Поклонись роднику

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Из райцентра Никаноров вернулся в конце дня. Только переступил порог конторы, бухгалтер доложила новость:

— Почитай-ка, Николай Александрович, что пишет в районке Тамарка Логинова.

Никаноров быстро пробежал глазами по третьей полосе — вот она, подпись: «Т. Логинова, доярка совхоза «Белореченский». Заголовок: «Итоги не радуют». Черт ее дернул с этой статейкой! Мало еще неприятностей! То хоть ругают корреспонденты, а тут — своя. Разложил газету на столе, стал читать:

«…К сожалению, животноводы нашего совхоза «Белореченский» не смогли добиться хороших результатов, надои заметно снизились. В трудных условиях проходит зимовка, а наша ферма подготовлена к ней была кое-как. Несколько раз отключалась подача воды и электричества. Рацион кормления животных сейчас скудный, потому что к весне корма на исходе. Все это беспокоит животноводов, а руководство совхоза не проявляет внимания к нашей работе…»

Тяжело придавив мясистыми кулаками газету, точно все зло заключалось в ней, Никаноров некоторое время сидел в неподвижной позе, с озабоченным лицом. Вроде бы не привыкать к всевозможной критике, а вот заело. И что эта выскочка сунулась в газету? Ладно бы языком болтала. Ну, народ!

Никаноров подписал документы и уже собирался уходить, как вдруг услышал в прихожей голос Тамары Логиновой, разговаривавшей с уборщицей. Сам распахнул дверь, позвал:

— Логинова, зайди.

Вошла смело, встала около стола, скрестив на груди руки, смотрит своими черными глазами вроде бы даже дерзко, не моргнет: что ей бояться-то, если совхоз испытывает нужду в доярках? Ничего с ней не поделаешь.

— Та-ак, Логинова, значит, решила высказаться, статейку нацарапала. — Никаноров пристукнул тыльной стороной ладони по газете, выразительно глянул на доярку.

— Не нацарапала, а написала.

— Получается, ты беспокоишься за животноводство, а директор такой-сякой…

— Как не беспокоиться-то! Вот навозный транспортер неделю не работает!

— Да я десять раз звонил в «Сельхозтехнику»! — Никаноров сердито потыкал толстым, будто надутым, пальцем в телефон.

— Что я, неправду написала, что ли?

— Накатать легко — ты сядь на мое место да покрутись. Умница нашлась.

— Просто надоело смотреть на беспорядки, и нечего мне выговаривать: я свое дело делаю не хуже других.

— Ну, знаешь, молода еще учить-то, — оборвал ее директор.

В полупальто нараспашку, кряжистый, краснолицый, он похаживал, бросая негодующие взгляды на доярку. Его возмущало, как эта худенькая большеглазая бабенка может безбоязненно дерзить ему. Перестал давить яловыми сапогами поскрипывающие половицы.

— Все, Логинова, ступай… и поменьше высовывайся.

— Еще не так напишу! — И хлопнула дверями.

От негодования Никаноров даже подался за ней в безотчетном порыве, но сдержал себя, хотя круто выругался, поскольку был один в кабинете. Самое досадное заключалось в том, что нельзя было и пригрозить. Избаловался народ, каждый знает себе цену, качает права.

Уж как повело на неприятности, так одно к одному. Дернул черт пойти в магазин, а там как раз митинговал и бранил Никанорова вздорный мужик Федор Иванов, явившийся из Осокина. Дело в том, что вся семья Ивановых работала на осокинской ферме, и все были отмечены премией по итогам года, кроме самого хозяина, поскольку был грех: два дня не появлялся он на ферме. Вот и запала обида на директора.

— Опять гуляешь? — не здороваясь, сказал Никаноров.

— Гуляю! А ты думаешь, только тебе можно пить? — придрался Федор.

— Кончай базарить и ступай домой.

— Може, я заночую в Белоречье? Пусть работают те, кто премии получает. Ты еще плохо знаешь Иванова! — распалялся, колотя себе в грудь, Федор.

— Да отвяжись! — Никаноров отстранил его тяжелой рукой и прошел мимо.

Черт знает какая муха укусила Иванова! Метнулся за директором, шибанул его по уху. Внешне посмотреть, против Никанорова Федор слабоват, но мужик жилистый, кулак у него жесткий. Неожиданным наскоком он попросту ошеломил Никанорова, хорошо еще, их вовремя разняли.

Наутро Федор Иванов смекнул, что натворил неладное. Как говорят, пьяного грехи, а трезвого ответ. Жена посылала просить прощения у Никанорова — не смог переломить себя, решив, будь что будет. Конечно, Никаноров не мог оставить это дело без последствий, заявил в милицию. Пятнадцать суток продержали Федора в Покровском отделении.

Вечером уже потемну, добрался он до своего Осокина в самом мрачном настроении. Не обрадовали ни свет в окнах избы, ни сама встреча с домочадцами. Молча разделся в кути, молча пощелкал соском умывальника и тяжело опустился на привычное место в переднем углу; сразу сели ужинать, пришли из своей половины и молодые. Все выжидательно наблюдали за ним, как будто он сильно изменился за эти дни. Правда, рыжие волосы свалялись грязными сосульками, золотисто искрилась щетина, худощавое лицо казалось жестким, злым.

— Чего уставились, как на арестанта? — буркнул он, тыкая вилкой в картошку.

— Да ты и есть арестант! — сорвалась жена. — И себя и нас опозорил. Думаешь, отсидел пятнадцать суток, дак ничего особенного? А вот попробуй помаши теперь кулаками, дадут срок по-настоящему.

— Перестань! — огрызнулся Федор.

— Мало тебе! Ну, не дурак ли, кинулся на директора?! — не унималась Марья. — Да он житья тебе не даст. Натворил делов, что всем нам стыдно в глаза людям смотреть.

Конопатая, широколицая, грудастая Марья выглядела монументально по сравнению с Федором, но поблажки он ей не давал, так что в другом случае она не стала бы перечить мужу.

Федор не считал нужным оправдываться. Ел он как бы машинально, а сам, сведя ячменного цвета брови, упорно нацелил взгляд куда-то на середину стола. После некоторой паузы заявил:

— Я все обдумал: уедем мы отсюда.

— Чего-о? Не мели языком-то! — удивилась Марья.

— А я говорю, уедем — и шабаш! — пристукнул кулаком Федор. — Пусть тогда повертится Никаноров. Не только ферму придется закрывать, и сама деревня пропадет: без Ивановых ни туды и ни сюды.

Сноха, державшая на руках сынишку, вопросительно глянула на мужа, дескать, ответь.

— И куда ты наладился, пап? — весело спросил Николай.

— Ты не улыбайся — дело серьезное. Напишу брату, чтобы переговорил со своим директором, нельзя ли приехать. Слыхал, как нахваливал он совхоз: живут богато, город рядом. Нашу семью любое хозяйство примет.

— И не выдумывай! Невелик министр твой брат. Везде хорошо, где нас нет. Горячка-то пройдет — образумишься, — рассудила Марья.

— Сама когда-то говорила, мол, все поуезжали в город, одни мы застряли в Осокине.

— Дак, милый мой, помоложе была, теперь уж внуки пошли, так что привязали Арину хвостом за рябину.

— Вы как хотите, а мы останемся, — встряла сноха и, потютюшкав сынишку, добавила: — У нас вот этот человечек еще мал.

— Я бы поехала, — поддержала Федора дочка. — Чего у нас в Осокине? Скука, особенно зимой.

Ее можно понять: только окончила школу, первый год работает на ферме. Парней в деревне нет, ровесница одна, дочка бригадира Шалаева, с которой вместе пошли в доярки.

Толька, младший сын Ивановых, слушал этот разговор встревоженно: намерение отца испугало его. Разве мог он уехать, оставив в Белоречье Шуру Козлову? Из армии писал ей, а теперь частенько по вечерам гоняет в село на мотоцикле. Можно бы и пешочком пробежаться, да молодежь нынче больше на технику надеется. Зимник хорошо укатан, вот и догадался Толька ездить на ИЖе, сняв коляску и оставив третье колесо для устойчивости. Сегодня тоже собрался на свидание, сидит за столом уже одетый в коричневый свитер с желтыми полосками. Вид у него спортивный, волосы причесаны с пробором на боку.

— Ну, а ты, жених, чего помалкиваешь? — шутливо подтолкнул Николай брата.

Толька смутился, но ответил определенно:

— Никуда я не поеду.

— А тебе еще рано против батьки перья подымать, — зыркнул на сына Федор. — Любовь, понимаешь ли! Да таких, как твоя Шурка, там полно!

— Таких нет.

— Х-хе! — желчно встряхнулся Федор. — Свет клином сошелся! В конце концов, устроимся на новом месте — и привезешь ее: так-то еще больше досадим Никанорову. Нет, не могу жить с ним в одном совхозе!

— Ладно, уймись! Нечего горячку пороть, чай, не горит, — урезонивала его Марья.

Толька поднялся из-за стола, надел меховую куртку и распустил уши у шапки.

— Опять на мотоцикле? — спросил Федор.

— Конечно.

— Ничего не держит мальчика, ни стужа, ни мороз… — вспомнила веселую частушку мать. — Середина марта, а тепла-то нет.

— Кто зимой гоняет на мотоцикле? Доездишься, свернешь башку, — недовольно бурчал Федор.

Хлопнула дверь. Через несколько минут Толька выкатил из пристройки мотоцикл и, как заправский кроссовый гонщик, газанул по дороге к Белоречью.

Привалившись к окну, Федор курил и смотрел, как красный огонек заднего мотоциклетного фонаря удаляется в темноту. Не давала покоя мысль крепко досадить Никанорову. Осокино держится на Ивановых. Женщины, все трое, работают доярками, Федор — скотником, сыновья — оба трактористы, тоже обслуживают ферму, подвозят корма, отвозят молоко. Одним словом, самая опорная семья в бригаде. «Что будут делать без нас? — не без злорадства задавался вопросом Федор. — Пусть повертятся…»

К счастью, осуществить свои угрозы он не успел, так как ситуация вскоре изменилась.

2

Когда председатель колхоза «Красная заря» Алексей Васильевич Логинов вошел в кабинет первого секретаря райкома, у него находился председатель совета РАПО Доброхотов. Он сидел перед раскрытой папкой, озабоченно морщил лоб, побарабанивая пальцами по бумагам.

— Вот он лучше нас знает, как обстоят дела в «Белореченском», — Доброхотов показал на Логинова и пояснил ему: — Надо что-то решать в отношении Никанорова, иначе доведет хозяйство до ручки, тем более что сейчас всюду говорим об укреплении трудовой дисциплины. Только что комитет народного контроля проверил, как обеспечивается сохранность техники в совхозе. Пожалуйста, читаю прямо по бумаге: «…оказалось разукомплектовано десять машин и механизмов балансовой стоимостью восемнадцать и три десятых тысячи рублей. Из имеющихся двадцати восьми тракторов в исправном состоянии находятся лишь пятнадцать. Машины работают без технических уходов от ремонта до ремонта, то есть на износ…» В общем, бесхозяйственность, и, я считаю, Никанорову положение не исправить, нет у него никакого авторитета.

— Какой авторитет?! — добавил Логинов. — Где видано, чтобы кто-то из мужиков подрался с директором?

— Ниже всякой критики! — возмутился Доброхотов. — А все потому, что пьет с кем попадя.

— М-да… — Первый секретарь райкома Балашов привычным движением погладил свой оселедец, и без того прилизанный. — Вопрос в том, кого поставить? Туго у нас с хорошими кадрами руководителей. Как ты смотришь, Алексей Васильевич, если мы предложим твою кандидатуру директором в «Белореченский»? Мы вот подумали, кто бы мог вывести совхоз из прорыва, и решили поговорить с тобой. В Белоречье живут твои родители, там ты родился и вырос, знаешь людей. Конечно, и в «Красной заре» должен быть толковый руководитель, но здесь дело поставлено, и замену найти все-таки легче.

— Спасибо, Анатолий Павлович, — улыбнулся Логинов. — Честно признаться, я бы хотел работать в родном селе, но уж очень отсталое хозяйство.

— Дорогой мой, в том вся и соль! Подумай серьезно, мы очень надеемся на тебя.

— Подумаю, — ответил после некоторого размышления Логинов…

Непростой вопрос. За несколько лет председательства по-настоящему освоился в колхозе, привык к людям, а теперь придется перепоручить все кому-то другому. Не один день думал о предлагаемом назначении в родное село. Плохи дела у односельчан, и сам он чувствовал себя как бы в долгу перед ними, все больше склонялся к мысли, что его место там, в Белоречье, где председательствовали дед и отец. Может быть, сама судьба подсказывает, что он должен продолжить их дело… Трудно было начать разговор с женой Наташей. Однажды, когда легли спать, Логинов сказал как бы между прочим:

— Знаешь, Никанорова скоро снимут.

— Ну и что?

Алексей помолчал, глядя в потолок.

— Балашов предлагает меня на его место.

— И ты согласился?

— Еще не ответил, но сама пойми, как я могу отказаться? Во вторник приглашают на бюро райкома.

Наташа резко приподнялась, ошеломленная новостью.

— Подумай, что говоришь!

— Подумал.

— Ой, глупый! Неужели здесь, в четырех километрах от райцентра, хуже, чем в вашем селе? Добро бы совхоз-то был на хорошем счету, а то ведь — дыра! Сунешься, потом покаешься, вспомнишь мои слова, — убеждала Наташа, жестикулируя перед Алексеем и надеясь разубедить его. — Прошу тебя, выбрось эту затею из головы! Видали героя! Ему хочется трудностей! А обо мне ты подумал? — Наташа, вздохнув, откинулась на подушку и заплакала, как будто случилось горе.

— Ну зачем ты?.. Я понимаю, что тебе хочется жить поближе к родителям.

— Если хочешь разойтись со мной, тогда так и скажи, я удерживать не стану.

— Оставим глупости, ложись ко мне на руку, — примирительно сказал Алексей, понимая, что сейчас они останутся при своих мнениях.

— Не трогай меня! — капризно передернула плечами Наташа. — Серьезно говорю: поезжай один, устраивай жизнь как хочешь. — Найдешь в своем Белоречье другую. Я ведь вижу, что нет тебе счастья со мной.

Он молча гладил ее русые, с завитками на висках волосы, любовался матовой белизной ее шеи. Всем хороша жена, но нет в семье главного — детей. После женитьбы прошел год, второй, третий… Наташа сама медик, ездила в город к специалистам — все безуспешно. Что говорить, мало радости жить вот так, бездетно, однако ни разу Алексей не упрекнул жену: разве она виновата перед ним?

Вернуться к себе в село он думал еще после окончания сельхозинститута, но повстречался в райцентре Покровском с председателем лучшего колхоза «Заветы Ильича» Воробьевым, и тот пригласил к себе агрономом. Очень пригодилась практика совместной работы с таким известным человеком, когда самого Алексея Логинова, еще молодого специалиста, выбрали председателем «Красной Зари». К счастью, хозяйство досталось крепкое, тоже поблизости к райцентру.

Пока работал у Воробьева, часто наведывался домой в Белоречье. Одно лето ухаживал за Татьяной Соколовой: провожал ее из кино, гуляли по берегу Сотьмы. Знакомы были с детства, вместе бегали в школу, в которой Татьяна сама стала учительствовать. Но переехал Алексей в «Красную зарю», и повело его в другую сторону.

Помнится, как первый раз зашел на медпункт и увидел Наташу. В белом халатике и белой шапочке, она была чиста и свежа, как снегурочка.

— Здравствуйте, Наташа! — сказал Логинов.

— Здравствуйте, Алексей Васильевич! — с игривой улыбкой ответила она.

Логинову хотелось стоять и смотреть на улыбающуюся с догадливой лукавинкой медичку, читая какое-то торжество в ее светло-карих глазах.

— Вероятно, новое руководство решило познакомиться с медпунктом?

— Да, зашел посмотреть, как вы тут работаете и живете.

Она тоже не без интереса разглядывала Логинова. Его лицо, крупное, открытое, с крутыми бровями и умным взглядом спокойных серых глаз, было привлекательно; во всей фигуре чувствовалась сила.

— В этой комнате работаю, а в этой живу, — сказала Наташа, открывая дверь в переборке. — Снимайте пальто, проходите — будем пить чай.

Обстановка жилой комнаты была простенькая, но уютная: кровать, стол, книжная полка в переднем углу. Наташа проворно скинула халат и шапочку, включила газ, чтобы вскипятить чай. Логинов тем временем присел к столу, полистал подвернувшийся под руку сборник стихов Николая Рубцова.

Я вырос в хорошей деревне,

Красивым — под скрип телег!

Одной деревенской царевне

Я нравился как человек.

Там нету домов до неба,

Там нету реки с баржой,

Но там на картошке с хлебом

Я вырос такой большой… —

читал он словно бы о себе, и казалось, поэт не сочинил эти бесхитростные стихи, а вымолвил их сразу, а потом записал на бумагу.

— Вы любите Рубцова? — спросила Наташа.

— Откровенно говоря, мало знаю его стихи.

— Что вы, Алексей Васильевич! У него такое чувство деревни, природы! Послушайте, прочитаю коротенькое:

Чудный месяц горит над рекою,

Над местами отроческих лет,

И на родине, полной покоя,

Широко разгорается свет…

Этот месяц горит не случайно

На дремотной своей высоте,

Есть какая-то жгучая тайна

В этой русской ночной красоте!

Словно слышится пение хора,

Словно скачут на тройках гонцы,

И в глуши задремавшего бора

Все звенят и звенят бубенцы…

Она закрыла книжку, с минуту помолчала и добавила:

— Всего несколько строк, а какое настроение создают!

— Все видишь и чувствуешь, — согласился Логинов, живо представляя себе лунную ночь над лесом, чуткую тишь и какой-то едва внятный звон. Даже реальная обстановка воспринималась сейчас необычно, как будто находился в гостях у какой-то волшебницы. Она сидела рядом, обвораживая взглядом орехово-теплых глаз. Приглушенно журчала музыка в радиоприемнике.

— Наташа, вам, наверно, скучновато здесь? — спросил он.

— Днем скучать некогда, а ночую я частенько в Покровском у родителей.

— Чай у вас очень ароматный, — похвалил Логинов.

— А он с мятой. Моя мама всегда добавляет в заварку чуть-чуть мяты.

Сидеть бы и сидеть, неспешно разговаривая с молодой хозяйкой, попивая чай, но уже начинало вечереть, за окнами набухали сумерки, и Логинов посчитал неприличным задерживаться долее.

— Хорошо чаевничать, да надо топать, — поднялся он.

Наташа накинула пальто, вышла проводить на крылечко.

— Спокойной ночи, Наташа.

Ладонь у нее была мягкая, теплая. Постояли в каком-то неловком замешательстве.

— Заходите, Алексей Васильевич, — сказала она, легонечко освобождая руку.

С чувством удачливости шагал Логинов по замерзшей осенней дороге, несколько раз оглядывался на тот доступный свет, что горел в доме медпункта…

Той же зимой сыграли с Наташей свадьбу в райцентре у ее родителей. Совестно было перед Татьяной, хотя и не был связан с ней никакими обещаниями. Она тоже вышла замуж за мелиоратора, да поспешила, ошиблась, потому что он оказался прохвостом, умотал отсюда, оставив Татьяну с дочкой.

…За окнами шастал ветер-весняк, брехали собаки. Логиновы не спали, встревоженно обдумывали возникшую ситуацию.

3

И опять, как несколько лет назад, ехал Алексей Логинов вместе с председателем райисполкома Кузьминым Николаем Васильевичем, только на этот раз не в «Красную зарю», а в свое село, в совхоз «Белореченский». Оба сидели на заднем сиденье, посматривали на подсиненно-белые мартовские снега, толковали о наступавшей весне, предугадывая, какой она будет. Сияло солнце, утомляло голубое небесное бездонье: глаза еще не привыкли к такому избытку света. В эту пору людьми овладевают смутные желания, возникают надежды, светлей становится на душе, так что хочется изведать что-то новое, совершить доброе.

— Помнишь, в Ермаково мы с тобой вот так же ездили? Нахваливал я тебя колхозникам, а и сам сомневался: уж больно молод ты был, — говорил Кузьмин. — На этот раз положение проще, тут — назначение, а не выборы, так что шуму-гаму не будет…

Логинов смотрел на притуманенные теплой весенней дымкой леса, плывшие стороной, за полем. Впереди помаячил шатер белореченской колокольни, затем скрылся, утонул в ельнике, а через некоторое время, когда машина покатилась под уклон к реке, открылся вид на родное село, красиво расположенное на высоком противоположном берегу Сотьмы. Хвала тому человеку, который выбрал это возвышенное над лесами место, чтобы поставить здесь церковь и первые постройки для ее служителей. Постепенно село разрасталось и вдоль берега и вниз по угору, а затем добавились совсем новые дома там, где виднеются шиферные крыши. Белоречье! Произнесешь про себя вроде бы привычное слово, и явственно предстанет эта отрадная сердцу картина: излука реки, мост, избы по угору, стройный шатер колокольни, вековые березы.

Одна из них, пожалуй, самая могучая, осеняет внушительно-широкий пятистенок Логиновых, построенный на две равные половины: обе — по три фасадных окна. Теперь такие избы встречаются редко, действительно крепость. Постарался дед Алексея Егор Матвеевич, и не пропали труды: надежное жилье пригодилось не только детям, но и внукам и правнукам. Теперь живут в одной половине отец с матерью, в другой — брат Иван с семьей.

Как хорошо возвращаться под родную крышу, даже если жил неподалеку! Всегда тянет домой, в этом смысле Алексей завидовал младшему брату, который остался в Белоречье. Он не хуже других окончил десятилетку, но поступил просто и решительно — сел на трактор…

Василий Егорович увидал в окно машину, спускавшуюся к реке, и вышел на улицу в накинутой на плечи фуфайке. Поджидая сына, он побрился, принарядился в чистую фланелевую рубаху и костюм. В свои шестьдесят пять лет он не жаловался на здоровье. Внушительного вида мужик, черты лица крупные, с возрастом отяжелевшие, может быть, даже грубоватые, но сочетающиеся в своей соразмерности.

Машина остановилась под окнами. Логинов-старший внимательно смотрел на сына, как будто в нем должно было произойти какое-то изменение. Он показался более подтянутым в этом сером демисезонном пальто, ладно сидевшем на его широких плечах: крепкий парень, и в облике, и в характере унаследовал все логиновское. Вот только в личной жизни ему не повезло…

— Здорово, Леша! — Василий Егорович, приобняв тяжелой рукой сына, ткнулся губами и усами в его щеку.

— Здравствуй, папа!

— Приглашай начальство в дом.

— Мы проведем собрание, а потом заглянем. Это недолго.

— Желаю успеха…

В совхозной конторе собрался актив: специалисты, бригадиры, заведующие фермами. Все уже знали о смене руководства. Парторг предоставил слово Кузьмину.

— Товарищи, приказом по управлению сельского хозяйства райисполкома Николай Александрович Никаноров освобожден от должности директора совхоза «Белореченский», — неторопливо, взвешивая каждое слово, начал он. — Я думаю, много объяснять мотивы такого решения не следует, так как товарищ Никаноров работал, откровенно говоря, спустя рукава, расхлябал дисциплину в совхозе, в результате чего пошли на снижение все производственные показатели. Новым директором, точнее, пока исполняющим обязанности директора, назначен Алексей Васильевич Логинов. В особых рекомендациях он, как говорится, не нуждается: вы отлично знаете своего односельчанина и то, как он успешно работал в «Красной заре». Одним словом, лучшей кандидатуры мы не смогли бы найти, если бы Алексей Васильевич не согласился возглавить родной совхоз.

Послышались одобрительные возгласы:

— Знаем Алексея Васильевича.

— Логиновы — народ надежный, у них у всех есть председательская жилка.

— Давно бы так, а то скатились на последнюю строку, стыдно в газету смотреть…

Когда начал говорить Алексей Логинов, установилась тишина.

— Мне тоже нет необходимости рассказывать о себе, так как вы хорошо знаете меня, а я — каждого из вас. Скажу о другом. Действительно, обидно за наш совхоз. Чем мы хуже других? Ничем. Просто надо менять отношение к труду. Мы привыкли рассчитывать на помощь государства и шефов, на новых руководителей: вот пришел новый директор, может быть, он и наладит дело. Да, у меня есть желание работать в родном совхозе, но одного этого мало. Надо, чтобы желание работать по-новому, организованно появилось у каждого из вас. Мне хотелось бы считать единомышленниками всех специалистов совхоза, тогда можно ожидать и положительных результатов. Сразу же хочу предупредить: тем, кто не любит дисциплину, придется трудновато.

— Правильно, разучились работать, как раньше-то работали: раскачиваемся до девяти часов утра.

— Какой был порядок, если сам Никаноров пил с кем попадя?!

— Вот вам еще пример, — взял слово завнефтескладом Мишаткин. Этот спешить не будет, поправил очки, пошаркал пальцами по морщинистому блеклому лбу. — Прошлой осенью во второй бригаде сгноили двести мешков! Сделали начет бригадиру пятьдесят рублей, а мешки-то стоят два рубля штука, это — триста пятьдесят рубликов убытку. Спрашивается, как можно терпеть такую халатность? — наставлял он, постукивая согнутым пальцем по спинке стула. Завелся, едва остановили.

Из-за стола поднялся парторг Гусев, до этого не принимавший участия в разговоре. Мужик небольшого роста, с белесыми бровями и стремительно покатым лбом.

— Здесь почти все коммунисты, отвечающие за свои участки производства. Правильно, прежде всего от нашего отношения к делу будет зависеть успех. Надо подтягивать дисциплину. Сейчас ругаем Никанорова, но ведь и с нас никто вину не снимает. Есть недоработка с моей стороны, правда, в совхозе я только два года…

Поправляя редкие рыжеватые волосы, он говорил дельно, самокритично, и Логинову подумалось, что с этим человеком они найдут взаимопонимание.

После собрания вместе с председателем райисполкома Алексей зашел домой. Кузьмин весело поздоровался со старшим Логиновым и, довольно потирая руки, сказал:

— Ну вот, поздравляй, Василий Егорович, сына с вступлением в должность директора. Или не очень одобряешь?

— Как тебе сказать? С одной стороны, рад, что Алексей продолжит мое дело в Белоречье, а с другой — сам видишь, какое хозяйство принимает.

— Лешенька, поздравляю, милый! Это бы хорошо, что дома будешь работать, да ведь народ-то в совхозе стал шибко балованный, — вторила мать Варвара Михайловна.

Алексей поцеловал мать, придерживая ее за плечи, провел рукой по ее седым волосам. Хватает ей забот при большой-то семье. А сколько поработано на веку! Уж, кажется, стала уменьшаться ростом, притаптываться.

Варвара Михайловна любовалась сыном: лицо возмужало, волосы — густой волной. И одежда на нем строгая: костюм, белая рубашка, галстук. Должность обязывает.

— Да, с нынешним народом работать нелегко, — согласился Василий Егорович, — Раньше все же больше было сознательности, понимали, что такое «надо». Скажешь бабам сделать то-то — идут без отказа и выполняют наряд за понюх табаку. Теперь шагу никто не ступит, если не заплатишь.

— Ничего, Алексей Васильевич наведет порядок — опыт у него есть, — одобрял Кузьмин. — Я и в Ермаково возил его на выборы председателем, у меня рука легкая. Поступил он решительно, это мне нравится.

— И то верно, ученого учить — только портить. Тебе, Леша, видней, — нехотя соглашался Василий Егорович.

Кузьмин скоро уехал, Алексей остался у родителей. Пришли со своей половины брат Иван с женой Тамарой. Тут же крутились их сын Миша и дочь Олечка, черноглазенькая и бойкая в мать.

Братья сели за стол рядом. Были они схожими, Иван здоровьем и силой, пожалуй, не уступал Алексею, да и моложе был всего на три года.

— Поздравляю, братуха! Давай, руководи нами! — весело сказал Иван. — Ты у нас теперь правофланговый.

— Я так скажу, ребята: Логиновы всегда были уважаемыми людьми, вот переберу всю родню — ни за кого стыдиться не приходится. С деда берите пример, на него мы должны оглядываться, — молвил Василий Егорович, и все, даже Олечка, глянули на увеличенный снимок, помещенный над кроватью.

Усатый, крутобровый, с орденом на широкой груди, Егор Матвеевич строго смотрел на домочадцев со стены, как бы наблюдал за порядком в семье.

— Авторитетней его в Белоречье человека не было. Не зря орден-трудовик заработал, — продолжал Василий Егорович. — При нем, в тридцатых годах, целая группа белореченских льноводов была награждена орденами и медалями. Ведь название колхоза какое было — «Родина»! Само обязывало. Гремели на всю область. Помню, отец да еще несколько наших поехали в Москву, так повезли льняной сноп во какой! Чуть не в рост человека! — Василий Егорович показал рукой высоко от пола.

— Любил ездить верхом. Бабы увидят его, говорят: «Вон наш Чапаев едет!» Такого-то мужика пуля свалила! — покачала головой Варвара Михайловна, как бы не веря этому.

Помянули деда Егора. Алексей гордился тем, что в третьем поколении продолжал председательскую династию Логиновых. Дед погиб на фронте. Отец отвоевал удачно, вернулся с победой живой-здоровый. Без малого десять лет председательствовал, не имея образования. Сам понял, что надо уступить место другому, когда создавали совхоз «Белореченский».

— Как у вас с Наташей-то? Переживаем мы за тебя, Леша, — высказала общее беспокойство мать. — Когда думаешь привезти ее?

— Жилье построю и привезу.

— Разве это семья без детей?

— Да, брат, просто обидно за тебя, понимаешь, — сокрушенно покачал головой отец. — Не буду хаять Наташу, но чем тебе была не пара Татьяна? Откровенно скажу, я бы на твоем месте по-честному разошелся с Натальей, раз получилась такая незадача, а Татьяну бы взял: и дочку бы ее воспитали, и своих бы детей народили. По крайней мере, была бы настоящая семья.

— Мне нравится Татьяна-то, — поддержала Варвара Михайловна, — характером мягкая, скромная и внешностью приятная. Вот видишь, не судьба оказалась.

— Оставим эти разговоры, — насупился Алексей.

4

Был воскресный день. Алексей Логинов возвращался с климовской фермы и, когда поравнялся со школой, увидал Татьяну с дочкой, шедших от леса из-за школы по рыхлой обтаявшей тропке. В руках у обеих были веточки вербы. Шерстяной платок Татьяна сдвинула на плечи, пушистый воротник из песца уютно обрамлял ее светловолосую голову. Остановилась перед ним, глядя на него спокойно; в голубых глазах плавятся теплые золотинки, на переносице зацвели веснушки. Лицо похудело. Нелегко ей одной-то, без мужа. Алексей чувствовал себя неловко, оттого что, может быть, по его вине не удалась ее семейная жизнь.

— Здравствуй, Таня!

— Здравствуй!

Алексей перевел взгляд на девочку: славная малышка со вздернутым носиком и такими же белокурыми волосами, как у матери.

— Ирочка, поздоровайся с дядей Лешей.

Логинов протянул ей руку, она спрятала свою за спину, но осторожничала недолго, похвастала:

— А мы с мамой вербы наломали! — Повертела веточкой с пушистыми сережками. — Моя мама учительница, я пойду учиться вот в эту школу.

— Очень хорошо!

Пошли к селу. По дорожным колеям торопливо катились ручьи, перед мостом скопилась лужа, и поверх льда на Сотьме снег наводопел. Ирочка бежала впереди, ширкая прутышком по ручейку, как будто подгоняя его.

— Я просил областное начальство открыть у нас восьмилетку — обещали, — сказал Логинов.

— Это было бы замечательно, только у нас всего тридцать учеников.

— Надо когда-то начинать, второе здание построим. Будут ученики.

Первоначальная скованность показалась Логинову преодоленной. Татьяна совсем не выказывает своей обиды на него: чего уж теперь? И вот идут они втроем, а люди небось приткнулись к окнам. Пусть посудачат.

— Значит, у нас теперь будешь работать, — как бы рассуждая сама с собой, произнесла Татьяна.

— Не одобряешь?

— Какое это имеет значение? Мы друг другу не помешаем, — ответила она, бесхитростно глядя ему в глаза: дескать, обиды на тебя не держу.

Логинов остановился против своего дома, Татьяна с Ирочкой пошли дальше. С потревоженным сердцем он смотрел им вслед и думал о том, что в судьбах людей много случайного и что его жизнь могла сложиться совсем по-другому и вот эта славная девочка, которую Татьяна ведет за руку, могла быть его дочерью…

5

Внимание белореченцев привлекли большущие ящики, появившиеся на краю села, на самом угоре к реке. Их каждый день подвозили со станции на тракторах с прицепами, и наконец перевозка была закончена: управились до распутицы. Все теперь знали, что в ящиках этих находятся детали сборных домов, и всем было любопытно увидеть, какими они будут, привозные дома. Кое-кто уже толковал осведомленно про удобства, про мансарду и террасу. Другие высказывали сомнения, дескать, лучше традиционной избы ничего не придумаешь: проверено веками. Надо сказать, в Белоречье ни одного стандартного дома еще не было.

Как-то вечером позвонил Балашов, предупредил о том, что приезжает первый секретарь обкома и, может быть, заглянет в совхоз. А на другой день прикатили сразу четыре «уазика»-вездехода.

— Здравствуй, Алексей Васильевич! — подал руку Воронцов, когда Логинов встретил приехавших у крыльца конторы. — Приглашай гостей.

Грузный, кряжистый, в распахнутой дубленке, он первый вошел в кабинет и, окинув его взглядом, сразу заметил:

— Подзапущено… Дел у тебя много, но тем не менее начни с кабинета, приведи его в порядок, потому что плох тот хозяин, который согласен сидеть в любой неприхотливой обстановке: себя не уважает, и другие уважать не будут.

— Вот сделаем панели из деревоплиты, — Логинов показал на листы, составленные у стены, — покрасим пол, окна.

— А само помещение крепкое — звонкая сосна! — Воронцов ударил кулаком по бревну, словно проверяя его на звук.

Кто-то вызвался принести минеральную воду. Логинов предложил свою.

— Михаил Иванович, а вы отведайте нашей — лучше не найдете.

Вода в графине казалась хрустальной.

— У нас есть тут под горой Никольский родник, на котором раньше стояла часовня. Говорят, попы брали из него в готовом виде святую воду: вероятно, есть содержание серебра.

Воронцов выпил полный стакан, удовлетворенно крякнул.

— Отменная водичка! Ты, Алексей Васильевич, налей-ка мне с собой хоть банку трехлитровую, если не затруднит.

Следом за Воронцовым к графину потянулись другие, так что в момент осушили…

Когда шли по селу, Воронцов ткнул пальцем в сторону недостроенного здания из белого кирпича: торчали столбики простенков, а между ними — пустые оконные и дверные проемы.

— Что это?

— Детсад начали строить еще лет пять назад.

— Это же все пропадет! Можно ли теперь довершить?

— Сначала нужна проверочная комиссия.

— Ну, деятели!

Побывали на полигоне совхозных мастерских.

— Да-а… Наглядный пример полной бесхозяйственности, — резко произнес Воронцов. — Машины стоят где попало, нет простейших навесов. Посмотрите, сколько металлолому: ведь всю окрестность захламили! Точно ни разу не вывозили. Алексей Васильевич, организуй это дело немедленно, как только установится дорога.

— Займемся, Михаил Иванович, — пообещал Логинов. Не стал валить все беды на предшественника, не стал жаловаться на то, что половина тракторного парка не готова к посевной. И Балашова не хотелось подводить. Но Воронцов сам высказал ему замечание:

— Анатолий Павлович, здесь недоработка райкома. Чего дожидаетесь? Когда я приеду да укажу, что так, что не так? Логинов только принял хозяйство, его упрекать пока не за что, но надо выправлять положение, товарищи.

— Никаноров, конечно, последнее время руководил спустя рукава, — вяло оправдывался первый секретарь райкома.

Остановились около ящиков со сборными домами.

— Значит, все перевез?

— Все.

— Где собираешься ставить эти дома?

— А здесь, вдоль по угору, в один ряд, окнами на реку и на большую дорогу.

— Места хватит?

— Хватит. Мы с техником-строителем уже прикинули. С архитектором согласовано.

— Что же, пожалуй, подходяще? Как, товарищи?

Послышались одобрительные реплики.

— Подъезжаешь с той стороны к реке, и первое, что бросается в глаза, — шесть новых домиков. Хороший выбор места, — согласился Воронцов. — Непременно здесь и собирайте их. Вообще село ваше на редкость красиво расположено. Да, я не спросил, сам-то где живешь?

— У отца с матерью: вон их изба, — показал Логинов.

— А семья?

— Жена пока в Ермакове.

— Это плохо. Уж не рассчитываешь ли на попятную? — усмехнулся Воронцов.

— Нет, Михаил Иванович. Как только соберем первый дом, привезу жену.

— Ну что ж, ставь поскорей да устраивайся основательно.

— Может быть, зайдете к отцу, он рад будет, — предложил Логинов.

— Спасибо. Некогда, надо ехать. Вот уж справишь новоселье, если будет путь, загляну. Желаю успехов, Алексей Васильевич.

— Вам спасибо, что нашли время заехать.

Машины покатились под угор, потом через мост и — на подъем к большой дороге. Логинов, щуря от солнца глаза, проводил их взглядом до самого леса. Тронуло внимание со стороны первого секретаря обкома. Было желание работать, оправдать надежды, которые возлагает на него начальство. А прежде всего по собственной потребности хотелось сделать жизнь на родной земле лучше. Что бы ни случилось, он никуда не отступит с нее.

Солнце щедро обливало белореченский угор, пойму Сотьмы, потемневшие леса. По дорожной колее бежали резвые ручейки. Начиналась весна, а вместе с ней прибавлялось забот. Их было много у нового директора совхоза…

Как только обтаял снег на угоре, в селе, точно перелетная птица, появился высокий горбоносый мужик с живыми карими глазами, уже знакомый белореченцам. Курс взял прямым ходом на контору. Войдя в кабинет директора, он по-свойски сел прямо к столу, кинув ногу на ногу и прилепив на острое колено, кепку-аэродром.

— Строители нужны? — без обиняков спросил он.

— Нужны.

— Знаю, видел ящики на горе. Будем составлять договор?

— Сначала скажите, кто вы? Откуда? Какая бригада? — поинтересовался Логинов. — Кажется, лицо ваше мне знакомо.

— Я прошлое лето в Покровском районе работал, и здесь ремонтировали склад удобрений: Никаноров знает мою бригаду. Мы из Чечено-Ингушетии, меня зовут Мовлид Арсанукаев.

— Остальные где?

— В Покровском. Вот паспорта.

На стол легли четыре паспорта. Логинов просмотрел их, удивился:

— Вы что, родственники или однофамильцы? Все Арсанукаевы: Мовлид, Ахмед, Мовды, Махмуд.

— Дорогой, какое это имеет значение? Может, родственники, может, однофамильцы, — несколько обиделся бригадир-шабашник. — Тебе работа нужна — будем работать. Я бригадир — я за этих людей отвечаю. Посмотри тот договор, с Никаноровым заключали, и не сомневайся.

— Все-таки соберите всех членов бригады. Поначалу заключим договор на сборку одного дома, а там дело покажет.

— Сколько платишь? Пять тысяч?

— Четыре с половиной.

— Слушай, пятьсот рублей! Совхоз разбогатеет, да? Ну, хорошо, сейчас позвоню. Можно? — Поднаторевший в делах трудоустройства посетитель бесцеремонно подвинул к себе телефон. — Могут не успеть сегодня: ты же знаешь, какая дорога, машину трудно поймать.

Пока он звонил в Покровское, Логинов с некоторым недоверием присматривался к нему, словно бы удивляясь, с какой стати оказался в его кабинете этот Мовлид Арсанукаев. В самом деле, когда-то Покровские плотники славились на всю Россию, а теперь приходится нанимать залетных шабашников. Свои мужики и парни уже не топором добывают заработок — все заняты техникой. Была в совхозе небольшая строительная бригада и та лет пять назад распалась: один вышел на пенсию, второй умер, третий умотал в райцентр. А строить надо. Привезенные дома должны встать по краю села этим летом, по возможности скоро, поэтому, хочешь не хочешь, нельзя отказываться от предложения шабашников.

На другой день их бригада сидела на лавочке у входа в контору: все похожие друг на друга, усатые, сухощавые, в большущих кепках. Поочередно брали из рук бригадира бумагу, полученную от директора, интересовались, что в ней написано. Поинтересуемся и мы, приведя здесь в сокращении документ, весьма нынче распространенный:

ДОГОВОР ПОДРЯДА

на работы, выполняемые колхозниками-отходниками и другими гражданами, по строительству объектов в сельской местности.

Организация (хозяйство) совхоз «Белореченский» в лице руководителя директора совхоза Логинова А. В. и техника-строителя Киселева В. М., именуемая в дальнейшем «администрация», с одной стороны, колхозники-отходники и другие граждане: Арсанукаев Мовлид, паспорт…, Арсанукаев Ахмед, паспорт…, Арсанукаев Мовды, паспорт…, Арсанукаев Махмуд, паспорт…, объединяемые в бригаду, именуемые в дальнейшем «бригада», с другой стороны, заключили настоящий договор в нижеследующем:

I. Администрация обязуется:

а) оформить приказом прием на работу каждого члена бригады…

б) предоставить бригаде работу по строительству одноквартирного жилого дома панельной конструкции с мансардой. Сметная стоимость поручаемых бригаде работ — семнадцать тысяч рублей. Заработная плата по аккордному наряду — четыре тысячи пятьсот рублей. Финансирование открыто в Покровском отделении Госбанка…

в) предоставить бригаде необходимые материальные ресурсы, строительные машины и механизмы…

г) обеспечить бригаду жильем.

II. Бригада обязуется:

а) выполнить порученные ей работы в строгом соответствии с проектом, строительными нормами и правилами в срок до 15 июня…

Подписи сторон:

Администрация:

Бригадир:

Члены бригады:

Через несколько дней в Белоречье появилась еще одна бригада, западных украинцев из Тернопольской области, и был составлен еще один такой же серьезный договор. На угоре началась закладка фундаментов. Две бригады, работая на глазах друг у друга, как бы соревновались между собой. Подряд выгодный, на все лето, если директор поручит собирать все шесть домов.

Стройка обнадеживала белореченцев, оживляла сельскую жизнь. Прохожие и проезжие с интересом поглядывали на спорую работу приезжих шабашников, всем хотелось поскорей увидеть новые дома.

6

Эх, мать честная! Какое царство воды! Близко к Сотьме не везде подойдешь: заводи, протоки, старицы, широкие пойменные поло́и — все соединилось в одну дивную стихию, умножающую небесный свет. Действительно, воздух ясный, небо приветливо распахнулось, нигде не видно даже легонькой паутинки облачка; одно солнце движется над противоположным берегом, другое плывет по реке. Даже сейчас, под вечер, тепло, а днем разогрело так, что хоть скидывай штормовку. Благодать! На полях и в лугах снег уже сошел, а в лесу да под береговыми обрывами еще держится, но и эти остатки скоро исчахнут.

Пашка Колесов, привыкший жить вольготно, шагал вниз по Сотьме с ружьем на плече: охотился не очень усердно, а так, гуляючи. Вспугнул стайку уток, ударил влет. Пес Тарзан, понуждаемый хозяином, кинулся было в воду, но повернул обратно, потому что убитую птицу быстро снесло по течению.

— Эх ты, балбес! — ругнул Пашка собаку и, щелкнув ее по лбу, сам припустил за добычей. С полкилометра бежал, пока утку не прибило к берегу.

На закате солнца Пашка крадучись подошел к большому луговому разливу против Макарова. Лежа на сухом бугорке, поросшем толокнянкой, он приподнял лапу елки, за которой скрывался, и увидел пару уток, словно бы неподвижно впаянных в золотисто-розовую гладь. Такой картиной только любоваться, но прогремел выстрел, и одна из птиц предсмертно забилась на воде.

— Пошел! Пошел! — подтолкнул Пашка Тарзана. Тот не испугался спокойной воды, принес трофей.

— Вот теперь порядок! — Пашка удовлетворенно подержал на весу красавца селезня, сунул его в потяжелевший рюкзак. — Ну, что, приятель, куда двинем? — рассуждал он, обращаясь к собаке. — Не заночевать ли нам у Тоньки? Пожалуй, подходящий момент.

Сказано — сделано. Скорый на решения, Пашка Колесов бодро зашагал к деревне. Другой бы хоть дождался темноты, он шел к Тоньке Морозовой в открытую. Жителей в Макарове не лишку, пусть поглядывают из окон любопытные старухи: осудят, что ли? Так мужика у Тоньки нет, а сам Пашка чувствует себя совсем вольно. С женой пожил всего четыре года, та уехала с дочкой в райцентр, заявив, что не может больше видеть его. Ну, не можешь, так поживи, покрутись одна. Пашке унывать нечего — бабы всегда найдутся.

Возле Петровниной избы заметил несколько сосновых хлыстов и, не раздумывая, постучал в дверь.

— Кто там ботает? — послышался недовольный голос хозяйки.

— Открывай, Петровна. Чего заперлась засветло?

— Как не запираться-то, коли одна живу? — Высокая сутулая старуха отперла дверь, окинула Пашку взглядом, пригласила:

— Проходи.

Приставив к лавке ружье, Пашка сел у переднего окна, Петровна — на табуретку. Догадываясь, за чем пожаловал гость, она улыбнулась:

— Все с ружьем да с собакой бродишь. Арестовывать меня пришел, что ли?

— Работа такая, Петровна.

— Понятно, не поле пахать, не хлеб молотить.

— Смотрю, кто-то тебе дернул трактором хлысты.

— Это еще по снегу Николай Хохлов подвез. Сыновья велели заготовить: приедут в отпуск — будут подрубать избу.

— Надо было прийти, ко мне, оформить выписку.

— Господи, в лесу живем, и все какие-то строгости! Раньше никто и слова не говаривал, — всплеснула руками Петровна.

— Не мной установлено. По сути, я должен оштрафовать тебя, да уж ладно, плати пятерку, — снисходительно определил Пашка. — Квитанции только нет при себе: будешь в селе — выпишу.

Старуха укоризненно глянула на собеседника, что, мол, с тобой поделаешь, хоть ты и шалопут, если на голове фуражка с зеленым околышем и внушительной кокардой.

— Да на кой ляд мне твоя квитанция?! Или я не знаю, что тебе на выпивку надо. Черт с ней, с пятеркой, только отвяжись.

— Зря ругаешься, Петровна. Хочешь знать, за строевой лес ты должна бы заплатить много больше, а я с тебя беру как за дрова.

— Обнаглели вы, мужики, — резонила свое хозяйка. — Вот скоро приедут пахать трактористы и пойдут по домам выпрашивать у старух водку. Я говорю, ребята, прорва вы эдакая, постыдитесь — в селе живете, коло магазина, денег получаете не полста рублей, как мы — пенсию.

— Старухи — народ запасливый. Ведь у тебя хоть сейчас найдется это самое… А что, может быть, плеснешь стаканчик? — рассмеялся Колесов.

— Пашка, бесстыжие твои глаза! — покачала головой Петровна. — Ступай куда наладился.

— Верно, надо топать…

День оказался удачливый: в рюкзаке — две утки, в кармане штормовки — даровая пятерка. Что еще надо? А времечко-то какое приспело! Глянешь на широкий разлив яркой вечерней зари — душа расправляется. Очнулась природа. Не только на Сотьме половодье, каждая речушка или овраг бурлят, даже придорожный ручеек и тот младенчески лопочет.

Нравилось Пашке Колесову его нынешнее свободное житье: вроде бы сам себе хозяин, хотя, конечно, и у лесника есть свое начальство. Зимой дают задание по сбору сосновых и еловых шишек, летом посылают на сенокос, но все-таки идешь с ружьем по лесу — уже делом занят. Никакого сравнения с тем, что было на лесопункте. Начинал с обрубки сучьев, потом перешел раскатывать бревна по штабелям на нижнем складе — чертоломная работа. К счастью, подвернулся случай устроиться лесником. Заработок, правда, не тот, но и здесь можно приспособиться: выписываешь, например, кому-то два кубометра леса, а те привозят все десять, значит, надо отблагодарить его, Пашку. А главное — возможность вдосталь бродить с ружьем, к чему он пристрастился с детства, поскольку отец был, пожалуй, последним профессиональным охотником не только в Покровском районе, но и в области.

Оставив собаку на крыльце, Пашка крутнул кольцо на двери у Морозовых. Выбежала Тоня, не то обрадовалась, не то растерялась, встретив словами:

— Ой, это ты! А я и забыла, что крыльцо открытое. Запри!

— Кто там пришел-то? — спросила из-за переборки Тонькина мать.

— Свои, тетя Шура, — ответил Пашка, по-хозяйски щелкнув выключателем. — Пора свет зажигать.

— Здорово, Павел. Они толкуют на кухне, а я сумерничаю, спать прибираюсь.

Тетя Шура, старуха еще крепкая, круглолицая, выглянула в переднюю, пожмурилась на свет. Пашка стоял посреди избы в штормовке и сапогах-броднях: удалой, красивый парень с живыми темно-карими глазами. Всем бы хорош, только ветрогон. К Тоньке похаживает, а все, наверно, впустую. С другой стороны, где нынче лучше-то жениха найдешь: ведь не одна, с ребенком.

— Поди, охотился?

— Ага. По реке прошел.

— Сейчас воды-то — страсть. Я дак из дому и ноги не ставлю, а Тоня с Аленкой кажин день бегают в село. Да ты скинь бахилы-то, чай, устал, — подсказала она.

Пашка снял в кути сапоги, прошел на кухню и достал из рюкзака уток. Из второй половины избы, что соединяется с кухней, появилась Аленка.

— Ой, какие они красивые! Зачем ты их, дядя Паша? — с дрожью в голосе произнесла она.

— Полно, глупая, их по реке-то полно.

— Все равно жалко…

Аленкино лицо скуксилось, в голубеньких глазах навернулись слезы.

— Ну, что ты? Ведь не маленькая, иди-ка укладывайся спать, — утешила ее мать.

Остались вдвоем в столовой половине. Закусив картошкой с капустой, Пашка пил чай, а Тоня сидела против него просто так. Лицом она не очень привлекательна, зато телом плотная, грудастая. Вон какие гладкие коленки — так и хочется потрогать! Посматривали друг на друга: Пашка — весело, Тоня — как бы изучающе. Умом понимала, ни к чему баловство с бесшабашным Пашкой, но нравились ей эти буйные каштаново-русые кудри, эти дерзкие карие глаза, и каждый раз она покорялась ему.

— Ты бы хоть предупредил, что придешь, а то являешься, будто домой. Ведь совестно перед мамой, перед Аленкой: она уж в седьмом классе учится, все понимает, — полушепотом говорила Тоня.

— Ну, в следующий раз зайду к тебе в контору и при всех скажу — жди в гости.

— У тебя хватит ума.

Пашка поднялся, положив руки на Тонины плечи, склонился над ней и, щекотливо дыша в ухо, прошептал озорную частушку:

— Ты зачем меня ласкала, коли я тебе не мил, ты бы с осени сказала, я бы зиму не ходил.

Повеселев, Тоня хлопнула его по плечу ладонью. Он пристроился покурить около самоварной вытяжной трубы, пока она устилала постель. Курил неторопливо, уже при выключенном свете, чтобы потом нырнуть под одеяло в согретую постель…

Утром Пашка раньше всех вышел из избы. Ведь не дожидаться, когда Тонька с дочерью соберутся в село: одна — в контору, где работает в бухгалтерии, другая — в школу. Лучше прогуляться на зорьке опять по реке или полевыми опушками, пошугать тетеревов.

Заждавшийся хозяина Тарзан радостно кинулся на грудь. Пашка подал ему с руки большой кусок хлеба, а сам замер, прислушиваясь: казалось, со всех сторон доносилось тетеревиное бормотанье, без которого нельзя было и представить весеннего утра. Там, где всходило солнышко, лес горбился темной гривой, а внизу простиралась ясно освещенная пойма с розоватыми березняками и ольховниками, среди которых зеркально покоилась полая вода. Ах, мать честная! Вот оно, блаженство-то для охотничьей души! Иди куда глаза глядят; на ногах бродни-вездеходы, за спиной ружье и полегчавший рюкзак. Словно бы для зарядки Пашка крутнул несколько раз плечами и бодро зашагал напрямки через огороды в поле.

В это утро не удалось хлопнуть ни одного тетерева. На титовском поле был поставлен шалаш, но в него Пашка не успел забраться, а с подхода лишь вспугнул ток. Огорчаться не стал, потому что в кармане имелась даровая пятерка.

Ровно к девяти подошел к магазину: продавщица еще отпирала замок. Он ступил за ней через порог и сразу — с просьбой:

— Марья Степановна, дай бутылочку.

— Что ты, леший, какую тебе бутылочку! Ведь знаешь хорошо — рано еще, а только зенки продрал, уже — в магазин. Не дадут за прилавок-то встать, — напустилась на него Марья Степановна, баба дородная, грубая, привыкшая чувствовать себя командиром над мужиками.

— Чего расшумелась-то? Говорю, дай бутылку, пока народу нет: суну ее в рюкзак, никто не увидит.

— Люди работают, а он с утра вина ищет, — продолжала бурчать продавщица, сердито двигая с места на место гири и подметая щеткой прилавок.

— У меня своя работа.

— Вот именно, своя — с ружьем шляться.

— Обнаглела, атаманишь тут за прилавком! — не сдержался Пашка, хотя знал, что не раз придется обратиться к Марье.

Вслед ему понеслась брань. На улице он дал волю себе, обругав продавщицу последними словами. Переминая пятерку, стал размышлять, какой найти выход из положения, где же отовариться? На счастье, заметил Никанорова, еще не уехавшего из совхоза. Тот шагал неторопливо, запустив руки в глубокие карманы полупальто, держал направление к почте.

— Николай Александрович! Погодь минутку! — Пашка устремился к нему. — Доброе утро!

— Здорово, Паша! — Никаноров подал мясистую, будто распаренную руку. — На охоту, что ли, собрался?

— Да нет! Выручи, Александрович. Понимаешь, не дает эта ведьма пузырек, — показал на магазин. — Зайди, тебе-то завсегда отпустит. Поправимся, это самое…

Никаноров кашлянул в кулак, почмокал толстыми губами и словно нехотя взял деньги, только подсказал:

— Ты тут не мозоль глаза, ступай домой, а я потом подойду.

— О’кэй! Сейчас закусончик организую.

Пашка с легким сердцем зашагал вверх по улице: проблема, считай, решена. Выпьют они с Никаноровым, потолкуют, а потом можно будет храпака задать. Работенка позволяет. В совхозе пусть вкалывают другие. У Пашки свой устав жизни.

7

Слов нет, на удивление красиво расположилось Белоречье по-над рекой, откуда далеко открываются лесные увалы, так что есть ощущение простора, столь необходимое русской душе. Скоро окинет зеленью луга, прибрежные ивняки и ольховники, буйно зацветет по всей реке черемуха, самозабвенно ударят соловьи. Какое другое место на земле может сравниться со здешним?! И все бы хорошо, да бывают весны, когда Сотьма отрезает путь и в райцентр, и на станцию, и в город. Вот и нынче взыграла не на шутку, потому что устойчивое тепло резко согнало из лесов полую воду.

Казалось, мост был надежный, поставленный всего два года назад, а заволновались белореченские жители, многие выходили на угор или спускались вниз и, собравшись в кучки, наблюдали, как напирает ходкая вешняя вода, уже почти касаясь бревен настила. Высказывали разные мнения и предположения, даже спорили, размахивали руками.

И был среди односельчан один человек, следивший за происходящим всех внимательней и заинтересованней. Афанасий Капралов, мужик уже пожилой (за шестьдесят), считался в селе признанным мостостроителем. Вон он стоит, ничем не приметный, в помятом пиджаке и такой же линялой кепке, сдвинутой на глаза: прищурившись, вроде бы спокойно посматривает на стремительную мутную воду, на обреченный, по всему чувствуется, мост. К разговорам он, кажется, не прислушивается, а они вокруг одного:

— О, смотри, какой выворотень гонит! Сейчас шарахнет по сваям!

— Нет, пронесло…

— Против прошлого году воды-то вдвое.

— Это уж точно снесет.

— А может, и уцелеет, если ночью начнется спад воды.

— Да какой спад! Гляди того, поверх настила хлынет, а уж тогда сразу его подхватит.

— Тем и плохо за рекой-то жить.

— Да, вечная канитель с этим мостом. Вишь, место поглянулось: стали строиться на высоком берегу…

К Афанасию Капралову приблизился высокий узкоплечий парень, белореченский киномеханик Толька Лазарев.

— Что, Афанасий Кузьмич, тю-тю твой мостик! — кивнул он на реку.

Капралов ничего не ответил, лишь зыркнул в его сторону голубыми щелочками глаз.

— Молчит старый хрен, — изрек Толька, снова отойдя к мужикам.

— Небось это дело касается его больше всех.

— А чего ему беспокоиться? Снесет мост — знает, что придут к нему, дескать, выручай. Он любит эти шабашки.

— Поменьше бы балаболили языками, — огрызнулся Капралов.

Он придавил каблуком окурок, сердито плюнул под ноги и направился к своему дому. И что брешут люди! Каждый раз он старается поставить мост добросовестно, чтобы его не взяла никакая вода, но где же ее предугадаешь, стихию-то? С другой стороны, если случалось, что взыгравшая Сотьма сносила мост, Афанасий Капралов испытывал некий подъем духа, чувствовал себя как бы в центре внимания, потому что знал: без него односельчанам в такой момент не обойтись. А насчет шабашек — ерунда, не станет Капралов обирать свой совхоз: забота тут общая, мост всем нужен. Это приезжие «гастролеры» рвут деньгу, так они за тем и едут. Между прочим, плотники-то аховые, быстро ляпают, но халтурно.

Утром Афанасий глянул под гору — мост будто бы корова языком слизнула. Ладно хоть сваи и прикрепленные к ним скобами тяжелые продольные балки остались на месте. Хотел сразу пойти в контору, да зачем набиваться — сами позовут. Принялся прокапывать водоотводную канавку вокруг двора, посматривая, не идет ли директор. Логинов не заставил себя долго ждать.

— Приветствую, Кузьмич! — окликнул он еще издалека.

— Здорово!

— Видал? — кивнул в сторону реки.

— Видал.

Логинов снял шляпу, потрогал вспотевшие волосы и присел на остатки кладницы дров, продолжая держать шляпу в руках.

— Отрезала нас река, опять придется ездить через Раменье: большой крюк и дорожка гиблая. Ничего не поделаешь, молоко, например, каждый день надо отвозить, — посетовал Логинов. — А сейчас пахота, сев начнутся — без моста как без рук. Так что, Афанасий Кузьмич, просьба к тебе, собери мужиков. Попрошу отца — поможет, а пилораму можно остановить. Ты уж в этом деле как прораб.

— Не привыкать, — согласился Капралов. — Только денек-другой придется перекинуть, пока вода мало-мальски сойдет.

— Тебе видней. Скажи мужикам, выпишу по мешку овса. Чего еще?

— Трактор потребуется. Бензопила у меня есть, хорошо бы раздобыть новую цепь к ней.

— Позвоню на лесоучасток, договорюсь с Бондаренкой, — пообещал Алексей.

— Тебе-то не откажет.

— В общем, выручай, Кузьмич.

— Без моста какое житье? Сделаем, чай, не впервой…

И вот Афанасий Капралов, хлопая голенищами резиновых сапог, идет по селу с каким-то особенным воодушевлением и даже гордостью, как будто ему поручено наиважнейшее задание, да так оно и есть. Идет созывать мужиков, тех, что постарше и понадежней. Прежде всего не забывает заглянуть на пилораму к Василию Логинову. Там шумно, потому что прерывисто звенит дисковая пила.

— Доброе здоровье, Василий Егорович! — крикнул на ухо Логинову Афанасий. — Выключи эту балалайку! Во-от… Покури, и так напозгал штакетнику целую гору.

Щелкнул выключатель, стало потише, потому что работала только сама пилорама, через которую медленно ползло бревно, на котором сидел напарник Логинова, разжалованный шофер Иван Голубев, блеклолицый мужик в зимней шапке с ушами, закрученными за отворот.

— Ты, поди, догадался, почто я пришел?

— А как же! Небось опять собираешь артель? — улыбнулся Логинов.

— Дай, думаю, загляну сперва к Василию Егоровичу. Был бы я такой здоровый, как ты, мы бы и вдвоем накатали новый мост, — расхрабрился Капралов. — Значит, завтра утром собираемся у конторы. Выйдешь?

— Надо, Афанасий Кузьмич, надо. Без моста нам никак нельзя.

— Знаю, надо. Алексей говорит, пилораму ты на несколько дней оставишь: пусть тут Иван как-нибудь управляется, — кивнул он на Голубева. — Пока погожие дни, мы и сладим это дело. Смотри, как припекат!

Докуривая папиросы, они молча смотрят на покатое, в блестках лужиц поле, на перелесок, подрагивающий в теплом мареве. У Афанасия сегодня как бы праздник, под фуфайкой видна чистая рубашка, лицо побритое, в линяло-голубых глазах появилась беспокойная живинка.

— Позову еще Соколова да узнаю, кого из трактористов дадут. Ладно, побегу дальше…

Действительно, спокойно ходить Афанасий Капралов не может — все вприбежку. Василий Егорович, когда председательствовал, любил его за безотказность: что ни попросишь, непременно исполнит. Есть в нем какое-то радение ко всему, что происходит в совхозе…

В первые два дня заготовили и приволокли из леса трактором сосновые хлысты, теперь разделывали их на месте, ошкуривали. Звонко стучали топоры. Мужики любят артельную работу, а тем более такую, которая на виду у села и первоочередно необходима ему, поэтому на строительство моста всегда выходят охотно. Тут же гомонят после школы ребятишки, останавливаются потолковать взрослые. Самой деятельной фигурой является, конечно, Афанасий Капралов, он то орудует бензопилой, то обтесывает брус для перил, то командует мужикам, чтобы подкатывали очередное бревно. Под кепкой за ухом у него торчит карандаш, который он пускает в ход при разметке. Ведь старик-пенсионер, а диву даешься, откуда берется в нем эта энергия.

По реке гонят сплав: вот они, бревна-то, бери сколько надо. Прошлый раз стали так же ремонтировать мост, навылавливали небольшой штабелек, так сплавщики обратно потолкали бревна в воду. И сейчас эти крикливые, бойкие парни каждый день бегают с баграми по обоим берегам Сотьмы: спешат прогнать лес, которого горы наворочают за зиму раменские лесозаготовители.

На строительстве моста работа идет без понуканий от зари до зари: задание срочное. Наконец почти все готово, свежо белеют ровные бревна нового наката, прижатые тяжелыми продольными слегами; остается лишь пришить тесовый настил для машинной колеи. Мужики привольно расположились на взгорочке под развесистой ветлой, дымят сигаретами, посматривая на мост, на ходкую вешнюю воду, по которой плывут, глухо стукаясь, бревна. Остро пахнет сосновыми щепками. Где-то рядом звенит-заливается жаворонок. На горе весело сверкают окнами в нарядных наличниках белореченские избы, а за ними высоко в тепло-голубом небе возвышается колокольня. Дождавшись весны, наперебой голосят петухи. Все такое привычное, дорогое.

От села быстро скатился трактор с прицепом и, не останавливаясь, проскочил через мост: Сашка Соловьев только помахал рукой из кабины. Капралов погрозил ему кулаком:

— Ах ты, стервец! Смотри, сколько грязи нашлепал! Дал бы хоть доски наколотить — растрещило тебя!

— Вон мой соколик несется! — оживился Василий Егорович, заметив внука.

Миша подлетел к нему, обхватил шею ручонками, обрадованно прижался.

— Не рановато ли бегаешь без шапки? — спросил Василий Егорович, любовно поглаживая русую Мишину голову.

— Совсем тепло. Дедушка, можно по мосту пробежать?

— Можно.

Василий Егорович сидел на бревешке и, облокотившись на колени, наблюдал, как забавляется Миша, бросая с моста в воду щепки. Любимый внук. Нынче уж в школу пойдет.

— Миша, поди-ка сюда! — подозвал он его. Срезал топором ивовую ветку, сделал свистульку. Мальчишка обрадовался, принялся без умолку насвистывать.

— Ну что, мужики, доски прибьем и пошабашим, — бодро сказал Капралов.

Через час работа была завершена. Афанасий Капралов удовлетворенно смотрел на свое новое произведение из свежих сосновых бревен и с новой надеждой думал о том, что уж этот мост устоит против любой воды.

8

Весна оказалась на редкость ранней: в первой половине апреля сошел снег. Паводок на Сотьме еще держался, но с каждым днем становилось теплей, начали просыхать дороги на верхотинках, зазеленела молодая травка. А дни-то какие выстоялись долгие да солнечные! Желанная и хлопотливая пора для сельского жителя, когда все думы связаны с землей, а она, отдохнувшая, ждет новых трудов.

Алексей Логинов чувствовал себя деятельно, каждый день с утра до вечера был на ногах, стараясь поспеть всюду сам, потому что другой стиль руководства пока не оправдал бы себя. Дисциплина в совхозе расхлябалась, любое дело надо было контролировать самому, не полагаясь на специалистов. Особенно беспокоило состояние техники, она оказалась неподготовленной, и поздно уже было что-либо предпринять.

С утра Логинов пришел в мастерские. На полигоне, перед выездом в поле, было оживленно: тарахтели двигатели, громко разговаривали столпившиеся трактористы. Здесь же находились парторг, инженер и агроном. Начальства много, но ждут именно директора, его команды.

— Так, товарищи, разговоры в сторону: уже семь часов. Отправляйтесь, кто готов, в Макарово, остальные подтянутся, — распорядился Логинов и спросил долговязого, флегматичного инженера Савосина: — Геннадий Иванович, что у нас получается с техникой?

— Три ДТ с плугами, три — с лущильщиками, три «Беларуся» с сеялками и один с разбрасывателем удобрений.

— Мало. Собрать бы еще хоть небольшое звено.

— Где уж теперь, — развел граблистыми руками инженер. — Правду сказать, и посадить-то на трактора некого.

«Хороший мужик, но мягкотелый, смирившийся с положением дел», — подумал Логинов. Он-то знал всех односельчан, знал, кто на что способен. Подошел к плотному, широкоплечему бригадиру Силантьеву, самому опытному из механизаторов:

— Трогай, Николай Михайлович.

Трактора с прицепной техникой один за другим двинулись к дороге. Логинов с чувством облегчения пошел в контору. Начиналась районная планерка, которую вел заведующий недавно созданным сельхозотделом райкома. Доложил ему по рации, что выехали в поле, что сегодня будут вспаханы и продискованы первые гектары, подписал необходимые документы, дал распоряжения и отправился пешком береговой тропинкой в Макарово.

День был ясный, далеко просматривалась речная пойма, окутанная сиренево-теплой дымкой ольховников. По заливным лугам около не высохших еще полоев бродили, добывая корм, скворцы. Все радовалось весне, и все радовало сердце Алексея Логинова, родившегося и выросшего на этой земле, за которую теперь он был ответствен как руководитель хозяйства.

По Сотьме густо шел сплав. Жаль реку, засорили ее топляком, но разве вывезешь по бездорожью тысячи кубометров леса, заготовляемые в Раменье? Огромные штабеля скапливаются к весне на берегах, их-то сейчас и раскатывают на воду. Вот говорят, бедные земли Нечерноземья. А лес? Строевой, раменский! Это же золото плывет по реке!

Около Осыпи, где крутая излука, получился затор. Слышны крики, брань сплавщиков, суетящихся с баграми. У них своя страда…

Прохлюпав резиновыми сапогами по мелкой пойменной луже, Логинов поднялся от реки на макаровское поле. Навстречу с напористым гулом двигались трактора, тянувшие широкие лущильщики. По подготовленной полосе бойко бегал голубой колесник с разбрасывателем удобрений.

Первый ДТ остановился, на гусеницу тяжело ступил грязными кирзачами Николай Силантьев. Подошел брат Иван, за ним — другие трактористы.

— Как дела, Николай Михайлович? — спросил Логинов.

— Начало есть, так сказать, первая борозда. Здесь-то, на супесях, нормально, а переедем в Еремейцево, Фролово, там почва пожиже: наверно, будет забивать диски.

— Выжидать нам нельзя, можем не управиться с посевной.

— Ничего, управимся, Алексей Васильевич, — спокойно заявил Силантьев. — Нынче выехали рано — двадцать третье число, а то ведь и после праздника начинали.

— Только бы погода не подвела, — добавил Иван.

— Надо поработать по-ударному, чтобы сразу дать хороший настрой. Раскачиваться некогда, — сказал Логинов.

— Ладно, поехали, ребята, — распорядился Силантьев.

На загумнах деревни стояли трактора-колесники с сеялками. Подвезли мешки с овсом. Логинов помог разгрузить прицеп и засыпать зерно в сеялки.

— Такой-то хороший овес побросаем в землю, а велик ли будет прок? Который год сеем без навоза и торфа, только минералку раскидываем, — посетовала агроном Вера Кулешова.

— Об этом надо было заботиться раньше.

— Алексей Васильевич, да я сто раз говорила Никанорову! Навозу около фермы полно, не знают, куда девать, а его знай отпихивают к оврагу.

Вера Кулешова еще молода. Попервости она очень переживала свои неудачи, иной раз доходило до слез. Практика работы в совхозе была далека от того, что преподавали в институте: одно дело знать агротехнику, другое — соблюдать ее.

— Чего уж тут, хоть бы как-нибудь посеять, — рассудил кто-то из трактористов…

Побывал Логинов и за деревней, где велась пахота: ему все казалось, что без его участия сделают что-то не так. Однако посевная началась. Радовали общее оживление, гул моторов, вид поднятой плугами земли, еще не заветревшей, с влажным отблеском, будто парной.

Из Макарова Логинов направился в Пустошки. Шел лесом и размышлял о совхозных делах, о земле. Семь с половиной тысяч гектаров землепользования — много это или мало? Понятие относительное. Для совхоза «Белореченский» много, потому что всего восемьдесят человек работающих. Около сорока деревень было на территории, осталось всего несколько. В иных доживают век одни старухи. Вот и Пустошки превратились в такой хутор, можно сказать, на одних Носковых держатся. К ним-то и направлялся Логинов.

Павла Носкова мужики прозвали фермером. Смех смехом, а такого хозяина, как он, поискать во всей округе: неутомимый бегунок, хотя уже вышел на пенсию. Под стать ему и жена Александра Федоровна. Держат полный двор скотины: корову, теленка, овец. Павел обнес огородом бо́льшую часть бывшей деревни, пологую поскотину к речке Катенихе, и далее за нее перешагнули прясла, чтобы скотине в любое время можно было подойти к воде, спрятаться в ольховнике от слепней. Одним словом, летом живут Носковы в своих Пустошках привольно: и покос около самого дома, и ягоды да грибы в бору — только перешагни за Катениху.

Хозяина Логинов заметил издалека, тот нес на плече длинную жердь, бросил ее около огорода и, когда взлаяла собака, торопливо приблизился к полевым воротцам, разглядывая из-под руки пешехода.

— О, Алексей Васильевич! — обрадованно воскликнул Носков, открывая воротца. — А я не сразу и узнал тебя. Доброе здоровье! Какими судьбами?

— Пахать начали в Макарове. Дай, думаю, добегу к Павлу Андреевичу.

— Это хорошо. Не часто начальство у нас бывает. — Хозяин махнул рукой на черно-белого кобеля, и тот замолк, нехотя отбежав в сторону.

Логинов окинул взглядом опрятное подворье с дощатой сарайкой, пристроенной ко двору, с колодцем, с крепким тыном палисадника, в котором стояло с десяток ульев. К скамеечке были приставлены две верши, сплетенные из свежих ивовых прутьев. Во всем чувствовалась хозяйская рука. Откуда столько энергии в этом сухощавом носатом мужичке? Он и ходить-то спокойно не умеет — все вприбежку.

— Пошли, пошли в избу, — пригласил он и первым поднялся по лестнице, окликнул жену: — Александра, ты погли, кто к нам пришел-то!

Александра Федоровна, невысокая ростом, круглолицая, приветливо улыбающаяся, тотчас появилась в прихожей.

— Здравствуй, Алексей Васильевич! Здравствуй! — кланялась она. — Милости просим. Да не разувайся — проходи!

Павел засуетился, не дожидаясь, когда соберет на стол хозяйка, сам начал носить тарелки.

— Ты ведь прямо из поля, поди, проголодался. Вот грузди, вот творог со сметаной, яичницу сварганим: на газу — один момент, — потчевал он. — Все свое, не покупное. Давай-ка по стопочке за встречу! А?

— Нет, нет! — запротестовал Логинов.

— Чего же? Такой здоровый парень! Я и то позволяю.

— Посевная, Павел Андреевич. Трактористов стараюсь удержать от выпивки и сам остерегаюсь.

— Бывало, Никаноров зайдет, дак уж, пока не выпьет, не выпроводишь, — заметила Александра. — Мы с батькой, когда узнали, что ты, Алексей Васильевич, стал у нас директором, просто порадовались: наконец-то, говорим, и в наш совхоз толкового человека назначили.

— Та-ак, значит, теперь у себя в Белоречье. Мы приветствуем и одобряем, — вторил ей Павел. — Може, на поправку дело пойдет. Вишь, и весна ранняя, в поле уж выехали.

— Техника не подготовлена как следует.

— Так ведь это понятно… Ты поешь, Алексей Васильевич, поешь, как дома.

— Давно я не бывал у вас. Вроде на отшибе живете, а все по-современному: холодильник, телевизор. И вообще привольно тут, в Пустошках.

— Знаю, фермером меня за глаза называют. А какой фермер? Раньше каждый такое хозяйство держал, это нынче привыкли надеяться на зарплату, а у себя на дворе петух не пропоет. Нет, мы так не можем. — Носков поприглаживал жесткой пятерней свалявшиеся волосы и, прищурившись, посмотрел в окно на залитую солнцем улицу. Его глаза словно бы таяли голубенькими льдинками под кустистыми бровями. — Летом у нас действительно благодать! Кругом дары природы, так сказать.

— Павел Андреевич, я пришел поговорить об одном важном деле: не возьмете ли на лето полсотни телят? — спросил Логинов.

Хозяин насторожился. Из-за переборки тотчас выглянула Александра, отмахнулась обеими руками:

— Своей скотины полный двор — хватает управы.

— Их ведь пасти надо, кроме всего, — добавил Носков. — Дело нешуточное.

— Вон у вас какой выгон большой, еще пригородим вдоль речки. Проще подвозить подкормку. Трактор выделим с косилкой и прицепом в полное распоряжение: ты ведь работал на тракторе, Павел Андреевич, — убеждал Логинов.

— Трактор — это хорошее подспорье, а все же много канители.

— Будем помогать, чем можно. Комбикорма привезем. Овса вам для куриц хоть сейчас выпишем. Я уж не говорю о большом заработке. Хотелось бы подержать телят в Пустошках с конца мая хотя бы до сентября. Подумайте, вы бы очень выручили совхоз.

Из директорских посулов на Павла больше всего подействовало обещание дать трактор: плохо ли иметь такую «лошадку», в любое время подвезешь, что потребуется. Но и с телятами будет хлопотно все лето. Он выжидательно поглядывал на жену, дескать, как ответить. Спросил ее:

— Ну, как, Федоровна?

— Я сказала, своей скотины хватает. Ты уж не взыщи, Алексей Васильевич.

— Заработок будет неплохой, — снова пообещал Логинов.

— Да разве в деньгах дело? Чай, не бедно живем, — несколько уступчивее продолжала Александра, поскольку получить кругленькую сумму все-таки было соблазнительно.

— Конечно, хотелось бы помочь тебе, Алексей Васильевич: я твою заботу понимаю, — заявил хозяин. — Ты не торопи, дай обмозговать это дело, а я на днях буду в селе, зайду к тебе в контору.

— Договорились. Спасибо за угощение, Александра Федоровна. До свидания.

Когда вышли на улицу, Носков, открывая воротца, обмолвился:

— А без трактора, Васильевич, тут не справиться.

— Трактор будет, Павел Андреевич.

Еще не получив определенного согласия Носковых, Логинов возвращался в Макарово с чувством облегчения. «Согласятся, наверняка согласятся», — думал он. Это же ему говорил отец, посоветовавший сходить в Пустошки. Действительно, загон для телят у Носкова готов, только надо послать мужиков расширить его, а зеленую подкормку Павел подвезет на тракторе…

Стал переходить лесной ручей, остановился в воде, ощущая через сапоги ее приятную прохладу. Под ногами глухо похрустывали промытые камушки. Наклонился, чтобы сполоснуть лицо, а в это время рядом — цок-цок-цок! Поднял голову — белка суетится на сучке ольхи и не убегает, вроде бы сказать что-то хочет. Уж простой ли зверек? В черных бусинках глаз — любопытство. Взять бы на руки да погладить, но не стал пугать, обошел чуть сторонкой.

Легко, с ощущением как бы праздника в душе шагал Логинов дальше по непросохшей дороге; казалось, звонче, веселей распевали птицы, ярче светило солнце. Послышался обнадеживающий гул тракторов: начало сева всегда радовало, как зачин всему страдному лету…

Домой Алексей вернулся вместе с братом Иваном уже поздно вечером. Отец, поджидая их, курил на скамеечке у крыльца. Сели по обе руки от него. Иван сбросил спецовку и грязные сапоги, тоже закурил.

— Ну, как, Иван, новый-то директор? Не дает вам поблажки? — шутливо спросил Василий Егорович.

— Знаешь, какую припевку про него ребята придумали? — кивнул Иван на брата. — Зачем ты в наш совхоз приехал? Зачем нарушил наш покой?

— Ха-ха! Молодцы! Все верно, подраспустил вас Никаноров. Сеять-то начали?

— Начали. Дня за два в Макарове управимся.

— Славные установились деньки, давно такой ранней весны не было.

Даже после заката солнца было сравнительно тепло, как в пору предлетья. На скворечниках пощелкивали угомонившиеся к вечеру скворцы. Чуть внятно веяло запахом березовых почек, которые вот-вот должны были проклюнуться. Пойма Сотьмы, видимая с горы, начала окутываться синими сумерками, а над лесом в раменской стороне по-весеннему свежо и чисто рдела заря.

— К Носкову сходил? — спросил Василий Егорович. — Как результат?

— Кажется, уговорил. Говорит, подумаю и приду сам в контору.

— Должны согласиться: работы они с Александрой не боятся, да и денежки любят.

— Трактор я ему пообещал.

— И правильно! К людям надо иметь подход. Никогда не спеши, все обдумай и действуй спокойно. Нынче работать с людьми гораздо трудней, — наставлял Василий Егорович.

— Была бы возможность, я бы и в другие деревни пригнал скот, чтобы землю полней использовать: и трава там пропадает, и навозу на полях — ни грамма, — объяснил Алексей.

— Вполне согласен… Ну что, ребята, хватит дым глотать, пошли поужинаем, — грузно поднялся Василий Егорович. — Да, Алексей, тебе звонила Наташа, спрашивает, когда приедешь. Конечно, это не житье: она там, ты здесь.

— Сейчас и некогда, и самая бездорожица, и машина совсем раскурочена, — посетовал Алексей.

— Безлошадный директор, — с улыбкой изрек Иван и тронул брата за плечо.

По привычке, как это делал, председательствуя в «Красной заре», перед сном Алексей записал в специально заведенной тетради большого формата:

«23 апреля выехали в поле: вспахано 20 га, задисковано 40 га, посеяно 27 га. Побывал в Пустошках у Носкова, договаривался насчет летнего содержания телят. Дни стоят теплые, даже не верится, что апрель месяц. По реке идет сплав. Листья на березках еще не распустились. Только бы погода не подвела».

Ранняя весна всегда кажется ненадежной, обманчивой. Очень беспокоила Алексея Логинова эта первая посевная в совхозе, поскольку она должна была дать настрой всей последующей работе.

9

ТЕЛЕФОНОГРАММА

Директору совхоза А. В. Логинову,

Главному агроному В. М. Кулешовой

Установлено, что в некоторых хозяйствах района наблюдается грубейшее нарушение агротехники на весеннем севе. Так, в совхозе «Белореченский» агроном Кулешова допускает посев по плохо выровненной почве без внесения удобрений. В результате семена заделываются плохо, отчасти остаются на верху почвы. Здесь не предъявляется должной требовательности к механизаторам за качественное проведение сева. Обязываю под личную ответственность руководителя хозяйства и агронома усилить контроль за качеством проведения сева. Категорически запретить посев в плохо подготовленную почву, предварительную обработку проводить только в поперечном и диагональном направлениях. Посев производить с внесением смеси удобрений.

В. А. Арефьев,

начальник управления сельского хозяйства райисполкома.

Конечно, нарушения агротехники имели место, но Логинов при всем желании не мог сразу выправить положение: важнее было в срок управиться с весенне-полевыми работами. Договорился с председателем лучшего в районе колхоза «Заветы Ильича», где начинал работать, и тот прислал после Первомайского праздника два трактора с плугами. Хорошо помогли заветовцы сначала в Пустошах, потом переехали в Осокино, а тут произошло самое неприятное…

Решив наведаться к присланным трактористам, Логинов отправился в Осокино, вышел на поле, но нигде не увидел тракторов и не услышал их гула. Навстречу, покачиваясь в седле, неторопливо ехал верхом на карем жеребце бригадир Шалаев, коренастый мужик с раскосыми глазами и круглым, гладким, как яблочко, носом.

— Здорово, Алексей Васильевич! — густо пробасил он.

— Здорово. Где трактора? Где трактористы?

Шалаев отвел взгляд в сторону, поморгал, будто в глаза попало дыму.

— Забастовали, можно сказать. Вчера вечером подняли плуги и — ходом домой. Я с самого начала сумлевался в успехе. Вот еду доложить тебе. Ребята с характером оказались, принцип поставили.

— Из-за питания, что ли?

— Конечно. Ивановы отказались их кормить: своего народу полон дом. Серафима Голубева тоже не пустила…

— Ты понимаешь, чего натворил-то? — Логинов сгреб бригадира пятерней за штормовку, стащил с седла. — Люди приехали помогать нам, а ты не сумел накормить их. Ведь я же просил: Михаил Арсеньевич, организуй. Да что толковать с тобой! С похмелья, что ли, не можешь очухаться? — Расстроенно отвернулся от Шалаева, кинув взгляд на притихшее поле.

— Ну, може, и я виновен, а оне тоже шибко гордые оказались. Черт их дернул умотать домой! — оправдывался Шалаев, подергивая козырек кепки, приспущенный на глаза. — Воля твоя, делай что хочешь.

— И сделаю. Завтра же будет приказ о переводе тебя в старшие рабочие.

Логинов направился к деревне. За ним повернул и Шалаев, ведя лошадь в поводу…

Неприятности на этом не кончились: такой уж выдался денек. Когда Логинов пришел в Еремейцево, два трактора с дисковыми лущильщиками безмолвно стояли на опушке, третий тарахтел около леса. И без того взвинченный, злой, Логинов решительно направился к избе Августы Баклановой и не ошибся: громкие голоса доносились оттуда. Беда с этой Августой. Вышла на пенсию, зимой живет в городе, летом в деревне. Мужики знают, что у нее водится самогонка, а потому не упустят случая понаведаться, если работают рядом. За лето машины и трактора набьют торный след по траве от дороги к избе Бакланихи.

Появление Логинова было неожиданным, так что трактористы даже не успели убрать бутылку со стола. Сама Августа с поклонами и заискивающей улыбкой на зарумянившемся лице повела ласковые речи:

— Алексей Васильевич, милости просим! Всегда рады такому гостю, проходите, проходите к столу.

— Я не застольничать пришел, Августа Ивановна.

— Как говорят, чем богаты, тем и рады, — продолжала свое Бакланиха.

Логинов строго глянул в ее размыто-голубые, подернутые слезкой глаза, потом перевел взгляд на трактористов. Николай Баранов виновато потупился, щупая грязные, пепельного цвета волосы, а Сашка Соловьев нисколько не смутился, сидел, выпятив грудь, и смотрел на директора не моргнув глазом, не то чтобы дерзко, а как-то весело.

— Ну и что скажете? — обратился к ним Логинов.

— А чего сказать? Садись, Алексей Васильевич, выпей за компанию, — тотчас ответил Сашка и налил самогонки в стопку, поданную хозяйкой. — Мы ведь что, пообедать, это самое, зашли. Не беспокойся, потом наверстаем.

— Ага, пообедать, — поддакнул Баранов.

— Не обедать, а пить вот эту бурду вы зашли. Как не совестно?! В посевную каждый час дорог, неужели не понятно! Почему Силантьев в поле, а вы рассиживаете здесь? — сыпал вопросами Логинов.

— Ему всегда много надо.

— А вам меньше? Так вот, сегодняшний обед каждому из вас обойдется по двадцатке. Депремирую. Понятно?

Сашка Соловьев еще пытался оправдываться, даже пошучивал. Баранов не поддержал его, надернул кепку и тронул приятеля за руку:

— Ладно, молчи уж, пошли.

Досталось и хозяйке.

— А ты, Августа Ивановна, прекрати спаивать механизаторов в такую ответственную пору.

— Пришли, просят, дескать, до магазина далеко, ну как им откажешь? Може, дров привезут. Ведь свой народ, не прохожие какие, — объяснялась Бакланиха, то разводя руки, то прижимая их к груди и бросая беспокойные взгляды на стол.

Логинов приподнял за горлышко бутылку с остатками мутноватой жидкости, предупредил:

— Если не прекратишь заниматься вот этим делом, в следующий раз приду с участковым.

— Алексей Васильевич, батюшка, да у меня и оставалась тока эта бутылка с прошлого году: валяй, хошь, сичас проверь…

Не дослушав лживых оправданий хозяйки, Логинов вышел на улицу и глубоко хватанул ртом свежий воздух, точно в избе ему затрудняло дыхание. Бакланиха, прильнув к окну, потревоженно смотрела ему вслед. К такому строгому обращению она не привыкла, поскольку от прежнего директора никакого взыску не было.

10

Утром Николай Баранов выкатил со двора видавший виды «Ковровец», принялся снимать и промывать карбюратор. Пока возился с мотоциклом, выбежали ребятишки, их у него трое, все еще ходят в садик, все кудрявые, в мать, и, вероятно, за это да еще по фамилии в селе их прозвали смешно и ласково — Баранчики. Присели на корточки вокруг мотоцикла, с интересом наблюдали за действиями отца, младший начинает рыться в инструменте.

— Шурик, не трогай — перепачкаешься.

Вот и второй подобрался к приподнятому над землей колесу, крутит его.

— Я кому сказал? Попадут пальцы в спицы.

Старший смирно посапывает, пустив сопельку до губы: вдумчивый, смышленый парень, кажется, возьмет и подскажет, в чем загвоздка.

Вышла жена Валентина, постояла на крыльце, повязывая белый платок: очень он подходил к ее смуглому чернобровому лицу, к темным вьющимся волосам. Что говорить, баба заметная, мужики на нее поглядывают, да и сама она блудлива. Вероятно, последним в селе Николай узнал, что жена погуливает с Никаноровым, не зря тот перевел ее из доярок в заведующие складом: работенка не пыльная. Был грех, был и скандал, но что поделаешь, не разводиться же, раз нажили троих детей. К счастью, Никаноров уехал из села.

— Дверь запирать? — спросила Валентина.

— Сам запру.

— Ребятки, пошли! — позвала она сыновей, и те направились вместе с ней в садик, расположенный в новой части села.

Жить бы без горя при такой полноценной семье, если бы не этот изъян в поведении жены. Теперь взялся слух, будто она подпускает с себе Пашку Колесова. Где голова-то? Завести шашни с таким прохвостом! Он что — вольный казак, а тут трое ребят, подумала бы…

В последний день сева Николаю Баранову потребовалось съездить из Еремейцева в мастерские. Оседлал мотоцикл, пригазовал в село и, пользуясь моментом, решил зайти к жене. Дверь склада оказалась запертой изнутри, железная поперечина была откинута на сторону. Что за чертовщина?! Поторкался — нет ответа. И только когда его облаяла собака, он обратил внимание на рыжего Пашкиного Тарзана, до этого беспечно валявшегося у входа. Точно ледяной водой окатили Николая, постоял ошеломленно и снова, на сей раз требовательно, ударил в дверь. Ее открыла Валентина, оробев при виде мужа.

— Ой, это ты! Чего вдруг?

— Я-то ничего, а вот ты что сидишь назаперти?

— Да так… Ушла в тот конец считать фуфайки да галоши, — врала Валентина и, стараясь совладать с собой, принялась лузгать семечки.

— Скажи, чего бы ради Пашкин кобель привадился тут у порога?

— Кто его знает?

Скоро ему надоело пытать жену вопросами, грохнул по обшарпанному столу кулаком, скомандовал неожиданно:

— Пашка, сучий сын, выходи!

— Да ты что?! Никого нет.

— Ах, нет! Сами найдем этого клиента.

Николай решительно шагнул за стеллажи, а в это время Пашка прошмыгнул в дверь, но был замечен.

— Стой, денной вор! — крикнул Баранов и, настигнув беглеца уже на улице, сбил его подножкой.

Едва успел тот приподняться, как получил хлесткий удар по зубам. Пашка парень нахальный, да и покрепче Баранова, а нелегко оказалось сдержать такой яростный напор. Дрались беспощадно, перекровенились, задышались, как петухи: сначала выкрикивали угрозы, после уж голосу не хватало. Валентина испуганно металась вокруг них:

— Коля, уймись ты наконец! Что вы делаете? Пашка, перестань! Ой, беда!

Ее не слушали, глухо топтали сапогами землю, загнанно дышали. Тарзан еще взбеленился, все хватал Николая за брюки, даже укусил раза два. Хорошо, хоть склад находится не на виду, за зернотоком. И все-таки на шум-гам прибежала тетка Дарья Копылова, у которой было какое-то чутье на подобные события. Смело вклинилась между драчунами, принялась совестить их:

— Опамятуйтесь! Что вы делаете — на убив бьетесь? Пашка, окаянная твоя сила, уймись! Кому сказала? Стой! Ой, батюшки!..

Ей удалось оттеснить Пашку. Николай, страшный в своем растерзанном виде, приступил к жене:

— Теперь твой черед.

— Коля, не надо! Коля, не виновата я! Это Пашка зашел и запер дверь, — Валентина пятилась от него в склад.

— Долго ли я буду терпеть твои проделки, зараза?!

И такая ненависть к жене вспыхнула в нем в эту минуту, что, кажется, кровь вскипела: схватил подвернувшуюся электроплитку, ударил ею Валентину по голове. Та упала и не шелохнется.

— Ой, что ты натворил! Ой, господи! Ой, Колька, бедовая твоя голова! Не насмерть ли зашиб? — запричитала, суматошно всхлопывая руками, вбежавшая Дарья.

— Туда ей и дорога! — выпалил в сердцах Николай и, тяжело мотаясь, вышел на улицу. На душе была такая черная пустота, что впору бы пойти к Сотьме да утопиться. Он направился на край села, очутился в перелеске и здесь как-то потерянно опустился на землю и, обхватив руками голову, словно окаменел…

Когда вернулся в село, узнал, что жену увезли в больницу в Покровское: видать, перестарался вгорячах. Шевельнулась жалость и к ней — слава богу, жива. Самому тоже пришлось сходить в медпункт, сделать укол против собачьего укуса.

Под вечер привел из садика сыновей. Те, обрадовавшись воле, сразу убежали гулять. Глупые, еще не понимают, что драма в доме. Николай не знал, куда деть себя. Побродил по дому, тошно было находиться в собственной избе. Вышел на крыльцо, сел покурить на приступок. Не было в его жизни столь черной минуты.

Солнце стояло еще высоко — весенний день долог. По двору зеленела муравистая травка. Ветерок перебирал первородную, свежую листву на березах, покачивал флюгерок на одной из соседских крыш. Тянуло резким запахом дыма: кто-то сжигал мусор на огороде. Завтра бы можно истопить баньку, поотдохнуть денек-другой, закончив сев. Все бы хорошо, да вот…

Подошел Василий Егорович Логинов. Большой, усатый, неторопливый в движениях, он сел рядом с Николаем, поразглядывал его припухшее после драки лицо с подбитым глазом и ссадиной на носу, спросил сочувственно:

— Ну что, голова кручинная? Тяжко?

— Вот, Василий Егорович, какая дрянная история вышла. Поди, знаешь?

— Как не знать: такие вести не лежат на месте. Беда с этим ветрогоном Пашкой.

— Убью я его, паразита, — с дрожью в голосе произнес Николай. Смаргивая навернувшиеся слезы, он прерывисто, со всхлипом затянулся табачным дымом.

— Это, парень, не годится: в тюрьме напаришься, и о ребятишках подумай. Выбрось такие мысли из головы! Прежде всего надо жену воспитывать.

— Уже воспитал: увезли в больницу в район.

— Тоже не выход…

— Подвела меня Валька, не живется ей по-людски. — Снова всхлипнул. — С Никаноровым путалась, тот уехал, так на тебе — еще хахаля заимела.

— М-да… Вроде бы всем хороша баба, а поди ты… — рассуждал Василий Егорович, не зная, чем утешить Баранова.: — Как говорят, бела береста, да деготь черен.

— Ведь трое ребят, Василий Егорович! О чем она думает? Я вот кину сейчас веревку на балку, тогда небось спохватится. Разве это жизнь?

— Не горячись, а то наделаешь глупостей, — Логинов положил тяжелую руку на плечо собеседника. — В жизни, брат, всякое бывает, надо держаться.

В таком взвинченном состоянии нельзя было оставлять Николая. Василий Егорович поразмышлял и, придавив каблуком окурок, предложил:

— За тещей надо послать кого-нибудь.

— Без нее обойдусь, только разругаемся.

— Нет, не обойдешься. Она ребятишек и накормит и спать уложит. Лучше, пожалуй, сам дойду до нее.

Ушел. Чем приглашать тещу, лучше бы сам подольше посидел. Хорошо, что в момент отчаяния рядом оказался такой рассудительный, спокойный и сильный человек, мнение которого авторитетно для каждого белореченца…

А в это время Баранчики прибежали на угор, где строились необычные дома, похожие на терема с заостренными крышами, какие рисуют в детских книжках. Стройка привлекала ребятишек и тем, что здесь работали приезжие плотники: смуглые, сухолицые, усатые. Иногда они разговаривали по-своему, совсем непонятно, иногда по-русски, но не так, как здешние жители. Старшим у них был горбоносый Мовлид, самый словоохотливый. Он и сейчас шутливо окликнул ребятишек:

— Ну, как поживаете, Барашки?

— Хорошо, — дружно ответили братья.

Мовлид, осведомленный о происшедшей истории, ухмыльнулся и покачал головой.

— Отец дома?

— Дома, — сказал старший из ребятишек. — А маму увезли в больницу.

— Ай-яй! — снова качнул головой бригадир строителей. — Это плохо.

Один из усачей, поднимавший шиферные листы на крышу, сложил вдвое конец веревки, потряс ею:

— Вашу мамку вот чем надо учить!

— Ты злой, а мама хорошая, — обиделись Баранчики и все насторожились, готовые дать стрекача.

Строители захохотали, обнажая под черными усами белые зубы. Это совсем не понравилось ребятишкам, побежали прочь.

— Глупые Баранчики, — сказал Мовлид.

— Совсем еще ягненки, — насмешливо добавил его напарник.

Через пять минут, позабыв о своей обиде, Баранчики наблюдали, разинув рты, как мальчишка-школьник ловко гоняет на велосипеде, не держась за руль. Их счастье, что малы и не имеют понятия о семейном скандале, лишь старший смутно догадывался, что произошла какая-то неприятность.

11

Нелегко далась первая решающая страда, но совхоз все же справился с посевной, и хотя сроки ее были затянуты, выручила ранняя весна. Через неделю Алексей Логинов собрал механизаторов и специалистов в доме культуры для подведения итогов. Некоторые были награждены Почетными грамотами и денежными премиями, другие, наоборот — депремированы. Тем не менее никто не высказывал обид, понимали, что наказаны по справедливости. Общий настрой оставался праздничным.

Потом пошли на берег Сотьмы. Алексей знал по рассказам отца, что раньше, и до войны и после нее, всегда справляли посевную. Такая минута отдыха просто необходима, потому что нельзя без конца требовать: давай, давай. К тому же праздники объединяют людей.

Дружно направились под гору, поближе к воде, переговариваясь и любуясь красотой родной реки. Вид был действительно впечатляющий: широко простирались увалистые леса, рассеченные сверкающей струей Сотьмы, свежо зеленели луговые поскотины, а главное, все берега густо обметало белой кипенью цветущих черемух: здесь, напротив села, их особенно много. Может быть, потому и произошло название Белоречье.

Сотьма! С детства ты даришь радость здешним людям, манишь к себе: и рыбешкой побалуешь, и освежишь тело, и смягчишь душу одним своим видом. Куда бы ни занесла потом судьба белореченца, вспоминая о самом дорогом сердцу уголке земли, он будет прежде всего представлять тебя, Сотьма, твои тихие омуты и торопливые перекаты, кудрявые заросли ивняка, ольховника и черемухи по берегам, алые зори, отраженные в светлой воде. Алексей Логинов знал это по себе, когда учился в институте и служил в армии. А сейчас была самая благодатная пора предлетья, еще не изнуряла жара, не сомлела свежая зелень, каждая веточка и травинка тянулись к солнцу. В пойме реки поселилось множество птиц, распевавших на все лады, словно бы опьяненных этим медово-густым запахом черемухи.

Подошел брат Иван, весело сказал:

— С праздником, братуха! Хорошо на реке-то!

Алексей с чувством приобнял его: этот ни в чем не подведет, старается помочь.

Больше всех тронули слова Николая Силантьева:

— Алексей Васильевич, я много говорить не умею, а скажу одно: при таком директоре, как ты, хочется работать.

— Между прочим, если бы все так работали, как Николай Михайлович, наш совхоз не был бы среди отстающих, — отметил Логинов. — Дано ему какое-то задание — можно не сомневаться, не проверять, исполнит как положено. Совесть ему не позволит плохо вспахать, небрежно посеять.

— Видали, Сила получил сто рублей премию, так ему работать хочется, — съязвил Сашка Соловьев.

— Я, милок, не за премию работаю, — сердито глянул на него Силантьев. — Сколько лет ты на тракторе?

— Пять.

— А я — двадцать пять! Вишь, сколько волос на голове осталось, — он приподнял кепку и провел пятерней по плеши, слабо замаскированной прядками волос.

— Это ты своей кожаной кепкой вытер: она у тебя вечная. Ха-ха! — подтрунил Сашка.

— Ладно зубоскалить, подай-ка лучше гармонь.

Да, Николай Силантьев теперь, пожалуй, единственный гармонист на все Белоречье, вообще гармонь стала редкостью, а кажется, недавно без нее невозможно было и представить деревенскую жизнь, праздничные гуляния. Кто постарше, у тех до сих пор звучит в душе эта далекая музыка, отличавшаяся какой-то слитностью с природой, и потому всегда вспоминается вечер, тихий закатный час, темные силуэты изб и берез на фоне зари, окоем леса, белая стежка-дорожка через поле. В эту чуткую минуту гармонь разносится на всю округу, тревожит молодые сердца.

Силантьев гармонист не первой руки, и все-таки диву даешься, как он управляется так ловко с пуговками-ладами своими загрубевшими от железа пальцами, и рождается мелодия, рождается напев в груди. Многоголосо, раздольно всколыхнулась над Сотьмой песня…

Гуляние еще продолжалось, а Логинов сел за руль полученного на днях «уазика», поехал к жене. За всю весну у него не было такого свободного, удачливого дня.

Остановился около своего дома в Ермакове и сразу увидал Наташу, выглянувшую в окно. Радость плеснулась в ее глазах, выбежала на крыльцо в халате, в тапочках-шлепанцах.

— Ой, какой ты нарядный! И машина новая, как будто свататься приехал.

Вошли в квартиру, Логинов остановился посреди гостиной, чувствуя себя здесь уже вроде бы гостем, а не хозяином.

— Ты заночуешь? — спросила Наташа.

— Поедем лучше в Белоречье, побудешь у нас хоть денек-два. Небось надоело одной-то?

— Конечно, придешь с работы — не с кем поговорить. Я часто хожу ночевать к родителям.

— Теперь дорога наладилась, машина есть, я буду почаще приезжать к тебе, — пообещал Алексей. — Как только отделают первый домик, переедем совсем в Белоречье.

Он прижал ладони к ее вискам и утешающе поцеловал в глаза.

— Зря ты это затеял. Я тебе честно говорю, не хочется мне ехать туда: ничего хорошего не получится, вспомни мои слова. И что тебе здесь не жилось?

— Там — родина…

Наташа не стала спорить с ним, понимая, что теперь удерживать его поздно.

— Ты попей чайку, а я пока переоденусь, и поедем, — примирительно сказала она.

Скоро выехали в обратный путь. Мимо проплывали деревеньки, стоявшие как бы на островках среди засеянных притихших полей, а больше дорога шла приветливым весенним лесом, от которого веяло в открытые боковые окна свежестью.

За райцентром догнали пешехода.

— Смотри, солдат топает, — сказал Логинов жене. — Да это Вовка Капралов!

Невысокий, туго подпоясанный ремнем солдат остановился, приподнял фуражку, обнажив в улыбке редкие зубы. Логинов тоже обрадовался возвращению своего, белореченского парня.

— С прибытием, Володя! — Он взял за плечи солдата, как будто встретил родственника.

— Здравствуйте, Алексей Васильевич! Как хорошо, что вы догнали! А то под вечер нет ни одной попутки. Хочется поскорей домой.

— Понятно. Ну, поехали.

— Мне писали, что вы теперь у нас директором. Посевную-то закончили?

— Сегодня подводили итоги, гуляли на Сотьме.

— Эх, жаль, не поспел!

— Кстати, какие у тебя дальнейшие планы?

— В армии шоферил, ГАЗ-66 у меня был.

Логинов остановил машину, предложил:

— Садись за руль.

Дорога местами была ухабистая, но сухая. Вовка уверенно и аккуратно повел машину: не лихачил, не хвалился умением гонять. Парень скромный, деловой. Логинов удовлетворенно поглядывал на него.

— Машина новая — поет! — оценил Вовка.

— Стал бы на ней работать?

Солдат пожал плечами и улыбнулся.

— Ладно, об этом успеем поговорить.

Когда машина легко покатилась по спуску к реке, Вовка воскликнул:

— Вот оно, Белоречье! Сотьма!.. Наши и не ожидают, что я под вечер явлюсь.

Знакомые чувства. Кажется, совсем недавно сам Логинов возвращался из армии с таким же восторгом в душе.

Около дома встретил Василий Егорович. Наташа первая вышла из машины, вежливо поздоровалась с ним:

— Здравствуйте, папа!

Василий Егорович осторожно пожал ее нежную руку.

— Папа, а ты видишь, какого я шофера нашел! — доложил Алексей.

— Вижу, вижу. Вот молодец, Володя, еще до дому не доехал, а на работу, считай, оформился! После потолкуем, ты беги домой, чай, ждут.

Пока Алексей что-то делал, подняв капот машины, Наташа стояла подбоченившись и выставив вперед стройную, будто точеную ногу в узкой туфельке. Голубое, с пояском платье подчеркивало ее фигуру. «Гладкая, красивая баба, и лицом пригожа, и статью ладна: не зря Лешка потерял из-за нее голову», — думал Василий Егорович, придирчиво разглядывая сноху.

12

Много разных вопросов стояло перед новым директором совхоза, и все казались первоочередными. Пока была короткая передышка перед сенокосом, Логинов распорядился мало-мальски поправить дорогу в Еремейцево. Препятствием были два оврага. В одном подняли бульдозером земляное полотно, заложили в него вместо трубы стальной барабан от старой зерносушилки, в другом пришлось перекинуть лежневку из бревен. Теперь свободно можно было ехать на машине.

Принялись за территорию полигона мастерских, прилегавшую к церкви и кладбищу. Надо же было выбрать место! Выровняли площадку, технику разместили по краям. Стали возить металлолом на железнодорожную станцию: порядочно убрали хламу.

Каменная ограда кладбища со стороны мастерских была полностью разобрана, крайние могилы уже замусорили и затоптали. Там, где должен быть вечный покой, не умолкала трескотня двигателей, трактористы частенько устраивали выпивки, оставляя после себя посуду, консервные банки и бумагу. Навели порядок и здесь. Логинов подрядил мужиков поставить деревянную ограду, и, когда белый аккуратный штакетник четко обозначил территорию кладбища, сразу преобразился его вид.

Старые плотники выполнили и другое задание директора: обустроили Никольский родник. Положили дощатые мостки через ручей, сам родник обнесли маленьким срубом — будто колодчик. Рядом соорудили стол и лавочки.

В родительскую субботу, по обыкновению, в Белоречье собрался народ из соседних деревень, раменские приехали на леспромхозовском автобусе. Пришли на кладбище, подивились новой оградке: больше всего было разговору о ней, благодарили директора.

Многие побывали на Никольском роднике и снова приятно изумились тому, как толково тут стало все обихожено. Глуховатое было место, в глубине оврага, поросшее старым ельником, а нынче как будто бы осветлилось приветливой белизной нового теса.

Буквально в первый день своего возвращения в Белоречье Алексей Логинов наведался к роднику с той суеверной убежденностью, что именно здесь он должен как бы принять благословение своей земли. Еще по-зимнему лежал снег, под которым прокрадывалась к ручью тоненькая ключевая жилка, сбегающая из приямочка, но уже тогда возникла мысль обустроить родник, зарастающий ольховником да мелким ельником, расчистить маленькую лужайку перед ним, захламленную упавшей сухарой. И вот исполнил задуманное, к радости сельских жителей.

Позднее других, во второй половине дня, наслушавшись разговоров про обновленный родник, явился к нему Василий Егорович. Осторожно ступил на деревянные мостки, точно это был чистый половик, оказавшийся каким-то образом в лесу, придерживаясь за удобный поручень, перешел ручей и в тихой задумчивости постоял перед ладным срубом. Заглянул в него — дно подсыпано камушками, на фоне которых вода — чище росы. А столик из гладко строганных досок! Пожалуйста, посиди, отдохни в тени. Все это появилось здесь как по волшебству, сделало овражную глушь приветливой.

«Как же я в свое время не додумался до этого? — размышлял Василий Егорович. — Ведь просто, а какое удобство. Душа радуется. Есть у Лешки хозяйственная хватка, ничего не скажешь, главное, о людях думает».

Он сначала наполнил ключевой водой бидон, потом взял вспрокинутую на макушку небольшой елочки поллитровую банку, немного попил из нее, поскольку вода была студеной, и, по заведенному у белореченцев обычаю, освежил лицо: верили в чудодейственность Никольского родника. Говорили, будто бы рядом с часовней зарыто серебро, но это легенда. Вода сама по себе целительная. Давно замечено, что белореченцы отличаются крепкими зубами и долгожительством.

Пока сидел за столиком, прибежали по воду девчонки: пощебетали, похохотали да — вприпрыжку обратно. Послышался треск мотоцикла, и вскоре, размахивая канистрой, на мостках появился Пашка Колесов.

— Привет, Егорович! Чего скучаешь? — воскликнул он.

— Не скучаю, а отдыхаю.

— Теперь тут как курорт: порядочек!

Налил Пашка воды в канистру и тоже сел к столику. Взгляд подвижных карих глаз дерзкий, густые темные волосы — шапкой. Нижняя губа, рассеченная в драке с Николаем Барановым, еще не зажила.

«Ведь ему — за тридцать, а какой бесшабашный, пустой», — подумалось Василию Егоровичу.

— Вот, пожалуйста, культурно сидим, — пристукнул кулаком по столу Пашка. — Только бутылочки не хватает.

— Чего новенького скажешь?

— Про эту историю с Барановым намекаешь?

— Кто тебя знает, может, и другую отмочил, ты горазд на проделки.

— А чего? Бабы меня любят.

— Допустим. Только совесть надо иметь: у себя в селе охальничаешь. Смотри, добалуешься, бедой кончится. Шибко ты досадил Николаю.

— Пусть сунется еще разок, получит по ушам.

— Неправильно живешь, Пашка. Жена от тебя ушла, шляешься. В селе на тебя смотрят как на постороннего человека, — высказал напрямик Василий Егорович.

— А я плевал на то, как смотрят, и на все совхозные дела, между прочим. Понятно? — нагло заявил Пашка, пустив вверх табачный дым. — Еще неизвестно, привезет ли жену из Ермакова твой сын. — Он мстительно сузил глаза: больше нечем было уколоть Василия Егоровича.

— Это уж не твоя забота, не тебе судить о моих сыновьях.

— И мне нечего читать морали.

— Браконьер ты во всех отношениях, — не зная, как выразить возмущение, бросил ему вслед Василий Егорович.

Пашка вскинул канистру на плечо и энергично зашагал по гулким мосткам на ту сторону оврага. Василий Егорович озадаченно посидел и не спеша тронулся за ним. Воздух над тропинкой горчил отработанными газами после Пашкиного мотоцикла. Такое светлое было настроение, и принесла нелегкая этого шалопута.

Из-за угла избы выскочила босоногая Олечка, взвизгнула, увидав деда, как будто за ней кто гнался, и спасенно обхватила ногу Василия Егоровича. Давно ли на руках носили, а вон какая юла растет.

— Ах ты, радость моя! — Погладил ее по волосам.

— Чего у тебя в бидоне?

— Жиловая водичка.

— Папа, плесни мне в крышку, — сказал подошедший Алексей. — Вот как хорошо освежиться!

— Был сейчас на роднике, — доложил Василий Егорович. — Шибко потрафил ты, Леша, белореченцам. Я председательствовал сколько лет, а не хватило догадки обиходить родник.

— Невелико дело.

— Нет, брат, руководителю на все надо иметь чутье.

Сели, по обыкновению, на лавочку. Вечером, когда устанешь, приятно отдохнуть у родного порога.

— Хочу собрать свою, хоть небольшую, строительную бригаду, — сказал Алексей. — Лучше всего, если бы ты, папа, возглавил ее.

Василий Егорович с веселым любопытством глянул на сына:

— И старикам-пенсионерам не даешь покоя.

— У тебя — авторитет, мне легче будет агитировать других. Капралов знаю, что согласится. Молодые и плотничать-то не умеют. А работа есть срочная.

— Домик собирать?

— Нет, этим пусть занимаются шабашники. Сенокос на носу, надо поставить навесы для сена, сначала в полях, где сеяные травы, потом около ферм.

— Многовато.

— Собственно, в Осокине есть свои мужики, Шалаев да трое Ивановых, дам им задание, а вы бы начали в Еремейцеве.

— Дело-то нехитрое.

— Но очень важное. Сколько сена портим! Напрессуем кип, сложим их, и — мочи дождик.

— Затею твою целиком одобряю, — поддержал сына Василий Егорович. — Раньше по деревням полно было сараев, сено всегда держали под крышей. Значит, что потребуется? Бревна для каркаса, жерди или доски на палубу и шифер, — стал прикидывать он. — Перво-наперво надо привезти из лесу матерьял.

— Трактор выделим, возьми хоть Ивана.

«Кто же поможет ему, как не я? — думал Василий Егорович. — Забот у него по горло, старается парень, даже похудел за короткое время».

— Одного, считай, завербовал, — согласился он без колебаний.

— Завтра договорюсь с остальными, — повеселел Алексей.

Василий Егорович пососал сигаретку, размышляя, сказать или нет про разговор с Пашкой Колесовым. Счел нужным промолчать, спросил о другом:

— Чем в Климове занимались?

— Лен обрабатывали — химпрополка.

— Все этим ядом? Гербицидами? Хоть бы придумали что полегче.

— Пока нет. А лен взошел хороший. Да, забыл! — Алексей достал из кармана пиджака, который держал в руках, маленький подберезовик с белой шляпкой, точно не видавший солнечного света. — Во какого карапуза нашел на климовской прямушке!

— Надо же, как рано вырос! И до чего чист — загляденье!

Брали из рук в руки чудо-гриб, любовались первышом.

13

По шоссейке к Покровскому бесшумно, словно бы и без мотора, катятся ярко-красные сверкающие, новенькие «Жигули». Трудно поверить, что за рулем этой изящной машины ее владелец Серега Малышев, уехавший лет шесть назад из Белоречья в Воркуту. Одет Серега, как заправский автотурист, в синий тренировочный костюм и кроссовки, небрежно покуривает, стряхивая пепел за приоткрытое дверное стекло, слушает музыку, включив радиоприемник, да и у самого душа поет перед встречей с домом. Была мечта приехать на своей машине, и он ее осуществил. Знай наших!

Эта мечта увела Серегу после армии на далекий Север, где обосновался его дядя. Через год явился, сыграл веселую свадьбу и увез с собой доярку Зою Мельникову. Совхозу от таких свадеб радости мало — один убыток.

И вот теперь Малышевы едут в отпуск. Зоя сидит справа от Сергея, маленькая дочка Света свободно расположилась на заднем сиденье, там у нее и подушка: в любое время можно прилечь. Она впервые в такой длительной поездке, которая останется в ее памяти, как некое открытие мира: ведь ничего подобного у себя в Воркуте она не могла видеть.

— Красота какая здесь, а нас занесло к черту на кулички, — сказала Зоя. — Мне, например, надоела северная жизнь: как будто принудиловку отбываем. Света, — повернулась с улыбкой к дочери, — мы с тобой останемся у бабушки, а папа пусть едет в Воркуту один.

— Рано завела разговор, надо прежде до дому добраться, — ответил Серега. — Видишь, лужи в кюветах и на проселках все больше, значит, недавно был сильный дождь.

— От Покровского до Белоречья, наверно, грязища. Пожалуй, не проехать, — забеспокоилась жена.

— На деле будет видно.

— Мама, смотри, теленочек пасется! — беззаботно прискакивала сзади Света. — Вон домик весь раскрашен, как в книжке!..

Опасения насчет бездорожья оказались не напрасными. Всего с километр отъехали от Покровского и основательно сели в низинке около леса. Серега, пока крутился вокруг машины, перепачкал свой спортивный костюм, пришлось достать из багажника штормовку, рабочие брюки и резиновые сапоги.

— Везде сухо, везде асфальт, а у нас вечная грязь! Ведь это не дорога — ловушка, черт побери! — ругался Серега, сердито хлопая дверцей. — У нас всегда так, брызнул дождь — сразу дорога превращается в кашу. Давно ли гравием была подсыпана, уже разбили вдребезги. Хоть бы лопата была, так забыл. Тьфу!

— И что будем делать? — робко спросила Зоя.

— Черт знает! — снова чертыхнулся он. — Может, дернет кто-нибудь.

Финал оказался самый нежелательный. Осталось всего четырнадцать километров, но как их преодолеть? Было бы сухо, потихонечку добрался бы своим ходом и въехал бы в село с шиком. И без того весь путь от Воркуты до областного центра Серегины «Жигули» проделали на железнодорожной платформе в качестве неподвижного груза, да пришлось нанимать шофера, чтобы вывезти машину за город на шоссейку, поскольку у самого не было опыта городской езды. Теперь подвела стихия.

Навстречу показался грузовой «газик». Ехавшие в кузове мужики оживились, завидев легковушку, застрявшую в грязи, а когда поравнялись, начали подтрунивать:

— Привет, шеф! Загораешь? Правильно, суши дорогу.

— Хорош «жигуленок», как раз по нашим ухабам.

— На этой коробочке с асфальта никуда не сунешься. Дорогая игрушка.

— Далеко ли едешь-то? В Белоречье. Нет, милок, и не мечтай.

— Крылья приделывай, как Фантомас.

— Ха-ха-ха!

— Тросик есть? — спросил шофер.

— Веревка.

— Слабовата, ну ничего, привяжи вдвое.

Грузовик дернул, и Серега газанул, да чересчур: ткнулся передком в грузовик, помял бампер и левое крыло. Серега выскочил из кабины, аж побелел от расстройства. Руки опустились. Надо же, так угораздило!

— Проклятые наши дорожки, мать твою так! — ругнулся он.

А водитель грузовика еще принялся сердито выговаривать:

— Куда ты прешь! Куда газуешь? Я бы и без твоей помощи тебя вытащил.

В кузове мужики продолжали потешаться:

— Во, первое крещение есть!

— И не последнее: пока до Белоречья доберется, вместо машины будет металлолом.

— Это же консервная банка, ткни пальцем — вмятина.

— Ничего, шеф, три к носу. Любишь кататься, люби и саночки возить…

В этот момент Серега покаялся, что купил машину: один убыток, лишняя забота, нервотрепка.

Жене нельзя было выйти в грязь в туфлях, спросила:

— Сильно помял?

— Да помолчи ты! — вспылил он.

— Чего орешь-то? Не ночевать же здесь, — обиделась Зоя. — Новенькую машину ухайдокал.

— Пойду позвоню Игорю.

Надо было сесть на грузовик — от расстройства не сообразил. Пришлось топать обратно в Покровское, звонить старшему брату на Раменский лесопункт. Часа через два тот приехал на трехосном вездеходе. Хорошо, догадался захватить широкие толстые половые доски. С трудом, с помощью случайных людей, закатили «Жигули» в кузов. Так бесславно и явился Серега Малышев в свое Белоречье.

Однако много любопытных сошлось к дому Серегиной матери, где остановился вездеход с необычной поклажей. Буквально на руках сняли «Жигули» и поставили на лужайку у крыльца, как на выставку. Тут же началось угощение, благо кошелек у Сереги не пуст. Мужики тому и рады: не часто приезжают такие тороватые гости. Пошло веселье.

Стоило хозяину только намекнуть, как ребята охотно взялись за мытье машины, так что она засверкала и предстала перед односельчанами во всей красе. Жаль, что стукнулся передком, но теперь, когда дорожные мытарства остались позади, Серега спокойней оценивал ситуацию. Он демонстративно повернул ключ зажигания, погонял двигатель на холостых оборотах, потом включил радиоприемник.

— Движок работает тише швейной машинки.

— Шикарный «Жигуль»! — оценили односельчане.

— Всем хорош, только посадка очень низка — не для наших дорог.

— Ты бы «Ниву» покупал.

— Да если бы не дождь, я бы проехал, — храбрился Серега. — Досадно, что помял.

— Это дело поправимое, — заверил Силантьев. — Снимай завтра бампер, приноси в мастерские, а крыло на месте подровняем, после покрасишь.

— Краска есть — маленькая баночка. — Малышев достал ее из багажника. — Вместе с машиной продается.

— Ну, все в норме!

— Давайте, мужики, еще выпьем за встречу! — задорно тряхнул своими волнистыми кудрями решительный Серега. — Я сказал что приеду на машине — сделал, слово — олово! — хвастался он под хмельком.

Допоздна около дома Малышевых слышался громкий разговор, перебиваемый музыкой.

Добро бы отметил приезд, но и на другой день около Серегиных «Жигулей» толпились жаждущие опохмелиться, предлагали свои услуги по ремонту. И на третий… Серега не скупился, давая деньги, посылая гонца в магазин. Он соскучился по дому, по односельчанам, рад был каждому, как родне.

Однажды, когда Серега отворачивал гайки на переднем колесе машины, к нему подошел директор:

— С приездом, Сергей!

— О, Алексей Васильевич! Приветствую! — Поширкал ладонями о штаны. — Извините, вспотел, как в бане, — жара.

— Не жара, а водка из тебя гонит пот.

— Пожалуй, — согласился Серега.

Майка на нем взмокла, отвыкшее от солнца тело опасно зарозовело, кудри поприлипли ко лбу. Сел в тень на приступок крыльца. Логинов — рядом.

— Как живешь там, в Воркуте? — поинтересовался он.

— Север, конечно, не курорт, но жить везде можно. Главное, деньги платят хорошие.

— Это видно. Машину купил, водкой всех угощаешь.

— А чего? Пойдемте в избу — найдется, — спохватился Серега.

— Нет, нет! Спасибо. И серьезная просьба к тебе: не спаивай мужиков.

— Алексей Васильевич, да я же в отпуске! — воскликнул Серега, ударив себя в грудь кулаком. — Имею право отдохнуть, погулять.

— Имеешь. Сам гуляй, а других не сбивай с толку: им работать надо. Договорились?

Серега простодушно поморгал, глядя на директора своими откровенными голубыми глазами, и легко согласился:

— Договорились. Понимаю, время летнее, страда, а я тут вроде как помеха.

Логинов поднялся, уже собираясь уходить, но приостановился.

— Вот о чем еще хочу спросить: нет ли у вас с Зоей желания вернуться в Белоречье?

— Честно говоря, желание, может быть, и есть: плохо ли дома! Но и там стали привыкать.

— Все же подумайте. Ведь оба вы белореченские, родители ваши здесь. Небось и они одобрят такое решение. Жилье сразу предоставим.

— Да жилья-то хватит: теперь мать одна во всей избе.

— Пришли мне письмо, если надумаете.

— Была бы хорошая дорога до Покровского, пожалуй, остались бы.

— Дорога со временем будет: уже довели асфальт до райцентра. В общем, смотри, тебе видней.

Логинов ушел, смутив Серегину душу этим разговором. Неужели ради денег надо жить в дальнем северном краю? Говорят, хвали заморье, а сиди дома. Да и нет на всей земле лучше места, чем родное Белоречье. При этом Серега окинул взглядом зеленую пойму Сотьмы, заречные леса, терявшиеся в полуденной дымке. Легко было уезжать по молодости, по глупости, а теперь не прочь бы остаться дома, да вроде совестно перед односельчанами, скажут, дескать, не удержался в городе. «Машину зачем-то купил. Куда ездить-то на ней в Воркуте? Да и здесь помаялся в грязи, стоит теперь только для погляду, — рассуждал он. — Загнать ее, и — в сторону вся канитель».

Оставил машину со снятым колесом на подставке, направился к Сотьме. Искупался — сущее блаженство, точно заново родился на свет. Долго сидел на берегу, задумчиво глядя на ходкую сверкающую воду.

14

Василий Егорович открыл глаза и не сразу сообразил, где находится. Они с внуком Мишей остались в Еремейцеве, где справляли сенокос. Здесь жила сватья Манефа Озерова, мать Тамары, у нее и ночевали после вчерашних трудов. Иван днем раньше положил тракторной косилкой столько травы в бывших гумнах, что теперь впору заниматься сушкой. Но старики все же косили вручную около дома, чтобы не зарос он травой. Да, еремейцевские старухи имеют нынче вдосталь покоса прямо около крыльца: никуда ходить не надо, только бы обкосить лужайки вокруг избы, а уж дальше трава просто пропадает. В селе все вокруг вытоптали совхозные коровы, а тут земля дичает. И тысячи деревень, нареченных неперспективными (поди узнай кем!), постигла подобная участь…

В чистой Манефиной горнице хорошо спалось, не зря она хвалилась: у меня как на курорте. В окно, занавешенное тюлем, видно было, как медлительно покачиваются вислые ветви берез. В тишине слышалось Мишино посапывание: сладко спит, спинав одеяло и воткнувшись носом в подушку. Он просился спать на сене (на повети Манефа уже приметала небольшой зародчик), но там комары одолели бы парня, а здесь пусть поваляется сколько хочет. Смотрел на него — сердце согревалось.

Осторожно, чтобы не разбудить внука, Василий Егорович поднялся и вышел на крыльцо, с наслаждением закурил. Вроде бы рано встал, а солнышко опередило, уже взошло над Иваньковской пригородой. Просторно ему в летнем небе, долог дневной путь. На траве, на вчерашней кошенине, на листьях сирени переливается роса, от нее веет прохладой, и потому легко дышится. В кухонном окне у Настасьи Сорокиной колышется красный огонь: хозяйка топит печь. Видно, дрова сухи и горят споро, потому что дымок над трубой вьется едва приметно. Василий Егорович не городской житель, и то непривычна для него еремейцевская тишина: не мыкнет корова, не пропоет петух, не взлает собака… Что поделаешь, если остались в деревне одни старухи да еще дачники. Вот и заросла улица травой.

Василий Егорович снял с палисадника косу, неторопливо поточил ее и вышел за двор помахать до завтрака. Он был первостатейным косцом и сейчас еще легко водил косой. Останавливаясь передохнуть, окидывал взглядом уцелевшие избы, вспоминал деревню, какой она была, казалось, недавно, вспоминал многолюдные артельно-дружные сенокосы, когда он председателем приезжал сюда в бригаду. Вон под теми березами стояли полукругом лавочки, где собирались по звонку бригадира или в праздники гомонливые еремейцевские бабы. Память оживляла деревню, вставали перед глазами близкие, как родня, лица, звучали голоса… Он любил Еремейцево, потому что отсюда взял свою Варвару, проторив после войны дорожку к ней от Белоречья. Ее дом с резным балконцем стоял за прудом, а возле посохшей черемухи был пожарный сарай, у которого они обычно встречались. Почти каждый вечер бегал в Еремейцево: шесть километров туда, шесть — обратно. Домой являлся наутре и снова — на работу. Молодость. Вот и сын Иван повторил отца: тоже нашел суженую в Еремейцеве, тоже привез ее в село.

Стукнула дверь, на улицу вышла Манефа. Года на два постарше Василия Егоровича, а прыть в ней еще не старушечья: уж больно проворна да ловка в любой работе. Сухонькая, смуглолицая, роста невысокого — такие долго сберегают жизненный задор, и всегда легко с ними окружающим.

— Василий Егорович, полно махаться-то: у нас еще вон сколько делов сегодня, одной сушки уйма! Пойдем завтракать! — позвала она. — Около дому-то я сама потяпаю.

На крыльце появился Миша, потиравший кулачками глаза.

— А ты, косец, куда вскакиваешь — спал бы да спал, — потормошила Манефа русые Мишины волосы. — Поди-ка сполоснись водичкой — сразу встряхнешься.

В избе у Манефы опрятно, потому что одна живет, всюду половички, на прибранной постели — подушка острым углом вверх, покрытая тюлевой накидкой. В окошко вставлена рамка, обтянутая марлей, чтобы не попадали комары.

— Хорошо у тебя, Андреевна, — похвалил Василий Егорович, усаживаясь за стол.

— Я и говорю, как на курорте. Ребята приедут, дак отдыхают всей душой.

— А все же умотали отсюда.

— Не одне они: так уж повелось. Венюха хоть на заводе устроился, квартиру получил, а Костя ведь на торфе бульдозеристом. Я ему: подумай, чужую землю лопатишь, а свою бросил. Нешто там лучше? Главное, живет в общежитии, до сих пор не женится, а парню двадцать шесть лет. Боюсь, избалуется, вино пить навадится: что он там без догляду, на своей воле? — беспокоилась Манефа. — Был в отпуске, все бегал в Осокино к Шалаевой Галине: похоже, свадьбу сыграют, дак, думаю, останется здесь.

Манефа поколдовала на кухне и, улыбаясь, вынесла оттуда на специальной фанерке пирог-черничник.

— Вот я чем вас угощу! Ну-ка, Миша, держи, только не испачкайся.

Теплый, сытный запах пирогов наполнял избу, и, кажется, ничего на свете не было вкусней этого черничника.

— Вот это, я понимаю, пирог! — восхищался Василий Егорович — Как, Миша? Нравится у бабки Манефы?

— Угу.

— Косцов-то надо кормить как следует. Егорович, бери побольше кусок, ешь досыта, — потчевала хозяйка.

— Ну, Миша, придется и тебе брать грабельки да ворочать сено: надо отрабатывать такой харч, — шутил Василий Егорович.

— А когда корзиночку доплетешь? — напомнил внук.

— Сейчас все изладим.

Они вышли на крыльцо мастерить корзиночку из бересты. Мише заманчиво было наблюдать, как в умелых руках деда, переплетавших берестяные полоски, постепенно вырисовывается форма кузовка. Василий Егорович тоже увлекся занятием, что-то гудел под нос, стараясь поплотней подогнать лычки, порадовать внука красивой поделкой. И кузовок получился на загляденье аккуратный, легкий, снаружи желтый, изнутри розовый — из рук выпускать не хочется.

— Ну, Миша, благодари дедушку! — удовлетворенно качала головой Манефа. — Вот пойдешь с мамой в лес, наберешь в кузовок ягод.

Пританцовывая с ноги на ногу и размахивая корзиночкой, Миша побежал на улицу.

Перед обедом ворошили сено. Его было так много, а работа продвигалась так медленно, что Мише казалось, ей не будет конца. Старики же как бы не торопясь перебирали сено граблями, переговаривались между собой:

— Сено-то до чего хорошо! Повернем сейчас — оно быстро дойдет.

— А все-таки косилка высоко берет, смотри, ходим как по жнивью, — сказала Манефа и подергала рукой кошенину. — Бывало, вручную-то пройдем по гумнам, будто побреем вокруг деревни — любо посмотреть.

— Теперь уж только на технику вся надежа.

— Что, Миша? Скучно тебе одному-то? Поди-ка, в село уж захотел? — спросила Манефа Андреевна. — Полно с нами канителиться, беги вон к той черемухе, под ней куст смородины — пощипли.

— Это кто там идут вереницей? — Василий Егорович глянул из-под руки на людей, шагавших поодаль, напрямик через траву к полю.

— Это — ленинградцы, всё по ягоды ходят к Иваньковской вырубке.

— Понятно…

Когда шли к дому, Василий Егорович поклонился издалека Настасье Сорокиной, тоже сушившей сено, а Манефа крикнула подруге:

— Брось грабли-то, поди к нам — покалякаем.

Сели на лавочку у крыльца. Подошла Настасья, крепкая краснолицая старуха, очень словоохотливая, привыкшая к роли лидера среди подруг.

— Смотрю, больно славно у вас получается на пару-то. Мне бы такого помощника. Василий Егорович, доброго здоровьица! — завела она, еще не доходя до лавочки.

— Ты и одна шибко управляешься, наверно, целую поветь напихала сена, — ответила Манефа.

— Не выдумывай! Много ли ношей натаскаешь?..

Настасья еще стояла, всплескивая руками, как тут же явилась высокая, узкоплечая и сутулая Евдокия Тараканова, проще — Евдоха. Зрение у нее плоховатое, а поди ты, все замечает.

— Я сразу поняла, что Василий Егорович к нам пожаловал: надо, думаю, повидаться. Да вот косу захватила — не поклепаешь ли?

— Садитесь да скажите, как поживаете, — подвинулся Василий Егорович.

— А как поживаем? Представь, что ты председатель, а тут вся твоя бригада, — развела длинными руками Евдокия.

— Бригада — три гада, — озорно хихикнула Настасья. — Всё путаемся чего-нибудь, вот с сенокосом баталимся.

— У меня нынче плохо подается: мозжит плечо, другой раз уснуть не дает. Надеяться не на кого, трактором не накосят, — подковырнула Евдоха, но, зная ее въедливый характер, никто не стал обострять разговор. — Заставляли бы косить дачников.

— Дачники — это пустоцвет для деревни, от них только шум-гам, — молвил Василий Егорович.

— Только и знают по ягоды да грибы шастать, весь лес обшарят, — возмущалась Евдоха. — Верно, что пусто место, гуляющая публика.

— Летом с ними все же повеселее, — сказала Манефа, — а вот зимой-то останемся три чудака, дак и смех и грех. Другой раз так заметет, проснешься утром — хоть из дому не выходи.

— Меня зовет дочка в город, да, пока сила есть, нечего надоедать молодым, — рассудила Настасья. — Вспомни-ка, Василий Егорович, когда ты был председателем, сколько нас собиралось вон тут коло звонка! — показала она в сторону берез. — И работали до упаду, а как-то не унывали на миру.

— Да уж вы-то поработали, бабы. Бывало, любое дело — без отказа, и теперь вот держитесь. Героини, можно сказать.

Затягиваясь папиросным дымом, Василий Егорович переводил взгляд с одной избы на другую, и в памяти всплывали разные эпизоды еремейцевской жизни. Обидно было, как будто произошла какая-то несправедливость. Старались, работали почти без отдыха, а результат! Где бывшие еремейцевские жители? Почему остались только вот эти старухи?

— Жаль, фотоаппарата нет: снять бы, как мы беседничаем, — перебила его размышления Манефа.

— На нас теперь смотреть-то противно, а ты — аппарат! — не согласилась Настасья Сорокина.

— Память была бы…

— Хочу спросить, поступила ли в сельпо мука ржаная? А то разберут, нам и не достанется, — сказала Евдокия, относившаяся к людям с подозрением.

— Я все узнаю, не беспокойтесь, — заверил Василий Егорович.

— Другой раз вспомним тебя, как ты председательствовал, бывало, скажешь: надо, бабы, сделать то-то, и мы понимали, значит, надо, — толковала Настасья, жестикулируя мосластыми, жилистыми руками. — Не об заработке думали, как теперь все привыкли, можно сказать, почти бесплатно работали. Народ все же сознательней был, чем нынешний. Теперь, что ни послушаешь, только и разговору про деньги, в газете — тоже об этом: доярки получают столько-то, а механизаторы того больше, там надбавка, тут премия.

— Время другое, нынче бесплатно никто работать не будет, да и нужды в этом нет, — резонно заметила Манефа.

— Во-во, дураки-то на нас с тобой перевелись, — грубо ответила Настасья и, поджав губы, помолчала, а потом уже с улыбкой повернулась к Логинову: — Варвара твоя чего-то давненько нас не проведывала? Скажи, подруги обижаются.

— Дел много с семьей-то…

Тихо шевелилась листва на березах, плыли по небу легкие, будто бы вовсе не застившие полуденного солнца, облачка, сохло сено, запах которого витал по деревне. Сидели на одной лавочке все еремейцевские жители и вместе с ними Василий Егорович, вели незатейливый житейский разговор, чем-то необходимый каждому. Старухи любили встретиться с бывшим председателем, вспомнить трудные годы колхозной жизни, свою молодость. Прошлый год их было пятеро, нынче — трое, но они не сетуют на судьбу, воспринимают свою хуторскую жизнь как необходимость. Василий Егорович чувствует словно бы личную вину перед ними. Тяжело облокотившись на колени, он с побеспокоенной душой сосет папиросу за папиросой и долго смотрит на девочку-дачницу, качающуюся на гамаке между березами, как на что-то непонятное здесь, в Еремейцеве…

Под вечер загребли сено. Приехали Иван с Тамарой, дело пошло споро: наметали и притянули веревками большой тракторный воз. Василию Егоровичу, честно говоря, поначалу казалось, что чернявая худенькая невестка не совсем пара здоровяку, как все Логиновы, Ивану, но поди ж ты, любит он ее, да и есть за что: очень уж сноровистая бабенка.

— Тамара, милая, ты бы хоть и ночевала у меня, — попросила Манефа.

— Как хочешь, — пожал плечами Иван.

Тамаре, конечно, очень хотелось побыть у матери — осталась, а Василий Егорович с Мишей забрались в просторную кабину Т-150. Настроение у всех было приподнятое, как будто совершили что-то очень важное.

Как только приехали в село, Миша припустил к дому, обрадованно выкрикивая на ходу:

— Бабушка, смотри, какая у меня корзиночка!

Не расстался он со своей забавой, даже когда лег спать: положил корзиночку на стул около кровати. И снились ему сенокос, трактор, ягоды в лесу. На всю жизнь останется памятной эта поездка с дедушкой в Еремейцево.

15

«Председателю К-го областного Совета народных депутатов тов. Соболеву В. С.

Прошу облисполком рассмотреть мое предложение, содержащееся в нижеследующем.

Наш районный центр с. Покровское в настоящее время связан с городом надежной асфальтовой дорогой, однако значительная часть района, в том числе совхоз «Белореченский», страдает от бездорожья. Существующая дорога Покровское — Белоречье — Раменье после дождей бывает разбита вдребезги, так что иногда можно проехать только на тракторе.

В районе несколько лет действует объединение «Сельхозхимия», ежегодно выполняющее большой объем работ по известкованию и фосфатированию почв. Но мы, руководители, специалисты хозяйств, не видим существенного эффекта от этих работ, потому что на станции Шарновка нет склада для хранения минеральных удобрений, в результате они вносятся в почву слежавшимися (особенно известь), давая мало пользы. А наиболее нужными работами по вывозке навоза с ферм объединение не занимается.

Ссылаясь на необходимость выполнения плана независимо от состояния дорог, объединение «Сельхозхимия» своей мощной техникой выводит из строя дороги. Кстати, то же можно сказать и о лесовозах Раменского лесопункта.

Мое мнение, как и мнение многих руководителей хозяйств района, — необходимо для пользы дела временно отвлечь часть транспорта химобъединения на подвозку гравийной смеси, тем более что в районе нет другой такой организации, располагающей десятками машин-самосвалов.

Восстановление дороги Покровское — Белоречье — Раменье способствовало бы развитию хозяйств, помогло бы поднять рабочее настроение людей. В хорошей дороге нуждается и само объединение «Сельхозхимия».

Директор совхоза «Белореченский»

А. В. Логинов».

Такое письмо Логинов направил в облисполком, а недели через две получил ответ, правда, не от председателя исполкома, а из областного производственного объединения по агрохимическому обслуживанию сельского хозяйства. В нем говорилось:

«Директору совхоза «Белореченский» Покровского района тов. А. В. Логинову

В Вашем письме от 19 июня текущего года подняты действительно актуальные вопросы о строительстве дорог и улучшении агрохимического обслуживания хозяйств Покровского района.

Плохое состояние дорожной сети отрицательно сказывается на работе всех хозяйств района. Однако предложение по развертыванию строительства дорог за счет прекращения работ по повышению плодородия почв, в ущерб выполнению Продовольственной программы района, неприемлемо.

Учитывая низкое плодородие почв в хозяйствах Вашего района и важность применения средств химизации в повышении продуктивности земледелия и в целом в подъеме экономики сельского хозяйства, областное объединение «Сельхозхимия» не имеет возможности снизить объем агрохимических работ в колхозах и совхозах района.

Зам. председателя областного объединения «Сельхозхимия»

И. М. Ломакин».

Вскоре после этой переписки вызвал к себе первый секретарь райкома Балашов. Поздоровался как-то нехотя, с кислым выражением лица. Сразу же спросил:

— Чего ты там насочинял в письме Соболеву?

— Я не сочинял, а высказал предложение использовать часть машин «Сельхозхимии» для подвозки гравия на дорожное строительство.

— Алексей Васильевич, во-первых, это наивно, потому что никто не позволит использовать технику не по назначению: у химиков свои задачи…

— В том-то и беда, что из-за ведомственного подхода страдают общие интересы. Я убежден, самое необходимое и важное для нас сейчас — строительство надежных дорог, — заявил Логинов. — Нет нужды объяснять, какие убытки несем от бездорожья.

— Во-вторых, не проявляй излишнюю инициативу, — постукивая авторучкой по бумагам, лежавшим на столе, невозмутимо продолжал Балашов. — Выходит, тебя состояние дорог волнует больше, чем районное начальство. Занимайся своими совхозными проблемами, их предостаточно.

— Повторяю, дорога для нас — проблема номер один. После легче было бы решать и другие, — стоял на своем Логинов.

— Пойми, если даже мы изыскали бы транспорт, нам не разрешили бы брать гравий из карьера, потому что пока он распределяется на другие объекты.

— Понимаю, формально вроде бы все правильно.

— Как бы дело ни было, а через голову райкома и райисполкома впредь я запрещаю тебе действовать. — Балашов метнул на Логинова сердитый взгляд и потряс в воздухе коротеньким указательным пальцем. — Другой вопрос. Вчера я проезжал через Осокино: с какой стати там возводятся два стандартных домика?

— Анатолий Павлович, мне как директору видней, где их поставить, — резковато ответил Логинов.

— Дорогой мой, не забыл ли ты, что сам Воронцов одобрил выбор места для их строительства? — напомнил Балашов. — Или для тебя мнение первого секретаря обкома не имеет значения?

— Имеет.

— Вот приедет он в Белоречье, увидит только четыре домика, спросит: где остальные? Память у него будь здоров!

— Отвечу, объясню, что позарез потребовалось жилье в Осокине. Мне деревню, бригаду, ферму необходимо сохранить: о перспективе надо думать, — доказывал Логинов.

— Смотри, как бы не подвела тебя эта стратегия. — Балашов поднялся из-за стола, начал привычно поглаживать слева направо длинную прядку волос, плохо маскировавшую лысину. — Поменьше своевольничай, согласовывай свои действия, а не так, через голову… И последнее, медленно разворачиваешь заготовку сена: всего сорок тонн по сводке. Куда годится?

— Силосом занимались.

— Это — не отговорка. Завтра двухчасовым поездом приедут рабочие из города, организуй машину для встречи своей группы. Зайди к Арефьеву, он тебе поточней скажет: сколько человек, с какого предприятия…

Возвращаясь домой, Логинов с каким-то сосредоточенным безразличием смотрел на ухабистую дорогу. На вопросы Вовки Капралова отвечал нехотя, тот, почувствовав настроение директора, догадливо замолчал.

Вот так и бывает, стараешься, работаешь по совести, а вместо благодарности получаешь разнос. Боком она выходит, инициатива-то. Положим, письмо в облисполком он направил через голову районного начальства, так ведь хотел предложить одно из решений дорожной проблемы. Польза хотя бы в том, что еще раз обратил на нее внимание высокого начальства. Что касается строительства сборных домов в Осокине, то Логинов был убежден в правильности принятого решения: сразу две молодые семьи прибавятся в деревне, потому что собираются жениться Толька Иванов да Костя Озеров. В конце концов, были бы дома, жители найдутся…

В машине было душно. Логинов вышел из нее, не доезжая до села, и направился тропинкой к Никольскому роднику: в летний зной всегда тянет к нему, в тенистую прохладу. Веками не касались топор и пила заповедных елей, которые высятся величественными теремами по берегам ручья и словно бы олицетворяют силу родной земли.

Он зачерпнул поллитровой банкой хрустальной воды, попил и умыл лицо.

Тоненькая жилка, выбегая из-под сруба, скатывалась под уклон к ручью. Глядя на нее, Алексей думал о том, что люди — как реки, у каждого свое назначение: одни вершат великие государственные дела, другие создают это величие своим скромным трудом. Без этой вот неистощимой светлой жилки пересох бы ручей, убавилось бы течение Сотьмы, а в конечном итоге — и ширь самой Волги. Начало начал — родники, бьющие из глубин. Они застенчивы, младенчески робки, но незамутненно чисты и неиссякаемы, они сами рождаются и рождают могучее движение сотен рек и все живое на земле. Хочется поклониться им за их бесценную службу и сказать людям: берегите истоки жизни.

Поднялся Алексей в село, встретил отца. Тот сразу спросил:

— Чего-то ты вроде невесел?

— С Балашовым объяснялся: то не так, это не этак.

— А ты прежде перед совестью ответ держи, потом — перед начальством, — посоветовал Василий Егорович. — На такой должности без выговоров не проживешь. Говорят, старайся делать хорошо — худо само получится.

— Это уж точно.

Хотел Алексей зайти домой, но прибежал Сашка Соловьев, косивший клевер.

— Васильевич, ножи у косилки полетели, — доложил он.

— Как тебя угораздило?

— Монтеры меняли провода на линии, побросали целые свертки, вот и напоролся.

— Надо смотреть, ножи-то — дефицит.

— А черт их в клевере-то заметишь! Чего делать-то?

— Как чего? Иди к Савосину, ищи ножи для замены. Чтобы завтра к утру косилка была исправной.

Логинов все же направился вслед за трактористом в мастерские: не очень надеялся на расторопность инженера.

16

Этим летом произошло, вероятно, самое важное событие в жизни белореченцев: было получено решение об открытии в селе восьмилетней школы. Оживленно обсуждали эту новость, благодарили Алексея Логинова за настойчивость; некоторым не верилось, что обыкновенная начальная школа вдруг станет с первого сентября восьмилетней. Велико ли здание, да и ребятишек в селе много ли. Но когда в Белоречье прислали одного за другим несколько новых учителей и начался ремонт школы, сомневаться уже стало нечего.

Шутка ли, дело-то перспективное. Своя восьмилетка! Ведь иной раз уезжают только потому, что ребят учить негде. Давно понял Логинов, что надеяться надо не на каких-то приезжих людей, а на коренных белореченцев, и прежде всего на тех, которые подрастают. Им продолжать дело дедов и отцов, исправлять их ошибки, строить жизнь по-новому.

Несмотря на сенокос, Логинов увлеченно занялся школьными хлопотами. Во-первых, надо было обеспечить жильем учителей, во-вторых, подготовить само помещение школы. Нужно было доставать то краску, то дерево-плиту для временных перегородок, то еще чего-нибудь.

Ребятишки и взрослые стихийно собрались около школы, когда привезли от районного художника новую вывеску, на которой было четко и крупно написано белым по голубому фону: «Белореченская восьмилетняя школа». Отпускник Серега Малышев и молодой учитель забрались по двум лестницам под крышу, приколотили вывеску, и теперь ее хорошо было видно с дороги. Свежепокрашенная красновато-коричневая крыша, белые окна и эта вывеска придавали школе обновленный вид, радовали глаз и сердце каждого белореченца, окончательно убеждая тех, кто сомневался в успехе дела.

Бывший учитель Виталий Евстигнеевич Киселев горячо поздравлял Логинова:

— Дорогой Алеша, позволь пожать твою руку, сказать спасибо за такой подарок односельчанам. Молодчина! Добился того, чего и в мыслях-то у других не было.

Он растроганно поморгал. Его серые глаза всегда казались за очками большими, всевидяще добрыми. Давно ли Алексей учился у него, а теперь Виталий Евстигнеевич — старик с опавшими щеками и дряблой кожей на шее.

— Хорошо, что ребятам не надо будет бегать в Раменье, — сказала Александра Силантьева. — Сколько учеников-то набирается?

— По нашим подсчетам, пока тридцать четыре.

— Это всех можно поместить в один класс, — усмехнулся Серега Малышев, оценивающе посматривавший на прибитую вывеску и подновленную школу.

— Ничего, не всё сразу. Года через два нам будет тесно в этом помещении, поэтому при первой возможности будем строить еще одно здание, — сообщил Логинов.

— Правильно, Алеша, — одобрил старый учитель. — Но можно упростить задачу. Во Фролове такая же школа стоит целехонька, надо перевезти ее.

— Дельное предложение, — поддержал Афанасий Капралов, знавший толк в плотницком ремесле.

— Афанасий Кузьмич, может быть, съездим во Фролово, посмотрим? — предложил Логинов.

— Чего не съездить, пока сухо, — охотно согласился Капралов.

На другой день вместе с техником-строителем отправились во Фролово, находившееся в дальнем углу совхоза.

Сама деревня уже не существовала, от нее почти не осталось следа, а школа стояла поодаль, заросшая иван-чаем, крапивой и смородиной, которую когда-то сажали ученики. Сохранилась она действительно хорошо, даже стекла в огромных рамах не были побиты.

— Главное, крыша уцелела. Есть две-три промочки, так это — не беда. А дерёва-то, одно к одному! — хлопал ладонью по стене Капралов. — Советую, Алексей Васильевич, сразу пронумеровать их для разборки.

Капралов, его сын-шофер и техник занялись нумерацией бревен, а Логинов, увидав посреди бывшей деревни человека, подошел к нему. Высокий прямой старик городского вида в капроновой шляпе и легком светло-сером костюме забывчиво смотрел куда-то перед собой, так что при появлении Логинова как будто очнулся. Узнав, что перед ним директор совхоза, оживился:

— Логинов? Бывший белореченский председатель Егор Матвеевич вам кто?

— Дед.

— Значит, Василий Егорович — отец?

— Точно.

— Как не знать Логиновых! Да теперь и по природе вижу, что Логинов, — улыбался старик. — А меня зовут Иван Петрович, фамилия Плотников. Полковник в отставке. Приехал поклониться родным местам. Вот здесь стоял наш дом: по липе ориентируюсь, ее хоть и садануло молнией, но пока еще зеленеет. Да, ни бревнышка не осталось. Так бы взял косу и смахнул эту крапиву. — Он растроганно поморгал, плотно сжав сухие губы. — Вам трудно понять мои чувства, а я всю деревню как бы вижу: каждую избу, сарай, баню, огород, тропинку. И людей тоже, слышу их голоса. Вот стоял сейчас и думал: уж не сон ли это? Куда все могло исчезнуть? Ведь тридцать хозяйств было… Давайте присядем.

Сели на упавшую березу. Плотников снял шляпу, ветерок шевелил его поредевшие, совершенно белые волосы.

— Я немного слышал о вас, — сказал Логинов.

— Последние годы уж редко езжу сюда, может быть, больше и не бывать. — Он помолчал, думая свои невеселые думы. — Всю свою деревенскую жизнь вспомнил. Совсем мальчонкой учился ездить верхом на нашем Мартике, упаду с него, а он мордой тычет мне, дескать, забирайся обратно, вроде помочь хочет. Вот здесь на лужайке играли в лунки и лапту. Теперь зашиби-ка мячик — не найдешь в этакой травище. Тут, под Николаевыми березами, был деревенский круг, висел звонок-рельс: бригадирка ударит — бабы соберутся к лавочкам, гомонят перед тем, как идти на работу. А какие были гуляния здесь же, в кругу! Патефон вынесут, гармошка, да не одна, наяривает…

«Послушаешь старших, так жизнь прошлой деревни представляется заманчивой, — думал Логинов. — Ужели мы теперь живем хуже? По крайней мере, материально — много лучше, а вот чего-то не хватает. Может быть, нет прежней обрядности в быту и праздниках, уважения к обычаям, нет той поэзии труда, какой-то общинной близости деревенских людей друг к другу? Может быть, машина заметно отделила человека от природы, от непосредственного соприкосновения с ней в процессе труда? Одним словом, что-то утрачено».

— В то время у всех было большое желание учиться: я поехал в город, выучился на агронома, — толковал собеседник.

— Я тоже агроном по образованию, Караваевский закончил, — сказал Логинов.

— О, так мы — коллеги! — воскликнул Плотников, и его линяло-голубые глаза живо озарились. — До войны я работал в Покровском райземотделе, потом агрономом Белореченской МТС. Егора Матвеевича хорошо знал: был не просто председатель, а, как бы сказать, геройский человек во всех отношениях. Его не только уважали, побаивались — мог и кулаком по столу грохнуть. Между прочим, к моим советам по льноводству прислушивался. Колхоз «Родина» у вас был. Я исходил пешком не только зону своей МТС, но и весь район: в каждой деревне побывал, изучил каждую дорожку-прямушку.

— Как же вы полковником стали? — поинтересовался Логинов.

— Войну закончил старшим лейтенантом, предложили поступать в академию, и пошел по военной стезе. В разных местах служить пришлось, поездил по Союзу. Всегда тянуло во Фролово, в Белоречье, да так и прошла жизнь, теперь уж поздно думать об этом. С какой бы стати мне доживать век в Новокузнецке?

— Далековато, — посочувствовал Логинов.

— Что поделаешь? Пока мать была жива, дом цел, приезжал в отпуска, а теперь уж чего… Остановился на несколько дней в Еремейцеве.

Плотников затянулся со вздохом дымом сигареты, глядя куда-то вдаль, будто бы в ожидании чего-то. Лицо у него заветревшее, грубое, кадыкастая шея одрябла. Старик. Приехал постоять у родного одворья с чувством вины, вспомнить молодость, побередить душу. Да, можно посочувствовать. И еще раз Алексей подумал о том, что сам он никуда не уйдет с этой земли, чтобы не было запоздалых раскаяний, вот такой итоговой неудовлетворенности. Хорошо ли, плохо ли, все радости и горести он разделит с односельчанами.

— Отец-то жив-здоров? — спросил Плотников.

— Еще для совхоза работает.

— Крепкий мужик. Но и ты не подкачал — вон какой брусок! — Одобрительно похлопал по спине. — Значит, директором в совхозе, продолжаешь фамильную линию. Похвально. А район-то, надо отметить, подзапустили. Была бы моя воля, я бы в наших нечерноземных условиях не мелиорацией занимался, а в первую очередь строительством дорог. Ведь во многих случаях деньги закапываем в землю без практической отдачи, — словоохотливо рассуждал Плотников, обрадовавшись случайному собеседнику. — И еще одно, будет ли какой-то предел строительству городов? Ведь если бы часть этих средств направить на развитие деревни, все проблемы были бы решены.

— Нереально, Иван Петрович.

— К сожалению. Забыл спросить, по какому делу сюда, во Фролово?

— Школу собираемся перевозить в Белоречье: сейчас мужики размечают бревна, а зимой по снежку дернем. Восьмилетку с первого сентября открываем, требуется расширение.

— Это хорошо, и наша Фроловская школа не пропадет. Когда-то бегал в нее. — Старик мечтательно-тепло улыбнулся и покачал белой головой, точно сам не верил, что был мальчишкой. — Много нас набиралось с ближних деревень, целых два класса. Учительница была Варвара Павловна: действительно на свет людей выводила. Организовала хор, драмкружок, передвижную библиотеку. В пустовавшем доме открыли клуб, или народный дом, в нем и ставили пьесы, помню, играли «Бедность — не порок». Даже платные спектакли ставили, чтобы потом на вырученные деньги купить граммофон с пластинками. В праздники на улицу его выносили, вот сюда, под березы: все, от мала до велика, собирались на лужайке и слушали музыку. Вроде и тяжело жили, а интересно, потому что народу было много.

Алексей только понаслышке, по книгам и кино представлял ту давнюю жизнь, а Плотников знал ее и сейчас, потревоженный воспоминаниями, как бы приблизился к детству. Обманчивая, малоутешительная отрада, но чем старше становится человек, тем настойчивей зовет к себе родная земля, как бы требуя отчета.

Старик потянулся в карман пиджака за второй сигаретой и продолжал:

— Была деревня — и нет. Осталось разобрать школу.

— Я думаю, когда-нибудь люди вернутся на обжитые места.

— Вряд ли. Во всяком случае, я-то уж не увижу этого.

От школы посигналила машина, Логинов поднялся.

— Меня зовут. Поедемте, Иван Петрович, довезем до Еремейцева.

— Спасибо. Я еще побуду здесь, торопиться мне некуда. Позвольте пожелать успехов. Отцу — привет.

— Будете в Белоречье, зайдите к нам.

— Постараюсь.

Отойдя немного, Алексей оглянулся и помахал старику. Тот стоял, держа в руке шляпу; было что-то трогательное в этой одинокой фигуре. Казалось бы, человек удачной судьбы: уцелел на войне, дослужился до полковника, живет обеспеченно, а на старости лет почувствовал разлад в душе, потому что оторвался от родных мест. Желанны и горьки короткие свидания с ними, но тысячи подобных Плотникову ежегодно едут и едут в свои края за тем только, чтобы постоять под дедовскими березами, побеспокоить сердце воспоминаниями и снова ждать очередной встречи с родиной.

17

Сенокос поначалу шел своим чередом. Особенно по-ударному работал на пресс-подборщике Николай Силантьев. Уж все уедут домой, а его трактор допоздна стрекочет в поле. Хорошо помогали городские рабочие. Потом погода разладилась, стали перепадать дожди: только подсохнет сено — спрыснет, прессовать нельзя. Вот когда выручили навесы, поставленные плотниками-пенсионерами. Раньше кипы, сложенные под открытым небом, поливало дождиками, теперь их сразу свозили под крышу.

В самый разгар лета и сенокоса случилось одно непредвиденное осложнение: с белореченской фермы неожиданно ушел пастух, человек нездешний. Найти другого оказалось делом непростым, пришлось попросить временно пасти стадо двух горожан. Коровы почувствовали слабинку, в первый же день убежали на овес, потравили его, и теперь их трудно было удержать. Дошло до того, что ночевали в лесу.

Логинов узнал об этом, придя утром в контору. Настроение было скверным, да еще прочитал в журнале очередную телефонограмму первого секретаря райкома:

«Директору совхоза «Белореченский» А. В. Логинову

Несмотря на неоднократные предупреждения, некоторые колхозы и совхозы не организовали трехразовую дойку и нормальное кормление молочного стада, в результате резко снизился надой молока: до 300 граммов в сутки на корову. Под личную ответственность руководителей хозяйств срочно выделить транспорт для подвозки грубых кормов к МТФ и давать на ночь сено и по 3 килограмма сильных кормов. Лично руководителю информировать ежедневно управление сельского хозяйства.

Балашов».

Почти каждый день из управления сельского хозяйства и райкома приходят подобные указания с требованием принять меры, безусловно выполнить, обеспечить, ускорить темпы, организовать и т. д. Неужели сам он, директор совхоза, хуже знает причины снижения надоев? И вообще, дело ли первого секретаря предписывать рацион кормления коров? Такая опека отучает руководителей хозяйств от самостоятельности.

Вошли пастухи и доярки, посыпались жалобы:

— Алексей Васильевич, чего делать-то? Коровы не доенные, в лесу ночевали.

— Как в лесу?

— Вчера едва подогнали их к ферме, а они хвосты задрали да — в обратную, не могли остановить.

— Райком требует вводить трехразовую дойку, а мы два-то раза не можем подоить, — стукнул по столу Логинов. — Ведь стадо можно испортить!

— Знамо, можно, — сказали доярки. — А грязища-то какая перед фермой — вот и не идут домой.

— Мне, Алексей Васильевич, не надо никаких денег, только избавь от этого, — заявил старший из пастухов. — На овсы навадились бегать — спасу нет. Как хочешь, больше не погоню.

Со стороны посмотреть, вроде бы невелика проблема, а сядь на директорское место — призадумаешься. И решение должно быть срочным, его ждут доярки, ждут присланные рабочие, оказавшиеся по нечаянности временными пастухами.

— Значит, так, — поразмыслив, распорядился Логинов. — Сейчас загоните коров на ферму: несколько дней подержим их на зеленой подкормке. Потравленный овес скосим, чтобы не было этой приманки.

— Все равно пастух нужен, разве можно летом без пастуха.

— Тем временем найду кого-нибудь.

Сказать-то легко, но где его возьмешь, пастуха? В десять раз легче найти специалиста. С кем ни заведешь разговор — отказываются, даже обижаются, как будто оскорбляешь таким предложением.

В эти самые дни и появился в Белоречье Васька Мухин, дальний родственник Павла Андреевича Носкова, знакомого нам «фермера» из Пустошек, который, однако, не очень-то признавал нежелательное родство, поскольку Васька прославился на всю округу как неисправимый вор. Только выпустят его из заключения — он опять за свое. После смерти матери несколько лет не был в селе и вот пожаловал, вероятно отбыв очередное наказание, потому что предстал перед Логиновым в кирзовых сапогах, помятых брюках и широком, с чужого плеча, пиджаке. Поздоровался бойко, сел на один из стульев около стены, сдернув со стриженой головы берет.

— Поди, удивляешься, Алексей Васильевич, откуда взялся Мухин?

— Чему удивляться? Отбыл срок, в городах жить не разрешают. Куда податься? В Белоречье.

— Не будем вдаваться в подробности. Одним словом, вернулся я на родину, шумят березки встречные, как поется в песне, — старался бодриться Васька, а руками переминал берет, взгляд зеленоватых глаз был беспокойно-бегающий.

— Ну и что скажешь? Как собираешься жить дальше? Тебе уж под сорок лет, а ты все мотаешься не пойми где.

— Все — завязал! — махнул рукой Васька. — Буду работать. Мне сказали, пастух вам требуется — согласен.

Логинов изучающе посматривал на собеседника. Было бы опрометчиво всерьез надеяться на этого работника, но ситуация такова, что выбирать не приходится: коровы стоят на дворе, надои падают. И потом, кто же еще поможет беспутному Ваське Мухину, кроме директора? И жаль его по-землячески. Ведь никто из односельчан не рад появлению Васьки, более того, встревожены: опять натворит дел.

— Хорошо, оформляйся пастухом, но не подведи меня. Если примешься за прежнее, придется нам распрощаться, — предупредил Логинов.

— Слушай, Васильевич, я сказал — ша! — Мухин клятвенно приложил ладони к груди.

— Получишь лошадь, плащ, фуфайку, сапоги… После обеда зайди подписать договор.

— Как насчет жилья? — скоро освоился нежданный посетитель.

— Дадим комнату, в которой жил твой предшественник.

— Спасибо, Алексей Васильевич.

Мухин благодарно тряс руку Логинова, кланялся и улыбался, обнажая прокуренные зубы.

Что не жилось мужику, как живут другие люди?

Через несколько минут в кабинет вошли взволнованные конторские работницы, заговорили возбужденно, наперебой:

— Алексей Васильевич, да неужели вы берете пастухом Ваську Мухина?

— Беда ведь с ним будет, вспомните мое слово, — сказала главбух.

— Обязательно жди неприятностей.

— Гол как сокол явился, теперь запирай дома покрепче.

— От вора никакой замок не спасет.

— Принесла его нелегкая! Хоть бы сгинул в тюрьме-то, паразит!

— Полно-ка, такие-то и богу не нужны.

— Не надо было привечать его, поскорей бы смотался отсюда…

Логинов выслушал женщин и резковато ответил:

— Где взять пастуха? Кто из вас или ваших мужей возьмется пасти стадо? И второе, как бы дело ни было, Васька наш, белореченский, и совсем отталкивать его нельзя. Посудите сами, куда он пойдет? Я конечно, не Макаренко, но считаю, надо попытаться помочь человеку…

А в это время, воспрянув духом, чувствуя себя полноправным белореченцем, Васька шагал по селу без всякой цели. Возле закрытого магазина заметил сидевшего на вспрокинутом ящике Павла Андреевича Носкова.

— Привет, дядя Паша! — обрадованно воскликнул Васька.

— Здорово! — нехотя ответил тот и так же нехотя подал руку. — Явился, значит.

— Дай закурить… Сейчас был у директора — коров буду пасти, — поспешно сообщил Васька, чтобы как-то расположить к себе неподатливого родственника.

— И то дело, — буркнул Павел Андреевич.

— Ты, поди, здесь теперь живешь?

— У себя в Пустошках. А тебе не надоело болтаться-то? Опять оттоле пришел? — Носков неопределенно показал большим пальцем куда-то за плечо. — Жить-то когда будешь по-человечески? Со стороны за тебя стыдно.

— Только увиделись, ты уже нотации читаешь.

Сухощавый носатый Павел Андреевич сидел нахохлившись, сдвинув на лоб кепку, даже глаза отвел в сторону, досадливо помаргивая, дескать, угораздило встретиться с этим шалопутом.

— Надо бы за встречу пузырек выпить по-свойски: все-таки немного мы сродни, — напомнил Васька, нервно поглаживая острое колено и покачиваясь на ящике. — У меня сестра за твоим племянником, тоже Носкова.

— Ты мою фамиль не трогай! Родня — на одном солнышке портянки сушили, — с нескрываемой иронией произнес Носков, зыркнув на Ваську голубыми льдинками прищуренных глаз. — Деньги, что ли, завелись?

— Смеешься? А я серьезно говорю, возьми бутылку — с получки отдам.

— М-да, хорош уксус! Э-хе-хе! — откровенно рассмеялся Носков. — У тебя, наверно, долгов-то — что волос на голове.

— Ты, дядя Паша, мои долги не считай, — начал злиться Васька, чувствуя неприязнь единственного родственника, оставшегося в совхозе.

— А ты — деньги в моем кармане, — в тон ему ответил Павел Андреевич.

Пришла продавщица, издалека кивнула мужикам; лицо при виде Мухина выразило заметную настороженность, как будто он только за тем сюда и приехал, чтобы обворовать магазин. Загремела замками и железными накладками.

Носков направился в магазин. Васька поджидал — авось что-нибудь отломится, но через несколько минут покупатель с потяжелевшим рюкзаком на одном плече, ни словом не обмолвившись, сосредоточенно прошагал мимо.

— Куркуль ты, дядя Паша! — бросил ему вслед раздосадованный Васька.

— Пообзывайся у меня! — огрызнулся Носков.

Васька проводил его злым взглядом. После курева пресно сосало во рту и желудке. Стал поджидать, не пошлет ли удача какого-нибудь человека попроще…

На другой день он выгнал белореченское стадо, направив его вдоль Сотьмы. Сам, покачиваясь в седле, медленно ехал позади на смирной чалой кобыле Голубке. Места вокруг были с детства знакомые, встреча с ними трогала Васькино сердце, он наслаждался ощущением полной свободы. Слева, по угорью, тянулись сосновые перелески, над которыми плыло низкое солнце, справа — окутанная ивняком и туманом, бесшумно катилась река. Скрипел коростель, всхрапывала лошадь. Коровы сосредоточенно хватали росную траву. Привычный, понятный мир окружал Ваську Мухина.

Поднялся на верховую дорожку, окинул вольным взглядом свое стадо, реку, оставшуюся внизу, притуманенные леса. Покаянно подумалось о том, что только по собственной вине многие годы прожил вдали от родных мест.

Береговой прямушкой шла на работу Тоня Морозова, увидала верхового Ваську, тотчас прянула в сторону да — впробеги по опушке, краем поля. Он хотел догнать ее, постыдить, мол, чего шарахаешься, как от разбойника.

Чуть ниже по течению реки проехал мимо косарей, позавидовал их дружной работе. Почти всех узнал, и его узнали, но никто не окликнул, не обрадовался встрече, только проводили настороженными взглядами, заслонившись ладонями от солнца.

Ближе к полудню, когда высушило росу, коровы легли в редком березняке. Васька пустил лошадь пастись, а сам сидел у приветливо сверкающей воды, размышлял о своем дальнейшем житье-бытье. Давно бы пора завязать с воровством, каждый раз, возвращаясь в село, надеялся на это, да, видно, есть что-то предопределенное в его непутевой судьбе. Вот и сейчас все бы хорошо, а уже чувствует Васька возникающее в нем желание кому-то насолить за свои беды.

18

В конце июля Логинов привез из Ермакова жену. Мебель и вещи еще не были выгружены из машины, Алексей взял Наташу за руку, шутливо предложил:

— Сначала посмотрим наш дворец.

Новое жилье всегда радует чистотой, свежим запахом краски, кажущимся простором. Окна в доме были широкие, светлые, полы — гладкие — из дерево-плиты.

— Прихожая сделана заодно с кухней. Газ подключен. — Алексей толкнул дверь налево. — Тут спальня, к ней удобно примыкает веранда. Дальше — гостиная. Ты посмотри, какой вид из окна! Прямо на Сотьму! — нахваливал он. Ему и в самом деле по душе был новый дом, как будто построил его собственными руками. — А ты не хотела ехать в Белоречье!

— Так что с тобой поделаешь?

— Разве плохо здесь? Ведь нравится тебе?

Алексей потормошил Наташу за плечи, она слабо улыбнулась. Спору нет, и Белоречье расположено красиво, и домик хорош, но беспокоило другое: как-то не по-свойски, будто неполноправно, чувствовала себя Наташа и в семье Логиновых, и в здешнем селе, и не потому, что к ней плохо относились, а сама так настроилась. Алексей догадывался о ее переживаниях, однако бодрился.

Обошли домик и снаружи. Он стоял на кирпичном фундаменте, под крутой шиферной крышей, был покрашен в зеленый цвет и выглядел привлекательно.

— Вот здесь вскопаем грядки, — показывал Алексей на участок, обнесенный штакетником. — Ты посмотри на Сотьму!

— Да, вид открывается широкий, — согласилась Наташа.

— Так и должно быть!

Подходили полюбопытствовать односельчане, некоторые наблюдали издалека, присматривались к Наташе, потому что мало знали ее. Никто не отрицал, хороша собой жена директора. Наташа, еще не освоившись на новом месте, смущалась.

С помощью отца и шофера Алексей быстро разгрузил машину и уехал в Еремейцево, где вели заготовку прессованного сена.

Когда вернулся, в доме было оживленно, собрались все Логиновы: отец с матерью, сноха Тамара с детьми. Как обычно, задерживался Иван, и тот вскоре явился в нарядной светло-бежевой рубашке. На ходу причесывал непросохшие волосы.

— Чего разглядываешь меня? Привык, что не вылезаю из спецовки, так дай хоть вечерок побыть в чистой одеже, — говорил он, приближаясь к крыльцу. — С новосельем тебя! — Он обхватил Алексея.

Оба были в приподнятом настроении, молодые, здоровые, сильные. Втянутый в физическую работу Иван помускулистей Алексея, лицо и шея у него обветренные, бронзовые, брови повыгорели.

— Эй, добры молодцы! Вы что тут стоите? — позвала их Тамара.

Мебель в доме еще не расставили, настоящего застолья не было, просто мужики на скорую руку решили отметить новоселье.

— Дорогие Алексей и Наташа, — сказал Василий Егорович, пошаркав толстыми пальцами по седым усам, — устраивайтесь, обживайтесь. Все мы теперь поблизости, будем помогать друг другу. Счастья и согласия вам под новой крышей!

— Давай, Леша, за новоселье! — вел свой разговор Иван. — Два наших дома стало в Белоречье, будем в гости друг к дружке ходить. Я бы тоже пожил в таком теремке.

— Своя-то изба все же не в пример лучше, — заметил Василий Егорович.

— Вспомни-ка пословицу: держись друга старого, а дома нового, — молвила Варвара Михайловна.

Она оценивающе посматривала на приехавшую сноху. Всем взяла Наташа: волосы русые, густые, взгляд карих глаз мягкий, и вообще не только облик, но и манеры у нее сдержанные, спокойные. Улыбнется — ямочка играет на щеке. «А вот поди ты, в главном — изъян», — с горечью думала Варвара Михайловна.

— Пошли, ребята, покурим, — предложил Василий Егорович.

Вышли на крылечко. Влево виден был ровный травянистый угор, внизу кудрявились ивняки да ольховники, дальше по увалам синел окутанный июльской дымкой лес. Глянешь вдаль — душа расправляется. Вправо двумя порядками тянулись сельские избы, освещенные убывающим закатным светом, за ними возвышалась церковь.

— Жаль, Виктор не приедет нынче в отпуск, — посетовал Василий Егорович.

— Жена у него — любительница курортов. Разве здесь хуже отдохнули бы, чем на юге? — сказал Алексей.

На улице, вместе с вырвавшейся в открытую дверь музыкой, выскочила проворная Тамара, подхватила за руки Ивана с Алексеем, пытаясь растормошить их в пляске:

— Ой, Логиновы, до чего вы тяжелы. Шевелитесь, что ли!

Веселья не получилось. На пороге появилась Варвара Михайловна, она первая направилась к своему дому, а за ней и остальные.

Алексей оставался на улице. Солнце погасло, медной полосой легла над лесом заря, но небо оставалось светлым. Тишина опустилась на землю, только изредка лаяли собаки или проходила большой дорогой запоздалая машина.

Бесшумно подошла Наташа, села рядом на крылечко, ласково нырнула под руку и затаилась. Минута доверчивой близости. Оба они с доброй надеждой начинали жить на новом месте, в новом доме. Ощущая через рубашку ровное дыхание жены, Алексей гладил ее волосы.

— Будешь работать на медпункте пока вдвоем с Петровной. Родители твои не за горами, в любой момент съездишь. Обживемся, все устроим, — успокаивал он Наташу. Не хотелось уходить с улицы. Сидели, словно ожидая чего-то. От реки донесся хохот, и снова все заглушила тишина. Рядом, как забытые в траве быстрые часики, тикал кузнечик…

19

Начали с дальних сафоновских полей, три комбайна пустили.

Все трое — Силантьев, Сашка Соловьев, Николай Баранов — на жатве не первый сезон, уверенно ведут комбайны друг за другом. Мощный утробный гул целый день не смолкает над полем; знойный воздух сушит ноздри и рот, глотнешь из канистры теплой воды — жажду не утолишь, только хуже взмокнешь.

Вечером приехал последний трактор с прицепом, освободили бункеры от ржи, а сами решили остаться переночевать в Сафонове. Заглушили комбайны на краю поля, направились к избе Анфисы Глушковой, единственной жительницы деревни.

Николай Баранов первый подкатил на своем мотоцикле к обкошенной лужайке около Анфисиного крыльца. Высокая сутуловатая старуха вышла из палисадника, где что-то копошилась над ульем.

— Тетка Анфиса, заночевать хотим у тебя, — доложил Баранов. — Не возражаешь?

— Чего возражать? Ночуйте на здоровье, а то и поговорить не с кем.

— Не страшновато одной-то?

— Хорошего мало, да куда денешься? — развела длинными, по-мужицки увесистыми руками Анфиса. — В огороде посажено, улей вот один сберегла от клеща.

— Как зимовать-то будешь? Просила бы у директора какой-нибудь угол в Белоречье.

— Молодым-то жилья не хватает, чего уж про нас… — Поморгала блеклыми глазами Анфиса. — Перезимую помаленьку. Овощи свои, ягод, грибов наношу, масла подсолнечного заготовлю. Ты только привези мне мешок муки али ребятам накажи.

— Это сделаем, — пообещал Баранов. — Обязательно привезем.

Подошли мужики. Хозяйка пригласила ужинать. Славно подкрепились свежей картошкой с малосольными огурцами. Спать легли на повети, на сене: меньше канители хозяйке.

— Эх, и зададим храпака! — сказал Сашка. — На сене-то спится от одного запаха.

— Скажи спасибо Анфисе, — отозвался Силантьев. — Смотри, какой зарод натаскала вязанкой.

— Подумать только, одна как перст живет!

— Привычка к дому, к месту… Колюха, ты чего помалкиваешь? Уснул, что ли? — окликнул Силантьев Баранова.

— Да нет.

Силантьев вдруг зашелся сдавленным смехом и подзадорил:

— Представь, ты валяешься тут на сене, а в это время Пашка Колесов, не будь плох, навострил лыжи к твоему дому.

Тут Силантьев и Сашка расхохотались на всю поветь, так что курицы внизу на дворе очнулись.

— Не ваша забота, — буркнул Баранов.

В наступившей тишине слышно было, как он нервно ворочается.

— А любить красивую — век не знать покоя, — негромко пропел Сашка.

— От Колесова чего угодно можно ожидать — большой прокудник, — вторил Силантьев.

— Да заткнитесь вы! — огрызнулся Николай.

Закинув руки за голову, он смотрел в темноту, где угадывались стропила, и сбоку скупо брезжило слуховое окно. Только что было желание воткнуться головой в сено и уснуть, а теперь сон отшибло, представлялось, как Пашка Колесов крадется к его дому, как Валентина отпирает ему дверь… «Ну, попадись ты мне еще! — распалялся он молча. — И за каким чертом я остался здесь ночевать? Долго ли было газануть на мотоцикле?»

Помаялся некоторое время и, как только раздался храп Силантьева, осторожно поднялся, приоткрыл воротницу. Ночь была августовская, глухая, эта настораживающая тишина еще больше тревожила Николая. Недолго раздумывая, он зацепился руками за порог, повис и спрыгнул на землю. Чтобы не разбудить мужиков, мотоцикл пришлось толкать руками до самого поля.

До Еремейцева дорога особенно плоха, по ней и днем-то непросто проехать. Мотоцикл подбрасывало на ухабах, свет фары то взмывал в небо, то утыкался совсем близко в землю. От спешки Николай раза два навернулся, но только еще злей жал на газ, как только дорога мало-мальски выравнивалась. Казалось бы, достаточно проучил и жену, но сейчас взвинтил себя новыми подозрениями, как будто непременно должен был застать Пашку в своем доме.

Еще на окраине села заглушил мотоцикл: изрядно пришлось попыхтеть, пока толкал его до крыльца. Сдернув с потной головы кепку, поотдышался; сердце колотилось часто и сильно, так что даже мешало прислушаться к настораживающей тишине. В окнах избы — темнота, ни звука. Требовательно бухнул кулаком в дверь. Показалось, что Валентина долго не отпирает — нетерпеливо стукнул еще раз.

— Кто там? — спросила она, выйдя на мост.

— Я. Или кого другого поджидаешь?

Бесшумно, видимо, босиком, жена быстро сошла по лестнице, попеняла:

— Потише вози-то: ребят разбудишь. Чего явился не пойми в какое время? Толька Иванов сказал, ночевать останетесь в Сафонове.

— Ты и обрадовалась.

— Полно болтать-то!

Николай скинул кирзачи и спецовку на крыльце, поднялся вслед за женой в избу. На кухне был включен свет.

— Ешь там, чего найдешь, — сказала Валентина, нырнув в постель.

Николай все же недоверчиво заглянул в переднюю, в полутьме разглядел своих Баранчиков, безмятежно разметавшихся на диван-кровати. «Идиот! — ругнул он себя. — Зачем примчался среди ночи? Несерьезно это. Мужики завтра посмеются».

Он выпил залпом почти целую кринку молока и обескураженный ушел в горницу, где у него была постель. Все еще не остывший, потный и злой, долго сосал сигаретку. Стыдно было перед женой, чувствовал себя как ревнивый парнишка, попавший в дурацкое положение. «Почему другие живут спокойно, а я дергаюсь? Небось Сашка Соловьев да Силантьев вовсю дрыхнут на сеновале у Анфисы, — позавидовал он. — У меня сна-то нет ни в одном глазу, не знаю, как завтра целый день буду трястись на комбайне. Нервы сдают. Все из-за нее, холеры!» — пристукнул кулаком по колену.

Действительно, нервы расходились, виски давила тупая боль. Крутился на постели, казавшейся жаркой, никак не мог уснуть.

20

Свою подругу Манефа Андреевна Озерова заметила издалека: глянула на осокинскую дорогу — ковыляет с корзиной неугомонная грибовница Настасья Сорокина. Надо было дать попросохнуть только что вымытому крыльцу, и Манефа не спеша наблюдала из-под руки за приближением Настасьи, как будто та могла сообщить какие-то важные новости. Их мало в будничной жизни еремейцевских старух: сойдутся, потолкуют о том, о сем — и то ладно.

— Ой, девка, вся упахталась! — вздохнула Настасья и, поставив корзину, вытерла раскрасневшееся лицо платком, снятым с головы.

— Полно-ка, бегаешь как молодая! Давеча, смотрю, направилась во фроловскую сторону, а уж скачешь от Осокина, — всплескивала руками сухонькая Манефа. — Куда тебя собака носит?

— Верно, ходила подо Фролово, потом за Катениху на тот берег сбегала. Давай-ка посидим, покалякаем: отдохну маленько.

Сели на лавочку около тына.

— Все грибы хочешь схватить, — упрекнула Манефа.

— Лес велик, всем хватит. Вишь, боровички попались, красноголовиков много, подберезовичков… — нараспев докладывала Настасья.

— Значит, начали расти хорошие грибы, раз целую корзинку накидала, да ведь один к одному, как на картинке, — качала головой Манефа, глядя на корзину.

— Ага. Теперь уж лисички — в отставку! Сегодня две срезала и говорю: буду отваривать на селянку, дак брошу.

— Раньше ведь росли эти, подболотовики.

— Болотовики, моховики зеленые называются, — поправила Настасья.

— Ну, один пес! Нравятся они мне.

— Я сама люблю. И всегда он крепкой, не соплястой.

— И чистить не надо.

— Гриб прямо чудесной!.. Ну вот, вышла на фроловское поле — коло оврага стоят мешки, все клеверища подняты: семена ржи привезли. Где оне такой мешкотары набрались? Батюшки!

— Что, сеют?

— Сеют. Мешковато полно, а мешки все новые, добротные. Иду — стоит мотоцикл в овраге, красный, красивый и с этой, с коляской. Я говорю, видно, механизаторы приехали работать. — Настасья погладила прыгнувшую к ней на колени кошку. — Видала, твоя-то модная ко мне забралась!

— Любит коло людей.

— Ладно, а вперед по прямушке — все след: на ком-то был хороший женский сапог, и тут же — мужской сапог, думала, Августины городники ходили.

— Оне и есть, наверно.

— Не-нет, погоди, дай добраться… Побродила немного, слышу, закричали: сначала вроде мужик крикнул, потом женский голос аукнул. Я тоже откликнулась.

— И не боишься?

— Полно хоть! Вот встретила Анфису Глушкову, дак та действительно неробка: одна-одинешенька в Сафонове. Потолковала про свое житье — не позавидуешь.

— Не приведи бог! Ну-ка, словом не с кем перемолвиться! — качала головой Манефа. — Сейчас осень настанет, ночи долгие, холодные. Я бы не смогла.

— Чай, нужда заставляет. Слушай дальше. Смотрю, всё следы коровьи. Выхожу обратно на фроловское поле — сеялка стоит. Думала, Соловьев, нет, Толька Иванов сидит. Здравствуй! Здравствуй, Толя! А что это, спрашиваю, всё коровьи следы? Осокинские коровы, отвечает, выкатили на поле и без пастуха: оне привыкли на клеверище ходить, а тут его перепахали. Говорит, директор погнал их в Осокино.

— Сам?

— Сам, хе-хе! — Настасья встряхнулась от смеха, привычным движением провела ладонью по круглому носу и охватила подбородок. — Он был тут у сеялок, вот и пришлось ему гнать коров, потому что кругом мешки, милая моя. Мешка-то знаешь сколько навалено! Я говорю, вот похоронят в землю зерно, а что соберут? Обратно-то соберут ли эти мешки?

— Нынче что сожнут, дак не успевают подрабатывать на току: сушилка сломалась. Я за директора переживаю, мужик он старательный, да хороших помощников у него мало.

— Достанется ему, что говорить. Этта жену его видела — славная.

— Уж больно красива, — согласилась Манефа, — только, вишь, не все ладно.

— Да, вот ведь как бывает…

С утра было пасмурно, а сейчас погода разгулялась, солнце пригрело старух, так что не хотелось вставать с лавочки. Да и куда им теперь спешить? Беседа течет как бы сама собой, непринужденно, их интересует всякая вроде бы незначительная совхозная новость.

— Натолька сидит обедает, ест огурец, а в банке у него, видать, варенье.

— Это что за еда — все пустое!

— Я и то посмеялась, дескать, для жениха слабый харч. Не знаю, чего он? Полным хозяйством живут: и молоко, и мясо в доме есть. Рядом парень высокий стоит, наверно, городской. Я спрашиваю: плохо, Натолий, сеять-то? Все хохлы травяные да хохлы: ну, дернина, дернина и есть. Плохо, говорит, забивается сильно. Я говорю, здесь проходили по грибы или по ягоды? Проходили, отвечает, трое Мишаткиных. Это оне, значит, в лесу-то аукали. Доехали до оврага, мотоцикл оставили, дальше пешком пошли. Ой, сходишь, дак все узнаешь! Людей хоть повидаешь. — Настасья снова удовлетворенно хихикнула, точно ей удалось узнать что-то интересное.

— У него, значит, мотоцикл новый?

— Ой, какой хороший, с коляской!

— Это у самого, у Мишаткина?

— У Валерки, у Валерки! Ну, ведомо, не у самого Мишаткина, тот тележного скрипу боится, не то что мотоцикла. Ну вот, прошла я тем берегом Катенихи, потом — через мост в Осокино. Коло фермы навес для сена заканчивают строить мужики: Шалаев да Ивановых двое. Федор кричит, машется больше всех. Подбежала евонная Манька, посмотрела в мою корзину, дескать, все грибы у нас обрала.

— Я и говорю, своя деревня лесом заросла, а ты скачешь пес знает куда.

— Евдоха вроде тоже собиралась в лес? — показала Настасья на избу Евдокии Таракановой.

— Говорит, с утра-то было пасмурно, думала, дождь будет, мол, одного мокра из лесу принесешь.

— Старая дура, мокра бояться — грибов не видать! — возмутилась Настасья.

— Зренье у нее плохое, да и не слышит, как тетерев, только ведь путается в лесу.

— С Манькой поболтали — новенькое узнала. Пашка Колесов еще номер отмочил: чудна́я, водит домой ночевать девку ли, бабу ли из городских, присланных на уборку. Матка стыдит его, а ему плюй в глаза — все божья роса. Беда с ним.

— И эта, видать, хороша штучка. Какой страм! Раньше народ совестливый был, а это что?

— Да и раньше, бывало, мужики вольничали. Слыхала, чай, в Климове жили Зарубины, несколько братьев было.

— Которых Волкушками звали?

— Да-да! Мать мне рассказывала. Присылает старший-то из них жене телеграмму из Питера, дескать, встречай. Ну, она запрягла лошадь, поехала на станцию, а он, не поверишь, высаживается из вагона со своей питерской сударушкой!

— Подумай-ка!

— Садятся в телегу, жена впереди, за кучера. Он еще дорогой-то пеняет ей, почему встретила на телеге, а не на тарантасе. Ладно, привезла она их домой — живут, отдыхают. Я, говорит, утром корову отдою, печку протоплю, в поле сбегаю, а оне прохлаждаются: только еще встанут, идут с полотенцем умываться на улицу.

— Да ведь это — разрыв сердца! Только представить. Каменной надо быть, — снова удивленно качала головой и строго поджимала сухие губы Манефа. — Теперь уж таких терпеливых нет.

— Знамо, терпеливица. Что поделаешь, если ребят у нее было четверо? А он уехал с этой полюбовницей и больше в Климове уже не появлялся.

— Какие наглые люди бывают! Просто не поверишь.

— А сущая правда!

Послышался гул мотора, около избы Августы Бакланихи остановилась сельповская машина. Шофер, долговязый мужик, что-то сгрузил на крыльцо и вместе с хозяйкой ушел в избу.

— Мужики, как рыба в вершу, идут к Бакланихе на самогонку, — сказала Настасья.

— Гля, того везут всё, что потребуется. Баба — пройда.

— Шофер-то вроде знакомый? — щурилась любопытная Настасья. — Точно, Петров, матка моя!

— Не родня ли Файкиному зятю? У нее Шура-то за какого-то Петрова вышла, говорят, хороший.

— Ну да, мало ли хоросьва́. Приехал сюда после техникума механизации, обыкновенный парень, чего хорошего? Все ревнует ее, лежал в больнице такой-то молодой, так что Шура не больно счастлива. Мне она нравится.

— Славная.

— Теперь она полная стала, я видела ее в автобусе — хорошая.

— Ну ясно, на полноте человек всегда хороший делается.

— Вот, вишь, села да и кружу, надо идти пообедать да грибы перебирать. — Настасья поперекладывала с места на место ядреные белые и красноголовки. — Лук-то вытаскала?

— Нет еще.

— А я уж обрезала и повесила. Теперь из-за луку да из-за грибов каждый день печку протапливаю. Давеча хлебы пекла — получились какие-то аляляшки: тесто не всходит, жиднет. Ну да, сама-то съем что попадя. Ты баню завтра не собираешься прокурить?

— А что?

— Дак, матка, преображенье послезавтра!

— Ай, верно! Надо истопить. Я тебя крикну.

— Вот рассиделась, вставать-то и тяжело. Ну-ка, ты, модная, ступай к хозяйке! — Настасья столкнула кошку с колен и заковыляла с тяжелой корзиной.

Кончилась беседа. К вечеру, может быть, придут Августа Бакланова или Евдоха Тараканова, завяжется новый разговор. Вроде бы на отшибе живут еремейцевские старухи, а в курсе всех совхозных новостей. Пока еще их несколько человек в деревне, вот и тянутся друг к другу, чувствуя потребность в общении. Правда, с Евдохой Таракановой частенько нет ладу, потому что шибко кляузная, вечно всех подозревает и чем старше, тем несносней становится. Надоело ей трафить, да что поделаешь, если приходится жить в соседях.

Крыльцо давно просохло. Маленькая, аккуратная Манефа скинула обутку, ступила босыми ногами на чистые половицы с чувством удовлетворения.

21

Наташа постояла возле штакетника детского сада, глядя, как ребятишки, будто воробьи, щебечут вокруг молодой воспитательницы, сидевшей на краю песочницы. Позавидовала ей, точно все эти малыши были ее собственными детьми. И самой захотелось побыть в их окружении.

— Олечка, пошли домой! — окликнула она Тамарину дочь. Не первый раз брала ее из садика, когда была занята мать.

Худенькая загорелая девочка радостно подбежала к ней, приткнулась к ногам.

— Ну, как у тебя делишки? — спросила Наташа. — Не обижают?

— Нет. Мы сегодня ходили на прогулку вон туда: там много васильков. Ты умеешь плести венок?

— Умею.

— Пойдем сплетем.

Они вышли в поле. Олечка принялась старательно собирать по опушке васильки, Наташа сплетала их, сидя на камне-валуне: обеим занятно. Венок получился нарядный, плотный, Наташа примерила его на голову Олечке, связала. Девочка была очень довольна: рот до ушей, черные глазенки сияют торжеством.

— Царевна ты моя! — восхищенно произнесла Наташа, обнимая ее и любовно прижимая к себе. И такие чувства нахлынули, что даже слезы навернулись.

— Тетя Наташа, ты чего? — спросила Олечка, не понимая, с чего вдруг она заплакала, если все так хорошо.

Что можно было ответить маленькому человечку? Наташа поднялась с камня и повела Олечку обратно в село. На них с интересом смотрели женщины, сошедшиеся по воду к колонке, толковали между собой:

— Видали, Тамаркину дочку ведет.

— Уж больно статна да красива!

— Плохого про Наталью ничего не скажешь. Я вчера была в медпункте, поговорила с ней — обходительная такая.

— Этта в магазине долго с нами стояла.

— Каждый день ходит за молоком к Варваре.

— Не только за молоком: и другое съестное несут от матки с батькой, потому что у себя и во дворе, и в огороде пусто.

— Ну, обожди, разживутся…

Наташа не слышала этих разговоров, она только догадывалась, что судят-рядят о ней. Ясное дело, человек она в селе новый, жена директора: все посматривают на нее с любопытством.

— Олечка, хочешь к нам зайти? — спросила Наташа.

— Хочу. Ты мне книжку почитаешь?

— Конечно.

Вошли в дом. Олечке он очень нравился, потому что был похож на теремок. Она побегала по чистым, прибранным комнатам, взбрыкнув ножонками, прыгнула на диван…

Алексей еще с улицы услышал заливистый Олечкин смех и сам приободрился.

— О, у нас в гостях Олечка! — весело сказал он, снимая пиджак.

— Ага. Мы про фантазеров читаем. Дядя Леша, а Барбос и Бобик улеглись на дедушкину постель! Хи-хи!

— Неужели?!

— Правда, улеглись! — озорно сверкала глазенками Олечка. — Смотри, какой у меня венок! Тетя Наташа сплела.

— Тебе нравится у нас?

— Нравится.

— Так оставайся-ка жить у нас, — шутливо сказала Наташа. — Останешься?

— Останусь. — Девочка настороженно помолчала и добавила: — Только маму спрошу.

— Ах ты, глупенькая! Ну, пошли спросим маму.

Алексей с грустью смотрел в окно, когда Наташа с Олечкой направились к родительскому дому. Шустрая племянница все забегала вперед, поправляя на голове венок из васильков, с которым не хотела расставаться. Немного побыла, позвенела, что колокольчик, и снова — тишина. «И верно, жила бы она у нас, — подумал Алексей. — Да разве это возможно? Разве Иван с Тамарой позволят? Глупости все это».

Он устало опустился на диван, взял в руки книжку под названием «Фантазеры» и задумался, глядя на обложку.

22

«Министерство сельского хозяйства РСФСР

Институт Центрогипрозем, К-ой филиал

ПРОЕКТ

внутрихозяйственного землеустройства

совхоза «Белореченский»

Покровского района К-ой области

1983 год

…Совхоз организован в 1960 году.

Общая площадь землепользования — 7357 га,

сельхозугодий — 4009 га,

пашни — 2204 га,

сенокосов — 1105 га,

пастбищ — 700 га,

прочих угодий (лес, кустарники) — 3347 га.

Село Белоречье находится в пятнадцати километрах от райцентра, села Покровского, и связано с ним дорогой, имеющей гравийное покрытие…»

Логинов зачитывал документ. При этих его словах специалисты совхоза, собравшиеся на техническое совещание, весело оживились, начали перекидываться репликами:

— Вот насмешили — с гравийным покрытием! Шоссейка!

— Где он, гравий-то? Эти лесовозы так его вмесили, что не сыскать.

— Ухаб на ухабе, а зарядит дождь, как сегодня, — совсем беда.

— Минуточку, товарищи, в конце мы обменяемся мнениями, сформулируем наши замечания, а сейчас прошу внимания, поскольку документ этот будет служить основой нашей хозяйственной деятельности до девяностого года, — утвердительно припечатал ладонь к листкам бумаги Логинов. — Соответственно приведены и цифровые показатели: в среднем за пять минувших лет и на расчетный девяностый год. Ведущей отраслью совхоза остается животноводство молочно-мясного направления, дающее 82,4 процента удельного веса всей товарной продукции. Растениеводство является дополнительной отраслью… Все отрасли в совхозе нерентабельны вследствие низкой продуктивности скота и пашни, невысокой плотности скота на сто га угодий, высокой себестоимости продукции…

Логинов продолжал читать пояснительную записку, приводя множество цифр: достигнутые показатели удручали, намечаемые казались мало реальными. Специалисты терпеливо слушали, хотя сравнительная цифирь таблиц и диаграмм на слух воспринималась нелегко. Оказавшийся здесь осокинский бригадир Михаил Шалаев сидел ближе всех к двери, покручивал в заскорузлых пальцах сигарету, порываясь выйти покурить.

— Как видите, недостатков в нашей работе хоть отбавляй, — сказал Логинов, закончив ознакомление с проектом. — Производство молока и мяса в последние годы не только не возросло, но даже снизилось, урожайность зерновых за пятилетие в среднем составила всего лишь семь и четыре десятых центнера с гектара, естественные сенокосы используются мало, находятся в запущенном состоянии…

— Алексей Васильевич, мы никогда и не повысим урожайность, если будем вносить удобрения такими мизерными дозами, — встала со стула агроном Вера Кулешова. — Минеральных вносим вместо положенной тонны, как здесь написано, менее половины, с вывозкой навоза не справляемся, а ведь всем известно, что положишь в землю, то и возьмешь.

— Навоз от фермы знай отпихивают бульдозером к лесу, к оврагу, — заметила зоотехник. — Форменным образом потонули в жиже, к ферме надумаешься подойти. Надо что-то делать.

— Насчет навоза скажу так: отныне будем вывозить подчистую, и не просто, а в смеси с торфом, — пристукивая указательным пальцем по краю стола, отвечал Логинов. — Учти, Геннадий Иванович, всю зиму будем возить торф с Раменского болота, чтобы не было отговорок, дескать, трактора на ремонте.

— Наше дело такое, что прикажут, — уклончиво ответил главный инженер Савосин, шмыгнув при этом носом и поморгав воспаленными, в красных прожилках, глазами.

— С этими настроениями пора кончать: не дожидаться приказаний, а побольше самим проявлять инициативу, заинтересованность в нашем общем деле. Относительно минеральных удобрений Вера Михайловна права: мало их поставляет нам «Сельхозхимия» из-за бездорожья. А почвы у нас кислые, их надо известковать, раскислять, без этого на хороший урожай надеяться нечего. Я замечаю, даже у специалистов сложилось такое мнение: раз в совхозе основной отраслью является животноводство, необязательно всерьез заниматься полеводством. Глубокая ошибка! Без повышения культуры земледелия нам не поднять и животноводство.

— Товарищи! Мы обсуждаем документ большого практического значения, касающийся всех сторон хозяйственной деятельности нашего совхоза, документ, рассчитанный на перспективу, — повел речь секретарь парторганизации Гусев, научившийся говорить газетными фразами. У него и манеры выработались уверенные: неторопливо приглаживает волосы, посматривает на слушателей со значением. — Мы привыкли действовать на авось, а здесь, — он ткнул в проект пальцем, — научный подход. Недостатков и просчетов в нашей работе указано много, так что резервы имеются большие. Предлагаю одобрить проект.

— На бумаге-то легко написать: это удвоить, то утроить, — вмешался в разговор Шалаев. — Больше десяти центнеров зерновых мы не получали, а тут намечено двадцать! Или молока — две тысячи семьсот кг от коровы! Сумлеваюсь в успехе, — изрек он свою привычную фразу, годную к любому случаю.

— Я должна сказать, проект составлен вполне обоснованно, с учетом наших возможностей, и расчетные показатели вполне реальные, — поддержала директора главный бухгалтер Алевтина Николаевна Белова, знавшая свое дело назубок и пользовавшаяся уважением односельчан. Это была женщина, умевшая скрывать свою полноту аккуратностью в одежде, носившая очки в крупной оправе. Говорила она всегда спокойно, убедительно. Не случайно ее часто выбирали председателем на партийных собраниях. — Кстати, таких показателей колхоз «Заветы Ильича», например, уже добился. Чем мы хуже?

— А тем, что они под боком у райцентра, и народу у нас вдвое меньше, — резонил свое Шалаев.

— Как бы дело ни было, рассчитывать надо на собственные силы, потому что никто за нас не наведет порядок на этих семи тысячах гектаров: наша земля, мы живем на ней, мы и отвечаем за нее, — твердо заявил Логинов. — Что касается данного проекта, он действительно дает нам картину нынешнего состояния землепользования в совхозе и его научно обоснованную перспективу. Есть предложение одобрить его в целом перед рассмотрением в управлении сельского хозяйства и утверждением в райисполкоме…

Обедать Логинов пошел к родителям, специально захватив с собой проект, чтобы показать отцу.

— Вот почитай наши ориентиры вплоть до девяностого года, — он положил перед отцом на стол папку.

— Эй, куда хватили! — скептически мотнул седой головой Василий Егорович.

— Все правильно, чтобы решать задачи, надо их формулировать.

Пока Алексей обедал, Василий Егорович листал страницы, сосредоточенно морща лоб.

— Ну, как? — спросил Алексей.

— Признаться, не все мне здесь понятно, ведь в пору моего председательства не было таких серьезных вещей. Мне кажется, кое-что лишнее написали: про климат, почвы, растительность. Что, мы не знаем, какие они у нас? — Василий Егорович вопросительно глянул поверх очков на сына. — Вот смотри, пишут: «Лучшими являются пойменные луга по рекам Сотьме и Катенихе. В прирусловой части поймы: овсяница, мятлик, полевица, манжетка, василистник, василек, вероника длиннолистная, лютик. В центральной части поймы растительность более богатая: щучка, овсяница, лисохвост, мятлик, сныть, манжетка, борщевик, тысячелистник, герань луговая, таволга, различные зонтичные, осоки…» К чему нам эта ботаника? Сказали бы, на территории совхоза имеются хорошие заливные луга — и достаточно.

— Научная, подробная оценка земель составлена не только для нас — и для районных, и для областных организаций. Разве это плохо?

— По-моему, надо добросовестно работать — вот и вся наука.

— Ошибаешься, папа, нельзя жить по старинке.

— Ну хорошо, вот назначили тебе тут разные показатели, а как их добиться-то?

— Я тебе и говорю, важно, что цель поставлена. Задачи вполне выполнимые.

— Чего толковать про девяностый год, тебе впору о сегодняшних делах подумать: зерно из-под комбайнов некуда девать, с пастухом опять начинается морока…

— А что?

— Сейчас ходила в магазин, Мухин там шебутится пьяный, а стадо, видать, гуляет само по себе, — доложила Варвара Михайловна. — Бабы его совестят, так еще больше куражится.

— С самого начала было ясно, что не удержится, — безнадежно махнул рукой Василий Егорович. — Зря ты его и принял.

— Все же свой, белореченский. Думалось, может быть, наконец исправится, да, видно, подведет, — согласился Алексей, поднимаясь из-за стола.

— Куда ты? — спросила мать. — Посидел бы.

— Пойду вправлять мозги этому типу: может быть, он еще околачивается у магазина.

Васька сидел под березой с леспромхозовским шофером. Завидев директора, начал отвязывать поводья лошади. Алексей тряхнул его за воротник:

— Мухин, чего здесь забыл?

— Привет, Алексей Васильевич! — блаженно осклабился Васька.

— Где коровы? Марш отсюда!

— Не шуми, командир! У нас порядок — коровы лежат тут около старицы.

— Не хочешь работать — катись к чертовой бабушке на все четыре стороны! — вспылил Логинов.

— Ша, Васильевич! Я тебя уважаю и с тобой не спорю.

Васька кое-как забрался в седло и медленно направился вниз к реке.

«Шалопут! Пожалуй, и Макаренко ничего бы с ним не поделал, — думал Логинов, глядя вслед незадачливому пастуху. — Хоть бы сезон доработал».

Но эти надежды не оправдались.

23

Сначала стадо шло вдоль Сотьмы, потом повернуло в макаровские поля и теперь, насытившись, лениво брело вверх по речке Катенихе. Васька Мухин, сидя верхом на своей смирной Голубке, рассеянно смотрел по сторонам из-под сдвинутого на лоб линялого берета. Признаться, наскучили ему долгие пастушечьи дни. Зной ли, дождь ли, с утра пораньше выгоняй коров и до вечера мотайся за ними хоть в седле, хоть пешком. Утренники стали холодными, подолгу лежит роса, так что на траву не присядешь, пока не пригреет солнце. Уже появился кой-где желтый лист на березах, не гомонят в приречных кустах птицы, студеней стала вода.

Когда стадо легло и прояснились притуманенные дали, Васькино внимание привлекли Пустошки, точнее — крыша избы Носковых, видневшаяся за перелеском, примерно в километре. Захотелось чем-то досадить дяде Павлу, не признававшему родства с ним, Васькой Мухиным. Недолго думая, он дернул поводья, потом подхлестнул лошадь, прибавляя ходу в направлении Пустошек и еще не зная, что предпринять. В ольховнике у Катенихи оставил лошадь, прокрался поближе к избе. Около нее стоял старенький колесный трактор с прицепом. В обнесенной изгородью поскотине паслись совхозные телята. Хозяйка, тетя Шура, копала картошку, сам дядя Павел не появлялся.

Недолгое наблюдение подсказало Ваське, что хозяина, по всей вероятности, дома не было. И действительно, легкий на ногу Павел Носков убежал по грибы за Катениху. Васька смело вышел из своего укрытия и, не замеченный теткой, достиг крыльца, решив про себя, в случае встречи с хозяином, сказать, дескать, зашел навестить.

Дверь оказалась запертой на честное слово: в подцепку была вставлена палочка. Васька взошел по лестнице на мост, переступив порог избы, для проверки окликнул:

— Дядя Паша!

Ответа не последовало, тогда Васька быстро принялся за дело. На мосту, где попрохладней, стояли двухведерный бачок и трехлитровый бидон с медом: бачок не унесешь, а бидон можно было прихватить. Кроме того, в чулане обнаружилась бутылка водки. В выдвижном ящике шкафа, где хранились разные документы и квитанции, лежали прямо на виду сто двадцать рублей. Больше Васька ничего не взял — этого было достаточно, да и надо было поторапливаться.

Вылазка в Пустошки удалась. Мухин благополучно вернулся к стаду и, расположившись на пригреве под березой, принялся угощаться. «Вот так, дядя Паша! Не хотел поднести сто грамм при встрече, так теперь погуляю за твой счет», — думал Васька, щедро запивая водку ароматным, еще жидким медом. Состояние было блаженное, Васькина душа расправлялась, жаждала приятельского общения, но поблизости никого не было. Из приемника, висевшего на сучке, привольно разносилась музыка, Васька подпевал исполнителям песен. Однако подъем настроения вскоре сменился сонливостью: мед делал свое дело. Ощущение было такое, будто опускался в какую-то теплую глубину, неодолимая сила примагнитила к земле, и музыка уже доносилась откуда-то издалека, чуть внятно…

А тем временем Павел Андреевич Носков пришел домой с полной корзиной груздей, довольный своей удачливостью. Скинув резиновые сапоги, он сидел босиком на приступке крыльца, Александра брала в руки ядреные прохладные грибы, удивлялась, качала головой, как заводная игрушка:

— Неужели всё грузди?

— Немного волнушек есть.

— Надо же! Ты прямо как из-под земли роешь. Другие-то мало несут.

— Мелкие под листьями хоронятся, на виду — поповы шляпы.

— Ужо переберу да обмочу.

Александра унесла корзинку на мост, вдруг спросила:

— Бать, а где у нас бидон с медом?

— Как где? Тут, около бачка стоял.

— Да нету, может, переставил куда? В чулан или на поветь?

— Не дотрагивался я до него. Посмотри, бидон не иголка. Утром стоял тут.

— Что за чудеса? Как скрозь землю провалился!

— Чай, не воры были, — спокойно отвечал Павел, покуривая.

Предчувствуя недоброе, Александра забеспокоилась, пошла по дому, чтобы проверить, нет ли еще какой пропажи: казалось, все было на месте. Куда подевался бидон? Но когда она выдвинула ящик и не обнаружила денег, лежавших на виду, уже не сомневалась, что в доме кто-то побывал.

— Павел, чего сидишь-то? — крикнула сверху Александра. — Деньги из шкапа тоже пропали.

— Какие?

— Те сто двадцать рублей.

— Да что ты! — встрепенулся Павел, сразу забыв об устали.

— Сама не пойму, белым днем обокрали. Я и не уходила никуда дальше огородца.

— А ты, коли остаешься одна, не палочку втыкай в подцепку, а на замок запирай. Как уж ты проворонила? — принялся он ругать жену.

У обоих вздернулись нервы. Павел обыскал всю избу до последнего уголка: не спрятался ли где вор. Истыкал вилами сенной зарод на позети, выкрикивая угрозы:

— Вылезай, сучий потрох! Хуже будет — насквозь пропорю!

Разгорячился, умаялся даже, наконец стукнул себя по лбу:

— Не иначе Васька Мухин проник, стервец! Его проделки. Ну, он от меня не уйдет!

— Куда ты? — встревожилась Александра. — Выдумал связаться с этим тюремным!

— Ничего, сейчас найду, как миленького.

Носков свистнул Найду, рыже-белую лайку, проворно-суетливую, в хозяина. Та уж набегалась по лесу, а все равно с готовностью завиляла хвостом. Ходко направились берегам Катенихи.

Найти Ваську Мухина в поле не составило труда. Уткнувшись ничком, Васька непробудно всхрапывал под березой. Павел Андреевич, и без того взвинченный, увидев свой бидон в подтеках меда, по которым ползала проныра оса, пришел в ярость, схватил пастушечий арапник, сложил его вдвое и со всего маху жиганул Ваську. Тот не мог сразу очухаться, едва приподнялся, как новый удар полоснул по спине. Захлебывалась лаем Найда, хватала бедолагу за сапоги и брюки.

— Я тебе, подлец, покажу! Ты у меня забудешь дорогу в Пустошки! — приговаривал Носков. — Меду ему, сукину сыну, захотелось!

Васька, прижавшись спиной к дереву и загораживая лицо руками, взмолился:

— Дядя Паша, перестань! Останови собаку!

Носков в сердцах отшвырнул плеть, унял Найду. Его узкое носатое лицо побледнело, пересохшие губы гневно тряслись.

— Убить тебя мало!

— Совсем озверел. Забери свой мед!

— Кому он нужен теперь? Только выбросить, небось прямо рылом наездил весь бидон. Ну, как же ты не подлец после этого? Денной вор! И водку выглохтал. — Носков с досады пнул порожнюю бутылку. — Деньги где? Подавай сейчас же, не то пеняй на себя.

Пожалуй, не было более позорной минуты в непутевой Васькиной жизни. Он сидел без берета, всклокоченный, жалкий, морщился, потирая поясницу. Чувствуя свою вину, не смел поднять руку на разгневанного родственника.

— Кому говорят — деньги! — повторил окрик.

Васька медленно достал из кармана сто двадцать рублей. Носков пересчитал их.

— Эх, Васька, неужели совесть-то дешевле этих денег? Ведь снова посадят, дубина!

— Ладно, не пугай, я пуганый, — посуровел Мухин. Он поднялся на ноги и, хоть пошатывался, почувствовал себя трезвее. — Если бы ты не был мне сродни, я бы тебе сейчас припечатал как следует. — Он замахнулся кулаком. — Получил свое и мотай отсюда, сквалыга!

— Но-но, руки-то не расшиперивай! — Не уступал Павел, но все же забрал бидон и уже с некоторого расстояния пригрозил: — Я это дело так не оставлю, не поленюсь, к участковому схожу. До чего обнаглел, вор белосветный!..

Вечером, когда Васька только пришел в свою холостяцкую запущенную обитель и завалился на скомканную постель, послышались тяжелые шаги по лесенке и стук в дверь: явился сам участковый милиционер Иван Иванович Карпов, мужик лет пятидесяти, плотный, кряжистый, успевший дослужиться до капитанского чина.

Васька сел на край постели, подперев голову руками. Карпов придвинул табуретку, окинул взглядом убогую обстановку, в которой мог существовать только Васька Мухин. Чист молодец, ни коз, ни овец.

— Ну что, Мухин, опять за старое — начинаешь шалить? — сказал он, постукивая куцапыми пальцами по планшетке.

— Значит, Носков уже прибегал?

— Вот почитай. — Карпов достал из планшетки листок бумаги. Васька прочитал:

«Участковому милиционеру товарищу Карпову И. И. от жителя деревни Пустошки Носкова П. А.

ЗАЯВЛЕНИЕ

Сегодня, 3 сентября 1983 года, пока я ходил по грибы, а жена находилась в огородце, меня обокрал Васька Мухин. Много говорить про него не буду — всем известный вор. Утащил 120 рублей, трехлитровый бидон меду и пол-литра. Может быть, и еще чего. Я сразу же нашел его в поле пьяного, отобрал деньги и бидон, правда, мед, после того как он его наездил, пойдет в бросок. Пол-литра он успел выпить — буде бы разорвало. Прошу отдать его под суд, пускай сидит, коли не умеет жить по-людски.

Носков П. А.».

— Родственничек называется!

— Да и ты его уважил. Правильно он излагает? Так было? — спросил участковый.

— Ну, так… — поморщился Васька. — Я все вернул ему, кроме бутылки.

— Ведь не первый раз мы с тобой встречаемся, подумал бы, что все равно узнаю твои грехи.

— Понятно, участковый на участке, как на фронте генерал.

— Это верно, — одобрил Карпов. — Так вот слушай, что я тебе скажу, отчаливай подобру-поздорову из нашего района куда угодно. Понятно? Даю тебе неделю сроку.

— Ладно, Иван Иванович, уеду, — легко согласился Васька, провел пятерней по коротким волосам.

— Эх ты, чухлома! Смолоду надо было выколачивать из тебя кислую шерсть, — сурово сжал губы Карпов. — Село позоришь! Ну, скажи, за каким чертом тебе потребовалось обворовывать Павла Носкова? Ведь сейчас зарабатываешь больше моего. Мать из-за тебя в землю пошла…

— Сказал, уеду — чего еще? — В зеленоватых Васькиных глазах вспыхнула дерзость.

Неисправимый. Карпов это понял давно. За время службы приходилось встречаться с разными субъектами, особенно на Раменском лесопункте: там много народу не местного, а случайного, прибылого. Но чтобы свой, сельский воровал, болтался беспутно и неприкаянно, такого примера больше нет.

Карпов поднялся, заложив руки с планшеткой за спину, тяжело прошелся яловыми сапогами по грязным половицам. Неприхотливый вид Васькиного временного пристанища и кисло-затхлый воздух в нем угнетали, вышел на улицу и полной грудью вдохнул вечернюю прохладу…

Через несколько дней Васька Мухин, дождавшись машину, идущую в райцентр, кинул в кузов свой тощий рюкзак. Ни с кем не попрощался, направляясь в неизвестном направлении. Белореченцы облегченно вздохнули. Надолго ли?

24

Лен был посеян в Климове — девяносто гектаров, и весь его вытеребил один Иван Логинов. По-ударному поработал, с утра и чуть не до темна каждый день. Обещал брату управиться без чьей-либо помощи и слово сдержал. Когда сделал последний загон, удовлетворенно окинул взглядом поле, устланное рядками льна, почувствовал себя расслабленно-усталым. Большое дело закончил. В семье Логиновых со времен деда ко льну было уважительное отношение: ведь за него Егор Матвеевич получил когда-то орден.

В пору было добираться до дому, но, не откладывая на завтра, Иван подогнал комбайн к Сотьме, попятил его на песчаную отмель и принялся мыть, чтобы поставить на полигон мастерских чистым: ведь до будущей осени не потребуется. За этим занятием и застал его Алексей.

— Ну как, Ваня? Пошабашил?

— Все положил!

— Спасибо. Баню как раз протопили.

— Отлично! Сейчас я закончу, уж надо обиходить комбайн, а то земля засохнет, после дольше проковыряешься.

Иван сполоснул в реке грязные, обнаженные по локоть руки, зачерпнул с полведра воды и с размаху хлестнул ее на комбайн. Он даже похудел за время уборочной, лицо потемнело, заметно осунулось. Приподнял кепку, чтобы почесать голову — волосы серо-грязного цвета, сбились колтуном. Младший среди братьев, а самый приспособленный к любому крестьянскому труду, самый неприхотливый. Алексей, как бывало часто, испытывал перед братом совестливое чувство за то, что был для него начальством. И сейчас, скинув пиджак, закатав рукава рубашки, стал помогать мыть комбайн. Вдвоем управились скоро.

После большой завершенной работы что может быть желанней бани? Раздевшись в холодном предбаннике, торопливо шагнули через порог в приятно обдавший жар. Иван сразу забрался на полок.

— Пообвыкся бы сначала, — заметил Алексей.

— Ничего. Пусть по́том выгоняет грязь, во мне ее — пуд. Эх, благодать! — Иван торжествующе похлопал себя по плечам.

С детства оба росли крепкими, здоровыми парнями. Старший брат Виктор, приезжая на каникулы из института, баловался двухпудовкой, и они пристрастились к этому, накачивая силу. Теперь играть гирей и загорать некогда — только лица бронзовые.

— Лето прошло, а мы с тобой будто не видели солнца, — сказал Алексей.

— А все на работе, все в спецовке. Вот уж Виктор позагорает на Черном-то море! Самый бархатный сезон, как говорят.

— Зря он не приехал домой: по грибы походил бы, порыбачил.

— Жена у него не больно любит деревню. Между прочим, и нам с тобой не мешало бы сбегать разок по грибы. Дай мне завтра выходной, хоть побуду в чистой одеже после бани.

— Ладно, отдохни.

Потерли друг другу спины, похлестались веником. После бани Алексей вместе с Иваном зашел к родителям.

Василий Егорович, всегда парившийся в первый жар, уже сидел за самоваром. Любил пить горячий чай из блюдечка, и сейчас оно покоилось в его могучей пятерне: прихлебнет несколько раз да разгладит свободной рукой усы — удовольствие.

— С легким паром! — сказал он.

— С легким паром, добры молодцы! — повторила мать, — Хорошо ли намылись?

— На все сто! — показал большой палец Иван.

— Он сегодня лен закончил теребить, так что заработал премию, — весело намекнул Василий Егорович.

— После баньки неплохо бы…

— Полноте, ни к чему! — отмахнулась Варвара Михайловна. — Леша, кто это ходили двое по селу? Девушка и парень.

— Корреспондентка районной газеты и инструктор райкома. Зашли на ферму, в красном уголке на стенке — обязательства на каждую декаду, инструктор-то и спрашивает: а какой надой планируете на четвертую декаду? Доярки улыбаются, у нас, говорят, только три декады в месяце.

Посмеялись над опрометчивостью инструктора.

— Ну, молодой, ошибся, — замолвила за него слово Варвара Михайловна. Ей приятно было видеть своих словно бы помолодевших мужиков, одетых в чистые рубахи, от которых веяло горьковатым запахом бани.

— Ванюша устал больше всех, поди, чувствуешь, как гора с плеч свалилась? — Она любовно тронула непросохшие русые волосы младшего сына.

— Ага. Вот директор дает отгул мне завтра.

— И ладно, отдохни маленько.

— Девяносто гектаров льна положил один, что значит техника! — оценил Василий Егорович. — А раньше вручную теребили: и свой народ весь нарядим, и школьников пришлют.

— Да уж, помучились, не зря сказано, лен любит поклон, — добавила Варвара Михайловна. — И околачивали вручную, колотушками.

— А все же Покровский район славился льном. Вот после отца осталась книга-то, тут все расписано, и про наш колхоз «Родина» сказано.

Василий Егорович достал из комода пожелтевшую книгу «Районы Ив-ской промышленной области», изданную в 1933 году. Все в семье были знакомы с ней, но он, надев очки, принялся цитировать:

— Покровский район отличается, во-первых, тем, что здесь на значительной территории высевается один местный сорт льна, во-вторых, населением производится массовый отбор льна путем сколачивания головок самых верхушек льняного снопа. Не наблюдается вырождения льна. Среднеподзолистые почвы вполне благоприятствуют развитию культуры. Лен везде занимает ведущее место в посевах, которые в 1932 году занимали около 25 процентов посевной площади, а в специализированном совхозе «Богатырь» льносовхозтреста посевы льна в том же году занимали 245 га, или 37,7 процента площади. — Василий Егорович со значением жестикулировал при этом и продолжал: — На станции Шарновка имеется одна из крупнейших в области баз «Экспортльна», так как значительная часть продукции льноволокна в силу своего высокого качества идет на экспорт…

Книга пошла по рукам.

— Да, помню, соревновались по льну-то: в поле идем с песней, из поля — тоже, хоть усталые, а показываем, что нам весело, — вспомнила мать.

— Теперь уж льноводство отошло на второй план, и не существует никакого покровского сорта льна: сеем разными привозными семенами, — сказал Алексей. — У нас нынче девяносто гектаров льна, и то считаем много.

— Так ведь, милый мой, сколько деревень-то было! Я подсчитывал: на территории нынешнего совхоза — около сорока! Климово, Аверкино, Фролово, Большой Починок, Малый Починок, Старово, Дворики, Пасьма, Завражье… — загибал пальцы отец. — Главное — поднять лен, а для этого требуются люди.

— Ведь есть льноподъемники, но ими нельзя пользоваться. Мы несколько раз пробовали его пускать, — сказал Иван, — ничего не получается. Вязальный аппарат не доведен до ума: заводская недоработка.

— Однако лен должен дать нам деньги, — предположил Алексей.

— При Никанорове всегда половина льна оставалась неподнятой, так что, Леша, не очень надейся на прибыли, — выразил сомнение Василий Егорович.

— Все-таки, думаю, осилим.

— Посмотрим. Цыплят по осени считают…

Отец оказался прав. Много канители было со льном, и погода подвела, начали перепадать дожди. При всякой возможности Алексей направлял на подъемку льна всех, кого мог: шефов с лесопункта, конторских работников и специалистов, даже посылал машину по деревням, чтобы собрать старух-пенсионерок. И все же не успели поднять весь лен, да и тот, который был связан, сложен в скирды, не удалось сдать полностью, потому что дорога оказалась сильно разбитой. Надеялись на заморозки, но их не было даже в конце ноября. Одним словом, упустили сроки, а тем временем льнозавод затоварился трестой из более близких хозяйств, стал вести приемку придирчиво.

Когда Алексею Логинову приходилось бывать в Климове, разворошенные скирды льна (брали тресту из середины, выборочно) вызывали чувство укора. До весны, до пахоты это будет продолжаться, пока огонь не возьмет «остатки» льна.

Не получилось. Главный просчет заключался в том, что запоздали с уборкой, дождались осенней непогоди. Логинов надеялся управиться со льном, как удавалось в «Красной заре». Там поля сухие, песчаные, а здесь больше тяжелых суглинков, вечное бездорожье. Теребление надо обязательно заканчивать в августе.

Вроде не мог упрекнуть себя, не сидел сложа руки, и все же не искал себе оправданий: надо уметь хозяйствовать при любой погоде. Жаль было напрасных трудов. Перед братом, вытеребившим весь лен, чувствовал собственную вину. В чем-то просчитался, что-то не предусмотрел.

25

Районная партийная конференция открылась в доме культуры. Накануне ударил мороз, в помещении было холодно, так что некоторые не снимали пальто. Батареи были чуть теплыми, срочно подключили два электрообогревателя, но и это не помогло. Секретарь обкома, приехавший на конференцию, сделал выговор Балашову, тот оправдывался, мол, котельная подвела.

Логинов сидел вместе с делегацией белореченцев, листал проект постановления конференции, слушая отчетный доклад первого секретаря райкома партии Балашова, в котором приводилась малоутешительная статистика: за три года пятилетки район не справился с основными показателями, задолжал государству тысячу тонн зерна, шестьсот тонн молока, четыреста тонн мяса. Дошел черед и до совхоза.

— Мы ожидали большего от товарища Логинова, когда назначали его директором совхоза«Белореченский». В летний период в совхозе снизились надои молока из-за плохой организации пастьбы, не сдано большое количество льнотресты, на тридцати гектарах не убран овес… — критиковал Балашов. При этом он оторвался от текста доклада, строго глянул через крупные очки на Логинова.

Алексею казалось, весь зал смотрит на него, а народ все знакомый. Сколько было трудов, стараний, и вот — результат. Но когда ему предоставили слово, оправдываться не стал, только напомнил, какое хозяйство он принял:

— Скажу о другом, — продолжал Логинов. — В ноябре совхоз мог выполнить и перевыполнить план по мясу, но этого не случилось не по нашей вине. В районе имеет место порочная практика сохранять выходное поголовье скота до первого января. Мы подготовили для сдачи двадцать пять бычков хорошим весом и семнадцать выбракованных коров, повезли их на станцию — там не принимают, говорят, районное начальство не разрешает принимать скот до января. В чем дело? В том, чтобы не пострадала отчетность по выходному поголовью. Спрашивается, какая польза государству от такой благополучной отчетности? Весь этот скот продолжаем впустую кормить, теперь он не прибавляет, а теряет в весе: плюсуем головы, минусуем мясо и корма. Кстати, лишнего сена нынче нет, и то мытое дождями, низкого качества. Разве это по-хозяйски — держать непродуктивный скот только ради отчетности?

В зале послышалось одобрительное возбуждение. Балашов нервно поприглаживал свою прядку волос, перекинутую от уха к уху.

— И еще об одном, — сказал после краткой паузы Логинов, — о первейшей нашей проблеме — дороге, вернее, о бездорожье, от которого мы несем большие убытки. Технику гробим прежде всего. А взять отвозку молока с ферм: ведь на тракторных прицепах ковыляем бидоны. Ругают за низкую сортность, повышенную кислотность, да тут все перебаландаешь на ухабах-то! Я уже обращался по этому вопросу письменно к областному начальству, пока безрезультатно. В нашей стороне три хозяйства и Раменский лесопункт не имеют надежной дорожной связи с райцентром. Надо сообща добиваться строительства дороги, иначе трудно рассчитывать на положительные сдвиги, и народ будет по-прежнему уходить. Пора понять, что хорошая дорога — это жизнь…

Наболевшая проблема вызвала еще большую реакцию делегатов. Послышались реплики:

— Правильно, трактора да лесовозы вдребезги разбили дорогу!

— От снегу до снегу в грязи баландаемся.

— У людей-то автобусы ходят.

Председательствующий вынужден был стучать по микрофону, чтобы установить тишину.

В своем заключительном выступлении секретарь обкома поддержал выступление Алексея Логинова, пообещал содействие в строительстве дороги. На организационном пленуме райкома он же предложил кандидатуру нового первого секретаря райкома, Кондратьева Владимира Степановича, бывшего председателя райисполкома из другого района. Его никто не знал, но так как уже был слух о переменах, все поняли, что мужчина в сером костюме, приехавший вместе с секретарем обкома, и есть новый первый секретарь райкома. В его внешности было больше обыденного, нежели примечательного: светло-русые волосы ровно причесаны назад, голова крупная, лицо широкое; короткий округлый нос и раздвоенный подбородок говорили о твердости характера, а большие смуглые руки — о крестьянском происхождении. Запоминались глаза: голубовато-серые, открытые. Взгляд их был внимателен, когда смотрел в зал, как будто уже сейчас он старался запомнить каждого делегата, а в его спокойствии чувствовалась хозяйская основательность, дескать, понимаю, что успехи района далеко не блестящие, но дела и проблемы знакомые — не новичок.

Кандидатура нового секретаря не вызывала возражений, поскольку был он человеком нездешним. В этот момент у Логинова появилось далее сочувствие Балашову, хотя отношения между ними никогда не отличались взаимностью. При всем старании не было у Балашова должного авторитета, чтобы руководить районом. Сейчас он и вовсе показался сникшим.

В фойе Алексей встретился с Воробьевым, председателем лучшего в районе колхоза «Заветы Ильича», в котором сам начинал работать. На груди у Воробьева — орден Ленина, человек он уважаемый, областной депутат, и держится уверенно, с достоинством, есть в нем какая-то военная струнка: несмотря на то что ему уже за шестьдесят, всегда подтянутый, осанистый. Должной замены ему найти не могут, просят поработать еще, и он работает.

— Ну как, Алексей, настроение-то? — Воробьев энергично взял Логинова жесткими сухими руками за плечи.

— Какое тут настроение?

— Ничего, три к носу — все пройдет.

— Плохо работать не привык, а хорошо не получается, — посетовал Алексей.

— У тебя должно получиться, — ободрил Воробьев. — Не сразу Москва строилась. Самое главное, изменить отношение людей к работе, к земле, к технике, друг к другу. Говорят, трудно воспитать человека, в стократ труднее — коллектив. Да ты все это знаешь. Как тебе поглянулся новый-то секретарь?

— Что можно сказать про приезжего человека? — пожал плечами Логинов. — Сейчас принято присылать районное начальство со стороны.

— Да, и термин появился: движение по горизонтали. Однако скажу тебе, в этом есть свой резон, поскольку привозной секретарь приезжает как бы с готовым авторитетом. Дома наживать его непросто, небось по себе знаешь. Поживем — увидим. Бывай здоров! Отцу — привет.

На улице было метельно. Подошел Борис Пашков, нынешний председатель «Красной зари», пригласил в свой автобус. Пашкову можно было только позавидовать: его на конференции хвалили. Ермаковцы обрадовались встрече с Логиновым, приглашали в гости, дескать, совсем забыл дорогу в колхоз.

Домой вернулся поздновато, но в окнах горел свет: Наташа ждала его.

— Где-то подзагулял мой Алексей Васильевич? — сразу определила она, с улыбкой открыв дверь.

— Встретился с ермаковскими.

— У тебя какие-нибудь неприятности? Как прошла конференция?

— Нормально. Избрали нового первого секретаря: прислан из другого района. Нас, как обычно, критиковали…

Алексей еще не успел повесить пальто, Наташа оплела его шею руками, жарко выдохнула:

— Едва дождалась, когда ты явишься.

— Что с тобой?

— Угадай. Ни за что не угадаешь!

Немного отстранив жену от себя, Алексей вопросительно смотрел в ее загадочно улыбающееся лицо. Никак не мог догадаться о причине такого настроения Наташи. Нетерпеливо попросил:

— Скажи.

Она снова прильнула к нему, почему-то шепотом, стеснительно произнесла:

— Ребенок будет у нас, Леша!

— Неужели? Не может быть! — совершенно оторопел он.

— Может. Я сегодня ездила к гинекологу.

Он бросил пальто, подхватил Наташу на руки и, ошеломленный невероятной новостью, не знал, верить ли ее словам.

— Наташа, дорогая моя, да разве так бывает? Правда ли? — сомневался он. — Ведь столько времени!..

— Бывает. Она рассказала мне про женщину: та пять лет не рожала, а потом было трое детей.

Алексей продолжал носить Наташу на руках, как будто уже сейчас ее нужно было оберегать от малейших случайностей, которые могли помешать их близкому счастью. Потом долго стояли, обнявшись, стараясь унять радостное смятение и тревогу; Алексею все не верилось в сказанное женой. Говорят, чудес не бывает. Разве это не чудо!

— Милая моя! Милая!.. — тихо приговаривал он, целуя губы, щеки, глаза Наташи.

— Ты у меня хороший-то: сколько терпел…

Наконец, поугомонившись, сели пить чай. Сидели друг против друга, Алексей пристально-влюбленно смотрел на жену, которая в этот вечер была особенно красива: и свободно распущенные перед сном волосы, и светло-карие глаза, излучавшие ласковый свет, — все покоряло его. И опять спрашивал:

— Неужели правда? Не ошиблась ли врач?

— Она опытная, сказала совершенно уверенно. Не переживай, пойдем-ка баиньки.

Пока Наташа готовила постель, Алексей, взбудораженный новостью, вышел на крыльцо. Хотел тотчас побежать к родителям, но они давно спали. Никто еще не знает его радости, и никому не понять, какой праздник творится у него в душе.

Вьюга не унималась. Он не обращал на нее внимания, даже был рад снежной заварухе. Такое было настроение.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Давно не было такой суровой снежной зимы. Как завернули морозы с начала декабря, так и держались третий месяц: ни одной оттепели. А снегу-то намело! Едва успевали торить бульдозером дорогу, она напоминала глубокую траншею, в которой местами не видно было идущую машину. Дома, потонувшие в сугробах, казались низенькими, а сарайки и бани вообще замело по крыши.

Притихло Белоречье. Протарахтит трактор, везущий сено или силос, проедет машина, недолго погомонят, направляясь в школу или возвращаясь из нее, ребятишки… В совхозных мастерских идет ремонт техники, слышен стук металла по металлу, повизгивает токарный станок, мигает огонек сварки. Два раза в день утробно, как бы под землей, гудит на ферме вакуумная установка электродойки. У доярок и скотников нынче больше всех забот, потому что трудная зимовка. Но жизнь есть жизнь, ее не остановишь, будь мороз хоть под сорок градусов.

Первой в доме Логиновых-старших встает и уходит в пять часов утра, потемну, на ферму сноха Тамара, затем — Варвара Михайловна, потому что свою корову тоже надо доить и поить да печку топить. Василий Егорович слышит, как зябко фыркает под умывальником Иван, как, сидя за столом, глухо бубнит он, переговариваясь с матерью. После его ухода в мастерские черед подниматься Василию Егоровичу, и уж в последнюю очередь просыпаются Миша и Олечка.

Василию Егоровичу торопиться некуда: всякое строительство сейчас прекратили, пилорама тоже приостановлена до теплых весенних дней. По хозяйству, конечно, дела всегда найдутся, но день впереди. Не спеша завтракают вдвоем с женой. Поглядывая в окно, Василий Егорович замечает:

— Вон Наташа куда-то побежала.

— Видать, Алексей дома, с ребенком. — Варвара Михайловна приподнимается с лавки, тоже смотрит на сноху. — Все в кожаных сапожках модничает, нет бы валенки носила. Однако за аккуратность ее похвалю. Бывало, придешь к Петровне — пол вечно истоптанный, на подоконниках пыль, сама сидит в каком-нибудь заварзанном халате, будто рыночная торговка. Теперь в медпункте-то все сверкает, лекарства в стеклянной витринке выставлены.

— Уж больно славный парень-то у них — загляденье! Возьмешь на руки — так и прискакивает, гляди того, на ноги встанет.

— Рано еще, в семь-то месяцев. Я уж так рада за них! Всем нам пришлось попереживать, теперь, слава богу, семья устроилась. Даже не верится.

— А мы с тобой, старые дураки, настраивали на развод.

— Был грех, чего уж говорить, — вздохнула Варвара Михайловна.

Они были довольны благополучным исходом дела, когда, казалось, всякая надежда иметь ребенка у Наташи была потеряна. Чувствовали свою вину перед ней, старались помочь. Мальчика назвали Сережей. Василий Егорович гордился, что у него появился еще один внук, что род Логиновых остается крепким.

— Когда хоть морозы-то кончатся? — перевела разговор Варвара Михайловна. — На сретенье цыган шубу продает, да где там!

— Нынче крепко завернуло. Колонка теперь уж до весны не оттает, будем ходить на колодец.

Колонка рядом, а на колодец приходится ходить далековато. Василий Егорович наносил воды, разогрелся в ходьбе и решил съездить на лыжах в лес за березовой заготовкой: обещал Мише сделать лыжину вместо сломанной.

Кажется, первый раз за всю зиму проглянуло солнце, и с белореченского угора во всю ширь распахнулись лесные дали: отрадный вид, глянешь — просветлится, вознесется душа.

Воткнув носки валенок в разболтавшиеся ремешки самодельных широких лыж, он взял направление на Раменье, к прямоствольному березняку, что на той стороне Сотьмы. Легко съехал под угор, ступил на такой же широкий след, вероятно, охотничьих лыж Пашки Колесова.

Благополучно добрался до березняка, вырубил гладкую, ровную плашку, еще покурил, сидя на ней и наблюдая за многочисленной стаей маленьких суетливых птичек. В лесу была глухая тишина, какая бывает лишь в середине зимы. Но вот послышались неясные, похожие на чуть внятный пересвист звуки, как будто с неба сыпалась, тонко позванивая и шелестя, мелкая фольга. Тут и заметил Василий Егорович, как по вершинам деревьев перепархивают, оживленно попискивая, птахи-непоседы. Потом вдруг, точно по команде, вся стая сорвалась и перелетела дальше, исчезла. Было что-то неправдоподобное в этом видении. Что за пичуги? Кто умеет так деликатно, как бы певучим шепотом, посвистывать, не нарушая зимнего сна природы? Кажется, никаких тайн в своем лесу не могло быть для Василия Егоровича, а не мог ответить на этот вопрос.

Взвалив на плечо бревешко, он неторопливо зашагал обратно, держа путь по реке. Шел и размышлял о птичках-незнакомках, удивляясь самому себе: прожил жизнь и как-то не обращал на них внимания. Все чудился тихий шелест-звон.

Видимо, замечтался, забыл про быстрое течение около Крюковой пожни: затянуло его ненадежным льдом, завалило снегом. Поздно спохватился, когда уже прокатился от берега до берега треск, от которого тело сжало мгновенным испугом и колющим холодом, казалось, еще до того, как провалился в воду. К счастью, оказалось неглубоко, по пояс. Кое-как выкарабкался, отполз к берегу и, оглянувшись на темный провал полыньи, в котором плавали лыжи, не решился доставать их.

Надо было двигаться, поскорей добраться до дороги, чтобы не закоченели от ледяной стужи ноги. Идти по глубокому снегу оказалось невозможно, Василий Егорович полз, не давая себе передышки, благо дорога находилась неподалеку. Увидал трактор-колесник, замахал руками, закричал, как будто его можно было услышать:

— Стой! Куда же ты, окаянная твоя сила!

Тракторист Толька Иванов остановился не сразу, далеко проскочил, а уж потом попятился назад. Ему даже сделалось страшновато при виде ползущего по снегу человека. Помог Василию Егоровичу встать на твердую машинную колею, разглядывая его заснеженную, заледеневшую одежду.

— Что случилось, дядя Вася?

— В реку угодил. Дернул меня черт пойти по льду на лыжах!.. Кричу тебе, мать твою за ногу, а ты наддаешь газу. Гони скорей домой, пока не околел!.. — Василий Егорович никак не мог отдышаться.

В кабине трактора тоже тепла нет, но все-таки не на улице. Толька газовал во весь мах, так что скоро доехали до дому. Когда Василий Егорович предстал перед женой в задубеневших валенках и торчавшей колом фуфайке, промоченной снизу, она всплеснула руками:

— Батюшки! Да как это тебя угораздило?

— Черт знает! Так уж быть греху. Хотел сделать лыжину Мише, да и свои-то пришлось бросить в полынье. — Василий Егорович едва снял пудовый валенок, со зла турнул его под порог.

— Тьфу! Из-за пустяка поперся в такой мороз в лес! А на Сотьму-то за каким лешим тебя понесло? Дважды два и потонул бы, и замерз. Не старый ли дурак, а? — бранилась Варвара Михайловна, доставая из комода теплое, с начесом, белье.

Василия Егоровича знобило, залез на печку, но прибежала Наташа, скомандовала:

— Папа, разве можно сразу на печку?! Слезай, ложись в постель.

Что поделаешь, медику надо подчиняться. Выпил Василий Егорович стопку водки да крутого чаю с медом, лег в постель. Наташа стала растирать ему спину, поясницу и ноги какой-то желтоватой жидкостью. Он дивился, какие у нее мягкие, ласковые ладони и пальцы: казалось, прикосновение только рук и без всякого лекарства должно исцелять.

— Чем это ты меня натираешь?

— Настойкой одуванчика.

— Гм… Вроде пустая, сорная трава. Неужели помогает?

— Конечно! — Она накрыла Василия Егоровича одеялом. — Вот теперь согревайся.

— Спасибо, Наташенька.

Он благодарно смотрел в ясное, разрумянившееся лицо снохи, любовался ее волнистыми волосами, чистым накрахмаленным халатиком. Настоящая снегурочка. Кажется, только медицинским работником она и могла быть.

Пришел Алексей, тоже поругал Василия Егоровича:

— Папа, зачем ты наладился в лес? Да еще по реке! Не сидится тебе дома.

— И сам не знаю, как-то оплошал. Лошадь о четырех ногах — и то спотыкается.

— Выдумал лыжину мастерить Мише: поеду в город — куплю новые, теперь этого добра в спортмагазинах навалом.

— Знамо, нынче все можно купить, да ведь и свои руки для чего-то дадены, — неохотно соглашался Василий Егорович. — Жаль, лыжи я бросил там в полынье. Ты бы сходил за ними, пока не вмерзли. Только возьми длинный шест.

— Ладно, достану.

Молодые ушли. Жена продолжала бубнить за переборкой:

— Не знаю, чего вас все река-то тянет к себе? Я дак с детства боялась подходить к Сотьме. Помнишь, Колька Савосин нырнул и не вынырнул. А плотовика парня тогда на глазах у мужиков река взяла. Да что говорить, ты, чай, не молоденькой, должен соображать. Ну-ка, в такой мороз провалиться!

Василий Егорович виновато помалкивал. Сейчас, придя в себя и вспоминая происшедшее, он как бы заново почувствовал тот леденящий страх, когда рухнул в полынью. Хорошо, оказалось мелко, а если бы на глубине? Может быть, не смог бы выбраться в намокшей фуфайке и валенках. В самом деле мог пропасть ни за что ни про что. На войне уцелел, а у себя на Сотьме… Ерунда какая-то!

Василий Егорович закрыл глаза, стараясь забыться. По телу начинал разливаться истомный жар, надо было хорошенько пропотеть. «Поди ты, одуванчик — и тот лекарственный! — снова дивился он. — Смотри, как разогревает! Дай бог здоровья Наташе».

Мысли становились все рассеянней, виделись осиянные солнцем, скованные стужей лесные дали, а в ушах возникал тихий звон, похожий на тот, что издавали загадочные птахи.

2

Еще подъезжая к Белоречью, первый секретарь райкома Кондратьев обратил внимание на новый придорожный знак, на котором было крупно и четко написано белым по голубому фону «Совхоз «Белореченский», а ниже изображены силуэты комбайнов, идущих по желтой ниве. Кондратьев даже приостановил машину. И, конечно, не могла не броситься в глаза ему и корреспондентке районной газеты, ехавшей с ним, наглядная агитация у входа в контору, выполненная почти индустриальным методом, с использованием пластмассы: буквы были безукоризненно аккуратные, как будто штампованные. По одну сторону располагались совхозные обязательства, по другую — лозунги и призывы. Здесь же была вывешена «Молния» в честь тракториста Николая Силантьева, передовика по вывозке торфа на поля. При задании 96 тонн он вывез за неделю 150 тонн.

Кондратьев уверенно вошел в кабинет директора: кряжистый, в распахнутом черном полушубке и валенках, он выглядел не по-секретарски обыденно. Здороваясь с Логиновым, показал на свою попутчицу:

— Корреспондент нашей газеты Ирина Новикова.

— Помню. Осенью была ваша статья о недостатках в работе белореченской фермы. Вообще к нам привыкли ездить за критическим материалом.

— Почему? Мы рады объективно отметить все положительное, — улыбнулась корреспондентка и встряхнула каштановыми волосами, слежавшимися под шапкой. Остроносенькая, худенькая, она казалась застенчивой, и Логинову подумалось о том, что, наверное, нелегко ей достается журналистский хлеб.

— Слушай, Алексей Васильевич, откуда у тебя взялись таланты по оформлению наглядной агитации? — спросил Кондратьев.

— Шабашники изготовили: толковые парни, с высшим образованием.

— Ясно, куют деньгу. Должно быть, много сорвали?

— Порядочно! Не одобряете мои действия?

— Как тебе сказать? С одной стороны, совхоз не настолько богат, а с другой — всякое дело надо делать добротно, в хозяйстве мелочей не бывает. Призывы, начертанные кое-как на полинялых стендах, попросту не имеют должного воздействия. Однако предприимчивы шабашники! Смотри, с какого конца зашли! И тут предлагают свои услуги! — весело закончил Кондратьев и перевел разговор на другое: — Как положение с кормами?

— Должно хватить.

— По молоку вы всю зиму идете с плюсом, так и держите, потому что зимовка трудная, во многих хозяйствах надои сократились.

— Нас выручают навесы, которые мы построили в поле и около ферм: сено под ними сохранно на сто процентов, можно сказать, нет отходов.

— Это хорошо. Каждому хозяйству пора бы иметь такие навесы. В «Ударнике» и в «Михайловском» ныне туго насчет сена. Продали бы им сколько-нибудь.

— Постараемся помочь.

— Одевайся, Алексей Васильевич, поедем на торфоболото.

— Минуточку, коротко расскажите, как организована у вас вывозка органики, с чего начинали? — вмешалась в разговор корреспондентка.

— Начинали мы с освоения Раменского торфоболота. Вот Владимир Степанович поддержал нашу инициативу, с его помощью получили мы экскаватор. Многие годы на совхозные поля вносилось мизерное количество органики, земля истощалась, урожаи скудели. Когда я пришел в совхоз, урожайность была всего шесть центнеров с гектара. Собрал я специалистов, механизаторов, разговор получился полезный: все понимали, что дальше так хозяйствовать на земле нельзя. Тогда же решили не распылять удобрения по всем полям, вносить их полной дозой на определенные площади. Результат не замедлил сказаться: с отдельных полей в прошлом году взяли по пятнадцать центнеров на гектар. Это было убедительней любой агитации…

— Поедемте, — повторил Кондратьев, — дорогой поговорите.

— Я бы хотела повидать тракториста Силантьева.

— Он как раз там, на вывозке.

Пока машина шла снежной траншеей зимника, Логинов отвечал на вопросы корреспондентки. Был конец марта, а снег еще нисколько не подтаял. Посторонний человек, может быть, не обратил бы внимания на заснеженный гравийный холм, возникший за зиму у поворота на Раменье, а для белореченцев он был, пожалуй, главной приметой года. Прошлым летом начали асфальтировать дорогу Покровское — Белоречье — Раменье. Всю жизнь мечтали о надежной дороге, и даже теперь еще не верилось до конца, что скоро в село придет асфальт.

— Вот что меня больше всего обнадеживает, — кивнул на кучу гравия Логинов. — Настроение у людей будет совсем другим. Сколько средств и времени тратим на перевозки, а по шоссейке долго ли газануть.

— Да, большое дело, — согласился Кондратьев. — Надо сказать, мы не очень надеялись, что «Автодор» запланирует твердое покрытие. Теперь будет дорога областного значения, соединит три хозяйства, четвертый — лесопункт. Кстати, сплав по Сотьме запретим, как только будет закончено строительство дороги.

— Давно бы пора. А вот и наши торфяные труды! — весело сказал Логинов, показав на большой, черный с полуденной стороны бурт. — Сейчас вывозим до трехсот тонн в день. «Сельхозтехника» нам выделила три мощных КамАЗа.

Работа на болоте шла полным ходом, несколько тракторов и машин стояли в очередь под погрузкой, гулко тарахтел экскаватор. Подошли к Силантьеву. Тот спрыгнул из кабины раскрасневшийся, в сдвинутой на одно ухо шапке.

— Николай Михайлович, корреспондент интересуется, хотела бы поговорить с тобой, — сказал Логинов.

— А чего рассказывать? Работаем, урожай готовим. Ребята у нас в звене стараются, друг дружку не подводят.

— Между прочим, обратите внимание на трактор Николая Михайловича, работает он на нем шесть лет, и — как часики. Молодые всегда норовят на новенький трактор сесть, а он уступает им. Технику знает на зубок.

— Как же иначе? Надо любить ее. Не хвастая скажу: любую машину разберу, соберу, налажу. Не могу терпеть малейшей неисправности.

Кондратьев, дипломированный механик (закончил сельхозинститут, факультет механизации), с интересом обошел вокруг трактора, прислушался к работе двигателя, после чего пожал руку Силантьеву:

— Спасибо, Николай Михайлович, и за ударную работу, и за трактор.

Пока корреспондентка толковала с трактористом, Логинов повел Кондратьева на край разработанной делянки.

— Надо расширить разработку болота, еще срубить лес гектарах на десяти. Опять требуется ваша помощь, Владимир Степанович, чтобы подключить леспромхоз. Впрочем, соснячок здесь неважный и реденький, так что можно бы продать его тем мужикам с Украины, которые добиваются лесу.

— Подумаем, — ответил Кондратьев, медленно вышагивая по рыхлому снегу. Когда сели в машину, добавил: — Поговорю с Кузьминым, потому что необходимо разрешение райисполкома.

Корреспондентка на обратном пути молчаливо куталась в меховой воротник пальто, и опять она казалась Логинову слишком застенчивой, неопытной. Однако дня через три, развернув газету, он сразу обратил внимание на ее фамилию под статьей, озаглавленной очень емко: «ВЕРНУТЬ ЗЕМЛЕ СИЛУ».

«Именно это требуется белореченским полям, на протяжении многих лет не получавшим должного количества удобрений. Уменьшалась плодородная сила земли, и даже сами хозяева утратили веру в нее. По урожайности совхоз занимал одно из последних мест в районе. Перелом в настроении хлеборобов произошел в прошлом году. Прежде всех понял нужды земли новый директор совхоза «Белореченский» Алексей Васильевич Логинов. Работу начали с освоения своего торфоболота. Было создано безнарядное звено во главе с опытным механизатором Николаем Михайловичем Силантьевым. Впервые за последние годы был значительно перевыполнен план вывозки органики, очищены от навоза прифермские территории, — читал Логинов. — И уже прошлой осенью труженики совхоза убедились, что белореченская земля может быть щедрой, если о ней проявить заботу. По 12 центнеров с каждого гектара убрали комбайнеры, а на отдельных полях, сполна заправленных удобрениями, взяли и больше.

Для выполнения повышенных обязательств на этот год возможности создаются еще зимой. Безнарядное звено выделило отряд плодородия из шести тракторов, кроме того, помощь в вывозке торфа оказывают «Сельхозхимия» и «Сельхозтехника», так что всего на поля должно быть вывезено около двадцати тысяч тонн органических удобрений. План ударного пятимесячника успешно выполняется. Пример своим товарищам подает звеньевой Силантьев, который за неделю вывез 150 тонн торфа при задании 96 тонн. Силантьева трудно встретить в мастерских или дома, его трактор всегда в работе. На снимке Николай Михайлович рядом со своим МТЗ-80 во время погрузки торфа. Примечательно, что на этом тракторе передовой механизатор работает уже шестой год. Кстати, в прошлом году на нем он запрессовал 550 тонн сена, став победителем в районном соревновании. Можно подумать, человеку достался особенный трактор, а на самом деле все наоборот — особенному человеку достался трактор. Мастерство и любовь к своей профессии не раз еще послужат Николаю Михайловичу основой для новых трудовых побед.

Вообще отношение к пятимесячнику по заготовке удобрений в совхозе самое серьезное. Решено поэтапно заправлять отдельные поля полными дозами удобрений, чтобы не распылять их, а сразу получать ощутимую отдачу. И, что ценно, торф будет вноситься не в чистом виде, а в компостах с навозом или с безводным аммиаком.

Большую и важную задачу поставили перед собой белореченцы — вернуть силу земле. Дел впереди много, но первые обнадеживающие успехи на этом, пути уже имеются…»

Вспомнилось Логинову остроносенькое, с крапинками веснушек личико начинающей корреспондентки, фамилию которой читал теперь в газете с каким-то значением, уважительно. «Молодец девчонка! — думал он. — Толково уловила самое главное. И про Силантьева сказала очень точно: не трактор ему достался особенный, а сам он особенный человек. На таких земля держится. Без всякого преувеличения».

3

Лосиные следы Пашка Колесов обнаружил возле Катенихи, у забытого стожка сена: вокруг было обтоптано и сено объедено.

На другой день рано, еще потемну, оставив дома собаку, он устроил засаду в мелком ельничке, шагах в тридцати от стожка. Скоро продрог, хотя и одет был тепло, так что не чаял дождаться рассвета. Думал уж, тщетно подкарауливает зверя; никогда не хотелось так курить, сигареты, лежавшие в боковом кармане под фуфайкой, не давали покоя.

Все же хватило выдержки, даже подзабылся немного, а когда кинул взгляд на стожок, справа от него четко обозначился силуэт молодого лося. У другого рука не поднялась бы, Пашка, не раздумывая, ударил дуплетом в переднюю лопатку. Лось отчаянно метнулся в сторону, но споткнулся в глубоком снегу, начал оседать. Выскочив из своего укрытия и успев перезарядить ружье, Пашка докончил его выстрелом в голову.

Уже совсем развиднелось. Браконьер спешил поскорей снять шкуру, пока не остыла туша и кто-нибудь случайно не набрел на след широких охотничьих лыж. Нарубил лучшего мяса — мякоти, наполнил рюкзак, остальное на время завернул в шкуру и присыпал снегом. Голову и ноги решил вообще не брать.

Несколько раз повторил он маршрут на Катениху, последний раз вернулся оттуда поздно вечером. Измучился до дрожи во всем теле, да еще весь день — на нервах. Устало опустился на лавку, приглаживая спутавшиеся парные волосы. Старуха-мать смотрела на него озабоченно, осуждающе качала головой:

— Ой, Паша, бедовая твоя голова! Почто эдак рискуешь? Ну-ка, дознаются! Ведь нонче вон какие строгости!

— Ничего, — успокаивал мать и себя Пашка. — Мясцо пригодится: у нас с тобой на дворе-то одни курицы.

— Как мне ваши ружья-то надоели: выбросила бы к черту в реку! Бывало, батька всю жизнь в лесу пропадал, теперь — ты. Неладно живешь, не как все.

— Плевал я на всех!

— Жену бы вернул в дом. Долго ли будешь шататься? Или второй раз женись, а то совсем избалуешься.

— Ну, это — другой вопрос. Нашла время поучать!

— Обожди, вспомянешь меня: родительское слово зря не молвится…

Хоть и храбрился Пашка, а беспокойство испытывал: что ни говори, лося повалить — не зайчишку сунуть в рюкзак. Спал плохо, каждый звук на улице настораживал; мать тоже ворочалась на печке, вздыхала. Утро не принесло никаких неожиданностей, и весь день прошел благополучно. Пашка успокоился, но на следующий день, увидав в окно приближающихся к крыльцу участкового милиционера Ивана Ивановича Карпова и зануду Мишаткина, народного контролера, рубанул кулаком воздух, выругавшись сквозь зубы.

Метнулся было на мост, да было поздно, уже слышались тяжелые шаги по лестнице, и на пороге появился осанистый, толстоносый Иван Иванович. Он размашисто положил на стол планшетку, сел на взвизгнувший под ним старый стул. Мишаткин устроился у другого конца стола, начал неторопливо протирать запотевшие с мороза очки.

— Ну что, Колесов, против закона действуешь? — сказал участковый, поигрывая толстыми пальцами по столу.

— Чего? — Пашка нагло уставился карими немигающими глазами на участкового.

— Ты простачком не прикидывайся, сейчас скажешь, лося не убивал и знать ничего не знаю.

— Не убивал, — стараясь справиться с волнением, ответил Пашка. Трудно было водить за усы поседевшего на службе участкового, отлично знавшего своих односельчан.

— Думаешь, все шито-крыто, а кто позавчера шастал не единова на Катениху? Люди всё видят. Целую лыжню наторил, след-то твоих лыж, — заметил Мишаткин. Сморщив гармошкой лоб и склонив голову набок, он испытующе смотрел на Пашку поверх очков. Въедливый мужик. Что бы ни стряслось — он тут как тут. В совхозе он заведует складом нефтепродуктов и газоскладом, учетлив в своих делах и точен, как немец. Скажем, надо тебе сдать порожний баллон и получить полный, можешь это сделать только с двух до четырех часов дня. Мишаткин будет рядом, на полигоне мастерских, а ни за что не отпустит баллон газа в неурочное время.

Мать Пашки старалась в разговор не встревать, в испуге стояла около кухонной переборки, опасливо поглядывая на незваных гостей.

— Показывай, где лосятина, — коротко сказал Карпов.

— Какая лосятина? — продолжал запираться Пашка, но заметно ерзал на лавке.

— Хорошо, сами найдем.

Карпов и Мишаткин вышли за дверь.

— Господи! Не я ли была права! — зашептала мать, прикладывая к груди ладони. — Еще Мишаткина принесла нелегкая, этот в ложке утопит. Поди глянь, чего они там делают.

Три бачка с лосятиной нашли на повети. Вернувшись в избу, участковый достал из планшетки протокол, принялся писать.

— Послушай, Иван Иванович, ну, не было у меня лицензии, в конце концов, я — охотник, лесник. Сдам я это мясо хотя бы в столовую.

— Браконьер ты, Колесов, живешь по принципу: кто с ножом, тот и с мясом.

— Хуже того, этот, как его, мародер, — добавил Мишаткин. — Себе натяпал, сколько хотел, остальное бросил. Эх, Пашка, нету у тебя ни стыда, ни совести, доброго слова про тебя в селе не услышишь.

— Ты-то чего суешься во всякую щель?! — вспылил Пашка и подбежал к Мишаткину, потряс перед его лицом пятерней.

— А чтобы таким проходимцам, как ты, жилось не слишком вольготно, — спокойно разминая пальцами сигаретку, ответил Мишаткин.

— Кто тебя звал ко мне в дом? Возьму за воротник да вышвырну! — горячился Пашка.

— Тихо, парень, шибко-то не мечись! Теперь по закону ответишь, суд разберется.

— Какой суд? Да вы что?

— Иван Иванович, батюшка, да неужели суд? Что будет-то? — жалостливо сморщилась и заплакала мать.

— По крайней мере, пятьсот рублей штрафа обеспечено.

— Пятьсо-от! — удивленно протянула она. — Да где возьмешь такие деньги?

И Пашка сразу осекся, сел к столу, без звука подписал поданный Карповым протокол…

Присудили Пашке Колесову денежный штраф с конфискацией ружья, что для него было самой большой утратой. Более того, частное определение, вынесенное в адрес лесхоза, оказалось принятым к сведению, и вскоре пришлось уйти из лесников. Одним словом, Пашка основательно сел на мель. Несколько дней демонстративно толкался в центре села около магазина, но, как говорится, без денег — худе́нек, редко удавалось поживиться за чужой счет.

Вынужден был пойти к директору совхоза. Дверь в кабинет открыл нарочито небрежно, стараясь придать своему поведению этакую независимость.

— Привет, Васильевич!

— Привет, Паша! — в тон ему ответил Логинов. — Что нового скажешь?

— Про мое новое ты слыхал. Надо устраиваться куда-то. Может быть, схлопочешь какую работенку?

— У нас не работенка, а работа, а ты все метишь провернуться шаляй-валяй. У тебя ведь нет никакой специальности: на трактор тебя не посадишь, плотничать тоже не умеешь, разве что на ферму могу принять.

— Нет уж, извини, только и не хватало, чтобы я взялся за бабье дело.

— Тогда — пастухом. Как раз скоро сезон наступает.

— Насмехаешься? — Пашка зло сузил глаза и сдвинул на затылок шапку, из-под которой всегда пружинисто выплескивались черные волосы.

— Почему? Вполне серьезно.

— Ладно, на вашем совхозе не сошелся свет клином. Каюсь, что завел этот разговор. Не рано ли начал фасониться? Радовался бы каждому прибылому работнику.

— Я знаю, какой ты работник.

— Деятель! — хлопнув дверью, сквозь зубы процедил Пашка.

Ему казалось, что все односельчане находятся как бы в сговоре против него. Мимо прошла Тонька Морозова — даже не поздоровалась. Сумела выскочить замуж за какого-то приезжего, так теперь к ней не подступишься — будто век не знала его, Пашку Колесова. Больше в Макарове не заночуешь.

Вчера продавщица Марья Степановна, когда он надоел ей, околачиваясь около прилавка, попросту выгнала его из магазина. Раньше не посмела бы этого сделать.

Пашка специально пошел не улицей, а тропкой мимо мастерских, где всегда многолюдно. Механизаторы, курившие около распахнутых ворот на солнечном припеке, оживленно разговаривали, потом вдруг взорвались дружным смехом: наверное, над ним зубоскалили.

Не заходя домой, Пашка направился в поселок лесорубов, где работал раньше. Начальник Раменского лесопункта не шибко обрадовал его, приняв работать на нижний склад.

Теперь Пашка Колесов каждый день ходит в Раменье, откатывает бревна от разделочной эстакады на штабеля, что круто высятся по берегу Сотьмы. Работу свою он воспринимает как наказание, надеясь при возможности избавиться от нее, найти что-нибудь полегче.

4

Зима оказалась не только суровой, но и затяжной, не знали, как дождаться тепла, а его не было даже в апреле. Труднее всего пришлось животноводам. Начался падеж телят.

Как-то рано утром домой к Логинову прибежал взволнованный зоотехник, молодой специалист, доложил:

— Алексей Васильевич, в Климове два теленка пали, еще один не поднимается.

— Так в чем дело? — с раздражением ответил Логинов. — Ветврач смотрела?

— Смотрела. Какое-то легочное заболевание.

— Этого нам только и не хватало! Думай, надо что-то предпринимать.

— Не знаю, — растерянно развел руками зоотехник. — Корма достаточно, сено к телятнику свезено с осени самое лучшее, луговое. Конечно, телятник там допотопный.

— Ну, как говорится, по одежке протягивай ножки. Почитаешь газеты — строят комплексы, где скотоместо обходится дороже однокомнатной квартиры. Мы еще не дожили до такой роскоши.

Логинов надел шапку и полушубок, вместе с зоотехником вышел из дому. Тот виновато помалкивал. Парень старательный, но опыта маловато.

— В «Заветах Ильича» на телятнике не бывал? — спросил его, пока поджидали машину.

— Нет.

— Съезди, поинтересуйся. Там установлены ультрафиолетовые лампы, чтобы микроклимат был лучше…

Опыт заветовцев пригодился: у себя в Климове тоже подвесили пять ультрафиолетовых ламп на той стороне, где стоят самые маленькие телята. Воздух стал суше и теплей…

На сей раз Логинов направился в Климово пешком: это недалеко, километра два за реку. Выдался один из немногих солнечных дней, воздух был чист и по-весеннему резок, прояснились лесные увалы. На Сотьме поверх льда начал темнеть наводопелый снег, на вербах набухли почки. Глянешь на долгожданную небесную голубизну — душа отдыхает. В такую пору всегда чувствуешь себя как-то потревоженно, надеешься, что сбудется все задуманное, не повторятся ошибки прошлых лет.

В хозяйстве много нерешенных вопросов, кажется, они и не убывают, а, наоборот, прибавляются. Прошел мимо школы — стоит непокрытое здание, перевезенное из Фролова и поставленное на фундамент. Нынче, к первому сентября, надо непременно закончить работы. По сути, этим должен заниматься сельсовет, но, если бы понадеялся на него, школа до сих пор была бы неперевезена. Сейчас начнется распутица — к белореченской ферме ни пройти, ни проехать: нет подъездных путей. Какие головотяпы выбрали это место? Из всех вариантов самый лучший и надежный — раздобыть сотню железобетонных плит, положить их на подготовленное земляное полотно. Вот и телятник пора либо реконструировать, либо строить заново..

Логинов шагнул в него и совершенно ослеп после солнечного света. Сначала услышал голос Александры Базановой, потом разглядел ее: перемешивала запаренную овсяную болтушку в большом железном корыте.

— Добрый день, Александра Ивановна! Ну, как чувствуют себя телята?

— Пока вроде ничего.

— Помогают лампы-то?

— Знамо, лучше, совсем другой воздух. Пойдем посмотрим.

Легко подхватила ведра с болтушкой, понесла их телятам. Лицо у Александры скуластое, плечи по-мужски широкие, руки длинные, сильные. Она говорит громко, всегда чем-то возмущается, но работница безотказная.

— Надо было с осени подвесить лампы, — сказал Логинов, глядя на чистые симпатичные мордочки требовательно мычавших телят.

— Дак не знаю, чего раскачивались? На то есть зоотехник и ветврач, а мы отколе знали про такие приспособления? На нашем телятнике беда ведь работать-то, — зашумела Александра. — Сколько разов я говорила разному начальству, чтобы устроили цепной навозоудалитель — как об стенку горох. И желоба есть, а мы навоз откидываем вилами. Давно ли его вывезли, посмотри, какую кучу заново натаскали: пора бульдозером отпихивать. — Повела к двери с торца телятника. — Насос уж месяц как сломался, заменить, говорят, нечем, воду носим руками. Сколько ведер-то перетаскаешь за день!

— Насос на днях должны прислать — поставим, — успокаивал Александру Логинов, досадуя на то, что любой механизм в сельском хозяйстве стал дефицитом.

— Я-то уж таковская, а девчонки непривычные, жалуются. Моя-то ничего, вот Галинка Виноградова не выдержала, говорит, пойду в контору с заявлением.

Прошлый год после окончания десятилетки дочь Базановой пошла на телятник к матери. Галя Виноградова ездила поступать в культпросветучилище — не удалось, тогда и последовала примеру своей подружки. Видать, не по силам это ей оказалось.

Девчонки как раз носили с пруда воду. Логинов сочувственно смотрел на хрупкую, беловолосую и большеглазую Галинку, она, вероятно, догадалась, что разговор идет о ней, осмелела и, подойдя, попросила:

— Алексей Васильевич, освободите меня, пожалуйста, от работы на телятнике. — Отвела взгляд в сторону, потупилась и заплакала: «Не могу я здесь работать: тяжело, не справляюсь.

— А слезы зачем?

— Так ведь вы не поверите, скажете, струсила, испугалась трудностей.

— Верю. Поработай немного — что-нибудь придумаем.

Вскинула на него свои широко распахнутые голубые глаза, словно боялась, что он не выполнит обещание.

Вышел Логинов на улицу, зажмурился, ослепленный белизной снега. Постоял, призадумавшись. Куда определить девчонку? Поступать она ездила на библиотечное отделение, и самое бы ей место в библиотеке или детском садике, но ведь не выгонишь людей. И надо искать ей замену. И надо что-то делать с этим климовским телятником, действительно устарел он по всем статьям. Семь телят потеряли — куда такое годится? Самое верное — строить заново, на удачно выбранном месте, чтобы работалось с настроением. Много всего надо.

Из школы веселыми стайками выбегали мальчишки и девчонки, обгоняли Логинова, здоровались с ним, устремляясь вниз, по оттаявшей дороге к Сотьме. Подлетел Миша, попританцовывал, размахивая портфелем.

— Я сегодня пятерку получил!

— Молодец!

Логинов едва успел коснуться плеча племянника, как тот припустил вдогонку за дружками. «Вот и мой Сережка подрастет и пойдет в школу», — думал Логинов, с отцовским чувством глядя на возбужденных, гомонливых ребятишек.

Отсюда хорошо был виден свой домик на противоположном берегу. Во дворе сохло белье: Сережкины ползунки да распашонки. Теперь каждую свободную минуту стремился домой, чтобы взглянуть на сынишку, и, наверное, во всем белом свете не было людей счастливей, чем они с Наташей. Появился Сережка, и все встало на свои места, семейная жизнь наполнилась необходимым смыслом. Долго ждали первенца, потому он особенно дорог. Первое-то время очень беспокоились, как бы что с ним не случилось.

По колеям бежали веселые ручейки, впадая в лужу перед мостом. Наконец погнало капель с крыш; копится под снегом талая вода, пока незаметно сбегая к реке, чтобы в один из погожих дней взыграть мощным потоком, взломать лед. Задерживается весна. Скорей бы, скорей ледоход по Сотьме! Алексей любил весну, любил это удалое буйство природы, наполненной движением и светом, когда наступают долгие, напролет солнечные дни. Он ходко шагал дальше, от моста в гору, глубоко вдыхая запах талого снега.

Встречались люди, подходили с просьбами, за советом… Около конторы переминался с полевой сумкой через плечо, поджидая его, осокинский бригадир Шалаев. Может быть, и там на ферме произошли какие-то неполадки, которые не ликвидировать без участия директора. Все это — жизнь. Возможно, главный ее смысл и заключается в преодолении возникающих сложных ситуаций, в том, чтобы постоянно сознавать свою причастность к заботам односельчан.

5

Тепла все не было, и лед на Сотьме тронулся только в середине апреля. Афанасий Капралов по нескольку раз в день выходил на береговой угор, оценивающе посматривал из-под козырька линялой кепки на реку и мост: прикидывал, устоит ли он.

Как-то подошел бывший учитель Киселев, высокий, ссутулившийся.

— Здравствуй, Кузьмич! — сдержанно кивнул он.

— Доброе здоровье, Михаил Евстигнеевич! — приподнял кепку Капралов.

— Ну, как она тут, стихия? — снисходительным тоном произнес Киселев. — Еще не разгулялась в полную силу?

— Лед сорвало, а воды не сказать, что много.

— Вода еще поднимется: сколько снегу-то в лесах! Заглядывай не заглядывай, а уж нынче Сотьма смахнет мост, как игрушку. Можешь заранее собирать свою плотницкую артель да подвозить материал.

— Это еще посмотрим, — стоял на своем Алексей Капралов, лучше других изучивший нрав реки.

— И смотреть нечего. На днях показывали, какой паводок на Украине: всю местность затопило, спасательные работы ведут. У нас тоже, сообщают в районе, создан штаб по борьбе с паводком. Пишут, большая вода ожидается.

— Мало ли чего пишут, — словно задавшись целью возражать Киселеву, продолжал Капралов, почесывая под кепкой голову.

— В конце концов, этим занимаются ученые люди, сравнивают погоду за целое столетие, прогнозируют, предупреждают…

— Про нашу Сотьму ученые ничего не знают.

— Обожди, дохнет теплом по-настоящему, и возьмется большая водополь.

— Снег может сойти мо́роком, исподволь.

Киселев, привыкший держаться с достоинством, помолчал, недовольно сведя брови и глядя куда-то вдаль за реку, как будто не замечая упрямого собеседника.

— Вот ты не верил, что есть совхозы, у которых по тридцать тысяч гектаров пашни — читай, тут черным по белому написано, — он достал из кармана полупальто сложенную газету и, ткнув в нее жестким указующим пальцем, подал Капралову. Ответа дожидаться не стал, зашагал по оттаявшей обочине дороги к центру села, дескать, что зря толковать.

Афанасий развернул газету, буквы, пестрели на солнце, но он прочитал заметку. Все верно — тридцать тысяч, целинный совхоз. Это вдвое больше пашни, чем во всем Покровском районе. Трудно представить такое хозяйство, хотя там и степи. Тут же, рядом с заметкой — снимок: на линейке готовности стоит не один десяток тракторов. Одним словом, масштабы. Действительно, зря спорил с Киселевым, мужик он, конечно, знающий, грамотный, только насчет большого разлива Сотьмы, пожалуй, ошибается.

Чутье не обмануло Афанасия Капралова. Во всем районе и области ожидали по такой снежной зиме небывалого половодья, а его не случилось, хотя длилось оно долго. Снег сошел постепенно только к Первому мая, весна оказалась очень поздней и холодной.

Мост благополучно устоял, но в один из дней, когда прогнали сплав и вода еще не вошла в межень, около него появился мощный желтый бульдозер-«сотка», начал равнять чуть ниже подходы с того и другого берега. Затем самосвалы стали сгружать песок и скоро подняли насыпи. В селе теперь только и было разговору про строительство нового моста.

Еще зимой сын Вовка, приехав как-то из райцентра, сообщил Капралову новость:

— Нынче будут строить настоящий железобетонный мост через Сотьму. Сейчас директор говорил об этом, проект уже готов.

— У нас — железобетонный мост?! — усомнился Капралов.

— А чего ты удивляешься? Теперь везде строят как положено, не времянку. Асфальт будет, на дерево его не положишь, так что твой мост послужит, наверное, недолго.

— Кто знает, проект — это ведь бумага, может, не скоро за строительство возьмутся…

Но вот взялись. Пригнали копровый молот, начали бить сваи. Работали в основном парни, Афанасий одобрительно наблюдал за их действиями, удивлялся, откуда у них такое умение да сноровка. Конечно, и техника приспособлена. Свая-то весом, поди, больше тонны, они ловко подтягивают ее тросом, выравнивают вертикально, со стороны посмотреть — просто.

Не только ребята, но и взрослые частенько останавливались на берегу поглазеть на важнейшую для белореченцев стройку. Чаще других приходил Капралов, проявляя профессиональное любопытство: ведь доныне все деревянные мосты возводились под его руководством. Молот, как трудолюбивый дятел, с перерывами долбил и долбил по торцам свай, медленно осаживая их в грунт: чихнет отработанными газами, подскочит кверху, снова ухнет, такая-то махина подскакивает будто мячик. Казалось бы, сваи должны крошиться, трескаться под ударами — нет, целехоньки, надо же, какую крепость имеют! Понятно, что будущий мост любую нагрузку выдержит и против любого половодья устоит.

— Что, папаша, все наблюдаешь? Интересуешься? — спросил как-то словоохотливый усатый парень, угостивший сигаретой.

— Интересуюсь. Между прочим, вот этот мост я строил. Почти каждую весну канителимся с ним, потому что часто сносит. Собираю, значит, мужиков, и начинаем…

— Ну, теперь кончилась ваша канитель: сгрохаем мосток на века! — хвастливо заявил парень.

— Молодцы! Толково работаете, — оценил Капралов. — Был бы я молодой, пошел бы к вам в бригаду.

— Мы, отец, на одном месте долго не задерживаемся: перекинем мост через реку и — дальше, куда начальство мостоотряда пошлет. Не такие сооружения возводим, а это нам — семечки.

— И когда намерены закончить?

— Не позже Октябрьских. Тогда этот можно сковырнуть, — показал парень большим пальцем на деревянный мост.

— Зачем сковырнуть? Чай, он никому не мешает, — обиделся Афанасий.

— Ну, пусть стоит, как экспонат, — снисходительно рассудил парень и размашисто зашагал на другой берег.

Переминая заскорузлыми пальцами колкий подбородок, Капралов задумчиво смотрел, как ходко идет между деревянными сваями вода. Он выглядел каким-то сникшим, нахохлившимся. Очень обидно звучали для старика слова: «Пусть стоит, как экспонат!» Казалось, мост, построенный его руками, мог послужить людям еще не один год.

— Экспонат! Еще все лето будут ездить по нему. Больно уж скорые. Экспонат! — бурчал он, не слыша своего голоса за стуком молота.

Радоваться бы тому, что строят новый мост, а у него к этому чувству примешивалась горчинка, точно в чем-то забраковали его самого. Благодаря мостостроительству он пользовался в Белоречье определенным авторитетом, сознавал, что односельчане нуждаются в нем.

— Шабаш, теперь — в полную отставку! — заключил Капралов.

Молот с глухим железным звоном продолжал настойчиво бить по наконечнику, надетому на торец очередной сваи. Белореченские жители привыкли к этой ежедневной обнадеживающей музыке.

6

Этого дня ждали все, в особенности фронтовики. Сорокалетие Победы! Неужели столько лет прошло после окончания войны? Чем старше становятся ветераны, тем быстрее мелькают годы, но не заслоняют они в солдатской памяти огненных событий, а некоторые эпизоды войны высвечены в ней до подробностей, как будто это было недавно.

Василий Егорович, проснувшись позже обычного, не торопился вставать, вспоминал своих фронтовых друзей, многих из которых потерял на дорогах войны. Молодыми, двадцати-, двадцатипятилетними парнями, остались они в его сердце, и представить их стариками просто невозможно. А вот он, Василий Логинов, несмотря на два ранения, не потерял ни руки, ни ноги и прожил с той поры уже сорок лет. Сорок лет! Это ли не самая высокая награда солдату! Давно стали взрослыми сыновья, растут внуки…

В избе духовито пахло свежими пирогами. Через открытую для проветривания дверь слышно было, как жена с кем-то разговаривает около крыльца. Василий Егорович тщательно побрился, подправил усы и теперь чувствовал себя бодрым, как бы помолодевшим. Вошла улыбающаяся Варвара Михайловна.

— С праздником, отец! — сказала она. — А я смотрю, ты спишь и спишь, не бужу: чай, твой день, отдохни за все недоходы.

— Зато выспался как отпускник.

— Я уж устряпаться успела.

— Вяжу, вижу… Давай потчуй пирогами.

— Оденься сначала честь честью. — Показала на белую наглаженную рубашку и темно-синий пиджак с начищенными накануне медалями.

Маленькая, аккуратная Варвара Михайловна хлопотала около мужа, помогала ему, точно готовила на смотр.

— Мне уж больно нравится, когда ты надеваешь этот пиджак. Тебе бы военную форму носить: ты у меня как будто какой полковник.

— Нет, мать, всю войну прошел рядовым, и награды у меня солдатские — медали, правда, вот эта, — он бережно взял на ладонь серебряную медаль «За отвагу», — стоит ордена.

Варвара Михайловна в который уже раз с гордостью разглядывала медали мужа: «За оборону Москвы», «За взятие Вены», «За освобождение Праги», по которым можно было представить его ратный путь. Как это он прошел тысячи километров сквозь смертельный огонь и по своей, и по чужим землям? Что говорить, здоров мужик, и сейчас, на старости лет, не охнет. Вот провалился зимой в ледяную воду, а хоть бы чихнул. Правда, годы берут свое: плечи пообвисли, начали редеть седые волосы, когда-то лежавшие плотной русой копной.

Вдвоем сели чаевничать, потому что и в этот праздничный день молодые были на работе, внучата — где-то на улице. Василий Егорович помянул отца, погибшего где-то в Прибалтике в начале войны. Увеличенный фотоснимок Егора Матвеевича висел на переднем простенке: лицо волевое, жесткое, широкие усы топорщатся кверху. Вот смотрит он по-хозяйски строго на домочадцев из довоенного далека и словно спрашивает: «Правильно ли живете?» Был бы доволен, если бы знал, что внук продолжает начатое им дело.

Василий Егорович только вышел покурить на крыльцо, как явилась почтальонка, подала открытку от старшего сына Виктора и газету.

— Тут статья про тебя, дядя Вася, и с портретом, — обрадованно сообщила она.

— Спасибо, — поблагодарил он, как будто сама почтальонка и напечатала про него в «Коммунаре».

Весь номер был посвящен юбилею Победы. Развернув газету, Василий Егорович нашел себя среди нескольких снимков фронтовиков; текст разобрать было трудно — жена подала в окно очки.

«Боевой путь старшего сержанта Василия Логинова начался, в 1941 году. Тяжелые оборонительные, а потом наступательные бои под Москвой, на полях Смоленщины. Уже в апреле сорок второго молодой воин был тяжело ранен и на шесть месяцев прикован к госпитальной койке, — неторопливо читал Василий Егорович. — Затем — снова фронт. Логинов участвует в освобождении народов Европы. На этот раз — бои в Венгрии, у озера Балатон, тоже в составе воздушно-десантной бригады.

От Балатона повернули на Вену. На пути стояли неприступные Карпаты, дороги были взорваны гитлеровцами. А если к этому добавить, что оборону здесь держали специально подготовленные горно-егерские соединения «Эдельвейс», станет ясно, какого героизма требовалось от наших бойцов, чтобы преодолеть эту преграду…

Войну старший сержант Логинов закончил в Праге и, демобилизовавшись, вернулся в родное Белоречье, где живет и сейчас».

Василий Егорович положил газету на колени, задумался. Коротко рассказано, а за этими строчками — четыре года войны, ночные десанты, прыжки с парашютом. Летишь в темноту и не знаешь, куда приземлишься, ощущение такое, будто под тобой каждую секунду может произойти взрыв. Случилось раз напороться на немецких автоматчиков: жутко, беспомощно чувствовать себя мишенью, камнем бы падать на землю, и парашют не поторопишь. Даже сейчас, через сорок лет, страшно вспомнить такую ситуацию.

Из-за соседнего палисадника появился медлительный в движениях Киселев — тоже принаряженный, с наградами на пиджаке и тоже с газетой в руке.

— С праздником, Василий Егорович!

— С праздником, Михаил Евстигнеевич!

— Читал?

— Читал.

— Возьми и мою газету — пригодится. Молодцы, хороший разворот приготовили, — похвалил он районных работников редакции.

Следом за Киселевым подошел Афанасий Капралов. Этот был в своем привычном виде: линялая спецовка, такая же кепка с обхватанным козырьком. Неутомимый труженик.

— Мое почтенье гвардейцам! — бойко поздоровался он. — Соображаете, как праздновать?

— А ты чего все ударяешься в такой-то праздник? — заметил Киселев.

— Ничего, успею переодеться: праздник от нас не уйдет. Во сколько, в четыре часа собираемся в клубе?

— В четыре. Вот почитай-ка, — Киселев подал ему газету.

Капралов повертел ее, поразглядывал снимок Василия Егоровича, высказал одобрение:

— О-о, Егорович! С тебя причитается! Воевал ты, конечно, не в пример нам: много говорить не надо — десантник. Я, к примеру, всю войну топором махал, наводил переправы, мосты строил, хотя тоже случалось попадать под огонь.

— На войне каждый делал свое дело, не наведи ты переправу, и наступление не состоится, — рассудил Василий Егорович.

— Это верно, — согласился Киселев. Войну он закончил старшим лейтенантом, на груди у него сверкал орден Красной Звезды. — Везде люди гибли. Вот здесь сказано, — ткнул указательным пальцем в газету, — более двух тысяч покровских не вернулись с войны. Ведь самых молодых, здоровых мужиков! Представьте, какой силы лишился район!

— Да, две тысячи! Подумай-ка! — покачал головой Капралов.

— А я считал только наших белореченских: пятьдесят семь получается, — добавил Василий Егорович. — Почти целая рота полегла. Если бы не война, многие деревни стояли бы на своих местах.

— Мало нас уцелело — счастливейшие люди, — молвил Михаил Евстигнеевич, раскуривая вторую подряд папиросу.

— Конечно! — живо подхватил Василий Егорович. — Вроде бы хорошо, установили льготы фронтовикам, а я скажу откровенно, если я не инвалид, так они мне и ни к чему. Живу после войны сорок лет — вот моя льгота. Чего еще надо, когда друзья-товарищи давно сложили головы?

Помолчали. Вероятно, каждый вспоминал какие-то эпизоды войны, ставшей уже историей. Над седыми головами старых солдат тихо качала ветвями еще не распустившая листья береза, бодро пересвистывались скворцы. За домами, за рекой видны были пригревшиеся под солнцем лесные увалы, глядя на которые думалось о приволье родимой земли. Тепла еще не было, но не мог не волновать сам приход запоздавшей весны. Белореченские ветераны никуда сегодня не торопились, продолжали толковать о делах житейских в ожидании праздника, назначенного на вторую половину дня.

В совхозе по распоряжению директора работали до обеда. В четыре часа собрались в доме культуры чествовать фронтовиков. Их оказалось всего двадцать четыре человека, но своими сверкающими наградами они вызывали друг у друга и у односельчан настроение торжественной приподнятости.

Первым сказал слово Алексей Васильевич Логинов. Он поздравил ветеранов войны и труда с юбилеем Победы, напомнил о их ратных заслугах, поблагодарил за посильную помощь совхозу. Затем выступило еще несколько человек, в том числе и фронтовиков. Повседневная обыденность как-то заслонила значение подвига, совершенного ими в годы войны, а сейчас он стал понятней для белореченцев, с уважением смотревших на старых солдат, защитивших страну в грозную годину. Под одобрительные аплодисменты Алексей Логинов вручал им ценные подарки, снова поздравлял с великим праздником.

После торжественной части фронтовики собрались в только что отстроенной новой столовой. Давно они не чувствовали такого внимания к себе, не собирались вместе, и потому не было столь дружеского единения между собой. Вспоминали свою молодость, боевых друзей, с воодушевлением пели фронтовые песни. Повеселил ветеранов своей гармонью Николай Силантьев.

Домой Василий Егорович возвращался вместе с Алексеем, обнимая его за плечо, благодарил:

— Спасибо тебе, Леша, за праздник! Потрафил ты мужикам. Нашего брата не много осталось, вот отметили сорокалетие, а уж до пятидесятилетия вряд ли доживем.

— Что ты, папа! Ты у нас молодец молодцом! — подбодрил Алексей. — Мы еще сейчас дома будем тебя поздравлять…

Наташа встретила их приветливой улыбкой. Она стала немного полней, спокойней, кажется, еще похорошела, и походка, и каждое движение стали мягче.

— Спит? — спросил Алексей.

— Что ты! Вовсю играет!

Заглянули в спальню: ребенок сидел в кроватке, крутил в руках надувного утенка, увидав людей, встрепенулся, стал что-то гукать и теребить подвесную погремушку.

— Ну что? На руки хочешь? — Наташа взяла его, ласково приговаривая: — Сережа! Сереженька! Агу, мой маленький! Ах ты моя радость! Ну-ка, покажи папе с дедушкой, как ты умеешь стоять на ножках.

Она поставила его в кроватку, он, держась за деревянную решетку, неуверенно постоял.

— Ну, Серега, ты у нас совсем герой! — похвалил Василий Егорович. — Ух ты, батюшки, а довольный-то какой! Иди ко мне на руки. — Взял внучонка, торжествующе походил по комнате.

— Он тебя по усам отличает от всех других, — сказал Алексей.

— У нас с ним — дружба! Обожди-ка, подрастет — возьмем удочки и на Сотьму. Верно, Сережа? Ладно, поди к папе.

Алексей сначала поднял сынишку над головой, потом любовно прижал к груди — родная кровинка! Потютюшкать сына — самая большая отрада сердцу.

Когда ушли на кухню, Сережка, сидя в кроватке, заплакал.

— Во, какие тоны наводит! Горластый, муха зеленая! Ничего, пускай легкие развивает, — снисходительно рассуждал подзахмелевший Василий Егорович. — Наташа, ты через годик-другой еще рожай — всех воспитаем, нас тут много.

Наташа с Алексеем не возражали, только весело переглянулись.

— Я серьезно говорю. Жить надо основательно, неплохо бы и дом свой построить. Пока я плотничаю, сваляли бы сруб.

— Нам и этого хватит.

— Сам потом поймешь, что я был прав.

— С праздником, папа! — сказала Наташа. Теперь она чувствовала себя своей в большой и дружной семье Логиновых…

Придя из гостей, Василий Егорович долго еще сидел у крыльца, курил. Майский вечер был светлым, какой тут сон! Разглядывал подаренные необычные часы, без стрелок: только высвечивается цифра, показывающая время. Нажмешь кнопочку — число и месяц укажут. Не слышно никакого тиканья, а, говорят, идут точно, самые современные.

Памятный выдался день.

7

Совхоз «Белореченский» лучше, чем в прошлые годы, подготовился к посевной. Казалось, было предусмотрено все: вывезены на поля удобрения, отремонтирована техника, создано безнарядное звено конечной продукции, составлены технологические карты… Но еще раз пришлось убедиться, насколько труд земледельца зависим от природы. Ждали тепла, солнца, а шли дожди, и земля не просыхала, на полях держались лужи, так что невозможно было въехать. Подвела холодная, дождливая весна. Даже черемуха по берегам Сотьмы до сих пор не цвела, не радовала сельских жителей своей буйной кипенью.

Алексей Логинов нервничал, лишился сна. Пытался перегонять технику из одной деревни в другую, но нигде нельзя было по-настоящему подступиться к земле. Из района раздавались требовательные звонки, он понимал, что уходят сроки, а поправить дела не удавалось. В передовых хозяйствах, где полегче почва, посуше поля, хоть и с отставанием против обычных сроков, темпы посевной наращивались. Вспоминался Логинову колхоз «Красная заря»: там начинали весенне-полевые работы одними из первых, потому что поля песчаные, ровные.

И в целом по району и области обстановка складывалась тревожная. На собрании партактива в Покровском Кондратьев строго предупредил всех руководителей хозяйств, что они будут нести персональную ответственность, если не примут надлежащих мер по развертыванию полевых работ. А с него, с секретаря райкома, был свой, особый спрос.

Как-то утром, только он вошел в райком, позвонил Воронцов Михаил Иванович, первый секретарь обкома. В трубке послышался его басовито-отчетливый голос, как будто он находился совсем рядом:

— Алло! Владимир Степанович? Добрый день! Как у вас дела?

— Засеяно три тысячи восемьсот пятьдесят гектаров, или сорок четыре процента плановых площадей. Принимаем все меры, но ежедневная прибавка не более трех-четырех процентов. Поля переувлажненные — не въедешь, вы же знаете наши почвы.

— Знаю. И тем не менее посмотри на календарь — двадцать второе мая! До каких пор будем раскачиваться? Пора заканчивать сев, а ты — сорок четыре процента! Надо давать ежедневную прибавку восемь процентов. В областной сводке строка Покровского района — третья снизу. Любыми способами, выправляйте положение, — требовательно гремел голос Воронцова.

— Михаил Иванович, каждый день — дождь…

— В других районах тоже не вёдро: на погоду ссылаться нечего, мы ее не заказываем. Маневрируйте техникой. Больше организованности, стремления преодолеть трудности. Учти, если в ближайшие дни допустишь отставание, в следующий вторник будем заслушивать на бюро обкома. Давай, действуй…

Положив трубку, Кондратьев некоторое время озадаченно смотрел в окно. Ночью опять шел дождь, сейчас в тучах появились светлые промоины. Надолго ли? Где спряталось солнце? Хоть бы постоял один по-настоящему погожий денек.

Настроение было скверное, не мог оставаться в кабинете. Пошел в гараж, сам завел «уазик» и поехал в «Белореченский». Вначале под колесами шуршал гравий, в обгон и навстречу проносились стремительные КамАЗы-самосвалы, но дальше начались ухабы, которые нелегко было преодолеть даже на вездеходе: совсем разбили дорогу. С трудом добрался до климовского поля.

На опушке стояли два трактора с дисковыми боронами. Трактористы курили. Кондратьев поздоровался с ними, спросил, почему остановились.

— Поле не пускает, — развел руками Николай Баранов. — Вчера сеяли в Еремейцеве, намучились, так сорок семь гектаров и оставили пока незасеянными. Решили здесь попробовать — тоже мало хорошего, земля липнет на диски, забивает их. Трактора-колесники с сеялками еще хуже вязнут.

— Зона рискованного земледелия, — весело поддакнул Сашка Соловьев, блеснув своей белозубой улыбкой.

Кондратьев недовольно глянул на него, дескать, нашел время для шуточек.

— Где Логинов?

— Сейчас должен подъехать.

Подойдя к одному из тракторов, Кондратьев без лишних слов намотал на маховичок пускача шнур и дернул его — раздался оглушающий треск, затем — более редкий и глухой стук двигателя. Трактористы с интересом наблюдали за уверенными действиями секретаря. Широкоплечий, плотный, он, ступив на гусеничный трак, легко поднялся в кабину. Во всей его фигуре чувствовалась крестьянская хватка, он и одеждой не выделялся: кепка, рядовая куртка, яловые сапоги. Привычно взялся за рычаги, тронул трактор.

— Ты смотри — вот это номер! — толкнул локтем напарника Сашка Соловьев.

— Видать, когда-то работал трактористом. Силен мужик! Этот устроит экзамен.

— Пусть удостоверится.

Подъехали еще два трактора с сеялками и один с зерном. Логинов выбрался из тесной кабины, спросил:

— Кто дискует?

— Сам Кондратьев упражняется.

— Технику он знает, окончил факультет механизации в Караваеве.

— Мы видим, что не хуже нас управляется.

Между тем трактор со сцепкой дисковых борон развернулся в конце поля и так же уверенно двинулся в обратном направлении. Все наблюдали за ним, точно проводился какой-то эксперимент. Когда Кондратьев остановил трактор и направился к Логинову, тот понял, что секретарь не в духе: его голубовато-серые глаза, обычно приветливые, были сейчас холодны. Сразу же принялся отчитывать:

— Здорово, Алексей Васильевич! Долго ли твои орлы будут прохлаждаться? Чего выжидают? Хорошей погоды? Ее нынче не видать, а сеять надо в любых условиях.

— Владимир Степанович, и так караулим каждый погожий час. Здесь еще посуше, а есть поля, на которые совсем не въедешь. Технику гоняем туда-сюда. Известковать почву по такой погоде тоже трудно: удобрение не рассеивается, слипается в комки.

— Тем не менее сейчас уже одиннадцать, — стукнул по наручным часам Кондратьев. — Дождя нет, надо сеять. Диски забивает — почистить и продолжать работу. Нельзя простаивать, надо действовать. Лучшей погоды дожидаться нечего и некогда.

Опытный Силантьев повел сеялку и забуксовал в лощинке: вытаскивали другим трактором.

— Это по старинке говорили: сей в грязь — будешь князь, а нынче — техника, она вязнет, — высказался Сашка Соловьев.

— Придется отцепить от сеялок комбинированные агрегаты, — предложил Логинов.

— Отцепляйте, — распорядился Кондратьев.

Понаблюдав за работой, он направился к своей машине, но остановился и еще раз сделал внушение Логинову:

— Учти, Алексей Васильевич, ты мне портишь районную сводку. Принимай любые меры, нажимай, чтобы не было никаких простоев. Сроки уходят. Если твои механизаторы не могут работать без присмотра, стой около них и контролируй.

Будто школьника отчитал. Казалось, несправедливо. Разве он, Логинов, и без того не проводит все дни в поле? Разве не старается использовать каждый погожий час для сева? И трактористы буквально ждут наготове, когда проглянет солнце и пообветреет почва.

Неплохо поработали в этот день, а удовлетворения не было. По дороге домой вспоминалось Логинову письмо инвалида войны Зарубина, бывшего белореченского жителя. Оно сохранилось вместе с некоторыми другими бумагами, и сейчас, придя домой, Логинов достал его из папки, стал перечитывать:

«Уважаемый товарищ Логинов! Позвольте поделиться с Вами некоторыми рассуждениями и узнать Ваше мнение по этим вопросам.

Вот слушаешь радио, смотришь телевизор — почти всюду на заводах,, фабриках, других производствах работа идет хорошо. В сельском хозяйстве, особенно в южных районах, тоже дела идут хорошо. Получают высокие устойчивые урожаи до 30—50 центнеров с гектара, и эти люди довольны своей работой.

А как же у нас в районе? Разве наши механизаторы, обрабатывающие тысячи гектаров земли, да и вы, руководящие товарищи, довольны своей работой, если урожай зерновых составил в нынешнем 1984 году около десяти центнеров с гектара, а в некоторых хозяйствах того ниже?

Так стоит ли перепахивать тысячи гектаров истощенной земли и не собирать в некоторых случаях затраченных семян? Почему бы не сократить посевы до такой площади (на несколько лет), которую можно достаточно удобрить, как требует наука? Не засеянную зерновыми площадь временно занять клеверами и восстанавливать ее плодородие постепенно.

Вы скажете, не все зависит от района! Да, конечно, план посева дается свыше, но надо убедить вышестоящих товарищей из области, что лучше пока меньше сеять, а собирать зерна больше и не приносить государству убытков по два миллиона ежегодно.

Тов. Логинов! Вам хорошо знакома эта арифметика сельского хозяйства. Что же, так все время и будет: сеять сеем, а собираем только-только семена? Выходит мартышкин труд. Надо ведь что-то делать, а то весь район ест чужой хлеб.

Я хоть и пенсионер, а душа болит. Наверно, и всем в районе, особенно тем, кто работает в сельском хозяйстве, непосредственно на земле, и стыдно и обидно собирать такой урожай.

А если что случится? Ведь международная обстановка не из легких. Район себя не прокормит, не то что помочь государству. Пока есть возможность, надо решать, как восстановить плодородие почвы в районе и в нашем совхозе «Белореченский». Ведь сколько раньше вывозили навозу с каждого деревенского двора, а где деревни-то?

Хотелось бы лично с Вами поговорить по этим вопросам, но я, как говорят в медицине, нетранспортабельный, короче говоря, инвалид войны, и приехать к Вам не могу. Может, когда будете в Шарновке, заверните ко мне чайку попить. А уж если нет возможности заехать, то прошу написать мне в ответ Ваше мнение по этим вопросам.

С уважением М. Зарубин,

станция Шарновка, ул. Заречная, 3.

10 декабря 1984 года».

Прочитал Логинов и, как тогда, зимой, в принципе согласился с рассуждениями автора письма. Помнится, поехал к Зарубину, побеседовал с ним. Тот обрадовался, принялся горячо доказывать правоту своей мысли, все жестикулировал, то ерзая по лавке и ероша редкие серые волосы, то пританцовывая посреди комнаты на толстой деревянной ходуле. Нечем было обнадежить его, потому что никто не позволил бы сокращать посевные площади. А надо бы, особенно нынешней запоздалой весной, когда сроки полевых работ настолько сдвинулись, что нет никакой уверенности в будущем урожае. Успеют ли вовремя взойти и созреть хлеба? Да и что взойдет, если сеять приходится в спешке, кое-как? Обидно. Сто сорок тонн семенного овса было куплено в других хозяйствах, и, может быть, действительно зря будет брошено в землю это зерно?

По телевизору, как бы подзадоривая, показывали какой-то подмосковный животноводческий комплекс, один из тех, в которых скотоместо стоит дороже квартиры. В просторных помещениях все сияло чистотой, коровы были холеные, важные. Доярки и раздатчицы кормов — в белых халатах, будто медсестры. «А в нашей глубинке что? — удрученно думал Логинов. — Вряд ли когда будет даже подобие такого порядка. Ведь стараемся, не сидим сложа руки, да тут одного старания недостаточно, нужны большие средства, нужны люди, общая культура сельскохозяйственного производства и многое другое. Ничего не поделаешь, по одежке протягивай ножки».

По стеклам вдруг порывисто и крупно ударил дождь. Логинов даже вздрогнул, будто самого его хлестнуло холодным ливнем. От набежавшей тучи за окном потемнело, так что зеленая пойма Сотьмы подернулась сумеречной пеленой. День простоял ветреный, сухой, и — на тебе…

— Опять дождь пошел, — крикнула из кухни жена.

— Прорвало его, черт побери!

Накинув куртку, Алексей шагнул из дома на крылечко, беспокойно позаглядывал на небо: трудно было что-нибудь различить в серой мути. А дождь, словно назло, набирал силу, барабанил по крышам домов, дощатой обшивке стен и окнам, наконец все слилось в сплошной шум, точно какой-то водопад обрушился на Белоречье.

«Да что же это делается? Чистый потоп! Сколько можно лить? Беда, настоящее стихийное бедствие», — сокрушенно думал Логинов.

— Остановись наконец! — выкрикнул он, но за шумом дождя и самому показался слабым собственный голос.

Не привык теряться в трудной обстановке, опускать руки, а сейчас его уверенность в себе поколебалась. Надоело все это: бьешься, бьешься, и результата не видно.

Дождь продолжался, теперь он шел ровно, удручая еще больше своей настойчивостью. О том, чтобы выехать наутро в поле, нечего было и думать.

8

В районе появился новый архитектор Шумахин Вадим Викторович, человек предприимчивый, очень подвижный. Маленький, щуплый, он ходил быстрыми мелкими шажками, все время порывисто жестикулировал, что-то опровергал, доказывал, являя осведомленность в любом вопросе.

Приехав в «Белореченский», Шумахин первым делом раскритиковал наглядную агитацию около конторы.

— Алексей Васильевич, кто изготовил эти стенды? — спросил он Логинова.

— Шабашники.

— Во-во! Сразу видно, что шабашники. Вообще беспорядок: в одном совхозе так, в другом эдак наляпано. Творят, так сказать, доморощенные дарования, а любое дело надо делать профессионально.

— Нам кажется, оформление и здесь и в фойе вполне приличное.

— Вот именно, кажется! А вы поверьте мне, специалисту, — потыкал себя большим пальцем в грудь архитектор. — Кстати, там, на въезде в село, стоит указатель, на котором изображен комбайн, золотые нивы, голубое небо. К чему эти художества?

— А что в них плохого? — возразил Логинов.

— Все должно быть лаконично и выразительно. Давайте закажем новую наглядную агитацию, ее сделают специалисты в городе: качество я гарантирую.

Логинов понял, куда клонит собеседник, и ответил без размышлений:

— Вадим Викторович, нас вполне устраивают эти художества, мы заплатили за них изрядную сумму и лишний раз сорить деньгами не будем…

После этого разговора отношения у Логинова с архитектором не заладились. Вскоре Шумахин завел разговор о каком-то новом проекте внутрихозяйственного устройства, дескать, стоить он будет недорого: тысячу рублей наличными. Было ясно, что архитектор обеспечивает левый заработок своим городским друзьям. Логинов отказался и от этого предложения, поскольку такой проект для совхоза был составлен всего два года назад областным филиалом института Центргипрозем, да и где было взять тысячу рублей наличными. Самолюбие Шумахина было затронуто, он недвусмысленно дал понять, что Логинов своей напрасной принципиальностью лишь осложняет себе жизнь. Ведь ни один объект в совхозе не будет принят без подписи архитектора.

Весной начали строить площадку активного вентилирования, чтобы не было простоев комбайнов во время уборочной, чтобы обеспечить совхоз собственными семенами, поскольку в прошлые годы приходилось большую их часть покупать в других хозяйствах. Уже поставили опорные столбы по всему периметру, когда в кабинет к Логинову влетел рассерженный Шумахин.

— Алексей Васильевич, кто вам разрешил строить площадку здесь, у дороги? Производственная зона для вашего села определена там, около фермы, — он энергично ткнул указательным пальцем в воздух.

— Вадим Викторович, вам легко определять на бумаге, где и что строить, а я живу на здешней реальной земле. Сейчас такую грязь развезло, что к нашей ферме в резиновых сапогах надумаешься пробраться — попробуйте это сделать. Не могу я ставить площадку в этой проклятой низине. Не могу! — взволнованно стукнул себя ладонями по груди Логинов. — Как туда будут подъезжать машины с зерном? Ведь караул закричим! А здесь хороший подъезд, высокое сухое место.

— Да поймите, нельзя строить так стихийно и беспорядочно! Извините, вы привыкли по старинке городить что где попало, — вспылил Шумахин. Он метался по кабинету туда-сюда, то взмахивая руками, то приглаживая покатый лоб и глубокие залысины. — В принципе, здесь надо строить жилье, а у вас тут и зерносушилка, и пилорама, и склад. Пора выносить их за околицу.

— Все это еще послужит лет десять, поэтому и площадка не помешает.

— Знаете что, этот объект я у вас не приму, поэтому, пока не поздно, убирайте столбы! — распорядился Шумахин и посмотрел на Логинова своими черными немигающими глазами продолжительно и непримиримо.

— Вадим Викторович, вы должны поддерживать строительство в совхозе, тем более что дается оно в наших условиях очень трудно. А вы чините препятствия. Площадка нужна нам позарез к первым числам августа, я буду разговаривать с Кондратьевым.

— Извините, любое строительство я не могу приветствовать: я архитектор! Понимаете? У меня свои функции. Можете разговаривать хоть с обкомом.

Шумахин вышел, хлопнув дверью. Логинов расстроенно потер пальцами виски. «Вот накачался на мою голову! Беда с этим деятелем, теперь будет трепать нервы по всякому поводу», — расстроенно думал он. Не любил жаловаться, да пришлось позвонить Кондратьеву.

— Владимир Степанович, только что у меня был Шумахин, поговорили на повышенных: прижимает меня со строительством площадки вентилирования, дескать, убирайте столбы, строить надо около фермы. Вы же знаете, какое гиблое там место, невозможно подъехать. Угрожает не подписать приемку.

— Продолжайте строить. С Шумахиным мы разберемся, — спокойно ответил Кондратьев.

Логинов положил трубку — немного отлегло от сердца. Пошел на стройку, находившуюся неподалеку.

Рабочие курили, сидя на досках; навстречу поднялся горбоносый сутуловатый бригадир.

— Почему не разгружаете? — спросил его Логинов, кивнув в сторону тракторов, груженных шифером.

— Архитектор был, шумел, горячился: не на месте строим. Велел прекратить работу.

— Вы договор заключали не с ним, а со мной, так что действуйте.

Началась разгрузка шифера, снова застучали топоры. Свежо пахло смолистой щепой. На лужайке стояли два вентилятора, их крыльчатки бесшумно вращались на ветру, как будто просились в работу. Логинов любил и умел строить при всех трудностях хозспособа и скромных фондах капитального строительства. Еще будучи председателем, он уяснил, что всякая стройка в хозяйстве как-то активизирует людей, ободряет их, вселяет надежду на успехи в будущем.

Еще одна бригада занимается отделкой школы, третья строит жилой дом: каждый день осаждают с какими-нибудь просьбами. Вот потребовалась для школы дерево-плита, продал сельсовету за наличные, а на них купил краску, потому что Госбанк перечисляет деньги только на некоторые виды товаров. Например, можно взять на складе райпотребсоюза мешкотару по цене два рубля за штуку, но мешки совхозу не требуются. Иной раз выручат, отпустят под эти мешки что-нибудь очень необходимое. Приходится изыскивать разные решения, лишь бы они шли на пользу дела.

Логинов направился на ферму и, еще не доходя до нее, услышал возбужденные голоса и громкий хохот, доносившиеся из красного уголка. Три доярки пили водку, не успев даже спрятать бутылку, да и не пытались остерегаться. Валентина Копылова с блаженной улыбкой на раскрасневшемся круглом лице произнесла как бы обрадованно:

— Вот и директор пожаловал к нам! Выпей, Алексей Васильевич!

Он взял поданный ею стакан и с размаху выплеснул к порогу.

— Эх, Логинов! Сам не пьешь, так нам бы оставил, — упрекнула Алевтина Соловьева.

— И не совестно вам?! Пьете как заправские мужики! На работе! В красном уголке! Или постановление вас не касается?

— Сегодня — получка.

— Неужели вы так набаловались? Ведь женщины! Я бы на месте ваших мужей взял ремень покрепче да проучил бы, чтобы неповадно было.

— У меня мужика нет, меня некому учить, — вызывающе подбоченилась перед Логиновым Зинка Дудкина: рыжая, зеленоглазая и дерзкая.

— Тебе, Дудкина, вдвойне должно быть стыдно — молода еще.

— А чего хорошего-то в моей жизни? Скучно, надоело валандаться в грязи, вот и развлекаюсь.

— Нашла развлечение!

— Не ругайся ты, Алексей Васильевич, — примирительно улыбнулась Валентина. — Невелик грех, чай, работу свою справляем.

— Только что было собрание, русским языком было сказано, что пьянство на работе должно быть категорически прекращено. Тем более нетерпимо женское пьянство! Все трое будете лишены премии…

Логинов вышел на улицу, от волнения чуть не оступился на досках, перекинутых через канаву. Как получка, так жди неприятностей — просто беда! Пришлось взять себе за правило не отлучаться в такие дни из села. Особенно возмутительно, что пьют женщины: ведь матери, детей бы своих постыдились. Взять доярок, ни одну не уволишь, потому что некем будет заменить. «А эта дурочка Зинка Дудкина о чем думает? Еще выпячивается: руки в боки, коленку вперед. Ей бы замуж выходить — она растрачивает себя по пустякам».

Проклиная грязь и непогоду, он выбрался к дороге на окраине села. Недавно пригнал с торфяника большой бульдозер-сотку, попросил тракториста поднять насыпь от дороги до фермы, но и на нее мало надежды, пока не раздобудешь железобетонные плиты: только с помощью их можно устроить надежный подъезд к ферме. В облсельхозуправлении обещают. Иной раз отчаяние берет: все хлопочешь, все делаешь чего-то, строишь, а сделанного, кажется, не видно. Сплошные проблемы.

День выдался без дождя, но пасмурный, прохладный. Солнце словно потерялось где-то. Видно, надолго.

9

Теперь больше всего разговору было о борьбе с пьянством. После планерок у директора специалисты выходили из конторы, пошучивая друг над другом, дескать, начинаем жить по-новому. Но шутки шутками, а основная ответственность ложилась на руководство: сами должны подавать пример. Раньше Логинов проводил планерки вечером, после работы, чтобы подвести итоги за день, определить задачи назавтра. Однако намеченное частенько приходилось отменять, потому что вносила поправки погода. Теперь все специалисты собираются в кабинете директора в шесть часов утра — это дисциплинирует.

На пленуме райкома Кондратьев строго предупредил руководителей о необходимости укрепления дисциплины, усиления борьбы с пьянством, а через несколько дней прислал телефонограмму того же содержания.

«Директору совхоза т. Логинову А. В.

Секретарю парторганизации т. Гусеву В. С.

Обращаю ваше внимание на то, что в совхозе недостаточно проводится работа по укреплению трудовой дисциплины и сокращению потерь рабочего времени. РК КПСС требует принять дополнительные меры к нарушителям трудовой дисциплины, особенно к лицам, допускающим пьянство на рабочем месте, прогулы. Каждому случаю нарушения дисциплины должна даваться принципиальная оценка на рабочих и партийных собраниях, товарищеских судах, заседаниях профкома.

В. Кондратьев».

— Прочитай, Виталий Сергеевич, — Логинов подвинул парторгу журнал телефонограмм.

Тот пробежал взглядом по странице, сделал свое заключение:

— Начинают закручивать гайки.

— Позавчера Куликова в Покровском пьяного с машины ссадили. Решением комиссии райисполкома оштрафован на пятьдесят рублей.

— Как это он оплошал? Всегда хвалился, что его милиция не останавливает.

Куликов — старейший шофер, пожалуй, во всем районе, все его знают, и ГАИ и милиция всегда относились к нему снисходительно, но вот пожалуйста, попал под указ.

— При нехватке людей трудно с них взыскивать, — озабоченно почесал затылок Гусев.

— Тем не менее надо принимать меры: дисциплина у нас действительно расхлябалась.

— В этом месяце проведем открытое партийное собрание с этой повесткой дня, — предложил Гусев, дескать, у меня административной власти нет, штрафовать и депремировать не могу. — Чего еще? — пожал он плечами.

— Виталий Сергеевич, давно хочу сказать тебе: нельзя свою работу ограничивать проведением собраний. Вспомни, перед Восьмым марта я подсказывал тебе: напиши заметочку в газету, поздравь наших лучших работниц, побывай в деревнях, скажи доброе слово женщинам — ты и не подумал. Вот идет посевная, неужели сам не догадаешься выехать в поле, поговорить с людьми, рассказать механизаторам, как идет соревнование, вывесить прямо там «Молнию?»

— Так ведь даем показатели на доске у конторы.

— Люди-то с утра до вечера в поле, в контору заглядывают редко. Надо оживлять работу с ними. Кстати, как спрашивать с других, если сам ты готов выпить в любой компании?

— Бывает другой раз…

— Не должно этого быть.

Гусев мало оправдывался, только обиженно помаргивал, сведя брови: не ожидал такого разговора.

Логинов, поначалу как-то расположившийся к парторгу, стал разочаровываться в нем. На серьезную помощь с его стороны рассчитывать не приходится, потому что исполняет свои обязанности формально, любит выпить. Избрать бы другого, да не вдруг найдешь дельного человека…

Трактористы перед выездом в поле сбились в кучку, подтрунивают друг над другом, надеясь, что кампания по борьбе с пьянством временная.

— Переживем как-нибудь: не первый раз принимают такое постановление.

— Вряд ли чего получится.

— Денег в банке не будет, зарплату не из чего станет выдавать, к старому и вернутся.

— Конечно, доход огромный. Чем его возместишь?

— Ну, сократят продажу вина и водки, а много ли наторгуешь на соках?

— Нет, мужики, на этот раз вопрос поставлен очень серьезно — не забалуешься, — произнес вмешавшийся в разговор Мишаткин. — Попался первый раз пьяный — тридцать рубликов штрафу, второй — пятьдесят, третий — сто! Не слишком ли начетиста получится выпивка? И правильно принимают меры, потому что некоторые распустились донельзя! Ладно мужики, бабы-то навадились пить! — Сердито сверкнул он очками.

— Ладно, не пугай..

— Видали, намёкивает! Сам не пьешь, а другим не мешай, — белозубо улыбнулся Сашка Соловьев.

— Теперь помешают.

— Наверно, поднимут цену на водку, — предположил Николай Баранов.

— Куда уж поднимать-то?

— Вот говорите, получку нечем будет выдавать, — вмешался в разговор Николай Силантьев, — а я бы прибавил цену на хлеб. Именно потому, что он стоит копейки, выбрасывают как попало куски, скармливают буханками скотине. А достается хлеб солоно, уж мы-то знаем. Что нынче вырастет, если все лето будет дождливое? Одни затраты могут получиться.

— В других краях уродится — страна велика, — беспечно махнул рукой Сашка Соловьев.

— Вот и привыкли надеяться, что без хлеба никого не оставят.

— А я считаю, что хлеб надо ценить и уважать не за то, что он дорого стоит, а просто за то, что он хлеб — основа всему, — рассудил Мишаткин, привыкший поучать трактористов по праву старшинства.

— Извини, для этого у нас не хватает воспитания.

— Ну, завели серьезный разговор! — поморщился Сашка Соловьев.

— А ты небось думаешь, как бы похмелиться с утра пораньше? Нет, брат, шалишь. Отгуляли сорокалетие Победы — и кончен бал! — наставительно говорил Мишаткин.

— Скоро посевную отметим.

— Выдумал! Вон в «Михайловском» посадили картошку, директор вместе с трактористами выпил прямо в поле, так его через день вызвали в райком, едва не сняли с должности, выговор влепили.

— Мы — рядовые, нас от должности не отстранишь, — продолжал храбриться Сашка. — А начальство пусть поприжмут.

Завидев приближающегося Логинова, трактористы начали расходиться, пора было выезжать в поле, завершать сев…

А ближе к обеду на лавочке возле магазина сошлись те, кто посвободней: пенсионер Афанасий Капралов да городской отпускник Венька Озеров. Явился осокинский Федор Иванов, поздоровавшись и отирая ладонью пот со лба, спросил:

— В два, что ли, откроет?

— Должна открыть, ждем.

— Надо купить, поскольку началось такое ограничение. Веня, в городе-то как после постановления?

— Строго. На улицах редко увидишь пьяного, и попробуй появись — нарвешься на штраф! Если выпил, сиди дома, а в общественном месте, в транспорте лучше не возникай. О производстве я уж не говорю. Одним словом, трезвость — норма жизни, — охотно поддержал разговор отпускник.

— Да, круто взялись, — покачал головой Федор.

— Здесь-то что! Один участковый и тот свой — Иван Иванович. Мне, например, никто не указ: имею право отдохнуть, на то и отпуск.

— Само собой! — согласился Иванов. — У нас с Афанасием Кузьмичом тоже не посевная. Верно? У меня бабы на ферме управятся.

— С посевной нынче дело затянулось как никогда: не помню, чтобы сеяли до такой поры. Пожалуй, зря бросаем зерно в землю, — повернул разговор на серьезный лад Афанасий. Он сидел, по-стариковски облокотившись на колени и посасывая сигарету, торопиться ему было некуда.

— И конца не видно дождям. Вообще год тяжелый: посмотришь телевизор — везде наводнения, землетрясения, ураганы.

— Комета Галлея приближается к Земле, — со значением изрек Венька.

— Это что? — насторожился Капралов, сверкнув из-под козырька кепки голубенькими льдинками глаз.

— Небесное тело такое… Еще рисуют летящим по небу с длинным белым хвостом, — приблизительно объяснил Венька, потому что и сам не знал толком, что такое комета. — Оказывается, все влияет: вон спутник пустят — и то погода портится.

— Раньше как-то определенно было: уж лето — так лето, зима — так зима. Нынче и в огороде ничего не растет, — посетовал Капралов.

— Ну, где наша Марья запропастилась? Холера ее возьми! — нетерпеливо посматривая на часы, беспокоился Федор Иванов. Поприглаживал наполовину седые, с рыжей прожелтью, волосы, прилипшие ко лбу и вискам.

— Поди, корову доит.

— Беда с нашей торговлей! Прибежишь за шесть километров, да еще невпопад.

Пока рассуждали, продавщица Марья Степановна, женщина дородная, неторопливая, появилась из-за угла магазина, прикрепила на дверь тетрадный листок-объявление и повернула в обратную. Заждавшиеся покупатели встревоженно рванулись за ней, взмолились:

— Марья Степановна, куда ты?

— Читайте объявление.

— Открой на минутку магазин-то!

— Я русским языком говорю: поехала за товаром в Покровское.

— Нешто зря ждали тебя битый час? Хоть отпускника уважь, — показал на Веньку Капралов.

— Ничего, трезвее будете, — отмахнулась продавщица.

— Кабы жил в селе, так и разговору не было бы. Топаешь, топаешь от Осокина, а ты — бумажку на дверь и до свиданья. Тебя по-человечески просят — долго ли отпустить штучный товар? — стучал себя в грудь кулаком вспыльчивый Федор Иванов.

— Не умрете. Я и без того опаздываю.

Сказала и невозмутимо направилась к конторе сельпо, возле которой ее поджидал грузовик.

— Ах ты чурка толстопятая! — возмущался Федор. — И слушать не хочет. Обнаглела!

— Такое обращение теперь с нашим братом, — заключил Капралов.

— Вот попали впросак! Чего делать-то? — запустил пятерню в густые черные волосы Венька.

Все трое подошли к дверям магазина, для чего-то прочитали уже известное и привычное: «Уехала на базу». Федор в сердцах плюнул на листок.

— Что, дядя Федя? Надо топать на лесоучасток в Раменье.

— Да ведь ноги-то не казенные! Попутку бы словить.

— Там за рекой на повороте кого-нибудь остановим.

— Придется идти из-за этой твари, не с пустом возвращаться. Ладно, Афанасий Кузьмич, бывай…

А вечером из того же Раменья пристрекотал, как обычно, на мотоцикле Пашка Колесов. Притормозив около строящейся зерноплощадки, он весело окликнул шабашников:

— Привет, ударники! О чем задумались? Серьезный вопрос решаете: пить или не пить?

— Нам этим заниматься некогда — работы много.

— Люди давно отдыхают, а они все вкалывают, вышибают длинный рубль. Ну-ну, валяйте…

Пашка газанул с места и — прямым ходом к продавщице. Зря сунулся, горячая голова.

— Кто там? — недовольно спросила Марья Степановна, выйдя в коридорчик.

— Свои. Колесов.

— Чего тебе?

— Продай бутылочку, Марья Степановна.

Она открыла дверь и остановилась, сложив на могучей груди толстые конопатые руки и разглядывая Пашку иронически. Вид ее был неприступен.

— Только в магазине, и не с одиннадцати, а с двух часов.

— Да ведь мало ли бывает…

— Ничего не знаю и знать не хочу! Хватит людей булгачить! Навадились стучать в любое время. Больше чтобы ни один не приходил на дом! Работы мне из-за вас лишиться?

Хлопнула дверью перед носом у Пашки, продолжая возмущаться.

Тот растерянно потоптался на крыльце, как будто ему нанесли оскорбление. Что поделалось с Марьей? Бывало, выручала, а тут не подступишься.

— Грозная какая! Расшумелась! — опомнившись, бубнил Пашка.

Как ни храбрились белореченские мужики, но и им пришлось почувствовать дисциплинку. Однако еще надеялись, что такой порядок удержится недолго.

10

Дорога от Белоречья до Осокина грязная, ухабистая, но вездеход-«уазик» преодолевает ее без буксовки. Галя Виноградова сидит рядом с шофером Вовкой Капраловым, весело поглядывает по сторонам, на свежую зелень березовых перелесков, на вспаханные поля. Настроение хорошее, работа по душе — чего еще надо? Спасибо Алексею Васильевичу Логинову, он выполнил свое обещание, и, как только бывшая библиотекарь стала заведующей домом культуры, Галя ушла с климовского телятника в библиотеку и вот сейчас везет в Осокино новые книги: две тяжелые пачки. Если бы идти пешком да по такой дороге, умаялась бы. Выручает Вовка, он не смеет отказать ей в любой просьбе, сам рад сделать для нее что-нибудь приятное.

Украдчиво бросая взгляды на попутчицу, Вовка любуется ею: это самые счастливые моменты в его жизни, когда они с Галей едут в одну из бригад. Жаль, что поездки очень редки и коротки. Больше всего покоряют Вовку Галины голубые глаза, ясные и улыбчивые, и вся она, стройная, беловолосая, кажется, излучает свет радости. Все в селе ее любят и называют ласково Галинкой.

Сима Голубева, которая ведает библиотечкой-передвижкой в Осокине, тоже ждет не дождется, когда Галинка придет с новыми книгами, вроде солнышко оглянет в ее тихую вдовью избу. Обычно, надев очки и далеко отстранив от себя книгу, старуха сидит против окна в передней комнате. Завидев приближающуюся машину, она обрадованно засуетилась, наводя порядок на столе.

— Здравствуй, тетя Сима! — сказала Галя, войдя в избу.

— Здравствуй, милая, здравствуй!

— Вот, новые книги привезла.

— Спасибо. Я уж поджидаю тебя эти дни, думаю, должна Галинка приехать или прийти. Поглядываю в окошко-то.

Вошел Вовка, подал хозяйке три буханки хлеба и тут же направился к выходу.

— Дай вам бог здоровья! — поблагодарила она. — Сама уж давно не была в селе.

— Как дела-то у тебя, тетя Сима? — спросила Галя.

— Да как? В огороде все посадила, теперь до сенокоса будет посвободней. Худо одной-то. За книжками редко ходят. Федя Иванов да Шалаев — эти вовсе не читают: впору вино пить, а молодые иногда приходят, — показала она на два сборных зеленых домика, в которых жили молодожены. — Скоро городники приедут: Макаровы девчонки будут прибегать ко мне. Больше всех сама читаю, — усмехнулась Сима, как бы извиняясь, и в выражении ее лица промелькнуло что-то детское, наивное. — Вот «Поднятую целину» прочитала, больно уж интересно, только у нас такого убийства не было, когда колхозы создавали.

— А здесь его рассказы.

— Ну и хорошо… Евгений Носов — «Белый гусь», Василий Смирнов — «Открытие мира», Иван Касаткин — «Путь-дорога»… — произносила старуха названия привезенных книг.

Галя полистала тетрадь читателей передвижной библиотечки, в которую были занесены всего несколько фамилий осокинских жителей. Сима Голубева гордилась порученным делом, охотно заполняла своими каракулями требуемые в каждой графе сведения и на собственном листке проставила все названия прочитанных книг, расписавшись против каждой из них. Ради одной такой читательницы и то стоит держать в деревне передвижку, уважительно подумала Галя о старухе. Та, словно угадывая ее мысли, сказала со своей обычной стеснительной усмешечкой:

— Раньше надо было читать-то, а теперь что проку: начитаюсь книжек да и помру.

— Полно, тетя Сима! Ты еще в сенокос по две тонны сена сдаешь совхозу.

— Да ведь не будешь сидеть сложа руки. Что я теперь живу? Только дни коротаю. Его уж четыре года как нет, — показала на фотокарточку сына, — а я чего тут задерживаюсь?

Единственный сын Симы Голубевой был офицером, погиб при исполнении… Осталась старуха одна как перст. Вероятно, в книгах она находит утешение: в них тоже рассказывается о разных судьбах, порой более драматических.

— Кавалер-то чего не идет в избу? — спросила Сима.

— В машине что-то копается, — выглянув в окно, сказала Галя.

— Посидели бы, попили чайку.

— Надо ехать, — ответила Галя, увязывая книги. — Вдруг Логинову машина потребуется — заругает Вовку. Я в другой раз как-нибудь пешочком приду, чтобы не торопиться.

Вышли на улицу. Из машины Галя помахала рукой старухе, сразу как-то сникшей, ссутулившейся. Жаль ее. Что может быть хуже одинокой старости? Она рада каждому посетителю, потому и согласилась охотно держать библиотечку: всё почаще заглянут люди, посидят, потолкуют.

— Ну, как там твой ликбез? — поинтересовался Вовка.

— Знаешь, она читает не меньше нас с тобой.

Вовка недоверчиво покосился на Галю, но оспаривать ее слова не стал, только сказал:

— Так у нее весь день свободный. Мне вот сейчас в Покровское надо ехать с директором, пятое-десятое…

— Докуда асфальт положили?

— До захаровской повертки. Ходко у них дело идет.

— Даже не верится, что до самого Белоречья асфальт будет.

— Красота! Как выедешь на него — мотор поет, машина отдыхает.

А сейчас вездеход медленно пробирался по проселку, размытому дождями. Несмотря на непогоду, Вовка приоделся в чистую салатного цвета рубашку: ведь не одна Сима Голубева считает его «кавалером» Гали Виноградовой. Он и в самом деле пытается как-то проявить свое внимание к ней, не осмеливаясь ухаживать, потому что чувствует равнодушие с ее стороны. Он скажет что-нибудь всерьез, а она отделывается шуткой, посмеивается. В библиотеку повадился ходить чаще других. Долго роется на полках, потом толкует чего-нибудь про совхозные дела или пересказывает содержание книг. Читает их в основном в машине, пока поджидает на стоянках директора. Характером парень уважливый, покладистый, только невелик ростом, курносый, редкозубый: нет к нему интереса.

Вот с Валеркой Савосиным не стыдно по селу пройти. Стройный, красивый, одевается модно: комбинированная курточка на молниях, элегантные кроссовки «адидас» — вид спортивный. Он и занимается спортом — лучший футболист и лыжник в Покровском, руководит районным спорткомитетом.

— После работы могу отвезти домой, — прервал Галины размышления Вовка.

— Спасибо, мне пустяки — пробежать два километра, — отказалась она, зная, что вечером встретится с Валеркой.

— Как хочешь, — пожал плечами Вовка, а сам с огорчением подумал: «На провожатого надеешься. Эх, глупая, связалась с таким ветродуем! Разгуливает он там, в Покровском, как пан спортсмен».

Машина остановилась около клуба, где размещалась и библиотека. Безотказный Вовка помог внести две связки книг; Галя воспринимала это как должное, идя впереди него налегке. Красивая у нее походочка: плечиками поваживает, локотки прижимает к талии, точно старается держать равновесие, ступая по узкой досточке. Она и сама знает себе цену.

Не хотелось Вовке уходить из библиотеки, попереминался около стола, открыл подвернувшийся под руку сборник стихотворений, прочитал вслух одно из них.

— Чепуха какая-то! — высказал он свое мнение. — Ты чего-нибудь поняла?

— Нет, — призналась Галя.

— Тут ни складу, ни ладу, как по бороне языком!

Вовка прошелся от стола до стеллажа, бесцельно поразглядывал книги и снова спросил:

— Значит, вечером не заезжать?

— Не надо.

— Ну, ладно. — Круто повернул к порогу, точно выслушал оскорбление…

Раньше, когда Галя Виноградова работала телятницей в Климове, Валерка Савосин и внимания на нее не обращал, а нынче сразу заметил: танцевать приглашает, в библиотеку заходит. Сегодня тоже явился под конец работы. Небрежно сел на стул, кинув ногу на ногу. Тенниска на нем — шик, с голубыми и красными полосочками, темные волосы волной спадают на загорелую шею. Как не встрепенуться девичьему сердцу, когда такой парень смущает своими веселыми карими глазами?

— Чего ты тут сидишь? Посетителей нет — закрывай, и пошли.

Галя приложила палец к губам и повела глазами в сторону, дескать, кто-то есть.

— А мне здесь прикажете остаться? — сверкнула из-за стеллажа очками учительница.

— Извините, Кира Константиновна, не заметил.

Она набрала много книг и, расписавшись за них, с достоинством вышла из библиотеки.

— Черт ее тут угораздил! — высказался Валерка. Кинул взгляд на полки: — Сколько книжек написано! Ужас! Если все читать, голову сломаешь. — Он бегло полистал журнал и отодвинул его от себя. — Нравится тебе такая работа?

— Очень! Я еще хочу поступить заочно в культпросветучилище, на библиотечное отделение.

— По-моему, скучно. Жизнь — это природа, движение.

— Не все же могут быть спортсменами.

Валерка взглянул на часы и снова поторопил:

— Закрывай свою контору.

Галя поправила перед зеркалом волосы, взяла сумочку, и они вышли на солнечную теплую улицу. Погода, не баловавшая белореченцев в это лето, третий день как разведрилась; подсохли дороги, набрала силу листва на березах.

Около своего дома неподвижно сидел древний старик, Силантьев Михаил Агафонович. Такие теперь уж редкость, и то сказать — без малого век прожил. На голове у него полинялый зеленый картуз, на ногах растоптанные валенки; остатки волос и борода белым-белехоньки. Опершись костистыми руками на палку, он что-то шевелит губами.

— Приветствую, дед! — взмахнул рукой Валерка.

— Здорово! — скупо ответил Агафонович.

— На солнышко выбрался?

— Греюсь вот…

— Лежал бы на печке.

— Чего?

— Ничего. Проехали, — расхохотался Валерка.

— Вот тебе, мазурику! — потряс палкой Силантьев, строго глянув на парня.

— Смотри, очнулся старый хрен!

— Зачем ты его? — вмешалась Галя.

— Так просто, пошутил. А то он сидит как пенек, наверно, забыл счет годам.

— Сам-то не думаешь быть старым?

— Нет. Буду вечно молодым!

Валерка как ни в чем не бывало взял Галю за руку, увлекая ее в проулок, ведущий к дороге. Под горой, слева от моста, галдели ребятишки: те, что похрабрей, почуяв тепло, пробовали купаться. Галя с Валеркой перешли на ту сторону и направились не по дороге, а береговой тропинкой-прямушкой.

Тысячелетия течешь ты в причудливых лесных берегах, Сотьма-река, и, может быть, главное твое назначение заключается в том, что даруешь людям красоту. Исстари ты влечешь к себе влюбленных. Исстари радуешь глаз и сердце белореченских жителей. Где еще найдешь такие чисто промытые песчаные отмели, звонкие каменистые перекаты, иссиня-зеленоватые в своей загадочной глубине омуты?! А береговые кручи с гребнем сосняка поверху! Взбежишь на такую высоту, окинешь взглядом сверкающую ленту-реки, широко распахнувшиеся леса и сразу почувствуешь желание полета: кажется, только раскинь руки — и тебя подхватит какое-то воздушное течение, понесет над землей. А какая радость плеснется в сердце от незатейливой, казалось бы, картины, когда откроется заливной луг, весь усыпанный золотыми бубенчиками купальницы и такими же брызгами лютиков!

Но что может сравниться с цветущей черемухой, окутавшей сотемские берега?! Вот уж действительно белая сказка! И этот медвяный запах, пьянящий даже птиц, которые поют в речных зарослях особенно вдохновенно. Удивительная пора! Все свежо зеленеет, буйно цветет, тянется к солнцу. Долгие дни, светлые ночи. И хотя по календарю — начало июня, это еще не лето, а только пролог его — благодатное предлетье.

Как славно идти рука об руку, слушать пересвист птиц, вдыхать черемуховый аромат, смотреть на игривый солнечный стрежень реки. Говорят, у каждого раз в жизни бывает особенная весна. По крайней мере, никогда раньше Галине сердце не было потревожено, как сейчас.

— В воскресенье играем в футбол с железнодорожниками. Приезжай болеть — я обязательно в честь тебя забью гол, — похвалился Валерка.

— Выдумал! За пятнадцать километров ехать на футбол!

— Подумаешь! Пустяки! Если будет сухая дорога, я сгоняю на мотоцикле.

Самоуверенный парень, непохожий на деревенского, а ведь вырос здесь, в Белоречье. Таким людям легко жить.

Валерка сорвал с черемухи цветущую кисточку, прикрепил ее на грудь Гале. И этот знак внимания тешил девичье самолюбие, нравилось ей Валеркино ухаживание. Они постояли, обнявшись, у обрывистого берега над быстрой речной струей и пошли дальше извилистой тропинкой. Перед климовским выгоном Галя остановила Валерку:

— Дальше — я одна.

— В кино придешь?

— Приду.

Он попридержал Галю за руку, хотел привлечь ее к себе, но она как-то ловко освободила пальцы из его сильной пятерни и, отбежав на некоторое расстояние, помахала ему. Он с улыбкой ответил ей тем же, мол, все равно увидимся вечером…

Бедный Вовка Капралов! Он не столько смотрел кино, сколько наблюдал, сжигаемый ревностью, за Галей и ее ухажером; их головы часто склонялись друг к другу. Валерка что-то шептал Гале, украдчиво тискал ее руку. А когда окончился сеанс и они пошли вниз к реке, скрылись в сумраке июньской ночи, у Вовки горло перехватило от обиды и бессилия. Что он мог поделать?

Над Сотьмой слоился тонкий туман, матово посвечивала вода на ровных плесах. Взапуски щелкали, рассыпались дробью, чисто высвистывали соловьи — заслушаешься. Призрачно темнели береговые ивняки и ольховники, легко угадывалась стежка тропинки, по которой хотелось идти и идти, как будто там, впереди, в таинственном сумраке, ожидало что-то дивное.

— Валер, ты пробовал сочинять стихи? — спросила Галя.

— Нет. Как-то и в голову не приходило.

— Мне тоже и двух строчек не написать, а вроде все чувствуешь. Какая красота-то у нас на Сотьме!

Приобняв за плечо, Валерка укрывал ее своей курткой, хотя ночь была теплая. Не гасла заря, по угору светились сельские огни, слышался чей-то громкий говор и смех. А тропинка вела дальше сквозь черемуховый сладкий дурман.

На том мысу, где стояли днем, Валерка бросил свою курточку на траву, предложил посидеть. И опять Галя чувствовала себя счастливой рядом с таким красивым парнем, доверчиво смотрела в его ясные карие глаза. Ни разу в жизни не целовалась, а тут словно захмелела. Спохватилась, когда Валерка дал волю рукам.

— Пусти! Пусти, бессовестный! — умоляла она. — Я закричу!

— Не смеши людей, — нагло ухмыльнулся Валерка.

Страх пронзил Галю и, вероятно, придал ей отчаянную силу. Она укусила парня за руку и, воспользовавшись его секундным замешательством, как-то извернулась, вырвалась и припустила без оглядки. Валерка не стал догонять, только бросил ей вслед уничтожающе оскорбительное:

— Дура!

Галя выбежала на выгон к деревне и здесь, почувствовав себя в безопасности, залилась слезами, обида душила ее. Шла как бы наугад, ничего не видя перед собой. «Какой проходимец! Какой наглец! — негодовала она. — И зачем я с ним связалась? В самом деле дура. Ой, дура!»

На ступеньках крыльца сидел Вовка Капралов. Поднялся навстречу, тревожно спросил:

— Галя, что с тобой? Тебя обидел этот тип?

— Твое-то какое дело? Чего здесь путаешься? Видеть никого не хочу! — вспылила она. Не могла сдержать себя в эту минуту.

— Ну, ладно, я молчу, — обиделся Вовка и ходко зашагал в темноту к дороге. Лучше бы не ходить в Климово, не унижать себя. Рухнули все надежды.

Галя опустилась на ступеньку, где только что сидел он, и, закрыв лицо ладонями, вздрагивая всем телом, снова зашлась неутешными слезами. Не ведая о ее страданиях, где-то рядом на яблонях вдохновенно распевал соловей.

11

Как только выдастся денек потеплей, посолнечней, старый Силантьев подолгу сидит на улице возле дома. Спасибо, сын Николай сколотил удобную лавочку со спинкой. Зимой-то никуда не выйдешь, ждешь, ждешь лета, будто освобождения какого: всей радости осталось, что посидеть на пригреве, поглядеть на родное село, на зеленую речную пойму, в которой скрыта недосягаемая теперь Сотьма, а главное, на людей. Все спешат по разным делам, громко разговаривают, смеются, а его почти не замечают, как привычный предмет белореченского пейзажа. Он не обижается, потому что его жизнь позади, и так дольше всех сверстников зажился. Сын и сноха не обижают, кормят.

Да, жизнь уходит вперед, появляется много нового, непонятного. С любопытством смотрит Михаил Агафонович на машины и разную сельхозтехнику, проезжающие по дороге или сельской улицей. Пройдет могучий трактор с колесами в человеческий рост — земля трясется, а в кабине такой махины улыбается щуплый белобрысый паренек, дескать, ничего особенного, дело привычное. Свой сын Николай — первостатейный механизатор, любую технику знает назубок. В газете про него часто пишут. Сам-то старик к технике ни разу не прикоснулся, поскольку родился еще в том веке. Давно уж не в новость, например, телевизор, а все равно непостижимо и удивительно, когда показывают прямо в твоей избе любые страны и земли. Говорят, и на Луну люди слетали. Господи!

Задумавшись, Михаил Агафонович долго смотрит вдаль, где тают в сизой дымке леса, словно силится вспомнить что-то столь же далекое, притуманенное временем. В самом деле, представить только, что его детство и юность прошли еще при царе! Даже кажется неправдоподобным, что он, крепкий русоволосый мальчуган, когда-то бегал по этой улице босиком или в легоньких лапоточках, сплетенных отцом. Поездки в ночное, пастьба овец, первые сенокосы на речных пожнях, молотьба в риге, летние гуляния и зимние беседы — все осталось в той дали времени, вспоминается разрозненными эпизодами. Другие ребятишки гомонят теперь на улице, изменилось само село. Может быть, только Сотьма течет, как прежде, в своих кудрявых берегах. Взглянуть бы на нее, да уж нет ходу дальше этой лавочки. Всему свой предел назначен…

— Добрый день, Михаил Агафонович! — поклонился подошедший к нему директор Логинов.

— Здравствуй, Алексей Васильевич! — обрадованно заморгал линяло-голубыми глазами старик и подержался за козырек картуза. — Чай, по делам торопишься, а то присядь.

Логинов исполнил его желание. Все некогда потолковать с белореченским патриархом; может быть, спохватишься, да будет поздно. Что ни говори, живой свидетель истории.

— Как здоровье-то, Михаил Агафонович?

— Похвастать нечем, а по моим годам — в самый раз. Старше меня только вот этот камень, — показал батогом ка валун, лежавший около угла дома. — Помирать пора, меня, поди, уж на том свете разыскивают, а я тут зажился.

— Давай уж держись до ста лет! Считай, что партийное задание тебе.

— Шибко ответственно, — улыбнулся повеселевший старик. — Я и так, можно сказать, пережиток прошлого. Каковы в совхозе-то нынче успехи?

— Плоховато. Погода опять подвела: с грехом пополам закончили сев. Неизвестно, будет ли толк, вырастет ли чего. Не знаю, дождемся или нет настоящего тепла?

— Не торопись загадывать наперед: природа всяко может повернуть. Такие весны и раньше бывали, — спокойно рассудил Силантьев. Зима была морозная, дак должен быть урожайный год. И потом, ты ведь овес сеял, а он любит дождь да грязь.

— Беда в том, что сроки упустили.

— Опять скажу, поздний сев не всегда хуже раннего. В конце мая выпадал снег — это второй навоз для посевов. Главное, погода уставилась бы. Земля-то еще не больно прогрелась: вот сижу в валенках — в самую пору. Сам понимаю, только мешаю молодым, хотя на Николая с Александрой не пожалуюсь. В общем-то мне грех сетовать на судьбу: еще в восемнадцатом годе мог погибнуть. Чудом жив остался, — словоохотливо толковал старик.

— Говорят, ты чекистом был, Михаил Агафонович? — спросил Логинов, как бы сомневаясь в том, что этот древний старик являлся одним из тех, кто устанавливал Советскую власть в районе.

— Был членом районной ЧК и членом Покровского районного продовольственного комитета, — не без гордости сообщил старик. — Надо сказать, до этого я побывал на фронте первой мировой войны, повидал и послушал там большевиков, так что мало-мальски разбирался в политике, мог растолковать тот или иной момент. Когда в начале восемнадцатого года власть у нас в районе перешла к Советам, меня зачислили в Покровский заградительный продовольственный отряд. Понятно, проводили изъятие хлебных излишков у населения. Потом, как сотрудник ЧК, вел борьбу с контрреволюционными элементами, саботажем, спекуляцией, бандитизмом. Такое время было тяжелое, что ночей не спали. Возьми нашего участкового Карпова, мужик добросовестный, ничего не скажу, но служба теперь не шибко хлопотливая. — Старик помолчал, видимо потеряв нить рассказа, затем продолжал: — Так вот, приехал раз на нашу станцию Шарновка, зашел в буфет и сразу заметил подозрительную личность. Решил проверить у него документы. Он мне заявляет, дескать, паспорт находится в чайной — ночлежке Полякова. Я знал этот притон воров и бандитов, поэтому на всякий случай взял в помощь дежурного красноармейца. Как только вошли в ночлежку, к этому типу присоединились еще трое. Он выдвинул из-под кровати чемодан: тут, мол, мои документы. И в тот момент, когда я стал осматривать содержимое чемодана, меня схватили сзади за руки. Это бы ладно, силушка у меня была, но ударили ножом в спину: думал, каюк. А красноармеец растерялся, выбежал на улицу, стал стрелять в воздух, правда, спасло меня то, что бандиты кинулись за ним. Той минутой я и воспользовался: не знаю, уж как добрался до почты, кровью истекал…

Логинов слушал старика, смотрел, как ветерок шевелит его белую бороду, и старался представить Ту тревожную ночь на станции, молодого плечистого чекиста в кожаной куртке. Восемнадцатый год! Далекая история, знакомая больше всего по фильмам, а тут — участник тех событий, причем свой, белореченский.

— И как, взяли этих преступников? — поинтересовался он.

— Двое скрылись, двое других отсиживались в бане в Ефимове. Когда их обнаружили, они стали отстреливаться, уходить в лес. А был ноябрь, первый снежок — куда денешься. Чтобы не рисковать, волостной комиссар Климов выстрелил в одного из них с безопасного расстояния из винтовки и убил. Другой сдался. Больше всего этот случай запомнился. Если бы не хватило сил уйти из ночлежки, прикончили бы меня тогда.

Алексей Логиков впервые слушал рассказ самого Силантьева о его боевой молодости, да и большинство односельчан, живя рядом со стариком, в сущности, относилось к его чекистскому прошлому с некоторым недоверием. Во-первых, слишком давно было, можно говорить что угодно, во-вторых, при столь длительной старости его привыкли воспринимать лишь как старика, будто он вечно был таким сивобородым и только то и делал, что сидел возле дома.

— Много было риску, но в то время не было важней задачи, чем борьба с преступными элементами. Летом девятнадцатого года по всем уездам появились бело-зеленые банды. У нас тоже безобразила банда Глушкова: то ограбление, то убийство, то поджог. Все лето гонялись за ним, а поди ты возьми в наших лесах, — охотно рассказывал Силантьев. — Тоже помогли заморозки. Накрыли мы их на Потаповской мельнице: семь человек оказалось, и ни один не ушел, потому что к нам присоединились мужики из соседних деревень. Целое сражение завязалось. Колю Ермакова, дружка моего, тогда убили: это ему памятник-то в Покровском. Ну, все же взяли мы банду, глядим — самого Глушкова среди них нет. Метнулся я на чердак избушки — он там за трубой прячется. Выстрелили мы одновременно: я его только легко ранил, а он меня — вот сюда, под левое ребро, насквозь. Снова думал, конец, полтора месяца в больнице лежал и все-таки встал на ноги, да, видишь, живу целый век, — торжествующе поднял сухую руку Силантьев. — Так что на судьбу не жалуюсь.

Логинов с уважением смотрел на старика, нисколько не сомневаясь в правдивости его слов. Каждый житель района знает скромный памятник в центре Покровского чекисту Ермакову, его чтят, можно сказать, как героя. Но ведь Михаил Силантьев служил вместе с Ермаковым и так же, как он, рисковал жизнью. Сколько событий совершилось на его долгом веку! Действительно, свидетель истории и ее активный участник.

— Может быть, какие-то просьбы будут, Михаил Агафонович? — поинтересовался Логинов, желая проявить внимание к белореченскому долгожителю.

— Спасибо, Леша. Какие уж теперь просьбы? Слава богу, не обижен. Жаль, ноги плохо ходят, сижу вот на своем наблюдательном пункте, а совхозные дела все же интересуют. Там чего-то все стучат? Вроде сушилку, говорил Николай, строят? — Старик кивнул в сторону верхнего конца села.

— Да, площадку с вентиляторами: будем свое семенное зерно готовить.

— Молодец, что много строишь, при тебе все как-то оживилось. Говорят, мост через Сотьму бетонный бьют и дорогу асфальтируют. Посмотреть бы.

— Уже километров шесть осталось заасфальтировать.

— Надо же! Не думал дожить до такой новости. Только по телевизору вижу, как летают машины по гладкой-то дорожке.

— Подойдет асфальт к селу, и мы с тобой, Михаил Агафонович, прокатимся на машине хоть до Покровского, — пообещал Логинов.

— Уж вряд ли, — смущенно заулыбался старик, но видно было, что ему хотелось справить такую охотку.

— Обязательно прокатимся. Доброго здоровья тебе, Михаил Агафонович!

— Спасибо, что проведал старика.

Шагая под угор к дому, Алексей Логинов думал: «Вот человек прожил долгую честную жизнь, дважды был почти смертельно ранен, вместе с дедом Егором создавал колхоз, не дождался с фронта троих сыновей, а не считает свою биографию какой-то особенной. Просто всегда делил с людьми их заботы, беды и радости, поступал так, как подсказывала совесть. Не случайно и сыновья Силантьева стали надежными людьми: старшие до конца выполнили свой долг перед Родиной, младший, Николай, является лучшим механизатором в совхозе, одним из тех, на кого можно положиться в любом деле».

И еще подумалось о том, что дед Егор при его логиновском здоровье тоже мог быть долгожителем, если бы не война. Какое счастье было бы вот так посидеть и побеседовать с ним! Совсем не довелось знать его. Где похоронен, неизвестно, может быть, его фамилия обозначена на одной из братских могил…

Старик Силантьев не уходил с улицы, он казался все таким же неподвижно-бесстрастным, однако приободрился. Вроде бы и невелику честь оказал ему директор, поговорив несколько минут, а осталось благодарное, согревающее чувство. И сельская улица будто бы стала привлекательней, и дома нарядней, и зеленая даль за Сотьмой виделась отчетливей.

Под горой, на строительстве моста, глухо стучали тракторные двигатели. От реки и от огородов наносило запах черемухи, припекало солнце, и не хотелось старому Агафоновичу покидать родную землю, на которой он прожил более девяноста лет.

12

Впервые было решено произвести подкормку яровых и льна азотными удобрениями с помощью авиации. Большинство руководителей хозяйств проявило в этом вопросе осторожность, дескать, дело новое, дорогостоящее, да и где развернуться авиации над здешними небольшими полями, окруженными лесом. Алексей Логинов согласился на такой эксперимент, взяв в соображение и то, что поля нынче были переувлажненные, и то, что сев закончили очень поздно, а потому на подкормку оставались сжатые сроки.

Вертолет появился в белореченском небе ровно в назначенное время — в десять часов утра. Наверное, пилот специально пролетел низко над самым селом, так что некоторые даже напугались, заслышав быстро нарастающий обвальный грохот. Собаки трусливо поджимали хвосты, взлаивая на непонятное чудовище. Зато каким радостным событием это оказалось для мальчишек! Побросав все свои занятия и забавы, они устремились крикливой ватажкой вслед за вертолетом, приземлившимся совсем неподалеку за рекой, где на полянке в лесу находился склад удобрений. И, конечно, среди сверстников был Миша Логинов: он-то раньше всех узнал от отца, что прилетит вертолет.

У склада было много народу, уже началась загрузка удобрения в две конусные емкости, расположенные по бокам вертолета. Он стоял притихший, с обвисшим длинным винтом над кабиной, и как-то даже не верилось, что всего несколько минут назад грохочуще сотрясал воздух над тихим Белоречьем. Сверкающая стеклами выпуклая кабина, тонкий стреловидный хвост с маленьким пропеллером наверху и эти железные воронки для удобрений, вроде бы небольшие, но емкие (сыплют и сыплют в них) — все вызывало любопытство ребят.

Миша Логинов действовал смелее других, стараясь заглянуть через открытую дверцу в кабину, поскольку дядя Леша раз говаривал с молодым черноглазым пилотом, показывая ему карту совхоза и объясняя, где в первую очередь удобрять посевы. И остальные мальчишки приблизились к вертолету, каждый хотел потрогать его.

— Ты куда? — остановил Алексей Мишу, наладившегося было подняться по ступенькам лесенки на борт вертолета.

— Эй, вы, летчики-вертолетчики, живо отойдите в сторону! — распорядился пилот, забираясь в кабину. За ним последовал и Логинов, решив, видимо, показать маршрут и заодно посмотреть на совхозные поля, на все хозяйство сверху. Когда еще представится такая возможность?

Надо было попросить дядю, чтобы взял с собой, подумалось Мише, но уже вздрогнул мотор, замелькали длинные лопасти винта, вскоре ставшие совсем невидимыми; трава, прижатая к земле, забилась, как упругое полотно, а когда вертолет, накренившись вперед, начал подниматься, даже березы, окружавшие поляну, как бы отшатнулись. И ребятишки и взрослые провожали вертолет взглядами, пока он не скрылся за лесом.

Миша как-то обескураженно смотрел в небо, точно его обманули. Сейчас бы мог на зависть друзьям находиться там, рядом с пилотом, летел бы над полями и лесами — почти сказочно, невероятно! Какое еще желание может сравниться с этим?!

Показалось, вертолет не возвращался долго, но вот он снова зарокотал, сделал плавный полукруг над поляной и приземлился на свои три колеса, как большая трудолюбивая птица.

— Я хочу прокатиться на вертолете! — подбежал к Алексею Миша.

— Это уж спрашивай вот его, — кивнул Логинов на пилота.

— Можно прокатиться?

— Вертолет — не игрушка. Лучше бы вы не мешались тут под ногами, — отмахнулся летчик. — Ну, чего глазами хлопаете? Марш в сторонку!

Мальчишки все-таки продолжали любопытствовать, наблюдая, как вертолет совершает короткие рейсы. Теперь в кабине сидела агроном тетя Вера Кулешова. Она была молодая, и, видимо, ей нравилось летать вместе с бравым пилотом: все улыбалась.

После обеда возле склада удобрений толкались Миша Логинов и Толик Силантьев, два неразлучных дружка. Их терпение вознаградилось, потому что пилот сам поманил их пальцем и скомандовал:

— Забирайтесь в кабину!

Поверить ли этому! Через минуту счастливо-встревоженные друзья уже сидели рядом с пилотом, торжествующе улыбались, поглядывая на односельчан, оставшихся на земле, как будто отправлялись в какой-то дальний перелет. Кабина вздрогнула, замелькали лопасти винта, мощный гул заложил уши. Сколько в кабине приборов, разных выключателей, кнопочек! А пилот все знает, спокойно управляет ими, еще подмигивает ребятам.

Вертолет начал набирать высоту, накренился, и лес наклонился как бы под гору, потом качнулся в другую сторону, так что Миша почувствовал некоторую боязнь. Но вот пошли прямым курсом, и широко раскинувшаяся внизу земля успокоилась. Разговаривать из-за шума было невозможно, ребята прильнули к окну: восхищало ощущение полета, впервые видели свое Белоречье с высоты! Сотьма! Отсюда она кажется совсем неширокой серебряной лентой, виден каждый ее изгиб; слева вдали — поселок лесорубов Раменье, справа, на этом берегу, — Климово, на том — Макарово, а еще дальше — впадает Катениха, и неизвестно, где кончается река, убегающая в таежную бесконечность лесов. По лугам бредет стадо коров, позади, верхом на лошади — пастух Веня Куделькин. Заслонившись от солнца ладонью, он смотрит на вертолет и небось не догадывается, кто летит на нем! Пролетели над самым селом, над церковной колокольней, над ремонтными мастерскими, над фермой. Миша с Толиком махали руками, как будто их могли заметить. Зато отсюда было видно все: квадраты зазеленевших полей, жилки дорог и тропинок, овраги, перелески, телефонные столбы. Смотрел бы и смотрел на эту постоянно меняющуюся картину. Вон медленно ползет от Осокина к Белоречью трактор. А это что за зверь бежит наискосок через поле?

— Гляньте, кто там бежит? — выкрикнул Миша.

Пилот сразу определил:

— Лось!

Конечно, это был лось! Кто еще мог бежать так машисто, спеша укрыться от пугающего рокота мотора в перелеске?

Вот и еремейцевские льняные поля, хорошо знакомые Мише, гостившему у бабки Манефы. Вертолет развернулся так, чтобы деревня была с наветренной стороны, и, снизившись до предела, начал рассеивать удобрение: два белых шлейфа тянулись за ним, медленно оседая на землю. Теперь хорошо ощущалась скорость, потому что быстро мелькало поле, покрытое светло-зелеными всходами льна.

Удобрение кончилось, и вертолет с крутым наклоном пошел на разворот. Какое счастье быть пилотом, умело управлять такой сложной, послушной машиной! Куда угодно можно полететь, где угодно можно сесть. Сколько всего увидишь! Не хочется так скоро возвращаться, лететь бы и лететь куда-нибудь дальше, открывая новое, заманчивое.

— Покровское в которой стороне? — снова выкрикнул Миша, приблизившись к уху летчика.

Пилот показал направление и заметно стал набирать высоту, с которой еще шире открылось манящее пространство, далеко стала видна строящаяся дорога, вначале белая, подсыпанная гравием, потом — асфальтовая, иссиня-серая. А за лесом, где она пропадала, угадывалось само Покровское с каменными домами, видны были другие села и деревни. Может быть, подсознательно в этот момент пробудилось в Мише окрыляющее и гордое чувство родной земля, еще не совсем ясное, но волнующее. Он еще не знал, что это необходимейшее чувство будет с годами расти, зреть и укреплять его сердце.

Снова как на ладони развернулось все Белоречье, блеснула извилистая Сотьма, и вертолет пошел на снижение. Жаль, что так скоро закончился полет. Смолк мотор, тишина показалась непривычной, какой-то тяжелой. Когда сошли на землю, летчик, улыбаясь, положил руки на плечи ребят, спросил:

— Ну, как, орлы, настроение? Не оглохли?

— Не, нисколечко! Еще бы разок слетать.

— Хорошего понемногу. Всё, друзья мои: шагом марш! — по-командирски закончил летчик.

Забыв поблагодарить его, ребята припустили бежать под гору к школе, остановились перевести дыхание уже перед мостом через реку.

— Здорово мы с тобой! — подтолкнул локтем приятеля Миша. — Расскажи кому — не поверят.

— Ты бы хотел быть летчиком? — спросил Толик.

— Еще бы! Сколько всего увидишь!

Помолчали. Наверное, у обоих перед глазами стоял молодой красивый пилот в фуражке с кокардой. Завидовали ему, представляли себя на его месте. Счастливчик!

— Как ты думаешь, ночевать он будет у нас в селе?

— Не знаю, надо дядю Лешу спросить.

— А вертолет где оставит? — не унимался Толик.

— Говорю, не знаю.

Побежали дальше. Стали на ходу играючи подталкивать друг друга, потом схватились бороться — просто так, от избытка чувств. Толик Силантьев, коренастый, крепкоголовый, хоть и был меньше ростом, не уступал своему другу. Вот и сейчас упрямо сопел, набычившись, да как-то изловчился, подсек Мишу под ногу, повалил. Но торжествовал недолго, потому что через минуту Миша припечатал его по всем правилам на обе лопатки. Не сердились друг на друга, потому что не могло уняться ликование, с которым они спешили в село. Увидали одноклассницу Ленку Киселеву, сразу похвастались:

— Ленка, мы на вертолете летали!

— Врите больше, — насмешливо отмахнулась она.

— Честное пионерское!

Чего ей доказывать? Побежали дальше, хотели всему селу объявить о своей новости. Михаил Агафонович сидел возле дома: кинулись к нему.

— Дедушка, видел вертолет? — выпалил Толик.

— Как не видеть! Только что прогромыхал над самой крышей.

— Это мы на нем летели!

— Ну-у!

— Верно. Нас летчик прокатил до Еремейцева и обратно, — подтвердил Миша.

— Я видел тебя с воздуха! — улыбался довольный внук, и казалось, каждая веснушка на его курносом лице сияла радостью. — Знаешь как здорово! Даже Покровское оттуда видно!

— И не боязно?

— Чего бояться-то? Завтра, может быть, еще прокатимся.

Обычно бесстрастное лицо старика тоже озарилось интересом, словно самому довелось пролететь на вертолете над родным селом. Попытался представить себя таким, как внук Толик, и совсем неправдоподобным, далеким показалось то время, когда он бегал по селу в сатиновой рубашонке и холщовых штанишках. Как время-то двинулось вперед! Удивляет техника. Ловко додумались: удобрение рассеивают с воздуха! Быстро, и посевы не помнешь. Самому старому вроде забавы смотреть, как стрекочет туда-сюда вертолет-трудяга.

А ребятишкам не стоялось на месте, понеслись со своей радостью к дому Логиновых. Завидев около крыльца мать, Миша еще издалека выкрикнул:

— Мама! Мы на вертолете летали!..

Вечером Миша долго ворочался в своей кровати, никак не мог уснуть.

— Поди, вертолет не дает покоя? — тихо сказала мать, тронув его волосы.

— Ага. Завтра он должен опять прилететь.

Нырнув под одеяло, Миша покрепче закрыл глаза. Может быть, еще разок удастся подняться в воздух, окинуть взглядом окрестности Белоречья. Ни с чем не сравнимое удовольствие! Короткий полет казался как бы приснившимся, хотелось повторить его. Слышался рокоток вертолета, виделся бравый пилот с живыми черными глазами. Сверкала внизу Сотьма, медленно разворачивались поля и леса, а вертолет поднимался все выше и выше. Вот уж сам Миша управляет рычагами и кнопками, Толик сидит рядом, посматривает со стороны, а пилота совсем нет в кабине. И весело, оттого что вертолет набирает высоту, и страшно — как теперь сесть на землю? Кто это там, задрав голову, смотрит из-под ладони? Дедушка Вася! Видит ли, кто сидит за рулем?! А это бежит по полю босиком и размахивает руками Ленка Киселева! Конечно, она! Небось теперь поверила…

В доме тишина. Желанные сны витают над головой Миши, воткнувшегося в теплую подушку. Счастливый возраст, когда хочется летать даже во сне.

13

Если не считать дачников да Бакланиху, приезжающих на лето, в Еремейцеве осталось из коренных жителей всего три старухи. Казалось бы, жить им в миру и добром согласии, ведь не надо делить, как прежде, усады и покосы, не может возникнуть никаких споров из-за пастьбы скота, нарядов на работу, оплаты трудодней и т. п. Теперь государство платит пенсию, с избытком хватает всяких угодий, так что сила не берет одолеть траву, которой зарастает сама деревня. Зимой с трудом пробираются соседки от избы к избе по ненадежным тропкам, находятся буквально в снежном плену. Жить бы старым без всяких разладов, держаться друг за дружку, но лукав бес, умеет замыслить раздор из-за пустяков.

Конечно, лучше всех положение у Манефы Андреевны Озеровой. Дочь живет неподалеку, в Белоречье, младший сын еще ближе — в Осокине, а сейчас находится в отпуске и старший, приехавший из города. Слава богу, не забывают, навещают. Скоро, как только установится погода, явится на косьбу сват Василий Егорович. Летом-то благодать, не пожалуешься, если бы не донимала Евдоха Тараканова. И что ее задевает? Чего взъелась? Все от зависти…

Пообедав, Манефа сидела на лавке у кухонного окна, тяпала мелкую проросшую картошку курам. Не слышала, как поднялась по лестнице и вошла, привычно поставив в угол в кути палку, Настасья Сорокина. Одета она была не по-летнему, в фуфайку, потому что не прекращался мелкий дождь.

— Здорово, бауш! — шутливо сказала она. — Ты чего такая смелая, и крыльцо не запираешь? Сама стучишь тут, ничего не слышишь.

— Ну, какое дело! Чай, у нас всё свои люди.

Они перешли в переднюю. Настасья смахнула ладонью капельки дождя с раскрасневшегося лица, расстегнула пуговицы фуфайки, располагаясь к беседе. Придут вот так друг к дружке, покалякают, отведут душу. Тем более что в ненастье и заняться-то нечем.

— Господи, когда хоть дожди-то кончатся? Чистое прегрешение! — сказала Манефа, глядя в окошко на поле, поблескивающее лужами.

— Беда нынче. Ну, как такое лето продержится! И посевы зальет, и сеногной будет. Бывало, фуфайку-то летом не надевывали.

— Спасибо Венюхе с Костей, хоть крышу вовремя мне покрыли.

— Твои ребята молодцы, чего говорить, — похвалила Манефиных сыновей Настасья. — Ты про новенькое-то, поди, и не знаешь?

— Какое?

— Приезжал Иван Иванович, участковый наш, отобрал у Бакланихи самогонный аппарат. Хи-хи! Смех и грех.

— Не иначе как Евдоха шепнула.

— Это уж ясно! Августа вовсю ее ругает, говорит, увижу, дак плюну в глаза.

— А уж на меня-то несет всякую напраслину! Нынче особенно придирается, — пожаловалась Манефа. — Хохлатая курочка, которую она взяла у меня весной, повадилась бегать обратно ко мне, дак Евдоха принялась меня страмить, мол, курица несется на моем дворе. Вот приходит другой раз под вечер, взяла курицу с насеста, завернула ее поглуше в старый полушалок и понесла, милая моя, не напрямик из дому в дом, а криулями, вон туда, через Михеевнино гумно, — показала в окно. — И ведь, подивись-ка, курица перестала бегать от дому!

— Есть такая примета, есть, — согласно кивала головой Настасья.

— Увидала, Иван привез на тракторе этот, как его, руберой, дак она, поди, все рулоны сосчитала, пока сгружали оне с Венюхой.

— Во-во! Думаем, что плохо видит, полно-ка, кажный шаг наблюдает, — вторила разговорчивая собеседница, жестикулируя руками.

— Ведь какие слухи-то пускает! Будто директор по-свойски бесплатно отпустил нам руберой. Не знает дура, что Иван ездил покупать в Покровское.

— И мне сказывала. Стоим мы с ней у моего крыльца, а ребята твои как раз кроют крышу. Чего, говорит, не крыть даровым-то матерьялом.

— Ну и старуха, хуже нечистого духа! Уж все стараюсь потрафлять ей, в баню еще зову, а она выдумывает разные дрязги.

— Наплевать на нее, из ума выживает. На меня тоже наговаривала. Никто больно ее и не слушает, — заключила Настасья и добавила, глядя на слезящееся окно: — Какая непогодь опять уставилась! Земля холодная, ничего не растет. Огурцы-то закрываешь?

— И днем-то держу под пленкой. Какие нонче огурцы: проку не будет.

— Видать, летечко нас не побалует. — Настасья строго поджала губы. — Вчера ходила за молоком в Осокино, специально заглянула в лес: земляничный цвет есть, а на черничниках пусто — ни ягодки не будет.

— Дак и яблоков не будет, и на черемухе оказался пустоцвет. Тяжелый год. Дожди вот заливают… Даве смотрю, ты печку топишь.

— Хлеб кончился, испекла толстых блинов-преснышей на скору руку. У меня их ребята больно любят, когда приезжают. Маленько молочка разведу да яичко, а потом мукой заболтаю, соды положу…

— Я опять про Евдоху скажу: чего только не плетет про меня, дескать, и продукты-то мне всякие возят. Знамо, когда едут, дак захватят то хлеба, то молока, чай, не чужие люди, — продолжала свою больную тему Манефа.

Настасья сочувственно смотрела на свою подругу: невысокая, сухонькая, жилистая. Кто больше ее поработал на веку? Бывало, в колхозе от любого наряда не отказывалась. К обидам терпелива, а сама никого не обижала.

— Много ли нам жить-то осталось? А она, дура старая, всякие сплетни заводит. Помрет, дак никто обмывать не пойдет, — снова осудила Евдокию Манефа.

— Полно-ка, она сама накануне обмоется! — рассмеялась Настасья. — Ой, господи, прости наше, прегрешение!

Евдокия Тараканова и прежде досаждала однодеревенцам своей въедливостью, желанием подметить любой промах, упрекнуть, укорить, а под старость и вовсе стала несносной, усвоила себе право всех подозревать, осуждать. Добро бы обоснованно, так ведь измышляет напраслину.

— Вон, смотри, легка на помине, зачем-то в палисадник пошарашилась.

Настасья, поднявшись с лавки, подтолкнула локтем Манефу, и обе прильнули к окну, разглядывая сутулую Евдоху с пристальным вниманием, как будто она колдовала над грядками. И что ей не живется по-добрососедски? Тем более что одна осталась, никого у нее нет, кроме дальних родственников. Ей ли отталкивать от себя людей? Но уж, видимо, натура такая. И все-таки не предполагали, что через несколько дней Евдокия, вооружившись авторучкой и двойным листком из ученической тетради, примется сочинять «донесение» районному начальству.

Логинов был по делам у Кондратьева, когда тот, закончив разговор, сообщил:

— Жалоба на тебя поступила в комитет народного контроля, зайди к Толкунову.

— От кого?

— От кого-то из Еремейцева.

— Значит, Евдокия Тараканова настрочила, — сразу определил Логинов. — Старая язва!

— Ты прежде узнай.

— Чего узнавать-то? Я каждого человека в совхозе знаю.

Догадка подтвердилась: взяв письмо у Толкунова, Логинов прежде всего глянул на подпись под ним. Затем стал читать:

«Уважаемые товарищи! Пишет вам пенсионерка Тараканова из деревни Еремейцево. В районной газете «Коммунар» иногда печатают статейки про то, как народный контроль наказывает разных начальников за бесхозяйственность и другие нарушения. В нашем совхозе «Белореченский» тоже оне имеются. Про другие бригады не говорю, а у себя в Еремейцеве вижу, как распоряжается государственным добром директор А. Логинов. И все потому, что замужем за его братом дочка Манефы Озеровой. Зять тракторист да сын тракторист то и дело везут Озеровой чего-нибудь на тракторах. Недавно толь привезли. Знамо, с совхозного складу. Сразу и крышу покрыли. А молоко, мясо откудова берется? С фермы. Смотришь, то трактор стоит у крыльца, то директорская машина. Потребуется сменить баллон газу — гонят трактор, будто свой. Выходит, что хочу, то и ворочу. Этта директор приезжал с какими-то покровскими начальниками, долго сидели у Озеровой: ясно, не чай пили. Думают, подальше уедут, дак и шито-крыто. Теперича за такие дела от должности отстраняют. Надоело смотреть, как хозяйничают. Сено кажное лето Логиновы косят косилкой. Пригонит Иван трактор, положит сколько угодно хорошей травы в гумнах — только суши. А мы тяпаем простой косой, нам помочь некому. Вот и пишу, чтобы вы призвали к порядку Логиновых. Оне и в Белоречье живут на два дома, и здесь вроде дачу завели. Пускай хватают, коли им больше всех надо. А только надо принимать меры. Оне пользуются всем, а мы что, таковские? Могла бы и больше написать, да хватит.

Пенсионерка Тараканова».

Пока Логинов знакомился с письмом, Толкунов невозмутимо помалкивал, тоже углубившись в чтение какой-то бумаги. Вроде бы неприметный человек, с желтизной на морщинистом лице и заостренной лысиной, а побаиваются его в районе, потому что — контроль. Как пришлет комиссию для проверки хранения минеральных удобрений, готовности техники к посевной или ферм к зимовке, так специалисты и директор лишаются половины оклада.

— Ну, что скажешь, Алексей Васильевич? — спросил Толкунов, сняв очки и протирая их Носовым платком.

— Чушь какая-то! Выдумки! Никаких злоупотреблений с моей стороны не было и нет, — рубанул ладонью по столу Логинов. — Завидует она Манефе Озеровой, потому что у той два сына, дочь да зять, мой брат Иван: конечно, все помогают.

— Насчет толя тоже неправда? — Толкунов прижал маленькими ручками письмо, пытливо воззрившись на собеседника.

— Можно прямо отсюда позвонить в райпотребсоюз — скажут, сколько рулонов рубероида купил мой брат. Что касается косилки, так неужели лучше будет, если я или мой брат, механизатор, возьмемся косить вручную для своей коровы? Сколько времени оторвем от совхозной работы! У Евдокии Таракановой нет ни коровы, ни овцы: ей-то зачем помощь? Вообще все это — пустая кляуза и сочиниловка.

— Охотно верю, Алексей Васильевич, но таково наше положение: раз поступил сигнал, мы обязаны разобраться.

— Пожалуйста, разбирайтесь. Жаль, кляузники всегда остаются безнаказанными, а людям нервы дергают.

Толкунов лишь пожал плечами и развел детскими ручками.

Первым желанием Логинова, когда вышел из райкома, было тотчас поехать в Еремейцево, пристыдить Евдокию Тараканову. Что не живется старухе спокойно? Далось мутить воду. Он не чувствовал своей вины и за родственников мог поручиться, а на душе было скверно. По опыту знал, что даже ложные наговоры способны бросить тень на любого порядочного человека, поскольку в таких случаях обычно рассуждают так: может быть, и несправедливая жалоба, а все же дыма без огня не бывает.

«Нет, не поеду к Тараканихе, ни к чему мне с ней объясняться, коли прав, — передумал Алексей. — Главное, чтоб совесть была чиста, перед ней и отчет надо держать. Нашла способ укусить, старая! А ведь я ей ровным счетом ничего плохого не сделал. Работаешь, стараешься, и вот пожалуйста — неблагодарность».

За окнами машины мелькали перелески, кружились поля, радующие в другое время светло-зеленым разливом колосившейся ржи или всходами яровых, но ничто, ни новая дорога, ни открывшаяся голубизна неба не могли сейчас интересовать Алексея Логинова. Пусто и горько было в груди из-за незаслуженной хулы. Другой, менее требовательный к себе человек, может быть, спокойней воспринимал бы письмо склочной старухи, а его оно выбило из колеи. И без того хватает неприятностей по деловым вопросам, а тут еще эти дрязги.

Не раз доводилось читать в газетах о подобных случаях, когда клеветали на людей — и начиналось долгое разбирательство с участием начальства разных уровней и корреспондентов газет. Иногда даже не верилось в реальность таких историй. Теперь убедился, что белое могут назвать черным, да еще заставят отмываться.

14

Тракторист Степан Завьялов, самый старший из белореченских механизаторов, трамбовал на своем ДТ силосную массу в траншее около Макарова. После работы по просьбе отпускника Юрки Морозова дернул на дрова пропадавшую под худой крышей избу. Выпили, да и многовато. Трактор Завьялова на обратном пути в Белоречье выделывал угрожающие зигзаги, благо что вечером никто не попадался навстречу.

Подъезжая к селу, Завьялов буквально уснул за рычагами управления; трактор какое-то время выдерживал заданное направление, но затем его повело к обочине, и, перевалив через пологий кювет, он взял еще влево. Видевшие этот маневр не могли сообразить, в чем дело. Неуправляемый трактор продолжал сокрушительное движение через приусадебные участки: проломил изгороди, изуродовал яблоню, смял посаженную картошку, разворотил сруб колодца, кладницу дров и заглох, упершись в угол бани, которую тоже изрядно покурочил.

Хозяйка, Дарья Копылова, услыхав грохот, выскочила на улицу — да так и обомлела: трактор прет, как танк, прямо на ее баню, а в кабине мотается уснувший Степан Завьялов. Сердце оборвалось от такой картины.

— Куда тебя несет, окаянная твоя сила! Стой! Ой, батюшки! — в бессилии кричала она, опасливо сторонясь и не понимая, что происходит.

Степан вяло выбрался из кабины, потоптался, недоуменно хлопая глазами.

— Что ты натворил-то, черт пустоголовый! Надо ведь так налопаться! Убить тебя, паразита, мало! — напустилась на него Дарья и, схватив подвернувшуюся под руку палку, ударила Завьялова. Тот, сознавая свою вину, даже не оборонялся.

— Ивановна, не шуми!

— Как не шуметь-то? Ты посмотри-ка, чего набезобразил! Баню разворотил. А кабы на избу трактор пошел?!

— Все сделаю, все поправлю. Хочешь, деньгами заплачу.

— Да на кой ляд мне твои деньги!

Впору было отбиваться от тетки Дарьи, а еще подоспел разгневанный Мишаткин: лицо бледное, губы трясутся.

— Ах ты сукин сын! Как тебя угораздило, пьяная твоя харя? Это ведь надо, пустить напропалую трактор!

— Загорожу я тебе огород.

— А картошку помял, яблоню придавил! Нет, я этого так не оставлю, я отдам тебя, мазурика, под суд! Форменное хулиганство, понимаешь! Вон какую просеку просадил!

— У тебя-то еще что, ты погли-ка, мою баню как разворотил! — снова взнялась Дарья.

— Я акт составлю, ты у меня не отвертишься! — грозился Мишаткин.

Начал собираться народ. Завьялов хотел забраться в кабину, ему не позволили этого сделать: трактор отогнал на полигон мастерских Сашка Соловьев.

По-настоящему свою вину Степан Завьялов осознал только утром, когда увидел содеянное. Представил, как трактор слепо идет напролом — мурашки пробежали по спине.

Был ранний час, и первым делом, пока село еще не проснулось, Степан притащил из дому доски и жерди, какие нашел, чтобы загородить проломы в огороде Мишаткина: от этого отделаться нелегко.

На другой день принялся ремонтировать колодец. Нет худа без добра: был старый, местами подгнивший сруб, Завьялов сложил новенький, из свежей сосны. Наконец дошел черед до бани, с которой предстояла немалая канитель, так что каждый день после работы до самой темноты приходилось плотничать. Мужики посмеивались над Степаном, дескать, подрядился на шабашку.

На доске возле конторы появилось объявление о партийном собрании с повесткой дня:

«1. О ходе заготовки кормов в совхозе.

2. Персональное дело коммуниста С. Ф. Завьялова».

Кроме того, парторг Гусев, как всегда, разослал извещения открытками по почте. Завьялов шел на партсобрание как на суд. Стыдно было заходить в директорский кабинет, где уже собралось много народу. Скромно сел у самого выхода. На него смотрели с любопытством, как будто он в чем-то изменился.

Завьялов рассеянно слушал, как директор докладывал о сенокосных делах, как выступали в прениях, а когда Гусев произнес его фамилию, внутренне напрягся, словно ожидая удара.

— Товарищи, вам известно, что тридцатого июня Степан Завьялов, будучи пьяным, заснул в кабине трактора на въезде в село. Причинен материальный ущерб, только по счастливой случайности обошлось без человеческих жертв. Недавно принято постановление по борьбе с пьянством, поэтому мы должны дать принципиальную оценку проступку коммуниста Завьялова. Прошу высказываться по данному вопросу, — начал Гусев. Он строго свел белесые брови, обведя взглядом присутствующих.

«Демагог, — подумал Логинов. — Сам мимо рта не пронесет, а разглагольствует».

Первым, как и следовало ожидать, вскочил Мишаткин.

— Сколько живу, не помню такого случая. Ведь трактор пустить без управления — такую-то махину! — возмущенно воздел он руки. — Действительно, могла произойти и вовсе беда, если бы подвернулся кто-нибудь на тот момент. А причина? Пьянство. Меры сейчас принимаются правильные, и нам пора кончать с этим. Предлагаю наказать Завьялова самым серьезным образом, чтобы другим было неповадно. Распустились, понимаешь. — Мишаткин непримиримо зыркнул в сторону Степана.

— Дарья Ивановна, вы что скажете? — спросил Гусев Копылову, приглашенную на собрание.

— Все видели, каких делов натворил Степан. Знамо, все из-за выпивки. Смотрю, батюшки, трактор прет что есть силы, а он спит во всю головушку! Мне чтобы баню отремонтировал как следует, об остальном решайте сами: я не партейная.

— Надо его послушать, — предложил Николай Силантьев.

Переминая в руках кепку и потупив взгляд, Завьялов поднялся со стула.

— Оправдываться нечего: мой грех, мой и ответ. Сам не знаю, как оплошал. Баню поправлю.

— Где ты выпивал в тот вечер? — спросил Логинов.

— У Юрки Морозова.

— Вот и тех, кто поят, надо бы привлекать, — сказала главбух.

— С Морозова взятки гладки, он — отпускник, а у тебя, Степан Федорович, в руках трактор. Нельзя так безответственно распоряжаться техникой, — продолжал Логинов. — Уснуть в кабине трактора! Произошло ЧП. Какой пример ты подаешь молодым механизаторам? Некоторые до сих пор не прочувствовали всю серьезность последствий пьянства. Должен еще раз предупредить всех, что по каждому факту нарушения трудовой дисциплины будут приниматься строгие меры. В частности, материал на Завьялова передан в административную комиссию райисполкома: он будет оштрафован в соответствии с постановлением. Кроме того, лишится премии за июнь. И, конечно, понесет партийное взыскание.

— Партбюро предлагает объявить коммунисту Завьялову выговор, — поднялся из-за стола Гусев. — Есть другие предложения?

— Предлагаю дать ему строгий выговор, — не унимался Мишаткин.

— Прошу голосовать. Кто за первое предложение?

Проголосовали единогласно. Когда вышли на улицу, мужики принялись оживленно подтрунивать над Завьяловым.

— Вот так, Степа: дорогая нынче выпивка-то получается, — сказал бригадир Шалаев.

— А тебе чего весело? Тоже трезвенник нашелся! — грубо ответил Завьялов и не задержался покурить, зашагал к дому.

— Наверно, торопится на свой объект, — донесся вслед насмешливый голос Сашки Соловьева.

Вероятно, и пошел бы ремонтировать баню, а после этой реплики раздумал. Чувствовал себя опозоренным перед односельчанами, хотя на людей не досадовал, понимал: сам виноват. Попал в историю, да как раз начались строгости насчет выпивки.

У крыльца Степан запнулся за грабли, приставленные к штакетнику, в сердцах отшвырнул их ногой, сломав при этом два зуба.

— Чего пошвыриваешь? Небось получил нагоняй на собрании? — поддела за больное жена.

— Да замолчи ты! — огрызнулся Степан.

— Сам помалкивай, коли провинился по всем статьям. Как еще цел остался? Ведь мог вывалиться под гусеницу. Давно пора было взяться за вашего брата, совсем распустились…

Степан сходил в дом за ножом, сразу же взялся выстругивать зубья для грабель. На собрании досталось, а тут еще жена ворчит, как худое брюхо. Узнает про штраф (рублей сто, поди-ка, взыщут), и вовсе устроит головомойку. Со всех сторон глухой запрет.

15

Начался июль, пора самая сенокосная, выжидать некогда, но дожди все не прекращались. Приходилось буквально караулить всякий погожий час. Из-за бездорожья силос закладывали в бурты на высоких местах ближе к полю. Качество силоса было плохое. На десятое июля сена не заготовили ни одной тонны. Райком и райисполком в своем обращении к труженикам района объявили чрезвычайное положение с заготовкой кормов. Газета призывала бороться за корма, как за хлеб, противопоставлять стихии организованность, да какой сенокос, если зарядили дожди.

Как только выдался погожий денек, Логинов распорядился скосить на сено клеверное поле в Осокине. Его удалось высушить. Сразу два пресс-подборщика вывели на уборку сена: Силантьев — свой «Киргизстан», на котором работал не первое лето, а Иван Логинов — новый рулонный, только полученный. Присланные рабочие грузили кипы в тракторные прицепы. Начало казалось обнадеживающим, как вдруг нанесло тучку, гулевой бычок. Дождь шел менее получаса, а работа остановилась на весь день.

Городские парни с веселым гомоном припустили наперегонки к опушке леса, они даже рады были дождю. Логинов, бригадир Шалаев и Силантьев, не прячась от дождя, стояли около пресс-подборщика.

— Ну, что тут поделаешь? — расстроенно развел руками Силантьев. — Именно ведь в тот момент прорвало его!

Все неприязненно, как на живое существо, посмотрели на тучку, повисшую над полем. Дождь все-таки донимал: забрались в директорский «уазик».

— Видать, нынче не лето, а сеногной, — заключил Шалаев. — Все сено будет мытое: что это за корма?

— Да, столько обмочили! — тоскливо обвел взглядом поле Логинов. — Сегодня можно было все убрать под навес. Должна же когда-то установиться погода!

— Сумлеваюсь, — молвил свое любимое словцо Шалаев. — Старики еще зимой предсказывали мокрое лето.

— В посевную сколько было нервотрепки, теперь с сенокосом не легче, — сетовал Логинов. — Какая трава-то вымахала! Только бы убирать.

— Хоть бы часика два поработать. Смотри, он уже затихает, а все дело испортил: полная остановка, — вторил ему Силантьев. — Вот создали мы звено конечной продукции, а какой результат будет осенью?

— Развалится ваше звено, — предрекал Шалаев.

Дождь, вначале напористо барабанивший по брезенту, затихал, снова светило солнце, взгоняя с теплой земли легкий парок. Сено, с таким трудом высушенное, лежало теперь мокрое.

— Говорят, техника и организованность решают все, а против природы все же мы слабы: брызнул дождик, и — ни тпру, ни ну, загораем, — принялся рассуждать Шалаев. — Чего-то Иван там застрял со своей бандурой?

— Машина новая, неотлаженная, — сказал Силантьев.

Иван остановился поодаль, не выходя из кабины трактора, листал инструкцию по обслуживанию рулонного пресс-подборщика, поступившего в совхоз впервые. Он и дома после работы изучал ее. Другие механизаторы старались отказаться от незнакомой техники, он взялся за нее.

— Что делать-то будем, Алексей Васильевич? Отбой? — спросил Шалаев.

— Конечно.

Горожане по команде бригадира с оживленными криками попрыгали в тракторный прицеп, покатили обратно в Белоречье. Им заботы мало.

Алексей подошел к брату, поинтересовался:

— Как успехи, Ваня?

— Видишь, какие рыхлые крутит, — Иван пнул сапогом в рулон и озадаченно приподнял большим пальцем козырек кепки. — Не знаю, в чем загвоздка? Регулировку пробовал менять и так и эдак.

— Сейчас разберемся, — уверенно заявил Силантьев.

Они подошли к подборщику, стали рассматривать механизм, сверяясь со схемой в инструкции. Два самых надежных, безотказных механизатора. Алексей смотрел на загорелую шею брата, крутые плечи, сильные, привыкшие к металлу руки и не впервой ловил себя на мысли, что в какой-то мере даже завидует его привычке к физическому труду, выносливости, крестьянской сноровистости. На поблажку со стороны директора-брата он никогда не рассчитывает, работает на совесть. Про Николая Силантьева и говорить нечего: если бы все механизаторы были такими! Работает, не считаясь со временем; любая техника в его руках как часики. Опыт. Рулонный подборщик тоже наладит. Вот стоит, твердо расставив ноги, коренастый, неторопливо-обстоятельный в своих действиях.

— Вы тут налаживайте, чтобы завтра оба подборщика были в ходу, а я поехал, — сказал Алексей.

— Будет сделано, Васильевич, — заверил Силантьев.

Из-под колес машины расплескивалась мутная вода, скопившаяся в колеях. Надоела эта бездорожица, мысли были невеселые. Сено, которое могло быть сегодня свезено в кипах под навес, оставалось в поле. Мытое дождем, оно потеряет качество. Удастся ли обеспечиться кормами? Трудный выдался год. Вечером будут звонить начальник сельхозуправления или сам Кондратьев, спросят сведения по заготовке сена, а они мизерные. Надо объясняться.

В машине было жарко от припекавшего солнца, а Логинов тревожно посматривал по сторонам на линию горизонта, и казалось ему, что вот-вот из-за нее снова выкатится темным угрожающим валом туча. Тогда и назавтра сено может не высохнуть…

Утром Логиков обошел дачников, сообщил им постановление сельсовета о том, что каждый из них должен принять посильное участие в заготовке сена для совхоза. Не застал дома Ивана Трошкина и потому сейчас снова подъехал к его крыльцу. Хозяин, крепкий кривоногий мужик средних лет, сидя на толстом чурбачке, чистил рыбу: одного щуренка держал в руках, два валялись на траве.

— Здравствуй, Иван Григорьевич!

— Привет!

— С уловом, значит! На удочку?

— А ты, поди-ка, нештатный рыбинспектор? — лукаво сузил глаза Трошкин.

— Своих дел полно. Вот пришел насчет сенокоса: такое постановление сельсовет принял, — Логинов подал извещение Трошкину.

Тот неторопливо прочитал бумагу, сунул ее в боковой карманчик старенькой клетчатой рубашки.

— Я не работать сюда приехал — отдыхать, так что не обессудь. Имею законное право.

— Имеешь. Но здоровью твоему не повредит, если ты возьмешь косу в руки да поставишь хотя бы стожок лугового сена для телят или выйдешь в поле вместе со всеми. Не даром — деньги заплатим.

Трошкин бросил на землю выпотрошенного щуренка, взял в руки другого и, щурясь от дыма сигаретки, торчавшей в тонких сухих губах, ответил с сознанием независимости:

— Косу в руки я не возьму, и денег ваших мне не надо.

— Жаль. Ведь ты не посторонний на этой земле, и теперь пользуешься ее благами.

— Хм, укорил! Ну, пользуюсь — и что? — Он зажал в плотно сжатых губах окурок, выражение его лица стало дерзким. — Чай, река и лес не совхозные. Дом у меня тоже свой, родительский, — показал через плечо большим пальцем на избу.

Ничего не ответил ему Логинов, направляясь к машине. Совсем бы не заводить этот разговор с Трошкиным… Каждый год умудряется брать отпуск летом, браконьерит на Сотьме, живет в свое удовольствие, а коснись хоть с малой просьбой, чувствует себя чуть ли не оскорбленным. Ну да черт с ним! Никто и не делает ставку на таких обывателей…

Сложная складывалась обстановка с заготовкой кормов, но природа вдруг явила милость: наконец установилась настоящая июльская погода, и дело пошло полным ходом. Силантьев запрессовывал до тридцати пяти тонн сена в день; старался не отставать от опытного напарника Иван Логинов.

Сегодня убирали клевер в Климове. Все-таки и в наш машинный век сенокос остается самой многолюдной, дружной и праздничной работой. Алексей Логинов весь день не уходил с поля. Кроме подборщиков здесь находились три трактора с прицепами, два других продолжали подкашивать клевер поодаль, за перелеском. На погрузке и разгрузке кип под навесом были заняты городские рабочие. И все это — артельно, с шуткой-прибауткой. Даже обедали всем миром, потому что, по распоряжению Логинова, обед привозили в поле: старались девочки-поварихи, освоившие новую столовую.

Подъехали трехосные вездеходы с Раменского лесопункта, выделенные для отвозки сена на станцию, для сдачи государству. Погрузчика не было, но рабочие, приспособив две половые доски, ловко закатывали в кузов рулоны. Сам Логинов помогал им, поддерживая общее трудовое настроение. Надо было максимально использовать погожие дни: установившееся вёдро еще казалось ненадежным.

— Пойду прокачусь с папой, — сказал Миша, находившийся вместе со взрослыми в поле. В это лето Алексей часто брал племянника в поездки по совхозу. Жаль, Сережка был еще мал.

Миша, освоившийся на сенокосе, побежал к приближающемуся трактору, размахивая гладким ивовым прутышком. За лето он немного похудел, загорел и вытянулся. Один из рабочих ловко смастерил ему шапку из газеты, и он весь день не снимал ее с головы. Вместе с Вовкой Капраловым ездил за обедом, потом — за водой на ключ. Занятий и ему в поле хватает, деловой парень.

Когда городские гурьбой повалили к реке купаться, Силантьев остановил свой агрегат, подошел к Логинову, торжествующе улыбаясь:

— Вот теперь-то наша взяла, Алексей Васильевич! Если погода не подведет, наверстаем.

— По ударному поработали, просто душа радуется! Ты смотри, какую палестину убрали! Чистота! — удовлетворенно повел рукой Логинов. — Подберите эти остатки, чтоб на случай дождя все сено было в кипах.

— Сейчас дошибем, — ответил Силантьев, вытирая рукавом потный, в грязных подтеках лоб. — Иван сегодня больше моего запрессовал. Молодцом!

Нелегко с утра до вечера трястись в жаркой кабине трактора, но не может не радовать результат. Только сам земледелец испытывает чувство праздничности при виде убранного поля. С таким чувством Логинов и Силантьев смотрели сейчас со взгорья от деревни в сторону реки, и казалось, само пространство над полем расширилось, выше поднялось голубое, без единой помарочки небо.

— Дядя Леша, я тоже купаться хочу! — подбежал Миша.

— Садись в машину, поехали!

Подрулили к реке немного выше того места, где купались городские. Миша скинул одежку раньше всех, помчался по песчаной отмели, поднимая брызги. Какое блаженство после сенокосных трудов смыть пот чистой сотемской струей, окунуться с головой в ее исцеляющую прохладу! Поистине живая вода, собранная из многочисленных жильников и ключей, не замутившаяся на каменистых переборах и песчаных плесах.

Стоя по грудь в воде, Логинов поманил племянника:

— Давай плыви ко мне! Не бойся.

Миша еще плоховато держался на воде, но сейчас обрел уверенность, проплыл метров пятнадцать.

— Молодец! Отдышись немного, и двинем вон до того мыска вместе, — ободрял Логинов. — Надо чувствовать себя как рыба в воде.

Потом он сидел на берегу и, причесывая влажные волосы, наблюдал за Мишей и Володей Капраловым, забавлявшимися в воде. Как представить жизнь Белоречья без реки! С детства она влечет к себе, дарит радость. О чем-то тихонько вызванивает на быстринах, хранит какие-то тайны в иссиня-зеленоватых омутах. Убери Сотьму — и сам характер здешних жителей оказался бы другим.

Солнце висело низко, слева от села, небо было ясным. Зудели надоедливые комары, осмелевшие, как только спала жара. Над рекой реяли проворные ласточки-береговушки. Из-за ольховника доносились вскрики и хохот городских рабочих. И, конечно, как всюду, пахло сеном над сотемскими лугами, в которых появились первые стожки. Отрадно было Логинову видеть их и родное село, раскинувшееся по взгорью за рекой. Обнадеживала мысль, что сенокосная погода установилась надолго.

16

Зазвонил телефон. В трубке послышался хрипловатый голос осокинского бригадира Шалаева:

— Здорово, Алексей Васильевич! Поломка у нас на ферме: электродвигатель сгорел у холодильника. Тут уж ничего не придумаешь, только двигатель менять.

— Смотри, так ли это? Электрик был?

— Ясно, не сам определил.

— Сейчас узнаю в «Сельхозтехнике». Пока не наладим, ставьте бидоны с вечерним удоем в Катениху, как раньше делали.

— Да ведь жара-то какая установилась! Вода в речке тоже теплая. Сумлеваюсь…

Логинов тотчас позвонил главному инженеру «Сельхозтехники», тот не порадовал ответом:

— Эти электродвигатели, Алексей Васильевич, — большой дефицит. Нет у нас их совсем.

— А нам что делать? Ведь сквасим все молоко.

— Будем узнавать в городе: может, там найдется. Как только раздобудем, дам знать.

«Черт побери! Чего ни коснись — все дефицит! — расстроенно думал Логинов. — Долго ли заменить электродвигатель, если есть запасной? И ведь вышел из строя в самую жару, когда и без того бывает возврат кислого молока».

Он с раздражением полистал собранные в папку договоры на строительство жилья, зерноплощадки, телятника, на газификацию домов, на ремонт сельхозтехники, на выполнение работ по химизации почв… Тут же был и договор с «Сельхозтехникой» на техническое обслуживание ферм. Договор есть, а двигателя нет. Вот работают по договорам три бригады шабашников, неплохо работают, не считаются со временем, но всех надо обеспечить стройматериалами: опять что ни возьми — дефицит.

Логинов выпил стакан теплой воды, шагнул было к двери, как снова зазвонил телефон. Сердито взял трубку:

— Слушаю.

— Алексей Васильевич, это вы? — спросил незнакомый голос. — А это — я, Сергей Малышев!

— О-о, здравствуй, Сергей! — обрадовался Логинов. — Ты откуда звонишь?

— Из Шарновки.

— На машине?

— Конечно. Как там дорога? Проеду на своем лимузине?

— Проедешь без запиночки: километра три осталось заасфальтировать. Сейчас сухо, так что не беспокойся.

— Значит, двигаю. До встречи, Алексей Васильевич!

— Ждем.

Вышел Логинов на улицу, с чувством облегчения окинул взглядом село и лесную синь. Долгожданная весть: молодая семья Малышевых возвращается из далекой Воркуты в родное Белоречье! Сразу тракторист и доярка прибавятся в совхозе да ученица — в школе. После того разговора позапрошлый год, когда Сергей был в отпуске, Логинов больше и не агитировал его: тот сам прислал письмо, дескать, намерен вернуться. Это событие так обрадовало Логинова, что он готов был бросить все дела и тотчас поехать навстречу Малышевым, но прежде пошел на строительство зерноплощадки, возле которой уже стояли два новеньких мощных вентилятора. Они бесшумно вращались даже на неприметном ветерке.

А тем временем знакомые ярко-красные «Жигули» мчались по шоссейке сначала от станции до Покровского, потом — в сторону Белоречья. Как в прошлый раз, рядом с Серегой сидела жена, сзади — дочка Света. Путь к дому всегда обнадеживает. Несмотря на то что езда утомила, теперь приободрились, с интересом глядя на новую шоссейку, шире раздвинувшую лес.

— Вот здесь мы буксовали, когда я ляпнулся бампером в грузовик, — напомнил Сергей.

— Ой, лучше не вспоминай! Ведь не дорога была, а сплошная грязь-болтушка, — сказала жена. — Даже не верится, что теперь в любую погоду можно ездить.

— Дорожка — люкс, едешь — отдыхаешь! — Облокотившись на дверцу, Сергей легонечко рулил одной рукой. — Никакой тебе нервотрепки.

— Папа, теперь не будем продавать машину. Ладно? — попросила Света.

— Не будем. В район или в город можно катать.

У всех было приподнятое настроение, особенно оживилась дочка, она ерзала, заглядывая то в одну, то в другую дверцу. Все удивляло ее: буйные заросли иван-чая на лесных просеках, внезапно поднявшийся с телефонного столба огромный канюк, стадо коров.

— Смотрите, какие бочки из травы! — показала она на поле, по которому двигался трактор с пресс-подборщиком, оставляя за собой рулоны сена.

— Вот так нынче убирают сено, — объяснил дочери и жене Сергей. — Когда я работал в совхозе, рулонных еще не было. Быстро крутит — только отвози.

— Света, не отвлекай папу, — не раз повторяла Зоя. — А тебе нечего смотреть по сторонам, смотри на дорогу.

Машина легко катилась по совсем новому асфальту. Обочины и водостоки еще не успели после бульдозера покрыться травкой; широкая просека местами была прорублена заново, чтобы спрямить дорогу. Какие ухабы были, какая гибельная грязь! Может быть, больше всего из-за бездорожья и обезлюдела деревня? Прав тот, кто впервые сказал: дороги дороги, а бездорожье дороже. Сколько тут было мучений, сколько проклятий произнесено! Действительно, даже не верится в эту беспрепятственность движения, словно что-то невероятное случилось в родном краю. Не зря раньше еще на станции спрашивали: как добраться до дому? Теперь такой вопрос покажется неуместным. А дом все ближе, и все нарастает счастливое волнение. Кругом свое, дорогое и близкое, даже ветерок, залетающий в открытые дверные стекла, кажется особенным, приветливым.

На спицынском поле, там, где кончается асфальт и начинается белый гравий, стоял «уазик» с распахнутыми дверцами, возле него — директор совхоза Логинов. Здоров мужик, от всей его фигуры веет уверенностью и силой: рубашка с коротким рукавом не скрывает крутые плечи, лицо и шея загорелые, а прядка русых волос посветлела на солнце. В манерах, в спокойном взгляде серых глаз, в выражении лица чувствуется достоинство. Увидал Сергей директора и окончательно уверился в правильности принятого решения вернуться домой.

Логинов встречал Малышевых как долгожданных родственников.

— С благополучным прибытием, Сергей! — говорил он, пожимая руку и приобнимая за плечо. — Зоя, с приездом! — Заглянул и в машину: — Здравствуй, Света! Не забыла меня?

— Нет. Я насовсем к бабушке приехала.

— Молодец! Ну что, братцы, поздравляю! — сказал Логинов, обращаясь ко всем Малышевым. — Рад, что вы приехали, и одобряю на сто процентов. Думаю, каяться не будете.

— Да что каяться? Нечего нам гоняться за длинным рублем, денег и здесь заработаем, — ответила Зоя.

— Конечно. Какое сравнение: дома жить или где-то на Севере!

— Красота кругом! — мечтательно произнес Серега, оглядывая колышущееся ржаное поле, драночные крыши изб за ним, подрагивающие в жарком мареве, и сомлевшие перелески.

Бригада дорожников продолжала асфальтировать шоссейку. Подъезжали и разгружались самосвалы, по лоснящемуся горячему асфальту курсировал туда-сюда тяжелый каток, пахло битумом.

— Значит, нынче дотянут до нас? — спросил Сергей.

— Непременно. Много ли уж осталось? Так что в полном смысле вышли на новую дорогу жизни, — сказал Логинов. — Ну что? По коням!

Машины медленно тронулись по тряскому гравию, но и этот участок дороги был теперь надежным и проезжим в любую погоду. Над лесом поднялся шатер колокольни, показались купы берез, и вот уже внизу сверкнула стальным лезвием Сотьма. Еще когда въезжали на угор, белореченцы прильнули к окнам, а некоторые вышли на улицу, точно возвращение Малышевых было чем-то неправдоподобным. Вездесущие ребятишки, как щебетливые воробьи с веселым гомоном бежали за машинами.

Сергей стал зазывать в дом:

— Алексей Васильевич, зайди хоть на минутку: уж как-то положено с приездом.

— Спасибо, Сергей. Не могу, работа ждет, у меня люди в поле, сам понимаешь, сенокос. И потом, директору нельзя, брат, нарушать постановление, поскольку с других спрашиваю.

— Это понятно, а все же как-то не по-русски получается: невелик грех выпить по стопочке за приезд.

— Я сейчас моментом порежу колбаски, сырку. Проходите, Алексей Васильевич, чего на жаре стоять, — зазывала Зоя. Ее улыбчивое круглое лицо сияло. Подхватила Логинова под руку.

Как тут отказаться? Логинов все-таки устоял, но пообещал зайти:

— Вечером после работы загляну.

Директорский вездеход покатился дальше, уже по проселку в Осокино, поднимая за собой целую тучу пыли, которой густо припудрены обочинные деревья. В машине было особенно жарко, Логинов не обращал на это внимания: дело привычное. Думал о приезде Малышевых. Вроде бы и невелико событие, и вряд ли многие последуют их примеру, зато другие задумаются: стоит ли вообще уезжать из родного села? Особенно нынче, когда асфальт подходит к околице. Будут люди — возродится, окрепнет деревня. В том же Осокине дело шло к закрытию фермы, но собрали два новых дома, поселили в них две молодые семьи, и проблема была решена. Надо поставить там еще несколько домов, чтобы жители чувствовали перспективу.

— Алексей Васильевич, пожалуй, Малышевы первые, кто вернулся из города, — сказал Вовка. — И другие могли бы, только стесняются: вроде как стыдно перед односельчанами.

— На родину вернуться никогда не стыдно, только чем раньше это сделаешь, тем лучше. Где сосна взросла, там она и красна.

Впереди показалась водонапорная башня фермы. Логинов вспомнил о сгоревшем электродвигателе холодильника, и мысли его вернулись к повседневным директорским заботам.

17

После работы трое студентов-стройотрядовцев, купив водки, спрятались от посторонних глаз за кладбищенской оградой. Почти в центре нынешнего села, а местечко укромное, кругом непроницаемая зелень. Заводилой у них был некий Алик, смуглолицый кудрявый парень, отличавшийся предприимчивостью. Захмелели, потянуло, как говорится, на подвиги.

— Зреет одна идейка, мужики, — изрек Алик, глядя куда-то на облупившиеся церковные маковки и пошатнувшиеся ржавые кресты. — Занесло нас в самую подходящую глубинку, видали, какие здесь деревни: одни старухи живут.

— Ну и что? — не улавливая намека, спросил конопатый увалень Генка.

— А то — икон полно в этих деревнях. В городе их с руками оторвут: по сотне за штуку без разговоров.

— Ха, даешь! Воровать, что ли?

— Зачем? Полно нежилых домов, в которых иконы попросту пропадают.

— Все равно есть хозяева.

— Где они? В городе. Некоторые избы совсем бесхозные, заросли крапивой.

— Может быть, здесь есть иконы? — кивнул на церковь высокий узкоплечий Вадим.

— Ничего там нет: я уже смотрел. Давайте, мужики, рванем сейчас по деревням, — предложил скорое решение Алик. — Возьмем рюкзаки и — в турпоход!

— Можно прошвырнуться, — согласился Вадим.

Генка шмыгал носом, доедая жесткий пряник. Поразмыслив ответил:

— Я не пойду.

— Как хочешь, без тебя управимся. Длинный, шуруй за рюкзаками, — распорядился Алик. — Фонарь возьми.

Вадим послушно направился в общежитие.

— Хлеб-то не бросал бы, — заметил Генка, когда Алик швырнул за ограду могилы остатки закуски.

— Пустяки! Птички склюют, — отмахнулся приятель. — Ну как, идешь с нами? Чего дрейфить? Занятно будет.

— Искатели приключений.

— Допустим. Невелик грех забраться в брошеный дом.

— Не, я не буду.

— Чудак ты, Генаха!

Генка смотрел в черные, с лукавым блеском глаза Алика и завидовал его решительности. В конце концов присоединился к товарищам: догнал их, когда они тронулись в путь.

Сначала заглянули в Починок, где избы остались совсем без присмотра. Генка поджидал своих однокурсников на улице, пока они, не церемонясь, хозяйничали в избах. Алик вынес прямо в руках с полдюжины книг в потемневших переплетах, положил их на траву перед Генкой:

— Из икон осталось одно барахло: тут до нас побывали, зато смотри, какие старинные книги нашел в одном чулане!

Стали разглядывать книги. Тут были: «Краткая Российская грамматика» послепетровских времен, «Часослов», два «Евангелия», «Толковый молитвенник».

— Вот книжечка-то — цены нет! — Алик поперелистывал толстый «Канонник» в жестком коричневом переплете с медной застежкой. — Смотри, рисованные заставки, текст старославянский!

— А вот это видали?! — в приподнятой руке Вадима золотисто сверкала маленькая иконка.

— Во дает! — изумился Алик. — Ну-к, покажь!

На иконке были изображены Николай Чудотворец и святой Артемий, о чем гласили надписи над их головами. На обороте хорошо сохранилась дарственная надпись:

«Михаилу Тимофеевичу с чадами. Освящена на мощах св. Артемия 1883 г. 24 марта».

— Сто два года назад… — мечтательно произнес Генка.

— Сама-то иконка старше. Маленький шедевр. — Алик положил ее в карман своей куртки.

— Отдай! — потянулся к нему Вадим.

— Слушай, длинный, убери руки! — Алик с усмешечкой зыркнул на приятеля прищуренными глазами. — Еще не то найдем. Айда дальше!

В Еремейцево явились рановато, пришлось скрываться в зарослях мелких тополей, откуда удобно было наблюдать всю деревню. Как назло, две старухи (это были Манефа Озерова и Настасья Сорокина) долго судачили, сидя на лавочке около палисадника.

— Черт бы их побрал! Устроили треп, кивают головами как заведенные, — выругался Алик. — Запоминайте нежилые дома, начнем вот с этого, который ближе.

Старухи наконец разошлись. За темным гребнем ельника погасло солнце, но было еще светло. Едва дождавшись сумерек, наши студенты прокрались к намеченной избе: благо все были в куртках защитного цвета. Генка и на сей раз остался на улице, сидел в высокой траве, настороженно посматривая по сторонам. Возникали покаянные мысли. «Зря связался я с этой затеей, что ни говори, забраться в нежилой дом — тоже воровство, — рассуждал он. — Дернуло меня увязаться за ними! Торчу теперь тут как дурачок! Плюнуть да уйти в село, пока не поздно? На кой черт мне иконы?» Но уйти не хватало решимости. Генка не хотел признаться самому себе, что Алик имеет какую-то власть над ним, да и другие парни его побаиваются.

Совсем стемнело. Над прудами поднялся белый туман, острее запахло сеном. Поблизости старательно дергал коростель. Ожидание показалось Генке долгим. Приятели вернулись с небольшими трофеями.

— Неважнецкие иконы: две все-таки взяли, остальное — барахло, — доложил Алик. — Двигаем в тот крашеный дом, он побогаче.

Дом был с завалинкой. Встав на нее, высокий Вадим потряс створку летней рамы, и она легко открылась; зимнюю раму выставили внутрь избы. Совсем осмелели: посветив фонариком, Алик нашел электрический выключатель, щелкнул им — вспыхнул свет под простеньким абажуром.

— Ты чего, глину ел или так одурел? — изумился Вадим.

— Дурачки, выключите свет! — подсказывал с улицы струхнувший Генка.

— Кончайте панику! Кто здесь есть-то? Три старухи — и те дрыхнут, — разошелся Алик. — В этой избе можно даже шикарно переночевать — порядочек! Генаха, чего ты там толчешься? Полезай сюда.

— Не…

— Тюфяк! — полушепотом выругался Алик и скомандовал Вадиму. — Куда ты суешь ее целиком? Вынимай из оклада только доски…

А тем временем сноха Манефы Озеровой Лида, приехавшая в отпуск с дочкой и спавшая вместе с ней в горнице, услышала подозрительные шорохи, глухой стук. Глянула в окно и обомлела, увидав свет в боковом окне нежилой избы Петровых. Разбудила ничего не понимавшую дочь.

— Мама! — окликнула она уже уснувшую Манефу, — У Петровых свет горит! Кто-то ходит в избе!

— Неужели? — очнулась старуха, но тут же высказала предположение: — Поди, Николай приехал.

Обе поуспокоились, как тотчас Манефа спохватилась:

— Что я кружу-то спросонья, старая дура! Ведь Николай-то помер! Господи, прости меня, грешную!

Она в одной рубашке, босиком протопала на кухню, прильнула вместе со снохой и внучкой к стеклу. Руки тряслись от испуга, и никак не могла совладать с дрожью. В освещенном окне у Петровых двигались мужские фигуры, их тени колыхались по переборке и печке. Жуткая картина.

— Кажется, двое их там, — прошептала Лида, испугавшаяся не меньше свекрови. — А вон еще один руку тянет в окно! Чего-то подают ему?

— Жулики! Вот до чего мы дожили: и не боятся нас, свет включают вольготно.

— Чего делать-то? Добежать бы к тете Насте или к Тараканихе.

— Выдумывай! Это уж точно бродяги какие-нибудь, оне живо голову снесут!

— А вдруг к нам полезут! — высказала беспокойство внучка.

— Сколько хочешь! Знают, что в деревне только старухи, дак обнаглели, скоро будет денной грабеж, — возмущалась Манефа.

Крашеные половицы холодили ноги, однако все трое не отрывались от окна. Вскоре свет у Петровых погас. Ночи стали уже темные, разглядеть что-либо на расстоянии было невозможно, оставалось только прислушиваться. Приглушенные мужские голоса возникли вдруг рядом: удалось разглядеть троих с рюкзаками, прошедших по-за тыну. Хотели понаблюдать за ними из передних окон — растворились в темноте.

— Кажись, к Шурке Синельниковой направились, — определила Манефа. — Та на днях в отпуске была, все тут пообиходила, теперь разорят. Нет уж, я до утра глаз не сомкну.

— Мы тоже, — отозвалась Лида.

— Будем на сторожах сидеть: вы в комнате, я — на кухне. Ежели полезет который, прямо топором по башке тресну! — решительно заявила старуха.

И действительно, достав из-за печки топор, она сидела на лавке на кухне до тех пор, пока не забрезжил рассвет. Лида с дочкой тоже несли дежурство, чутко прислушиваясь к каждому шороху: все чудилось, будто кто-то крадется к окнам…

Ночные «туристы» завершали свой поход с рюкзаками, набитыми иконами. Был и другой воодушевляющий трофей: в одном из домов Алик нашел бутылку водки и две банки рыбных консервов. Предложил тут же, в избе, выпить, но приятели не посоветовали, дескать, надо убираться восвояси. Чтобы спрятать рюкзаки, решили пойти к Никольскому роднику: там, в овраге, место подходящее, и посидеть можно, попить чистой водички. Иконы схоронили в мелком еловом подросте, после чего с чувством облегчения расположились за удобным столиком.

— Во, братцы, и бутылочка даровая! — торжествующе потер ладонями Алик.

— Хлеба только нет.

— Пустяки! Перебьемся.

— А все-таки напрасно мы это… — высказался Генка.

— Чего ты, в натуре? — встрепенулся Алик.

— Как ни крути — воровство.

— Ты, Генаха, морали нам не читай, и киснуть нечего, — посуровел Алик. — Мы ничего не знаем, ничего не брали, и — ша! Я тебе говорю, что эти иконы нее равно сгниют вместе с избами. Наливай, Вадик!

Выпили по очереди из банки, которая всегда была вспрокинута на срубе родника. Сразу заметно приободрились, даже Генка почувствовал некоторое примирение с совестью, утешая себя мыслью, что в чужие избы он все-таки не лазал.

— На работу придется идти не спавши, — посетовал он.

— Ничего, где-нибудь покемарим, — ответил Вадим, захмелевший больше всех. Когда подходил к роднику, чтобы зачерпнуть воды, его поматывало, все поправлял назад вялым движением руки длинные волосы, а они спадали обратно на лоб и виски.

— Надо развести костерок: чего мы в потемках с фонариком путаемся? — предложил он.

Сухие еловые ветки взялись споро и прогорели быстро. Алик своей бестрепетной рукой оторвал доску от стола, бросил ее в огонь. Разгулялись, некому было их одернуть. Только вековые ели с молчаливым укором наблюдали эту ночную сцену…

Рано утром, Логинов еще не ушел на работу, прибежала из Еремейцева легкая на ногу Манефа.

— Ой, батюшка, дай поотдышаться, — начала она, присаживаясь на табуретку в прихожей.

— Что случилось? — спросил он, чувствуя ее встревоженность.

— Беда, чистая беда! Какие-то бродяги ночью хозяйничали у нас в деревне, по нежилым домам шастали. Меня Лида будит: у Петровых свет! А оне рамы выставили и расхаживаются там бессовестным образом. Ведь страшно жить-то стало, форменным образом одолевают. Принимай, Алексей Васильевич, какие-то меры! Ой, батюшки! Ну, что у нас, ни одного мужика в деревне — твори что хочешь.

— Сколько их было?

— Кажись, трое.

— Понятно. Это — студенты, которые работают у нас, — сразу определил Логинов, потому что обеспокоенный командир отряда уже приходил к нему, мол, пропали трое стройотрядовцев.

— Неужели студенты?! — всплеснула руками Манефа. — Как им не совестно? Веришь, нет, мы всю ночь у окон просидели, так переволновались, что до сих пор всю бьет. Я как увидела свет у Петровых — руки и ноги задрожали. Ну-ка, студенты! Надо под суд отдать мазуриков! Лида так напугалась, что, говорит, на будущее лето в деревню не приедет.

— Не волнуйтесь, разберемся, — заверил Логинов. — Сейчас позвоню Карпову.

Снял телефонную трубку. Ответила жена участкового, потом послышался хрипловатый бас его самого, видимо разбуженного звонком:

— Доброе утро, Алексей Васильевич!

— Не сказал бы, что доброе, Иван Иванович: кто-то похулиганил в Еремейцеве, обшарили нежилые избы.

— Не Мухин ли объявился? — предположил Карпов.

— Нет, думаю, это студенты отличились. Трое из них не ночевали в общежитии. Пожалуйста, займись этим делом. Манефа Андреевна вот пришла, она тебе все расскажет.

— Сейчас съезжу на место, посмотрю.

— Тогда ее возьми по пути.

Через полчаса желтый милицейский мотоцикл, в коляске которого сидела Манефа, неторопливо покатился в сторону Еремейцева. Карпову, при его опыте работы, не составляло труда представить ход ночных событий, было ясно, что студенты «охотились» за иконами. А вернувшись в село, узнал о происшествии на роднике. Вместе с директором пошли туда.

Карпов был человеком, мало склонным к эмоциям. На Логинова представшая картина произвела угнетающее впечатление: в недоумении стоял над оскверненным источником, в котором плавал окурок, а на дне поблескивала консервная банка. От стола была оторвана доска, валялись осколки разбитой бутылки, совершенно неуместно было видеть здесь остатки потухшего костра.

— Дикари! — сокрушенно выдохнул Логинов. — Надо же так набезобразить!

Иван Иванович похаживал по примятой траве, отыскивая улики.

— Может быть, и не студенты отличились: своих пьяниц хватает, — предположил он.

— Нет, Иван Иванович, свои не позволят себе так распоясаться, — убежденно произнес Логинов. — Худа та птица, которая свое гнездо марает. А этим — хоть трава в поле не расти. Ведь, подумай-ка, родни-ик оплевали и загадили! В голове не укладывается!

Он выкинул из колодчика окурок, потом, засучив рукав, достал со дна банку с остатками томатного соуса. С тяжелым чувством стоял над родником, как будто глубоко оскорбили и самого лично, и всех белореченцев. Не столько воровство, сколько это варварство возмутило его.

— Н-да… Одно ясно, что здесь, у костра, ночевали, пили водку, — рассуждая как бы сам с собой, Карпов трогал носком ялового сапога головешки.

— Чего ломать голову? Надо допросить этих троих, — предложил Логинов. — Поднажмем на них — признаются.

— Где они сейчас?

— Сегодня я попросил студентов поработать в поле: съездим туда.

— Обожди, давай поищем вокруг, потому что в общежитие они не могли принести иконы.

Стали ходить вокруг родника, внимательно осматривая лес, и буквально шагах в тридцати — сорока Карпов обнаружил два рюкзака, набитых иконами и старинными книгами.

— Вот, Алексей Васильевич, теперь картина ясна, тем более что на одном из рюкзаков шариковой ручкой проставлены инициалы.

— Черт знает что! Помешались нынче на иконах! В контору, что ли, их отнесем?

— Пусть пока остаются на месте…

Когда на поле остановилась директорская машина и из нее вместе с Логиновым вышел кряжистый участковый, не только студенты, но и механизаторы, остановив технику, стали собираться в кружок. Командир отряда назвал имена троих, отсутствовавших ночью в общежитии.

— Садитесь-ка вот сюда, на кипы, а товарищи пусть послушают, что вы ответите, — сказал Логинов, присматриваясь к лицам провинившихся…

— Ну, голубчики, рассказывайте про свои ночные похождения, — начал Карпов, сняв фуражку и вытирая платком потный красный лоб.

Герои ночи не на шутку струхнули, потупились, только беззастенчивый Алик изредка затравленно стрелял взглядом по сторонам, как бы ища поддержки.

— Мы ждем, в молчанку играть бесполезно. Так чем занимались ночью? — повторил вопрос участковый, положив на планшетку бланк акта.

— Выпивали на кладбище, — ответил Алик. При этом он прямо глянул в глаза участковому, дескать, можешь проверить, не вру.

— Всю ночь?

— Почему всю? — парень несколько замешкался. — Потом пошли на реку, развели костерок.

— Так было? — спросил Карпов Вадима с Генкой.

— Так, — не очень уверенно подтвердил Вадим, а Генка лишь кивнул головой. Он совсем пал духом, заметно подрагивала нижняя губа.

— Костерок вы развели гораздо позже, и не на реке, а у родника. Сначала же пошли в Еремейцево, обворовали три нежилых дома. Так?

— Ничего мы не воровали, — пожал плечами Алик.

— Что это один ты отвечаешь? Лидер, что ли? Тогда скажи, лидер, куда подевали ворованные иконы? — без обиняков подступил Карпов.

— Не брали мы никаких икон, — упорствовал Алик, зыркая черными глазами и нервно перебирая в загорелых руках белую кепочку с прозрачным пластмассовым козырьком.

Студенты и трактористы, стоявшие полукругом, возмущенно переговаривались между собой.

— Значит, не брали? — раздумчиво произнес Карпов, побарабанив короткими пальцами по планшетке. — А если я сам покажу спрятанные вами иконы?

Все трое удивленно вскинули потупленные взгляды: неужели нашел?

— Вот смотрю я на вас и стараюсь понять, что же у вас за душой? — вмешался в разговор Логинов. — Как вы могли учинить такое безобразие на роднике? Это место чтут все сельские жители, а вы взяли и плюнули на наши чувства. Как жить-то дальше будете с таким эгоизмом и равнодушием к людям?

Трое подавленно молчали, только Вадим вяло буркнул:

— Выпивши были.

— Это не оправдание. Пьяного грехи, да трезвого ответ, — сказал Карпов.

— Чего с ними разводить турусы — дать по морде, чтобы неповадно было! — встрял горячий Сашка Соловьев.

Студенты потревоженно зашумели. Логинов поднял руку и после некоторой паузы решительно распорядился:

— Немедленно, сию минуту все уезжайте из совхоза!

— Так ведь остальные не виноваты, — попробовал вступиться за ребят командир отряда.

— Мы-то при чем тут? В чужие дома не лазали, работаем, — зароптали студенты.

— Я сказал, уезжайте к чертовой бабушке! — непреклонно повторил Логинов. — В институт сегодня же будет направлено соответствующее письмо. Благодарите за все своих приятелей, — он показал на троицу, понуро сидевшую на сенных кипах.

— А вы, — обратился к ним участковый, — садитесь в машину: сначала заберем спрятанные рюкзаки, потом поедем в милицию. Хватит мудрить, ребятки.

Парторг Гусев отвел Логинова в сторонку, высказал сомнение:

— Не погорячился ли ты, Алексей Васильевич?

— В таких случаях спуску давать нельзя. Пусть уматывают отсюда. ПМК найдет им другой объект.

— Сегодня бы все сено убрали, — покачала головой агроном.

— Без них как-нибудь управимся, — сказал Силантьев.

— Ты вот что, Виталий Сергеевич, — обратился Логинов к парторгу. — Поезжай в село и привези сюда всех, кого сможешь.

Грузовик с притихшими студентами и «уазик» покинули поле. Осталось несколько трактористов во главе с директором. Настроение было упавшее. Глухо стучали на холостых оборотах двигатели. Жарко палило солнце, над валками сена текуче подрагивал знойный воздух. В сенокосную пору жаль было упускать каждый погожий час.

— Сидя волоку не переедешь, продолжайте прессовать, — распорядился Логинов и сам, скинув пиджак, принялся помогать забрасывать в прицеп кипы сена.

О том, что круто поступил в отношении студентов, не жалел: впредь им будет наука.

Как только вернулся в контору, велел отстукать на машинке письмо ректору. Размышляя о случившемся, Логинов убеждался в том, что расчет надо держать не на помощь присланных людей, а на собственные кадры, на своих белореченцев. Главное, больше строить, а жилье без хозяев не останется.

Кажется, никогда в жизни так не уставал. С утра взвинтили нервы студенты, не шла из головы эта неприглядная история, а перед глазами стоял родниковый колодчик с плавающим окурком и консервной банкой в прозрачной воде.

18

Трудная складывалась обстановка в первой половине лета: из-за дождей была под угрозой срыва заготовка кормов, но потом распогодилось, и дело пошло на поправку. Николай Силантьев запрессовал рекордное по району количество сена — шестьсот тонн. В честь его трудового успеха у входа в контору появилась «Молния». Заметку со снимком механизатора поместила газета «Коммунар».

Очень поздний, поспешный из-за непогоды сев, казалось, оставлял мало надежды на урожай. Думали, придется многие площади списывать, но, когда установилось тепло, всходы быстро пошли в рост, и, пусть с опозданием, начал желтеть, вызревать овес, занимавший почти весь яровой клин. Нельзя сказать, что видовой урожай определялся богатым, но можно было и семена заготовить, и с государством рассчитаться, и на фураж оставить, только бы подержалась погода.

В эти дни более всего беспокоило Логинова строительство площадки активного вентилирования зерна. Бригада Арсанукаевых во главе с Мовлидом работала добросовестно, с раннего утра до ночи. К северокавказцам, бравшим подряды в совхозе каждое лето, привыкли, как к своим рабочим.

Стройку надо обеспечивать материалами. Кто это сделает, кроме директора? Кирпич, цемент, шифер, тес, гвозди: то одно, то другое спрашивает бригадир. Сегодня привезли два самосвала асфальта для отмостки. Двое Арсанукаевых катают ручной каток, третий набрасывает горячий асфальт лопатой к стене, четвертый разравнивает граблями.

— Успех труду! — поздоровался с ними Логинов.

— Добрый день, Алексей Васильевич! — тронул за козырек свою большую кепку бригадир.

— Что у вас осталось? Надо заканчивать: начали жать овес — сюда повезут, на площадку.

— Остались небольшие доделки: закатаем отмостку, навесим ворота, сколотим перегородки — и все. А зерно можно везти, основные бункеры готовы. Я сказал, сделаем, значит, не подведем. Мы же понимаем — жатва, — жестикулировал смуглыми жилистыми руками Мовлид, сопровождая директора по объекту.

— Срочно заровняйте раствором швы в кирпичной кладке, — показал Логинов на стену, — иначе теплый воздух от вентиляторов будет проходить по ним, а не через зерно.

— Это — маленький пустяк.

— Нет, не пустяк. Весь смысл в том, чтобы нагретый воздух не гонять напрасно.

— Понятно, дорогой, все сделаем — благодарить будешь. Махмуд, бери раствор!

Логинов прошел в конец площадки, где около вентиляторов колдовал практикант из СПТУ, свой, белореченский Коля Мельников. Толковый парень, немногословный и серьезный.

— Как дела, Коля?

— Один вентилятор готов, — тронув пальцем очки, ответил практикант.

— А где электрик?

— Тут где-то… — Коля, застенчиво моргая, переминал в руках ветошку.

Логинов поогляделся вокруг и только после этого заметил сидевшего чуть за углом, в тени, электрика Макашина. Заслышав голос директора, тот вяло поднялся: захватанная белая кепочка, к нижней губе прилеплена сигаретка, взгляд блуждающий.

— Макашин, как тебе не стыдно! Наставник называется! — возмутился Логинов.

— Не, Васильевич, не употреблял, это со вчерашнего.

— Сидишь тут, прохлаждаешься, а парень один управляется. Напортачит чего-нибудь, еще шибанет током.

— Он у меня — профессор, — похвалил Макашин напарника.

— В такой момент ты меня, подводишь! Сейчас пойдет зерно, а вентилятор не подключен. Совесть-то у тебя есть?

— Не беспокойся, Алексей Васильевич, Макашин свое дело знает туго.

Надо бы попросту отстранить Макашина от работы, но второй электрик находится на осокинской ферме. Беда с такими кадрами.

— Пожалуйста, уже едет трактор! — Логинов показал на приближающийся Т-150 с двумя прицепами.

Тракторист Толька Иванов ловко попятил к бетонированному приемнику сначала один прицеп, потом другой. Семь тонн овса за один рейс! Логинов удовлетворенно сунул руку в теплое, хранящее солнечный зной зерно: как бы то ни было, пошел хлеб нового урожая. Радовало завершение строительства площадки, где надежно будет храниться семенное зерно. До сих пор его закупали в других хозяйствах: тратили деньги, гоняли транспорт. Разве это порядок? Вот подсушат, провеют овес с лучших участков, засыплют в сусеки — будет по-хозяйски.

— Вернусь из поля — чтобы второй вентилятор работал! — Логинов погрозил Макашину пальцем, уже забравшись в кабину трактора.

Около колонки остановились, чтобы набрать в канистру свежей воды, и порожняком ходко погнали в Пустошки, где шла жатва.

— Как, Толя, освоился с этой техникой? — спросил Логинов тракториста.

— Тяжел он для наших почв, «Беларусь», конечно, удобней. Когда сухо, тянет хорошо, а по грязи проходимость неважная.

— Зато два прицепа берет. Найдется ему серьезная работа, например, плиты, кирпич со станции возить или зимой — удобрения.

Никто из механизаторов не хотел брать мощный трактор, потому что обслуживать его сложней, а норма выработки намного больше. Толька Иванов согласился. Вообще-то он возит молоко с ферм на сырзавод, но, пока наладилась дорога, пустили машину-молоковоз.

Навстречу пропылил КамАЗ, присланный из «Сельхозтехники» на отвозку зерна: тоже берет семь тонн за один рейс! Значит, у комбайнеров пошло дело ходом.

— Фу-ты, черт, напылил! — Толька зажмурился, сдувая пыль, попавшую в кабину. Его рыжеватые кудри приобрели серый оттенок, и лицо было припудрено. — Сейчас и на машинах можно где угодно гонять.

— Да, подержалась бы такая погода.

— Передавали — завтра без осадков.

— Кто знает? Погоду не закажешь.

На небе лишь кое-где белыми мазками виднелись легкие верховые облачка, ничто не предвещало дождя. Четыре комбайна с мощным утробным гулом двигались один за другим по полю, спускавшемуся полого к речке Катенихе. Раньше узким местом была сушка зерна, теперь с пуском площадки ничто не сдерживало ход жатвы. Радовала слаженная работа молодых комбайнеров: стараются парни, понимают, что каждый погожий день дорог. Самый старший из них Сергей Малышев. Не много пришлось отдохнуть после возвращения из Воркуты: как останешься в стороне, если идет уборочная?

Логинов дал знак рукой, комбайны поочередно остановились. Не заглушая двигателей, парни сошлись все вместе: вспотевшие лица, пропыленные спецовки. У Малышева даже на спине расплылось темное пятно; жадно принялся пить прохладную воду, обливая подбородок и грудь.

— Нам-то оставь, всю канистру выдуешь! — смеялись парни.

— После Севера непривычно к такой жаре.

— Освоился на комбайне? — спросил Логинов.

— Порядок! Все припоминается, хотя ребята, пожалуй, пошустрей меня управляются.

— Как закончите здесь, перегоняйте комбайны в Сафоново: там неплохой овес, — распорядился Логинов. — Надо сначала убрать на семена участки, которые получше. Давайте по-стахановски, пока позволяет погода.

Комбайнеры начали расходиться. Логинов остановил Андрея Силантьева, плотно сбитого паренька в кепке, сдвинутой на затылок. Спросил:

— Как настроение, Андрюша? Не тяжело?

— Ничего.

— Насчет института не переживай — дело поправимое. На будущий год еще разок попытайся.

— Больше не буду, — твердо заявил Андрей. — Я не очень и надеялся, потому что две тройки в аттестате. Между прочим, отец институтов не кончал, а технику знает лучше любого механика.

Именно отец приобщил его сызмальства к технике, потому и работает как заправский механизатор. Конечно, надо бы принимать в сельхозинститут таких сноровистых парней с настоящей крестьянской жилкой. Другой не поступил, не знал бы, куда податься. Андрей пришел в контору, попросился на комбайн. Может быть, в том и найдет свое призвание, что продолжит дело отца? Очень уж он похож на него: такое же открытое, лобастое лицо с добрыми голубыми глазами, такая же основательность в каждом движении, в самой коренастой фигуре. Сел за штурвал комбайна — копия Николай Михайлович, и козырек кепки так же торчит кверху. Побольше бы таких семей, как Силантьевы: кого ни возьми — надежные люди. На них-то и держится деревня.

Вновь загудели комбайны. Убрать бы все, засыпать собственные семена, чтобы люди поверили в свои возможности, а то уж свыклись с тем, что кое-как сеют, кое-как убирают.

На краю деревни, возле изгороди, за которой находились телята, стоял Павел Носков: тоже с интересом наблюдал за жатвой. Сам бывший тракторист, он чувствовал себя потревоженно, когда в Пустошках начинались полевые работы. Гул моторов, крикливые голоса парней оживляли хуторскую тишину, и деревня казалась еще не такой покинутой. Третье лето Павел с женой держат на летнем откорме полсотни телят. Около крыльца у него всегда стоит старенький «Беларусь». Подвезти подкормку телятам, что-то перемонтировать — весь день занят. Нет, в старики записываться рано.

Завидев приближающегося директора, он бодро двинулся навстречу своей торопливой прискочкой. Логинов тоже был рад повидать Носкова, шел и думал: покуда жив этот трудолюбивый человек, живы будут и Пустошки…

Вечером, уже в сумерках, Логинов снова заглянул на зерноплощадку. Бригада шабашников все еще стучала молотками, сколачивая при электрическом освещении последние сусеки. Ровно гудели два вентилятора, гнавшие горячий воздух через зерно, и теплый его запах наполнял все пространство под шиферной крышей. «Пошло дело, пошло!» — удовлетворенно думал Логинов.

Удивился, заметив Колю Мельникова.

— Ты чего здесь так поздно?

— Смотрю, все ли нормально, — застенчиво шмыгнул носом практикант.

Серьезный парень. Небось Макашин давно дрыхнет, а этот беспокоится за оборудование.

— Выключать или нет их на ночь? — кивнул Коля на вентиляторы.

— Пусть крутятся, иди отдыхай. Голубев тут присмотрит.

Иван Голубев, рыжий блеклолицый мужик, еще далеко не пенсионного возраста, снова был лишен на год шоферских прав и теперь дежурил на зерносушилке. Издалека было видно, как, сидя возле ворот на чурбачке, он клюет носом, но при этом как бы автоматически натопывает ногой, давая знать, что он бодрствует. Тоже горе-кадр. Нынче надо делать ставку на молодежь, на таких парней, как Андрей Силантьев и Коля Мельников. Умеют работать, им только надо дать направление. Они — надежда совхоза.

Логинов шагал еще не угомонившейся сельской улицей. Как обычно, его останавливали разными вопросами, просьбами: одной из доярок потребовалось съездить в райцентр, дескать, давай замену; у Мишаткина кончается газ на складе, а газовоз не отремонтирован; директор школы просит ускорить отделку классов в новом здании школы, поскольку считанные дни остаются до начала занятий; Сашка Соловьев надумал перевозить баню из Макарова…

Навстречу от моста профырчали два мотоцикла, на каждом — разговорчивая парочка. В воздухе растворился горький бензиновый дымок. Под горой белым валом тумана обозначилась Сотьма, за ней темнел лес; в раменской стороне догорала уже неяркая августовская заря. Привычная и милая сердцу картина…

19

Николай Баранов вдвоем с шофером ездили в город получать в воинской части списанный трехосный ЗИЛ. Вернулись через три дня. Едва подошел к дому, соседка Дарья Копылова, собиравшая в палисаднике помидоры, заговорщическим полушепотом подозвала к себе:

— Поди-к сюды, Николай… Уж не хотела говорить, да по-суседски надо предупредить.

— Чего? — насторожился Баранов.

— Я ведь плохо сплю, а вчера под утро слышу, на подволоке такую возню подняли коты! Марьин-то Мурзик все ходит бить моего Шалуна: ну скажи, такой ненавистник — на убив бьет! Уж за ушам дак всю шерсть выдрал, до крови исцарапал…

— Да черт с ним, с твоим Шалуном! — нетерпеливо перебил Баранов.

— Ну вот, взяла я палку, пойду, думаю, на подволоку, окаянная твоя сила! Как глянула в окошко — уж серенький светок — у твоего крыльца Пашка Колесов повертывается!

— Врешь!

— Вот те крест! Еще закурил и пошел. Уж Пашку да не распознать! Руки сунул в карманы куртки эдаким манером, шагает с раскачкой…

— Ну, ладно, — угрожающе произнес Баранов и, надернув потуже на лоб кепку, направился к дому.

На дверях висел замок. Жена на работе, дети в садике. Противно заходить в собственный дом. Потоптался. Первым желанием было пойти в склад, устроить разгон жене. Пошел к магазину, а тут, как на грех, вывернулся на мотоцикле сам Пашка Колесов: летит, только распахнутая куртка крылом полощется за спиной. Баранов дал знак рукой, остановив его, и не успел Пашка опомниться, как его срезал хлесткий удар в скулу. Вскочил, кинулся на Николая. Крепко сшиблись. Еще больше взвинчивая нервы, добавляя ярости, ревел на повышенных оборотах мотоцикл, валявшийся на дороге…

Неизвестно, чем бы кончилась потасовка, если бы не подбежали люди. Продолжавшего бушевать Пашку двое повели под руки, третий катил мотоцикл. Остальные уговаривали Баранова.

— Сукин кот! Ты у меня дождешься! Я тя проучу, что стороной будешь обегать мой дом! — грозился он, сплевывая кровь.

Стыдно было перед людьми. Прикрывая ладонью подбитый глаз, шаткой походкой побрел обратно к дому, сел на приступок крыльца, чтобы немного прийти в себя. Во всем теле не унималась нервная дрожь, хотелось плюнуть на все, куда-то исчезнуть. Так бы и сделал, если бы не дети.

Как раз послышались их звонкие голоса. Из-за угла выбежал, размахивая прутышком, старший, Юрка. Этот уж в школу пойдет на днях, а пока вместе с братьями ходит в садик.

Валентина вела за руки двух младших, как бы ограждая себя этим от гнева мужа. Она, конечно, знала о драке, знала, какая гроза ее ждет, но лицо ее не выказывало волнения, лишь чуть побледнело. Черные дуги бровей, темные вьющиеся волосы, упруго выбивавшиеся из-под белого платка. «Зачем она такая красивая?» — мелькнула досадливая мысль.

— Папа, давай возьмем у Савосиных кутенка: такие хорошенькие! — подбежал Юрка.

— Обожди, сынок… Погуляйте здесь минутку.

Валентина молча отперла замок. Поднялись в избу. Широко расставив ноги, Николай встал перед женой, его растерзанный вид был страшен.

— Ну, что молчишь, как статуя каменная? — взорвался он. — Стоило мужику отлучиться, опять хвостом завертела! На все село ославила, стерва! Сколько я буду терпеть?

Его трясло от гнева. Со всего маху влепил Валентине пощечину. Она закрыла лицо руками, но он уже не мог совладать с собой, слепо колотил ее по рукам и голове.

— Убить тебя мало! — кричал он.

— Убей! Убей! — покорно всхлипывала Валентина, не пытаясь оправдываться. Кинулась ничком на кровать, уткнулась лицом в подушку, дескать, делай что хочешь.

В избу вбежали ребятишки. Бедные Баранчики не могли взять в толк того, что происходило между матерью и отцом, но в глазенках у всех была настороженность. Николай взвинченно пометался туда-сюда, пнул ногой дверь, выскочил на улицу, точно ему не хватало воздуха. Размашисто зашагал под угор к Сотьме, потом — берегом. Чуть не до Макарова отмахал. Как бы очнувшись, остановился у самой воды.

Тихо струилась река. Мелкие рыбешки то толклись на отмели у самого берега, то скатывались в зеленоватую глубину. В начале лета каждая веточка гомонит птичьими голосами, а сейчас в прибрежных ольховниках тишина, луга вытоптаны коровами, чувствуется какая-то смиренность природы, даже низко повисшее солнце кажется усталым. На душе у Николая пусто, с тупой безотчетностью смотрит на толкотню рыбешек: гнетут невеселые думы. Уйти в лесопункт к брату? Но, во-первых, там работает ненавистный Пашка Колесов, во-вторых, придется бывать в селе, встречаться с Валентиной. Уехать в город? Куда? Что он там будет делать? Пожалуй, проще наложить на себя руки…

В это время в селе только и разговору было что об очередном скандале в семье Барановых. Некоторые видели, как Николай после всех этих баталий направился к реке, стали высказывать опасения.

Дарья Копылова перехватила директора на улице, когда он только вернулся из района.

— Алексей Васильевич, остановитесь-ка на минутку. Ой, запыхалась! Сусед-то мой опять полоскался с Пашкой Колесовым, потом дома с Валентиной битва была, — толковала Дарья, кивая головой.

— Беда с этим прохвостом! — ругнул Логинов Пашку.

— Николай-то пошел туда, к реке, и до сих пор не возвернулся: кабы не случилось греха.

Сообщение старухи обеспокоило Логинова, сразу повернул к дому Барановых. Валентина кормила детей, сама сидела за столом как-то безучастно, подперев щеку полной белой рукой. На лице были заметны следы недавних слез, губы припухли.

— Где Николай? — прямо с порога спросил Логинов.

— Я почем знаю? — с раздражением ответила Валентина. — Придет, куда денется?

— А если не придет? Не ровен час, всякое может случиться.

— Ну и наплевать! Пропади он пропадом! Я вот заберу ребят и уйду к матери.

— Напрасно ты это… Смотри, спохватишься, да будет поздно. На тебе грех будет.

— Хватит, Алексей Васильевич! И без того тошно! — В глазах Валентины навернулись слезы.

— Я говорю, искать надо Николая.

— Сейчас разбегусь!

— Эх, Валентина, Валентина! — осуждающе произнес Логинов, глядя на неунывающих Баранчиков, аппетитно уплетавших картофельное пюре с малосольными огурцами.

— Оставьте меня в покое! — сорвавшимся голосом выкрикнула она и так гневно метнула взгляд на Логинова, как будто во всем был виноват он.

Вышел на крыльцо и, призадумавшись, постоял, глядя на вечернюю улицу. Надо было что-то предпринимать, но где искать Николая? Может быть, наладился к брату на лесоучасток? Эта версия казалась правдоподобной, тотчас послал в Раменье машину, однако поездка оказалась безрезультатной. Решено было подождать до утра: может быть, Баранов вернется.

Утром уже все село было в тревоге. На планерке Логинов объявил, что до выезда в поле надо всем миром прочесать окрестности Белоречья. Разбились на три группы, кричали, аукали, вроде бы обшарили все ближние леса и перелески, обследовали реку — тщетно.

А Николай Баранов, ночевавший в избушке сплавщиков, слышал призывные крики людей, искавших его, видел их, схоронившись в густом ракитнике. Отозваться бы, выйти из кустов — и делу конец, так нет, хотелось досадить жене. «Пусть мужики вернуться ни с чем, пусть попереживает Валентина», — упрямо думал он…

Когда расстроенный безуспешными поисками Логинов увидел Пашку Колесова, усердно дергавшего ногой заводную педаль мотоцикла, он, при всем нежелании разговаривать с этим ветрогоном, упрекнул его:

— Натворил ты, Колесов, дел.

— Чего? — не моргнув, бесстыже уставился на директора Пашка.

— Пропал ведь мужик, вот чего. А грех на твоей совести, потому что довел ты его до точки.

— Валите все на меня!

— На кого еще? Подумал бы, у нее трое ребят. Каково, если останутся без батьки?

— Хватит воспитывать, я ведь не у тебя в совхозе работаю, — заявил Пашка, вызывающе подбоченившись и в упор глядя дерзкими карими глазами.

Зло взорвало Логинова, едва не двинул кулаком в самоуверенную Пашкину физиономию. Только сгреб его за грудки, притянув к себе, произнес с негодованием:

— Проучить бы тебя как следует, подлая твоя душа!

— А ну, тронь! Я ведь, бляха-муха, не посмотрю, что ты начальство! — хорохорился Пашка, провоцируя Логинова.

Тот с презрением отстранил от себя Пашку и пошел дальше.. «Дернул меня черт связаться с этим барахлом, — успел покаяться Логинов. — Шкодит, пакостит там и сям, и управы на него нет. Из-за него, может быть, погиб человек. Все могло произойти в минуту душевной слабости. Страшно подумать…»

Николай Баранов собирался еще ночевать в избушке сплавщиков. Нашел здесь удочку, надергал немного рыбешки, которую можно было испечь на костерке и лишь заморить червячка. В избушке хорошего мало: пусто, грязно, а ночью и холодно. Вдруг на Николая нашло прозрение: дескать, какого черта я здесь отшельничаю, как бродяга? Или не хозяин в своем-то собственном доме? От любви к Валентине ничего не осталось, а сыновья разве виноваты? И зачем односельчан зря тревожить? Швырнул в кусты кукан с плотвичками, решительно зашагал вверх по реке.

Некоторые видели, как пошел он к дому. Несмотря на поздний час, новость тотчас облетела село.

Отперев дверь мужу, Валентина не выказала никакого удивления, не обмолвилась ни словом, точно знала, что он придет именно в этот вечерний час. Молча поднялись в избу. Валентина принялась домывать посуду. Набегавшиеся за день сыновья сладко спали. Николай задержался около них, кажется, никогда он не испытывал такой нежности к своим Баранчикам, щемяще почувствовал, на краю какой беды они находились.

Налив в умывальник теплой воды и с наслаждением скинув с себя пиджак и рубаху, он вымылся. Стало полегче.

Тем временем на столе появился ужин. Что могло быть вкуснее малосольного огурца и молодой картошки, жаренной со свининой! Всю сковородку подчистил, а потом жахнул сразу чуть не целую кринку молока.

Валентина лежала в постели, закинув за голову полные белые руки; видна была глубокая ложбинка на ее груди, в которую стекал от шеи клинышек загара. Смотрела, не мигая, в потолок, вероятно ожидая от него упреков, брани. Казалось, уже никогда не согреет Николая взгляд ее темно-карих глаз.

«Красивая и гладкая, зараза!» — с раздражением думал он, стараясь не смотреть на жену. Ревность, даже ненависть снова начали вскипать в нем, и, чтобы не сорваться, он, ни словом не обмолвившись, вышел на крыльцо. Две сигареты высосал подряд, размышляя о своем житье-бытье. Какой-то тревожащей казалась ему вечерняя тишина, почувствовал запоздалый испуг оттого, что мог не увидеть больше сыновей, дом, огнистую сельскую улицу, оранжевый разлив догорающего над лесом заката. Как жить дальше? Пашка, конечно, негодяй, но вся причина в жене. Как еще ее учить? Прогнать? Недалеко уйдет, к матери, и сыновей с собой заберет. Остаться одному — пуще всякого наказания. Жить без уважения друг к другу, будто отбывая какую-то необходимость, тоже неутешительно. Понимал, что прежней близости у них с Валентиной так и не будет: разбитую посуду не склеишь.

Мимо проулка порскнул мотоцикл, щебетливой стайкой прошли девчонки, за ними — парни, с шуточками и нарочит о громким хохотом. Давно ли и сам он был таким молодым, беспечным. Как хорошо, что в темноте никто не видит его, не подходит, не докучает вопросами. Подольше бы длилась ночь. Стыдно будет утром явиться в мастерские, в контору: мужики начнут подтрунивать, дескать, любить красивую — век не знать покоя. Надоели суды-пересуды. Сколько можно смешить людей? Почему другие-то живут ровно, спокойно, согласно? «Эх, Валентина!» — вздыхал Баранов, мучаясь неразрешимыми вопросами.

В сгустившейся синеве неба холодно и бесстрастно мерцали звезды, и не было им никакого дела до беды Николая Баранова, нахохлившегося на приступке крыльца. До полуночи просидел бы так, да озяб в одной-то рубашке.

Спать ушел в горницу, как бывало не раз. Долго лежал с открытыми глазами, ворочаясь и вздыхая: кручинили сердце тяжелые думы.

20

Светло-зеленая, безупречно новенькая «Нива» мчится от Покровского к Белоречыо. Чувствуется, машина нездешняя: еще кто-то из городских отпускников пожаловал своим ходом. Вот что значит шоссейка! Глядишь, скоро и сами белореченцы начнут приобретать автомашины.

За рулем мужчина средних лет, внушительного телосложения, в бежевом летнем костюме. От всей его фигуры веет здоровьем и основательностью, лицо крупное, широколобое, большущие руки как бы шутя лежат на руле, который кажется хрупким. Сразу видно, человек с положением и значением.

Рядом с ним — паренек в белой импортной курточке на молниях, с красными полосками на рукавах. Дорога его не утомила, с интересом смотрит по сторонам, вспоминает, как было, отмечает, что появилось нового. Еще бы, столько разговору было про поездку в Белоречье, словно собирались в какую-то удивительную страну, и вот она, сельская колокольня, уже показалась над лесом!

Машина миновала приветливо сверкнувшую под мостом Сотьму, ходко вбежала на угор и остановилась возле совхозной конторы. Водитель грузновато вывалился из-за руля, сначала окинул взглядом стенды с показателями соцобязательств по надоям, привесам, урожайности, с именами передовиков уборки. Дверь в кабинет директора распахнул широким жестом, вошел по-свойски, раскинув руки. Алексей обрадованно шагнул ему навстречу, крепко обнялись и поцеловались.

— Вот так, товарищ директор, встречай гостей! — сказал, улыбаясь, приезжий.

— Как ты, Виктор, позвонил со станции, так сижу и жду.

— Я сразу к конторе и подрулил.

— Как своим-то ходом?

— Прекрасно! Я ведь специально «Ниву» купил, в расчете на наше бездорожье, а тут асфальт гонят! Невероятно!

— Пора и нам выходить в люди.

— Сложная, Алексей, задачка, я смотрю, нелегко она дается: как-то посерьезнел ты, сединка на висках появилась, — придерживая брата за руки и разглядывая его лицо, сказал Виктор. — Не рановато ли?

— Что поделаешь? — пожал плечами Алексей. — Впрочем, это — пустяки, на здоровье не жалуюсь.

Позвонили. Алексей выслушивал распоряжение районного начальства, пытался возражать. Виктор по-хозяйски остановился около стола, глянул в сводку намолота зерна и лежавший рядом подрядный договор с каким-то ССМУ треста «Росгазстрой». «Не позавидуешь брату», — отметил он про себя. Сам кабинет и его обстановка показались невзрачными.

— Ладно, давай сегодня дела — в сторону, поехали к родителям, — сказал он.

Игорь выскочил из машины, по-мужски подал руку:

— Здравствуй, дядя Леша!

— Здравствуй, Игорек! Ну, ты и вымахал: пожалуй, выше отца!

— Говорю ему, спортом надо заниматься, а он сидит да книжечки читает, — сказал Виктор.

Через минуту подкатили к родительскому дому. Приезд Виктора всегда был самым радостным событием в семье Логиновых: все-таки старший сын, живет далеко, навещает нечасто. Василий Егорович уже стоял у крыльца, сдержанно дожидаясь, когда сын подойдет к нему. Обнялись.

— Витюша, милый мой, с приездом! Уж заждались тебя: ну-ка, прошлый год не был, и нынче лето на исходе! — всплескивала руками мать.

Виктор наклонился, чтобы поцеловать ее. Мать и сама вроде бы стеснялась и удивлялась, какая она маленькая среди своих здоровых мужиков.

— А Игорюша-то совсем жених! Давно ли вот здесь, под березой, на качельках качался! — продолжала она, и в глазах светилось счастливое озарение.

— Можете поздравить его, в мединститут поступил.

— Наверно, скоро учеба?

— Сначала в колхоз пошлют: вот на недельку отпустили со мной.

— Уж больно мало, — расстроенно покачала головой Варвара Михайловна.

— На будущий год, бабуль, приеду на целый месяц.

Вышла с ребенком на руках Наташа. Около взрослых, в ожидании гостинца, подпрыгивала Олечка. Послали в мастерские за Иваном, заканчивавшим подготовку льнокомбайна перед выездом в поле. Началось суетливое оживление. Выгружали вещи, любовались сверкающей машиной. По верху лобового стекла красовалась надпись на иностранном языке: автоэкспорт. Игорь приклеил, он же подвесил на резиночке к зеркалу дрыгающегося чертика.

— Поди, дорогая? — спросил отец, любовно поглаживая капот «Нивы».

— Стоила десять тысяч, теперь — девять.

«Да-а, сумма! В совхозе и то нет такой машины, а Виктор собственную имеет: видать, немалую деньгу зарабатывает. Уехал в город, всего сам добился», — одобрительно думал о старшем сыне Василий Егорович.

— Нам здесь больше всего подходит «уазик», — сказал Алексей.

— Ну, милый мой, в городе «уазик» с брезентовым верхом не годится, нужен комфорт. А у «Нивы» все достоинства, — хвалил свою машину Виктор.

Появился Иван. Замашисто припечатал свою пятерню к ладони брата:

— Дай-ка попачкаю твою ученую руку! Ха-ха! Вот, значит, какая покупка! Хороша, ничего не скажешь, — одобрил он, обойдя вокруг машины. — Не барахлит?

— В порядке, только в конце дороги стало что-то шуршать.

— Где?

— Тут, за щитком приборов.

— Прокати меня маленько, послушаю.

— Механик нашелся! — посмеялась Тамара над мужем.

Немного прогнали машину, после чего Иван уверенно заявил:

— Тросик спидометра стрекочет. Сделаем.

— Бросьте вы с машиной возиться — будет вам время! — резонно заметила Наташа.

— Пошли, ребята, в избу, — распорядился отец.

— Постойте минуточку! — остановил Виктор. — Надо сфотографироваться на память: когда еще соберемся все. Игорь, достань фотоаппарат.

Встали под березой на фоне избы: родители в центре, а возле них сыновья, невестки, внуки, внучка.

— Подумайте-ка, сколько нас собралось! — удивлялась Варвара Михайловна на свое разросшееся семейство.

— Целая бригада! — по старой председательской привычке определил Василий Егорович, довольно приглаживая усы.

Игорь настроил фотоаппарат, передал его подошедшему Вовке Капралову, и тот несколько раз щелкнул. Минутное дело, а память будет долгая. Кроме жены Виктора, все Логиновы здесь, от самого старшего до самого младшего.

Многолюдно, шумно, весело стало в большом доме Логиновых. За один стол такую семью не усадишь — принесли второй. Варваре Михайловне не управиться бы одной, благо есть помощницы.

После застолья мужики снова вышли на улицу — покурить. Виктор изъявил желание сходить на Никольский родник. Вместе с ним отправился и Алексей.

— Ну, брат, ты развернулся! И мосточки с перильцами, и колодчик, и стол с лавочками! Здорово! Все преобразилось! — восхищался Виктор.

— Были у нас студенты, набезобразили здесь, папа навел порядок, отремонтировал, видишь, доска у стола заменена.

— Как же они допустили такую низость?

— Сам не могу понять.

— Вот какой парадокс, вроде бы и воспитываем, во всех газетах и журналах пишем о том, что нравственно, что безнравственно…

— Значит, в чем-то не так воспитываем.

— Пожалуй. — Виктор зачерпнул воды, сначала, как и все в Белоречье, ополоснул лицо, потом отпил немного, поставил поллитровую банку на стол. — До чего же вкусна! Ты смотри, чище росы! А тишина-то какая здесь! Благодать! Вот еду и думаю, первым делом надо побывать на роднике.

Виктор закурил. Помолчали, наслаждаясь прохладой и покоем.

— По-моему, зря ты ушел из «Красной зари». Не покаялся? — спросил Виктор.

— Нет.

— Ведь совхоз-то у нас какой! Чуть не на последнем счету! Одно расстройство. Вот наш институт ездит в подшефный совхоз — это хозяйство! Один только животноводческий комплекс — шестьсот коров! Урожайность меньше двадцати центнеров не бывает.

— Скажи, сколько у них народу?

— Конечно, полно: город близко.

— В том-то и суть. Площади угодий в хозяйствах, допустим, одинаковы, а рабочих рук в одном больше, чем в другом, раза в три, — толковал Алексей. — А ведь справедливо соотносить произведенную продукцию с числом работающих. Понимаешь, иное хозяйство при урожайности десять центнеров заслуживает большего поощрения, чем получившее по двадцать. Возьми у нас: всего восемьдесят человек работает в совхозе.

— Пожалуй, ты прав. Я как-то об этом не задумывался.

У Виктора своя стезя в жизни. Учился всегда легко, закончил технологический институт, теперь кандидат наук, работает в НИИ. Кажется, никаких проблем перед ним не стояло, оттого благополучен и уверен в себе.

— Боюсь, Леша, голову ты сломаешь, а порядка в нашем «Белореченском» не наведешь.

— В конце концов, не только ради урожаев да надоев мы работаем, а ради людей. Видал новое здание школы? В общем-то не моя обязанность была перевозить и собирать его, но сельсовет протянул бы канитель не один год. Заканчиваем отделку. И все требуется сейчас: жилье, телятник, гараж…

— Не позавидуешь тебе. Я бы такой хомут не надел себе на шею.

— Как говорится, своя печаль дороже чужой радости.

Виктор с некоторым удивлением смотрел на брата, дескать, непонятен твой оптимизм. Сам-то он давно оторвался от земли, от здешних белореченских забот.

— Роднику поклонились, живой водички отведали — пора идти, — сказал он.

Наполнили водой канистру и шестилитровый бидон и направились обратно, поднимаясь по тропе в гору. По пути Алексей показал брату свое жилье. Их встретила Наташа, она вела за руку сынишку.

— Ну-ка, Сережа, покажи дяде Вите, как ты умеешь ходить ножками! Мы ведь, дядя Витя, большие: нам годик и один месяц, — довольно приговаривала она, и лицо ее светилось счастьем.

— Иди, иди ко мне, герой! — поманил мальчонку Виктор. — Еще раз поздравляю, Наташа! Теперь все у вас хорошо. — Виктор приобнял Алексея и Наташу.

— Вы с Игорем можете располагаться у нас, — предложил Алексей.

— Я уж — по старой привычке — у родителей, разве что Игорь…

Василий Егорович, продолжавший сидеть у крыльца, кивнул на торчавшие из распахнутой дверцы «Нивы» ноги Ивана:

— Наш механик уже взялся за ремонт. Чего-то вы долго?

— Посмотрели домик Алексея: я бы от такой дачки не отказался, — сказал Виктор.

— Вот именно — дачка. Я уж говорил ему, надо срубить настоящий дом, — напомнил Василий Егорович.

— Все готово! — распрямился покрасневший от напряжения Иван.

— Сделал?

— Конечно. Вынул тросик, погуще смазал его солидолом — и только. Гарантирую, шебуршать не будет. С тебя, Виктор Васильевич, причитается.

— По-свойски-то мог бы и бесплатно.

— Не-ет, нынче везде хозрасчет, — шутил Иван.

— Вон жиловую воду принесли, угощайся на здоровье, — сказал Василий Егорович. — Ладно, садитесь отдохните.

Сидя рядом со своими сыновьями, он чувствовал себя горделиво. Еще бы! Три таких добрых молодца, один здоровей другого! Жизнь не зря потрачена, есть кому ее продолжать. И внуков полон дом. Вот толкуют так и этак про счастье, а по стариковскому понятию оно как раз и заключается в большой дружной семье и надежности своего существования: есть на кого опереться.

Василия Егоровича потянуло на размышления, спросил старшего сына:

— Скажи, чем вы занимаетесь в своем институте?

— Ну, например, создаем и испытываем разные виды тормозных накладок, — показал на «Ниву» Виктор.

— Неужели из-за каких-то накладок содержится целый институт?

— Ведь они идут на множество автомашин! Все не так просто, как кажется.

Василий Егорович разочарованно помолчал. Добро бы конструировали машину целиком, а то одни эти накладки. Впрочем, сыну видней, на то и ученый.

— Как насчет грибов? Растут? — спросил Виктор.

— Плоховато нынче.

— А все же сходить бы всем вместе по грузди за Катениху!

— Мы забыли и дорогу в бор, потому что всегда в эту пору уборочная, — сказал Иван.

— Может быть, рано-рано, до работы, на машине катанем? — предложил Алексей.

— Идея! — подхватил Виктор. — Затем и отпуск взял в августе: хоть побродить с корзинкой по лесу, подышать чистым воздухом.

21

С середины августа, с той поры, как начнут холодать ночи и густо ложатся туманы, белореченские жители ждут-поджидают, когда кто-нибудь побывает в бору за Катенихой и оповестит: грузди пошли! И хоть нет прежнего изобилия в лесу, грибная пора не может не волновать, обнадеживая желанной удачей. И стрекочут по утрам мотоциклы, ныряют по ухабистым проселкам «уазики», солидно урчат вездеходы-фургоны, двигаясь к Пустошкам. Едут из ближних сел, из поселка лесорубов Раменья, из самого Покровского — наберись грибов! И все же надо попытать удачу, надо…

Чаще всего грибным разведчиком оказывается Павел Андреевич Носков: благо от Пустошек до бора самый короткий путь, только перейти речку. Да и грибник он знатный, кажется, каким-то особым чутьем на грибы обладает. Считает себя хозяином Пустошек, речки Катенихи и всего бора. Надо, сказать, и на ногу необыкновенно легок.

Вчера прибегал в контору получать деньги за накошенное сено. Желая поддержать свой грибной авторитет, похвастал:

— Начали расти, но рост небольшой. Я-то, конечно, знаю места, первый раз штук тридцать принес, а этта — с полсотни…

И Логиновы собрались по грибы. Поскольку выезжать было решено рано, Алексей пришел ночевать к братьям. Спать легли, как в детстве, в горнице, радуясь редкому теперь случаю побыть вместе, поговорить, повспоминать что-то, может быть, и незначительное, а для них интересное, понятное с полуслова.

Лишь занялся рассвет, Варвара Михайловна осторожно вошла в горницу, остановилась над спящими сыновьями: Алексей с Иваном разметались на полу, Виктору, как старшему и гостю, уступили место на кровати. Вчера долго бубнили перед тем, как уснуть: дело молодое. На подоконнике стоит порожняя бутылка. Гость угощает, а Иван разве откажется? Да, чай, не маленький, своей семьей живет. Спит как убитый, сладко прихрапывает, ничком воткнувшись в подушку; волосы свалялись, лицо и шея смуглые, а спина белая. Против братьев он похудощавей. Рубашку и брюки швырнул комом, ботинки — один здесь, другой там. Размашистая душа.

Алексей закинул руки за голову, будто прилег вздремнуть ненадолго. Выглядит он, пожалуй, старше Виктора: в русых волнистых волосах начала пробиваться ранняя седина, на лбу залегли морщинки. Мало ли у него забот да хлопот, а все везде поспевает сам. Помощников надежных у него маловато, даже отпуск ни разу не брал. У Ивана работа на тракторе тоже нелегкая, но все-таки лишь сам за себя отвечает, а у Алексея ответственность за весь совхоз.

Виктор во всем аккуратен: брюки и рубашку повесил на спинку стула, а на самом стуле лежат наручные часы и авторучка. Он даже спит как-то солидно, скрестив на груди могучие руки. Лицо крупное, лоб высокий, с залысинками. Живет, конечно, не хуже братьев, зато не дома, вот временами и возникает беспокойство за него: все ли там добро-здорово?

Сейчас все они дома, трое ее сыновей, и душа на месте. Самые отрадные дни. Любуясь сыновьями, Варвара Михайловна медлила, хотя пора было будить. Который из них ближе материнскому сердцу? Одной руки пальцы.

Тронула за плечо Алексея, тот сразу открыл глаза, будто и не спал.

— Вставайте, милые мои, коли по грибы собрались. Жалко вас будить, да сами просили.

— Встаем, встаем, — ответил Алексей и бодро, без раскачки, поднялся, потирая ладонями лицо и приглаживая волосы.

В это время тихо зазвенел будильник наручных часов, которые лежали на стуле около Виктора. В горницу заглянул Василий Егорович. Все зашевелились, старались двигаться осторожно; корзины и одежда были приготовлены с вечера, только наспех позавтракали. Хотели еще взять Игоря, но не стали будить.

Солнце не взошло, село спит. Над поймой Сотьмы пухнет белый туман, поднимаясь высоко, смутно видны лесные дали. Тишина всесветная, только улавливается возникший вдалеке гул мотора. Есть что-то тайное, волнующее в рождении дня, как будто на твоих глазах происходит само сотворение мира.

«Нива» завелась с первого поворота ключа. Хороша машина, работает не шумно, везет не тряско. Довольный Василий Егорович сидел спереди, рядом с Виктором. Раньше в бор-то бегали пешочком, обратно идешь с корзиной — язык на плечо. Теперь везет сын, да еще на такой шикарной машине!

Ехали небыстро, как позволял проселок. Мимо проплывали перелески, сжатые поля, покосы. Разгоралась заря, и солнце вот-вот должно было показаться из-за горизонта; белой лентой тумана обозначилась Катениха, за которой заманчиво раскинулся еще непрояснившийся бор.

Некоторые машины и мотоциклы останавливаются в Пустошках, другие двигаются дальше, за речку. Логиновы благополучно преодолели брод.

— Ай да «Нива»! — одобрительно воскликнул Василий Егорович. — Не зря деньги плачены. Эдак мы прямо в груздовик приедем!

— Шуруй, сколько сможешь, по старой лесовозной дороге! — подсказал брату Иван.

Заехали глубоко в лес.

— Я буду ходить поближе всех к машине, — сказал Виктор, — если что — посигналю.

Как ни спеши в лес, все равно кто-то опередит тебя: уже тревожат тишину бора крики грибников. Алексей с Иваном скоро убежали в сторону. Василий Егорович шагал неторопливо, держа направление на гору, где знал хорошее грибное местечко. «Поди-ка, и там обрали, а все же заглянуть надо», — решил он.

Благодать-то в бору какая! По редкому сосняку растут здесь березы да кустистые липки, называемые лышняком, встречается ельничек: просторный, светлый лес, и дышится в нем легко. Солнца еще не видно, но по вершинам деревьев уже брызнул его свет: скорей бы сгоняло росу.

Василий Егорович обходил вокруг елочек, заглядывал в заросли лышняка, изредка замечая снежно сверкающий в желтой листве груздок, веселивший сердце одним своим видом. Возьмешь в руку — плотный, прохладный, как ледышечка. Не беда, что нет дружного роста грибов: просто погулять по лесу — и то удовольствие. В этом неспешном поиске как-то забываешь обо всем, успокаиваешься, отдыхаешь душой.

День начинался погожий, то тут, то там радужно вспыхивали тенета; молчаливый осенний лес наполнялся голосами грибников, ауканьем. Василий Егорович продолжал свой путь, казалось, неплохо знал бор, а незаметно отбился в незнакомое место, но нет худа без добра: тут-то, по берегу оврага, и стали попадаться нетронутые грузди и волнушки, так что сразу заметно прибавилось в корзине. Пора было искать сыновей и машину, а его словно бы задерживала какая-то лесная сила: натолкнулся еще на бруснику, аж глазам не поверил — красно! Не оставлять такую россыпь. Накидал целлофановый мешочек бордово-спелых ягод.

Кажется, подзакружился, не мог найти лесовозную дорогу. Стыдно было признаться в этом встретившимся девчонкам. Те засмеялись:

— Вот она, рядышком!

— Ах ты проваленная сила! — удивился он.

Видать, далеко умотал, потому что, взяв направление к реке, долго шагал, пока не услышал сигнал машины. Сыновья были в сборе, окружили его с веселым оживлением:

— Я уж боялся, аккумулятор посажу. Где ты запропал? Хотели искать, — толковал Виктор.

— Заблудился, что ли? — спросил Алексей.

— Да нет, — не признался Василий Егорович. — Я не люблю этот шум-гам в лесу, хожу и хожу потихоньку.

— Ты смотри, грибов-то накатал! — изумился Иван, сдвинув на глаза кепку и как бы озадаченно почесав в затылке. — А это что? Брусника! Ну, пап, ты даешь!

— А вы чем похвастаете? Ну-ка, показывайте свою добычу! — весело ответил Василий Егорович. — О-о, братцы, отстаете от старика!

— У меня всего штук пятнадцать груздей, — сказал Иван.

— Гляньте, какие завитушки! С полсотни-то будет, — торжествовал Василий Егорович, перебирая грибы и некоторые из них, самые красивые, любовно взвешивая на своей большущей ладони. — Какой-то обходышек мне попался, нетронутое местечко. Да смотрю — брусника! Отведайте, больно вкусна.

— Действительно, сходил в лес — будто зачерпнул, — дивился Виктор. — Я думаю, сейчас перекусим да еще поберем.

— Я согласен, если директор разрешит, — с улыбкой скосил глаза на брата Иван.

— Нет, нас с тобой ждет работа — уж десять часов, время-то в лесу летит незаметно, — сказал Алексей. Он и без того нервничал, старался не попадаться на глаза другим грибникам: скажут, еще уборочная на полях, а директор по грибы ходит. Такая должность, что забудь дорогу в лес.

— Ничего, погодите немного, я отвезу вас прямо в поле, — агитировал Виктор. Ему что — отпускник.

Достали из машины кое-какую провизию, расположились в сторонке от дороги. Трава обсохла, солнце припекает.

— Красота-то в лесу! Между прочим, больше всего мечтал походить по грибы, — высказался за всех Виктор. — В следующий раз мы вдвоем с папой поедем, торопиться не будем.

— Вам проще: отпускник да пенсионер. Давайте, обеспечивайте нас грибами, — засмеялся Иван.

— Пешком я уж не собрался бы в бор, а на машине можно, — сказал Василий Егорович.

Настроение у него было отличное, с наслаждением курил, пряча в усах улыбку.

— Все хорошо, ребята, на жизнь грех обижаться, — пустился в рассуждения Василий Егорович. — Вспоминаю, с чего начинали после войны: ни лошадей, ни тракторов, ни хлеба. Можно ли было подумать, что по грибы будем ездить на своей машине!

— Папа, ты все собирался побывать у нас в городе. Когда приедешь? — спросил Виктор.

— Как-нибудь выберу время.

— А давай вместе со мной: я ведь один обратно поеду. Знаешь как славно катанем! — хлопнул в ладони сын.

— А что? Надо подумать, — расхрабрился Василий Егорович.

Он чувствовал воодушевление после грибной удачи. И день, казалось, выдался особенный, по-летнему теплый. На пригреве мельтешила оранжевая бабочка. Небо было пронзительно-голубым, так что вызывало слабую резь в глазах. Уже начали золотиться лышняки и березы, умножая солнечный свет. Давно примолкли птицы, в лесу покорная, заколдованная тишина, отзывающаяся и в душе человека задумчивым покоем.

Никто не заметил и не услышал, как на дороге появились осокинские грибники: бор от них недалеко.

— Это кто на такой машине? — спросила одна.

— Или не видишь — Логиновы, — ответила другая и поздоровалась, усердно кивая головой: — Василий Егорович, доброе здоровье!

— Здорово, бабоньки!

— Ты целую бригаду вывел в лес: чай, все грибы обобрали?

— Мы берем только свои, — пошутил он.

Уже отойдя на некоторое расстояние, бабы толковали друг другу во всеуслышанье:

— Видали, и директор наш тут.

— Неужели?

— А что им? В бору-то никакое начальство не найдет…

Алексей готов был сквозь землю провалиться.

— Все, братцы! Поехали! — распорядился он, энергично поднявшись и стряхивая травинки с брюк.

— Что ж, поехали, — неохотно согласился Виктор. — Всю жизнь куда-то торопимся.

Стали переезжать Катениху — заглох, как на грех, двигатель: пришлось всем выбраться из машины, толкать ее, а тут опять появился на берегу народ. Вот положение: в лесу живешь и по грибы спокойно не сходишь, за все лето раз собрался, и то, можно сказать, тайком.

Сделали крюк до Еремейцева, где у Ивана стоял трактор с льнокомбайном. Алексей тоже дальше не поехал, оставшись вдвоем с братом в поле, облегченно вздохнул.

— Ты уж, Ваня, поднажми сегодня, — попросил он.

— Не переживай. Я свое дело сделаю, только лен-то нынче никудышный: где реденько взошло, где сорняком забило, — повел рукой Иван.

— Сильно травянистые участки пропускай, но бери все, что можно: учить тебя нечего. Ладно, двигай, а я пойду в Сафоново.

Трактор оглушительно рыкнул, трогаясь с места; за комбайном потянулась светлая льняная дорожка. Алексей зашагал дорогой, разделявшей поле надвое. Да, ленок нынче не радовал, опять вместо прибыли будут убытки. Из-за позднего сева и теребить приходится с опозданием: пока вылеживается, может наступить ненастье. Везде пишут и говорят об ускорении, и совхозу «Белореченский» пора сделать не то что рывок, а хотя бы уверенный шаг. Пусть нынче урожай невелик, надо убрать все, чтобы люди поверили в свои силы, а то ведь как-то свыклись с тем, что половина льна при Никанорове сжигалась, часть овса уходила под снег.

До Сафонова всего километра два. Логинов перешел лесистый овраг и услышал мощный гул комбайнов. Прибавил шагу. Первое поле уже было убрано, жатва шла полным ходом, в налаженном ритме. Молодцы ребята, стараются. Андрюша Силантьев, новичок, самый молодой, и тот намолотил сто двадцать тонн. Все-таки есть стимул в том, что создали безнарядное звено: в отстающем хозяйстве это не так просто, да лиха беда начало.

Около автомашины стояли агроном Вера Кулешова, бригадир Шалаев и водитель. Логинов направился к ним. Совестно было, как будто совершил прогул.

22

Третий день укладывали железобетонные плиты на насыпь, поднятую еще в начале лета от дороги до фермы. Насчет крана Логинов договорился с начальником Раменского лесопункта Бондаренко, тяжелый бульдозер-сотку пригнали с торфоболота. Укладку вели шабашники, поэтому Логинов сам контролировал их работу. Это такая публика — положат плиты наспех, сорвут договорные деньги, и поминай как звали.

На обочине дороги остановился знакомый «уазик» бежевого цвета, из него вышел Кондратьев. Одет он был, как всегда в поездках по району, просто: кепка, серый плащ, яловые сапоги. Крепко пожал руку:

— Успех труду, Алексей Васильевич! За дорожного мастера, что ли?

— Приходится. С таким трудом раздобыли плиты, нельзя побросать их кое-как. Я говорю, руки бы оторвать тому, кто поставил ферму на этом месте! Действительно потонули в грязи, — толковал Логинов.

— Надо летний лагерь для коров строить, как в «Заветах Ильича». Видал там: небольшое помещение из теса, два загона, электродойка, холодильная установка — все необходимое есть. Доярки довольны — чистота.

— Весной обязательно построим и все лето будем держать коров в лагере, а ферму капитально отремонтируем, поднимем полы.

Они прошли вдоль насыпи до разрыва, где был сток коричневой навозной жижи и лежала бетонная труба.

— Вот, спасибо, мелиораторы выручили, дали два колена трубы.

— Ты тут всерьез развернулся, — одобрительно заметил Кондратьев.

— У нас шутят, дескать, строим БАМ. Только, я прикинул, плит не хватит штук пятьдесят. Хорошо бы, вы позвонили в отдел капитального строительства облсельхозуправления Петрову.

— Позвоню, — пообещал Кондратьев и спросил, когда подошли к машине: — Много ли грибов наносил, Алексей Васильевич?

Логинов смутился. Уже успело донестись до райкома.

— Оперативно действуют, — сказал он с досадой.

— А ты думал; у нас с тобой такая подотчетная работа: с руководителей особый спрос.

— Всего раз был в лесу, не рад никаким грибам, — признался Логинов.

Машина скрылась за сельскими домами, а он стоял как будто уличенный в чем-то. Если с шести часов утра бегаешь по стройкам, фермам и полям, никто не замечает, а стоило поехать по грибы — сигнализируют. Эх, учетчики!

На весь день испортилось настроение. И спалось плохо. Возможно, было предчувствие беды? Только забылся немного — требовательно забарабанили в дверь.

— Алексей Васильевич, открой скорей! Пожар! — послышался срывающийся голос Ивана Голубева, дежурившего на зерносушилке. Сразу полоснула догадка: не горит ли новая площадка, набитая овсом?

— Где?

— В Климове горит, глянь сам!

Логинов выскочил на улицу босиком, в майке и трусах. Тьма кромешная, только видно, как за Сотьмой то приподнимается, то опадает, словно дышит, зарево; временами, казалось, его придавливало к земле, но огненный нарыв вновь прорывался, отталкивал темноту.

— Не телятник ли горит? Беги к Силантьеву, пусть живей заводит навозный разбрызгиватель! — распорядился Логинов, а сам позвонил в район и на лесопункт: там есть пожарные машины.

Через пять минут взбудоражилось все село: зажигались огни, хлопали двери, слышались взбалмошные крики, топот бегущих людей, в темноте заметался свет автомобильных фар. К дому Алексея Логинова подъехал Вовка Капралов — погнали в Климово.

Горел навес с прессованным сеном. Возле него суматошно метались немногочисленные климовские жители. До бочага в овражке далековато: много ли ведер принесешь? Когда из грузовика высадились белореченцы, дело пошло бойчей, но разве можно было унять огонь, уже бушевавший со страшной силой? Трещал, бухал, как из ружья, раскалившийся шифер, густым роем взметывало искры, гудело пламя, точно в него нагнетали сжатый воздух. Ведь только сказать — триста тонн сухого прессованного сена! Триста тонн! Это — что пороховой склад! Хорошо еще, поставили навес поодаль от деревни и телятника.

— Спасайте кипы, которые целы! — скомандовал Логинов.

Мужики во главе с ним начали оттаскивать кипы от угла, еще не объятого пламенем, но спасти удалось немного — оттеснила нестерпимая жара.

Подоспел на четырехтонном разбрызгивателе Силантьев, примчалась пожарная машина из поселка лесорубов: всю воду выхлестали безрезультатно. Погнали к реке заполнять цистерны, скоро ли их накачаешь?

— Ой, батюшки, занесет искру на деревню! Ой, сгорим! — вопила климовская старуха.

К счастью, ветерок был слабый, жар бушующего пламени выкидывал высоко в черное небо трассирующие искры, горящие клочья, даже целые охапки сена, и этот огненный хвост, загибавшийся в сторону реки, казался особенно зловещим.

— Дождь пошел! Дождь! — обрадованно закричало сразу несколько человек, но что было проку оттого, что моросило как бы нехотя?

Спасти сено было невозможно, однако продолжали биться с огнем, чтобы он не перекинулся на постройки. С большим опозданием прибыли пожарники из Покровского; только к утру, когда развиднелось, удалось заплескать остатки кип, смешанные с раздробленными кусками шифера, над которыми еще клубился едкий, чадливый дым.

Люди стали расходиться. Перепачканный в саже, мокрый и потный, как все остальные, Алексей Логинов устало присел на бампер своего вездехода. С каким-то недоумением смотрел на пожарище, вдыхая удушливый смо́родный запах, и на душе была такая же резкая горечь. Обида сдавливала горло. Какой навес построили — просторный, как крытый стадион! Сколько трудов было, чтобы уложить под него ровными, радующими глаз рядами кипы сена! И вот что осталось — черная груда дымящейся золы. А впереди зима.

Около директора собралось несколько человек. Удрученно переговаривались приглушенными голосами. Сетушил дождичек, на который никто не обращал внимания. Серая рассветная хмарь, смешанная с дымом, застилала деревню, лес и окрестности.

— Да-а, стоял навес с сеном — и нет его, все унесло туда, — показал пальцем в небо Николай Баранов.

— От чего могло загореться-то? Грозы не было. Неужели по злому умыслу? — озадаченно собирал гармошкой и без того морщинистый лоб Мишаткин.

— При чем тут умысел? Не чей-то стог спалили, а совхозное сено, такую уймищу, — махал руками Сашка Соловьев. Лицо и шея у него были накалены до арбузной красноты.

— Триста тонн! Целую ферму всю зиму можно было кормить, — тихо произнес Алексей, с болью глядя на смрадное пожарище. Вспомнил горячие сенокосные дни здесь, на климовском поле: напрасные оказались труды.

— Где теперь возьмешь столько сена? — сказал Силантьев, вытирая грязным скомканным платком лицо и свою широкую плешь. — Буквально надо объявлять чрезвычайное положение. Нет, все-таки какой подлец это сделал?

— Я и говорю, руки бы у него отсохли! — поддакнул Мишаткин. — Найти бы сукина сына! Может, кто заходил в деревню с вечера?

— Никого не было. Я как ночью-то открыла глаза — в избе светло! Батюшки! Сердце оборвалось, руки-ноги затряслись, — рассказывала телятница Александра Базанова, всплескивая испачканными сажей руками.

— Наверно, охотники отдыхали да по пьянке заронили окурок.

— Или рыбаки.

— Да мало ли кто мог быть! На кого хошь думай: руки никто не оставил, — с раздражением сказал Иван.

Братья были рядом с Алексеем. И Виктору довелось приобщиться к совхозной беде, он сочувственно вздыхал, привалившись к передку машины и посасывая сигарету.

— Пусть Иван Иванович Карпов займется, может быть, найдет виновных? — высказался Виктор.

— Совершенно верно, Виктор Васильевич, — тотчас подхватил Мишаткин, сердито помаргивающий за очками своими проницательными глазками. — Найти да взгреть по всей строгости закона! Это же форменное безобразие! Ясно, что подожгли не свои, а вот шатается по лесам разная безответственная публика, которой на все наплевать.

— Его хоть расстреляй, а сено не вернешь. Между прочим, здесь прессовали самое сухое, — напомнил Иван.

Алексей неподвижно смотрел на пожарище, чадившее желтовато-белым дымом. Понятно, больше всех переживал, обида скребла сердце, так что и разговаривать не хотелось.

— Поехали, Алексей, — положив тяжелую руку ему на плечо, сказал Виктор, старавшийся не заводить лишних разговоров.

Молча, в самом подавленном настроении, возвращались в село…

В самый бы раз соснуть хоть часок — отшибло сон. Хотел Алексей уж не идти на планерку, но пересилил себя, зная по опыту, что работа избавляет от лишних переживаний. Планерка получилась очень короткой, поскольку на улице моросило, и в поле не выедешь: дождик невелик, да работать не велит. Можно было заняться сортировкой зерна, текущим ремонтом техники, укладкой плит до фермы. Логинов дал соответствующие распоряжения, и все разошлись как-то тихо, стараясь разговаривать вполголоса.

В семь тридцать, как обычно, началась районная перекличка по рации. Логинов доложил о пожаре, о работе за прошедшие сутки председателю РАПО Доброхотову.

— И ничего спасти не удалось? — спросил тот.

— Почти ничего. Все сгорело — ни сена, ни навеса.

Некоторое время в рации слышалось только шумовое потрескивание, затем, как из глубины, снова вынырнул хриплый голос Доброхотова:

— Как же это случилось? Не нашли, кто поджег?

— Вряд ли найдем.

— Да-а, ситуация… Сейчас приедем с Кондратьевым, поговорим на месте.

Ситуация была скверная. На всю жизнь запомнится эта суматошная ночь. Все шло своим чередом, и — на тебе. Где возьмешь триста тонн сена? Непросто найти выход из положения.

Явился Гусев. Этот на пожаре не был, а вот побриться и вырядиться в рубашку кремового цвета не забыл. Рыжеватые волосы прилизаны.

— Не было печали, да черти накачали. Попробуй узнай, случайность или умышленный поджог? Что делать-то будем? — спросил он, характерно помаргивая, точно в глаза ему что-то попало. — Неужели все вместе с навесом сгорело?

— А ты иди посмотри, — грубовато ответил Логинов.

— Да, надо сбегать, пока дождь невелик, — засуетился Гусев, застегивая плащ.

Логинов был занят своими мыслями, он думал о том, как заскирдовать и свезти к фермам овсяницу, купить сено в других хозяйствах, побольше оставить на фураж овса. Обо всем этом нужно поговорить с начальством, которое собиралось приехать.

Дождичек шел нудный, липкий, и на душе было пасмурно. Надо же случиться такой беде!

23

Прямо под горой усердно дребезжал тяжелый дорожный каток, сизым дымком курился горячий, только что выгруженный из самосвалов, асфальт, слышались крикливые голоса рабочих. Долгожданное событие — к самому Белоречью подошла новая шоссейка! Самая большая, самая выстраданная радость для всех сельских жителей!

Когда Логинов спустился к железобетонному мосту, на нем уже укладывали асфальт. Прораб, бойкий кудрявый парень, весело сказал:

— Все, Алексей Васильевич, сегодня шабашим!

— А сельскую улицу?

— Это нас не касается, мы шоссейники, строим дорогу только до населенного пункта.

— Тут всего-то меньше полукилометра: для вас — пустяки, а для нас — жизненный вопрос, — забеспокоился Логинов.

— Ничего не знаю. Мы люди маленькие, вон с начальником дэрсэу разговаривайте, — прораб тряхнул кудрями в сторону подъехавшей машины.

— Как его звать?

— Геннадий Осипович.

Из машины вывалился коротенький и кругленький, как бочка, человечек, словно накачанный воздухом. Снял линялую шляпу, обтер платком лоб. Его красное, с белесыми бровками и заплывшими глазками лицо казалось добродушным. Смешно выглядели по-кукольному оттопыренные от туловища пухлые ручки. Несмотря на такую внешность, был он весьма подвижен. Сунув под мышку потертую папку, двинулся навстречу Логинову.

— Похоже, хозяин здешнего совхоза? — первый осведомился он. Алексей представился. — Ну вот, товарищ Логинов, фактически мы свое дело сделали: дорога до Белоречья готова! Катайте теперь куда угодно и когда угодно, — как бы разрешил он щедрым жестом свободной руки. — А какой мост поставили! Любой паводок не страшен.

— Все хорошо, Геннадий Осипович, мы благодарны дорожникам, — начал Логинов, — но большая просьба к вам: доведите асфальт хотя бы до конторы.

— Э-э, дорогой мой! Вот наша граница, — показал дорожный начальник на реку. — Таков фактический порядок.

— А по-моему, это — непорядок. Уйдете вы, и тогда при всем желании не найдем мы других асфальтировщиков.

— Разумеется, — охотно подтвердил собеседник.

— Потому и прошу, пока не поздно, пока все на ходу, закатайте сельскую улицу, — умолял Логинов, чувствуя, что нельзя упускать момент.

— Дорожка-то золотая! Один квадратный метр — восемнадцать рубликов! Стало быть, километр стоит около ста пятидесяти тысяч! Простая арифметика, — постукивал пухлыми пальцами по папке начальник. — Откуда я возьму лишний гравий, асфальтобетон? Все равно эта работа мне не зачтется. Увы, брат, не могу.

— На подвозку гравия выделим несколько тракторов с прицепами.

Разговаривая, они поднялись улицей в центр села.

— Ты погляди, Геннадий Осипович, какое красивое наше Белоречье! А если положить асфальт на улицу, это же будет достижение! Люди буквально воспрянут духом! — продолжал упрашивать Логинов.

— Да-а, местечко у вас видное, просторное, — произнес дорожный бог, окинув пойму Сотьмы смягчившимся на минуту взглядом.

— Вон справа контора, за ней — новая застройка: все рядом…

Однако внимание приезжего привлек автобус, стоявший возле почты. После некоторого размышления кивнул на него:

— Твой?

— Совхозный.

— Понятно. Новый?

— В июне получили.

Начальник по-хозяйски обошел вокруг автобуса, придирчиво сузив голубенькие щелки глаз; даже открыл дверцу, заглянул внутрь — на спидометре меньше пяти тысяч километров.

— Предлагаю такой вариант: ты мне — автобус, я тебе — асфальт вдоль сельской улицы, — неожиданно заявил он.

— Как я могу отдать автобус, если с таким трудом получил его недавно? Ведь не собственные «Жигули», Геннадий Осипович! — запротестовал Логинов.

— Как хочешь. Если согласен, остальное можно утрясти. Оформим обмен: я тебе пригоню какой-нибудь драндулет в металлолом, но фактически с документами. Мол, возникла производственная необходимость поменять автобус на автомашину такой-то марки, — толковал Осипович.

«Что делать? Жаль отдавать новый автобус, да и районное начальство по головке не погладит, но, с другой стороны, представилась единственная возможность заасфальтировать белореченскую улицу, — рассуждал Логинов, боясь, как бы не ушли дорожники, прежде чем он примет решение. — Может быть, позвонить в сельхозуправление? Или в райком, самому Кондратьеву? Нет, вряд ли одобрят такую затею».

— Где у вас столовая? Пойду пообедаю, а ты пока подумай, товарищ Логинов, — сказал бодрый толстячок. — Через полчасика загляну в контору.

Помахивая своими куцыми ручками, он, как пингвин, заковылял к столовой, а Логинов — в контору. Тотчас вызвал к себе главбуха Алевтину Белову, дескать, так и так. Она высказала сомнение:

— Заасфальтировать улицу, конечно, большое дело, только не надули бы.

— Это исключено: автобус отдадим только после окончания работ.

— Не знаю, Алексей Васильевич, как быть? Не нагорело бы нам с вами.

— В конце концов, автобус мы истреплем года через три, а дорога останется. Асфальт всем нужен.

— Нужен. Но и автобус — не пустяк.

— Так, Алевтина Николаевна, не получится: нельзя приобретать, ничего не теряя.

— Вы директор — решайте.

— Хорошо. Я беру ответственность на себя.

Привычным движением указательного пальца главбух поправила очки и, степенно покачивая объемистыми бедрами, вышла из кабинета. Сам Логинов сомневался не меньше главбуха, однако решил определенно: будь что будет. Кто-то должен рисковать. Стал поджидать предприимчивого партнера, который вскоре явился, по-свойски бросив на стол видавшую виды папку.

Договорились. И работа пошла с каким-то особенным подъемом, словно этот заключительный участок был решающим для дорожников. Логинов тоже выделил транспорт на подвозку гравия.

Ровная, как бы потно лоснящаяся после катка, лента асфальта скоро поднялась на белореченский угор и поползла дальше, к новой застройке. Укатали и площадку возле конторы, где любят сидеть на лавочках мужики. А раньше сколько грязи-то тащилось в контору. Некоторые белореченцы успели проявить расторопность, уложив асфальтовые тропочки и к своим калиткам.

Верить ли глазам своим! Любая распутица теперь не страшна. Какой опрятной выглядит улица! Даже сами дома стали словно бы нарядней, веселей. Не только проехать, пройти по асфальту — одно удовольствие. Доставайте, женихи, полуботинки, невесты — туфли! Бывало, в клуб сойдутся — все в резиновых сапогах.

Праздник в Белоречье! Он в настроении людей, он на их лицах: все стали заметно приветливей друг к другу. Что говорить о ребятишках! Эти совсем ошалели от радости, с уроков убегают, чтобы погонять по шоссейке на велосипедах.

Алексей Логинов не каялся, что лишился автобуса: дело наживное. Зато решена важнейшая из проблем.

Зайдя в мастерские, Логинов собрал трактористов, предупредил их:

— Давайте договоримся раз и навсегда, чтобы ни один гусеничный трактор на асфальте не появлялся. Нам по нему ездить, нам и беречь.

— Что мы, маленькие, не понимаем?

— По пьянке другой бывает хуже маленького, — сердито сверкнул очками Мишаткин.

— Будем принимать самые строгие меры, — повторил Логинов. — Просто каждый должен проявить сознательность.

— Не беспокойся, Алексей Васильевич.

— Теперь можно покупать «Жигули», — сказал Сашка Соловьев.

— Валяй, покажи пример.

— А что? Возьму и куплю, — задорно выпятил грудь Сашка.

— В район или на станцию можно доехать и на автобусе, — резонно заметил Мишаткин.

— «Жигули» не сравнишь с автобусом, — вмешался в разговор Сергей Малышев. — Анекдот про студента знаете? Пишет он письмо отцу, дескать, мне стыдно перед другими ребятами, они ездят в институт на автобусе, а я — на «Жигулях». Отец отвечает: «Сынок, купи себе автобус и езди как все».

— Во дают!

— Ха-ха-ха!..

И сам Логинов чувствовал воодушевление, и мужики повеселели, ободрились: еще бы, только и разговору про новую шоссейку.

Он завел машину, вырулил на улицу. Впереди маячила сутулая фигура старика Силантьева, одетого уже по-зимнему — в валенки и фуфайку: тоже выбрался на дорогу, с любопытством тычет в асфальт своим бадогом.

— Добрый день, Михаил Агафонович! — громко поздоровался Логинов, выйдя из машины. — Проверяешь, как сделали?

Старик поморгал красными веками, словно извиняясь за свою наивность.

— Первый раз вижу этот самый асфальт: не дорога, а скатерть! Я все смотрел, как его укатывали, — ловко придумано.

— Большое дело своротили, Михаил Агафонович.

— Знамо, большое. Видал, летит, как на ероплане, — показал Силантьев на мотоциклиста, выпорхнувшего из-под горы, — только полы раздуваются!

— Как-то я обещал прокатить тебя по шоссейке. Глянешь на новый мост, на Сотьму, а то поехали со мной хоть в Покровское, — весело предложил Логинов.

— Дедушка-то али собрался куда? — улыбнулась проходившая мимо Дарья Копылова.

— А что думаешь, возьму и махну в Покровское, — пошутил он, и в блеклых, казалось бы, совсем бесстрастных глазах мелькнула живинка.

— Валяй, валяй, там таких стогодовалых нет, хоть посмотрят, — грубовато, но без зла бросила на ходу Дарья.

Старик не расслышал ее, опершись на палку, продолжал толковать:

— Нет, Алеша, давно не гожусь в ездоки, нечего и людей смешить. Тут мой рубеж, — показал на свое обычное место на завалинке. — Я не сетую, пожил свое, даже лишку. За вас, за молодых, радуюсь.

Только упомянул про молодых — вышагивает Зинка Дудкина. На ней голубой плащик, яркий платок: любит наряжаться, вроде и собой недурна, а до сих пор не замужем. Не шибко унывает.

— Красота-то какая, Алексей Васильевич! Идешь как по проспекту, — сказала она.

— Вот и мы про то говорим.

— Впору плясать на таком чистом асфальте.

Она и в самом деле прошлась с приплясом, озорно захохотала.

— Бой-девка! — одобрительно покачал головой Агафонович.

— Надо ехать. Бывай здоров, Михаил Агафонович!

— Какое уж здоровье! Кровь стала жиже воды, ни шиша не греет. Не знаю, переживу ли зиму.

— А помнишь партийное задание — жить до ста лет.

— Стараюсь выполнять, — улыбнулся Агафонович и даже приложил руку к картузу.

Старик еще не утратил интереса к жизни, несмотря на преклонный возраст. В одной книге Алексей вычитал неожиданную мысль: древние старики мудры не потому, что долго живут, а долго живут, потому что мудры. Вот и Михаил Агафонович приближается к столетию, как бы показывая пример другим односельчанам.

— Дядя Леша! — вдруг послышался звонкий Мишин голос. — Можно я с тобой?

Вместе с племянником подбежали еще несколько мальчишек и девчонок, глазенки у всех светятся: хочется прокатиться.

— Забирайтесь! — скомандовал Логинов.

Машина самокатом тронулась под угор. Ровная лента асфальта, убегавшая за реку, рассекала лес сужающимся вдали клином. Сталисто, по-осеннему холодно сверкала излука Сотьмы, золотом светились березняки, пылали осины.

— Ну как, нравится ехать по шоссейке?

— Здорово! — воскликнуло сразу несколько голосов. Ребятишки ерзали на сиденье, вытягивались, чтобы лучше было видно дорогу: первая поездка по ней, которая останется памятной, вероятно, на всю жизнь.

Машина катилась легко. Пестрым хороводом бежали навстречу леса.

— Поехали до Покровского! — предложил сам Логинов, угадывая настроение ребят.

— Поехали!

Раньше полдня добирались до райцентра или до станции, теперь — никаких проблем, минут пятнадцать — и там. Заезжать в Покровское не стали, развернулись.

— Можно мне порулить? — попросил Миша.

Алексей посадил его перед собой, вместе взялись за руль. Конечно, это было баловством, но не хотелось отказывать племяннику: любил его, таким видел через несколько лет своего Сережку. Надеялся, что сын тоже вырастет сноровистым мальчишкой. И кто знает, может быть, который-то из них продолжит председательско-директорскую династию Логиновых?

Мише казалось, что он самостоятельно ведет послушную машину, дух захватывало: не привык ездить так быстро. А когда въехали на сельскую улицу, почувствовал себя совсем гордо: пусть все видят, как он управляет машиной!

Логинов высадил детей посреди села, они тотчас разлетелись по домам, как проворные воробьи, спеша поделиться своими впечатлениями от первой поездки по шоссейке. Теперь весело будет топать по ней в школу.

24

«Директору совхоза «Белореченский» т. Логинову

16 октября в 11 часов в управлении сельского хозяйства проводится заседание совета РАПО по вопросам:

1. О неудовлетворительном состоянии противопожарной безопасности в совхозе «Белореченский».

2. О готовности колхозов и совхозов к зимовке скота.

3. О ходе работ по засыпке семян. Руководителю и специалистам совхоза быть готовыми к этим вопросам. Явка членов совета и специалистов обязательна. Должны явиться директор, главбух, агроном, зоотехник, техник-строитель, инженер-механик.

Нач. управления сельского хозяйства

Арефьев».

«Директору совхоза т. Логинову,

Секретарю парторганизации т. Гусеву

18 октября в 11 часов дня в зале заседаний райкома партии состоится районное совещание животноводов, на которое приглашаются директор совхоза, секретари парторганизации и комсомольской организации, председатель сельсовета, зооветспециалисты, животноводы. Просим обеспечить явку и выделить транспорт.

Первый секретарь РК КПСС

Кондратьев».

«Директору совхоза т. Логинову,

Секретарю парторганизации т. Гусеву

20 октября в 11 часов в Покровской средней школе проводится районный слет ученических производственных бригад, звеньев, школьных лесничеств.

РК партии просит вас принять участие в работе слета и обеспечить транспортом школу.

Кондратьев».

«Директору совхоза т. Логинову

Обязываю Вас командировать в управление сельского хозяйства агронома и зоотехника 21 октября для сдачи таблиц 5,8 и 14.

Промфинплан на 1986 год, контрольные цифры следующие: всего зерновых — 1165 га, в том числе: озимые — 130 га, яровые — 1035 га. Лен… Всего сельхозугодий — 3997 га, пашня — 2268 га, сенокосы — 1099 га…

Арефьев».

Читая записи в журнале телефонограмм, Логинов недовольно потирал пальцами лоб: чуть не каждый день — вызовы в райцентр, и все обязательные мероприятия — не откажешься. Хорошо, хоть теперь дорогу построили. Много разных заседаний-совещаний, не мешало бы их поубавить, чтобы побольше оставалось времени заниматься непосредственно хозяйством. А сколько разной отчетности! Потонули в бумагах.

Позвонили из района, записал еще одну телефонограмму и сразу пригласил к себе агронома.

— Вера Михайловна, вас вызывают в сельхозуправление для подбора площадей по известкованию и фосфоритированию.

— Прошлый год мы известковали во Фролове, нынче, по-моему, надо в Пустошках и Макарове. — Загорелое, с белесыми бровями лицо Веры сделалось серьезным.

— Вы обдумайте этот вопрос, потом посмотрим вместе.

— Хорошо.

— Да, когда поедете в район, не забудьте взять картограммы и севообороты…

Первое время трудновато пришлось Вере, поскольку молода, а дисциплина среди трактористов известно была какая. Но главное, желание работать у нее было, и Логинов старался поддержать ее, требовал, чтобы ее распоряжения выполнялись как его собственные. Она почувствовала себя уверенней, когда убрали все зерновые и обеспечили совхоз собственными семенами.

Только закрылась дверь за агрономом, на пороге появилась еремейцевская Настасья Сорокина. Проковыляла к стульям, стоявшим вдоль стены, села на один из них, расстегивая фуфайку.

— Ой, хоть немного дух перевести! — вымолвила она. — Никудышный ходок стала.

— Ну что ты, Настасья Ивановна! Вот еще как бегаешь и в село, и по грибы! — подбодрил Логинов.

— Нет, милый мой, все же семидесятый год. — Настасья провела кулаком по слезившимся глазам и строго поджала губы.

Крепкая еще старуха, кряжистая. Лицо хоть и одрябшее, но после ходьбы раскраснелось, особенно нос-кругляш. Вместе со своими подругами Настасья и этой осенью поднимала лен: благо он был вытереблен в Еремейцеве, не в другую деревню ходить.

— Уж больно улицу-то хорошу устроили в селе! — покачала головой Настасья. — Вступила на асфальт, дак ноли перекрестилась. Как по полу идешь. Позавидуешь белореченским — совсем другая жись.

— До самого Покровского такая дорожка! — похвастал Логинов.

— Уж мы-то, бывало, помаялись и на лошадях, и на машинах. — Настасья помолчала, глядя на свои резиновые сапоги, под которыми скопилась грязная лужица, и приступила к тому, ради чего брела шесть километров: — Алексей Васильевич, батюшка, зима ведь близко.

Он сразу понял, к чему она клонит, но выжидательно повернулся к окну, как будто вот-вот должен был повалить снег.

— Еще в прошлом годе мне хотелось перебраться в село, ты ведь обещал помочь с жильем: хоть бы маленькую какую квартирку, — напомнила она.

Верно, обещал. Как всегда, первоочередниками оказались работающие в совхозе. Да и много ли строится жилья-то.

— Трудный вопрос, Настасья Ивановна. Вот сколько заявлений на жилье, — Алексей достал из стола папку. — А недавно выступил по телевидению секретарь обкома, сказал и про наш совхоз, дескать, вот один из адресов для молодых, желающих работать в Нечерноземье, так пошли письма: уже с полсотни семей желают приехать к нам. У нас нет возможности принять всех, хотя бы выборочно будем приглашать. Ломаю голову, где разместить приезжих.

— Что же мы, али не заслужили? Али меньше нонешних работали? Ведь всю жись в колхозе да совхозе без побегу.

Старухи, доживающие век по деревням, честно потрудились и вправе рассчитывать на заслуженное внимание, но приходится отказывать.

— Всё так, имеете полное право, только уж придется как-то перезимовать в Еремейцеве, — оправдывался Логинов, недовольно морща при этом лоб и глядя в свои бумаги.

— Легко сказать, перезимуй. Однех дров сколько прижгешь, уж только на печке и спасаешься. Кабы народ был в деревне-то; и не попросилась бы сюда. Чего тебе объяснять, сам знаешь, занесет снегом — с лопатой не выгребешься. В магазин надумаешь сходить — сущее наказание, — жаловалась Настасья и нервно крутила большими пальцами, сцепив остальные.

— Анфиса Глушкова тоже просится в село: та совсем одна осталась в своем Сафонове..

— Дура старая! — сердито бросила Настасья. — Я сколько раз ей говаривала, перебирайся к нам в Еремейцево, все поохотней будет. На зиму-то я бы дак пустила ее, нет — упрямится.

«И правда, надо поагитировать Анфису переехать в Еремейцево», — подумал Логинов.

— У нас тоже три чудака, — продолжала Настасья. — С Манефой-то мы ладим, а с Евдохой Таракановой разве уживешься. Негодная баба, во всем подозревает людей. Из-за одное ее дак убежишь.

— Придется еще подождать, Настасья Ивановна, на будущий год дадим жилье, — снова пообещал Логинов.

— До будущего года надо дожить.

Лицо Настасьи приняло обиженное выражение, даже губы дрогнули. Расстроенно поморгала линяло-голубыми глазами.

— Скажи своим в деревне, завтра муку привезем, — сказал Логинов, желая как-то утешить старуху.

— Ну и ладно. Спасибо. Хоть за хлебом можно будет не ходить в село. Какая мука-то?

— Ржаная и пшеничная, только не высший, а первый сорт.

— Бог с ним, с высшим-то.

— Зайди в бухгалтерию, получи деньги за лен, — вспомнил Логинов.

Не только во время разговора со старухой, но и когда она вышла, он испытывал чувство неловкости, как будто обманывал ее. Одних принимаешь на работу, значит, вынь да подай квартиру, другие, как. Настасья Сорокина, давно отработала свое и тоже вправе рассчитывать на жилье. Кто еще им поможет, кроме совхоза?

На другое утро Алексей велел брату подогнать трактор с тележкой к складу магазина. Погрузили мешков двадцать той и другой муки и начали маршрут по деревням: Макарово, Пустошки, Осокино, Еремейцево, Сафоново…

— К Тараканихе не будем заходить, ну ее к черту! — ругнулся Иван, когда подъезжали к Еремейцеву.

— Нет уж, ни к чему лишний скандал.

— Вспомни, какую кляузу в райком настрочила, всех нас облила грязью: и тебя, и меня, и тещу.

— Уж пусть будет без обиды, ей ведь тоже зиму зимовать, — рассудил Алексей.

Тараканиха была довольна, улыбалась как ни в чем не бывало, показывая желтые остатки зубов. Взгляд бельмоватых глаз был заискивающим. Благодарила:

— Спасибо, спасибо, дай бог вам здоровья.

— Может быть, лишний раз обругаешь, — поставив на лавку на мосту мешок, вслух сказал Иван, поскольку старуха была туга на ухо.

— Напрасно ты — вдруг расслышала, — одернул Алексей, уже выйдя на улицу.

— Наплевать, пусть шевельнет немножко ее совесть.

Сели в тесную кабину трактора, потряслись дальше. В последнюю очередь приехали к Анфисе Глушковой в Сафоново. Любили ее механизаторы за то, что в посевную или уборочную охотно соглашалась готовить для них обеды, пускала, если требовалось, ночевать. Конечно, рада она была каждому захожему человеку. Вот заслышала трактор, вышла на крыльцо: издалека еще заметили ее сутулую фигуру.

— Получай муку, тетя Анфиса, — весело сообщил Иван.

— Премного благодарна, — отвечала она. — Спасибо, каждый год выручаете.

Иван тяжело протопал мимо нее по лесенке с мешком на спине.

— Муки привезли — хорошо, а когда ты меня отсель вызволишь? — спросила она Алексея. — Я уж думала, скажешь, грузи вещички!

— Будущей осенью скажу.

— Нет, на вас надежа плохая, поди, сулишь, а сам думаешь: может, старая помрет до тое поры.

— Перебралась бы ты на зиму-то пока хоть в Еремейцево. Настасья Сорокина говорит, с удовольствие ем пустила бы тебя.

— В квартирантках жить не хочу. Тутотка я все же в родном доме, хоть и одна, как на острове. Беда, Алексей Васильевич, — пожаловалась Анфиса. — И правда, вдруг помру зимой, дак ведь не скоро по мне и спохватятся. Ты хоть вели иногда трактором след до деревни прогнать. На лыжи теперь не встать — падаю.

— Без присмотра не оставим, будем проведывать, — пообещали братья.

— Зайдите, чайку попейте.

— Торопимся.

— У молодых все дела да спешка…

Побрякивая порожним прицепом, трактор потарахтел обратно по разбитому осеннему проселку. С одной стороны, Алексей испытывал удовлетворение, что развез старухам муку, с другой — какое-то беспокойство совести, как будто лично был виноват в безрадостной судьбе солдатских вдов, в их одиночестве, которое они переносят с удивительной стойкостью. Каждой хочется пожить на старости возле людей. «Думай, директор, думай, — толковал сам себе. — Об этих людях ты обязан позаботиться в первую очередь, они заслужили свое». Действительно, какое облегчение почувствовал бы, если бы можно было сейчас погрузить в прицеп Анфисину поклажу. Но куда повезешь?..

Навстречу ехал Вовка Капралов, рядом с ним сидела нарядная, как куколка, Галя Виноградова. Вовка выскочил из машины, извинился:

— Алексей Васильевич, я только до Осокина доскачу, книги в библиотечку отвезем.

— Директор на тракторе едет, а ты невесту возишь, — еще больше смутил Вовку Иван.

— Ничего, поезжай, — разрешил Алексей.

— Пожалуй, напрасно старается этот ухажер, — сказал Иван, когда немного отъехали.

— Кто знает? Парень неплохой, так что она не прогадала бы.

Вовка давно и терпеливо ухаживает за Галей, и, может быть, его настойчивость вознаградится. Одно время он заметно скис, а теперь опять приободрился. «Хорошо бы, у них сладилось дело», — заинтересованно думал Алексей о своем шофере.

25

Кто это спрыгнул с высокой подножки лесовоза на повороте к Раменью? Невысокого роста, с легким рюкзачком на плече, одет в новую болоньевую куртку, на ногах — кирзовые сапоги, на голове — еще не обмявшаяся серая кепочка. Долго гадать нечего: снова, после двухлетней отлучки, явился в родные края Васька Мухин. Нежданный и нежеланный гость для белореченцев. Он и сам сознавал это и потому не шибко радовался и торопился, приближаясь к селу. Но все же, что ни говори, родные березы сыплют золото по обочинам, шатер колокольни на угоре за рекой, нарядные избы и сборные домики… Была бы жива мать, с другим бы настроением возвращался в село. Вон их дом прилепился ближе всех к церковной ограде, совсем другим стал: шиферная крыша белеет, над ней — телеантенна. Чужие люди живут.

Возле школы Васька остановился, удивленно поразглядывал новое здание, появившееся, как по волшебству, рядом с прежним. И головы учеников были видны в окнах — действует восьмилетка. Сам-то Васька учился когда-то в начальной, через пень-колоду, конечно. Помаялись с ним учителя. Помнится, еще в четвертом классе убежал с уроков, угнал плот у сплавщиков километров за пять вниз по Сотьме: все стремился куда-то, манила в странствия полноводная весенняя река. Теперь, побывав не раз в местах отдаленных, хватив, что называется, шилом патоки, по-другому смотрел на жизнь: в родном Белоречье она представлялась желанной. Пора бы перестать мотаться по свету, но кто его здесь приветит? Дядя Павел Носков, единственный родственничек из Пустошек, и на порог не пустит.

«Почему же у других-то жизнь нормально складывается? — думал он, завидуя устроенному быту односельчан, и старался оправдать себя: — Видно, я такой уж невезучий, как-то не задалось все у меня с самого начала».

Белоречье открылось как на ладони. Мухин успел отметить два новых дома справа от дороги, длинное здание зерноплощадки, но больше всего удивляла асфальтированная шоссейка. Кто бы мог подумать! Сейчас бы вихлял ногами на замерзших комьях грязи, а тут шагаешь словно по полу, и тянется эта лента через железобетонный мост дальше по сельской улице. Чудеса!

На мосту остановился. Облокотившись на перила, смотрел на реку, прихваченную в заводях ледком, на пустынную пойму, вытоптанную коровами и белесую от инея. В сваях журчала по-осеннему прозрачная, но казавшаяся темной вода: из-под моста выносило палые листья ольхи и березы, закручивало их течением. Много утекло быстрой сотемской воды, пока Васька Мухин обитал в чужих краях, многое изменилось в Белоречье без его участия. А уж тридцать шестой год пошел, давно пора бы жить по-людски, обзавестись семьей, домом.

Может быть, впервые столь серьезные мысли посетили бесшабашную Васькину голову. Призадумался, глядя на ходкую воду, и, лишь когда рядом застучал трактор, продолжил свой путь. Он знал: односельчане наблюдают за ним настороженно и даже недружелюбно, и сам старался не смотреть на окна, желая поскорей пройти к центру села.

Подогнав синий фанерный фургончик к пекарне, Ваня Густик принимал хлеб, который подавали ему по лотку. Невзрачный, как моль, мужичонка в затертой фуфайке и такой же зимней ушанке с болтающимся ухом. Под стать хозяину и безгодовая лошадь, понуро опустившая голову. Оба они кажутся вечной принадлежностью села.

Кто-то из озорников написал мелом на задке фургона: «Шоссе не космос!» Мухин усмехнулся, издалека поприветствовал старого знакомого и, повеселев, направился прямо к конторе.

Возле нее стоял «уазик». Васька решил, что директор собирается куда-то ехать, поспешил к нему, но Логинова на месте не оказалось. В прихожей, на старом кожаном диване, курили трое, и среди них — завнефтескладом Мишаткин.

— Привет белореченцам! — бойко бросил с порога Васька.

— Привет! — нехотя ответил Вовка Капралов.

Все с любопытством смотрели на Мухина, как будто не верили, что он снова вернется в село.

— Явился не запылился, — с нескрываемой неприязнью сказал Мишаткин. — Садись да хвастай. Куда с рюкзаком-то наладился?

— Да вот приехал… Надо переночевать где-то. — Васька озабоченно почесал в затылке.

— Теперь, брат, не лето, что каждый кустик ночевать пустит, — сказал Николай Баранов.

— Ступай к своему родственнику Павлу Носкову в Пустошки.

— Ага, он, поди, ждет-дожидается, — ехидно поддел Мишаткин.

Мужики довольно заржали. Васька обиделся, его зеленые глаза беспокойно забегали под козырьком кепки.

— А говорят, построим коммунизм, — показал он на лозунг, помещенный на стене.

— Уж ты небось раньше всех о коммунизме-то возмечтался, — поддевал Мишаткин. — Все имущество тут — плеч не режет ремешок, — ткнул в полупустой Васькин рюкзак.

Снова раздался смех. В приоткрытую дверь высунулась экономист Тоня Морозова, дескать, потише.

— Сколько времечка-то? — спросил Мухин. — Скоро ли будет директор?

— Скоро, — сказал Вовка, покручивая на пальце ключи от машины.

— А насчет коммунизма я вам скажу: первым в него придет бульдозер, — задал загадку Мухин и, повыдержав паузу, пояснил: — Потому что все гребут к себе, а он — от себя.

— Ха-ха-ха!

На пороге появился Логинов.

— Что-то у вас тут шибко весело?

— Васька политинформацию проводит, — кивнул Мишаткин.

— Хе-хе!

— Можно к вам, Алексей Васильевич? — спросил Мухин.

— Заходи.

Васька положил рюкзак на стул, сам присел на краешек, кепку прилепил на острое колено. Взгляд, как всегда, беспокойный, бегающий.

— Ну, что, Мухин, шумят березки встречные? — напомнил Логинов подобный разговор двухлетней давности.

— Вернулся вот… Жить где-то надо, Алексей Васильевич.

«Еще не легче! И этот тип просит жилье. Накачался он на мою голову! Хорошего не докличешься, худо само навяжется», — с раздражением думал Логинов, приглаживая русые с проседью волосы.

— Своим работникам нет жилья, — развел он руками.

— На любую работу согласен. Ведь зима на носу, куда я сейчас подамся?

И действительно, вот-вот выпадет снег, примораживает. Кому нужен Васька Мухин, если получит отказ в своем совхозе? Размышляя, как поступить, Логинов сидел вполоборота к столу и смотрел в окно на прихваченную заморозками землю.

— Неужели самому-то тебе не надоело мотаться? — повернулся он к Ваське.

— Все, Алексей Васильевич, завязал! — Васька клятвенно приложил к груди руки.

— Откуда сейчас?

— В Кировской области в лесу работал. Вы думаете, срок тянул? — нет. Вот документы.

Обычно Мухин возвращался в Белоречье после очередной отсидки, на сей раз получилось исключение. Даже шевелюру успел отрастить: волосы рыжеватые, жесткие, с курчавинкой.

— Не знаю, что с тобой делать. В Осокино на ферму пойдешь?

— Кем?

— Скотником или ночным сторожем.

— Согласен, чего уж там…

Логинов снял трубку, позвонил председателю сельсовета:

— Ключ от избы бабки Евстольи Смирновой у вас? Дайте его Василию Мухину, он сейчас зайдет к вам… Надо, Зоя Николаевна, работать он будет на ферме в Осокине… Понимаю, но кто, кроме нас…

Логинов положил трубку, продолжительно посмотрел на Ваську.

— Давай так договоримся, Мухин, чтобы к рукам ничего не прилипало. Если опять сорвешься, больше сюда и не заявляйся.

— Слово — олово! — не моргнув глазом, заверил Васька.

— Значит, зайди в сельсовет, там дадут ключ от Евстольиной избы: близкой родни у старухи не осталось. Остальное решим потом, зайдешь как-нибудь.

— Спасибо, Алексей Васильевич. Я знал, что вы выручите. Спасибо. — Закинув один ремень рюкзака на плечо и прижимая свободную руку к груди, Васька кланялся, пятясь к двери.

«А ведь, пожалуй, подведет, — думал Логинов. — Что поделаешь? Свой, белореченский «кадр».

Побывав в сельсовете и магазине, приободренный Васька зашагал по осокинской дороге. В кармане, как талисман удачи, лежал ключ от избы. Невелики хоромы, да больше-то ему и не надо: была бы крыша над головой.

Осокинские жители с удивлением наблюдали, как Васька Мухин, неторопливо обойдя вокруг избы Евстольи Смирновой, по-хозяйски отпер замок и вошел в открытую дверь. Видел это и бригадир Шалаев, встревоженно спросивший по телефону директора:

— Алексей Васильевич, что у нас тут делается? Пришел Васька Мухин, отпер избу…

— Разрешили ему, дали ключ. Не на улице же его оставлять. Работать будет у тебя на ферме.

— Да на кой черт нам этот работник! Только и смотрит, где что худо лежит.

— Михаил Арсеньевич, не будем отталкивать человека: может быть, наконец за ум возьмется.

— Сумлеваюсь в успехе, — произнес Шалаев, расстроенно кладя трубку.

Тотчас направился к Евстольиной избе, считая своим бригадирским долгом до конца прояснить вопрос. Васька уже успел затопить маленькую печку, сидел возле нее на низенькой скамеечке, курил.

— Здорово, приятель! — не очень дружелюбно молвил Шалаев.

— Здравствуй, дядя Миша!

— Жить, что ли, располагаешься?

— Не думай, что самовольно: сельсовет разрешил.

— Знаю.

Шалаев окинул избу, сохранившую жилой вид, оценивающим взглядом. Старуха умерла недавно. На окнах висели занавесочки, в углу под образами была собрана стопка журналов. На кровати лежал скрученный ватный матрас. Ходики с двумя гирями и кукушкой молчали.

Бригадир походил по широким, плотно подогнанным друг к другу половицам, остановился, расставив короткие ноги, обутые в валенки с галошами; раскосые глаза смотрели на Ваську придирчиво.

— Предупреждаю: жить живи у нас в деревне, но чтобы не баловать — ни-ни! — строго поводил пальцем в воздухе. — Наши мужики не потерпят этого. Ежели что, пеняй потом на себя.

— Хватит пугать-то, дядя Миша.

— Не пугаю, а предупреждаю.

— Давай-ка лучше выпьем за встречу: чай, в соседях жить будем.

Васька проворно развязал рюкзак, извлек бутылку, буханку хлеба, шпроты, и сырок «Волна». Бригадир попал в затруднительное положение: вроде бы и негоже пить с Васькой Мухиным, нежеланным соседом, да как отказаться от угощения?

Выпили по полстакана. Шалаев за стол не садился, давая понять, что долго задерживаться не собирается.

— Теперь, брат, на этот счет, — он щелкнул бугристым ногтем по бутылке, — большое ограничение.

— Не на работе выпиваем, а дома, — нашел объяснение Васька. — Присядь, дядя Миша.

Шалаев, расстегнув фуфайку, сел на лавку. Лицо его раскраснелось, круглый нос рдел как яблочко.

— Я и говорю, пьяниц поприжать надо — распустились, а я, к примеру, всю жизнь работаю, дело свое знаю, — пустился он в рассуждения, приглаживая жидкие прядки волос на лысеющей голове. — Вот ты пас коров, знаешь, что все стадо стегать арапником нечего: достаточно поучить блудню.

— Точно! — с готовностью согласился Васька.

— Избенка у Евстольи, надо сказать, неплохая, внутри удобная. Только тот угол сел: надо выправить, подвести. Умеешь немного топором-то?

— Приходилось на лесоповале.

— Это не то, парень. Еще чему там научили? — прицелился на собеседника своим раскосым взглядом Шалаев.

— Каменщиком работал, потом собирал вот такие панцирные сетки, — Васька показал на кровать.

— И то дело, — одобрил бригадир.

— Кто в этих сборных домиках живет? — кивнул Васька, глядя в окно.

— В одном Костя Озеров с моей Галинкой, в другом Толька Иванов с Шурой. Две молодые семьи, у обеих по ребенку. Хорошо живут. Вот и тебе скажу, женись поскорей, если доброе на разуме, а так — будешь баландаться, как дерьмо в пролуби.

— Какая дура за меня пойдет? — Васька зло потянул в себя табачный дым; на щеках задвигались желваки.

— Это уж как поведешь себя, — резонно заметил бригадир. — Скажи, к примеру, на чем спать сегодня будешь?

— Матрас есть.

— То-то и оно, что нагольный матрас. Э-эх!.. Попроси у Логинова пару простыней, одеяло, кроме того, фуфайку, спецовку, валенки: на складе все есть. А сейчас пойдем ко мне, возьмешь какое-нибудь одеяло. Чего еще? Может быть, картошки, молока, — раздобрился Шалаев.

— Спасибо, дядя Миша.

— Поработаешь пока на пару с Федором Ивановым, а там посмотрим.

— Мне выбирать не приходится.

— Честно говоря, я шибко сумлеваюсь в тебе: небось опять отколешь какой-нибудь номер?

— Всю жизнь меня воспитывают, — недовольно мотнул кудрявой головой Васька.

— Пора браться за ум, парень. Ты так поставь вопрос: чем я хуже других?

Дерзость, промелькнувшая было в зеленых Васькиных глазах, погасла, призадумался, потягивая сигаретку.

— Ладно, пошли, — сказал бригадир. Походя заметил: — Трубу-то не закрывай, а то кабы не угореть.

Удачный выдался день для Васьки Мухина. Принес от Шалаевых старое ватное одеяло и ведро картошки; молока Марья пообещала дать утром. Тронуло Ваську внимание со стороны людей, хотелось отблагодарить их за добро. К этому чувству примешалась досада при виде чужого благополучия, как будто не сам он, а кто-то посторонний был виноват в его судьбе. Уже в сумерках, не включая свет, долго сидел у окна, не без зависти смотрел на новенькие нарядные дома осокинских молодоженов. Видел, как Костя Озеров подогнал трактор, как к нему подошла жена с девочкой на руках. Тоскливо становилось на душе. Хоть бы кошка была в доме или собака. «Почему я не могу жить как они? Чем я хуже других?» — вспомнил он слова бригадира. Видно, настала пора задуматься о жизни, которую он растрачивал беспутно.

Несмотря на то что устал с дороги, на новом месте не спалось. В избе старухи Смирновой он еще чувствовал себя постояльцем, а не хозяином. Сможет ли он стать им? Трудно было ответить и самому себе.

26

После заседания совета РАПО Алексей Логинов зашел к районному архитектору подписать акты на отвод земельных участков под новое строительство. Снова пришлось поспорить с ним, но подписывать бумаги надо, иначе банк не откроет финансирование.

На улицу вышли вместе с председателем лучшего в районе колхоза «Заветы Ильича» Федором Арсеньевичем Воробьевым. Тот энергично хлопнул по плечу:

— Заглянем к первому: дело есть серьезное.

Кондратьев приветливо поднялся из-за стола, пожал руки.

— Что-то сразу вдвоем? Значит, серьезный вопрос, — сказал он, показывая на стулья.

Логинов и Воробьев сели друг против друга.

— К первому секретарю с несерьезными вопросами ходить нечего, — сказал Воробьев, приглаживая белые седые волосы, не потерявшие упругости. Колоритный мужик, лицо шероховатое, обветренное, брови широкие и жесткие, вразлет.

— Читали областную? — Кондратьев приподнял газету, лежавшую на столе. — Вчера состоялся пленум обкома: Воронцова освободили от обязанностей первого секретаря.

— По-моему, неплохо работал, — сказал Воробьев. — Возраст критический, да и область показателями не блещет.

— Кого избрали? — спросил Логинов.

— Прозорова Игоря Александровича. Говорят, работал в ЦК. Молодой.

— Понятно, в духе времени. Каждый день сообщают о больших кадровых переменах, много их еще будет до съезда. — Воробьев напряженно свел брови, помолчал. — Я тоже хочу, Владимир Степанович, подать в отставку, пока не попросили. Кстати, не первый раз прошу об этом.

— Федор Арсеньевич, тебе отставка не грозит, ты человек в районе заслуженный! — улыбнулся Кондратьев. — Энергии тебе не занимать, еще молодым потягаться.

— Э-э, ты не смотри, что я такой шумливый да поворотливый: по-другому не умею, натура требует. А вот где перебои начинаются, — Воробьев приложил широкую ладонь к сердцу. — Имей в виду, шестьдесят шесть годиков. Пора посторониться, пусть-ка молодые с новой силой налягут на эти гужи. Между прочим, есть хорошая замена, — он сделал жест в сторону Логинова.

Кондратьев продолжительно посмотрел на Алексея внимательными голубовато-серыми глазами, словно прикидывая, достоин ли он такой чести — заменить на должности председателя самого Воробьева!

— Не забыл ли, Федор Арсеньевич, про выговор, который объявили Логинову недавно за автобус, отданный дорожникам?

— Во-первых, я как член бюро был против выговора, во-вторых, белореченским жителям дела нет до выговоров, а вот асфальтом они теперь пользуются и благодарят Логинова. Этот риск оправданный, стратегический. Хозяйская хватка у него есть. Давно интересуюсь его работой: ведь у меня агрономом начинал после институтской скамьи. Я в этого человека верю — надежный, — припечатал кулаком по столу Воробьев.

— Спасибо, Федор Арсеньевич, — поблагодарил Логинов.

— Значит, согласен, Алексей Васильевич? — спросил Кондратьев.

— Вы не так меня поняли, я сказал спасибо за доверие.

Собеседники посмотрели на Логинова не без удивления, дескать, не поспешил ли с отказом, но он-то свое жизненное направление определил гораздо раньше и потому мог ответить без долгих размышлений. Да, он знал хорошо налаженное хозяйство «Заветы Ильича». Конечно, предложение заманчивое и почетное: принять колхоз от Воробьева, который награжден двумя орденами Ленина, является членом бюро райкома, депутатом областного Совета, одним из самых уважаемых людей в районе. «Заветы Ильича» и впредь будут на виду, и нового председателя не обойдут вниманием. Колхоз расположен рядом с Покровским: центральная усадьба находится всего в километре от него, так что некоторые колхозники и живут в самом райцентре. Но Алексей дал себе слово не оставлять своего Белоречья.

— Подумай. Сам понимаешь, речь идет о будущем «Заветов Ильича», — говорил Кондратьев, откинувшись к спинке кресла.

— Не хочу идти на готовое, у меня своя цель: вывести в люди наш совхоз. Если удастся — в этом и будет удовлетворение: значит, не зря трудился. Короче говоря, Белоречье — мое родное село, в нем и останусь, — со спокойной обдуманностью заявил Логинов.

— С этой стороны могу понять тебя, Алексей, но интересы дела требуют! — всплеснул руками Воробьев и завозился на стуле.

— Интересы дела требуют, Федор Арсеньевич, чтобы вы поработали еще, — развел руками Кондратьев. — Об этом будут просить вас бюро райкома и сами колхозники.

— До февраля поработаю, проведу отчетное собрание, а дальше уж как знаете.

— Во-первых, надо провести районную партконференцию: может быть, на этом месте будет другой человек.

— Ну, Владимир Степанович, тебе еще пахать и пахать! Чай, не тот возраст, — сказал Воробьев.

— Кто знает? Вон какие перемены.

Кондратьев поднялся из-за стола, походил около него, занятый своими мыслями. Пожимая руку Логинову, сказал:

— Ответ твой, Алексей Васильевич, достойный. Неволить тебя не станем, трудись в своем «Белореченском». Вот только с кормами у тебя нынче туго, но как-нибудь держись.

— Я уже говорил вам насчет Гусева, — напомнил Логинов. — К сожалению, пока и заменить некем.

— Ты знаешь, какой у нас резерв: практически нет его. Давай вместе думать. Вот приедет Смирнов из партшколы — посмотрим…

Когда вышли на улицу, Воробьев, недовольно хмуря брови, посетовал:

— Зря ты отказался. С твоим совхозом еще много мороки, неизвестно, что получится. Здесь ты бы стал заметным человеком, может, и Звезду когда-нибудь получил бы, до которой я не дотянул.

— А как сказал Твардовский? «Не ради славы…» — усмехнулся Логинов. — У меня свои соображения, так что не обессудь, Федор Арсеньевич.

— Смотри, Леша, тебе жить. Я бы не стал упускать такой шанс.

Они крепко пожали друг другу руки и разошлись к своим машинам.

Да, есть на что посмотреть, проезжая центральной усадьбой «Заветов Ильича», и сейчас Алексей Логинов по-особому пристрастно отмечал порядок во всем: дом культуры — настоящий дворец, современный торговый центр, комплекс на четыреста коров, машинный двор за бетонным забором — техника стоит по линеечке, комбайны — под навесами. А потом потянулись поля, ровные, четко оконтуренные: чувствуется культура земледелия, не зря по двадцать пять центнеров зерна собирают…

Вспомнился разговор с братом Виктором, его слова:. «Голову ты сломаешь, но порядка в нашем «Белореченском» не наведешь… Я бы такой хомут не надел себе на шею». Знал бы Виктор, о чем говорилось сейчас в райкоме, дураком бы назвал за опрометчивый отказ.

Машина легко катилась по асфальту, мотор пел ровно. Сквозили опустевшие, продрогшие березняки. Через дорогу белыми змейками тянуло поземку. Чуть-чуть припорошило снежком поля, щетинившиеся стерней или черневшие зяблевой пашней. Давно ли завершилась страда, и вот уже поздняя осень, точнее — предзимье.

Увидел колокольню, показавшуюся над лесом, увидел школу, избы, рассыпавшиеся по угору, и словно бы сделался приветливей пасмурный день. Здесь родился, вырос: все кругом свое, понятное, близкое и дорогое.

27

Алексей открыл глаза и зажмурился: показалось слишком светло в комнате. Вчера поздно ночью вернулся из города, где проводился семинар руководителей хозяйств.

— Вот так храпанул я сегодня! — удивленно сказал он жене.

— И хорошо, выспись как следует ради воскресенья, а то все встаешь рано. — Она вошла с кухни, одетая в теплый халат, улыбающаяся, ясноглазая. Присела на кровать, ласково взяв прохладными руками руку Алексея. — Сейчас пирожков испеку, а ты погуляешь с Сережкой.

— Одобряем такую программу. Он проснулся?

— Уже сидит на ковре с игрушками… На улице-то какая благодать — снегу навалило!

Алексей приподнялся, мельком глянул в окно. Наташа провела рукой по его волосам, озабоченно отметила:

— Леша, у тебя все больше седины на висках.

— Пустяки! Буду вечно молодым.

— Ты слишком много берешь на себя.

— По-другому нельзя.

— Отдохнуть тебе надо, взял бы отпуск, путевки. Давай хоть разок съездим куда-нибудь, пока молодые.

— Ты все такая же красивая, — сказал Алексей, перебирая густые Наташины волосы…

Вышли погулять с Сережкой. Еще неуверенно, но уже сам топает ножонками маленький человечек, впервые увидевший снег. С увлечением стал копать его лопаточкой, когда остановились на угоре, поближе к реке. Алексей окинул взглядом белую, излучающую рассеянный свет пойму Сотьмы: бело, тихо, торжественно. К роднику был след: уже несколько человек побывали на нем утром. И зимой не замерзает неиссякаемая струйка, робко пробирается она дном оврага к реке и где-то в конце концов вливается в саму Волгу, добавляя ей силы своей живительной чистотой. Их сотни, тысячи, таких неприметных родников, в них — исток красоты и здоровья природы.

Сейчас Алексею стали понятней рассуждения отца о постройке нового, крепкого бревенчатого дома, как о чем-то необходимом не только в житейском смысле, но и для души, для укрепления родовых корней и чувства хозяина на своей земле. И как не вспомнить благодарно основателя села, облюбовавшего этот красный угор! Ни одно другое место на земле не сравнится с ним. Здесь его дом. Это — весь широко простирающийся простор с извилистой Сотьмой, с полями и лесами, исхоженными с детства. И верилось ему, что будет вечной и прекрасной жизнь на этой благословенной земле, как вечно бьют из ее глубин живые родники.

Content

Поклонись роднику

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ