. Тот сразу запел:

– Юра, где стенгазета. Уже февраль. Ты мне все показатели портишь.

Показатели. Они при развитом социализме стали визитной карточкой бюрократов. В Москве и окрестностях приписывали ещё по божески, а на Кавказе и в Средней Азии при рисовании показателей выделывались друг перед другом как в ресторане армянин с грузином в фильме "Мимино"…[21]

Сижу, рисую. Ватман размером А1 расчерчен на прямоугольники. Вот место под заметки на двойных тетрадных листочках. Обвожу контур прямоугольника цветным карандашом. Тут передовицу из "Правды" приклею. Тут рисунок или коллаж из журнальных фото… О. да у меня журналы от прибалтов остались. Привлекаю для коллажа вернувшегося с тренировки Васечку. Он берет журналы и бормочет под нос:

– Вот хоккеисты стоят на вбрасывании. Подходит. О, а тут девушки. Вот это буфера!!! Всё!!! Я в туалет на минутку.

– Журналы куда попёр?

– Я на минутку. – отвечает из коридора колобковский голос.

Рисую гуашью пафосное название придуманное Абрамяном. "Сталинские соколы на боевом посту". Сочиняю поздравление ко дню теперь уже не Красной, а Советской армии. Анечка перепишет. У неё почерк красивый. Я хоть и отказался от неё во имя советского спорта, но порой от заигрываний с нею Ромео спирает в груди. А эта веселушка, дав любителю "яблочек" дежурный подзатыльник, учит его, как старшая сестра:

– Васечка, кругом столько прекрасных девушек. – говорит она разводя руки в стороны, – А ты у нас и спортсмен, и комсомолец, и красавец.

Колобок, прям, "кавказская пленница" мужского рода.

Мой сосед при этом смотрит на углы комнаты где по словам Пилюли его ждут прекрасные девушки. Никого не видит. И, залившись краской от смущения, мямлит стишок что нравиться Пилюле:

Среди миров, в мерцании светил

Одной Звезды я повторяю имя…

Не потому, чтоб я Ее любил,

А потому, что я томлюсь с другими.

Аня подходит к нему, обнимает, и говорит:

– Васечка, ты мне как брат. Не расстраивайся…

Мои лирические воспоминания резко прерываются. Со скрипом открывается дверь, влетает Колобок и прячет журналы под подушку. Слышен крик тёти Клавы откуда-то снизу:

– Что ж ты, Колобков, за изверг, полчаса в туалете сидел. Гришенька, стучал, чуть не обделался…

Полчаса прошло? Быстро летит время.

Пришедшая Анечка переписала текст для стенгазеты. Всё вклеили, остался колобковский коллаж. Вася хотел в тихорца провернуть диверсию. А как ещё назвать появление полуголой девицы в печатном органе общежития сталинских лётчиков. Этот весёлый имбецил на фото хоккейного вбрасывания приклеил наклонившуюся в сторону "соперника" мамзель с шикарным задом и не менее шикарным бюстом. Из одежды на даме были трусики, бюстгалтер и коньки(мастерски нарисованные начинающим художником). Клюшка у дамы получилась кривоватой, видимо рука дрогнула от созерцания шикарных форм… Пилюля смеялась до слёз. Попросила не разрывать "Васечкину картину", а отдать ей на память. Коллаж Колобку пришлось переделывать.

Подруга ускакала переодеваться к дню рождения. Мы с Колобком озаботились подарком. Прошлись по общаге. Сторговали наш довоенный лётный шлем почти новый и немецкий складной нож.

– Я пастой ГОИ лезвие и вилку-открывалку почищу, и будет, как новый, – говорит мне местный шлифовальщик, доставая из своего чемодана чистую бархотку и кусок зелёной пасты…

Достаю из пачки "своих" спортивных журналов и газет итальянское довоенное издание. La Gazzetta dello Sport 1929 года. На обложке актриса-гонщица Мими Аймлер. Пытаюсь разобрать текст. Тысячемильная гонка. Одна без механика. Надёжный автомобиль Lancia Lambda. Там, на следующих страницах и про футбол есть. Думаю, Мстиславу понравиться.

Нагреваю на примусе утюг. Привык к электрическому, а нету. Мочу водой кусок простыни, и глажу на столе брюки. Колобок гипнотизирующе смотрит на дырку в своём носке, но та не затягивается. Берёт иголку, снимает носок и начинает штопать.

Идём к Художникам. Эти двое щебечут ниочём и похахатывают. А я смотрю, как идущая впереди навстречу женщина тянет салазки с лежащим пацанёнком. Тож лёжа на пузе, раскинул руки, смотрит на мелькающий перед лицом снег, и гудит.

Наверное, на бреющем идёт.

Заходим. Раздеваемся. Наблюдаем процесс дарения подарков. Именинник, выслушав поздравление, достаёт дар на всеобщее обозрение.

А здесь похоже кошельками родителей меряются…

Мы с нашим сверхскромным подарком пристраиваемся в конец очереди. Пилюля явно комплексует из-за своего бедного прикида. Шепчу ей на ухо: "Ты здесь самая красивая." Она покрывшись румянцем, смотрит на меня с благодарностью. А я рассматриваю нашу "золотую" молодёжь. Она сильно отличается от виденной мной в 70-80-е. Здесь не принято зарываться, кичиться своей самостью, устраивать пьяные дебоши(сыновья Сталина и Хрущёва – редкое исключение). За выходки и проступки детей Сталин часто строго спрашивал с родителей. Помню, дело детей элиты, основавших во время войны нацистскую организацию "Четвёртый рейх". Дети сидели в тюремном изоляторе, на допросах свалили всю вину на погибшего товарища и получили год высылки из Москвы. Легко отделались.

Основная часть молодой элиты получала хорошее образование. Многие из "золотых" детей стали впоследствии крупными руководителями, работниками науки и искусства. Но, они с юности поняли свою "особенность" и не очень стремились контактировать с "простыми" парнями и девушками. Вот в такую "золотую" компанию мы и попали.

Знакомьтесь, – говорит Мстислав, представляя нас последней группе гостей спортсменами ВВС и будущей студенткой-медиком.

Девушки, улыбаясь представляются:

– Рада Аджубей, студентка МГУ.

– Майя Каганович, архитектор.

Пижонистый парень, щурясь от света лампы:

– А я, возможно, скоро буду брать у вас интервью. Стажёр спортивного отдела "Комсомольской правды" Алексей Аджубей.

Не имей сто друзей, а женись, как Аджубей. Это же политбюровская родня. Едрить-колотить.

Звонит телефон. Юбиляр берёт трубку:

– Да. Спасибо Светлана. В ресторан? Нет не могу. Мы сейчас начнём праздновать. Что? Вы приедете? Записывать? Ты, муж, Артём с женой, Света Молотова с мужем, Серго Берия и лётчики Лев Булганин и Степан Микоян. Что? Через полчаса? Конечно подождём.

Мстислав тупо смотрит на телефон. Рада развеселившись объявляет:

– Заседание Политбюро ЦК ВКП(б) объявляю открытым.

Захлопала одна Каганович. Остальные в ауте.

Подошла из столовой в белом халате старшая сестра Мстислава – Ольга. Выслушав, неунывающую Раду, сестра именинника, хлопнув в ладоши по-военному распорядилась:

– Мстислав, вызывай маэстро Каца и директора столовой. Мероприятие получает высшую категорию сложности. Девочки, если хотите помочь, надевайте халаты, и со мной строгать салаты и чистить картошку. Мальчики, тащите из подсобки ещё три стола и стулья. Что смотрим, поехали.

Прибежал взволнованный Кац, бережно держащий скрипку. Накрыли столы, поставили приборы. Вваливается толпа. Встречает Ольга.

– Слушатель военно-воздушной академии майор Микоян для вручения подарка прибыл. – весёлый лётчик достаёт из корзины жаренного поросёнка на блюде, – ещё вчера хрюкал. Доклад закончил.

И, цокает каблуками по-изотовски. Как бы невзначай, расстёгивает шинель демонстрируя два ордена и несколько медалей.

– Доклад приняла лейтенант раздбатальона девятнадцатого стрелкового корпуса Ольга Строева. – и расстегнув халат столового работника, демонстрирует два аналогичных ордена и медали.

– О. а вы тут знакомитесь уже, – вещает старшая (судя по вытянувшемся лицам многих присутствовавших) ввалившейся компании.

Знакомится со всеми, протягивая руку и коротко говоря: "Светлана".

Когда услыхала про ВВС при знакомстве с нами, заулыбалась и сказала:

– А, "васины соколы".

Балерину-красавицу Ольгу Лепешинскую Светлана Сталина обняла и сказала:

– Привет, Лёша. Ты как всегда – очаровательна.

– Не называй меня так, – притворно обиделась звезда балета, – Я чувствую себя снова маленькой девочкой…

Из пришедших ранее подошли знакомится партработник Пётр Демичев с женой Марией, второй комсомольский секретарь Александр Шелепин с женой Верой, художники Мыльников и Булгакова, студент Георгий Данелия с невестой Ириной Гинсбург, инженер-конструктор Башир Рамеев и наша футболистка Любочка в офигенном вечернем платье.

– Заносите подарок, – распоряжается дочь вождя народов.

Сын Жданова и приёмный сын Сталина заносят судя по весу тяжеленный ящик с надписью – магнитофон "Днепр-1".

– Перед Новым Годом в ГУМ завезли, – делится информацией Юрий Жданов, он же муж Светланы Сталиной и он же сын члена Политбюро Андрея Жданова.

– А давайте уже пойдём за стол, – произносит слегка покачиваясь капитан Лев Булганин, и подняв сумку вверх, гремит бутылками.

– Проходим, проходим, – повторяет гостям Мстислав, а нам с Колобком кивает на ящик и на дверь подсобки.

Ну вот. Получай деревня трактор. Опять припахали.

Обе Светы – Сталина и Молотова, как находящиеся в положении дамы постоянно подкидывали мужьям вводные. То. столы нужно в кружок переставить, чтобы разговаривать со всеми, то подстелить мягкое на стул, а то сидеть жёстко, то мел им подавай, то варёные яйца. Колобок и Пилюля смотрели на это квадратными глазами. А я усмехался про себя, вспоминая жёнушкин суп с конфетами, мороженное с чесноком, нюхание хозяйственного мыла и выхлопных газов нашей машины из прошлой жизни…

Когда Вася потянулся к бутылке водки – я на него так глянул, что он быстро налил себе "Боржоми". По краю ходим. За дверью и по углам здесь стоят с десяток телохранителей которым завтра отчёты рисовать. Маэстро Кац что-то потихоньку наигрывает на пианино. Типа для улучшения пищеварения. Молча мечу пищу не чувствуя вкуса. Постепенно адаптируюсь и вникаю в ведущиеся разговоры.

Сталина обращаясь к Амайе, жене своего брата Артёма:

– А правда, что твоя мать придумала вот это, – Светлана поднимает правую руку согнутую в локте вверх и сжимает кулак…

– Нет. – отвечает дочь Долорес Ибаррури. – Она придумала наш клич. "Но пасаран."

– А вы музыканты? – обращается ко мне набравшийся Лев Булганин, не переставая ковырять вилкой в тарелке, – Исполните-ка нам что нибудь эдакое, – крутит в воздухе столовым прибором и ржёт.

Смех подхватывают другие. Кладу ладонь на ладонь нервно дёрнувшейся и готовой разрыдаться Пилюли.

Вы хочите песен их есть у меня.

Встаю. Беру гитару. Вижу обеспокоенный взгляд Каца из-за непоняток. Встаю, чтобы все видели. Кто то отложил вилки и смотрит, кто-то продолжает есть и разговаривать.

Смотрю на испанку, и начинаю песню нашей преподавательской агитбригады. Мы столько раз её репетировали, а потом пели, что слова записались в мозг намертво…[22]

Амайя встаёт после первых слов, прижимает левую руку к сердцу, а правую поднимает в уже показанном жесте. Подпевает в припеве. Встаёт Пилюля, тоже подняла руку, подпевает припев. Обе плачут, хотя наша не понимает слов.

– Моя мама говорила бойцам, уходящим на бой с франкистами: "Лучше умереть стоя, чем жить на коленях." Эта песня об этом… – говорит чуть успокоившись Амайя, – А ещё я вспомнила брата Рубена. Его не сломил вражеский плен. Он погиб за свою новую Родину под Сталинградом.

– Я тоже был в плену, а потом сражался, – встает сын Сталина Артём, и обняв жену говорит, – за Рубена Ибаррури.

– За Тимура Фрунзе, – встаёт Серго Берия.

– За Володю Микояна, – говорит Лева Булганин, кивая его брату Степану.

– За Лёню Хрущёва, – Степан кивает заслезившейся Раде.

Встаёт Светлана Сталина. Посмотрела в сторону на охрану. И глядя на фужер, словно преодолевая какой-то барьер, произносит:

– За моего брата Якова Джугашвили…

Все сели загремели рюмками и приборами. Опытный конферансье Кац поняв, что празднование пошло не туда, подошёл к чете Демечевых и попросил:

– Мария Николаевна. Вы же прекрасно поёте в Государственном хоре. Исполните что-нибудь лирическое.

Пётр Демичев присоединяясь, кивнул жене. Та, подходя к инструменту, сообщила Самуилу Абрамовичу:

– "Утомлённое солнце", а потом "Ах, эти чёрные глаза".

После этих песен Самуил Абрамович берёт инициативу в свои руки и вызывает Колобка спеть "Вершину", а затем и Анечка исполняет "Перевал".

После аплодисментов, Лепешинская замечает:

– Необычно. Весьма необычно. Никто не поёт в такой манере. У Вас…. Как? Аня? У Вас, Анечка большое будущее. В консерваторию пробовали? Нет? В медицинский? Что ж, хорошие врачи нам тоже нужны…

Сестра Мстислава Ольга Строева интересуется у Пилюли:

– Читали про теорию однофамилицы нашей примы Лепешинской о новообразовании клеток? Что скажете, коллега? А вы, что думаете, товарищи?

– Врачом стать я только собираюсь… Я очень хотела бы, чтобы советские учёные научились делать "живое" из "неживого", но пока это, вероятно невозможно… – отвечает Аня.

– Я против оживления неживого, – говорит инженер-конструктор, – Это как ящик Пандоры, открыв который мы погубим человечество. Мы вот создали год назад автоматическую цифровую электронную машину. За такими устройствами будущее.

– А вы, что скажете, товарищ спортсмен?

Это сестра юбиляра ко мне обращается. Я же, наблюдая как Любочка пытается откусить кусок эклера не испачкав выдавленным кремом платье, несколько прослушал дискуссию уловив лишь живое-неживое и электронная машина.

– Из неживого живое не сделают, – констатирую я, забивая гвозди в гроб научной теории, – а цифровые машины станут привычными и повсеместными везде и всюду.

– Что и в самолёт такую громаду, – Микоян разводит руки, охватывая весь зал, – И в истребитель впихнут.

– Нельзя впихнуть невпихуемое, – отвечаю, – А со временем вычислительные машины станут маленькими. Вот, как блюдце. Наука летит вперёд стремительно.

– Точно, – встревает Серго Берия, – Ещё пять лет назад слово реактивный снаряд или неуправляемая ракета можно было соотнести с "Катюшами" и штурмовыми самолётами. А сейчас ракеты становятся управляемыми. Уничтожим с земли любую армаду врагов.

– Ракеты – это хорошо, – подключается Юрий Жданов, муж Светланы Сталиной, – но во многих отраслях науки у нас образовались национальные или кумовские группы, которые мешают продвигать молодым учёным свои идеи.

Сталина посмотрела на покрасневшую за своих Майю Коганович, и перевела тему:

– Рада, а тебе учиться нравится? О чём хочешь написать в первой статье?

– Я пока не знаю. Но, весной курсовая будет с произвольным заданием.

– Товарищи, – замахала Сталина руками далёким спорщикам, – предлагайте темы для статьи. Кивает Амайе. Та отвечает:

– Пусть про Рубена напишет.

Все замолкают.

– Да, – положив вилку, говорит Рада, – про Рубена. Он достоин.

– А давайте танцевать, – кричит Света Молотова, ставя иглу на пластинку. – "Рио-Рита".

Я, улыбаясь встаю и приглашаю подругу, вспоминая другой танец.

Расселись. Выпили ещё раз за юбиляра. Его сестра Ольга обращается к молодому Данелии:

– Георгий, а чем в этом году "Грузия-фильм" порадует. У Вас там мама, кажется работает? Смотрела в прошлом году "Кето и Коте" – хороший грузинский фильм.

– Да, маму на Сталинскую премию выдвинули. Семён Долидзе хочет комедию "Стрекоза" снять. Это прозвище весёлой неунывающей девушки вокруг которой всё бурлит и которая попадает в разные ситуации.

Одновременно с Колобком толкаю локтем Пилюлю. Та, покраснев, шипит:

– Придём домой, ну я вам задам…

Глава 11

«Если бы я получил задание улучшить наш футбол, первым моим приказом я изъял бы из обращения до особого распоряжения все футбольные мячи в стране. В продолжение определенного времени я приказал бы заниматься только легкой атлетикой, бегать, прыгать и так далее. Только, когда мы станем хорошими атлетами, мы можем стать хорошими футболистами. По этому пути шли советские футболисты, и это привело их к результатам, которыми мы восхищались в Софии»…

Капитан болгарской команды Ангелов после поражений от советских футболистов 6:1 и 7:1.

2 февраля 1950 года.

Сегодня у нас на утренней тренировке – пополнение. Вчера в общежитие прибыл старший лейтенант Сергей Амосов. Отчислили из футбольного дубля ЦДКА за аморалку, а наши "агенты" заранее пригласили его в ВВС. Бежит вон. Здоровенный лосяра под метр девяносто. Самоуверенности и гонору – выше крыши. Не стесняясь наших футбольных барышень, рассказывает про свои победы на дамском фронте. И ведь не врёт.

– Теперь с девицами завязываю, – вещает Дон Жуан, – Сделал для одной свиристелки исключение, а она папе настучала, меня из команды и попёрли. Теперь только замужние. (Барышни вздыхают). Они осторожные. С ними в разведку можно ходить… – И затянул, расставив руки в стороны, – Первым делом, первым делом самолёты. (подмигивает девчатам) Ну, а девушки, а девушки – потом.

На тренировке Колобок ставил Амосова по всему полю. Даже в ворота – рост то вратарский. Но, лучше всего у того шло в защите. Не слишком быстрый, но цепкий и крепкий Амосов просто массой останавливал нападающего и улучив момент просто выбивал мяч. Из такого можно слепить хорошего опорника.

Вася в общежитии поведал, что Джеджелава вчера на меня был очень зол. Так, что футбольную тренировку пропускать нельзя. Звоню Изотову:

– Привет, Николай!

– ЗдорОво. – отвечает мне искажённый электричеством голос.

– На футбольной тренировке мне нужно быть обязательно. Замолви перед Коротковым за меня слово.

Начальство лучше не злить.

– Ладно. – раздаётся в трубке, – А твои советы Василию Иосифовичу пригодились вчера. Так что с тебя ещё две медали и в Мухосранск.

Ржёт. Вешаю трубку.

Весёлые у меня друзья.

Тренер Джеджелава передал листок брату Спартаку, который озвучил следующее:

– После разминки, получасовая двухсторонка. Затем первый состав бежит кросс, а второй берёт форму и едёт на Курский вокзал. Нужно сыграть в Электростали товарищеский матч на открытии заводского спортзала. Сопровождающий от клуба – товарищ Изотов. Представитель от завода будет ждать с автобусом на конечной станции электропоездов – в Купавне. Сыграете в зале. Обед в столовой. Получите по праздничному продуктовому набору. И назад. Вопросы есть?

– Билеты на свои брать?

– Нет. Товарищ Изотов возьмёт билеты по предписанию у коменданта вокзала.

Колобок мне:

– Везучий. Поиграешь, а я в первом составе буду круги мотать.

Парни покурили, потрепались, посмотрели на шестиосный американский тепловоз, стоящий рядом. Изотов дал команду. Загрузились и сели в первый вагон. Народу набилось много, стояли плечом к плечу. Через час подъезжаем к станции, тормозим. Матерные крики у машинистов. Резкое торможение выворачивающее наизнанку. Страшный удар, сминающий кабину электропоезда. Полёт сорвавшегося с рельсов вагона. Грохот приземления, треск разлетающихся стёкол. Оторвавшийся от поезда вагон чудом не упал на бок. Паника. Все лезут наружу. Выкидываю сумку в разбитое окно, и выбив оставшееся стекло выпригиваю из вагона.

Наш вагон отрекошетил от грузового состава. Второму и третьему вагонам нашего электропоезда не повезло. Они были похожи на гигантские искорёженные консервные банки, из которых выбирались окровавленные, вопящие и плачущие люди. Изотов не растерялся. Дал команду спортсменам залезть наверх лежащих вагонов и через разбитые окна доставать людей.

Потом чумазые от грязи и крови ехали назад в Москву на встречавшем нас автобусе. Слышал, как Коля докладывал в штаб о пятнадцати погибших и тридцати раненных. Тётя Клава разлила чай на пол, увидев моё порезанное стеклом лицо. Аня, сбегав за аптечкой, перемазала меня йодом. Колобок сунул в руку народное антистрессовое средство – стакан водки. Я выпил, и отмахнувшись от друзей жаждавших рассказа о катастрофе, провалился в сон…

3 февраля 1950 года.

Колобок убежал на зарядку. Я лежу, вслушиваюсь в гул редких проезжающих за окном машин.

Это перейди я вчера во второй вагон, и всё. Если не труп, то инвалид. Но, провидение направившего меня сюда снова спасло. Как бы намекая – парень, не отклоняйся, а то тебя будут вытаскивать. Где-то я накосячил. Может на дне рождения? Опять песню неизвестную спел. Да ещё разговоры эти про новый реактивный бомбардировщик, про ракеты. Ну, почему люди всё выбалтывают. Ведь в конторах везде плакаты висят: "Болтун – находка для шпиона."

Изотов приказал вместо хоккейной тренировки пройти обследование в госпитале. Знакомые доктора пытали меня пытаясь найти последствия катастрофы. А нету. Вывод: практически здоров. Докладываю по телефону Изотову, хлебаю колобковский куриный супчик и собираюсь на игру. Сегодня у нас – московский "Спартак".

Колобок с Амосовым на тренировке. У меня – освобождение на неделю. Чую трэнэр снова рычканёт. Пилюля на дежурстве. Абрамян с Попандопуло поехали смотреть как барышни с парашютом прыгают. Иду вот один. У "Динамо" всё бурлит. Болельщики собравшиеся у огромной таблицы хоккейного чемпионата ведут шумные дискуссии, но, что удивительно – никаких драк. Хотя… ведь рядом гуляет пешая и конная милиция. Хрен убежишь если что. Помню, в мою бытность, Северную трибуну на стадионе "Динамо" считали пижонской. Там часто бывали известные люди, создавая атмосферу театральности и торжественности. На других трибунах размещался народ попроще. Самым цымусом было во время выхода команд крикнуть спортсменам что-то типа: "Сева, привет от Жэки". В комментаторскую проходил Вадим Синявский голос которого знали миллионы советских людей. Он вёл радиорепортажи с довоенных соревнований, с московского парада 7 ноября 1941 года, под артобстрелом с Малахова кургана из окружённого Севастополя, с Парада Победы в сорок пятом. Визитной карточкой Синявского были слова: «Говорит Москва. Наши микрофоны установлены на центральном стадионе „Динамо“…».

Захожу в раздевалку. Коротков закончил предматчевую накачку. Все игроки возбуждённо-напряжены. Тут Шувалов заметив меня произносит:

– А это кто-это у нас такой расцарапанный? Неужто Анечка про полюбовницу узнала?

Окончание шутливого предположения заглохло в дьявольском хохоте готовых к любой шутке чудил. Хлопая меня по плечам и корча ехидные рожи команда шумной колбаской потянулась на лёд.

У красной линии стоят братья Жибуртовичи. Что характерно, наш стоит на нашей стороне, а спартаковский запасной на своей. Ибо традиции. Беру у Короткова листок с составами. У нас Бабич заявлен. Будет в первом звене играть. Хотя, Коротков что-то про три пятёрки говорил. Значит в первой пятёрке. Архипова в третью нападающим, Тихонова из нападающих – в защитники. Уж больно Виктор академично и расчётливо играет. У нападающих сейчас ценят скорость, заряженность на борьбу, безбрежную наглость и даже хулиганство. А Тихонов с его интеллигентской игрой – не вписывается. Время таких игроков, как "профессор" Игорь Ларионов ещё не пришло.

У спартачей в воротах Женя Климанов. Хоккей с шайбой это не его. Я помню, что он уйдёт в хоккей с мячом и станет чемпионом мира. Один из лучших нападающих "Спартака" литовец Зенонас Ганусаускас. Он, как и предыдущий хозяин моей тушки, играл на оккупированных территориях под немцами. Но, ему никто лоб зелёнкой мазать не спешит. Потому, что литовец сразу после войны начал играть за "Динамо". А Берия своих не трогает. А вон высокий паренёк Игорь Нетто. Как хоккеист – он никто, а в футболе в том мире были и золото Олимпиады и золото чемпионата Европы. Здоровенный нападающий Виктор Никифоров – будущий олимпийский чемпион. Парень с огромным спортивным потенциалом проиграл битву с зелёным змеем и повесил коньки на гвоздь очень рано. С такими вот парнями предстояло играть нашим…

Занимаю место на трибуне рядом с Изотовым. Стадион переполнен. Не садимся, потому что все на ногах наблюдают окончание раскатки. Василий Иосифович в первом ряду Северной трибуны с переводчиком и китайским асом.

– Лю Чжэшэн, – достав блокнот прочитал Изотов, – десять штук сбил. Национальный герой Китая. У нас таких – воз и маленькая тележка. Как думаешь, победим?

– Спартак из Прибалтики привёз одно очко после двух игр. Медали им не светят. А нам нужно побеждать. По составу мы сильнее, у нас три полные пятёрки, а у них две – должны победить, – отвечаю и последние мои слова пропадают в болельщицком рёве.

Шайба в игре. Журналист Ваньят, стоящий рядом с Изотовым, строчит что-то карандашом в своей планшетке. У нас на льду, пожалуй, лучшая советская тройка нападения на сегодня. В подтверждение моих слов, наши, отбив стартовый навал спартаковцев, устремляются в атаку. Бабич прорывается по левому краю. Пас на Боброва. Тому бросить не дают. Уходит за ворота и пас на пятак Шувалову. Тот в одно касание в пустой угол ворот. 1:0. Мы ведём.

Атака то на одни ворота, то на другие. Трибуны не смолкают. Тут спартаковцы проводят зеркальный гол. Капитан соперников Соколов из-за ворот даёт пас на Ганусаускаса. Тот в касание бросает в угол, перебросив шайбу через лёгшего на лёд Жибуртовича. 1:1. Спартаковские болелы, которых здесь явно больше, ревут от восторга, обнимаются, как будто уже победили.

Вскоре наш Котов, выцарапав шайбу в углу чужой зоны, точно отдаёт на выход Новожилову. Нападающий красиво бросает в угол ворот своей бывшей команды. 2:1. Перерыв.

Команда уходит в раздевалку. Я тоже выбираюсь с трибуны. Но, тут Сталин, обернувшись, замечает меня и машет типа "ком цу мир". Подхожу. Генерал, наклонившись к моему уху, спрашивает:

– Ещё сны про войну были?

– Нет. – отвечаю, – приснилось, что бухгалтера вашего, что меня на довольствие ставил, взяли прямо в кабинете. Типа он бумаги на строительство бассейна не так оформил.

Делаю простоватое лицо(специально тренировался) и жду пока до Сталина дойдёт, что под него копают. Он не обманул моих ожиданий, сказав:

– Ну и ладно. Капочка и в речке поплавает. У неё там хорошо получается… А Лобов-то со своей дивизией убывает на Дальний Восток. Получит новую технику, и будет готовить наших и китайских лётчиков. А следом и целый корпус пойдёт. Так, что с тебя две медали…

Хорошо, что про Мухосранск не вспомнил.

Начинается второй период. Бобров, приняв шайбу в нашей зоне у правого борта, проскакивает одного спартаковского защитника, объезжает по дуге второго и с острого угла пуляет над распластавшимся вратарём в дальний угол. 3:1. Народ орёт – народу нравится.

Шувалов выигрывает вбрасывание в чужой зоне. Отдаёт назад Виноградову. Тот замахивается под щелчок. Двое спартаковцев ложатся готовые принять на себя шайбу. Виноградов притормаживает клюшку и легонько поддев шайбу перебрасывает в сторону Боброва. Тот, с лёту по-теннисному лупит по летящей надо льдом шайбе. Вынимай-приехали. 4:1. В ушах закладывает. Некоторые болельщики плачут от увиденного.

В конце периода Бекяшев прорывается к воротам противника. его встречают два защитника. Форвард притормаживает убирая шайбу под себя, и не глядя даёт пас на дальнюю штангу. Набегавший Карпов аккуратно заводит шайбу в угол. 5:1. Перерыв.

Сталин уходит пропустить рюмочку. Изотов, расслабившись садится на скамью и, спрашивает:

– А вы видели как Бобров слёту дал? Сила!

– Да зрение у Сёвы отличное. – отвечает переставший строчить в блокнот Ваньят, – Не то, что у моего соседа по коммуналке, который всё время ссыт мимо толчка. Сколько ещё игр до конца?

Изотов, сам себе кивая, считает в уме:

– Ещё шесть после этой. Пять – в Москве, одна – в Ленинграде.

Народ загудел. Команды вышли из раздевалки.

Третий период начался с драки. Схлестнулись их здоровяк Никифоров с нашим Новожиловым. Обоюдное удаление. Нашей первой пятёрке вчетвером против четверых играть в удовольствие. Перепас в одно касание заканчивается голом Бабича. Бобров и сам бы мог забить, но дал новичку пас на пустые ворота. Не пожадничал. Удивительно. 6:1.

После выхода на поле со скамейки штрафников, спартаковец Никифоров стал бить наших так как-будто застал их со своей женой в постели. Играем в большинстве. Спартаковцы выбрасывают шайбу к нашим воротам. Пучков даёт пас Тихонову. Тот, увидев свободного Бекяшева у чужой синей линии, бросает высоко подняв шайбу. Беляй подняв клюшку по-волейбольному подбивает шайбу ещё выше себе на ход мимо зазевавшегося защитника. Чёрный диск достигнув высшей точки стремится на лёд, но форвард после быстрого замаха бьёт слёта и попадает в самый угол ворот. А-А-А!!! – орёт восторженный стадион. А-А-А!!! – орём мы с Ваньятом и Изотовым. 7:1.

Смена. Никифоров наскакивает у борта на Боброва и основательно так припечатывает. Сева сползает на лёд. Шувалов с разбега заезжает Никифорову локтем по зубам. Никифоров в кровище уходит в раздевалку. Шувалова удаляют до конца матча.

Играем в меньшинстве. Наши никак не могут выбросить шайбу из зоны. Спартаковцы бросают, но Пучков раз за разом отбивает. Вот отбитую шайбу на пятачке подхватывает Новожилов. Уходит от одного, пробрасывает мимо второго, выходит один на один, и не сближаясь аккуратно бросает в угол. 8:1. Вратарь гостей опустив плечи едет на скамейку после грозного крика тренера Игумнова. Смена вратаря происходит под вопяще-орущий хор болельщиков. Каждый хочет выплеснуть в чашу стадиона свои резервные децибелы.

Финальный свисток застал наших в атаке. Я от переполнявших чувств начал ритмично кричать: "Мо-лод-цы! Мо-лод-цы! Мо-лод-цы!". Изотов с Ваньятом подхватили. Вскоре вся Северная трибуна, а за ней и все остальные орали болельщицкий клич из будущего.

Аня позвонила на вахту, и попросила пойти с ней на день рождения к подруге. Отказался. Ибо не фиг. Итак держусь еле-еле боясь рухнуть в пилюлькин омут. Как там наш новый сосед пел: "Первым делом – самолёты…"

На вечерней пробежке Любочка предложила Колобку научить её играть в шахматы. У неё родители и брат уехали с ночёвкой к родственникам. Колобок долго мялся, но отказался. Тогда "красавчег" Амосов вызвался помочь в этом деле. И прямо с пробежки они побежали к шахматной доске.

Ночь. Лежу вот, думаю. Сталину с водным стадионом – это не помощь была, а фигня. У сына вождя народов столько косяков, что стадионом меньше или больше – без разницы. Был бы человек, а дело – найдётся… А вот с Кореей может прокатить. Только как бы до ядерной войны не дошло. И у нас, и у них полно политиков и генералов контуженных на всю голову. Стремновато. Но, дело сделано – будь, что будет.

4 февраля 1950 года.

На утренней пробежке барышень не было, и Амосова забросали ехидными вопросами "по теории шахмат". Типа была ли вертикальная рокировка и т. д… Тот долго отнекивался, но потом признался, что для обращения с целками не создан.

– Целоваться не умеет, в рот не берёт, спереди – нельзя, сзади – больно. Промучился целый час, плюнул, и ушёл, – вздохнув, поведал местный Казанова, – То ли дело с дамами. И накормят, и напоят, и сюда можно, и сюда нужно. А за второй заход и подарок могут сделать.(смотрит на свои часы). А эта… Как озабоченная блядь… Может кого другого ждала?

И смотрит на Колобка так с ухмылочкой. Невысокий Васечка подошёл к огроменному Серёже. И, как даст коленом по яйцам. Дон Жуан согнулся – видать точно попал. А Колобок посмотрел на всех и сказал:

– Кто про Любочку плохо скажет – будет иметь дело со мной. Она член нашей команды, а я её капитан. Всем понятно?

Такие вот у нас теперь разминки.

Позавтракали, лежим, отдыхаем. Спрашиваю у Колобка:

– Вась, а ты на Олимпиаду хочешь попасть?… Ну, в далёкую страну?

– Конечно, хочу, – загорается тот, отложив книгу, – а, что нужно сделать?

– Для начала медали с хоккейным и футбольным ВВС выиграть. А потом… – останавливаюсь, и подумав, продолжаю, – У меня есть мечта. Я мечтаю, чтобы советские люди гордились нашим футболом. Я мечтаю, чтобы наши команды играли в красивый футбол. Я мечтаю играть в такой команде.

– А где играть? – взволнованно произносит сосед.

– Для начала в горьковском "Торпедо" у Маслова. А потом поглядим? Ты со мной или здесь останешься?

– С тобой, – на автомате отвечает Колобок, но подумав, добавляет, – только меня вряд ли отпустят.

– Это я решу, – решительно заявляю я, – а с авиацией всё?

– Ага. Изотов спросил, а не оборзел ли я, – потом добавил, – он не так сказал, а матом, но смысл такой…

– Понятно, – говорю, – у нас перед южными сборами неделя отпуска. Сгоняем в Горький? Я Маслову позвоню сегодня. Мне Гранаткин его домашний номер дал. Ну, ты как?

– А поскакали, – говорит Васечка, и оседлав мою клюшку по-кавалерийски скачет вокруг стола размахивая над головой полотенцем.

Перед футбольной тренировкой заскочил на центральный телеграф, заказал разговор. Жду, мысленно строю ход разговора. Маслов он хоть на вид и простоват, но по природе любопытный и увлекающийся, как и многие великие тренеры. Вот на игре с новым неведомым в футболе я и решил построить свою речь. Главное хорошо сделать заброс. И, чтобы связь нормальная была. А то вон некоторые так орут в кабинках как будто до Иркутска хотят докричаться. Девушка за стойкой кричит мне, перекрывая односторонний гомон междугородных разговоров: "Жаров, Горький, вторая кабина". У меня десять минут.

Здороваюсь. Представляюсь. Рассказываю про свою мечту. Озвучиваю свои хотения насчёт новой команды и методы реализации. Говорю про новую схему, про строительство "команды-звезды", а не выведение "звёзд" в команде. Маслов, заинтересовавшись, включается в разговор. Замечает, что после удачного сезона половину игроков могут разобрать. И, ведь не удержишь. Возможности команд – не сопоставимы. Я соглашаюсь. Но, у нас как выбирают игроков. Нападающих – по количеству и частоте забитых мячей, вратарей – по количеству пропущенных. Остальных – по сыгранным матчам. Для этого у нас должно быть два состава. Один для хороших показателей с последующей передачей в большие клубы, а второй "теневой" – основа нашей команды-мечты. Маслова проняло. Он возбуждённо заговорил, что такую команду не год и не два нужно строить. Я согласился, и попросил разрешения приехать с другом, чтобы всё обсудить на месте. Маслов дал добро.

Вышел, оглянулся на здание телеграфа, похожее на сидящего на земле орла. Вот расправит крылья, в прыжке оторвётся от земли, и полетит ввысь. Я раскинул руки и закрыл глаза. К полёту – готов.

На футбольную тренировку пришли почти все хоккеисты. Сегодня определялся состав на мартовские южные сборы в Поти. Всем хотелось на юге отдохнуть от чего-то. От приевшегося однообразия, от ежегодной московской мартовской снежной грязи на поле, от надоевших жён и подруг. Все собирались биться за место в составе. Набралось аж двадцать девять человек. Три состава полевых по девять и два вратаря. Меня запихнули в третий состав. Видать, трэнэр осерчал. Стриганов, как самый старший у "третьих", спросил у меня как играть будем. Он, вероятно, заметил как много чего я успел в клубе всем насоветовать. Я предложил капитану, чтобы не путаться на поле схему 3-3-3-1. Играть от обороны с дальними забросами на форвардов, которые прорываясь в штрафную должны держать мяч так, чтобы соперник мог отобрать только с нарушением правил. А уж в игре – как повезёт. На разминке я четыре из пяти штрафных нашему запасному вратарю Пираеву заколотил. В третий полевой состав попали: я, "Дон Жуан" Сергей Амосов, хоккейный новичок Евгений Бабич, Коля Пучков, новичок Женя Рогов, молодой Толя Порхунов, дублёр Вася Волков, ветераны Александр Стриганов и Николай Цуцков.

Я в кучу-малу не лез. Травму на снегу получить делать нечего. Тем более, что многие проиграв в скорости, просто срубали соперника перед штрафной.

Несмотря на нехитрую тактику – сыграли мы достойно. Продули "первым" 3:4 (два я со штрафных забил, один Амосов с моей подачи головой). У "вторых" выиграли 4:2 (опять же я два со штрафных, а также настырные Бабич и Волков на добивании). Нам повезло, что в воротах у нас стоял "основной" вратарь Анатолий Акимов – пару раз выручил броском в ноги.

В ставшей тесной раздевалке Спартак зачитал список "сборников". И я, и Колобок, и Амосов – едем.

Ура! Нас ждут великие дела! Лёд тронулся, господа присяжные заседатели!

Глажу брюки в бытовке на первом этаже. Колобок в парикмахерскую поскакал. Хочет на капустнике быть красавчиком. Вообще-то, если его приодеть, причесон модный сделать, а не обычный полубокс – то можно на подиум выпускать. Только рот на замке нужно научиться держать, а это выше колобковскх сил…

Он про "далёкую страну" своему сопернику на дамском фронте рассказал. Амосов резко захотел на Олимпийские игры. Подходил, спрашивал, что нужно делать… А, сухари сушить… После таких рассказов либо в тюрьму, либо в "дурку". Окружающие пишут друг на друга доносы – много и с фантазией. А я многим дорогу в клубах перешёл. Так, что на меня, наверное, уже много чего понаписанного есть. На Амосова от "рогоносцев" тоже должна быть папочка нехилая…

На вахте зазвучала утёсовская "Нам песня строить и жить помогает…". Бодрая и весёлая довоенная песня. Так же бодро и весело крушили старый мир, не считаясь с потерями. Расхерачили до основания. Всех несогласных с новой властью либо к стенке, либо в лагеря. Не пионерские. Под эту веселую песню во время чисток сотни тысяч грузились в теплушки увозящие многих навсегда в Сибирь, на Север или на ударные стройки. Было такое, было. Сейчас вроде по закону стараются делать, но закон – что дышло: куда повернул – туда и вышло…

Пилюля пришла. Сняв пуховой платок демонстрирует тёте Клаве причёску с белым бантиком, что выпросила в фотоателье. Фотографии принесла, хвалится. Проходящий мимо Абрамян просил подарить. Подруга завернула:

– Ну, и, что что пять фотографий. Брату.(загибает пальцы) Две сёстрам. Васечке, Юрочке…

Опять я на последнем месте…

Добрались до Арбата. Заходим в Театр-студию актёра. Нас встречает милая девушка. Представляется:

– Рита Лифанова. Вообще-то я из "ЛенКома". Но, тут попросили на капустнике вечер вопросов и ответов провести. Самодеятельность потом выступит. Вот, рассказываю. Будет две команды. Артисты против Студентов. Вас к Студентам. Не возражаете? Артистов тут слетелось как мух на… на мёд. – И засмеявшись, закончила вводную:

– Берите листочки, карандаш пишите смешные вопросы и ответы. Всё смешное пишите, может пригодится. Продукты если принесли вон на стол отнесите. Ну, я побежала Ромма с Кузьминой встречать. Орлова с Александровым уже здесь. Хотя, где ему быть, он же здесь – директор. Вон там ваши, – показала она на группу молодых людей среди которых я сходу узнал Вячеслава Тихонова (нашего Штирлица на все времена) и Николая Рыбникова (Не сталевары мы, не плотники…).

Познакомились с "нашими". Там из известных тому мне за нас играет пока никому неизвестная красавица Изольда Извицкая, будущая комиссарша из "Оптимистической трагедии" Руфина Нифонтова, будущая "Фрося Бурлакова" – студентка Катя Савинова. Пилюля с Колобком через пять минут придумываний выдохлись и пошли театр осматривать, а я вспоминая шутки из ящика и газет строчил не переставая, жирно чиркая не соответствующее времени. Потом осёкся.

Хрена себе! Это мы что? Сейчас на коленке КВН придумываем?

Команды собрались на сцене. Жюри село за столики, зрители в кресла зала. Лифанова объяснила правила. Она и её помощники Сергей Муратов и Ярослав Голованов задают командам вопросы. Команды отвечают. Когда вопросы у ведущих закончатся – команды задают друг другу вопросы по очереди. Потом вопросы задают члены жюри и зрители. За хороший вопрос или ответ команды получают у судей плюсы.

– Ну, начинаем, – говорит Рита, загоняя команды за кулисы.

Она заранее попросила меня перед выходом команд на сцену сыграть на гитаре что-нибудь соответствующее. Я сыграл, что вспомнил. Ей понравилось. И вот теперь под бренчание гитары вывожу команды вместе с вызвавшейся в подпевалы Пилюлей:

В урочный день,

в урочный час

мы снова рады

видеть ВАС:

весёлых, любознательных людей.

Берите в руки карандаш

Мы начинаем вечер наш,

Садитесь потесней.

Пусть кому-то повезёт,

А кому-то нет

И не нравится вопрос

И не сходится ответ

И всё ж …

Берите в руки карандаш

Мы начинаем вечер наш друзья.

Сидящие за судейскими столиками Александров с Орловой, Ромм с Кузьминой и примкнувшая к ним Фаина Раневская – переглядываются, довольно улыбаясь. Лифанова первый вопрос задаёт не командам, а одному из своих молоденьких помощников:

– Ярослав, – обращается она к Голованову, – Вы как самый молодой на этой сцене, ответьте, что вы видите на лице у своего товарища Сергея Муратова?

– На лице моего друга я вижу тоску и отрешённость. Это обычное дело, когда твоя идея воплощается в жизнь.

Пошли вопросы командам:

– Почём фунт лиха? – Величина обратная фунту изюма.

– Познаваем ли окружающий мир? – Познаваем. Но, бесконечно долго.

По мне как вопросы, так и ответы были так себе. Но, молодой народ на сцене добавлял к словам столько кривляний и ужимок, что Ярмольник с "цыплёнком табака" – отдыхает. Зал безудержно ржал как табун сивых меринов. Когда форма подачи стала превалировать над содержанием, Раневская встала, и громко произнесла:

– Под самым красивым хвостом павлина скрывается самая обычная куриная жопа… Так, что поменьше пафоса, дорогие мои…

Привлечённые гомерическим хохотом в зал стекались все обитатели театра-студии. Зал почти полон. Команда Артистов во главе с будущим автором нетленки "Папа у Васи силён в математике…" Виктором Драгунским сплошь состояла из нынешних и будущих звёзд экрана. Георгий Вицин, Евгений Моргунов, Сергей Бондарчук, Инна Макарова и перебежавший к ним студент Рыбников.

Толстый Моргунов нас спрашивает:

– Как мне быстро похудеть?

Наша очаровательная Руфина Нифонтова отвечает:

– Ешь голым… сидя перед зеркалом.

Вот "наша" Клара Румянова по моей подсказке поёт специально не попадая в ноты и текст тонким детским голосом свои знаменитые "О соле, о соле мио. Стан фронтате, ст-а-а-а-н фро-о-о-нтате…"[23]

Жюри покорённое ужасным диссонансом вытирает слёзы смеха. А вот "их" Коля Рыбников задаёт "нашей" Кларе Румяновой вопрос (голосом диктора Левитана):

– В президиум Верховного Совета СССР поступила просьба руководителей Голливуда о присоединении к киносудии "Мосфильм". Внимание вопрос: "Борщ приготовила?".

Обе команды ухахатываются. Мне объясняют, что Рыбников недавно приходил к Румяновой свататься. Часы золотые принёс. Полез целоваться. А та отказала и треснула по щеке. Так он часы в окно выкинул. Но, видать любит ещё… Раз про борщ спрашивает.

Вот последние вопросы и ответы. Подсчёт голосов. Ничья. Рита объявляет ещё один номер. Представители от команд должны выйти и сказать одну лишь фразу. Через пять минут начинают Артисты.

Мы собрались за кулисами в кружок. Тихонов, поглядев на всех, спрашивает:

– Какие будут предложения?

И, затем качает головой, отметая сказанное. Тут я решаюсь, посмотрев на Тамару Носову, и вспомнив фильм "Здравствуйте, я ваша тётя!". Озвучиваю идею, и говорю:

– Нужна комедийная актриса.

Все дружно смотрят на Носову. Тихонов ласково просит:

– Томочка, выручай. Уедешь с мужем в Австрию, а мы тебя добрым словом будем вспоминать.

Как индус складывает ладони на груди, и делает поклон. Все, кроме Носовой, молча повторяют. Та, доставая из сумочки белые длинные перчатки говорит:

– Ладно… Но, мне нужна собака.

Окружающие лыбятся до ушей, представив, что она и друг человека будут вытворять на сцене. Быстрее всех претендентов соображает Юматов. Встав на корточки и сделав лапки на груди подпрыгал к Носовой, и, высунув язык, стал тереться о бедро, глядя на хозяйку. Потом вдруг подпрыгнул и лизнул артистку в щёку. Та, отвесив подзатыльник пёсику, под дружный смех поставила точку:

– Годится.

Номер соперников мы откровенно проспали. Я объяснил Тамаре своё видение этой сцены. Она кивнула. По звучащим из зала аплодисментам ясно – нам пора выходить. Взяв в руку верёвку-поводок, Носова поправила широкополую шляпу и пошла на сцену. Следом на карачках, покачивая задом и как бы виляя несуществующим хвостом, трусИл, высунувший язык, Юматов.

Артисты ещё не вышли на середину сцены, а зал уже угорал. Тут Носова встала боком к залу и стала поправлять шляпу. Юматов, бегавший вокруг неё на карачках, остановился сзади за Тамарой и с показным наслаждением стал типа лизать её зад. Носова топнула ногой и крикнула: "Фу!". Зал взревел от смеха. Через минуту Раневская встала и крикнула в зал: "Тишина. Тишина, я сказала."

Зал затих. Носова гордо подняв голову произнесла, растягивая слова и делая паузы:

– Я, Донна Роза дАльвадорес. Из Бразилии. Где много-много диких обезьян…

Зал взорвался. Мы победили.

Концерт самодеятельности открыла Инна Макарова, заявившая со сцены:

– Я родилась в Тайге… Да-да. Так и в паспорте записано… Сибирские частушки. На гармони Вячеслав Тихонов.

[24]

А затем Тихонов, глядя на Нону Мордюкову, исполнил песню типа этой…

[25]

Вскоре и Колобок спел, и Анечка. Я отказался. Итак засветился по самое не могу.

Заканчивал концерт Владлен Бахнов песней собственного сочинения "От сессии до сессии живут студенты весело", которую посвятил своей жене-выпускнице ВГИКа Нелли Морозовой. Девушка держала на руках маленького сына, зардевшись от свалившегося внимания и с любовью смотрела на поющего мужа.

Потом Раневская поздравила именинницу:

– Елена Александровна. У Вас уже есть две Сталинские премии. А за роль разведчицы в новом фильме Вашего мужа Вы наверняка получите третью. Хорошо когда коллеги по работе живут как муж и жена… Хотя нет. Вы живёте гораздо лучше…

– Горько! – заорал "тёплый" Юматов. На него все зашикали.

– Это ничего, – продолжила Фаина Георгиевна, – Жизнь – скучна без капельки безумия. Счастья вам! Горько!

– Горько! – призывно закричал народ.

Ромм встал и поклонился. Кузьмина, счастливо улыбаясь, тоже встала и обняла супруга. Только они сели. Встала Орлова, толкнув закусывающего Александрова. Тот простонал:

– Любовь Петровна…, у Вас день рождения в начале недели был. Зачем повторяться? – но встал и честно выполнил часть супружеского долга.

Когда провожали Пилюлю домой Колобок рассказывал всякие придуманные на ходу фантазии, и спрашивал у подруги: "Ты мне веришь?". А она отвечала: "Я тебе, конечно, верю". Фантазёры…

Мы шли по пустынной проезжей части взявшись за руки, а я рассказывал им, что в конце улицы – стартовая площадка нашего космического корабля. Нам предстоит долгий путь в созвездие Кассиопеи…

А ночью мне приснилось вот это…[26]

Глава 12

Утопление – довольно распространенная причина смерти, гибель от которой стоит на третьем месте в мире в числе общей смертности от непреднамеренных травм. Особенно часто утопление в воде встречается весной-летом, с началом купального сезона. Не всегда это состояние заканчивается смертью. Вовремя оказанная медицинская помощь при утоплении помогает сохранить жизнь человека.

Из медицинского учебника.

Есть ряд принципов, идеалов свод внутренних правил в поле любого человека, преступив через которые можно потерять себя, а значит потерять самоуважение. Это значит преступить черту – точку невозврата, за которой осознание отвратительности происходящего и себя в нем, будет ломать психику и превращать человека в ничтожество.

Из статьи в медицинском журнале.

5 февраля 1950 года.

Увидев утром дрогнувшую занавеску в доме напротив, я сказал Колобку:

– Василий…

Тот напрягся, я его так называл очень редко.

– Василий, – повторил я, – запомни этот номер. Не записывай, а запомни. Это номер приёмной Василия Иосифовича Сталина. Если со мной что случится… Ну, домой не приду или ещё что-то, звони туда. Докладывай Сталину, а если его нет – старшему лейтенанту Изотову.

Заставил его несколько раз повторить названный номер.

Тренировка "Асов Пикассо" прошла очень весело. На пробежке Колобок всю дорогу трещал про увиденное на капустнике. Даже пёсика изображал типа облизывая любочкину попочку. Потом, как забивая гвозди, вколачивал цитаты Раневской, многие из которых на том моём телевидении непременно бы запикали…

Разъехались на тренировки. Я – на хоккейную, Васечка с Амосовым – на футбольную. Коротков поведал команде, что послезавтра на "Динамо" играем с рижской "Даугавой". Нужна победа, и бла-бла-бла. Мне отдельно сказал, чтобы я на игру не приходил во избежание лишних вопросов. Понятно – не дурак.

Выпил кефирчик, купил тёплый батон, иду к дому, ем аппетитную корочку. У входа в общагу стоит "Эмка" с поднятым капотом. Водила гремит гаечными ключами.

Начальство что-ли приехало?

Проходя мимо машины, обращаю внимание, что над шофёрской задницей в расстёгнутой кобуре НЕТ ПИСТОЛЕТА. Эх, мать-чешуя… На автомате разворачиваюсь в сторону Нижней Масловки и набираю скорость. Нога предательски пробуксовывает на ледяной дорожке, и я лечу на утоптанную дорогу, а ароматный батон – в сугроб…

Всё, приехали. Навалились. Ой, бля!!! Рука!!! Рука!!!

Из общежития выскочила тётя Клава, и всплеснув руками, заспешила внутрь. Без лишних разговоров меня, обыскав, затолкали в машину. К противоположному дому от перекрёстка подъехала ещё одна. Мы тронулись, та осталась.

Эта – за Колобком, наверное…

На все мои вопросы получаю один ответ – "на месте Вам всё объяснят".

Так, соображай башка. Чтобы собака не укусила ей нужно дать что-то для неё вкусное. Что я помню про сейчас интересного? Ну, "Ленинградское дело". Не. Не в тему. Тут про покушения, про шпионов, про маньяков пойдёт. А не помню такого ни хрена. Про Чикатило, Пеньковского, Тоньку-пулемётчицу помню… Тонька! Где я мог про неё услышать? А в метро. Мужик мужику рассказывал как в Локоте у полицаев служила пленная медсестра. И расстреливала наших из пулемёта. А звали её Антонина Макарова. Так, что ещё. Мы тогда-сейчас с мамой в Ленинграде были, а отец под Львовом торфопредприятие помогал восстанавливать. В мартовском письме он нам писал, что был бой с бандеровцами в Белогорще. Там был убит бандеровский генерал Шушкевич по кличке "Генерал Чупринка", бывший во время войны эсэсовцем-карателем. Я это письмо раз пять приходившим в гости нашим родственникам и коллегам отца читал. Поэтому и запомнил. Откуда здесь знаю? А стоял у дома и услышал, как под аркой два мужика про Белогорщу говорили. Что нужно валить с "рыжьём" к генералу Чупринке во Львов. А как бандиты вышли из-за угла – меня увидели. Я от них убежал. Встретились в трамвае. Кондукторша и патруль могут подтвердить, что они меня убить хотели. Мне нужно выиграть время и не потерять здоровье… А может, и жизнь…

Заезжаем в ворота. По команде выхожу из машины. Ещё раз обыскивают. Более тщательно.

– Руки за спиной. Глаза в пол. – командует мне сержант, – вперёд.

По коридорам доводят до места. Снимают пальто, шапку и ремень. Выгребают всё из карманов. Стою мордой в стену, жду. Команда конвоирам. Повели.

Я ещё и месяц не живу новой жизнью. А уже попал так попал. Попаданец долбанный…

Подводят к камере. Ставят напротив лицом к стене. Из неплотно закрытой двери слышен командный голос:

– Нельзя бить, ломать ногти, тушить сигареты… Что? Ласточку? Ласточку можно. Чтобы к вечеру всё было. И, чтобы про своего начальника тоже подписал. Понятно?

Я им что – пепельница? Чтобы сигареты о меня тушить? Я же – свой… Они не посмеют…

Судя по вытянувшимся в струнку конвоирам, вышедший начальник был если не в генеральском звании, то где-то рядом.

Уже целый час переливаем из пустого в порожнее. Щурясь, отвечаю автоматом по пятому кругу:

– Нет, с иностранцами не знаком.

– В Риге? Про Ригу ничего не помню.

– Иосиф Виссарионович со мной свои дела не обсуждает.

– Аня Афанасьева к тому, что Вы говорите не имеет никакого отношения. Василий Колобков тоже.

– Про самолёты и ракеты слышал. Никаких названий и характеристик – не знаю.

– Три заявления на меня? Из общежития и два из команды? Да люди меня просто неправильно поняли…

А Васечка то похоже от них утёк. Время. Мне нужно чтобы оно летело быстрее.

Чувствуя, как затуманивается мой разум от светящей в лицо лампы и, устав до одурения от криков сержанта в почти оглохшее ухо, спрашиваю:

– А можно я всё, что рассказал, запишу на бумаге?

Беру ручку, макаю перо в чернильницу. Медленно пишу. Про себя написал. Про Тоньку-пулемётчицу отдельно. Эта заслужила. А про эсэсовца не стал – у того лоб и так в зелёнке.

Время. Нужно выиграть время. Время – вперёд!

Осторожно улыбаюсь, как бы перечитывая написанное. А в голове играет заставка программы "Время"…[27]

Мы с Колобком должны дотянуться до звёзд. Нужно просто продержаться.

Шум в коридоре. В открывшуюся дверь кричит полковник:

– Лейтенант, бегом сюда. Подписал?

Офицер выходит. Слышен отборный мат. Оставшийся седой сержант говорит мне:

– Мы в двадцатом в Крыму с контрой не нянчились. Офицер, буржуй, казак, поп – всех к стенке. Без разбора. Перед войной комдивов лично отмудохивал. У нас конвейер был. Я днём луплю. Напарник – ночью. Через недельку почти все подписывались. А сейчас даже в морду без приказа не дашь… Гумнан… Гинон…

– Гуманизм, – подсказываю я.

– Во-во, ты это давай подписывай. А то мы не жрамши. Осерчаем…

Открывается дверь. Лейтенант заходит с конвойным и кивает на меня сержанту:

– Вяжи руки.

Тот, завязав сзади узел, спрашивает офицера:

– Куда дальше?

– В душевую. Нужно освежиться.

И ржут. Вылитые упыри, как летёха-мент, что банду резал.

В душевой дав со всей дури мне в солнечное сплетение, отволокли к каталке, уложили и крепко зафиксировали ремнями. Накинули на лицо мешковину и стали поливать сверху из душа. Дыхание перехватило. Все попытки вздохнуть заканчивались втягиванием в себя воды вместо воздуха. Вскоре в груди словно взорвалась граната. Разум перекорёжило. Но эти профессионалы сняли мешок, позволив сделать вдох. Лейтенант спросил в ухо:

– Подпишешь? Кивни, если да…

Я судорожно дыша, с закрытыми глазами выплёвывал розовую пену. И не кивал.

– О, обоссался уже. Что ж повторим…

Снова мешок, вода, взрыв гранаты в лёгких… И ещё, и ещё, и ещё…

Кто-то стучит меня по щекам и переворачивает набок. Пытаюсь вдохнуть, но внутри клокочет вода. Меня наклоняют сильнее. Из носа и рта брызжет вода. Начинаю хрипеть и извергать из себя набранную вместо воздуха жидкость.

– Подпишешь или повторим? – кувалдой бьёт в мозг голос летёхи.

– Ещё полчасика и подпишет, как миленький, – это "ветеран" резюмирует.

Тут дверь отворяется. Голос полковника:

– Ну, что? Как нет? Я вас, блядей, на Колыму пошлю допросы устаивать. Без выходных до конца месяца. Не слышу?

– Так точно, товарищ полковник.

– Этого к врачу. Как очухается. На выход. Ждут его у ворот.

Дверь громко хлопнула. Я снова потерял сознание…

Идем с Изотовым к машине. Коля с водителем держат меня под руки. Меня шатает и трясёт, как под током. Ноги заплетаются. Хочу сказать Изотову: "Потише иди". Но, лишь хриплю, пуская пену изо рта. От мокрой одежды на морозе идёт пар. Коля достаёт бутылку водки сворачивает сургуч, и приставив ко рту вливает в меня немного, больше пролив мне на грудь. Я кашляю изо всех сил. Аж в ушах закладывает. Начинаю рыдать. Коля даёт бутылку бутылку:

– Пей. Пей, кому говорю.

Хлебаю безвкусную огненную жидкость, а в башке колоколом стучит: "ЖИВ! ЖИВ! ЖИВ!"

Изотов снимает шинель, и накидывает на меня. Я, покачиваясь, как беременный таракан залезаю в машину. Трогаемся. Снова отключаюсь…

Общежитие. С помощью Абрамяна переоделся в сухое. Колобок носился с чайником, пока не поставил его на пол, постелив тряпку. Попандопуло следит за шкворчащей яичницей с салом, Васечка достаёт огурцы из банки, Алёша строгает бутерброды с колбасой. Все при деле. Лишь я сижу как инвалид, тупо уставившись в разноцветные абрамянские носки. Все мои лежат в тазике для стирки.

– А как ты сообразил Сталину позвонить? – спрашивает у Колобка Попандопуло.

Колобок, видимо успевший привыкнуть к этому вопросу, вытирает рассольную ладонь, вальяжно садится на скрипучую кровать и начинает:

– Задержался я на базе после тренировки. Там официантка в столовой… Ну, да ладно… Подхожу к выезду, а мне из будки боец говорит: "Тебе на базу кто-то звонил. Просил срочно связаться.". Я дую на базу до телефона в дежурку. Тётя Клава звонила. Набираю. А, она "бац":"Юру арестовали. И ещё машина на улице стоит." Я чуть не обосрался. Думаю, амба… Потом водички выпил и в штаб ВВС позвонил. На моё счастье там Василий Иосифович был. Обсказал ему что знаю. Тот долго молчал, а потом приказал сидеть на базе до распоряжения. Вот я и сидел два часа у телефона. Даже в столовку не пошёл. Из штаба позвонили не мне в дежурку, а тренеру. Меня в общагу Джеджелавы на новой светло голубой "Победе" отвезли. Вчера с завода пригнали…

Выпив водички, продолжает:

– А тут тетя Клава всем входящим тервю…(почесав затылок и вспомнив) не, интервью даёт. Как она героически спасала невинного человека. Про меня и не вспомнила. Она сначала своему начальнику… ну, Кинштейну доложила. По инструкции значица. А тот говорит – на базу Колобку звони. Да, прям так и сказал. Колобку. Ну, и завертелось всё.

Тут, остановившись замечает:

– Ара, ты куски то потоньше режь, а то на утро не останется…

Сделав внушение хмыкнувшему джигиту, вновь продолжает рассказ:

– А Изотов, как ЮркА привёз, рассказывал, как генерал после моего звонка вызвал Кольку на ковёр и при нём звонил генералам эмвэдэшным. Орал – на улице слышно было. Потом стакан коньяку накатил и сестре Светлане позвонил. Она с товарищем Сталиным…. ну, с отцом на даче была. Изотов стоит, ни жив – ни мёртв. Думает, когда паны дерутся – у холопов чубы трещат…

Любит Колобок приврать. Откуда знает кто что думает. Экстрасенс, блин…

Ты за харчами то следи, – войдя в начальственный образ говорит Колобок Стёпе.

Затем Васечка проследив, за установкой шкворчащей сковородки на центр стола, присаживается на табуретку и как опытный житель общаги сразу забирает в миску четверть основного блюда. Оглядев всех, в очередной раз продолжает:

– Что там Сталина отцу говорила не знаю. Врать не буду. (Ну-ну.) Только нашему генералу скоро от Берии позвонили и сказали, что произошла ошибка. И что можете забрать своего человека. Так вот всё хорошо закончилось.

– Будемо здорови. За все хороше.

– Дзер кенаце.

– Ну, будем, – повторяет за всеми Колобок подняв рюмку, и глядя на меня.

– А где, Анечка? – спрашиваю я, и вижу волну безбрежного ужаса поднимающегося в глазах моего соседа.

Хватаю блокнот, и перепрыгивая через ступеньки несусь к телефону. Колобок следом. Тётя Клава благоразумно молчит пока я нервно кручу диск телефона.

– Алло. Госпиталь? – с хрипотцой спрашиваю я, – Афанасьева Аня дежурит? Как не было? Простите…

Опускаю трубку на место.

– А может заболела? – подсказывает комендантша.

Листаю блокнот. Нахожу.

– Пётр Петрович? Извините, что так поздно. Ваша соседка Аня очень нужна. Это её друг Юрий Жаров. Можете её позвать? Премного благодарен…

Сажусь на табурет, не выпуская из рук трубку. Колобок нервно ходит рядом тяжело вздыхая. Проходит минут пять…

– Что? Ещё раз. Ушла утром? Не приходила? Понятно. Извините, за беспокойство.

Поднимаемся наверх. Быстро одеваемся. Прошу Абрамяна с Попандопуло подежурить внизу на вахте. Вдруг придёт? Сами идём, почти бежим по ночной Москве. Редкие машины проезжая подсвечивают запорошенную снегом дорогу. Выдыхая в морозный воздух клубы пара наматываем километр за километром. Одинокие прохожие пугливо сворачивают или переходят на другую сторону улицы едва завидят двух ночных бегунов.

Анин дом. Квартира. Открывает взволнованная мама. Спрашиваю:

– Аня не приходила? У неё подруга есть? Где живёт? Мы сейчас туда сходим. Не переживайте. Всё будет хорошо.

Выходим из подъезда. Я, умывшись снегом, задираю голову, и смотрю на непроницаемо чёрное небо.

Ну, почему? Ну, зачем? Создатель! Если ты есть позволь её увидеть. Ведь она ни в чём не виновата. Не встреться бы мы месяц назад в госпитале, так и жила бы она спокойно… Я же спасать вернулся. Создатель!

Прихожу в себя от толчка в бок.

– Ты идёшь или нет? – со злостью спрашивает Колобок и развернувшись идёт по улице в сторону далёкого фонаря. Плетусь за ним следом. Вдруг замечаю впереди какое-то движение. В освещённый круг входит знакомый силуэт. Срываясь с мета бегу изо всех сил. Задыхаясь останавливаюсь в двух шагах.

Распухшие как сосиски губы, черный синяк под глазом, а в глазах слёзы катящиеся замерзающими дорожками.

– Юра… – начинает и осекается, опустив глаза. Вдохнув морозного воздуха глядя в лицо говорит:

– Юра. Я предала тебя. Я всё подписала.

Становится на колени и повторяет:

– Прости меня, пожалуйста. Прости меня. Прости меня.

Пытаюсь поднять её. Она падает на снег, беззвучно шевеля губами. Подхватываю её на руки и несу к дому.

Мама падает в обморок. Видимо думает самое худшее. Заношу Аню в комнату. Сёстры, накинув халаты, уходят на кухню вместе с очнувшейся мамой. Ваня помогает снять с сестры пальто и ботинки. Укладываю её на кровать. Глажу по голове повторяя:

– Всё хорошо. Всё будет хорошо.

Аня вцепилась в мою руку и плачет повторяя:

– За что они так? За что?

Мама приносит ромашковый чай. Поит дочку с ложечки дуя на каждый новый глоток.

– Мама мне нужно поговорить с ребятами. Им домой пора возвращаться.

– Да. конечно. – говорит мама, уходя на кухню.

– Меня у дома взяли, – начинает рассказ подруга. Вздрагивает, вспомнив что-то и продолжает:

– Привезли. Обыскали. Забрали сумку, пальто и платок. Отвели в комнату. Двое попеременно спрашивали про тебя, про Василия Иосифовича. Называли тебя шпионом, а меня – пособницей. Я им говорила, что это – ошибка, что ничего ими сочинённого подписывать не буду. Тогда тот что помоложе сказал, что отца моего никто на войне убитым не видел. Может он к фашистам перебежал и живёт сейчас за границей. А я значит – дочь предателя. Я взяла стакан с водой и прямо ему в морду. Били меня сильно. Даже устали. Я подняться не могла. Кое-как усадили. Снова стали спрашивать. Лампа в лицо светит. Орут. Пугают. Я падала со стула. Голова кружилась. Потом другие пришли. Я им тоже самое повторяю. Вызвали конвой. Те меня под руки потащили после того как я два раза в коридоре упала. Шли по каким-то лестницам через открываемые решетки. Подвели к железной двери. Открыли. Втолкнули меня внутрь. Темно. В комнате полно людей. Не успела я рот открыть меня схватили за руки. Положили спиной на стол, задрали юбку, разорвали панталоны. И всё со смехом. И рожи страшные такие. Думаю, лучше умереть. А они орут "Занимайте очередь", "Пахана пропустите вперёд", "Открой ротик, сучка", "Чур в дупло – я первый". Я визжать. Кричу: "Подпишу. Всё подпишу.". Тут дверь открылась, вошли двое конвойных и те кто допрашивал. Забрали меня, кинули на стол пачку папирос. Ведут. Я голову хотела разбить об решётку. Не получилось. Разогнаться не смогла…

Плачет. Я, обнял, глажу по голове. Колобок сгонял к артисту Глебову наверх. Принёс стакан водки. Я заставил её выпить и шептал ей что всё будет хорошо пока не заснула.

В общагу вернулись за полночь. Тётя Клава облегченно вздохнула узнав, что Аня нашлась. Мы сказали всем неспящим, что она у подруги задержалась. Ара со Стёпой недоверчиво так покрутили головой. Нужно было не мне, а Колобку говорить. Я-то врать не умею…

6 февраля 1950 года.

На пробежку утром не побежал. Спросил у Колобка, ходившего на футбольные переговоры к Нижним, имя и фамилию их капитана.

– Зачем-зачем?! За надом.

Дворник подсказал номер квартиры. Успел вовремя. Брат "Борзого" собирался на работу и крикнул из прихожей коммуналки:

– Через пять минут выйду – по дороге поговорим.

Услыхав, кто меня интересует, покачав головой ответил:

– Так "Молдованин" это. Игнат Мунтян. Сержант. Из Бутырки. Седой. Под полтинник.

– Ствол нужен. Припугнуть. Можно учебный или спортивный. Поможешь?

– С "волыной" не знаю как помочь. После банды легавые с участковым шманают всех. Стрёмно… А граната учебная есть вроде. Шкеты где-то спёрли. У братана узнаю. Вечером заходи.

Пожав мне руку, Славка Борзов двинул на комбинат "Правды".

На обратной дороге метель швыряла в меня свои колючие стрелы. Закрываясь рукавом дошёл до булочной. Обогнув ароматнопахнущую хлебовозку, занимаю очередь за хлебом и думаю:

А на хрена я пошёл к Борзым? Кого я учить собрался? Этих костоломов ничем не проймёшь. Они давно уже умерли как люди выполняя такие приказы. Здесь не пару-тройку человек – всю систему зачищать нужно. А не широко ли я шагаю? Так не только штаны, но и пасть порвать можно…

Тётя Клава передала что в десять часов заедет Изотов.

Понятно. Поедем на разбор полётов.

Генерал встречает приветливо. Подошёл. За руку здоровается.

Видать доложили, что не заложил никого. У всех вокруг свои осведомители. По нынешним временам нестукач в генеральской свите – большая редкость. Хотя, сколько там со мной "беседовали"? Пару-тройку часов…

– Тебе, Жаров, повезло, ой-повезло, – закурив, начал генерал. Выпустил дымное кольцо в потолок, и продолжил:

– По началу со мной в МГБ никто по твоему делу и говорить не стал. Не в курсе, мол. Отец на даче отдыхал. Секретарь сказал перезвонить утром в Кремль. И тут чёрт меня дёрнул сестрёнке позвонить. А она-то упёртая, да и тебя лично знает. Рассказывали не отходила от отца пока тот Абакумову не позвонил. Нарком пообещал разобраться, типа не в курсах. Да без его разрешения вряд ли… Генерал Апполонов зуб на тебя затаил за то собрание. Проучить захотел. У них дело было шито белыми нитками. Наверняка тебя лишь для остраски хотели прессануть. Типа место указать, чтобы знал против кого лучше не идти. А заодно и на крючок тебя насадить, чтобы в клювике информацию давал кому надо… Тут вокруг меня столько пернатых… (смеётся) И соколы, и долбодятлы… (мне) Что скажешь?

– Хорошо, что коровы не летают!

– А-ха-ха. Хорошо сказал. Изотов запиши. – тушит папиросу и посерьёзнев:

– За проявленное мужество лейтенанту Жарову объявляю благодарность.

Встаю и чеканю:

– Служу Советскому Союзу.

А генерал продолжает:

– В госпиталь ляжешь на недельку. Пусть проверят. А то как бы не того. (покрутил ладонью в воздухе). Были случаи… Ясно?

– Да. – отвечаю, и получив тычок от Коли, поправляюсь, – так точно, товарищ генерал.

– Изотов, что там по Афанасьевой? Медали оформил?

– Так точно, представления на рассмотрении, – чётко отвечает старлей с укоризной глядя на тупорылого меня, – А в архиве 43-й армии нашёл представление к медали "За отвагу" Афанасьевой Анны Ивановны. Но, не двадцать пятого, а двадцать третьего года рождения.

– Это она специально возраст прибавила, чтобы на фронт взяли, – говорю, и замолкаю под укоризненными взглядами присутствующих.

Сталин говорит:

– Оформляй всё, не тяни. (смотрит в её личное дело). К дню рождения вручу лично перед составом госпиталя. Записал? Дело по ней в МГБ закрыли. Даже типа извинились (с-суки) И это… Научи Жарова язык за зубами держать пока не спросят… А то я не всегда такой добрый. Ну, всё свободны.

Позвонил из приёмной Гранаткину. Попросил ещё раз посмотреть заявки команд классов "А" и "Б", первенств Москвы и Московской области, а также их молодёжные команды. Пообещал рассказать что-то интересное. Валентин Александрович дал добро поработать с документами в обеденный перерыв.

Еду в Спорткомитет Московской области. Купил плитку грузинского чая и пакетик сухого чабреца. Самое то для ароматной заварки. Захожу. Здороваемся.

– Ну, выкладывай, что у тебя?

– В марте будет чемпионат мира по хоккею. Мы в нём – не участвуем. Нет сборной, и всё такое. Предлагаю Вам, Валентин Александрович поставить вопрос о создании сборной СССР по хоккею с шайбой и по хоккею с мячом на перспективу. Вместе с опытными игроками включить перспективную молодёжь. Если через год на чемпионате мира возьмём медаль, то на Зимнюю Олимпиаду 1952 года легче будет через руководство заявку пробить. А то маринуемся как рыба в собственном соку. Так и не поедем никуда требуя от спортсменов только победу. Нужно с чего-то начинать. Вот и начните. Будете одним из отцов нашей сборной…

Гранаткин молча сидел ещё пару минут, а я пил ароматный чай с баранками.

– Ну, скажи, Юра. Вот, откуда ты взялся? – чиновник встаёт и начинает что-то листать в блокноте.

– Не поверите. Я здесь, чтобы вывести наш спорт на мировые вершины, мы всех сделаем, – улыбаюсь и ломаю баранку в руке.

– Иди. Документы у секретаря. Не выносить. (посмотрев на часы). У тебя сорок минут.

Гранаткин снимает трубку, крутит диск:

– Здравствуйте, Аркадий Николаевич. Насчёт заседания на следующей неделе. У меня к Вам интересное предложение…

Пришёл в госпиталь. Записался, получил пижаму и тапки. Захожу в палату. Представляюсь. Здороваемся. Из шести коек пять – заняты. Располагаюсь на свободной. В палате идут неспешные разговоры про то, про это. Вот немолодой усатый старшина Евграф Денисович специально для меня (судя по кислым лицам соседей) начинает свой рассказ:

– Мне тута надысь так хвоста накрутили… ПрОтокол написали. Сходил в кино называется. – крутя головой по сторонам говорит усач, ища несогласных в палате. В тишине перемежаемой поскрипыванием кроватей продолжает:

– Отоспался с ночной значится и в пивную. А там Абрамян с Попандопуло. (Как тесен мир). Выпил с ними кружку ерша. Они и говорят, а пошли в кино. Там про лётчиков показывают. А пошли, говорю. – чешет лоб Денисыч, и неспешно продолжает:

– Взял с собой поллитры на вечер. Думаю, посижу потом с ребятами. А они как девок увидали, так и ускакали от меня. Ну, думаю, до свидания. Моё вам с кисточкой. Купил два пирожка, встал в уголок и к началу кина пузырь то и приговорил… Тута и фильма началась. Я в первом ряде. Чтобы никто, значится, не вертел головой впереди. Все смеются, а мне не весело. Войну вспомнил. Я столько девок за войну схоронил. Какие целые, а от кого в брезенте – пепел с костями. "Ночные бомбардировщики" как и в этом кино. У нас ведь как было. Маты, грязь, смерть. В землянке к утру так набздят – хоть топор вешай. А эти с экрана песенки поют. Чистенькие такие. Да у нас за ночь столько вылетов было, что к утру все чумазые как черти. Я встал и сказал всем, что не так было. Врёт фильма. А на меня зашикали. Обидные слова сказали. Ну, я тому кто вывести меня хотел и съездил в ухо. А тот мне. Я упал. Руку вот поломал. (поднимает левую загипсованную). А потом в учебниках детям напишут, что всё как в кино было. Нет правды в жизни. – махнул здоровой рукой дебошир и улёгся на койку.

Заходит медсестра и объявляет:

– Тихий час. Потом на процедуры по графику.

Лежу. Перечитываю список нужных футболистов. Кого-то, вспомнив чей-то неадекват или другие пороки, – вычёркиваю. Кого-то из своих ленинградских знакомых добавляю, хоть их ещё и нет в заявках команд высших классов. Также добавляю играющих на первенство Москвы и области из нового списка. Получилась толпа на две или три волны по сезонам. Многие ещё слишком юны и восемнадцати нет – пусть поварятся в дубле год-два. До конца этого года предложу Маслову пригласить в команду следующих: вратари: Яшин из динамовского дубля, Денисенко из краснодарского "Динамо"; защитники: Байков из владимирского "Динамо", Кузнецов из МВО; полузащитники: Маслёнкин с завода "Красный пролетарий", Войнов с завода имени Калинина; нападающие: Коман из дубля киевского Динамо, Васильев из ленинградского ГОМЗ имени ОГПУ (будущий ЛОМО). Если нас с Колобком добавить, то почти состав на матч набирается.

Вечером Колобок с Анечкой пришли. Вышел к ним, стоим у входа в госпиталь, новости рассказываем. У Пилюли пол-лица под платком спрятано. Осторожно сдвигаю платок. На светло-коричном фоне вокруг глаза размешаны бордовые и фиолетовые оттенки завихрениями переходящие из одного в другой цвет. Распухшая нижняя губа немного вывернута вперёд и хранит на себе останки зелёнки. Покачав головой, говорю:

– Какая же ты у меня красавица. Ничего тебя не может испортить.

– А тебя-то когда Изотов привёз, ты на водяного был похож с зелёно-фиолетовым оттенком. – вставляет Васечка.

Улыбаемся, а Аня спрашивает:

– На работе что сказать? Упала?

– Скажи что поскользнулась и ударилась о поребрик, – советую я.

– Поребрик? Это что за зверь такой? – задаёт вопрос самый любопытный неленинградец.

– Ну, это как бордюр у дороги, только повыше, – отвечаю, и перескакиваю с темы разделявшей когда-то спорщиков на москвичей и питерцев, – Аня, а как у тебя дома, мама, брат, сёстры?

– Переживали сначала, потом успокоились. Сёстры пошли на литературный кружок. К Боре Слуцкому в соседний дом. Они там стихи поэтов Серебряного века читают. Обсуждают пути борьбы за идеалы революции. Умные все, начитанные…

Что-то ёкнуло у меня в груди. Чуйка чего-то плохого.

Десятку могут дать или что похуже…

– Запрети. Запрети сёстрам туда ходить… Придумай что-нибудь. Но, обязательно-обязательно запрети. – говорю глядя в глаза подруги.

– Хорошо, Юрочка. Я всё сделаю…

– А хотите анекдот, – встревает Колобок, – Участковый стоит над утопленником и составляет протокол осмотра. Пишет: "Протокол об утопании"… Зачеркнул. Опять пишет: "Протокол о утопии". Зачеркнул. Подумал и окончательно пишет: "Протокол о входе тела в воду и не выходе из нее".

Ржёт. А Анечка смотрит на своего "утопленника" со слезами… Потом вспоминает что-то:

– Тётя Клава просила… Её начальник Николай Петрович просил Василия Иосифовича помочь в военную академию поступить. Вот Сталин подписал направление. Скоро "Кинштейн" учиться уйдёт на подготовительные курсы. Клавдия Петровна хочет ему песню спеть. Про возвращение в строй. Может вспомнишь…

И, хитрО так улыбается…

Она догадалась, что ли… Да ну нах…

Беру блокнот у Колобка, слюнявлю карандаш, пишу слова.

– Аккорды сам подберёшь…

Отходим в уголок, где я поначалу тихо, а потом и громко начинаю петь представляя, что мне подыгрывает симфонический оркестр…[28]

Тут спустившаяся со второго этажа немолодая медсестра, дождавшись окончания песни, покачала головой и прокричала в коридор:

– Больные и выздоравливающие – по палатам. Вечерний обход.

Перед тем как выйти на мороз, Аня залезла в карман и достав мандаринку протянула мне. И прижалась, как кутёнок ищущий ласки. Колобок увидев в моей руке тайный символ Нирваны фыркнул:

– Ну вы блин даёте…

– Дурак, – сказала ему Анечка сделав страшные глаза. Обернулась и уже ласково мне:

– Поправляйся, Юрочка. До завтра.

Глава 13

Предел тупости – рисовать яблоко как оно есть. Нарисуй хотя бы червяка, истерзанного любовью, и пляшущую лангусту с кастаньетами, а над яблоком пускай запорхают слоны, и ты сам увидишь, что яблоко здесь лишнее.

Сальвадор Дали, художник.

Не такое это простое дело – ходить в гости! Когда мы идём, главное делать вид, что мы ничего не хотим.

Винни-Пух, медведь.

7 февраля 1950 года.

Утром звонил Изотов спрашивал как я. Сказал ещё, что Пучков вчера заболел. Температура тридцать восемь. Из дубля ВВС ещё одного вратаря вызвали.

Хреново. Так и до меня очередь дойдёт. Это будет просто позор.

Хожу на процедуры, на осмотры. Вроде, кругом здоров. Особенно для семидесятилетнего. Хе-хе. Очередь нашей палаты на "свежие" прошлонедельные газеты будет завтра. Рыбаковский "Кортик", что вчера принесла Анечка пошёл по рукам. Сейчас Денисыч читает. Задолбал своими вопросами. Не удивительно. У мужика четыре класса образования. Читает по складам. Остальные от делать нечего травят байки. Вот очередная:

– В сорок четвёртом над Западной Украиной лётчика из нашего полка Миху Девятаева сбили. Тот в плен попал. Как потом оказалось на немецком аэродроме работал. И вот он в начале сорок пятого со своими пленными товарищами у немцев бомбер угнал и на нашей стороне сел.

– И чё? Орден дали?

– Не, в спецлагерь отправили. А за Миху и наш героический комдив Покрышкин и комполка Бобров просили. Да, что там… Комполка Бобров – мой земляк из Луганска. На двух войнах больше пятидесяти самолётов сбил. А Героя не дали. Покрышкин до сих пор в полковниках ходит. Вроде как с молодым Сталиным поцапался.

– Но-но. Разговорчики, – вставил своё замполит капитан Краев, – Не распространять слухи, а то на карандаш возьмут.

Тут другой летун включился.

– А у нас над Западной Украиной тоже Миха только Лиховид геройство совершил. Не сдался в плен бандеровцам у сломанного самолёта, отстреливался до последнего. А те его сожгли заживо. Лиховиду посмертно Героя дали…

Под такие вот разговоры проскучал я до вечера. А вечером приехал Изотов. Вышли в коридор. Тот сразу мне врубает новость:

– Всё хорош лечиться. Завтра на тренировку. Коротков кипятком ссыт.

– Что? "Даугаве" просрали?

– Просрали… Василий Иосифович так в раздевалке орал… Мне тоже досталось. Типа это я тебя в госпиталь послал, а на воротах стоять некому.

Пока подписывал бумажки, Коля мне поведал об игре:

– Вышли мы бодро. Думали – шапками закидаем. А хрена… Они отбиваются всей пятёркой. Что ни контратака – нам банка. Первый период продули 2:4, второй 2:3. На третий Коротков нового вратаря выпустил. Встал Саша Осмоловский. Период выиграли 2:1, а игру проиграли 6:8.

На выходе сталкиваемся с Пилюлей. Оказывается она у главврача напросилась на работу в ночную смену.

– А я хотела с тобой подежурить, – говорит подруга, и вкладывает мне в ладонь мандаринку.

– Ну, всё голубки. Закругляйтесь. У меня дел ещё полно. – кричит от машины Изотов.

– Ну, пока, – говорю глядя на разноцветное пилюлино окологлазье.

– До завтра, – улыбнувшись, тычет меня распухшей губой.

Едем, а я, улыбаясь, вспоминаю, глядя на оранжевый фрукт, что при каждом визите в общагу подруга с боем выпроваживает Колобка, закрывает дверь на крючок, и начинает чистить мандаринку…

В общежитии тётя Клава с порога обрадовала, что мы – Победители! Наша стенгазета лучшая среди вэвээсовских общаг.

– Абрамян на двадцать третье февраля к дню Советской Армии пообещал начальству ещё сделать, – говорит с придыханием радостная комендантша.

Ему нужно – пусть и делает.

– А грамоту Алёша забрал. На работе покажет, – прерывает моё молчанье победительница местного соцсоревнования, – потом твоя очередь.

– Не очень, то и хотелось, – отвечаю, поднимаясь по лестнице.

– А ещё написали в газетах, что будет снижение цен на хлеб, масло и мясо на четверть и больше. Первого марта, как всегда, – крикнула мне в след неугомонная распространительница новостей.

От Колобка тоже новости: на сборы в Грузию едем двадцатого марта на три недели. Перед сборами с 6 марта всем – неделя отпуска. Можем в Горький съездить. Потом Васечка уже отработанным движением фокусника достаёт из-под подушки чёрную блестящую "лимонку". И вдруг как бы нечаянно выдёргивает чеку, роняя гранату на пол. Непроизвольно выскакиваю в коридор, слушая весёлый гогот озорного соседа. Захожу назад, тот вещает:

– Она же учебная. Борзой сотку содрал. Просил две – я сказал больше нету.

– Спрячь под пол. Туда где деньги. Это тебе не игрушка. За такое и посадить могут.

Вот же, блин, в войнушку не наигрался…

– А знаешь почему её "лимонкой" называют? – спрашиваю Васечку после завершения операции по пополнению схрона.

– На лимон похожа?

– А нет, дорогой. Она на ананас похожа. А запал к ней придумал некто Лемон. Вот и пошло – "лимонка".

Перед сном завалились "тёплые" Стёпа с Алёшей. Стали парами в дурака играть на деньги. Мы с Колобком их на пятёрку наказали. "Пьянству – бой". Сказав им на прощанье: "Как жаль, что вы наконец-то уходите!" – я завалился на кровать. Колобок, положив голову на подушку, тут же засопел. Хорошо, что сосед не храпит, а то уши на ночь пришлось бы затыкать.

Не спится. Лежу. Думаю.

О чём с Масловым на футбольные темы говорить – знаю. Всё таки дольше пятидесяти лет в профессии. Только нужно базар свой фильтровать с учётом времени. А то наплёл друзьям про Кассиопею, луноход. Со снами Сталину нужно завязывать. А то загребут в лабораторию и укольчики станут колоть, чтобы снов побольше рассказывал… С генерал-полковником Аполлоновым лучше не ссорится и держаться от него подальше. Обойдусь без личных выступлений, буду Гранаткину за чаем или по телефону идею подкидывать, а дальше пусть он сам. Ибо, инициатива наказуема. Про создание сборных СССР нужно идею через кого-то вкинуть в народ. Например, через Аджубея хрущёвского зятя. Сталин за это дело и без меня тогда схватится. Ведь титул "Отец сборных СССР" для Василия как красная тряпка для быка.

Маслову в команде спортивный врач нужен по индивидуальным нагрузкам, питанию, витаминам-БАДам и прочему. Скаут-агент для поиска местных и иногородних футбольных талантов тоже необходим. Но, что-то Вас батюшка понесло. Тут на приглашение игроков нужно кучу плюшек приготовить для перехода. А с плюшками вне Москвы и в те и в эти времена не очень. Вот… нужен начальник команды с коммерческими способностями, а не замполит-администратор для отчётов в горкоме как сейчас. Добывание квартир, машин, честное пиление командного бюджета, организация коммерческой деятельности, вопросы аренды, поездок, работа с болельщиками, с прессой, реклама, участие в решении личных проблем игроков и сотрудников. На эту должность нужен проныра типа Бендера. Да, Остап-Сулейман-Берта-Мария-Бендер-бей нам подойдёт. Если в "Вышке" на следующий год себя покажем, то можно и клубную прописку поменять. С "Торпедо" на "Динамо". Московское, есте-сно. Во внутренних органах как-то спокойнее.

8 февраля 1950 года.

Утром на пробежке Любочка озадачила просьбой помочь сделать смешные фотографии на институтский конкурс. Она уже и сюжеты придумала. Вещает вот:

– Берём альбом картин Васнецова. Допустим картина "Витязь на распутье". Сажаем Васечку на лошадь. Что? Сам залезешь? Хорошо, сам. Где лошадь возьмём? На соседнем дворе у извозчика в сарае есть три. Выберем покрасивее. Юрочка, – на манер Пилюли вколачивает свою идею, – тебе какие лошади больше нравятся? Блондинки или брюнетки?

Громче всех ржёт Амосов, явно не ожидавший такого напора от казавшейся тюхой Любочки.

– Мне нравятся лошади, которые не заставляют жеребцов устраивать ради них призовые скачки. И не делают в общежитии кавардак ради решения своих проблем. Тётя Клава бедлама не потерпит.

– Никакого бедлама. – снова давит художница, – днём беру папину "Лейку", альбом Васнецова. Юрочка, а ты дашь вратарскую амуницию для экипировки былинных богатырей?

От Пилюли что-ли заразилась? Такая спокойная была.

Под шутки друзей, заискрившихся от новых идей, и после обзываний жмотом, нехотя соглашаюсь.

Ну, вот как так у них получается. Мы и сильнее, и умнее, и опытнее, а верх всё равно на их стороне.

Тётя Клава сообщила, что звонил художник Алексей Рудяков. Зайдёт ко мне днём, принесёт аванс за сценарий.

О! Это он удачно зайдёт. Мне как раз новый костюм нужен.

Перед тренировкой купил продукты, хлеб. Выхожу из булочной, а у общаги столпотворение.

– Кино видать снимают, – отвечает на мой немой вопрос дворник дядя Паша, – всех лошадей у Никодимыча за чекушку в прокат забрали…

Подхожу. Возбуждённый Колобок докладывает:

– Тут твой знакомец Рудяков. Как целую фильму снимает.

Гляжу, и правда. На дверь общаги крепят два ватмана с огромными буквами "Без спросу войдёшь на Бабу Ягу попадёшь, На первый этаж пойдёшь – без бутылки уйдёшь. На второй этаж пойдёшь – на хоккей попадёшь.". Фотогруппа расположилась так, чтобы и дверь захватить, и сидящего на лошади Амосова в висящим за спиной банным тазиком и клюшкой в руке. Крюк клюшки режиссёр требовал у Амосова убрать под мышку. Попандопуло держал большое зеркало, а Абрамян светил фонарём. Любочка как робот безропотно снимала по команде самозванного главрежа.

"Красавчег", гремя тазом, кое-как слез с одуревшей от внимания лошадёнки. Подхожу к Рудякову, здороваемся. Тот протягивает деньги:

– Тут всего тысяча. А просил для тебя больше, но Рыбаков с Граником упёрлись. Типа они такие идеи могут хоть каждый день рожать за тысячу.

С костюмчиком в пролёте. Разве что на б/у хватит.

– Выходят гусляры, – командует Рудяков.

Тётя Клава с племянником выносят три стула на которые садятся "музыканты" в светло серых простынях поверх исподнего и в галошах на босу ногу.

– Быстрее. Солнце уходит, – командует вошедший в роль самоназначенец.

В центре с ватной бородой и гармошкой Фёдор с открытым ртом. Слева от него положив на колени гитару Попандопуло изображал слепого гусляра поющего песню. Справа племяш комендантши Гриша барабанил ритм на деревянных ложках и тоже что-то типа пел.

– Не верю. – Прокричал "Станиславский", – Фёдор, пойте и играйте что-нибудь грустное. Чтобы все знали. А вы подпевайте. (это он собравшимся). Поддержите артистов.

Тут гармонист затянул "Там вдали за рекой…". Все вокруг подхватили. После припева "главреж" махнул рукой, мол хватит. Какой там. Прохожие походили начинали подпевать. Поднимаясь по лестнице я слышал, как люди в песне переживали гибель друга.

Как нужно постараться чтобы выбить из этих людей дух общего дела, общей цели. Ну. да, ладно. Я и сам-то из "промолчавших". Вот и сейчас в сторону отхожу, чтобы не припрягли Ивана-царевича на Сером Волке или Ваню Грозного с посохом-клюшкой изображать.

Был днём на хоккейной тренировке. Наш новый вратарь Саша Осмоловский пока сыроват. Но, я – ещё хуже. Коротков наорал. Смысл посыла очищенного от мата: "Нужно делать так, как нужно. А как не нужно, делать не нужно!" Понятно. Если и Таллину продуем – по шапке получит, вот и заряжает всех заранее. На хоккейную тренировку явились два знакомца из "Даугавы". Изотов их встретил у бортика. Рассказал, про мою контузию, амнезию. Я не снимая маску, чтобы хоть как-то замаскировать своё волнение, старался отвечать односложно, делая большие паузы. Эти же звали поболтать в пельменной, тряся фляжкой с рижским бальзамом. Говорили, что зла на меня никто не держит – меня же и Шульманиса всей командой отпускали. А то, что фамилию сменил… Бабы вон тоже постоянно меняют. Погоревали, что язык забыл. "Хорошо, что штаны на толчке не забываешь снимать!" Ржут. Нормальные парни – эти хариевские друганы. Так то бы пропустил с ними по соточке, но боюсь спалиться ещё на чём-нибудь.

В прошлой жизни я часто сталкивался с навязчивыми знакомыми по юношеским и молодёжным гулянкам. В памяти от них оставалось тусклое пятно размытое годами и десятилетиями. Через пять минут завязавшегося разговора мне сжимая кулаки хотелось крикнуть новоявленным друганам, разводящим на попойку: "Твари!!! Заткните е…ло, и уё… те пока не отп…л", но природная интеллигентность заменяла грубый посыл византийским оправданием о срочных делах.

Сказали ещё, что в апреле в Москву на свадьбу рижской подруги собираются мои друзья детства Вия Артмане и Улдис Жагата. Они просили прислать мой московский адрес и телефон, пришлось дать… Такая вот картина маслом…

Подхожу к общаге. На поляне перед Художниками какая-то движуха. Э! Да тут взятие снежной крепости. Художники из недостроенного гаража построили красивую двухметровую цитадель, соскребя снег со всей округи. Лётчики, наделав снежков и разделившись на отряды готовились к штурму. Детвора шныряла туда и сюда пытаясь определится с кем они будут в бою. Колобок просвистел в свисток три раза. Штурм!

Посмотреть на битву высыпало много народу. Поддерживающие художников радостно орали поначалу, но постепенно фортуна перешла к нападавшим. Используя пару лестниц Попандопуло с Абрамяном перелезли внутрь. В короткой потасовке распахнули запертые изнутри ворота. Штурмовые отряды хлынули внутрь. Вскоре все художники оказались выброшены за периметр крепости. Болелы летунов радостно орали. Тут пришёл участковый и разогнал всю весёлую шоблу. Владимир Владимирович прибыл по вызову хозяина недостроенного гаража опасавшегося за целостность своего имущества.

Старшина, наведя порядок, подозвал меня, Попандопуло и Абрамяна и приказал идти с нам в отделение. На все наши отговорки и вопросы, отвечал: "Вас хочет видеть начальник". Увязавшаяся за нами Пилюля причитала, что мальчики не виноваты, что это она всё придумала. Участковый, видимо за свою послевоенную карьеру уставший от подобного нытья, так глянул на просительницу что та мгновенно заткнулась.

В кабинете начальника все не уместились. Пошли на площадку перед входом в отделение. Начальник заорал в коридор:

– Стажёр Вайнер. Вайнер, твою мать.

Показался паренёк что-то на ходу пишущий в блокнот. Начальник снова заорал:

– Аркаша, ты, что писатель? Нет, ты прикомандирован на практику. Бегом в канцелярию за наградной папкой.

Аркадий Вайнер. "Место встречи изменить нельзя". Хера се.

Усатый майор с крыльца торжественно произнёс:

– За проявленные мужество и отвагу при ликвидации банды преступников наградить приятых в БРИГАДМИЛ Жарова Юрия Андреевича, Абрамяна Алексея Хачатуровича, Попандопуло Степана Несторовича почётным знаком члена Бригады содействия милиции и почётной грамотой управления МВД города Москва. Благодарю за службу!

– Служим Советскому Союзу!

Нам ещё по тысяче премию за банду дали. Попандопуло обещал на складе у знакомого костюм и ботинки для меня присмотреть за две неожиданно свалившиеся на меня штуки.

Старшина с памятными именем-отчеством отозвал меня в сторону и поправив кобуру тихонько сказал:

– Гранату принесёшь и сдашь капитану Черёмушкину который у нас за завхоза. Что, не слышу? Учебная? А мне похер. Ты, Смирный, не сри под себя. Не красиво.

Чтобы закрепить вратарские навыки на практике напросился вечером на двойную тренировку. Это только кажется, что вратари не могут устать на льду. Ещё как могут. У дублёров отпахал нормально, а к концу второй тренировки еле ноги волочил. В спортклуб вечером приехал для концерта струнный шефский ансамбль. Наши слушали в вестибюле. Но, я заснул на скамейке в раздевалке, сняв лишь часть амуниции. Приехав в общагу, добрёл до своего лежбища и завалился на кровать. Моё тело орало моему мозгу:

– Ещё раз задумаешь на мне две ледовые нормы залудить, я тебя поносом изведу. Или будешь раскатистым метеоризмом будить по ночам всю общагу.

– Да, понял я. Понял. – отвечал мой мозг, вспоминая собственные маты из другой жизни тоже после перетренировок.

Когда сладостно притулился к подушке в голове сумбурно зазвучал струнный ансамбль. Из хаоса звуков постепенно сформировалось что-то революционно-комсомольское типа этого…[29]

В то моё время на монетизации революционных песен поднимали неплохие бабки. Ибо, доллар – наше всё. С последним музыкальным аккордом я упал в обьятья Морфея.

9 февраля 1950 года.

Утром на тренировку еле встал. На первом круге тяжко было. На втором, как говорят лыжники проперделся и открылось второе дыхание. На двусторонке стоял в воротах. Увидев, что воротчик противника отошёл попить водички, решил повторить трюк Яшина из проигранного нами матча. Вспомнилось как в недалёком грядущем вратарь ленинградского "Адмиралтейца" толстенький Зураб Шехтель ударом из своей штрафной забил гол самому Яшину.

Отхожу от мяча на пару метров, прицеливаюсь, мысленно чертя в воздухе дугу над головами десятка ждущих мяча игроков. Попандопуло разворачивается, и идёт от лавки, поднимая голову. Потом открыв рот делает два прыжка, но не успевает. Мяч в сетке.

Молодца! Какой же я молодца!

Абрамян после тренировки затянул про стенгазету. Что в этом году кроме Советской Армии нужно и Военно-морской флот поздравить. А тема основной статьи стенгазеты – Сталинградская битва. И, что хорошо бы ещё и стих вставить.

Со Стёпой вставляйте друг дружке. Нужно рубить хвост, а то весь год буду ватманы малевать.

– Мы с Колобком годовую норму по выпуску стенгазет выполнили. Скоро на сборы уезжаем. Чемпионат начнётся – не до стенгазет нам будет. Так что найди других… – обрываю фразу видя, как ара закипает.

– Дураков.

Не давая времени для ругани, вставляю в грозовой тишине:

– А стихотворение будет железно. Собственного сочинения. Клянусь честью комсомольца.

От таких клятв Абрамяна отпустило. И забыл, что хотел на меня наорать, а дружески хлопнул по плечу, и заметил:

– Федя-гармонист в прошлом году от стенгазеты отвертелся… Придёт со смены – озадачу. Или выговор по комсомольской линии и накроется его летний отпуск. – хищно лыбится комсомольский вожак.

На хоккейной тренировке Коротков сказал мне, что с Таллином я в запасе. Если у Осмоловского игра не пойдёт, то выйду. Коля Пучков поправляется, но раньше чем через неделю тренироваться не начнёт. После тренировки Виктор Шувалов попросил меня помочь затащить новую мебель.

– Тут недалеко, на Хорошевке, – говорил одноклубник, входя в трамвай согнувшись из-за высокого роста, – там наш футболист Сашка Прохоров поможет. Он в соседнем доме живёт. А земляк мой тоже Витька тот вообще в соседнем подъезде. Он после обеда из артучилища придёт.

Доехав до нужной остановки, зашли в магазин купили продукты, бутылку "Пшеничной" и двинули к дому.

– Я это дело, – Шувалов кивнул на бутылку, – не очень уважаю. Столько народу водка сгубила. В этом плане я Витьку Тихонова уважаю – не курит как и я, не пьёт вообще. А то другие хоккеисты… Вон в каждой команде есть талант, а зашибает до усёру. А я как первый раз на заводе нажрался так и отрезало. Я ведь всю войну на ЧТЗ токарил на карусельном станке. Танки КВ клепали для Победы, а я детали для коробки передач вытачивал. Хоккей с мячом уважал. Призы брал в Челябинске. А потом на шайбу перешёл.

Заходим в коммуналку. Виктор заваривает ароматный чай.

– Грузинский. Букет, – подчёркивает хозяин сортность дорогого напитка.

Вскоре подошли Прохоров и Витька-артелерист. Они хотели закурить, но хозяин отправил из комнаты. Все вместе вышли на лестничную площадку. Там и проболтали до приезда машины с мебелью.

– У меня ведь когда вселился только кровать без матраса, стол и две табуретки в комнате было. – вещал счастливый обладатель казённой мебели, – а теперь и шкаф, и тумбочка и два стула. Жизнь то – налаживается.

– Ты сам-то откуда будешь? – вытирая пот спрашивает хозяина простодушный Прохоров.

– Мордовские мы, – Шувалов кивает на тёзку-военного, – я вот из Наборных Сыерсей. Наборные это не набрали где-то, а на бору, в лесу значит деревенька. У меня дружок там сейчас в Козловской МТС трактористами бригадирит. С Новым Годом открытку прислал. Пишет за урожай то ли орден, то ли Героя дадут. Сашка Узойкин. Как в газете прочитаете, знайте – мой дружок.

– А мне вот за бой под Перемышлем в сорок первом должны были орден дать. Мы на мосту огроменный французский танк подбили. Немцы лишь ночью его стащить смогли. А бумаги на "Красную Звезду" при отступлении потеряли. Ну да ладно. Итак пара орденов есть.

Затащили всё, расставили. Поджарили яичницу с салом, разогрели тушёнку.

– А правда, что Бобров проспал самолёт, что разбился с командой? – закусив, спрашивает Прохоров.

– Враньё. Его из-за оформления бумаг на переход задержали. На следующий день поездом отправили.

– А когда тебя поженим? А, Витёк? – спрашивает Шувалова земляк. – Вроде есть у тебя кто-то.

– Есть одна из Марьиной Рощи… Чего вздрогнули? Я среди воров вырос. Как за решётку не попал не знаю. Спорт наверное уберёг. А вот если б полюбила меня краля как ЮркА (хлопает меня по плечу). Я б сразу расписался.

– За женщин! Чтоб давалось и моглось!

На обратной дороге зашёл в госпиталь. Коротков просил принести заключение врачей, что я годен для участия в соревнованиях. Пока ждал бумаги прибежала Анечка. С широкораспахнутыми лучащимися глазами схватила меня за руку и ни слова не сказав потащила в конец коридора. Достала ключ из кармана и открыла дверь в какую-то кладовку. Закрылись на крючок и принялись неистово целоваться. Подруга так раздухарилась, что едва я дотронулся пальцем до её налившегося энергией бутона, всхлипнула, задрожала и сползла по стене на пол.

– Анька, твою мать. – раздался в коридоре показавшийся знакомым голос, – Полотенца на втором этаже кто будет менять? Вот я тебе ужо зараза…

– Это, Палыч. Завхоз. – поправляя халат промурлыкала довольная Пилюля, – Мне ещё в ночь дежурить.

Прижалась ко мне, чмокнула в небритую щёку и выходя в коридор с улыбкой сказала: "До завтра."

Главврач Михаил Петрович рассматривал рентгеновский снимок моего черепа и просвещал меня:

– С головой у Вас, Юрий, всё в порядке. А что там в мозге… Голова – дело тёмное и исследованию не подлежит. Но, я верю, что скоро учёные создадут новые приборы, которые позволят нам заглянуть в самые тёмные для нас уголки человеческого тела.

Это он про томограф что ли? А его ещё не изобрели?

– Михаил Петрович, а Вы знаете молодых учёных специалистов по рентгеновскому излучению? – на всякий случай спрашиваю мудрого дядьку.

– Да. Перед войной знакомился с учениками профессора Бахметьева. Они в рентгеновской лаборатории ЦАГИ работали. Фамилии простые: Цукерман, Альтшулер, Гинзбург. (смеёмся). Первые двое не знаю где, а Гинзбург в Горьковский университет уехал.

Горький. Это хорошо. Нужно в блокнот записать.

Получив бумаги, я брёл по направлению к общаге и думал:

Моя техническая специальность в прошлой жизни – ядерная физика. Помню, на последнем курсе "технологички" делал доклад про позитронно-эмиссионную томографию. Там я описывал суть этого метода исследований внутренних органов человека. Авторами концепции выступали американцы. Лишь в перестройку узнал, что какой-то наш Иванов раньше пиндосов додумался про томографию, но не смог пробить свои идеи в жизнь и получить за это Нобелевскую премию. А может быть мне стоит попробовать?

Вечером кто-то из художников принёс на тренировку баскетбольный мяч. Поиграли полчасика в баскет. У меня из десяти бросков попало девять. Причём два – издали. Я читал в своём личном деле, что кроме футбола, хоккея и бокса Харий всерьёз занимался баскетболом.

Это что? Моё новое тело стало вспоминать былое? Может и спаринг боксёрский устроить? А может и шайбы по-новой научусь ловить?

Не дождавшись Пилюлю Колобок заныл:

– Скучно с тобой. Каждый день одно и то же. Или тренировки или книжки читаешь или пишешь что-то. Скукота. А мне хочется чего-то великое, героическое совершить…

– Наша жизнь – как железная дорога. – прерываю я несостоявшегося Бонапарта, – Мы мчим без остановки вперёд и вперёд. Можно скучать глядя в окно, а можно в дороге снимать фильм про путешествие или сочинять книгу про неведомые земли. Можно научиться боксировать или играть в шахматы. Можно научиться мечтать, и верить, что мы каждый день всё ближе к мечте, которую мы будем творить своими руками.

– Ну ты прям как замполит задвинул, – покачав головой сказал Васечка. Потом встал, взял сборник шахматных этюдов и начал расставлять фигуры.

10 февраля 1950 года.

На тренировку заявились два местных паренька. Я их мысленно окрестил Батон и Паштет. Они были разные как Штепсель и Тарапунька, но составляли единый дуэт. Батон высоченный, молчаливый с ручищами-кувалдами, и Паштет – невысокий живчик болтун с ловкими руками норовящими стянуть всё до чего дотянутся. Как выяснилось в дальнейшем они работали водоносами в артели прачек, подрабатывали грузчиками и разносчиками на рынке. В команду их привела меньшая "барышня" Катя. Эти двое выручили её от нападения уличной шайки. По словам комсомолки эти парни бились за неё с кучкой криминальных сверстников до крови пока главарь шоблы не сказал "Амба". Катя привела ребят домой, накормила, рассказала книгу "Два капитана". И с тех пор вот эти двое таскались за ней повсюду, если не были заняты по работе. Над новыми "футболистами-неумехами" некоторые подшучивали поначалу, но получили такой яростный отпор от Кати, что быстро заткнулись. Девушка, рассказывая про новых друзей звала их Иван-большой и Иван-малОй. Так они и стали Большой и МалОй.

Перед матчем получили хоккейные шлемы и новую защитную амуницию. Быстро заводы работают. По-военному. Это потом чтобы стиралку в производство запустить нужно было по министерствам и смежникам годами согласования подписывать…

Матч с эстонцами был тягучим. Только мы забьём – нам ответка, мы забьём – они нам. 2:2. Уходим на перерыв. Коротков охрип в раздевалке пытаясь доораться до команды. А просто не катит. Столько моментов коту под хвост. Бобров ноет, мол и шлем жмёт и пасы на него у всех корявые.

Выходим. Соперник в атаке. Жибуртович ложится под бросок. Шайба попав в конёк, перелетает по крутой дуге над ловушкой, подпрыгивает на верхней сетке ворот. Отскакивает назад в складку свитера на спине нашего вратаря. Тот под рёв болельщиков выпрямляется ища шайбу, а та выпадает из свитера и заползает в ворота. Проигрываем 2:3. Трибуны вопят: "Позор!", "Матрасники!".

Наши бросаются на штурм. Сёву сшибают на выходе. Буллит. Бобёр с центра смещается вправо от ворот. Заходит по дуге делая паузу для броска. Бросает в левый угол, но попадает во вратарский блин. Шайба взмывает перед вратарём который продолжает скользить по дуге. Воротчик машет ловушкой, пытаясь поймать шайбу, но та ударившись о кончик перчатки сменила направление. От левого щитка диск перепрыгивает на лёд, бодает штангу и закатывается за линию. 3:3.

Ну, вот не можем мы без этого.

Народ орёт и пляшет. Ради этого и пришли. Вытираю пот с лица. Как-будто сам на льду побывал. Ваньят перегнувшись с трибуны к скамейке хлопает по плечу и орёт:

– Видел? Это прямо "Лебединое озеро". Хоккейный вариант.

Под крики "Сёва! Сёва!" уходим на перерыв.

В третьем периоде вновь обменялись голами. Но, прибалты заметно устали. Еле ноги волочат. Тут вратарь таллинцев отъехал в угол площадки за отпасованной шайбой. Посмотрел кому отдать и дал пас. Но, шайба попав в снежную кучку потеряла скорость, и застыла в пяти метрах напротив ворот. Шувалов, сбросил с себя одного защитника, свалил плечом второго стремящегося на ватных ногах успеть к шайбе. Замахнулся, но сдержав щелчок, аккуратно бросил вратарю между щитков. 5:4.

– "А-А-А!!!", "О-О-О!!!", "У-У-У!!!" – ревели трибуны.

– Мо-лод-цы! Мо-лод-цы! – начал орать Ваньят, услышанное когда-то от меня.

Вскоре весь стадион скандировал привычное моему уху. Матч так и закончился. Довольный Коротков каждому у раздевалки пожал руку. Даже мне. Сталин тоже всех позже обнимал, а Шувалову подарил золотые часы, сняв со своей руки. Изотов после обниманий и похлопываний, сообщил, что мне, Боброву, Шувалову и Виноградову за первый круг ещё перед Новым Годом была выписана премия. В январе не успели выдать. Нужно сегодня, чтобы до конца недели ведомость закрыть.

У входа на стадион вновь увидел афишу чемпионата мира по конькам среди женщин. В голове ударил колокол.

Да, в субботу я совершенно свободен(Аня днём дежурит). Схожу на всякий случай. Ей лет тринадцать-четырнадцать. Может и не узнаю. А если узнаю? Пилюля же меня прибьёт… Буду держать своего "друга" на коротком поводке. Я же не педофил…

Едем вот вчетвером за деньгами на выделенном Сталиным роскошном вишнёвом "Кадиллаке". Генерал же уехал на не менее роскошном чёрном "Паккарде" который отжал у самого Жукова. Такие вот у дядечек наверху делёжки игрушек.

Получили в кассе по штуке.

Такими темпами я в миллионеры выбьюсь!

– А давайте ко мне, – предлагает Бобров, – водочки возьмём, картошечки нажарим.

– Картоху то жрать ты горазд, – задвигает Виноградов, и хищно улыбнувшись, – Ну, чё, парни? Гульнём?

– А давай, – азартно рубит Шувалов.

Едем в трамвае. Бобров заливается:

– Я с собой в больницу старые кардиограммы беру. Потому, как на новых ставят диагноз "Инфаркт". Это мне во время матча так сердце повредили. Исследовали потом, сказали до пенсии дотянешь.

– А Старостины за что сели? Болтали много? – интересуется Шувалов.

– Болтали они в меру. Как все. А вот на пайках и справках с бронью от фронта – погорели. Сдал кто-то, – качает головой Виноградов, – Ну, а ты, Юрок, что скажешь? А то со своей мамзелью соловьём заливаешься. И акустику в общаге проверяешь.

Ну, Васечка, держись.

Мозг пожилого человека ищет нейтральную тему. Прокашлявшись спрашиваю Боброва:

– А Вы всегда так орали прося пас?

Лошадиное ржание. Виноградов машет напуганной кондукторше мол всё нормально.

– Я в сорок четвёртом на хоккей с мячом в ЦДКА к Короткову пришёл. Сразу орать начал. Поначалу смеялись, а потом привыкли. Ну, всё кореша, приехали. Выходим.

Пока шли в бобровскую двухкомнатку на Соколе вновь вернулись к теме чудесного бобровского спасения.

Сёва не любил такие разговоры, уходил от них, но здесь, поморщившись, как от зубной боли, сказал:

– Брат Борька ко мне тогда из Ленинграда приехал. Он за будильник отвечал. Я от звонка утром проснулся. Только это администратор Кольчугин в дверь звонил…

– Видно тебя кто-то оттуда, – Виноградов тычет пальцем в небо, – спас для чего-то.

Это прямо как меня.

Квартира была большая в хорошем доме. Но, мебель почти вся обшарпанная, казённая с номерами. Я почистил картошку и засел фотоальбомы рассматривать которых у Сёвы было аж три. Первый альбом детство и юность. Вот родители с маленьким сыном на руках в родном для него Моршанске. А вот Сестрорецк под Ленинградом, где Бобровы жили до сорок первого. Он судя по фоткам гонял в футбол и в русский хоккей. Поступил в ФЗУ. Вот фотка у станка. Бобров – токарь. Эвакуация завода в Томск. Военное училище. Поразивший томичей спортивный талант высокого паренька обнимающих его на фотографии посе матча.

– Ребят, что со мной в самоволку бегали тогда на фронт отправили. В десант. Куда-то в Белоруссию. Все погибли… А меня в Москву в команду лейтенантов.

Шувалов заносит большую сковороду с распространяющей пряный аромат картошкой.

– Ты чего туда насыпал? – интересуется Виноградов, – Сейчас слюной захлебнусь.

– Секретов никаких нет, – Шувалов ставит сковороду на доску в центре стола, – на средний огонь да масла не жалеть и крышкой не накрывать, а в конце лучку с перчиком добавить и посолить.

Бобров закинув в рот первую ложку, блаженно зажмурился. Потом выпили за погибших товарищёй, за хозяина квартиры, за команду. Парни трепались про знакомых, про женщин, и наконец перешли к игре.

– В хоккее ты нам про щелчок рассказал, – обращается ко мне Виноградов, – а в футболе чем удивишь. Ты говорят в "Даугаве" всех на своём краю размазывал.

– Вот, Вы, Вячеслав, – начал было я, но был прерван типа возмущённым Бобровым:

– Ты, из себя Аркадьева то не строй. Давай по простому.

– Хорошо. Сёва, вот ты любишь из нападения доехать до красной, и стоять руки в боки, – Бобров напрягся, а я продолжаю:

– Многим (смотрю на Шувалова) это не нравится, но и в такой схеме есть плюс… Ты, восстановив дыхание, готов получить шайбу, и убежать от защитника к воротам. Поэтому многие команды против тебя оставляют не одного, а двух защитников, ослабляя свою атаку.

Бобров довольно крякнул, и начал разливать. Виноградов помахал вилкой в воздухе изображая пропеллер, типа продолжай.

– А в футболе вот по другому надо. У нас в нападении пять мужиков, а мяч то один, вот и тянут все на себя одеяло. Пас точно отдать не могут.

– А ты попробуй отдай точно пас. Мячик под ногой прыгает как бык перед случкой, форварды наши как бешеные тараканы от защиты бегают. Хорошо если связки есть, когда пас можно закрытыми глазами дать. Вот как ты со вбрасыванием тогда придумал…, - Шувалов чокается со всеми. Выпиваем.

– Ты, что сказать то хотел, – закусив интересуется у меня Виноградов.

– Так народу в нападении слишком много, а в защите – мало. Перекос. А трэнэр слушать не хочет…

– Так ты это, – встревает Бобров, – пошли его нах и играй в оттяге.

– Посылать тренера не надо, – замечает Виноградов, – А вот сделать по своему на поле можно. Нужно только с командой потолковать.

– Ну ты брат силён, – хлопает меня по плечу Сёва, – тебе в тренеры надо. Хочешь у Василия Иосифовича попрошу тебя в спортивный институт устроить на учёбу. На эту, как её… Заочную.

– А хочу, – говорю я припустив малька борзости, – вот медали возьмём. И попроси. Тебе Василий Иосифович не откажет.

– Сёва, помоги парню, – просит партёра Шувалов, – Тебе ж не в падлу, а команде польза будет. Была у тебя команда лейтенантов, а будет команда тренеров.

– А-Ха-Ха.

Глава 14

Побед без поражений не бывает,

И каждый кто сегодня проиграл

Пусть правильно оценит, осознает,

Что в этот миг сильнее в чём-то стал.

Победа слаще мёда, не поспоришь,

У пораженья очень горький вкус.

И всё же и в победе есть свой минус,

А в пораженье есть огромный плюс.

Никодим Сталкер, поэт.

Требовать логики от страстно влюбленной молодой женщины, все равно что искать солнце в глухую ночь.

Стефан Цвейг, писатель.

Мало-помалу я и не заметил, как набрался. Эти зубры привыкли к ведёрным дозам, а я отключился. Приснилось мне что мы с канадцами играем. Приятно глазу… Какая у нас Команда…[30]

Тут в плечо толкает кто-то. Будит меня девочка:

– Дяденька, а ты футболист или хоккеист?

Мотаю головой и бормочу:

– И то, и другое.

– А ты сказки знаешь? – не отстаёт малышка.

– Если водички принесёшь – расскажу… Эй. Да побольше.

Дитё вприпрыжку понеслось за водой вопя:

– Мама. Мама. Дядя воды хочет.

Оказывается пришла сестра Сёвы Антонина. А я разлёгся на их диване. Проглотив литровую банку рассола (спасибо, добрая женщина), рассказал малышке историю Чебурашки жившего в телефонной будке в коробке из-под бананов.

– А что такое бананы? – спрашивает неусидчивая пигалица.

Фу ты. Чуть не спалился.

Поменял бананы на груши. Подружил Чебурашку с Геной и стал собираться домой. Одноклубники в другой комнате досматривают что-то по КВНу.

– Водичку надо поменять, – замечает Виноградов, – Дистиллированную заливаешь?

– А то. – отвечает хозяин. – Что, Юрок, отчаливаешь? Ну, пока.

Так. Тренировку я пропустил. А… Да… Пилюля же ждёт. Или уже не ждёт. Пол-одиннадцатого.

Бегу по ночной Москве. Слюни после рассольчика обильные прям как у норвежских лыжников-астматиков. К общаге намерзает белая борода. А вот и дежурка едет. Кричу "Стой". Останавливается. Из кабины выпрыгивает комочек закутанный в пуховый платок и несётся ко мне.

– А я думала, что ты не придёшь, – улыбается и осторожно вытирает пену с моего рта. Дежурка бибикает. Пилюля целует меня в щёку, всовывает в руку мандаринку и подпрыгивая, как школьница, бежит к машине. Машу ей рукой. ЗОЛОТАЯ ДЕВУШКА.

Колобок что-то переписывал в тетрадь. Потом гордо встал и с гордостью произнёс:

– А я как ваш Коля Пучков иностранные языки изучать буду. Вот со Стёпой выучил.

Чему тебя этот персонаж из "Свадьбы в Малиновке" научит.

И не дождавшись моей положительной реакции начинает:

– По-украински: Ой, гралися гуси, та ти цюцюрковый злодияка. Йди до бису, наволочь, писуньковый злодий.

Перелистывает страницу и оправдывается:

– Я может напутал чего, завтра Стёпа проверит. А теперь по-белорусски: Сярун, каб ты запорхался, каб цябе маркитуна пярдолить. Теперь по-китайски. Это Стёпу переводчик научил, что с китайцами на аэродром приезжал: Уа бу хуй цю ханнюй. Это значит: Я не говорю по-китайски.

– А я по-арабски знаю, – вспоминаю перестроечные командировки на Средний Восток, – Собакахер мударисиен Насралла. Это переводится: здравствуй учитель Насралла.

Дождался пока полиглот запишет в тетрадь и скомандовал:

– Туши свет. Отбой.

11 февраля 1950 года.

На тренировку не вышел. Колобок алкозавром обзывал.

Запомнил. Он и может только маты и оскорбления запоминать.

Отпросился по телефону у Короткова с тренировки. Тот сказал, что Бобров с Шуваловым тоже не придут. А вот на Виноградова он всегда рассчитывать будет. И деньги теперь до окончания Чемпионата бухгалтерия нам не даст.

Вот, блин, и сходили за деньгами.

Подхожу к стадиону. Народ кучкуется у кассы. Везде вот такие плакаты висят.

Подхожу к кассе. Взрослый – рубль. Ребёнок – бесплатно. То-то я смотрю ребятни прорва. Сегодня начало в 18–00. Хрена что на трибуне увидишь в темноте. А завтра в 13–00 бегут 1000 метров, потом пятёрку. Вот завтра после тренировки и заскочу. Можно и Колобка подтянуть. Он как раз к обеду из Лефортово возвращается.

Ей примерно как мне ленинградскому. Лет четырнадцать. Узнаю ли? А если пошлёт куда подальше? Что это я? Я же не педофильничать собираюсь. Так, просто вновь увидеть хочу старую подругу… Пилюля если узнает – убьёт!

В общежитии натолкнулся на Абрамяна:

– Где стихотворение, – руками машет, ногами топает, – Федя уже название намалевал. Маша, ты её не знаешь, статьи хорошим почерком напишет. Где стихи? Через неделю смотр начнётся, а у нас конь не валялся…

– Сегодня принесу. – зло реагирую на нажим. И почти рыча повторяю, – Сейчас принесу.

Ара водит руками передо мной как Кашпировский:

– Успокойся, Юра. Не нужно так волноваться.

Муля, не нервируй меня.- хочу сказать я, но в замен лишь хлопаю дверью.

Достаю тетрадь, вырываю лист и начинаю вспоминать своё школьное стихотворение:

Как в навязчивом сне возвращаюсь назад.

У великой российской реки

Не сдавался врагу и горел Сталинград.

Бились с немцами наши полки.

Захлебнулась германской атаки волна

И разбилась о стойкость солдат

Тем, кем вечно гордиться родная страна

Ведь их подвиг бессмертен и свят.

И из братских могил нам безмолвный вопрос

Задают страшной битвы бойцы:

Вы смогли бы в атаку вставать в полный рост?

Как в Гражданскую наши отцы?

Вы смогли бы под танки гранаты бросать?

В рукопашную биться штыком?

На холодном снегу в забытьи засыпать

Перед новым смертельным броском?

Вы смогли б из горящего танка стрелять?

На таран бросить свой самолёт?

Через Волгу под взрывы и пули бежать,

Уходить под расстрелянный лёд?

В Сталинграде спасли и тебя, и меня,

Сотни тысяч погибших солдат.

Будут святы для нас тех бойцов имена.

Как и город-герой – Сталинград.

Перечитываю, а ничего так для школьника. Хотя, подобных творений в Сети – воз и маленькая тележка. Читать – не перечитать… Но, для стенгазеты пойдёт. Отдаю листочек заинтересованной Клавдии Петровне и иду на склад к попандопульскому земляку за обновлением гардероба.

Склад недалеко от аэродрома поэтому добираюсь быстро. Представляюсь. Переспрашиваю фамилию майора:

– Как? Фикер?

Дядечка морщится, видимо я уже не первый спутавший:

– Фикер, это молодой человек, по-немецки "блядун". А я Финкер, – показывает указательный палец.

– Понятно товарищ Пальцев… то есть Финкер, – быстро поправляюсь я, – мне бы костюм и обувь в пределах двух тысяч.

– Могу предложить куртку десантника, брюки и горные ботинки.

Вываливает вещи из коробки на прилавок.

– Помилуйте, Мойше Самуилович…

– Михаил Семёнович. По новому паспорту – Михаил Семёнович.

– Да, Михаил Семёнович. Но, это же фашистская форма.

– Извиняйте, юноша. Все шильдики и опознавательные знаки сняты. Где фашистская? Где?

– Извините, уважаемый, но за две тысячи это очень жирно.

– Могу заменить немецкую куртку на американскую, – одессит выносит из под прилавка куртку с шевроном головы белого орла. Видя моё замешательство, добавляет:

– Могу в знак уважения к Степану Несторовичу прибавить спортивную обувь. Любую пару вот из этого ящика.(тычет в глубь склада). А на куртках шевроны со съёмок "Встречи на Эльбе". С ними одежду даже лучше берут. Десять курток киношники "потеряли". Пришлось на мышей списывать.

Прохожу на склад, откинув доску прилавка. Залезаю в коробку. Достаю в полутьме что-то похожее на кроссовки. Напрягая глаза читаю немецкое Dassler, и застываю.

Да это же Адидас. Они в войну снабжали вермахт спортивной обувью.

– И много у Вас уважаемый Михаил Семёнович, таких вот потрёпанных тапочек?

Еврей тут же включается в торг. Цену за оптовую покупку удалось сбить вдвое с шестисот до трёхсот рублей за пару.

Предложу одноклубникам по пятьсот. Я им не мать Тереза. А ещё Стёпе нужно будет штуку отстегнуть за поручительство.

Вообщем я получил за три тысячи два комплекта следующего состава: куртка американская(не замшевая), парадные военные брюки, американские высокие армейские ботинки, кроссовки Дасслер. На реализацию под Стёпино слово брал тридцать пар кроссовок по 300 рублей за пару с возможностью возврата.

За взаимовыгодный гешефт товарищ Финкер налил по рюмке чачи, которую ему поставляли родственники Абрамяна торговавшие на одном из рынков.

Пришедшая вечером Анечка подгоняла на мне одежду до тех пор, пока на сказала:

– Юрочка, ты – принц даже без белого коня.

Колобок, услышав это, побежал к Стёпе договариваться насчёт такого же прикида.

12 февраля 1950 года.

На утренней пробежке получил как и вся команда приглашение на катин день рожденья:

– Приходите завтра вечером в столовую. Чая попьём, потанцуем, – договаривает она зардевшись.

– Любочка, а ты придёшь? – спрашивает у второй барышни искуситель дамских сердец Амосов.

– Я, Серёжа, посмотрю на твоё поведение. Зайдёшь за мной с цветами и своим стихотворением, может и уважу…

Сердцеед после тренировки просит меня:

– Юрка. Ты же, как говорит тётя Клава – великий поэт…

Видя мою кривую рожу, понимает что перегнул, и добавляет:

– Ну, районного масштаба…

Народу в трамвай набилось – мама не горюй. В воскресенье общественный транспорт наверху еле ходит. Хорошо, что метро выручает. Каждый год по несколько новых станций открывают. Стиснутый в углу площадки пытаюсь дремать, но мешают разговоры окружающих товарищей:

– Повестку в ФЗО мне не прислали. Так, что в армию пойду осенью. Медкомиссию прошёл. Врачи ушные юморные говорят мне "раздевайтесь", "одевайтесь", "слух хороший – годен".

– Моя то зараза на восьмое марта знаешь что попросила? Чулки КАПРОНОВЫЕ! Ладно бы фильдеперсовые… Скажу ей ты дорогая губки то закатай. Бери химкарандаш и рисуй шов на ноге сзади. Издаля и не отличишь от чулочного шва…

Усевшись на освободившееся место я как-то незаметно задремал под гул трамвайных разговоров и перестук колёс.

Нужно замаскироваться под толпу. А то на меня откуда не взгляни – "какой-то не такой". Но, ходить строем и быть серенькой мышкой очень трудно. Это как в песне у Окуджавы…[31]

– Молодой человек, товарищ. Конечная. – выводит меня из сна голос кондукторши.

Перед тренировкой Коротков отозвал меня в сторону. Я вручил ему список по усилению на следующий сезон. Он взял, не глядя, и спросил:

– Юрий, это ты идею насчёт сборной Гранаткину подкинул?

– Не-е. – блею я и трясу головой в разные стороны.

– Ну что ж ты ссыкун то такой. – сокрушается тренер, – А ведь Гранаткин тебя третьим вратарём в состав сборной вписал. Ты же как с чехами тогда отстоял… Сейчас и близко такого никого нет. Коля наш дай срок только к следующему сезону на такой уровень выйдет… Ну, что встанешь против ЦДКА? Все любители спорта будут… (тычет пальцем в небо)…

– Извините, Павел Михайлович, я не готов. Ну, вот прям – не готов-не готов. Может в Питере…

– Дурак ты Жаров, – тренер сплёвывает с перекошенным от злобы лицом, – И не вздумай Ленинград ещё раз так назвать… По кабинетам затаскают.

Врезав ногой по остаткам снеговика, тренер уходит в будку к Ферапонтычу.

Кажется пронесло, подумал Штирлиц сидя на толчке.

Из-за осложнений с бухгалтерией операцию "Адидас" решил отложить до зарплаты. Нужно ковать железо пока горячо и не давать ничего в долг. На тренировке не было Боброва.

– Снова у Севы ноги крутит, – просветил меня Виноградов насчёт нашего форварда.

Я надел свежеполученные пластиковые доспехи, помог облачиться дублёру Саше. Выбрал шлем с сеткой. Глянул перед выходом из раздевалки на себя в треснувшее зеркало.

Ну, прямо Третьяк. Только двадцатки на спине не хватает. Кстати, нужно Гранаткина озадачить про номера в футболе и хоккее. И пусть перед футбольными матчами "Футбольный марш" на выход команд включают.[32]

В один из игровых моментов шайба после страшного щелчка Виноградова, попав в штангу, издала звук который вызвал эхо в моей голове. Вздрогнув от ужасных ассоциаций, я стал ярче видеть площадку. А прищурившись заметил, как Виноградов будто в замедленной съёмке с размаха опускает клюшку ко льду собираясь снова щёлкнуть по приближающейся шайбе.

В верхний правый угол. – пронеслось в голове. И через секунду шайба кувыркалась в воротах.

И почему ты её не поймал? – спрашивал я сам себя, отгоняя мысль, что начал сходить с ума. Минут через десять резкость в глазах стала прежней. И пропускал я уже без посторонних подсказок.

Удручённый своим сверхвидением, я слабо реагировал на происходящее вокруг. Зная закон сохранения энергии, я ждал, где у меня убудет после того как прибыло.

Может онемею или оглохну. Хотя нет, я же тогда звук штанги не услышу.

Но, ничего не происходило. Я ударил клюшкой по штанге. Ничего. В это время в мои ворота влетела очередная шайба. Коротков заорал из-за бортика:

– Жаров. Твою ж мать. Ты играть будешь? Или ворон считать? Ферапонтыч выпить есть? Пошли. Тренировка закончена, бля!

Попросил Виноградова с Шуваловым остаться и побросать в штангу. Парни молча переглянулись, но через минуту начали весьма успешно обстукивать ворота. Я не пытался ловить, а просто стоял и слушал. Хрена. Ничего нет.

Будем считать, что это мне просто приснилось.

Коротков в раздевалке подошёл. Помялся, и заговорил:

– Ты это, Жаров. Зла не держи. Посмотрел я твой список. Пантюхова из "Крыльев" я уже пригласил. В дубле катается. Сидоренкова, Локтева и Гребенникова постараюсь посмотреть. Они же в Москве играют. А с Трегубовым познакомимся когда Свердловск к нам в конце месяца приедет. Да, и для игроков доспехи с завода пришли. Шлемы на следующей неделе. Спасибо, Юра. Большое дело сделал.

Поднимаюсь наверх. Нужно быстро принять душ, переодеться и бежать на "Динамо". Может у входа её встречу. Сапоги чьи-то у нашей двери стоят.

Оп-па. А это что за незваный гость?

А это товарищ Амосов. У него что крыша поехала? Он же из-за Любочки по-восточному этикету должен схаракирничать. Так как потерял своё наглое лицо перед коллективом.

– Чего надо? – сухо спрашиваю, снимая классные (вижу по глазам друзей) ботиночки.

– Цветок я в оранжерее взял. Правда в горшке. Мне бы стих, – мнётся Дон Жуан перекрасившийся в Ромео.

– Ничем помочь не могу, – говорю я стягивая подштанники и доставая мочалку, – Сами, товарищи, сами.

– Юрка, помоги, – уже надрывно просит Серёга, – это для меня последний шанс.

– Не жмись, – вставляет Колобок, – он тоже за тебя встанет если надо. Правда, Серый?

Амосов кивает и ждёт.

Вам нужно про Любочку. Пожалуйста.

Лихорадочно пишу текст и аккорды. Исполняю пару раз. Колобок так на гитаре наблатыкался, что на ходу подмётки рвёт. Ему Катя самоучитель принесла так он теперь гитарными пьесами соседей как дустом изводит.

Не успеваю выйти, как эти двое стали петь типа чтобы заценил. Послушал:

– Херня у вас получается, товарищи. Дождитесь Анечку. Может у неё получится? А ты, Серый, лучше не пой. У Гриши барабан возьми и ритм стучи… Ну, покедова. Я по делу, если что.

Поправляю купленный по случаю галстук, гармонирующий с новой курткой. Сегодня не холодно – можно пофорсить. На "Динамо" полно народу. В основном дети. Не каждый день можно чемпионаты мира бесплатно смотреть. Болеют эмоционально. Причём за всех. Хлопают даже упавшим. Встречаю Ваньята и Аджубея. Рассказываю им про идею создания сборных по хоккею и футболу. Прошу поддержать Гранаткина, не упоминая меня.

Хожу по трибунам. Толкаюсь с носящейся детворой. А нету. Наши выиграли. Вот уже награждение за тысячу пошло. О! А кто это обнимает медалистку? Это же "больной" Сёва. Ну, хитрец. А девушка то красавица. Римма Жукова. Не буду им мешать.

Перерыв в соревнованиях на два часа. Вышел. Стою у ворот, смотрю на выходящих. Вдруг в толпе мелькнуло знакомое лицо. Подрываю с места и работая локтями плыву в людской толпе. Вот она с подругой. Огибаю их по дуге, и перекрыв дорогу протягиваю руку с раскрытой ладонью.

– Юрий, – говорю и жду зная, что не испугается. Она не из пугливых.

– Не замай. – отвечает её подруга, делая шаг назад.

– Инга, – представляется высокая симпатичная девочка, пожимая мою руку.

За мгновения я вспоминаю как она рассказывала эпизод про чаепитие в своём детстве. Ей тётя за неимением сахара предложила пить чай просто так "с таком". Любопытная Инга терпеливо ждала когда дадут "так". Она и запомнилась мне по той жизни весёлой, заводной, любопытной и терпеливой. Вот и сейчас она идёт и ждёт, чувствуя начало чего-то интересного.

– Чего ты хочешь в этом году? – спрашиваю, зная ответ.

– Победить на чемпионате Москвы среди девушек. Я греблей занимаюсь, – отвечает гордо подняв голову.

– А дашь мне свой адрес? Хочу тебя с подругой в кино пригласить? Не сейчас – летом. – говорю, открывая блокнот.

Она говорит адрес.

– А зачем, – спрашивает её подруга, – мы же ещё маленькие…

– Сейчас маленькие, – объясняет ей Инга, – а года через два-три – в самый раз. Так?

И смотрит на меня лучистыми глазами как тогда.

– Так, – отвечаю. – А можно я тебе одну вещь на хранение оставлю?

– Какую? – притворно удивляясь тянет она, войдя в роль разбивательницы сердец.

– Беговые коньки. У тебя какой размер?

Я записываю размер.

– На этой неделе мой друг принесёт. Напоишь его чаем с сахаром или с "таком"?

– С сахаром. – удивлённо отвечает она.

– Ну, до лета. Пока.

– Пока.

Забегаю в комнату. Нарядная Пилюля бросается на шею, а Колобок ворчит:

– Ну, где ты ходишь? Серый уже к Любочке пошёл. Скажет, что вместо стиха песня в её честь будет. Мы отрепетировали уже.

– Любочке написал, а мне? – зажав нос противным голосом гнусавит веселушка.

– А тебе через полмесяца.

– Хочу сейчас! Хочу сейчас! Может я не доживу, – капризничая, смеётся она. – За то, что костюм тебе подшила.

– Ну, если за костюм. Записывай слова, – говорю я заваривая чай в стаканах, – а ты, Васечка, пиши аккорды.

Закончив с пилюлиной песней вспомнил, что от меня подарка тоже нет. Пришлось быстро вспоминать песню для себя.

Идём к Художникам. Анечка прицепила в причёску бантик, как на фотографии из фотоателье. Красивая, жуть! Я такой весь из себя, а Колобок как Санчо Пансо. Дярёвня.

Показывается Любочка под руку с довольным Амосовым. Высокие, красивые, влюблённые. Заходим в столовую. Там играет патефон. Рядом с катиными родителями сидят кинорежиссёр Ромм с женой. Оказывается Елена Кузьмина катина крёстная. Здороваемся. Мы опять без нормального подарка. Поэтому как только все уселись, Анечка волнуясь объявляет со сцены:

– Несколько песен в подарок. Первая о том, что нужно мечтать не смотря ни на что…

Колобок начинает играть, а Аня поёт отрепетированным "взрослым" голосом подглядывая в шпаргалку со словами.[33]

Потом выхожу я. Говорю положенное поздравление и тоже пою, возможно не так как надо, но уж извиняйте…[34]

Затем выходит трио. Амосов от волнения споткнулся и чуть не уронил барабан. Пилюлька малька задрожала перед публикой, нервно улыбаясь, машет листочком:

– Песня новая буду слова подглядывать. Посвящается лучшей подруге Кати – Любочке. Слова вы знаете… Почти все…[35]

В концовке песни Пилюлька делает мне привычный "гипнотический взгляд". Все хлопают.

Подхожу к Ромму с Кузьминой обмениваемся дежурными фразами. Артистка спрашивает:

– Юрий, скажите Вы могли бы уехать от своей любимой на несколько месяцев неизвестно куда? Михаил Ильич вот весной закончит съёмки "Секретной миссии" и уедет на два месяца летом. А куда не говорит. Про какую страну сейчас не нужно говорить?

Я благоразумно молчу. Ромм встаёт, и выходя курить на улицу, кивает мне на дверь. Под козырьком спрашивает:

– Придумал ещё что-нибудь?

Рассказываю про "итальянский" фильм.

– Апсолон взялся сценарий писать. Обещал денег отсыпать потом.

– Мне бы тебя с собой. Но, состав группы утверждён. В этом году нужно сценарий написать. Уже догадался куда я еду?

– Северная Корея?

– Да. Со мной оператор Слава Шумский и военный переводчик. Будем снимать всё подряд. Только в тылу вот что может произойти героического?

– Вы знаете Михаил Ильич. Я лежал в военном госпитале и слышал много разных историй. В том числе и про события в нашем глубоком тылу. Представьте, железнодорожный полустанок на дороге в Мурманск. Расчёт девушек-зенитчиц и вдруг немецкий десант, чтобы что-то там взорвать. Пять девушек вступают в бой с немецкими десантниками и погибают, не дав взорвать дорогу. Снимайте в тылу всё подряд не жалейте плёнку. Вдруг там тоже будет десант? Тогда тыл станет фронтом и Вам будет о чём написать.

Он молча докуривает и замечает:

– А песни у вас хорошие. Если отшлифовать да с оркестром… Моей дочке Наташе очень понравилось. Вообще она приёмная дочь, но нам с Еленой как родная. Слушай, про Анечку вспомнил. Меня режиссёр Александр Роу спрашивал про девушку на роль в сказку "Морозко". Чтобы лицо было чистое, детское. Я ему фото покажу. У тебя есть? Передай мне через Катю. Она с нашей Наташей в одной женской гимназии учится. Ну, что пойдём. А то наши дамы там заскучали.

Проводили Анечку в госпиталь. Идём с Колобком в общагу. Снег хрустит под ногами. Снежинки кружат хоровод вокруг редких фонарей. Сосед наслушавшись хруста, спрашивает:

– А ты песню пел… Про ненаглядную певунью, что имя сменил, всё потерял вместе с памятью – это понятно. А про океан, про бразильский туман этот малярийный – придумал? Ну ведь придумал же… Тебе нужно в эти… В композиторы… Нет-нет. В сценаристы. Сочиняешь складно. Я так не могу.

Э, брат. Да ты себя со стороны не слышал...

– А вот и взлётная полоса, – говорю я, кивая на тёмную ледовую полосу впереди, и расставив руки в стороны вою как самолёт.

Тут вдруг Васёк разбегается, и со всей дури летит в темноту по наезженной ледяной дорожке, извиваясь как ужаленный током. Довольный тем, что доехал до конца и не упал, машет мне рукой из темноты и орёт:

– Не ссы, Юрка. Не помрёшь. Взлетай…

Я разбегаюсь, но за пару метров от начала "полёта" замечаю как ледяная глыба срывается с крыши, и оторвавшись, летит на центр ледяной дорожки. В последнем шаге перед льдом успеваю вывернуть стопу и оттолкнуться чуть в бок. Качусь по снегу навстречу ледяному взрыву. Крупный осколок попадает в лоб. Пипец!

Ну и вонища!

Открываю глаза. Тётя Клава тычет мне в нос вонючей ватой.

Нашатырка.

Колобок орёт в трубку по-эстонски растягивая слова:

– Ско-о-ра-ая? Тра-ав- ма-ати-иче-ески-ий шо-ок… Да-а. По-о-вто-ряю а-а-дрес… Что-о? На во-о-здух?

Попандопуло с Абрамяном берут меня за руки, за ноги, и выносят на снег перед крыльцом. Смотрю на звёзды, устав разбирать "эстонские" разговоры. Постепенно речь друзей становится более разборчивой, и к приезду скорой я уже начинаю смотреть на происходящее с усмешкой.

Мне сделали укольчик, посветили в глаза, померяли давление. Сказали два дня постельный режим, будет хуже вызывайте врача. Дали справку и уехали.

Пилюля прискакала ночью с дежурства. Лежит вот у стеночки, а я больной человек балансирую на краю кровати, пытаясь её не разбудить. Потом двигаю телом пытаясь отодвинуть подругу к стенке. Та, упирается двигая меня своей попочкой назад. Так продолжается пару минут пока Колобок не устав от скрипа хрипит нам:

– Эй, вы там. Берите матрас и идите в коридор. Я к соседям не пойду. Да и мандаринки у вас нету.

Мы с Пилюлей истерически тихонько ржём прижавшись друг к другу. Так и засыпаем.

12 февраля 1950 года.

Утром невыспавшийся Васечка побежал на тренировку с художниками, подруга приготовила завтрак и улетела в госпиталь. Я лежу и думаю, а что это со мной ночью было.

У меня ведь после драки в подворотне и когда банду брали тоже что-то подобное было. Значит это не из-за шайбы. А из-за чего? Целых два свободных дня впереди. Сто процентов догадаюсь…

На хоккейную тренировку не пошёл. Позвонил в штаб Изотову, доложил. Короткову стрёмно звонить, выгонит из команды на хер. А так за пару дней может успокоится. Колобок поел, потрыньдел, глядя на меня, про бездельников и уехал на тренировку в Лефортово. Хотел с ним передать привет трэнэру, но вовремя одумался. Не буди лихо – пока оно тихо.

Проехал в Спорткомитет к Гранаткину. Книги отдал. Про номера у футболистов-хоккеистов потрыньдел. Марш на губах сыграл имитируя выход на поле. Засел за заявки футбольных команд низших классов в надежде углядеть знакомых по тем чемпионатам.

Оп-па. ОДО Иркутск Бузунов Василий 1928 г.р… Так этож лучший бомбардир одного или двух чемпионатов СССР.

Переписываю данные.

Лежу, "Огонёк" читаю, что тётя Клава принесла. Рассматриваю фотки и прикольную советскую рекламу. "Требуйте наш товар в ассортименте своего магазина". И, ведь требовали…

Достаю свою лейтенантскую парадную форму. Натягиваю сапоги. Цепляю орден. Смотрю на себя в зеркало. "Красавчек".

Никуда идти не нужно. А не выпить ли благородному дону?

Достаю из тумбочки початую "Пшеничную". Наливаю на два пальца. Выпиваю, и подцепив вилкой кусок омлета с салом, с наслаждением занюхиваю.

Тут раскрывается дверь и на пороге кто? Сами знаете кто. Улыбается:

– А я отпуск на завтра до вечера взяла. Буду за тобой ухаживать. А Васечка после тренировки к Анисимову на базу поедет. У того койка свободна…

Достаёт из сумки пакет, и высыпает на стол десяток мандаринов.

– Вот. Надеюсь хватит…

Я, оценив ситуацию, встаю, подхожу к патефону, выбираю пластинку. Пилюля быстро скидывает пальто и валенки, оставаясь в белом халате, который надела, чтобы не помять в сумке до завтрашнего ночного дежурства. Подруга до ушей радуется появившейся возможности пошалить. Звучит музыка. Я подхожу к ней. Она поправляет халат. Беру её за талию. Поехали!!![36]

13 февраля 1950 года.

В лицо светит солнечный луч. Я не открывая глаз, зарываюсь от него поглубже в подушку, ощущая ромашковый аромат её волос. Она сладко спит, смешно округлив губы, как для поцелуя.

А не послать ли мне на хрен весь этот мой гениальный спортивный план. Женюсь, буду каждый вечер так шалить. Ну, не каждый, через день… А где шалить? В примаки я не пойду. Квартиру или даже комнату Генерал только за первое место даст, и то не факт. Со Сборной когда ещё что-то выиграем. Вообщем нужно немного подождать. Подождёшь, любимая?

Она во сне чему-то улыбается, словно слышит мои мысли. Тут вдруг стук в дверь. Анечка вздрагивает, открывает глаза. Встаю, смотрю на часы. Точно, Колобок с тренировки приехал. Закидываю матрасы на кровати. По-солдатски быстро одевшись, смотрю на Пилюлю. Она сидит за столом и заинтересованно что-то читает в "Огоньке". Артистка Больших и Малых театров. Открываю.

Васечка заходит. С тоской смотрит на своё постельное бельё лежащее на полу. Переводит взгляд на мусорное ведро с кучей мандариновых шкурок.

– Ну, вы, блин, даёте!!!

Пилюлька ушла домой отсыпаться перед дежурством. Я сходил к Стёпе попросил решить вопрос с доставкой кроссовок со склада в общагу. Тот пообещал потихоньку до конца месяца всё перетащить. Позвонил Изотов сказал, чтоб я был на завтрашней утренней тренировке, иначе мне кранты. Коротков перед матчем с ЦДКА рвёт и мечет. Я поинтересовался где узнать место работы учёного-физика из Ленинграда. Коля подумав, ответил, что мне в МГУ надо. Там, наверняка знают.

На доехал до "Парка культуры". На входе в МГУ проверили документы и подсказали, что всё начальство – на собрании. Подхожу к большой ступенчатой аудитории. С трибуны дядька вещает:

– На административную работу можно назначать лишь тех, кто её ненавидит. Администратор не может принести пользы! Задача хорошего администратора – минимизировать вред, который он наносит.

Я быстренько сажусь на скамью рядом с привлекательной молодой женщиной. Та, заинтересовано разглядывает мой полувоенный прикид, задержавшись на необычном шевроне.

– Сто первая американская десантная дивизия, – поясняю я, и запинаюсь, не зная, что сказать дальше.

Женщина поняв мои затруднения протягивает руку и представляется:

– Ирина Ракобольская, ассистент кафедры космических лучей.

Это я удачно зашёл.

Представляюсь, и спрашиваю про место работы ленинградского физика Прохорова.

– Вы, про Александра Михайловича? Он, хоть и молодой, но уже известный в Ленинграде учёный. В ЛГУ по-моему работает. На кафедре после собрания нужно уточнить.

Выходим после собрания в коридор и я замечаю на груди Ирины орденскую колодку. Та, заметив мой взгляд поясняет:

– Мы с Вами, Юрий, в некотором роде коллеги. Слышали про "ночных ведьм"? (согласно киваю). Так, вот, я одна из них. А Вы в каком звании?

– Лейтенант.

– А я гвардии майор. – Поправляет короткую прическу, и говорит: – Вот, как Марина Раскова заставила "под мальчика" подстричься, так с тех пор и хожу.

– А Вы почему не по форме одеты, – продолжает игриво, – Или спортсменам можно?

Делаю придурковато-бравое лицо. Накрываю макушку левой рукой, правой отдаю честь и рапортую по-изотовски:

– Виноват, исправлюсь, товарищ гвардии майор!

Идущие сзади захихикали. Ирина улыбаясь, толкнула меня кулачком в плечо, и сказала:

– Пошли уже. Клоун.

Разглядев у меня шрам на лбу, интересуется:

– Ранение?

– Нет спортивная травма.

– Ничего. Молодой ещё заживёт. У нас в полку вон Хиуаз Доспановой по кусочкам ноги собрали. Сейчас комсомолит где-то в Казахстане.

Уточнив про Прохорова прощаюсь и вдруг ни с того ни с сего спрашиваю у Ирины телефончик. Та, покраснев, отвечает, что замужем. Я говорю, что это чисто по работе. Записываю номер, выхожу из МГУ.

Что это было? Чего это я так распрыгался, как кобель? С Пилюлькой понятно – любовь-морковь. А тут то что? Неужели двадцатидвухлетнее сердце берёт верх над семидесятилетним разумом?

Иду к остановке, пристроившись за сменившейся бригадой строителей. Те спорят:

– На верхатуре МГУ кого поставят? Ленина или Сталина?

– Товарищ Руднев ясно сказал. Сорокаметровый Ленин.

– А сумеем ли поставить?

– Ты что? Мы такую войну выиграли? Посмотри сколько у нас молодых учёных…

Навстречу нам с остановки шла огромная шумная толпа. Вдруг двое ребят запели: "На позиции девушка провожала бойца…" Вскоре песня подхваченная другими молодыми голосами заглушила шум разговоров. Заходя в салон автобуса я ещё слышал как вдали пели про "золотой огонёк"…

Добрался до Пушкинской площади. Иду в театр имени Ленинского Комсомола. Вчера на вахту позвонила Маргарита Лифанова, та, что была ведущей на капустнике. Когда тётя Клава из-за закрытой двери сказала, что меня хочет девушка, я встал и одевшись пошел к двери. Пилюля не удержалась и пыталась дать мне пинка. Но, я был начеку. Повалил её на пол и мы пару минут целовались пока тётя Клава снова не застучала…

Лифановой предложили первые съёмки в фильме. Сценаристы Вольпин и Эрдман на собрании съёмочной группы попросили всех присутствующих придумать что-нибудь интересное про футбол для включения в сценарий. Вот Маргарита и вспомнила про меня. Если эпизод войдёт в фильм директор картины обещал премию.

Захожу. Она репетирует роль. В офицерской форме техника-лейтенанта эффектно смотрится.

Подбегает. Вкратце рассказывает сюжет. Конфликт в футбольной команде во время заграничного турне в кап страну. Убегает дальше репетировать. Пишу такие варианты вспоминая нашу футбольную историю. Один из игроков ломает руку в единоборстве. После перевязки выходит на поле и даёт голевой пас. Или мы забиваем неправильный гол из-за надорванной сбоку сетки ворот. Судья гол засчитывает, но наш капитан, просит отменить решение. Побеждать нужно честно. Вспоминая баскетбол, пишу. Мы бьём штрафной на последней минуте матча. И благодаря отработанной на тренировке комбинации забиваем победный гол.

Отдаю листок Маргарите. Будущая ведущая первого КВН бегает по залу и отмахивается моим листком от предлагающих что-то коллег повторяя:

– Нет, мальчики, нет. Я теперь замужем…

14 февраля 1950 года.

На утренней тренировке Коротков меня загонял. Весь в мыле уселся после тренировки слушать встречу с участником Сталинградской битвы. Корреспондент "Литературной газеты" Виктор Некрасов рассказывал такие вещи, что кровь стыла в жилах. Обычно гомонящая и весёлая команда превратилась в оголённый нерв настолько потрясающе необычно рисовал словами войну этот человек. Взрыв Сталинградского тракторного, бои за Мамаев Курган. Он рассказывал такие малозначительные детали, которые не придумаешь. Такое нужно видеть. Несмотря на большой интерес мои глаза предательски сомкнулись и я задремал привалившись к стенке. Но, война не отпустила даже во сне. Под музыку кто-то читал письма немецких солдат из Сталинграда…[37]

Перед уходом домой зашёл к Ферапонтычу насчёт беговых коньков. Назвал нужный размер.

– Вон в том ящике посмотри… Заточенные.

– Сколько с меня? – спрашиваю у хромого инвалида.

– А нисколечки не надо. Их списывать пора. Ты только в ворота встань. Павел Михайлович переживает очень. Ты ведь как в первом круге с ЦДКА стоял… Василий Иосифович всех "фигуристами" обзывал. Лишь тебя похвалил…

Вечером Анечка принесла краски и учила Колобка рисовать. Мне нравилось это их занятие – сидят смирно, тихо разговаривают, а не как всегда – то песни, то салочки, то бокс с намотанными на руки тряпками… Во всех играх Колобок поддавался, а Пилюля ему подыгрывала как бы не замечая этого.

Вот он нарисовал цветок. А она ему говорит:

– Васечка цветов с зелёными лепестками не бывает.

Сосед упёрся взглядом в стол и отвечает:

– Бывает. Можешь всю жизнь проходить и не заметить. Их в траве не видно. А если увидишь, то никогда не забудешь.

Пилюля вздохнула, сочувствуя горю друга, и заметила:

– Ты обязательно найдёшь ещё один зелёный цветок. Смотри по сторонам внимательней…

А я и не знал, что они такие философы…

Проводили с Колобком Анечку. Идем назад хрустя подмёрзшей кашей под ногами. Вася прервав молчание говорит:

– Не понимаю я Любочку. Её же Серёга так обидел. А теперь вот гандоны покупает…

Удивлённо смотрю на соседа. Тот поясняет:

– Заходил вчера, весь такой довольный, спрашивал брать ли на меня Изделия номер два. Я его послал… Слушай, если это Два, то, что Один?

Я в той молодости тоже интересовался этим вопросом, поэтому тоном знатока отвечающего на коварный вопрос телезрителя молвил:

– Номер Один Васечка это, наверное, противогаз – самая нужная резиновая вещь в нашей стране.

15 февраля 1950 года.

Перед "Динамо" океан людей. Разъезды конной милиции повсюду. Наш автобусный "Студебеккер" еле ползёт к входным воротам. Проходим в раздевалку. Генерала нет. Он приедет с отцом и другими "шишками". Сподвигла вождя народов на посещение стадиона битва вокруг сборной СССР. В сорок восьмом году наши чиновники ездившие на зимнюю Олимпиаду оценили шансы нашей сборной на победу как нулевые. И, вот, Иосиф Виссарионович решил лично посмотреть на уровень нашего хоккея. Команды выстроились "почётным караулом" у застеклённого домика построенного специально к этому случаю. Проходят Сталин, Берия и раздувший "ленинградское дело" Маленков. Молотова нет. Его сняли с министров, жена за шашни с послом Израиля Голдой Меир – арестована.

Вокруг домика на отцепленном пятачке садятся Василий Сталин, Апполонов, Гранаткин и другие важные люди. Играет "Спортивный марш" из фильма "Вратарь". Команды выходят на поле.[38]

Для ведения радио репортажа пригласили талантливого молодого комментатора Николая Озерова. Сегодняшний матч услышат во всех уголках Советского Союза. По указанию Гранаткина перед матчем на спины свитеров хоккеистам нашили номера. Теперь игроков легко отличить друг от друга. У меня номер двадцать.

ЦДКА в этом сезоне выглядел по сравнению с остальными очень круто. И не только из-за состава. Хотя вратарь Мкртычан и полевые игроки гиганты-защитники Никаноров и Сологубов, супер играющий тренер-форвард Тарасов, нападающие Елизаров, Меньшиков, Комаров – справедливо попали в гранаткинскую основу сборной. Новая тактика ЦДКА сыроватая в начале сезона была доведена жёстким Тарасовым до состояния конфетки. В этом все и убедились в первом периоде. Начало для нас было не просто хреновым, а…(здесь идут заковыристые и обычные маты).

Армейский защитник Сологубов выйдя с шайбой из-за своих ворот делает не пас, а просто вбрасывает шайбу в среднюю зону. Тарасов заранее набрав скорость, подхватывает шайбу у красной линии уходя от нашего защитника. Резкий Виноградов бросается наперерез и закрывает дорогу к воротам. Тарасов показав, что уходит влево, прокидывает шайбу себе между ног вправо. Вратарь садится на лёд в ожидании броска, Но, армеец додержав паузу, проехал мимо наклоняющегося за шайбой вратаря, и точно послал чёрный диск в угол ворот. 1:0. Проигрываем на первой минуте.

Бобров подбирает шайбу у скамейки ЦДКА. Немного замешкался и огроменный Никаноров врезавшись в спину перебрасывает нашего здоровяка через бортик.[39]

Сёва, что-то там повредил при падении, и на площадку вышел в третьем периоде после уколов. Наш тренер перевёл Бекяшева в первую пятёрку, а в третью поставил запасного. Игра у нас совсем разладилась. Без Боброва первая пятёрка атаковала беззубо раздавленная силовыми приёмами Сологубова и Никифорова. Новожилов с Котовым. провели одну результативную комбинацию. И всё… А у ЦДКА, напротив, влетало почти всё. Тарасов, Меньшиков, Елизаров, Сологубов – забросили нам по две, Комаров и Никаноров – по одной шайбе. 10:1. Армейские болельщики которых на "Динамо" большинство орут не смолкая. Коротков поначалу оравший на игроков к перерыву как-то сник. Я смог припомнить подобное на чемпионате мира СССР-Финляндия 16:1. Но, это за целый матч, а тут ещё два периода играть.

В раздевалке Коротков затравленно-обижено смотрит на меня, и я киваю.

– Замена вратаря, – объявляет Павел Михайлович, – Жаров на воротах. Сёва выйдешь? (врач крутит головой – нет). Бекяшев назад, Тихонов в первую. Понятно? Потеряли шайбу бегом домой. Понятно? Э-Эх!

Тренер сел. Тишина в раздевалке. Тут Шувалов, смачно плюнув затянул, про коногона.[40]

Команда начала подпевать. В конце, несмотря на грустный смысл песни Виктор встал со скамьи и стал выделывать коленца. Виноградов заложив пальцы в рот стал подсвистывать. Повеселевший Коротков пел вместе со всеми. А перед выходом прокричал:

– Что мы сделаем с коноводами?

Виноградов, посмотрел на команду и все дружно проорали:

– Угондошим!

Выходим на лёд под шутки и улюлюканья армейских болельщиков.

Обмениваемся атаками. Тут наш Бекяшев, подхватив шайбу, летит на двух сходящихся как турникет армейских защитников. Форвард стучит клюшкой по шайбе ставя её на ребро, цепляет и подкидывает над защитниками. Сам ныряет в "щель" между соперниками работая локтями. Прорвался и метрах в пяти от ворот точно бросил в верхний угол. – Вэ-Вэ-Эс! Вэ-Вэ-Эс! – робко затянули на трибунах, но приятная уху аббревиатура была быстро заглушена другой.

Шайба пущённая со всей дури Сологубовым попадает мне в сетку шлема. Лежу в нокдауне. Врач суёт в нос нестерпимо вонючую хрень. Спрашивает:

– И-игра-а-е-ешь? И-и-ли-и за-а-ме-е-на-а?

Оппа. Конечно, играю.

Началась рубка. Мы на их ворота – они на наши. Никто не курит. Все рубятся. Перед воротами вихри и смерчи выпуливающие на меня убойнонесущиеся диски. Ловлю. Конец второго периода. Проигрываем 10:3. Виноградов сбил Тарасова выходящего со мной один на один. Буллит. Тарасов смещается слева направо от меня и бросает в открытый угол над моим плечом… Взял. Поначалу брал с подсказкой, а потом и без. Вошёл во вкус. Чувствую как после второго попадания в шлем по подбородку на шею поползла тёплая дорожка с носа и губ. Удача просто прёт мне навстречу. А может я-молодой так и играл?[41]

Наши по восстановленным в раздевалке рассказам забивали и обычным щелчком и броском после паузы со смещением, Шувалов перед вратарём забил по теннисному добавив шайбу подпрыгнувшею над вратарём. Концовка матча проходит под бешенный рёв стадиона. Проигрываем 10:6. Вышедший на концовку Бобров бьёт буллит. подкатывает к воротам, делая поворот вокруг себя, в какой-то момент застывает с шайбой глядя на укатывающего в угол вратаря. Спокойно поднимает шайбу над щитком. 10:7.[42]

Орут все и наши и не наши. Финальный свисток. Команды строятся в центре. По уже доброй традиции болельщики начинают кричать: Мо-лод-цы! Мо-лод-цы!. Из-за стадиона гулкое эхо отвечает тем же. У меня какая-то эйфория от происходящего. Снимаю шлем и размазывая кровь и слёзы на лице подъезжаю к Мкртычану и мы обнимаемся. Начинается братание команд и круг почёта под уже пятиминутные "Мо-лод-цы!". Замечаю, как из домика выходит Сам. Быстро смекнувшие Аджубей и Ваньят начинают новую кричалку:

– Ста-лин! Ста-лин! Ста-лин!

Глава 15

Вы мне объясните. Я, что сейчас в Ленинграде чтоль? Вот это сейчас город на Неве?

Женя Лукашин, хирург.

Василий Иосифович заходил в раздевалку после матча. Всем руку пожал, как после победы. Мне сказал завтра к 11–00 быть в штабе.

Понятно. После такой игры концепция нашего договора меняется.

Изотов вручил направление в институт физкультуры на заочное отделение. Завтра съезжу. Диплом по любому нужен.

Вокруг стадиона кучки людей жарко обсуждают что-то, хотя после игры уже прошёл час. Я, надвинув фуражку, в офицерской форме (приказ Короткова) пытаюсь незамеченным выйти со стадиона. Едва я миновал милицейский пост, как стайка детей, девушек и даже солидных граждан метнулась ко мне.

Нет, ребята-демократы – только чай! Я ещё не готов к таким разговорам с визжащей толпой.

Показав впечатляющие спринтерские способности я смог оторваться от гомонящей толпы и уйти от преследования.

Встретила меня тётя Клава торжественно. Встала из-за стола, обняла и завела шарманку:

– Репортаж этого… Озерова, всем общежитием слушали. Он даже лучше заболевшего Синявского рассказывает. А уж как орёт "Г-о-о-о-л!". Прямо, как в театре. А когда празднуя микрофон уронил… Такой грохот из радио был… Я аж вздрогнула. Поначалу то всё невесело было. Как там Озеров сказал… Что защита ваша хромает не вставая с колен. После перерыва заходят Колобок с Анечкой, а из радио:

– Мы продолжаем репортаж о хоккейном матче. В воротах ВВС замена. Выходит молодой голкипер Юрий Жаров.

Комендантша хлебнула водички и продолжила:

– Тут снова вся общага сбежалась. Некоторые звонили товарищам, просили тоже слушать. Как Бекяшев гол "лопатой" забил – все прыгали думала пол проломят. А как тебе не забили этот… Как? Буллит? Твоя то села на табуретку и зарыдала. Колобок "чего мол"? А она "я же это не увидела…" А смешной комментатор в конце так и сыпал "Боброва держат за свитер, за трусы, за всё, что можно держать…"

В комнате после обнимашек с Пилюлей и друзьями стали собирать праздничный стол. Абрамян притащил чачу, Попандопуло сало с чесночком, Анечка сварила макароны, а Колобок разогрел тушёнку. Я, как Обломов, взирал на это поскрипывая кроватной сеткой. Когда перед посадкой за стол Пилюля достала из пальто мандаринку и положила на пустое блюдце, Абрамян погрозил ей пальцем и сказал:

– Убери. Мы в групповухе не участвуем…

Смеялись до слёз. Потом взялись за комментатора. Колобку запомнилось:

– "Шайба, пролетев последние препятствие между ног вратаря, влетела в ворота."

А, Пилюлька добавляет фразу Озерова:

– "Арбитр, принимая решение встаёт в красивые позы. Возможно, он раньше занимался балетом"…

16 февраля 1950 года.

На утренней пробежке не было Любочки. Амосов поведал, что её родители застукали их на месте преступления. Серёга гордо удалился, а девушке запретили любые встречи с ним.

– Любина мама узнала телефон Джеджелавы и затем позвонила в мой предыдущий клуб. Тот тренер подозревал, что я развожу шуры-муры с его дочерью. Вот и наговорил про меня… Отстаньте, ничего у меня там не было. Так… всего то пару раз в каптёрке по быстрому. Это ведь не считается?

После тренировки подходила Катя с Колобком (одна видать робела). Оба сделали жалостливые глазки как у кота из Шрэка. Васечка, крутя в воздухе руками для лучшего усвоения слов, попросил за замявшуюся подругу:

– У катиной крёстной артистки Елены Кузьминой завтра день рожденья. Катя хочет у Мстислава на магнитофон песню записать и подарить плёнку крестной. Девчачья песня нужна…

Вот же блин неугомонный импресарио.

Вспомнив песни той молодости, говорю:

– Есть одна. Только она грустная. И петь лучше на два голоса.

– Это ничего, – быстро согласилась Катя, – я Анечку попрошу. Она не откажет…

В приёмной Василия Иосифовича, кроме секретаря сидел лётчик-майор, нервно теребивший ушанку. Я по-хозяйски снял шинель и повесил на крючок. Секретарь-капитан встал и пожав мне руку сказал:

– Вчера матч с сыном-школьником слушали. Бобров – его кумир. Сын как услышал, что форварда через борт перекинули, застыл от ужаса, а как комментатор сказал, что Боброва на носилках вперёд ногами понесли – расплакался. Сидел на кухне пока Бекяшев не забил. Потом снова плакал – от радости. Сегодня пошёл в хоккейную секцию записываться. Если возьмут, придётся коньки покупать.

Майор заинтересованно посмотрел на меня, и на всякий случай раскрыл шинель, продемонстрировав Звезду Героя. Потом собрался с духом и представился:

– Лётчик-испытатель Виктор Яшин. Я на ИЛ-28…

Тут он осёкся посмотрев на капитана. Капитан поняв, кивнул:

– У него подписка о неразглашении есть. Говори. Про ИЛы с майского парада все знают…

– Списали меня из армии полгода назад. На заводе вот ИЛы и МИГи тестирую. А я в часть хочу. В боевую. Уже куча знакомцев на Дальний Восток уехала. А мне генерал-полковник Вершинин ещё летом сказал: "Иди к Василию Иосифовичу. Он ветеранов не бросает, Может и поможет чем…"

Тут дверь открывается, вскакиваем. Генерал кивнув проходит в кабинет со скользнувшими за ним секретарём и Изотовым. Секретарь вышел, захлопывая папку. Кивнул мне. Захожу.

Генерал возбуждён. Не может открыть бутылку коньяка. Наконец получается. Набулькав грамм сто выпивает и говорит:

– В военное время за такое погоны срывали… Вот сволочь! Я и топливо им выбил, и премии за допполёты, а он – не было возможности организовать дополнительную учёбу на новой технике… А меня не волнует. Когда этих желторотых американские асы жечь будут… (Изотову) Сильно я ему дал?

– Губу и нос разбили. – чеканит Коля выкатив глаза.

– Ничего, до свадьбы заживёт. Зато теперь ребят учить начнёт… (мне). А ты, что тянешься? Не боись, не трону. Разговор наш хочу пересмотреть. Отсыплю тебе всего если не уедешь. Отдельная комната в общежитии, старший лейтенант плюс премия тыщь пять. Ты как?

– Никак нет, товарищ генерал-лейтенант. Ваше слово твёрже гороха. Горький – значит Горький. Буду с осени у Маслова играть если медали возьмём.

– Твёрже гороха? – ухмыляется, – Изотов, принеси-ка нам чайку.

Начался торг. Сталин давил званием и авторитетом. Я упирался, понимая, что футбольный ВВС – это тупик. Тот же Бобров став главным тренером враз похерит футбольную команду. Тренировать хоккеистов у Боброва выйдет лучше.

Генерал возмущенно поражался моей наглости, но в конце концов мы пришли к консенсусу. В футбол я с Колобком по любому играть в следующем году буду у Маслова. В хоккей – следующий сезон за ВВС вместе с Пучковым на сменку. Причём буду в Москве только на время игр Чемпионата, а до этого съезжу в Горький – нужно будет команду собирать.

Василий Иосифович потягивая крепкий чай замечает:

– По сборным вопрос, после такого матча, решён. Но, мне в этом году возможно не до футбола будет. Ты уж, того… Не подведи. Я за тебя Джиджилаву просил. Чтобы не трогал тебя без нужды.

Поняв, что с моим нахождением в ВВС всё ясно, спрашивает:

– Что-то ещё?

Я, вспомнив лётчика в приёмной, спрашиваю:

– На войне для штаба что главное?

– Ну, ты, брат, наглец, – генерал ломает сушку и, прожевав, отвечает: – Ну, разведка.

– А у нас быстрые разведчики есть, чтобы от любого американца ушли? Нет? А вон в прихожей лётчик-истребитель, Герой Советского Союза знает новый ИЛ как свои пять пальцев. Он то уж не просрёт высадку десанта…

– Смотри, Юра. Много на себя берёшь. Как бы снова в камеру за борзость не попал. Это тебя так… пугнули слегка. А если б взаправду… Всё, свободен. Да-а… На танцы почему не ходишь? Да? Неужели? Изотов запиши про этого безпардонника: не пойдёт на танцы – никакого Горького. И это на прыжки его запиши. А то этот летчик не знает с какого бока к самолёту подходить. Генерал я или нет…

Пожелал в приёмной успехов приободрившемуся майору, получил указания от Изотова насчёт завтрашнего вечернего отъезда в Ленинград, и двинул в Центральный институт физкультуры. Из начальства на месте оказался только профессор Алексей Алексеевич Минх по книгам которого я в шестидесятые изучал спортивную медицину.

– Ну-с, молодой человек, и как Вы будете сдавать хвосты за первый курс? Вы вообще что-нибудь о моём предмете знаете? – посмотрев моё направление, спрашивает профессор.

Я, вспомнив вбитое в институте, отчеканил:

– У спортсменов различный план работы в тренировочные и соревновательные периоды года. Но, основа одна – чёткий распорядок дня, здоровое питание, уход за телом, гигиена сна, одежды, обуви. Из этих на вид мелочей и получается физически крепкий и малотравматичный спортсмен. Также важно правильное восстановление и выход на пик формы…

– Достаточно, – покачав головой, довольно протянул один из столпов советской спортивной медицины, – реферат на эту тему сможете написать? Чудесненько. Вот.(подавая мне подписанное направление). Идите в деканат заочного обучения. Там Вам скажут, что ещё требуется… А что такое на Ваш взгляд здоровое питание – это я Вас позже попытаю…

Захожу в общежитие, а тётя Клава с улыбкой:

– А к тебе гости пришли. Тот, что фильму с лошадями снимал и ещё трое…

Трое вышли из леса (пронеслось в голове).

Быстро поднимаюсь наверх и сталкиваюсь в коридоре с Колобком тащащим стул и табуретку от соседей. Улыбаясь, Васечка пропускает меня в комнату. Здороваюсь с художником Лёшей Рудяковым. Тот представляет своих друзей:

– Ежов Валентин и Соловьёв Василий. Начинающие сценаристы с "Мосфильма". Студентка ВГИКа Таня Конюхова…

Рудяков продолжает:

– Вчера собрались компанией. Обсуждали предложение товарища Довженко о новом фильме. Ленинград уже пробы по детскому спортивному фильму делает. Наш "Мосфильм" тоже разродился деньгами на спортивный фильм для молодёжи. Задание такое. Молодой фронтовик – герой войны становится спортсменом и побеждает на чемпионате мира. Мы хотели героя борцом сделать, но услышали радиорепортаж о хоккейном матче и вот мы здесь… Посоветуй, к кому обратиться за помощью для написания хоккейных эпизодов сценария. А может ты сам? У тебя здорово получается…

Мой отказ предварил стук в дверь. Заходит парень, представляется:

– Анатолий Рубинов, внештатный корреспондент газеты "Вечерняя Москва".

Ну, какой же он Анатолий? Типичный Абрам или Мойша. Такому не в газете работать, а брачные агентства открывать…

– У армейцев информацию собирает другой корреспондент. А меня к лётчикам послали. Вчерашний радиорепортаж наделал много шума. Все хотят подробностей. Товарищи Коротков и Бобров уже высказались по матчу. Теперь Ваша очередь. Вы позволите задать несколько вопросов? Извините, товарищи.

Колобок принял пальто, у доставшего блокнот журналиста, и предложил присесть.

– Расскажите про детство, где начали заниматься спортом, были ли на фронте – читателям всё интересно.

Оказавшаяся со мной за столом Пилюля хочет что-то рассказать журналюге и получить заслуженный мешок славы, но я опережаю её и скромно повествую:

– Жил и начал заниматься спортом в Риге. Четыре года играю в футбол и хоккей на Первенствах СССР. Ничего пока не выиграл.

Смотрю на заинтересованное притягивающее лицо Тани Конюховой и добавляю к чему-то:

– Чемпион Латвии по боксу.

Тут же получаю под столом по ноге от Пилюли да так, что мой тапок вылетает из-под стола и шлёпается перед сценаристами. Те, дружно фыркают. Пока под смешки поднимаю домашнюю обужу, Анечка начинает путь к славе:

– Я в госпитале дежурила когда его (кивает на меня) привезли. Промыла рану. Помогала Михаилу Петровичу зашивать. Посмотрите как хорошо получилось.

Берёт мой подбородок, и разворачивает к журналисту, гладя меня по лбу пальцем.

– Он мне сразу понравился. А как заговорил со мной… Поняла, что пропала. Он слишком скромный. Многократный чемпион Латвии по футболу и по хоккею. Играл за сборную Москвы против чехов. И в новой сборной страны будет. Мне так товарищ Изотов сказал. А ещё у него боевой орден есть. За разведку в тылу врага.(Я закатываю глаза). Чем вам не герой фильма?(спрашивает сценаристов).

– А и правда, – первым приходит в себя художник Рудяков, – так-то Юрий и есть главный герой…

– А я девушка главного героя, – скромно так заявляет Пилюлька.

– Нет, на роль девушки мы планируем Татьяну, – встревает старший из сценаристов.

– А она сможет сыграть то, как мы… как мы… как мы обогащаем друг друга, – распалившись бросает артистке моя дорогая.

– Да уж мне известно как кто кого обогащает. Неужто у вас как-то по-другому.

– А давайте чай пить, – по-пилюлькински прерывает дискуссию Колобок.

Пьём чай. Анечка немного успокоившись говорит глядя на будущую артистку:

– А у нас с Юрочкой по-другому. Он песни хорошие сочиняет. Последняя прямо про нас. Мы с Васечкой целый день репетировали. Только там на два голоса…

– А Татьяна хорошо поёт, – говорит старший сценарист, – Мы покурим на крыльце, а вы спойтесь пока…

Пилюлька меня выгнала со словами:

– Иди уговаривай, чтобы меня взяли твою девушку играть. Эта смотрит на тебя, облизывается, глазками стеляет, а даже и представить не может, что мы с тобой… Вообщем уговаривай. Аривидерчи.

Они с Колобком, как пылесосы все мои слова втягивают.

Потрыньдели про съёмки. Я посоветовал сценаристам взять фотоаппарат, кинокамеру, если есть, и ехать с нашей командой в Ленинград. Ежов, докурив, ответил, что было бы неплохо познакомиться с хоккеистами, послушать спортивные байки, набросать сюжеты эпизодов. Соловьёв пообещал у знакомого оператора взять кинокамеру 16С-1, и радостно подвёл итог:

– Если получиться, то к Довженко не с пустыми руками пойдём и можно будет в кассе смело аванс брать. По любому отчитаемся…

Заходим. Тётя Клава, привлечённая распевкой, уже поднимается по лестнице наверх и говорит нам:

– Я тоже хочу послушать.

В коридоре перед комнатой собралась вся общага. Мы заходим, рассаживаемся. Между девушками во время репетиции что-то произошло и они уже не смотрят друг на друга волчицами, а весело улыбаются. Пилюлька встаёт за маэстро Колобковым и сама себя объявляет:

– " Белым снегом".[43]

Народ хлопает. Ежов говорит, что одна песня для фильма уже есть. Садимся пить чай по второму кругу. Журналюга Толик втихарца строчит и строчит в свой блокнот. Я, смеясь, рассказываю, как убегал от толпы фанатов после матча.

– Фанатов? – переспрашивает кучерявый журналист.

– Ну… Болельщиков, – поправляюсь я, – жалко их, а свои время и нервы ещё жальче. Детвора пару минут за мной бежала пока я не оторвался…

Тут Пилюля подрывается:

– Юрочка, ты не прав. Я видела этих болельщиков непопавших на стадион, маленьких и взрослых, слышала как болеет наше общежитие… Нас не нужно жалеть. Мы через такое прошли, что заслужили хоть капельку внимания. (вытирает слёзы). Ты больше не бегай от них. Хорошо?

Проводили гостей и Анечку. Завёл будильник, чтобы не проспать, а сон не идёт. Вспоминаю слёзы подруги и слова "Нас не нужно жалеть". Она защищает простых людей переживших войну. Отцы, братья у многих из них тоже могли бы радоваться на "Динамо", а лежат по всей Европе в братских могилах. А я вот бегаю от их детей, дочерей. Их не нужно жалеть. Им нужно дарить радость от автографа, от рукопожатия. Они это заслужили…

Во сне кто-то читает под музыку про Народ-Победитель…[44]

17 февраля 1950 года.

На утренней пробежке Стёпа посетовал, что Любочки не будет на прыжках, придётся замену искать. Вспомнив вчерашнее приказание генерала, я подумал:

А чего тянуть кота за хвост? Три прыжка у меня в прошлой жизни были. Ничего сложного.

Попросил оставить место за мной. Сначала прыгну пару раз с вышки, а парашют укладывать всё равно вместе с инструктором…

– Во сколько поезд? На "Красной стреле" поедете? – спрашивает за утренним чаем любопытный Васечка.

– На "Красной". Отправление в 23:55. Так, говорят, товарищ Каганович распорядился, чтобы у командировочных были суточные за лишний день. – делюсь я с соседом АиФовским послезнанием.

– Завидую я тебе, – говорит Колобок, – Прыгнешь три раза – значок на груди. Все девки твои будут. А тут опять снег месить…

– Васёк, на хрена мне значок – у меня орден есть, – говорю я дожёвывая бутерброд, – И, вообще, меня и без ордена девахи любят…

Под навевающую приятные воспоминания "Рио-Риту" вышел из общежития вместе с тёплым воздухом, превратившимся в белый исчезающий под зимним солнцем вихрастый пар.

Перед тренировкой подошёл к Короткову и нарисовал всплывшую из воспоминаний об институтской хоккейной команде схему атаки.

– Не. Бобров, так не будет делать. Он на ворота заточен. – выдаёт свой вердикт тренер, – а вот для вторых и третьих звеньев самое то.

Началась отработка входа в зону защиты нашего нападающего по борту с оттягом на него чужих защитников, освобождающих другой фланг и центр. Нападающий после входа в зону делает резкое торможение для паса по линии. Поддерживающие атаку игроки должны рывком оторваться от опекунов и получить шайбу у синей линии для броска или выхода один на один.

– На вокзале всем быть к 23–00. Спиртное не брать, кого поймаю, назад отправлю, – заканчивает тренер помахав кулаком улыбающемуся Виноградову.

– Не волнуйтесь, Павел Михайлович, – протянул капитан, знавший, что тренер едет в СВ, – Всё будет чики-пуки…

Вместе с Мстиславом и Катей пришли к парашютной вышке. Усатый инструктор по прыжкам был очень доволен полному составу прыгающих:

– В прошлом месяце одного не хватало. А премию дают если всегда полный комплект прыгунов. Ну, так мы Стёпу с парашютом в строй поставили, чтобы издали дюжину было видно. Проверяющий из диспетчерской редко спускался. Всегда прокатывало, а в тот раз замполит Стёпу из-за роста заметил и пришёл пересчитывать. Шуму было. Премии лишили…

Получили мы всей дюжиной потёртые комбинезоны и шлемы. Прыгнули пару раз с вышки. Сложили парашюты под контролем инструктора, и гуськом потрусили к "кукурузнику". Там поручкался со Стёпой. Он, пилот новенького воздушного аппарата, хвалится пока мы рядышком ожидаем команду на посадку:

– СХА в октябре получили. Три штуки из Киева пришло. Сказка, а не самолёт. С трехсотметровки взлетает, садится на любой огород. По сравнению с моей прошлой "Щукой Ще-2" этот шустрый как дельфин.

Катя, слушавшая с открытым ртом, спрашивает знатного пилота:

– А Вы и дельфинов видели?

– А как же. Афалины прямо к берегу подходят. Когда мой корешь с тонущей шаланды к берегу за помощью плыл, дельфины от него катрана отгоняли…

– Людей то с шаланды спасли? – спрашивает, поправляя шлем, Мстислав.

– А как же. Погранцы на катере… – тут рация в кабине зашипела и Попандопуло скукожевшись полез в самолёт.

Инструктор, расставив всех по весу, погнал вперёд Катю, как самую лёгкую. Я шел следом и подсадил в самолёт девушку, приподняв её в дверь за упругую попочку.

Уже в самолёте Катя просит инструктора поменяться со мной местами:

– Не хочу прыгать последней.

– Ладно, только не последней, а крайней, – говорит усатый дядька, и мы меняемся местами.

Самолёт, запрыгав, побежал по полю, развернулся и поддав газку рванул в небо… Взлетели, сидим спиной к кабине, лицом к двери, нервно лыбимся. Выпускающий ещё раз проверил что нужно перед выходом. Команда "встать". Над дверью загорается лампочка. Попандопуло орёт:

– Команде покинуть корабль…

Усатый открывает дверь. "Первый пошёл"…

Прыгает Катя. Самолёт ощутимо дёргается… Что-то пошло не так…

Выпускающий, выглянув в дверь, кричит: "Зацеп". И ещё раз орёт в сторону кабины…Обороты падают, переходим в планирование. Усатый берёт строповый канат, обмотав вокруг меня, завязывает несколькими узлами, вкладывает мне в руку стропорез. Выполняю дальше его команды:

– Продень руку в петлю, чтобы нож не улетел. Я буду травить канат до хвоста. Перережешь стропы, что зацепились. Скажешь ей, что если не раскроется основной, пусть выбрасывает запасной как учили. Секунд пятнадцать у неё будет. Сам обрежешь канат и дернешь кольцо. С ножом поосторожнее. Всё ясно? Не подведи, паря.

Как в замедленной съёмке кручусь в воздушной струе. Кричу, Кате, что ей нужно сделать, Слышу, что-то пропищала в ответ. Режу стропы, последняя лопается о первого прикосновения. Режу канат. Болтает как на водяной горке. Не порезаться бы. Оторвался. Лечу. Двести один, двести два, двести три… Кольцо. Купол хлопнув, раскрывается. Вижу как внизу приземляется Катя на запасном. И тут меня обжигает мысль:

А если Короткову доложат?… А если Генералу?

Внизу аэродромное начальство, отчехвостив на всякий случай пилота и выпускающего, убеждается, что всё кончилось хорошо, идёт докладывать наверх о случившимся. Сидим всей кучей в курилке. Мне и Кате набулькали водки. Выпил, как воду. Степа с инструктором не пьют – им ещё на доклад к начальству идти.

– У меня похожий случай был, – говорит Усатый и заряжает минут на десять…[45]

Провожать в общагу прибежала Пилюлька. Как оказалось, они с Колобком, купили мне шариковую ручку. Большая редкость по тем временам. Я брать не хотел пока Васечка не прошипел:

– Ты, чё?… Она как про Катю узнала, так за подарком и побежала. Говорит "ничего нельзя откладывать".

Перед выходом зашёл к Стёпе. Он показал какой Кате подарок приготовил. В небольшом стеклённом ящике-витрине лежал шлем в котором Катя прыгала. Стёпа же набрался не по-детски и на дорожку мне спел "Ніч яка місячна".[46]

Стою вот теперь перед депутатской комнатой вокзала. Подписываю нескончаемой группе болельщиков предусмотрительно купленные мной почтовые карточки. Оказывается среди прибывающих и убывающих полно поклонников хоккея. Девушки суют мне в руку бумажки с телефоном и адресом. Я стойко всё переношу, вспоминая английский фильм про королевскую семейку, где в похожей ситуации королева шипела домочадцам: "Улыбаемся и машем!". Одноклубники поначалу посмеялись над моим показным благодушием, а потом выходили по одному и парами – тоже подписывали. Вот паренёк, получив открытку с подписями Боброва, Виноградова и Жарова, подлетел к женщине сторожащей вещи, обнял её и с жаром прокричал:

– Мамочка, спасибо, что разрешила. Друзья завтра лопнут от зависти. Мамочка, я тебя люблю!

Виноградов перед вагоном распределяет игроков по купе. Мне ехать с Бобровым, Шуваловым и Виноградовым.

А кто бы сомневался.

– Всё, я больше не пью. – говорю я, откусывая пирожок с капустой.

– Это ты мне говоришь? – доставая новую бутылку спрашивает Виноградов.

– Всё прекрасно, но уже пора спать, – произношу, пытаясь забраться на верхнее место.

Товарищи усаживают меня назад на место и Шувалов говорит, держа тару за ручку подстаканника:

– Ты, что? Думал мы не узнаем как ты стропы резал? Давай по глоточку! За Юрку десантника!

18 февраля 1950 года.

Дальнейшее помню фрагментарно. Бобров спорил с Шуваловым кто больше Ленинграду забьёт… Я включил в спор и голевые пасы. Шувалов хлопал меня по спине и повторял: "Теперь я точно выиграю". Помню, как встали обнявшись в кружок посреди купе, и я им тихонечко пел "Под крылом самолёта…"

Башка разламывается. Виноградов бодрый как огурчик, вешает полотенце и говорит мне:

– Бери зубной порошок и умываться. Быстро! Через час прибываем…

Пока привёл себя в порядок, попил чай с друзьями вылавливающими новые подробности ночных безобразий – поезд вполз под дебаркадер Московского вокзала.

Ну, здравствуй, родной город!

Грузимся в автобус. Едем по Невскому. Я вспоминаю как объяснял иногородним чем отличаются ленинградцы – "Наш алкоголик может выиграть чемпионат мира по вежливости, если ему добавят на бутылку", "Наш интеллигент не скажет прямо – "Ты – дерьмо". Он произнесёт: "Непотопляемый Вы человечище"".

Невский проспект в эпоху моей молодости назывался Бродом или Бродвеем. Помню заходили в кондитерскую "Север" попить кофейку или в кафе-мороженное "Лягушатник",прозванное в шестидесятые так из-за больших зелёных диванов, и имевшее богатую историю. Здесь в старые времена бывали Чехов и Достоевский. Чемпион мира Алёхин в молодости играл здесь в шахматы на деньги. А ещё "Лягушатник" звали "бабьим баром" из-за того, что здесь подавали шампанское.

Помню, как ходили с ребятами в храм Спас-на-Крови читать на потрескавшемся фасаде надписи и просьбы типа "Господи, помоги мне сдать зачёт по научному коммунизму". На Петроградской стороне стоит Петропавловская крепость, но стрелять из пушки в полдень начнут позднее.

Подъезжаем. Гостиница "Англетер" которую многие советские люди помнят как место смерти Сергея Есенина сейчас называется "Ленинградская". Здесь нам предстоит прожить сутки. Коротков объявляет, что через час собираемся на обед в "Астории", потом отдых. Завтра утром прокатимся на стадион, покатаемся часок и назад в гостиницу до матча.

У меня на этот день большие планы: университет – изобретение томографа, игрок сборной СССР и будущий капитан "Зенита" левый крайний Саша Иванов, клад в Гостинном дворе.

Ха, почти как у барона Мюнхгаузена…

Забросив вещи в четырёхместный номер, быстренько добрался до Гостинного двора. В 1965 году тут нашли клад из золотых слитков. Мой одноклассник работавший прорабом в ГлавЛенинградСтрое водил меня на экскурсию в помещение бывшего Ювелирного Дома Морозова. Больше ста килограмм червонного золота было замуровано под полом. Найдя помещение, ещё раз уточнил у сотрудника здесь ли был Ювелирный Дом. Получив положительный ответ, заспешил на обед в "Асторию". Начальство злить не надо.

Повернув на улицу Гоголя, заметил, как элегантная дама выходя на тротуар поскользнулась, и упала бы не подхвати я её за талию. Когда испуг прошёл, красивая женщина попросила меня представиться и протянула две контрамарки на балет "Раймонда".

Меня и в Москве приглашали на "Раймонду сходить – у Ромма билеты пропадали. Там известная танцовщица выступала, что станет иконой советского балета. А после развала Союза скажет, что фашизм для неё лучше коммунизма. Многие из нашей интеллигенции охотно бы в сорок первом согласились бы поменять "Московское" пиво на "Баварское". В той моей России двухтысячных часть молодёжи тоже готова служить кому угодно лишь бы доллары-рейхсмарки платили…

– Там про любовь. Вам понравится. – сказала она, и добавила, – Наталья Михайловна Дудинская, балерина. А Вы здесь по делам службы? Что? Хоккей? Завтра? Что ж попрошу мужа достать билеты. Никогда не была на хоккее. Всего доброго, Юрий.

Контрамарки оказались на завтрашний вечер, когда нам улетать. Придётся отдать кому-то… Захожу в ресторан "Астории". Высокий потолок, колонны, мозаичный пол – весьма впечатляет. Сажусь за столик нашей четвёрки. У Боброва здесь, как и в других городах, есть подруга. Виноградов шутит:

– По маршруту всех хоккейных и футбольных матчей нас сопровождает "Голубая дивизия"… Так называют девушек мечтающих провести вечер со спортсменами. Ты как, Юрок? А может двух потянешь?

Ржут. Хорошо быть молодым. Отоспался, прогулялся и никакого тебе похмелья. Снова готов весь вечер куролесить.

– Нет, – говорю, – У меня другие планы.

– Ну, смотри, – вещает капитан проглотив ложку солянки, – завтра после игры пара часов будет для отдыха. Только свисни…

Прохожу мимо величественного Исаакиевского собора. Мне нужно через Дворцовый мост доехать до Стрелки Васильевского острова. Слева проплывают в морозном окне Александровский сад и Адмиралтейство, справа – Эрмитаж. Захожу в университет.

Иду по коридору и вижу знакомое лицо. Виктор Залгаллер вёл у нас во Дворце Пионеров математический кружок. Здороваюсь, спрашиваю:

– Извините, товарищ. Где можно найти физика Александра Михайловича Прохорова?

– Он на кафедре электрофизики что-то с товарищем Лебедевым обсуждает.

За столом в окружении учебных стендов и приборов сидели два светила науки. Прохоров дал мне пять минут для изложения вопроса. Посмотрел бумаги. Подключил Лебедева к обсуждению вопроса. Через час, обменявшись координатами и дальнейшими планами по проекту, мы разошлись весьма довольные друг другом.

Теперь Иванов. Я был пару раз дома у своего капитана. Вот и сейчас вспомнив дом, пытаюсь найти квартиру. Первая попытка – неудачная. Но, мне тут же подсказали где найти Сашку-футболиста. Звоню в дверь.

Здороваемся. Разговариваем потягивая чаёк на кухне. Он не горит желанием уезжать из Ленинграда. Его зовут в "Зенит", но договора пока нет. Я рассказываю про Маслова, про новую команду, про новые идеи. Постепенно Саша проникается:

– А у нас и сборная СССР будет?

– Будет. Маслов такую команду соберёт, что на следующий год за медали в классе "А" будем бороться. А в "Зените" у тебя ещё неизвестно как пойдёт.

Ха. Неизвестно. Да бомбардиром станет. Штук пятнадцать наколотит.

Дожал таки молодого парня. Поедет с нами на просмотр в Горький. О чём и звоню Маслову с телефонной станции. Бреду к гостинице. Смотрю на тёмные улицы, на мелькающих прохожих и думаю:

Какая же это хорошая штука – Жизнь.

Передо мной из переулка выехала ручная телега. Исполнявший роль коня татарин в тюбетейке тянул скрипучий приёмный пункт. На старых вещах сидела девочка и что-то пела. Увидев, что я наблюдаю за ней, стала петь громче и двигать руками приподнимая плечи.

Вот ведь артистка.

Наш квартет собрался после ужина в номере. Бобров и Шувалов с секасом почему то пролетели. Саня договорился на завтра. Они взяли на каждого по паре бутылок пива. Сидим за столом потягиваем. Тут Виноградов говорит:

– Ты, Юрка, расскажи что-нибудь эдакое. Ты же мастак по этим… фантазиям.

– Ну, слушайте, – отвечаю тоном знатного рассказчика, – Жил был в норе под землёй хоббит…

Ночью приснилась такая штука…[47]

Проснувшись в холодном поту. Выпил водички из графина.

Больше никакого алкоголя на ночь. Так реханёшься к чертям.

Обнимаю подушку, вспоминая запах мандарина. Улыбаюсь и засыпаю.

19 февраля 1950 года.

Виноградов перед тренировкой пошутил:

– Юрок, может мне тебе по шлему щёлкнуть, чтобы лучше ловилось?

Все посмеялись над шуткой.

Ну и шутник, блин.

Коротков погонял команду тренируя контрдействия против тактики "бей-беги". Отработали обводку, проходы по борту и зацепы за линию для избежания положения "вне игры". Все три пятёрки готовы к игре.

В полдень начинается матч. Трибуны полны – воскресенье. Первая пятёрка на льду. Я в воротах. Свисток судьи. Рёв болельщиков.

Ну, поехали.

Поначалу шла равная борьба и мы с соперниками обменялись шайбами. Пропустил рикошетом от своего. Такое порой случается. Затем Бабич подхватив шайбу прошёл по правому борту почти до "усов". Зайти в опасную зону у точки вбрасывания ему помешал защитник оттеснив к борту. Бобров напротив ворот боролся с защитником стуча клюшкой и оря традиционное "А-А-А!". Бабич, крутясь, увидел катящего к дальней штанге Шувалова и исхитрился из под защитника запустить шайбу парашютом над севшим на колено и полирующим лёд клюшкой вторым игроком ленинградцев. Виктор, не отрывая взгляда от кувыркающейся в воздухе шайбы, размахнулся и точнёхонько направил диск в ворота. 2:1. И понеслось. Бекяшев в борьбе с защитником, висевшем у него на левой руке, смог вытянутой правой дотянуться до шайбы и распластавшись над льдом подцепить её, направив точно над плечом вратаря. 3:1. Трибуны по началу слабо реагировавшие на голы в свои ворота, взорвались гулом и аплодисментами. Если первая наша пятёрка брала мастерством, то вторая и третья поймав кураж задавили скоростью и количеством бросков. К концу первого периода ведём 8:1.

Во втором периоде маленький шедевр совершил Сёва. Бобров, получив шайбу на синей линии, сделал обманное движение и на скорости ушёл от защитника по левому борту. Стал объезжать садящегося вратаря по дуге, оставив шайбу на крюке клюшки сзади. Вратарь поехал за форвардом в другой угол, а Сёва дождавшись этого просто завёл вытянутой рукой шайбу в ворота. 9:1. Наш защитник Тихонов подхватил шайбу у своих ворот и набрал скорость. Вошёл в чужую зону защиты. Все наши закрыты, а его встречает соперник. Виктор по-бобровски обманул того ложным движением, пробросил себе шайбу на ход коньком и точно бросил в ближний угол в притирку со штангой. 10:1.

Потом и мне забили. Ленинградцы в большинстве обстучали мои ворота и попав в шлем рикошетом забили гол. 10:2. Затем Бобров после паса Шувалова рвался к воротам в борьбе с двумя соперниками. Те, толкали его, стучали по клюшке не давая обработать шайбу. Сева тоже толкался и вёл шайбу по-футбольному ногами. Перед воротами Бобров толкаясь с защитником изогнулся как гонщик формулы-1 на повороте, просунул за спину клюшку и подцепил шайбу попав в верхний угол. 11:2.

До последней нашей атаки мы забили ещё семь безответных шайб. А точку в матче поставил Шувалов. Он упал перед воротами в борьбе с защитником и стоя на коленях спиной к воротам увидев отскочившую от вратаря шайбу бросил с неудобной руки назад. И попал. 19:2.

В споре Боброва с Шуваловым получилась ничья. У Боброва – четыре шайбы и один пас. У Шувалова – три шайбы и два паса. Ещё три шайбы забросил Бекяшев.

Послематчевое построение. Под ставшими всесоюзными "Мо-лод-цы!" покатили круг почёта перемешавшись с игроками хозяев. У прохода в раздевалку заметил вчерашнюю балерину. Та представила мужа и возбуждённо произнесла:

– Такое нужно непременно показать на сцене. Какой порыв, какая экспрессия…

Не, ребята, у балерунов такие хоккейные разбойники как Бобров и Шувалов вряд ли получатся.

Захожу в ресторан. На обеде в "Астории" не было Боброва и Виноградова. Шувалов пояснил:

– Сёва к мадаме какой-то намылился, а Саня вчерашней девушке про хоккей рассказывает. Ещё пол-часа номер будет занят. Пойдём прогуляемся после обеда.

Подходим к Исаакиевскому собору. Две девушки, задрав головы, смотрят на купол. Не местные, наверное. Витёк при знакомствах особо не церемонился. Сняв модную кепочку, представился. Я следом.

– Лена, – отвечает одна, стрельнув в Виктора глазной очередью.

– Рэмо, – без улыбки, не поднимая глаз, отвечает вторая.

Хорошо, что не Рэмбо.

– Как, как? – переспрашивает развеселившийся Виктор.

Рэмо что-то решает задумавшись. Ещё раз смотрит на меня, и вытерев под носом несуществующую соплю, с нажимом выдаёт:

– Революция, Электричество, Мировой Октябрь. Отец верит в торжество коммунизма. Верит, что слова материализуются и революционное имя приблизит нашу победу. Что Вы по этому поводу думаете? Что будет если сменить имя?

Шувалов машет рукой на меня и что-то шепчет Лене на ушко. Та улыбаясь, тоже шепчет под шуваловскую кепку. Поняв, что мне одному отдуваться, решаю постебаться над девушкой аифовским послезнанием:

– Имя – ключ к судьбе человека. Поменяйте имя – поменяете судьбу. Вы на кого учитесь? На историка? С таким именем Вы напишите диссертацию на тему: "Классовая борьба в Золотой Орде". И будет Вам счастье. А то, что там, в этой Орде было, особо никого не волнует. Что в учебниках напишут – это и будут считать правдивой историей…

Рэмо, заинтересованная речью необычного ухажёра, заявляет:

– Я, вообще-то, имя хочу сменить. Меня в детстве мама Риммочкой называла. Буду Римма Казакова. Римлянка…

Тут Виктор бесцеремонно её прерывает:

– Мы извиняемся. Нам пора. Хочу Лене "Англетер" показать. Номер Есенина и всё такое…

А сам на часы смотрит.

Цигиль-цигиль ай лю-лю. Виноградов уже сделал дело?

Парочка уходит. Смотрю на юную девушку. Вроде бы нужно попрощаться и идти к ребятам в карты играть или пить крепкое "Ленинградское". Но, я почему то говорю:

– Римма, а давайте по Невскому пройдёмся. Я Вам про него расскажу, если интересно…

Девушка серьёзно посмотрела на меня, и молча двинулась в сторону проспекта.

Римма Казакова

По старой привычке – есть зимой мороженное, купил два эскимо в только что выгруженном ящике на колёсиках. Первый Ленинградский хладокомбинат – это всё равно, что знак качества. За мороженным сразу же выстроилась очередь. "Не больше двух штук в одни руки" – надрывалась в конце очереди нервная женщина.

До Невского дошли молча, получая наслаждение от эскимо и разглядывая друг друга. Я первым спросил:

– Римма, а ты чем кроме учёбы занимаешься?

– Мы что, уже на ты перешли? – пытается меня смутить девушка.

Я стучу указательным пальцем по эскимо. Она, соглашаясь, кивает:

– Ну ладно. Я стихи пишу. Говорят у меня талант.

Вот, блин, ещё один пиит до кучи с Васечкой…

Она видя, что я не верю, начинает:

Приснись мне,

а то я уже забываю,

что надо тебя мне

любить и беречь.

Приснись,

не сердись,

я ведь тоже живая!

Приснись,

прикоснись.

Можешь рядом прилечь.

– Любовная лирика хорошо даётся, хотя опыта у меня пока нет, – смущённо произносит Римма.

– А почему у тебя лак на ногтях чёрный? Ты, что – ведьма?

– Каждая женщина – немного ведьма, – парирует она, – А чёрный цвет – это смесь всех цветов. Так художники говорят. А ещё у нас с Леной только такой лак остался. Остальные цвета подруги на свадьбу забрали…

– Ну, что? Готова к экскурсии по Невскому? (кивает) Впереди Народный мост, который когда-то звали Зелёным. Почему? Правильно. Из-за цвета краски…

Мы шли рассматривая причудливые украшения старинных домов. Шутили, смеялись. Поскользнувшись, она вцепилась мне в руку, и потом как бы так и надо шла держась под ручку. Вскоре она попросила:

– А теперь ты расскажи стих. Ни за что не поверю, что ты не пишешь стихов. – И для пущей доходчивости потрясла мой локоть.

Что ей рассказать? Из прошлого или из будущего? Что вообще было интересно девушкам в моей молодости?

- Слушай, – говорю, вспомнив асадовскую нетленку:

Я могу тебя очень ждать,

Долго-долго и верно-верно,

И ночами могу не спать

Год, и два, и всю жизнь, наверно!

Пусть листочки календаря

Облетят, как листва у сада,

Только знать бы, что все не зря,

Что тебе это вправду надо!

Она дослушивала открыв рот от изумления. Я тут же открестился, мол слышал в Москве на капустнике в доме-актёра.

– Так ты и артистов знаешь?

Маленько рисуясь признался, что знаком с кинорежиссёром Роммом, артистками Кузьминой и Орловой. Вспомнил про контрамарки от балерины.

– Вот. С Леной на "Раймонду" вечером сходишь.

– Спасибо, – говорит Римма, хлопая восхищёнными глазами.

Посмотрели на Казанский собор, но внутрь в Музей религии и атеизма не пошли. У следующего моста она взялась отгадать название, что было весьма несложно. Красный мост. Так по набережной дошли до следующего моста. И снова отгадала название. Синий мост. Я уже выдвинул версию, что она ясновидящая типа Ванги. Чуть не прокололся. Сказал, что это персонаж из зарубежной книги. Рассказывал ей про свою спортивную жизнь – переходы из хоккея в футбол, потом в другую команду, перегрузки на тренировках что встать не можешь, мотания по общагам, гостиницам. Чтобы был свой дом нужно пройти долгий путь. Всё вывалил этой незнакомой внимательно слушающей меня девушке…

В сквере у Исаакиевского собора Римма коварно заманила меня под ветки дерева и как звонарь на колокольне стала стрясать на меня снег. За что была искупана в сугробе. Отряхнувши с моей помощью своё новенькое чёрное пальто, она виновато улыбнувшись, попросила:

– А я не целовалась ни разу. Ты можешь…

И застыла как вкопанная. Я подошёл, взял ладонями её лицо поразившись невероятной красоте девушки.

– Конечно, могу, ненаглядная моя…

Сначала робко, но потом все ярче она начала отвечать на мой поцелуй. Когда мы оторвались друг от друга, она одуревшим взглядом посмотрела на меня, на снег вокруг, зажмурилась, потрясла головой тихонько шепча… Достала блокнот с карандашом и быстро что-то записала.

– Придумала? – спрашиваю (кивает), – Прочитаешь?

Открывает блокнот:

– Постарею, побелею, как земля зимой, я тобой переболею… (останавливается выдыхая).

– Ненаглядный мой, – заканчиваю я строку и с удивлением понимаю, что это та самая Римма Казакова.

– Так не бывает, – садясь на снежную лавку говорит девушка, – Я же только что придумала…

– Юрка, на посадку, – орёт Шувалов и вместе с Леной машет нам от автобуса.

– Мне пора, Римма. У тебя всё будет хорошо. Ты и правда – талант. Вспоминай меня без грусти. У меня подруга в Москве. Прости… Прощай.

Она сидела безмолвно как статуя. Согревала дыханием заледеневшие от моих слов пальцы.

Опять, блин. Ну, чего ж я такая сволочь?

Захожу. Сажусь с Шуваловым. Смотрю как и все в автобусе как Римма обхватив лицо руками начинает рыдать. Мы поехали и вставший с переднего сидения Коротков зло спросил:

– Ты чего это Жаров с девахой сделал? Убивается как на фронт провожает…

– Да мы с ней пару часов назад познакомились. Погуляли по Невскому…, - отвечаю притихшим всем.

– Херасе, ты гуляешь, – подводит итог разговору прямолинейный Виктор.

В самолёте отключился заснув после взлёта. Слушаю песню на стихи Риммы…[48]

Глава 16

Смерть стоит того, чтобы жить,

А любовь – стоит того, чтобы ждать…

Из песни Виктора Цоя.

20 февраля 1950 года.

На утренней пробежке Катя была в центре внимания. Она вчера прыгнула ещё пару раз и получила значок третьего разряда. Теперь вот улыбается и стряхивает со значка несуществующие снежинки. А ещё она всерьёз восприняла мои слова о том, что её длинный друг сможет стать чемпионом по длинному бегу. Она через Стёпу купила Большему кроссовки, разметила пятидесятиметровый круг в спортзале и засекла время на пяти километрах. Меньше девятнадцати минут.

Помню, это время где-то третьего разряда. Похоже у парня высокий лактатный порог до появления усталости. Если потренируется – будет чемпионом…

Сказал, что узнаю про секцию для него. На "Динамо" какой-то тренер легкоатлетов Хомяков или Хоменков приходил смотреть как я с командой разминку провожу. Это меня тогда Виноградов припахал.

А ещё друг называется.

От Колобка ещё вчера ночью узнал подробности доставки груза незнакомой девушке. Васечка не утерпел, и начал вещать эту историю едва я снял ботинки.

Дом он нашёл быстро. Инга предложила чай, но едва развернув подарок, потянула Колобка во двор. Грохнулась пару раз на первом круге. Второй промчалась с криком "Ура!" и потащила разносчика коньков на "Динамо" в секцию записываться. После её "Ну, Вы, же не откажете в помощи юной девушке?!" он безропотно таскал сумку с коньками.

Ха. Три раза Ха.

В секцию её взяли. Напросилась в контрольные забеги в своей возрастной группе. Два раза упала, но прошла круг со вторым временем. Колобка тоже стала называть Васечкой. Сказала, что ждёт его в следующее воскресенье. Хулиганов она боится, а Васечка такой рыцарь…

Ха. Санчо Пансо превратился в Дон Кихота Ламанческого. Метаморфоза.

Мне она передала, вероятно, равноценный подарок. Заточку для карандашей, похожую на малярную кисточку. Я благоразумно отдал этот предмет защитнику девушек. Тут только ввяжись в обмен подарками. Без штанов останешься.

– Теперь ты мне должен, – заявляет мне обладатель заточки для карандашей. – Я целый день убил на твою подругу.

– Какую мою подругу? Извиняй! Ты сам с ней ходить взялся. Я тебя просил только посылку передать. – Втираю я этому неудачливому доставщику. Но, чтобы он не обижался, добавляю:

– Ладно, сделай лицо попроще. Могу тебе танцевальную песенку показать. Все девки твои будут. Только поосторожнее… стиль заграничный. По шапке как стиляга можешь получить. На меня не показывай потом пальцем. Скажешь, что музыку заграничную по радиоле на базе поймал…

– Понял, я – малый, не дурак…

И дурак не малый.

Показываю ему первые два куплета из заводной песни перестроечных времён…[49]

Коротков в Ленинграде перед взлётом сказал, что можно всем деньги получить в бухгалтерии. Но, чтобы на тренировке во вторник все были как огурчики. В среду вечером поезд в Челябинск. Так, что я сегодня иду за деньгами. Потом на склад к майору с редкой фамилией. Заберу остатки груза для операции "Адидас" и присмотрю себе костюм. Стёпа говорит завезли на склад классные. С Малой Арнаутской наверное…

Сходу смягчил финансовый вопрос. Отдал всё, что удалось собрать за кроссовки с команды, добавив все свои денюжки. Один хрен остался должен. Ничего, завтра на тренировке соберу. А товарищ Финкер удивил.

– Северо-Американские Штаты. Довоенный выпуск. Материал – сказка. Не то, что дерьмо военных лет.

Сейчас мы посмотрим, что это за сказка.

Померил, сидит, как влитой. Ещё треху задолжал местному Рокфеллеру.

Тётя Клава озадачила: звонил Изотов завтра к 10–00 в штаб.

Опять Нострадамусом работать.

Заходил Дёмин забрал каталог марок, что заказывал мне купить в Ленинграде. Сообщил, что вышел на архив, где полно наших и царских конвертов выкидывают при списании. Договорился брать отпаренные марки по дешёвке.

Парень похоже нашёл свой Клондайк. Где-то я его видел с марками… Точно. Космонавт-филателист.

Подсказал ему, что марки на конвертах порой более ценны(видно историю марки) чем без них. И что при отделении марку можно испортить. Основатель филателистического движения поблагодарил за ценные советы.

По рецепту местного повара сделали варёную картошку с подсолнечным маслом. Добавили немного рубленного лука и соли. Пока Колобок размешивал, я чуть слюной не захлебнулся. И только я потянулся за первой ложкой вкусноты на пороге появился кто? Сами знаете кто. Влетела, повесила пальто, скинула обувь. Колобок со вздохом взял за дужку котелок, помахал подруге ложкой, сказав: "Я к Стёпе. Физкульт привет". Та, подтолкнула его плечом к двери, задавая нужное направление. Закрыла дверь на крючок. Молча достала мандаринку, и бросилась мне на шею…

Через час. Не открывая глаз, и чуть не мурлыча из-за моего поглаживания её ушка, Анечка блаженно улыбаясь озадачила:

– Мы тут с девочками поспорили. Как правильно? Матрац или матрас?

– Для немца – матрац, а русскому – по фиг, – в животе заурчало, и я предложил, – А давай в кефирную сходим, там как раз запеканку творожную должны привести… А потом сходим куда-нибудь. Ты куда хочешь?

– Только чур мне запеканку с изюмом… Куда сходить?… Я в планетарии давно не была. Помню с папой ходила… – и что-то припоминая, – Завнебом пальчиком водя, покажет звездомедведЯ…

– Ну, планетарий, так планетарий, – сказал я бросая матрас на койку.

Почти сразу после образования СССР были выделены средства для начала строительства Московского планетария. Молодое государство рабочих и крестьян не жалело денег на популяризацию науки. Пока мы шли по Парку Неба подруга носилась вместе со школьниками вокруг планет и звёздных систем и, подбежав шептала мне в ухо:

– Похожа я на Звезду?

У входа висел плакат "Пролетарка, пролетарий, заходите в планетарий". Отстояв в беспокойной очереди состоящей в основном из пришедших группами и классами студентов и школьников, мы двинулись внутрь здания похожего на огромное яйцо инопланетного происхождения.

Вместе с толпой школьников и студентов прослушали рассказы экскурсовода на астрономические темы. Посмотрели на звёздный купол и услышали, что студенты пришли на лекцию академика Опарина. Моя дорогая загорелась:

– А давай сходим. Сколько сейчас? Мне к 15–00 нужно в театр-студию. Маргарита Лифанова просила прийти. Там сценарист и композитор будут песни для фильма отбирать. – и, видя как я морщу нос, добавила, – если песню включат в фильм певице авансом выплатят тысячу рублей. А я так туфли хочу… Те, что Стёпа починил – снова развалились… Их мама ещё до войны носила…

– Ну, ладно, – соглашаюсь я, – сначала лекция, потом театр…

Лекционный зал был полон. Только встали у стеночки – вошёл представительный мужчина в очках с аккуратной бородкой. Некоторые слушатели по привычке встали приветствуя учителя. Я, глядя на академика, подумал:

Породистый. Сразу видно – из бывших.

Лектор популярно рассказал про теорию возникновения жизни на Земле, описав процесс превращения неживой природы в живую. Затем начались вопросы. Моя егоза, подпрыгивая с вытянутой рукой, привлекла внимание академика и он спросил:

– А Вы что хотите узнать, милая барышня?

Зал засмеялся, а храбрая медсестра парировала:

– Я – комсомолка, а не барышня. Меня и моих подруг интересует, когда будут практические результаты теории "живого вещества" Ольги Борисовны Лепешинской? И как вы думаете когда люди научатся из неживого делать живое?

– Уважаемая комсомолка. Вы в каком институте учитесь? Или закончили уже? Что? Только собираетесь? Хотел бы я чтобы у меня были такие красивые студентки…(веселье в зале) Практически превращение живого из неживого описано в одной популярной когда-то книге. В Библии. Ольга Борисовна за свою работу получит Сталинскую премию и звание академика. А вот умение оживлять это уважаемая… Как Вас? Это уважаемая Анечка – ящик Пандоры, открыв который человечество может погибнуть.

Прям почти слово в слово повторил слова конструктора с дня рождения Мстислава…

Заходим в театр-студию киноактёра. Встречаем Маргариту у концертного зала. Она поясняет диспозицию:

– Сейчас товарищи Эрдман и Блантер выбирают песню для сцены в английском ресторане. Николай Робертович на прошлом просмотре дал задание подготовить «Бай мир бисту шейн», но Матвей Исаакович сказал, что эту лихую еврейскую песню непременно зарубят и предложил прослушать отрывки из советских вариантов, исключая утёсовский "Барон фон дер Пшик".

Складываем одежду и садимся. Три девушки в белых фуражках и морских костюмах исполняют джазовый вариант популярной в моей молодости дворовой песни "В кейптаунском порту". Начальство недовольно. Песня слишком длинная. Нужно пару куплетов и изюминку. Типа вишенки на торте. Я вспоминаю припев из популярного в годы перестройки мультика. Вокал у девушек неплохой – потянут.

– Извинтите, товарищи, – обращаюсь я к местным начальникам, – Можно я предложу свой вариант певицам?

Лифанова яростно кивает головой глядя на приёмную комиссию. Те, узрев её потуги, разрешают переделку номера. Удаляюсь с девицами за кулисы, а Анечка поёт "Зорьку алую". Потренировавшись пару раз, выходим. Я на гитаре играю мелодию еврейской песни, девушки поют…[50]

– Вот это вот "Ла-ла-ла" вместо припева покажет моральное разложение загнивающего капитализма. – так сформулировал своё "добро" автор знаменитой "Катюши".

– Исаакыч, ну ты, прям, как славянофил выступил, – улыбаясь, качает головой другой представитель древнего народа. И обращаясь к нам Эрдман говорит:

– Песню для главной героини берём и за один из футбольных эпизодов премию дадим. Про деньги Маргарита вам сообщит.

– Хорошо, Николай Робертович, – отвечает довольная Лифанова, провожая нас к выходу.

По пути зашли в Дом пионеров. Там в бомбоубежище проходили районные соревнования по стрельбе. Ваня, брат Ани, как раз был на рубеже когда мы зашли…

По итогам стрельбы Афанасьев отобрался в полуфинал, который начнётся через полчаса. Мы пожелали Ивану успеха и двинули к общежитью. Перед входом Аня заглянула в сумку и сказав:

– Я быстро, – рванула в сторону коммерческого.

– У тебя деньги то есть, – крикнул я любительнице цитрусовых.

– Мне Ваха в долг разрешил брать. Завтра отдам…

Через час снова лежим на матрасах довольные. Я глажу её пахнущие ромашкой волосы, она повернув ко мне лицо, вздыхает и просит:

– Спой мне, пожалуйста. Про любовь.

Ну, как ей возможно отказать? Вспоминаю ещё не написанную песню. Проигрываю без слов пару куплетов…

– Ну, слушай…[51]

С последним аккордом – стук в дверь. Колобок пришёл. По отработанному алгоритму: одеваемся, матрасы на кровати, подруга читает "Огонёк", я открываю дверь. Васечка посмотрел на мусорное ведро с одинокой шкуркой, хмыкнул, покачав головой и произнёс:

– Ну и ловки вы витамины жрать… Трэнэр завтра беговые нормативы проверять будет. Так, что отпрашивайся с хоккея на футбол. Кроссовки твои стрёмно предлагать. Только Анисим взял. К ветеранам подошёл – меня так обложили, что хотелось тоже их на хер послать. Но, сдержался. Так, что сам это… толкай.

– Ты, Васечка, со своей ложной скромностью в лихие времена хрен бы с солью жрал и смотрел бы с грустью на сто видов витринной колбасы.

– Сто видов? Где ж такое?

Быстро смекаю, что менять тему надо, а то про лихие девяностые базарить начнём:

– На ВДНХ. Где ещё. Тётя Клава говорит ты письмо от дружка получил?

– Точно, – лыбится неудачливый толкач, – С фотографией. Его там с повышением поздравляют. Девки сделали котлету из лягушачьего мяса. Купили у мальчишек полведра лягушек… Да, что я рассказываю. Вот, смотрите. Фотка же есть…

– Ну, что? Он котлету то съел? – насмеявшись, спрашивает Пилюля.

– А как же, лягушатина же на курятину похожа. Сразу и не поймёшь, – отвечает знаток французской кухни.

Позвонил Короткову домой. Отпросился на футбол. Тренер для приличия покрыл поначалу матерком, но узнав, что утром мне идти к Василию Иосифовичу, смилостивился, сказав на прощание:

– И всё у тебя Жаров через жопу, за что тебя только девки любят? Ничего, вот женишься – змея то из тебя кровушки попьёт. Враз поумнеешь!

– Павел Михайлович, анекдот в тему: Жена читает газету: – В Североамериканских штатах муж избил питоном свою супругу. Змея издохла. Муж: – А с питоном то что?

Такие вот могут быть семейные отношения.

Поглядел на подругу, и подумал:

Но, бывают и счастливые исключения.

Ожидая дежурку, Анечка, счастливо улыбаясь, ещё раз поблагодарила за песню.

Про Горький сейчас спросить или завтра? Ей же переводиться придётся. А мама с сёстрами? Хотя, они её любят. Отпустят…

21 февраля 1950 года.

Утром Мстислав озадачил. Ему вчера Юрий Жданов звонил, муж Светланы Сталиной. У той день рожденья через неделю. Попросил на магнитофоне песни записать, что тогда на дне рождения наше трио пело. Сказал, что в долгу не останется.

Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь.

– Ты у товарища Каца микрофон хороший попроси. А то вместо песен одни хрипы будут… – замечаю ему я, и увидев как прискакала Катя с двумя своими оруженосцами, командую, – Три круга средним темпом с ускорением на торцах квартала…

В приёмной штаба ВВС встретил геройского Ивана Кожедуба. Того, что по пьяни авиакорпуса на американцев в бой бросал. Тот был при полном параде, и отшутился нервно улыбаясь:

– Мне после совещания с генералом, идти на совещание с маршалами…

Тут влетает Василий Иосифович, за ним Изотов. Генерал здоровается за руку с Кожедубом, а мне просто кивает и кричит секретарю:

– Бумаги на подпись. Заходите, товарищи.

Через пару минут начинается разговор.

– Слышали новость наши дипломаты из ООН вышли. Пока Народному Китаю место не дадут – пусть сами всё расхлёбывают… Ты, Иван, готовься в Китай ехать. Сто шестая в марте окончательно переходит туда. Будет гоминьдановцев над Китаем сшибать. Китайскую форму получили. Уже ноют, просят поршневые Ла-11 на реактивные поменять… Так, что ты к лету закругляйся. Будешь наши части там принимать и проверять подготовку. Гоняй их там беспощадно. По запчастям и топливу я договорюсь. Помню, помню. Потом полк тебе выделю. У тебя МИГ-15 когда в планах по новой технике? Лето? Нет. На весну переноси. Летом уже в Аньшане будешь окитаеваться. Там и сам летай сколько хочешь и других учи. Недавно в штабе у маршала вспоминали, что ты американские "Мустанги" в Германии жёг…

– Так они же первые, – затянул было подполковник, но Сталин кивнул на дверь:

– Понятно. Мы мирные люди. В приёмной подожди. Через пять минут на совещание пойдём. Попроси там бутербродов настрогать с собой. Хоть в машине поедим. (мне) У тебя, что-то новое есть? Нет? Я на высоком совещании сказал, что нашим союзникам нужно не только остатки со складов отдавать, но и самую новую технику. Чтобы проверить в бою и чтобы друзья видели, что мы для них ничего не жалеем. И про твой сценарий войны рассказал на совещании – типа, чисто предположим… Так меня там так отчехвостили. Даже отца не испугались. Говорят, у нас то в войсках новой техники мало, и секретность нужна, и в штабах люди опытные – не допустят окружения. А только вот вчера мне доложили, что новейшие зенитные самоходки отгружают Китаю и сотню танков Т-44, вместо "тридцатьчетвёрок". Видимо отец поддержал меня… А я с этой своей новой должностью ещё и за модернизацию китайских и корейских ВВС теперь в ответе. Так и пить бросишь…

Делает паузу, выпуская кольцо сигаретного дыма.

– А у тебя, вратарь, как дела?

– А я сегодня не вратарь, а нападающий. Товарищу Джеджелаве буду кросс сдавать. Вот в приёмной кроссовки оставил…

– Что за кроссовки? – интересуется начальник.

Блин. Опять подстава.

Приношу. Смотрит на "Даслеры", крутит в руках.

– Отдашь? Почём брал? – по-еврейски начинает генерал заранее зная, что получит за так. За него и в магазинах зачастую ординарцы платили, беря деньги заранее в кассе под отчёт.

– Не могу. Мне бегать сегодня. Завтра Изотову на вокзале передам. Какой размер? Есть такой. И Капе? Хорошо. Не спрашивайте откуда, не хочется хороших людей подводить. А Вы себе из Германии выпишите сколько нужно, а ещё лучше озадачьте обувщиков – пусть копию сделают. Как мы советский Б-29.

– А ты, борзый. По знаниям не лейтенант, а прям целый полковник. Ну, да ладно. Всё свободен.

Тут я припоминаю начало разговора и спрашиваю:

– А мы теперь что в ООН вето не сможем наложить?

– Ну, не сможем, и что? – кривясь продолжает разговор генерал.

– А то что мы могли бы лишить американцев статуса "защитников мира" который они себе выпишут сжигая Корею.

Сталин задумался, глядя на дымок папиросы:

– Я тебя понял. Дело говоришь…

На тренировке из-за начавшегося дождя со снегом кросс прервался. Команда в облепленной снегом мокрой форме двинула в зал. Снял бутсы, промокшие после бега по снежной каше. Колобок и Анисим следом за мной переобулись в кроссовки.

– Ну, что мальки, думаете переобулись и обогнали… А накося выкуси, – один из ветеранов даёт поджопник Анисиму завязывающему шнурки. Тот, под общий хохот валится на бок.

Помощник трэнэра поставил в углах спортзала метки и огласил правила:

– После каждого круга начиная с пятого по моему свистку последний заканчивает бег и идёт в центр зала. Бег продолжаем пока не останутся двое. Приз этим двоим. – билеты в СВ на поезд. Остальные поедут на юг в четырёхместных купе.

Некоторые переобулись. Кто во что, а кто-то в хлюпающих бутсах, есть те что босиком… Старт. Стараясь не упасть в толкотне, аккуратно вписываюсь в повороты, стараясь держаться сбоку в середине группы. Колобок с Анисимом выбрали другую тактику рванув впереди всех. Я, обходя на прямых на каждом стометровом круге одного или несколько бегунов, подтянулся к лидирующему дуэту. Свисток. Отваливает последний. Амосов. Нас осталось трое. Делаю ускорение, и обхожу сладкую парочку. Не охота ехать в вечно бухАющем купе и нюхать выбивающий слезу крепкий мужской амбре… Колобок поддерживает темп и входит в поворот следом за мной, а Анисим похоже после быстрой трёхи накушался и безнадёжно отстал.

После построения трое подошли и записались на кроссовки. Даже тот, что Анисима пинал. Я не удержался и подколол:

– Вот если бы у вас такие кроссовки были, то не видать бы нам с Васьком СВ как собственных ушей.

Очевидно переварив эту фразу, записались ещё трое. Подошли несколько дублёров, среди которых новичком оказался только, что получивший форму Валентин Бубукин. Вскоре разбившись на четыре шестёрки начали турнир с пятнадцатиминутными матчами. В две первые шестёрки трэнэр поставил игроков основы. Мы с Васечкой и Амосовым в третьей шестёрке. Договариваемся менять друг друга на позиции вратаря-гонялы(замены разрешены после остановки игры). Вначале играют "первые" против "вторых". Замечаю, что двигаются медленно. Много неточных пасов и толкотни из-за передерживания мяча. Мы же у художников привыкли к пасу в касание и удару без обработки, к постоянным торможениям и рывкам. Вообщем уделали мы "четвёртых" в одну калитку. Только с выходов один на один штук пять забили. Кстати, за "четвёртых" играл шестнадцатилетний Бубукин, которого трэнэр пригласил в дубль, прервав карьеру токаря четвёртого разряда. Он то нам и забил. Итого 9:1.

Хорошо, что Бубука пришёл. Я с ним в восьмидесятые ЦСКА тренировал, знаю чего от него ждать. Да и соперником – игроком "Локомотива" его запомнил…

Со вторыми долго шли ноздря в ноздрю. Ведём в концовке 5:3. Нам три штуки заколотил "двуногий" Володя Ильин. "Последняя минута" – объявляет помощник тренера. Я – вратарь-гоняла иду в атаку. Васёк стоя спиной к воротам принимает мой пас. Защитники наученные горьким опытом бросаются с двух сторон для блокировки удара. Колобок аккуратно катит мне назад под правую. Бью, закручивая под штангу. 6:3.

У "первых" Акимов по-яшински выходил далеко из ворот пока не получил от меня и Колобка пару парашютов. Ещё один гол основе Васечка забил со штрафного закрутив в левый угол. Мяч попал сначала в нижнюю часть перекладины потом ударился в штангу, а затем влетел в сетку. Нам к тому времени тоже три штуки забили. Анисим, Оботов и Фёдоров отличились. Ничья 3:3. "Последняя минута" – кричит помощник. Фёдоров со штрафного заряжает нам в дальнюю девятку. Колобок замешкался пятясь назад с поднятыми руками. Тут нас выручил котелок Амосова. Серый метнувшись в угол ворот выбил мяч своей красивой башкой.

Я, получив нежданный пас, рванул к воротам. Защитник громко сопел за спиной. Акимов вышел, и бросился в ноги. Я, откинув мяч, резко ушёл в сторону. Защитник бежал параллельно со мной закрывая ворота. Я резко затормозил, остановив мяч подошвой. Соперник не удержав равновесия, упал, сделав кувырок. Акимов на четвереньках попытался преградить путь мячу, но я успел на секунду раньше. "Ты чё творишь, козлина?" – вытягивая мяч из сетки бросил мне Оботов. Я благоразумно промолчал. Мы выиграли 4:3.

Проходя мимо Джеджелав, не удержался:

– Хотел, как Вы козликом забить, но как подумал, что козлиной станут называть, и передумал…

– А ти, Жаров – наглэц, – смеётся трэнэр, – будэш с Колобком в основе…

– А Серый? А Амосов? – кую я горячее железо.

– Посмотрым как он мужиков валыт на полэ будэт… Как жэнщин ми знаэм…

Дружное а-ха-ха-ха.

Весёлая у меня команда, но за выгибоны пришибёт, не спрося фамилии… Завтра у футболистов после тренировки политзанятия. Я то буду уже не нападающий, а вратарь. Хоть здесь повезло… Узнал по телефону, когда легкоатлеты на "Динамо" занимаются. Сходим с Большим посмотрим.

Записали семь песен. Больше не влезло. Плёнка на быстрой скорости закончилась через двадцать минут.

Прослушали. Нормально так получилось. Самуил Абрамович после записи быстро ушёл. Ему концерт вести в каком-то клубе. Сидим пьём чай. Наша троица, Мстислав и Любочка с Катей.

– А мне мама жениха нашла. Тридцать лет, а уже начальник отдела в министерстве. Говорит будешь за ним как за каменной стеной. А таких как Серёжа полно вокруг. Только свисни… – с улыбкой говорит Любочка, но глаза то грустные. Катя с жаром продолжает тему:

– А я вот по любви замуж выйду. Если родители будут против – уедем на стройку. В стране каждый год десятки огромных строек начинают. Поживём немного в общежитии, а потом и комнату или квартиру в "сталинке" получим.

– Наивная ты, – делает заключение Мстислав, – В общаге лет десять ждать будешь. А ты же привыкла жить красиво. Это вон твои оруженосцы рады будут такому жилью где каждый день пьянки, разборки на кухне, детский ор и крик до ночи, очередь в туалет…

– А давайте чай пить, – традиционно прерывает дискуссию Пилюля, видя, что Катя сейчас зарыдает…

– У тебя шарф "Торпедо" Горький откуда? – дипломатично перевожу стрелки.

– Папин племянник на прошлой неделе приезжал из Горького. Подарил на день рождения ручку "Паркер 51". Это просто чудо. Ей невозможно плохо писать… Дядя Миша… Так то он мне двоюродный брат. Но, на тридцать шесть лет старше и рождён вне брака. Мой отец его крёстным стал, а родной отец лишь деньги иногда присылал.

Мстислав, видя, что тема всем интересна, продолжил:

– Папа про дядю Владимира так говорил: "Не может пропустить не одной модистки". Вот и мама у Михаила была модисткой. Еврейская родня помогла Михаилу закончить гимназию. Но, его едва не выгнали за участие в революции 1905 года. Он в боевой организации эсэров числился. Хорошо, что никого из сановников не пристрелил, как тогда было принято. Потом у Красина – одного из лидеров партии большевиков долгое время типа бухгалтером был. Видел Ленина много раз. Помогал Камо и Сталину после эксов деньги прятать.

Видя непонимание в глазах Колобка поясняет:

– Эксы. Экспроприации. Отъём денег у царских банков и прочих капиталистов… Так вот, – продолжает брат лихого бухгалтера:

– После октябрьской революции его хотели в правительство, там больше половины были евреями. Но он уже тогда понял, что нужно держаться в тени. В нэпманские годы нажил добра, но по какому-то делу у него всё отобрали. Уехал в Горький, тогда Нижний Новгород, на автозавод. Решал там какие-то дела. В директора не лез. Везде ставил своих людей, а сам числился каким-то завхозом без склада.

Да это прямо подпольный миллионер Корейко с зиц-председателями…

Идём по ночной Москве. Проводили Анечку домой. Завтра она уйдёт с работы пораньше, чтобы меня проводить на поезд. Колобок, хрустя снежной крупой, задумался о чём-то. Через пять шагов озвучил:

– Другой бы на твоём месте сидел бы и не рыпался. Команда собралась – класс. Может и за медали поборемся. Тренер только на вид чудной. А так то – понимает. И чего как говорит Изотов править лыжи в Мухосранск? Здесь и деньги, и почёт…

Э, мой дорогой как ты заговорил. Будем давить гнилые мысли в зародыше.

– А ты заметил Васечка, что состав каждый год чуть ли не на половину тасуется. И тренеров меняют как перчатки. Тут ты со своим характером хорошо если сезон продержишься. А может и раньше вылетишь. Вспомни Тарасова, Гольдина, Коршунова. Заслуженные люди, а выкинули их как ссаные матрасы. С таким руководством будем только у других тянуть всё самое лучшее. А самим что-то новое наиграть не дадут. Так как результат нужен, а с новым получиться или нет – не известно. Поэтому и поеду я в Горький. В новую команду за новым футболом.

– Да просто так сказал, – включает заднюю Васечка, – Там же ни денег, ни условий. Да и примут неизвестно как…

– Вот съездим на разведку… Яшина нужно пригласить. – припоминаю я, – А насчёт денег специальный человек у нас будет. И я кажется уже знаю кто. Да… Купи завтра на стол что-нибудь праздничное… Только не бутылку водки.

22 февраля 1950 года.

После утренней тренировки я попросил у Серого старый спортивный костюм для Большего, а то он в ватнике и в застиранной армейской форме без погон похож на дезертира.

Приходим на стадион. Нахожу нужного человека. Представляюсь. Слышу в ответ:

– Хоменков Леонид Сергеевич. Государственный тренер Спорткомитета. – явно узнавший меня тренер с внимательным взглядом вопросительно кивает.

– Хочу за товарища попросить. Бегает он хорошо. Если не гнать как лошадь на скачках, то и пятёрку и десятку прилично пройдёт. Если потренируете, то готовый чемпион через год-два будет…

– Я Вас понял Юрий. Пока к перворазрядникам поставлю, а там поглядим…

Зашёл к футболистам. У "Динамо" только что закончилась тренировка. В двусторонке стояли Хомич и Саная. Яшин в глубоком запасе. Я по пути к остановке уговаривал его попробовать в Горьком, но тот уперся: "Я Михаилу Иосифовичу обещал. Не поеду, не уговаривай."

Ну, ладно. Яшин всю жизнь играл за "Динамо". Пусть так и будет. С лучшим вратарём мира – любой чемпионом станет. Будем растить свои кадры.

Собрал вещи. Колобок ушёл к соседям, чтобы не отнимать у нас драгоценные секунды. Похвалился перед уходом, что Анечка нам на тренировочные футболки нашила красные номера. Ему "пятёрку", мне "восьмёрку". Типа подарок на двадцать третье. Денег то у подруги – шишь с маслом… Как бы трэнэр втык не дал за такие подарки…

А её всё нет и нет. Спускаюсь вниз. Идя по скрипучей лестнице замечаю женщину из квартала Художников что-то шепчущую тёте Клаве. Женщина обернулась, и увидев меня быстро вышла. Комендантша попыталась встать, но качнувшись снова уселась на подушку.

– Анечка… Она там… В коммерческом… – сбивчиво говорила обычно бойкая Клавдия Петровна. Потом подняла глаза и я увидел в них всёпоглощающий ужас.

Я рванулся из общаги в магазин через дорогу напротив городка Художников. У входа стояла толпа народа и люди в форме. Милиционер в чёрной шинели преградил мне путь в магазин. Старшина Владимир Владимирович что-то шепнул стоящему рядом офицеру.

– Пропустить, – приказал знакомый мне майор.

Захожу. Щурюсь в полутьме, с хрустом наступая на осколки разбитой лампочки.

– Гражданка Попова, успокойтесь уже наконец и повторите показания для протокола без истерик, – говорит с нажимом лейтенант Старков. Стоящий рядом капитан посмотрел на меня, потом на Старкова, который в ответ просто кивнул старшему.

Ноги мои предательски дрогнули и я оседая по стене, сел на пол. Она лежала у окна. Как-будто устала и легла отдохнуть. Девушка-продавец видимо уже не первый раз начала рассказ:

– Я, Попова Мария Павловна, открыла магазин в восемь утра вместе с Вахой… С Вахтангом Нодия и сторожем Михалычем. После обеда зашла Аня. Она у нас мандарин всегда покупает или в долг берёт. Ей Ваха разрешил. Взяла она мандарин, тут заходят трое. Достали ножи, говорят кто пикнет прирежут. Один у двери встал. Второй деньги из кассы забрал и дал мне два вещмешка. Сказал, что складывать. Третий ходил к директору. Пришёл с деньгами и нож вытирает о светкин фартук что на крючке висел. А там кровь. У меня всё внутри и заледенело…

– Ближе к делу, – прерывает её Старков, – по существу…

– Тут вдруг стук в окно. Смотрю Нинка с малышом на руках пришла. А мальчик лопаткой в окно стучит. Не хочет в магазин. Хочет с горки кататься. Тот, что у двери посмотрел на того, что нож вытирал. Главный ему и показывает проведя большим пальцем по горлу. Тут девушка эта, Аня, как бросится к двери. Оттолкнула бандита, только он её за воротник поймал. Она открыла дверь и успела прокричать: "Товарищи, здесь банда. Вызывайте милицию."

Продавец остановилась переводя дух. Старков кивнул ей. Она продолжила:

– Тот у двери ударил её в спину. Потом ещё. Оттащил к окну. Тут Нинка на улице орать начала. А потом дворник в свисток. "Баста, уходим." – сказал главный. Они убежали через чёрный ход. А меня под прилавком толи не заметили, толи времени у них не было…

Старков, выслушав подсказку капитана, попросил:

– Опишите каждого из бандитов в отдельности. Пройдёмте в подсобку. Вам сесть нужно.

Зашли санитары. Положили Анечку на носилки. Когда стали поднимать. Рука выскользнула из под простыни. И ко мне подкатился желто-зелёный мандарин.

Это что? Она так со мной прощается?

Глава 17

23 февраля 1950 года.

Зашёл в квартиру – там не протолкнуться. Брат у гроба портрет из фотоателье держит. Ненаглядная моя лежит вся в газе. Отвернулся, чтобы вытереть слёзы.

Ну, какая же она Анна? Она Аня. Анечка.

Анина мама, Любовь Сергеевна, как меня увидела отозвала в сторонку:

– Дочка в прошлом году как в детский дом съездила, так и сшила платье из газа. Замуж хотела. Смеялась, говорила: "Красиво получилось, если вдруг в невестах помру, наденьте на меня, мамочка.".

Женщина смахнула слезу, и продолжила взволнованно:

– В деревне у нас раньше незамужних так и хоронили в свадебном платье. А, Анечка – она же комсомолка. А тут говорят начальство приедет. Ну, как скажет что? Я не за себя. Хорошие люди могут пострадать: Михаил Петрович, Борис Моисеевич, старший лейтенант Коля… Как? Изотов? Да. Он так и сказал: "Одевайте в свадебное. Я за всё отвечу."

– А в какой детский дом она ездила? – отвлекаю я маму от темы похоронной одежды, – Зачем?

– Они сиротам возили одежду, что собрали, игрушки и сладости. Там к ней привязались дети лет пяти-шести. Катя с Костей – старшим братом. Она играла с ними, сказку рассказывала. Девочка когда прощалась просила: "Мама, забери нас к себе", а мальчик просто плакал. Аня тогда жениху сказала про детей, чтобы забрать после свадьбы, а тот не захотел. Я вот бумаги выправлю. Заберу их. Меня и Ванечка и дочки поддержали…

Мстислав привёз магнитофон и кассету где Анечка поёт несколько песен. Сказал, что оставляет аппарат аниной семье. Проверили, всё работает. Аня в конце записи тогда спела новую песню… Аж в груди защемило.

Вынесли гроб на улицу. Поставили у подъезда. Изотов со Старковым проложили в толпе дорожку к подъехавшему лимузину растолкав плотно вставших людей. Василий Иосифович подошёл к матери. Поклонился. И громко сказал:

– Я за свою жизнь видел много людей. Анечка самая светлая, самая смелая. Это наверное потому, что она много чего видела в госпитале и на фронте. Да, на фронте. Вот она не успела получить медали "За оборону Москвы" и "За победу над Германией".

Генерал кладёт медали, протянутые Изотовым, на подушечку к одинокой медали "За трудовое отличие". Затем подходят двое военных: полковник и майор. Кланяются матери. Майор Дормидонот Никанорович рассказывает как её дочь спасла комбата (кивает на полковника). Что была представлена к медали "За отвагу", но не получила. На подушечку ложится ещё одна медаль.

Стоящий рядом со мной главврач Михаил Петрович спросил у своего заместителя:

– А где Палыч? Она же ему как дочь была.

– Закрылся в каптёрке и не вышел. Говорит: "Вам надо – вы и хороните. А для меня она – живая."

К гробу подошла пожилая женщина. Поклонилась, посмотрела на Аню и сказала:

– Мне сын с фронта только одно письмо прислал. Говорил в нём, что как война закончится – познакомит меня с одной чудесной девушкой… Мы с Аней познакомились в декабре сорок первого. Она принесла блокнот моего сына со стихами. Я так поняла, что последнее про неё было. Рассказала как Изя геройски погиб. Плакали с ней вместе… Спасибо Вам, Любовь Сергеевна…

Ещё целый час люди подходили и прощались. Рада Аджубей записывала что-то в блокнот периодически вытирая глаза.

Не обошлось без эксцесса. Пьяная женщина, похожая на снятую начальницу пищеблока, заявила у гроба, что Анька была шлюховатой блядью. Больше она ничего не успела сказать. Под гул толпы её уволокли со двора участковый со Старковым.

– Её из госпиталя выперли за очередную кражу продуктов, – пояснил мне Михаил Петрович.

Снова зазвучали слова сочувствия и оглушающего горя. Анина мама сидела и кивала ничего не говоря в ответ. Только посиневшие губы выдавали, что она сдерживается из последних сил. Мужчина старший по дому сказал, что поминки на улице будут. Многим есть что сказать про Аню. Просил не беспокоится, соседи помогут, всем двором столы соберут…

Снова подъехала кавалькада машин. Снова Изотов со Старковым и ещё двое в форме прокладывают тропинку в людском лесу. "Сын Сталина. Приёмный сын Сталина с женой. Любовь Орлова. Елена Кузьмина." – пронеслось по толпе. Подойдя к гробу поклонились маме и черноволосая испанка, сняв шапку, сказала:

– Мы не были подругами, но я бы хотела иметь такую подругу. Я хотела бы, чтобы на моих похоронах было столько друзей. Спи спокойно, моя русская подруга.

Подошли парни нести гроб до машины. Амайя спросила у Василия Сталина:

– А где оркестр?

– На кладбище приедут. И солдаты для салюта.

– Нет нельзя потихоньку нести. Нужно, чтобы все слышали.

– Можно её последнюю песню с магнитофона поставить. А колонку в окно выставить. – говорю Мстиславу и тот кидается в подъезд.

Гроб подняли и в открытое окно перекрывая людской шум и плачь понеслось "Прекрасное далёко" исполняемое всем знакомым голосом.[52]

За семьдесят лет той жизни я много раз был на похоронах. И заунывные звуки оркестра, и прощальный салют, и пирамидка с красной звездой на могиле – всё это я уже видел. Просто в этот раз у меня была такая тоска. Даже слёз не было. Я как контуженный после взрыва ходил, выслушивал, кивал.

Сели за столы во дворе. Любовь Сергеевна, как и я, молчавшая всю дорогу, встала, чтобы сказать про дочь:

– Ей лет восемь было, когда во дворе какой-то толстый мальчик стал её Нюркой называть, а другие подхватили. Ане было обидно – так козу в соседском от нашего сарае звали. Дочь приходила жаловаться отцу, а тот сказал ей "сама разбирайся". Она вызвала мальчика на кулачный бой. Весь двор ходил смотреть как здоровяк бил маленькую Аню. Она проиграла. Тут за неё вступился хулиган Мишка. (соседи закивали головами). Отмутузил жиртреста будь здоров. Нюркой мою дочь во дворе больше никто не называл. Такая вот она была.

Михаил Петрович, погладив бороду, встал:

– Это было на Новый Год. Новый Сорок Пятый. По традиции ею кстати придуманной в вестибюле госпиталя ставили ёлку. А утром первого января было поздравление у ёлки от Деда Мороза и Снегурочки. Все кто мог собирались посмотреть. Я, как всегда был Дедом Морозом, а вот Снегурочкой выбрали не Анечку, а другую девушку. Сказали, ты не одна здесь – другие тоже хотят. Она подговорила завхоза Палыча стрельнуть хлопушкой. Чтобы новая Снегурочка слова забыла. Так тот, обидевшись за Аню, купил на рынке армейский взрывпакет и под ёлку бросил. Я думал война началась. Половина больных на пол по военной привычке рухнуло. Ёлка с игрушками упала, санитарки визжат. Такой вот был весёлый Новый Год. Но, с тех пор она всегда была Снегурочкой…

Встаёт его зам – Борис Моисеевич, поправляет галстук и говорит:

– У нас в подсобном хозяйстве при госпитале курятник был. Медсёстры по графику кормили кур и петуха Петю. Тот клюнул Анечку когда она хотела его погладить. Она тогда чтобы с ним поквитаться налила ему в зерно разбавленного спирта. Позвала подружек, выздоравливающих, и они смеялись, глядя как Петя ходил покачиваясь за курами. Падал смешно расставив крылья. Так не одну и не потоптал. Анечка с Петей потом ещё несколько раз этот цирк выздоравливающим показывали. По-моему даже подружились…

Потом встал брат Ванечка, держа в руке стопку с компотом.

– Она ради меня на преступление пошла, – с жаром начал парень, – меня перед выпуском в школе поймали за игрой в расшибок. Ну, и написали в характеристике, что был пойман в школе при игре на деньги. Сестра через стекло скопировала характеристику без этого момента и печать поставила пятачком с засохшими чернилами. Мастер Иван Фёдорович, что характеристику читал, заметил и ругал. Мол за герб и посадить могут, но никому не сказал. Только печать смазал…

Несу из кефирной бидончик для утреннего лечения Колобка. Он, не в силах справиться с обрушившимся горем, просто пил весь день до бесчувствия. Из-за угла общаги выходит притаившийся шкет. Кивает мне головой, мол иди сюда и прячется за угол. Я вроде видел его в кодле Борзого. Подхожу. Парень лет пятнадцати, поглядев по сторонам, тараторит:

– Я вчера по Верхам с мальцами ходил. Взяли по мелочи у пары залётных. Шли что-нибудь у Вахи стянуть при разгрузке. К нему каждый день машина товар привозит. Ну, так вот. Замечаю кента одного. Знакомец Борзого давнишний. Они перед ходкой поцапались и разосрались вроде из-за бабы. Так этот кент на стрёме стоял. Я мальцов послал посмотреть что это у коммерческого все забегали, а сам из-за угла наблюдаю. Кент этот в полуторку залез что на улице стояла. Машина в подворотню между домами задом заехала. А когда через минуту выезжала, видел как мужики в шинелях на дно кузова ложились. Борзый сказал, что хоть это и не по понятиям, но тебе всё рассказать. Ментам не, а ты не сдашь. Да и бабу твою жалко. Пахан с Вахи хороший навар имел, а теперь… Кент этот из Марьиной Рощи. А налётчики – банда Чалого. Кент с ними с осени ходит. Беспредельщики. Они живут по своим законам. Не отстёгивают в общак. Мочат всех без разбору как привыкли на фронте. Борзый просил передать если помощь нужна будет – обращайся. У меня всё. Покеда.

И уже отойдя на пару шагов развернулся и сказал:

– У Борзого пока сидел его центровую завалили. Вроде как дружки этого кента. Так что Пахан с понятием…

Смотрю на мелькающие на потолке тени, рисуемые качающимся уличным светильником от дороги.

Я собирался идти к своей спортивной цели и жить по принципу "делай добро и бросай его в воду". Я знаю, что месть – разрушающее чувство. Что мстят слабые, а сильные должны прощать. Но, я не собираюсь подставлять другую щёку. Я просто должен отомстить за неё. Просто обязан. А иначе как я буду жить… Нужно успокоиться. Месть – это блюдо которое подают холодным. Как там Левит в библии сказал? "Убивший человека должен быть умерщвлен."

24 февраля 1950 года.

На утренней пробежке были самые стойкие любители футбола: Стёпа с Алёшей, Мстислав, Амосов, Любочка и Катя с оруженосцами. Когда настал момент расходиться после заминки, я сказал, сбив ногой голову у снеговика:

– Я сегодня в дружинники записываюсь. Буду гадов наказывать.

Стёпа тут же подколол:

– Будешь в общаге драки разнимать и пьяных в вытрезвители сдавать?

Ара заметил:

– А у нас в Армении нет вытрезвителей…, - и осёкся, увидев как Мстислав сжал кулаки.

Директорский сын, соображавший побыстрее присутствующих, шагнул ко мне положил руку на плечо и сказал:

– Я тоже пойду.

– И я, – вытерев глаза, пропищала Катя.

Решили записаться все.

Встретились в 10–00 перед отделением милиции. Очуховшийся Колобок тоже взял у Абрамяна рекомендацию о приёме в Бригадмил. Начальник отделения милиции отправил всех к заместителю капитану Карпухину. Артём Михайлович отвечал за работу с дружинниками. Прочитал нам лекцию, что милиция появилась на Руси в стародавние времена. Так называли народное ополчение. Сейчас милиции помогает Бригадмил. В ходе беседы выяснилось, что Катя с оруженосцами не подходят по возрасту. Их капитан записал только в секцию самбо, и то только после катиной просьбы с размазыванием слёз и соплей. Остальные после заполнения учётных карточек получили удостоверения.

Я первым заполнил учётку. Удостоверения и значки мы с Абрамяном и Попандопуло за прошлую банду получили. Дуэт пошёл в пивную, а я пока ждал Колобка в коридоре столкнулся с лейтенантом Старковым. Тот с фотоаппаратом на груди нёс пару размотанных сохнущих фотоплёнок. Поздоровались.

– Вот, фотограф заболел. Замещаю. Мотаюсь то в архив то в фотокабинет. Совсем плесенью покрылся. (скалится). А ты по какому делу?

Объясняю. Показываю корочки с учёткой и спрашиваю:

– А можно мне фотографию или копию изображения члена одной банды? (Старков вопросительно кивает). Банда Чалого. Молодой, лет двадцать пять. Одна ходка. Жил в Марьиной Роще.

Летёха внимательно посмотрел на меня что-то прикидывая в голове и ответил:

– Копий изображения никаких не делают…

Этот что ж Фридкин ещё не изобрёл ксерокс?

– А фото посмотрю сегодня в архиве. После обеда приходи… И это… Если найдёте, мне или старшине дяде Вове сообщи. Сами не лезьте… Понял меня?

– Понял.

В коридоре у окна стенгазета. Ответственный Вайнер. Поглядим, что тут накропал будущий мастер. Первая половина стенгазеты передовица газеты "Правда" от 10 мая 1945 года.

Хитёр бобёр. Стазу половину объёма сделал. Что тут у нас?

Читаю один из заключительных абзацев речи И.В.Сталина: "Три года назад Гитлер всенародно заявил, что в его задачи входит расчленение Советского Союза и отрыв от него Кавказа, Украины, Белоруссии, Прибалтики и других областей. Он прямо заявил: «Мы уничтожим Россию, чтобы она больше никогда не смогла подняться».

Э, да наши руководители перевыполнили в девяностые план еврофюрера.

Лежу на койке терзаю гитару. Пою негромко про Анечку:

Песни у людей разные,

А моя одна на века.

Звездочка моя ясная,

Как ты от меня далека.

Поздно мы с тобой поняли,

Что вдвоём вдвойне веселей

Даже проплывать по небу,

А не то, что жить на земле.

Колобок сидит за столом, типа читает. Не выдерживает и вытирая рукавом глаза, не оборачиваясь просит:

– Десятый раз уже про Звёздочку… Может выпьем?

Качаю головой, откладывая гитару:

– Нет. Завтра в Марьину Рощу идём. Нужно быть в форме.

– Трэнэр убьёт за прогулы. Нужно у ары бутылку чачи на заминание взять. Ты как в доле?

– В доле.

Позвонил в штаб Изотову. Он озвучил распоряжение генерала о предоставлении мне отпуска по семейным обстоятельствам на четыре дня. Сказал, что Любовь Сергеевна уже получила новую газовую плиту с нашего склада, а Ивану Афанасьеву выдано направление в военное училище на авиационного техника.

Что ж Василий Иосифович за такое вот – в долгу я у тебя. Афанасьевы для меня здесь самая родная родня.

Сходил с Колобком за фоткой в милицию. Для поездки в Марьину Рощу все собирались в заснеженном скверике за остановкой. Идём с Колобком со снежным скрипом. Молчим. Не пришли к единому мнению. Как искать? Где искать? Поворачиваем в сквер пропуская выбегающую мамашу с ребёнком. Оп-па. А тут махалово. Двое парней бьются с Мстиславом. А третий Любочку в сугроб повалил, чтобы мужикам не мешала, и как бы нечаянно сиськи мнёт. Типа стресс себе снимает.

Только мы сшибли этих двух, в конце сквера кодла Борзого нарисовалась. Кончаем махач, ждём. Лишь разъярённая Любочка пытается дать пинка своему валятелю.

Борзый отзывает меня в сторонку:

– Ты чё творишь фраерок?

Бросив в сугроб папиросу, продолжает:

– Тут мои парни с шалавой разбирались, что клиента обнесла, а в общак не отслюнявила. Ну дали ей по сопатке. И чё? Твой корешь не за тех вписывается. Вас на Роще сразу вычислят с такими манерами. Я тебе вот что скажу. Вы там на центральной улице устройте место встречи в больнице там или в райисполкоме. Там где можно спокойно ждать не мозоля глаза. А я вам пару малых каждый день давать буду. Походят по улицам, если найдут доведут клиента до хаты. Доложат. По червонцу каждому мальцу в день. И сотку – если найдут. Лады?

– Лады.

Выходим из сквера. Объясняю концепцию поиска. Показываю на двух оборвышей стоящих в стороне.

– Сегодня дежурю я с Катей. Про всё остальное – вечером на тренировке по самбо.

Садимся с Катей в трамвай. Мальцы цепляются сзади. Выдвигаемся в Марьину Рощу. Чтобы развлечь барышню начинаю рассказывать:

– Знаешь откуда у Марьиной Рощи такое название? Там же никаких лесов не осталось. В народе говорят, что назван этот район по имени разбойницы Марьи, жившей в местном лесу. Слава у Марьиной рощи в царские времена была жуткая: здесь обитало множество московских воров и бандитов, были дома отбросов общества в перемешку с домами рабочего люда. И по сей день, несмотря на чистки, слава у этого района нехорошая…

Выходим у Савеловского вокзала. Мы с Машей пройдёмся по Сущевскому валу до Рижского вокзала и обратно. Ребята за два часа пройдутся по южному району Марьиной рощи. Встречаемся у остановки на Савеловском. Показал мальцам фотографию. Разошлись.

Катя что-то там стрекочет про гимназию, про новую книгу, а я слушаю в пол-уха. А увидев Миусское кладбище и вовсе думаю о своём.

Я в девяносто четвёртом из Кувейта вернулся где их сборную тренировал. Прямо после отчёта в федерации поехали на похороны заслуженного хоккеиста Валентина Кузина. Много хороших слов о нём сказали и на кладбище и на поминках. Я помнил этого московского динамовца. Он на льду показывал космические для тех времён скорости. Говорят у него особая заточка коньков была. А может и врут. Только вот носился на льду этот Валя как ракета. Не зря его в сборную СССР взяли. А где он сейчас? Ему года 22–23. Припоминаю, что он из Новосибирска в Москву приехал. Нужно будет Короткову рассказать про Кузина и других кого я выписал для хоккея в свой блокнот.

Катя зло толкает меня в бок:

– Юра, ты меня совсем не слушаешь.

– Мы сюда на разведку, а не болтать пришли, – осекаю её я.

Обиделась. Она давно уже ко мне не ровно дышит. Но, никогда не давала это понять пока была… пока была…

Замечаю на другой стороне улицы здание почты с телефонной станцией. Переходим дорогу. Оставляю Катю у входа на станцию ещё раз показав фотографию. Делаю звонок в штаб ВВС. Мне повезло – Изотов на месте и даёт мне телефонный номер гостиницы в Челябинске где разместилась наша команда. Набираю прошу к телефону Виктора Шувалова. Через пару минут после дежурных фраз узнаю, что Коля Пучков в порядке. Прошу передать Короткову, чтобы узнал про Валентина Кузина из Новосибирска. Пусть к нам зовёт. Затем спрашиваю у Виктора может ли мне помочь найти одного человека его марьинская подруга. Кхекнув, друган отвечает:

– Ты, только смотри Юрок в штаны не навали. Записывай. Мария Климова…

– Это как в песне?

– А… В какой песне? Не морочь мне голову. Записывай адрес…

Уже темнеет. Идём от Савеловского вокзала в глубь Марьиной Рощи. Мальцы никого не нашли и получив червонцы поскакали цепляться за трамвай. Я отправлял Катю домой, но она не ушла. Лишь громко фыркнула. А сейчас, когда её раздела липкими взглядами кучка мутных парней разбойничьего вида, барышню заколбасило. Я покрепче прижал локтем её руку к себе.

Вот дом. Стучу, открывает бородатый одноглазый дядька. Просвечивает нас как рентгеном. Услышав, от кого пришли и кого надо, запускает в прихожую и просит подождать. Возвращается через минуту. Заходим в просторную светлицу. Останавливаемся у тёплого глухого бока печи.

В комнате трое – женщина и девушка за столом и мужчина стоящий чуть сбоку. Мы здороваемся, я передаю привет от Виктора и прошу Марию помочь найти человека с фотографии. Если можно то без свидетелей.

Женщина коситься на девушку, потом на мужчину. Девушка встаёт и говорит:

– Нечего дочери "Ваньки Хитрого" бояться в своём доме. (мне). Пойдём в горницу.

Поднимаемся по скрипучей лестнице наверх. Она встаёт у окна, я рядом. Ещё раз осматриваем друг друга. Ей лет двадцать пять. Пухлая, мордастая с злым, властным взглядом.

– Чего хотел?

Протягиваю фото.

– Знаешь его?

– Видела раз. У Верки-модистки на седьмом проезде за мостом. Неделю назад ей конфеты приносил.

Смотрит на меня зло:

– Всё? Если бы не Витя…, - она не договорила, – Всё. Уходите. Чужие вы здесь.

На первой тренировке по самбо "Асы Пикассо" после растяжек и бега с прыжками, учились падать, ходить и подворачиваться. Я в прошлой жизни уже походивший на борьбу с полгода, припоминал азы самбо и дзюдо. Старков показал мне базовые броски, болевые, и простенькие комбинации с болевыми приёмами.

После занятий бросил Старкову пару слов про Марьину Рощу. Сидящий рядом Вайнер сказал:

– Бывал я там. Маме родственницы завидовали: "У тебя двое сыновей и ни один не сидит в тюрьме." Чтобы понять преступников, побывать в их шкуре нужно пожить в таком районе. Это как лекарство против страха.

Отошёл с лейтенантом в сторонку. Тот мне:

– Банда очень опасная. Повторяю, очень опасная. Почти все войну в разведке прошли. Фронтовики. Орденоносцы. (тяжело вздыхает). В Германии у них крышу снесло. Грабежи, изнасилования, убийства. Сбежали прошлым летом. Человек шесть – ядро банды и пара-тройка на шухере постоять. Таких просто так не возьмёшь. У них круглосуточно дозор и пути отхода скрытные есть. Чалого дважды к Герою хотели представить, но сменили на ордена из-за уголовного прошлого. Так, что находим лёжку и наблюдаем. Девушек не брать. К дому не подходим. Мы с дядей Вовой всё осмотрим и сообщим куда надо. Понятно? Приедут автоматчики – пусть берут. Если смогут…

Отошли в переполненный зал и посмотрели на соревнования женской секции Льва Борисовича Турина. Девушки из секции неподдельно радовались победам. А наши Катя с Любочкой сидели открыв рот…[53]

Пока команда смотрит на показательные приёмчики девушек, отходим с Вайнером в сторону. Спрашиваю про Седьмой проезд. Он знает дом Верки-модистки. Объясняет, а затем рассказывает:

– Там в соседнем бараке девочка пьяного безногого отца, что мать лупил, на улицу зимой выкинула. Думала замёрзнет за ночь, а того бабы подобрали, что молиться шли в храм иконы "Нечаянная радость". Зло и добро перемешано в Марьиной Роще. Но, зла больше…

Зашёл к Борзому. Передал адрес Верки-модистки. Вор приглашал зайти на огонёк. Отказался. Это в фильмах и сериалах ворюги и шпана интересные разговоры разговаривают, песни неплохие поют, а здесь – тоска тоской. Бухание да маты-перематы.

Не… Нахрен-нахрен – к терапевту…

На входе Клавдия Петровна передала указание Изотова быть в штабе к 9-00.

Нечёсе. В субботу к 9-00. Да генерал похоже в стахановцы записался.

В окно барабанит снег с дождём. Не спится.

Баклан я тупорылый. Не сказал Анечке, что в Горький её с собой хочу взять. Она бы обрадовалась. Очень. Мы порой очень хотим изменить своё прошлое. Уберечь близких, не сделать ошибок. Только вот это не получается. Нужно жить и идти вперёд, не забывая о прошлом. За неполные два месяца здесь со мной много что произошло. В таком темпе долго не живут. Даже фраза такая есть – сгорел на работе. Нацеливаться нужно на главное. И сбавить обороты, а то у меня много чего запланировано на этот год: медали чемпионатов, поездка и переезд в Горький, совместный план с Масловым, томограф, кинофильмы, заочная учёба в институте, работа Нострадамусом у генерала (с этим делом нужно поосторожнее). И найти… Найти аниных убийц. Она, отчаянная, бы со мной их искала. Если бы была… Если бы… А может она не умерла совсем? И вот как я где-то ищет меня в другом времени. Смотрит на мой нарисованный портрет, поглаживая рукой моё изображение. И шепчет мне сквозь время: "Юрочка, я ищу тебя!!!"[54]

25 февраля 1950 года.

На пробежку не пошёл, обнаружив в общажном чулане замызганные плащ-палатки и стопки книг опальных коммунистов. Идея родилась тут же. Выкраиваю из брезента безрукавку. Нашиваю четыре кармана сзади, четыре спереди. Тётя Клава построчила на педальной машинке. Засовываю в карманы книги пятисантиметровой толщины. Сельский бронежилет готов. Показываю товарищам.

– Что вы косоротитесь. Нож и пистолетную пулю выдержит.

– Ну-ну, а после пули минут пять будешь в себя приходить, – рубит мои спасательные потуги Абрамян.

– Хрен с вами, а я всё равно надену.

Стёпа хмыкнул, и излил:

– "Бережёного бог бережёт" сказала монашка, надевая презерватив на огурец.

Захожу в штаб. Иду по странно многолюдным для субботы коридорам. Вместе со мной в приёмную входят ещё два летуна. Секретарь, потягивая чаёк, интересуется с чем к генералу пожаловали если не секрет. Первый представился:

– Гвардии старший лейтенант Владимир Стрелков, – и прохромав к столу, налил воды и жадно выпил:

– Восемьдесят второй гбап. Мне в Кадиевке сказали, что Василий Иосифович набирает опытных лётчиков. Я – опытный.

Расстёгивает шинель, показывая звезду Героя и ордена. На, что секретарь замечает:

– Тут и здоровым то отказывают…

После мрачной для Стрелкова паузы, представляется второй постарше на вид:

– Старший лётчик-инструктор, подполковник Николай Храмов. Освоил реактивный истребитель.

– Ну, вот здесь повеселее, – резюмирует секретарь, – со всего Союза к нам в новые учебные полки едут, а инструкторов не хватает. Выгорит у Вас, товарищ подполковник.

– А ты, лейтенант? – спрашивает меня хромой старлей.

За меня отвечает Изотов:

– Он у нас по хоккейной части… Слышали, что у нас сборную СССР сделают? Его идея. (мне). Кстати, Коротков с Гранаткиным подписали в Спорткомитете у Андрианова письмо-заявку на регистрацию сборной СССР в международной организации. В ЦэКа письмо одобрили и отправили в Швейцарию с авиапочтой. Уже чехов пригласили на первый матч. Представляете, товарищи, вот он будет играть против чемпионов мира…

Все уважительно посмотрели на меня. Тут влетает Сталин, кивает типа "здрасьте" и орёт из кабинета:

– Бумаги на подпись. Жаров, Изотов заходите.

Секретарь забрал подписанные бумаги. Генерал строго мне:

– Ты, что же думаешь? У ВВС касса бездонная? Пять новичков твоих и одного Коротков присмотрел. Изотов поможешь Короткову встретиться со всеми по списку. Свободен. А тебя Жаров огорчу. Не прошла твоя идея про ООН. Мне замминистра популярно объяснил, что САСШ и с нашим вето продавят там любое своё решение. Новые идеи есть? Какая артель? Сувениры, спортивная форма? (огорчённо) Да у меня и так деньги в песок утекают… Что? Большая прибыль? Ладно, на бумаге напиши – отдай Изотову. Ещё? Какой вопрос? Излагай.

– Первое. Приснилось мне, что я пилот американского истребителя. В небе вижу самолёты противника и стрелять начинаю пока они молчат. Ведь у меня прицел связан с радиодальномером. Если промазал, просто делаю вираж и ухожу пока противник не начал прицельно стрелять. Второе. Я корейский танкист. На позиции полка сбросили огненные бомбы…[55] Я внутри танка – мой танк в огне. Я двигаясь рывками сбрасываю с брони горящие мешки с землёй. Торможу у реки и всем экипажем облепляем горящие места мокрой глиной. Водой не потушишь. Наши танки далеко друг от друга и остальные не пострадали. Пехота в противогазах, сбрасывая горящие брезентовые накидки и перчатки, ныряет в жидкую глину у реки. На голом теле остаётся лишь ремни на которых носятся боеприпасы, нож и пистолет.

Я перевожу дух, глядя как Василий Иосифович заканчивает строчить в блокнот, и продолжаю:

– Наш начальник общежитий в академию учиться идёт, а он у нас, как мать Тереза – наша совесть, поддержка и опора… Замена нужна. Вот бы хромого старлея… Стрелкова… в начальники общежитий.

– Ты Жаров как эта… мать… Как? Тереза? Как мать Тереза обо всех печёшься. И откуда ты про церковных персонажей знаешь? Я не знаю, а ты знаешь. Что? Читаешь? Карму улучшаешь? И мне надо? Ну, ты наглец. У меня дел полно. Гуляй, Вася. То есть Юра. (улыбается) Всё. Свободен. Будет, что новое – лично докладывай… Ну и лейтенанты пошли…

Прибежали мальцы. Вызвали из общежития. Повезло. Кент к Верке днём заходил. Довели его до хаты. Завтра покажут. Отдал два червонца. Остальное завтра пообещал. Иду в отделение. Старков открывает фотокабинет. Заходим с дядей Вовой. Объясняю расположение дома. Летёха достаёт карту Марьиной Рощи.

– В архиве за бутылку чего только не найдёшь.

Дядя Вова посмотрев на карту изрёк:

– У них два пути: на Старомарьинку и на железку. Нужно два заслона между сараев ставить. Но, прежде чем всех на уши поднимать – нужно лично убедиться. А то как бы пшик не получился. И это, Саня, тебя по прошлому разу еле отмазали. Давай без жмуриков. А то погоны снимут…

– Владимирыч, я тебя услышал, – хищно скалиться Старков, как волк почуявший запах крови.

26 февраля 1950 года.

В конверт положил советы генералу по Корейской войне. Так на всякий пожарный случай. Если вернусь – пересмотрю и отредактирую. А не вернусь – и так сойдёт…

После пробежки барышни о чём-то шептались, бросая на меня пронзительные взгляды. Сказал им "нет". Так же как и Васечке. Они по-моему обиделись. Ну и хрен с ними. Пойду на дело с проверенными летунами.

Мальцы, получив сотку, выклянчили ещё по червонцу и поскакали в сторону шоссе. Абрамян с Попандопуло оседлали путь усвиставших малолетних шкетов. Я со Старковым отрезаю дорогу к железке. Дядя Вова пошел в местное отделение милиции вызывать группу и усиление. Минут через пять к дому банды подбежал паренёк и простучав в дверь что-то проорал кому-то внутрь. Быстрёхонько свалил в сторону поликлиники.

– Похоже, Юрка, они сейчас попрут. Что делать будем?

– Саня, ты здесь – главный. Но, я думаю, нельзя их упускать. Никак нельзя.

– Лады, – скалясь, говорит Старков, и достаёт нож, потом второй, который протягивает мне – Если на нас выйдут двое-трое – нападём со спины. Колем слегка, валим на снег и держим пока наши не подойдут. По-тихому, чтобы другую часть банды не спугнуть. Ты берёшь переднего… Если выйдет вся банда – я быстро стрельну по ногам до железки и даём дёру за сараи и дальше. Ибо, не фиг. У них автоматы могут быть…

Прошло несколько томительных минут – ничего не происходило. Я осторожно выглянул из-за сарая. Вдали заметил движуху – из грузовика прыгали автоматчики. Оглянулся, матерь божья, барышни наши выруливают и, заметив меня машут ручками. "Дуры, прячьтесь" – громко шиплю и машу рукой на поленницу дров до тех пор пока они за ней не прячутся. Старков утягивает меня за укрытие и тут раздаётся звук ломаемой двери. Старков прислушивается к скрипу снега, и шепчет: "Двое… Сразу за мной."

Звук шагов сначала приближался, затем стал удаляться. Они появились метрах в шести на утоптанной тропинке. Шли тяжелогружёные. Старков рванул с низкого старта. Я следом. В три прыжка пролетел расстояние и почти всадил нож в плечо. Мужик крутнулся, услыхав вопль своей чуйки, и бросив в меня тяжёлый сидор как-то ловко выбил у меня нож. Я врезал ему со всей дури по печени и в подбородок. Тот, перетекая в пространстве, снова ушёл. А тут и мне прилетело. Впрочем это не удар был, а захват. Он, зафиксировав левую руку на воротнике ватника, правой нанёс удар ножом. Точный удар. Бил прямо в сердце. Я двумя руками перехватил руку с застрявшем в книге ножом, и падая потянул бандита в снег. Тот пару раз попытался продавить массой нож сквозь препятствие, но я изо всех сил сдерживал напор. Вдруг вражина сделал обратное движение и выдрал застрявшее лезвие. Оскалился, дохнув перегаром и запахом гнилых зубов, но тут как-то странно дёрнулся вопросительно поглядев на меня. Хватка его ослабла, а из перегарного рта на меня хлынул поток блевотины…

Переведя дух, с заляпанными глазами кое-как скидываю с себя мужика. Вытираю рукавом перепачканное лицо. Бандюга в отключке. Рядом валяются наши отлетевшие ушанки. На чёрно-седой голове вражины рана из которой сочится кровь. Чалый. Смотрю на беззвучно рыдающую Катю. Она сидит в сугробе, открыв рот и смотрит на своего противника. Руки девушки вцепились в берёзовое полено. Любочка что-то говорит ей. Старков вяжет своего бандита. Алёша подбежал к Кате встал на колени спросил что-то и, услышав ответ Любы, погладил младшую по непокрытой голове. Прибегает дядя Вова, вяжет Чалому руки за спиной. Затем вопросительно кивает Старкову, показывая глазами на главаря. Летёха кивает на Катю. Старшина качает головой и говорит:

– Ну и подруги у тебя, Смирный…

Перед построением майор громко чехвостил старшину с летёхой на что стажёр Вайнер заметил:

– Сейчас выпустит пар и нормально. Так то оно понятно – зачем попёрлись на чужую территорию. А с другой стороны – такую банду закрыли. Жаль, мне на следующей неделе снова в институт. Я тут столько увидел, услышал… Кому рассказать не поверят.

– Поверят, – говорю, будущему Мастеру, – ты запиши всё, и в издательство…

– На построение, – прозвучала команда дежурного.

Приехавший замначальника МУРа товарищ Тыльнер, поблагодарил за службу, прочитал список на представление за ликвидацию банды. Там были и лейтенант Старков, и старшина Медведев (тоже известная фамилия), я, Абрамян с Попандопуло, Екатерина Кузнецова и Любовь Кляйнберг(о, как).

Одесит Стёпа, как знаток ответвления древнего языка, под хохот присутствующих переводил на русский:

– Холмова, Пригоркина, а может даже Сопкина?

– Не, она Возвышенская или Господствующая, – коверкал перевод Любиной фамилии на русский ещё один полиглот армянского происхождения.

Захожу в общежитие. Клавдия Петровна зачитывает бумажку:

– В понедельник к 18–00 Юрию Жарову надлежит быть на собрании в Спорткомитете СССР по вопросу формирования сборной СССР по хоккею с шайбой.

Когда я начал подниматься по лестнице, комендантша заметила:

– А у нас новый начальник. Светка и этому прозвище дала – Циркуль.

Достаю заныканную книгу. Бухарин Н.И. Теория исторического материализма. Пробита почти насквозь в серединке. Спасибо тебе, Николай Иванович. Отдираю обложку и первые-последние страницы. Книгу лишённую компромата отношу на подоконник в коридоре. Заваливаю кучей драных газет идущих на самокрутки. Увесистый истмат с дымом табака уйдёт в небо, а не на подтирку в сортире…

Лежу, читаю в "Комсомолке" полный драматизма рассказ южнокорейского товарища о восстании патриотов на острове Чеджу. Присланные демократическим правительством войска, зачищая остров от сторонников коммунизма, залили остров кровью восставших и мирных жителей. Автор просил товарищей с Севера отомстить за погибших. Ниже была фотография украденная у американского инструктора. На ней запечатлена группа повстанцев перед расстрелом.

Тут заходит Колобок. Я молчу. Повесив пальто сосед бросает:

– А ещё друг называется. Мне Абрамян всё рассказал. Гад ты, Юрка. На разведку сходим, на разведку. Там даже Любочка была. Подземный ход до сарая видел? Ара видел. А правда, что Катюша чуть главаря не убила? Геройская девчонка, а на вид не скажешь. Она хвалилась, что в радиокружок записалась…

И когда она всё успевает. Вот же, блин, радистка Кэт.

– А подруга твоя, – продолжает Васечка, и быстро поправляется, – то есть наша. На канатной фабрике наверное будет работать. Верёвки вьёт из всех. Попросила меня сходить с ней вечером на "Пармскую обитель". Ну, как ей откажешь… Она с тренером так поцапалась, что он её чуть из секции не выгнал. А ей только четырнадцать будет в этом году… Представляешь, заставила его вписать себя в уже утверждённый список на динамовские соревнования. Этож подлог. Её ж не утвердили. Соревнования в следующую субботу на "Динамо". Пойдёшь?

– Не. Не получится. Я Боброву звонил. Команда вчера с Урала прилетела. К нам на этой неделе чешская… то есть чехословацкая сборная приедет. Будем на "Динамо" играть. Так, что Ингу с подругами на другой стадион скорее всего задвинут.

– А кто против чехов? ЦДКА или Динамо?(и мечтательно) А может мы?

– У нас сборная первый матч сыграет. Сборная СССР.

Колобок застыл с открытым ртом, потрясённый моей новостью.

Перед сном решил почитать журнал "Наука и Жизнь" 02–03 от сорок пятого года. Там на глаза попалась статья академика Опарина "Происхождение жизни". Сразу вспомнилось как весело Анечка прыгала на его лекции, чтобы задать свой вопрос.

Колобок выключил свет бурча под нос:

– Завтра тренировка. За ночь дождь поле в кисель превратит.

Я закрыл глаза, и увидел другое поле. Ржаное…[56]

27 февраля 1950 года.

После утренней тренировки Абрамян попросил у Кати разрешения проводить до подъезда. Та согласилась. Больший и Меньший аж позеленели от поступка своей королевы. Провожать её до подъезда было их привилегией.

– Пропал хлопец. Зник, – констатировал Стёпа, глядя вслед удаляющейся паре.

Вот это радистка Кэт… Всё успевает.

Коротков перед началом хоккейной тренировки отвёл в сторонку и сказал:

– На прошлой неделе заседание комиссии по созданию хоккейной сборной было. Я, Гранаткин, генерал Апполонов и двое из ЦэКа партии. Цэковцы сразу запели, что рано, опозоримся, кто отвечать будет и всё такое. А Апполонов на удивление встал на нашу сторону. Сказал, что ответит лично. По составу тоже были вопросы. Цэковцы тряся твоим личным делом кричали: "играл в чемпионате Рейхскоммисариата… запрет играть на полгода". А генерал им сказал, что видел твою игру с ЦДКА… Так, что ты в сборной. Для медали нам нужно завтрашний матч у Свердловска выиграть. Ты встанешь. Приедут Чернышов с Тарасовым. Их тренерами сборной назначили… Ну, иди переодевайся. А, да. Василия Иосифовича повысили. На Большую Пироговку переезжает. Заместитель главнокомандующего ВВС. Всю команду пригласил в ресторан на послезавтра. Футболистов тоже. И друзей лётчиков. Все придут с жёнами и подругами… Ах, да… Извини… Хоть там и артисты будут, генерал попросил снова спеть своих. Я Майю позову, а ты с Колобковым приготовь что-нибудь новенькое. Там вроде Будённый придёт с Ворошиловым….

Майя. Майя Кристалинская…

– Павел Михайлович. Я песню новую услышал на стихи ленинградской поэтессы Риммы Казаковой. Текст и аккорды для гитары я напишу. Передадите Майе? Спасибо.

Перед и после тренировки игроки обсуждали тему сборной. Сошлись в том, что создание футбольной тоже не за горами. Иду в Центральный дом Советской Армии. С танцами опять пролёт – на собрание вечером. Захожу. А мне администратор говорит:

– А занятий сегодня и так не будет – все преподаватели на больничном. Приходите через неделю. И, да запишитесь у старшей по группе. Вон у окна стоит…

У окна спиной к нам стояла невысокая худенькая девушка в красивом пальто. На секунду у меня ёкнуло сердце… Не, не она. Так не бывает… Собрав мысли в кучку, подхожу:

– Юрий Жаров. Лейтенант ВВС.

Девушка оборачивается. Окинув меня строгим взглядом, говорит в ответ:

– Гвардии капитан Антонина Зубкова.

У меня в голове проносится вихрь…

Госпиталь. Чуб. Петрович… Надька вся в кровище под ногами валяется. Зубок плачет за штурвалом, но самолёт ведёт…

Само собой как-то произношу:

– Зубок?

– А откуда Вы меня знаете?

Глава 18

На Тегеранской конференции Черчилль, чтобы позлить Сталина, сказал:

– А мне сегодня приснилось, что меня назначили президентом Земли!

Рузвельт поддакнул:

– А мне приснилось, что меня назначили президентом Вселенной!

Сталин медленно закуривает трубку и спокойно отвечает:

– А мне приснилось, что я никого не утвердил.

Анекдот.

– Товарищи, помогите фотокорреспонденту "Комсомольской правды", – обращается к нам администратор, – ему нужно фото танцующей пары, а кроме вас никого нет.

Зубкова скривила рот, но промолчала.

– Хорошо, – говорю за двоих, – только быстро.

Тут появляется Аджубей с фотоаппаратом на груди. Зло таращится на меня и замечает:

– А ты у нас братец – многостаночник.

– Да я… да мне, – мямлю я, не зная что сказать.

– Снимите пальто и встаньте в центре зала как-будто собираетесь танцевать вальс, – Чётко командует зять Хрущёва, – Так, Жаров, опусти руку пониже, а то Звезду не видно. Ещё ниже… Ох, блин… Мадам, он же Вам не на задницу руку положил. Зачем Вы его ударили?

Потираю щеку и иду вслед за нервной Героиней на ходу застёгивая шинель.

– Послушайте, Тоня, – начинаю я.

– Антонина Леонтьевна. Для Вас – Антонина Леонтьевна… Я между прочим, замужем. И мне это фото в газете совсем ни к чему. У меня и так проблем хватает… И это… Извините, что ударила. Просто не знала как прервать съёмку.

– Он и щёлкнуть то успел лишь разок. И то Вы тогда отвернулись.

Я открыл дверь пропуская женщину на улицу. Та вышла и сказала:

– Надеюсь больше не увидимся.

– Мне тоже было приятно познакомиться.

Сижу на собрании. Огласили список игроков. Вратари: Мкртычан (ЦДКА), Лиив (Динамо М), Жаров (ВВС). Защитники: Никаноров-Сологубов (оба-ЦДКА), Толмачёв (Динамо М) – Соколов (Спартак), Виноградов-Жибуртович (оба-ВВС). Нападающие: Тарасов-Елизаров-Меньшиков (все-ЦДКА), Уваров (Динамо М) – Гурышев (Крылья Советов) – Петелин (Динамо М), Бобров-Шувалов-Бабич (все-ВВС). Запасные: Уколов(ЦДКА) и Бекяшев(ВВС). В пятницу и субботу – тренировки в 12–00. Перед первой тренировкой получим форму с номерами. Я выбрал номер – "двадцать". В воскресенье – игра в 14–00.

Коротков рассказал, что директор стадиона "Динамо" попросил военных поставить палатку с печкой перед билетными кассами. Завтра утром начнётся продажа билетов. Народ в очереди всю ночь стоять будет. Такой вот ажиотаж… Заметил мне, что играть в футбол за другое ведомство будет проблематично. Посоветовал съездить к Гранаткину.

Валентин Александрович принял меня, выслушал и вздохнув сказал:

– Ты уже второй такой. Хоккеист московского "Динамо" Василий Комаров весной хочет в футбол за кишинёвский "Буревестник" играть. В Федерации футбола будем решать. Как сезон за футбольный ВВС доиграешь – напишешь заявление. Будем решать.

После моей новости о банкете в ресторане у нас в комнате собрался консилиум. Амосов поведёт на вечер Любочку, а Абрамян с пеной у рта отказывался отпускать Катю с Васечкой:

– Знаю я его. Нажрётся до одурения и начнёт её тискать. Что? Скажешь не было такого? В морду бы тебе дать, сексуальный маньяк…

Амосов эту тему не развивал, хотя Любочка после тренировок пострадала от этого маньяка не меньше. Если не больше.

– Да я просто шутил так. Им самим нравилось, – робко оправдывался местный Дон Жуан.

– Всё равно не пущу. Нет тебе веры. Юрка вот меру знает. С ним бы отпустил, – говорит Алёша и все стразу примолкают.

– Ну, ладно, возьму Катю, – грустно улыбаясь говорю я, – они же подруги…

Я не договариваю и выхожу в коридор. Со скрипом по лестнице поднимается Стёпа. Достаёт из кармана засургученную бутылку и трясёт:

– А мне направление подписали…

За рюмкой чая выясняется, что Попандопуло написал рапорт с просьбой о переводе на Дальний Восток. Его назначали лётчиком-инструктором во Владивостокский учебно-транспортный авиаотряд.

– Там Ту-12 и новые Ан-2, ну с которого ты с Катей прыгал… Будем учить китайских и корейских товарищей. Летать будем в Китай и Корею. Подъёмных пять тысяч сразу и неделя отпуска домой. Через неделю поеду. А потом как там Серова поёт…

И все хором грянули песню.[57]

Потом Абрамян учил Васечку танцевать вальс. На вопрос с кем собрался танцевать известный щупатель покраснев ответил:

– Есть тут одна. Маленькая ещё…

Вспомнил как я танцевал твист и рио-риту. И мне приснилось как будто моя озорница устроила танцы в средневековом замке. Ведь перед нею никто не может устоять…[58]

28 февраля 1950 года.

Утром после тренировки Колобок огласил барышням расклад пар на вечерний банкет. Любочка грустно улыбнулась:

– Последний раз с вами гулять буду. В воскресенье жених свататься придёт. Хороший мужчина. Любит меня дуру. Спрашивал, какой мне подарок в этот памятный день подарить? Я попросила билеты на матч хоккейной сборной. На всю нашу команду. Обещал достать…

Катя поцеловала в щёку за хорошую новость засмущавшегося капитана, пожала мне руку маленькой ладошкой и встала рядом с Абрамяном, который тут же положил ей руку на плечо. Ара бросил на Васечку взгляд типа "Я всё видел", а юная радистка сказала:

– Моей маме кто-то про прыжки рассказал. Я думала она меня ругать будет, а она обняла меня и сказала: "Дочка – я горжусь тобой!"

Степа тут же вставил:

– Это она ещё про банду не знает. А то бы излупила и дочку и ухажёра.

– А меня то за что, – возмущается Алёша.

– А до кучи. Чтоб уважал…

В катиной семье проблемы решала мама – Наталья Семёновна. Она была начальником отдела в каком-то министерстве. А папа – Николай Петрович был сотрудником в Комитете по делам культуры РСФСР. Невысокий спокойный отец обожал дочь. А мама имела на катино будущее большие планы. Говорили, что ордер Николая Петровича на квартиру в квартале Художников – целиком заслуга его жены.

На "Динамо" аншлаг. Болельщики радостно кричат и машут руками увидев наш автобус. Людское море потихонечку движется к входным воротам на стадион, а мы с помощью конной милиции добираемся до служебного входа. Василий Иосифович зашёл перед игрой в раздевалку с женой и Кожедубом.

– Ну, ребята не подведите.

– Не подведём, товарищ генерал, – отвечает Виноградов, и приставив ладонь к уху спрашивает команду – Что мы с соперниками сделаем?

– Угондошим! – отвечает команда хором.

Под смех и шутки выходим на лёд.

Первую плюху свердловчане получают на второй минуте. Шувалов бортанул их зазевавшегося с пасом защитника. Оторвался. Поводил по льду перед вторым защитником клюшкой как волшебной палочкой. пробросил сопернику шайбу между ног. Подхватил свою передачу перед вратарём, качнувшись влево, поехал вправо и положил шайбу в угол. А-А-А!!! – отреагировал стадион на трюк хоккейного волшебника. 1:0.

Пошла вода горячая.

Второй гол тоже был неплох. Котов прорывался по правому краю и в борьбе с двумя защитниками упал, успев дать передачу к воротам. Новожилов рванул, но получив толчок в спину начал валиться на лёд выставив вперёд клюшку. В полёте дотянулся до шайбы и ловко подцепив направил её над плечом вратаря. 2:0. Затем был очередной бобровский фокус. Получив пас от Бабича на синей линии, Сева тут же был атакован двумя защитниками. Его толкали, били по клюшке и по руке, но он как танк пёр вперед, успевая подправлять скачущую по льду шайбу. Перед воротами шайба сошла с крюка и отскочила Боброву за спину. Тот притормозил, и разворачиваясь, направил клюшку между своих коньков на встречу с ещё невидимой шайбой. Когда скачущий диск после такого акробатического па встретился с клюшкой – вратарю оставалось лишь одно. Достать шайбу из сетки. 3:0.

Тут и на меня вышли двое. Замахнувшись для броска, нападающий сделал точный пас влево под бросок одноклубнику. Тот точно бросил в левый угол. Я ногами сделал почти шпагат, а руками взмахнул как чайка, отбив блином летящую шайбу. Болельщики оценили мою чайку в шпагате и скандировали "Мо-ло-дец!".

Всё перерыв. Передохнём маленько.

Все наши шайбы во втором периоде были обычными трудовыми. Сначала Новожилов продрался по борту за ворота и отдал пас из под соперника назад на ближнюю штангу. Викторов в касание бросил точно. 4:0. Затем Бекяшев, отсидевшись по-бобровски в засаде у красной линии, получил пас и, оторвавшись от защитника обвёл вратаря. 5:0. Бабич с Бобровым выходят два на два. Защитник грамотно тормозит Бабича и Бобров с оппонентом объезжая вратаря уезжают за ворота. Тут Бабич даёт пас на неприкрытый угол ворот. Бобров, крутнувшись, ушёл от опеки, и из-за ворот подправил клюшкой шайбу в угол. 6:0.

Свердловчане разок вновь проверили меня на прочность. Выход два в одного. Наш Жибуртович ложится под шайбу, но соперник его перебрасывает целя в ближний угол. Резко привстав, парирую шайбу плечом. Диск отскакивает прямо перед воротами. Противник успевает на добивание первым и посылает шайбу в пустой угол. Но. за мгновенье до этого я отталкиваюсь ото льда и по-яшински лечу к другой штанге смахнув ловушкой паутину с угла ворот. Просто повезло. Шайба ударившись о ловушку прошла выше ворот…

В третьем периоде соперники расклеились посадив неудачно сыгравшее своё третье звено. Наши расслабились и показывали номера. Циркач Шувалов убежал один на один, объехал выкатившегося вратаря. Остановился в паре метров от ворот. Встал к воротам задом и забил себе между ног. Стадион ревел весь период не переставая. Не желая отставать от Шувалова голы завезли в ворота соперников Бобров, Бекяшев и Новожилов. 10:0.

Раздаю автографы после матча. Директор стадиона предупреждённый Коротковым приказал у служебного выхода поставить два стола и два стула. Я вышел первым и сел за стол. Милиционеры крикнув: "в очередь по одному", начали потихоньку пропускать людей к столу. Вышедший Сёва, увидев всё это покачал головой и сел за другой стол забрав половину карточек. Я спрашиваю: "На чьё имя подписывать?". И пишу типа "На память о хоккее. Марине от Юрия Жарова." Тут паренёк смутно знакомый улыбается и говорит: ""Напишите Юрию от Юрия Жарова". Мы с Вами тёзки.".

Охренеть – не встать.

Пишу: "Юрию Гагарину от Юрия Жарова с наилучшими пожеланиями."

– Ты где сейчас, Юрий? – спрашиваю у молодого пока неизвестного паренька.

– В Люберцах. В ремесленном учусь. – снова показывает всемирно известную улыбку.

– Сёва, подпиши, пожалуйста вне очереди, – и протягиваю гагаринскую карточку Боброву.

У следующей смешливой девчонки беру помаду и рисую вокруг своей подписи красное сердечко. Девушка визжит и показывает карточку своим подругам стоящим за оцеплением...

Васечка, ещё раз прогнав со мной новую песню, быстро оделся, и поскакал за новой подругой. Я в новом костюме подхожу к катиной квартире. Звоню, открывает.

Но вот почему такое происходит во все времена.

Кэт, сверкнув натяжением атласной попки под ночнушкой, умчалась с криком: "Я скоро. Подожди в зале."Сижу жду. Заходят Наталья Семёновна с Николаем Петровичем. Представляюсь. Катина мама покачав головой говорит мужу:

– Ты боялся, что у дочери кавалеров нет. Вот, смотри. Табунами друг за другом ходят. – И зыркнув на меня строгим взглядом, – Я нашу звёздочку за кого попало не отдам. Чтобы в десять вечера была дома.

Я киваю, не успев ответить потому что появляется она.

А радистка то наша настоящая красавица.

Заходим в ресторан. Администратор направляет нас в "спортивную" часть рассадки гостей. Футболисты, хоккеисты и другие спортсмены стоят группами, и живо беседуют периодически взрываясь хохотом. Напротив кучкуются лётчики, а в центре зала столики для почётных гостей. Из-за одного из них встают супруги Аджубей и движутся в мою сторону. Здороваемся. Спешу сказать, что Катя просто моя подруга без всяких амурных дел. Алексей недоверчиво глядит на стоящую рядом красавицу и качает головой, как бы говоря: "Ну, ты Жаров и кобелина…". Рада сообщает новость:

– В субботней "Комсомолке" будет статья про Аню. Папа прочитал про её жизнь и смерть. Сказал, что за такой подвиг в войну орден могли дать. Я так и назвала статью: "В жизни всегда есть место подвигу."

И неприязненно смотрит на Катю. Я, чтобы защитить гимназистку, говорю:

– А бандитов, что убили Анечку – поймали. Мы с Катей были на задержании. Она главаря своими руками чуть не убила. Её к правительственной награде представили.

Аджубеи после этих слов как-то по-другому посмотрели на хрупкую девушку. Тут зашел Амосов с нашей футбольной Принцессой. Зал притих. Мужская часть гостей захлёбывалась от повышенного слюноотделения. Любочка превзошла себя.

Администратор даёт команду оркестру. Музыканты играют "Авиамарш". Заходят Василий Сталин и три маршала Советского Союза: Будённый, Ворошилов и Булганин. Следом за столы садятся их жёны и другие приглашённые. После поздравлений началась самодеятельная часть концерта. Две оперные дивы из приглашённых исполнили что-то высокое, парни в офицерской форме под гармошку спели "Первым делом, первым делом самолёты". Потом вышли мы с Васечкой. Я обратился к генералу и маршалам:

– Эта песня про героев Гражданской войны. Она посвящается нашей погибшей подруге. Анечке Афанасьевой.[59]

Примечания

1

Смотреть здесь  https://youtu.be/Bt8SAmSZhfI

2

https://youtu.be/NjE-EFyDFfM?t=1

3

https://youtu.be/PJ7wQtJBGEI

4

https://youtu.be/lW9NIYRouaY

5

Смотреть здесь  https://youtu.be/kGibNJ1mfTA?t=5.

6

Смотреть здесь Знаменитый танец Джон Траволты и Умы Турман! https://youtu.be/qf09gvmFm7g?t=5

7

Смотреть Марина Черкасова / Сергей Шахрай. «Смуглянка» (1980)  https://vk.com/video-52961241_456239800

8

Смотреть здесь: клип Юта, видеонарезка archieklen "Кстати" https://youtu.be/s7buqqvq32I?t=1

9

xvid https://youtu.be/H8u94WqJSHA?t=4

10

https://youtu.be/7L-i3G2KP-k?t=1

11

https://youtu.be/rPRa4CZp00k

12

https://youtu.be/7oWslCtfyBo?t=1

13

https://youtu.be/eCSqol8xYz0?t=2

14

https://ok.ru/video/782519307002?fromTime=8

15

https://youtu.be/rBpN3f6XpoI?t=1

16

https://youtu.be/dV6arQ6xPtc?t=2

17

https://youtu.be/gi5GwxdgIjY?t=10

18

https://youtu.be/4Y2ZGeGzHRk?t=1

19

https://youtu.be/gXzWHxAhmiA?t=1

20

https://youtu.be/f_NOPpfJ0F4?t=1

21

https://youtu.be/2Jr5mV_RBY8?t=4

22

https://youtu.be/-Swby6ydkMg?t=24

23

https://youtu.be/H5YzxslOTV8?t=51

24

https://ok.ru/video/2348549492?fromTime=7

25

https://youtu.be/au9z9OjX_4g?t=2

26

https://youtu.be/zk9rx5T5PV8?t=1

27

https://ok.ru/video/26870090463?fromTime=105

28

https://youtu.be/PT9Vai4pYAM

29

https://youtu.be/RlcDX7d-K4M?t=2

30

https://youtu.be/1ukpLl1ImTo?t=255

31

https://youtu.be/cg7k0wYHPUY

32

https://youtu.be/S-gC9uThDVM?t=1

33

https://youtu.be/QHXT81ErzHo

34

https://youtu.be/pkwBsdNx7J0?t=4

35

https://youtu.be/FTWjK3aED2k?t=29

36

https://youtu.be/T3nYxc4JE-s?t=107

37

https://youtu.be/oe-OH8DdNxU?t=34

38

https://youtu.be/93rctEBqUhA?t=2

39

https://youtu.be/KoHdKA4tc_E

40

https://youtu.be/OnSpNRRiOjo?t=1

41

https://youtu.be/UzalqwxAia4?t=2

42

https://youtu.be/y3gN0hEkQIE?t=214

43

https://youtu.be/lhaD-CedLzA?t=1

44

https://youtu.be/XEyapc8hEqk?t=4

45

https://youtu.be/3nrhwrDoI88?t=25

46

https://youtu.be/TVHEGjHxJbk?t=142

47

https://youtu.be/QrqlcEgt5tE

48

https://youtu.be/O_Qsjm2d5Xg?t=2

49

https://youtu.be/69CuMxawPqo?t=2

50

https://youtu.be/-o7j8myGCPU

51

https://youtu.be/NxaKowmVOhw?t=1

52

https://youtu.be/FXVQ2C5VHF4?t=2

53

https://vk.com/video209504235_456239274?t=7m49s

54

https://youtu.be/fpypMu-CjMw?t=2

55

https://youtu.be/dNfNJ8diuuk

56

https://youtu.be/psIfJFYZhDI?t=1

57

https://youtu.be/t7diMLnSQa0?t=1

58

https://youtu.be/1vVAvH4bTpA?t=2

59

https://youtu.be/sayW3L9FcHY?t=2

Content

Александр Алексеев
Пилюля

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Примечания