Дарья Кузнецова

Модус вивенди[1]

Глава первая. Состав представительства

Я знаю тех, кто дождется, и тех, кто, не дождавшись, умрёт,

но и с теми, и с другими одинаково скучно идти.

И я люблю тебя за то, что твое ожидание ждет

того, что никогда не сможет произойти.

«Наутилус Помпилиус», «Утро Полины»

— Барышня, шли бы вы, воздухом подышали! Вон какая погода хорошая; может, последние тёплые деньки!

— Матвей Степанович, ваш пессимизм удручает, — с лёгким укором проговорила я, отодвигая в сторону контейнер с «клыками» — информационными носителями, получившими своё название за характерную форму.

— Какой такой пессимизм? — растерялся ворчун.

— Отчего сразу «последние»? Нет уж, мы с вами ещё повоюем! — я позволила себе лёгкую улыбку.

Матвей Степанович Савельев, строго говоря, лично мне был совершенно посторонним человеком. Но он очень любил и уважал отца, и по непонятной причине считал своим долгом приглядывать за мной теперь, после его смерти. Наверное, одинокому старику больше не о ком было заботиться, а потребность такая имелась. Я же… В общем-то, я находилась в аналогичном положении, и тоже искренне радовалась присутствию в моей жизни этого старого офицера.

Первое время он упрямо навещал меня, добираясь каждый раз через пол города. Вскоре меня заела совесть, и я предложила старику перебраться ко мне; благо, стеснить кого-то в этих хоромах было затруднительно. В конце концов, скомпрометировать меня подобное соседство не могло, — не в том Савельев был возрасте, — а выиграли от этого все. И дом, в котором я появлялась довольно редко, был под присмотром, и самому штабс-капитану не надо было тратить время на дорогу, да и вписался он в наш Вдовий район удивительно органично.

— Ох, барышня, всё шутки шутите! Шли бы вы, в самом деле. Худая, бледная; в чём только душа держится? Да и Савку бы прогуляли; она же по вам скучает, — вернул укор собеседник.

Здесь крыть было нечем. Савкой Матвей Степанович называл мою собаку, эдак фамильярно сокращая Македу Царицу Савскую до чуть не дворняжьей клички. Но та, несмотря на родословную более древнюю, чем у иных титулованных особ, благородно прощала старика и платила ему за ласку искренней любовью. Сейчас, услышав своё имя, она подняла морду с лап, разглядывая нас умными карими глазами, и пару раз вежливо махнула хвостом.

Более интеллигентной собаки я не встречала никогда. Что там, собаки; аккуратности у неё могли бы поучиться многие люди! Русские псовые борзые вообще на мой взгляд служили эталоном изящества и достоинства, но Македа выделялась даже среди них, с гордостью нося громкое имя. Я не помню случая, чтобы она без команды за кем-то кинулась, подобрала что-то с земли или вообще украла. Эта собака, кажется, скорее умерла бы с голоду, чем позволила себе недостойное поведение. Порой в её присутствии я и сама чувствовала себя неловко.

Перед Царицей мне было стыдно всегда. Моя служба не позволяла много времени проводить в родном доме, и получалось, что я постоянно предавала собачью преданность этого благородного создания. Так что Савельев знал, на что давить, чтобы заставить меня оторваться от работы. И за это я тоже была ему благодарна; если бы не упрямство старика, я бы так и погибла на рабочем месте, зачахнув без солнечного света, свежего воздуха и нормальной еды, на одном только кофе.

— Ваша правда, — смирилась с неизбежным я. — Пожалуй, стоит прерваться.

Прерваться стоило и по объективным причинам. Работа с энцефалографом — довольно вредное занятие, которым не следует злоупотреблять. Говорят, он не только увеличивает риск развития опухолей, но также провоцирует возникновение всевозможных психических расстройств вплоть до шизофрении. Хотя смутное ощущение, что я провожу в объятьях прибора гораздо больше времени, чем все подопытные этих исследований, не давало воспринимать угрозы всерьёз. Одно было неоспоримо: перед записью себе в голову следующей порции информации стоило осмыслить старую, и прогулка с собакой подходила для этого идеально.

— Вот это правильно! — искренне обрадовался мужчина. — Вот это дело! А я как раз пока уборку запущу, и окна открою, а то как в склепе сидите, — продолжая беззлобно ворчать, он вышел, давая мне возможность спокойно одеться.

— Ну что, Ваше Величество, собирайтесь на прогулку, — обратилась я к собаке. Та неторопливо поднялась со своей лежанки у камина, гибко потягиваясь и широко зевая. А я прошла из кабинета в смежную с ним спальню, чтобы сменить домашний наряд на что-то более подходящее для выхода. Удобные полуботинки, неширокая юбка до щиколотки, приталенная блузка с накрахмаленным воротничком. Единственным отступлением от привычного образа сегодня была тёплая кофта вместо строго форменного пиджака; всё-таки, прогулка. Собрав волосы в нетугой (чтобы голова отдыхала) низкий узел, взяла перчатки и гравитонный поводок для собаки. На этом сборы можно было считать оконченными.

Окинув себя напоследок взглядом, не удержалась от сокрушённого вздоха: после двух дней напряжённой подготовительной работы я и вправду выглядела… не очень. Даже сильнее «не очень», чем обычно. В уголках губ и глаз проступили глубокие складки, такая же рассекла лоб. Глаза вообще производили жуткое впечатление; и без того большие, тёмные и глубоко посаженные, в обрамлении проложенных усталостью теней они вовсе казались чёрными провалами. В сочетании с привычной серо-голубой холодной гаммой одежды образ получился откровенно пугающим. Эдакое привидение синего чулка.

— Да уж, Ваше Величество, наш Матвей как всегда прав и при этом удивительно тактичен, — обратилась я к собаке, направляясь к выходу. Похлопала себя по левому бедру, и Македа послушно пристроилась рядом. — Про такое обычно говорят — «краше в гроб кладут». Как вы думаете, у меня есть шансы исправиться?

Царица не ответила, сделав вид, что не поняла вопроса. Хотя я была уверена, что промолчала она исключительно от хорошего воспитания и нежелания оскорблять хозяйку отрицательным ответом.

Для того, чтобы привести себя в божеский вид, нужен был полноценный отпуск, а где же его взять? Вот и приходилось довольствоваться короткой прогулкой.

Вдовий район при постройке получил название «Военного городка», и должен был стать весьма уютным и приятным местечком. Но потом началась война, и как-то незаметно за три тяжёлых года к этому месту приклеилось совсем другое название. Это было почти двадцать лет назад, время залечило раны, былая безотцовщина выросла во взрослых людей, тонкие деревца вытянулись и образовали уютные тенистые аллеи, а название так и осталось, укоренилось и постепенно проросло даже в официальные документы.

Удивительно, но это название почему-то не считалось в народе дурной приметой, а район считался весьма респектабельным.

Мне нравилось здесь; тут было тихо, уютно и очень спокойно. Невысокие аккуратные особнячки, малоэтажные дома по нескольку квартир, много зелени и очень спокойное движение. Сонная окраина, на которой ничего не случается. Самое лучшее место для спокойного отдыха или для плодотворного изучения документов.

А ещё неподалёку был уютный парк, в котором гуляли все местные собаководы. Это было единственное место, где Царица ненадолго забывала о своём высоком происхождении и позволяла себе вдоволь побегать по парку в компании пары четвероногих друзей или даже в гордом одиночестве.

Отпустив поводок на максимальный радиус, составлявший что-то около полкилометра, я брела по дорожке, любуясь торжественной яркостью осеннего увядания. Впрочем, мысли мои были очень далеки не только от безымянного парка во Вдовьем районе Столицы, но и от этого мира в целом.

На самом первом вводном занятии на первом курсе Университета сам легендарный Семён Семёнович Ивантеев начал речь с простого вопроса: какое главное качество должно быть у дипломата? Версий было озвучено множество, все они были весело обсуждены, похвалены, разобраны; вот только верный ответ он так и не назвал, с загадочной улыбкой напутствовав нас «А вы подумайте!». Довольно быстро я пришла к выводу, что одно такое качество назвать просто невозможно, ну или ответ на загадку должен звучать как-то вроде «он должен быть хорошим дипломатом». Но в мыслях в разные периоды жизни я порой возвращалась к этому вопросу. И самое странное, что уже пару лет меня настойчиво преследовал один ответ: фантазия. Чтобы понять и принять всё это многообразие видов, нужна недюжинная фантазия и умение ей пользоваться.

Вскоре мою собственную фантазию ждала серьёзная проверка на прочность, потому что сведений о тех существах, к которым мне предстояло отправиться, за несколько десятков лет контактов накопилось ничтожно мало.

Впрочем, всерьёз сосредоточиться на вопросе я не успела: в виске появился лёгкий зуд от сработавшего нейрочипа. Общения со мной жаждал отлично знакомый человек, и я отчётливо осознала, что все планы на сегодняшний день идут насмарку. Просто так коллежский секретарь Алёша Обручев не стал бы меня беспокоить. Этот пылкий деятельный юноша состоял личным помощником действительного статского советника Сергея Сергеевича Аристова, заведующего в нашем Департаменте Иностранных дел Ксенодипломатическим корпусом и являвшегося по совместительству моим прямым начальником.

— Здравствуйте, Вета Аркадьевна! — Обручев был как всегда бодр и кипел энергией; за что его, собственно, и ценил наш Артист.

— Добрый день, Алёша, — ответила я. — Что-то случилось?

— Нет, вы не волнуйтесь. Просто Сергей Сергеевич решил собрать всю вашу группу для вводного инструктажа, а то они завтра отбывают на Трипту и боятся не успеть вернуться. Я вас запеленговал, сажусь на полянке неподалёку, ловите направление; подходите, мне велено доставить вас в целости и сохранности.

— Это… несколько неожиданно, — вздохнула я, подзывая Царицу. — Я бы предпочла сначала зайти домой: я не в той компании и не в том виде, чтобы являться к Аристову.

— Он в хорошем настроении, — весело хмыкнул юноша. — К тому же, вы знаете, он обожает Царицу и будет рад её повидать.

— На этом мои возражения иссякли, — вздохнула я, как раз выходя на поляну. Не тревожа стебли травы, над ней уже висел на гравитационной подушке новенький скоростной аэролёт. Помимо функций личного помощника, Обручев исполнял обязанности и личного водителя начальника.

Пока я, подобрав юбку, дошла до транспортного средства, открылись обе двери, — водительская и пассажирская, — опустился коротенький трап, и из аэролёта выкатился его водитель.

Алёша был рыж. Рыж настолько, что окружающее яркое осеннее великолепие на его фоне мгновенно померкло и потускнело. Рыжие непослушные вихры, рыжие веснушки на курносом носу, рыжие брови и ресницы и голубые-голубые хитрые глаза. Рыжим отсвечивали золочёные пуговицы на тёмно-синем мундире, пряжка ремня, белые перчатки и даже, кажется, начищенные до блеска сапоги тоже имели рыжий оттенок. Удивительно солнечный парнишка.

— Здравствуйте, Вета Аркадьевна! — широко улыбнулся он. — Ваше Величество, — юноша степенно кивнул Царице. Та вежливо махнула хвостом, опознав хорошо знакомого человека, и подошла для более тёплого приветствия. Вся серьёзность с Алёши слетела в тот же миг, и Македа, как и положено собаке, была заглажена и зачёсана до состояния блаженной прострации. В конце концов я не выдержала и кашлянула, привлекая внимание явно увлекшегося юноши.

— Алёша, ты говорил, это срочно?

— Ой, извините! Прошу, — поспешно выпрямившись, он жестом пригласил Царицу, и та легко запрыгнула внутрь, после чего галантно подал мне руку. Придерживая юбку, я забралась в уютное нутро машины, с иронией думая о том, какая правильная ткань идёт на пошив формы: к ней совсем не приставала собачья шерсть. Белое на синем, бесспорно, эффектное сочетание, но не в этом случае.

Летал Обручев хорошо, хотя, как и положено молодому энергичному парню, не без лихачества. Быстрой езды я не любила, но в данном случае возражать было бессмысленно: заставить Алёшу хоть немного снизить скорость умел только Аристов. Но тот был виртуозом и в принципе легко умел добиваться от окружающих того, чего ему хотелось. Правда, мне было непонятно, каким ветром его занесло именно в подразделение ксенодипломатии: находить общий язык с людьми у него получалось гораздо лучше, чем с иными видами.

С другой стороны, может, это и правильно. Руководил-то он людьми, а вот с Иными контактировал крайне редко, да и то не один, а непременно с консультантом, курирующим то или иное направление.

Прозвище Артист подходило начальнику идеально. Наверное, если бы он не родился потомственным дипломатом, ему была бы прямая дорога в актёры. Понять, когда этот человек говорит серьёзно, а когда — шутит, было невозможно. Кроме того, он всегда и со всеми был разным.

Его секрет я поняла недавно; всё оказалось гораздо проще, чем могло быть. Дело в том, что Сергей Сергеевич был зеркалом. Не в каком-то мистическом смысле, а в исключительно психологическом. Каждый человек любит себя, и собеседник, высказывающий сходную точку зрения и имеющий аналогичную манеру поведения, на подсознательном уровне вызывает безотчётную симпатию и расположение. Такому хочется верить.

Здание Департамента возвышалось в самом центре огромного города и было частью общего архитектурного ансамбля, состоящего из восьми высоток, расположенных относительно Императорского дворца по сторонам света. Иностранным делам на этом компасе достался запад, в представлении архитекторов почему-то напоминавший очертаниями плакучую берёзу или оплывшую свечу и отчётливо отливавший зловещим багрянцем.

Наш корпус занимал самые верхние этажи огромного здания, выше — только зал приёмов и кабинет начальника Департамента. Такое привилегированное положение ксенодипломаты получили по праву: контакты с иными разумными видами всегда представляли наибольшую сложность и опасность для служащих, а уж тем более — контакты с новыми, доселе почти неизученными. Без ложной скромности я могла назвать себя специалистом в этой области. Лучшим или нет — сложный вопрос; учитывая, что нас таких на всю Земную Империю было всего трое, наверное, глупо мериться значимостью. Нас и так берегли.

— А-а, Веточка, здравствуйте, дорогая, — при моём появлении Аристов, сияя улыбкой, поднялся из кресла и шагнул навстречу. Правда, когда из-за моей юбки выступила Македа, объект приложения искренней радости Сергея Сергеевича резко изменился. — Царочка, вы как всегда — оброворожительны и неподражаемы!

Пока хозяин кабинета любезничал с собакой, я осмотрелась, разыскивая остальных членов группы. Помимо меня в комнате присутствовал всего один человек, при виде которого мне стало здорово не по себе. Лично знакома с ним я не была, никогда не видела; но не нужно было разглядывать нашивки на повседневном сером мундире, чтобы сообразить, кто это. В кресле, закинув ногу на ногу и с усмешкой разглядывая меня и Царицу, сидел один из Одержимых. Чтобы это понять, достаточно было заглянуть ему в глаза; мне хватало опыта и выдержки выдержать его взгляд, но испытание было, прямо скажем, не из простых.

Одержимые — странные… существа. Изначально они люди, но во что превращаются со временем — не может сказать ни один психиатр, а сами Одержимые предпочитают блюсти тайну. Им это позволяют: их слишком мало и они слишком важны.

Говорят, в их телах живут сотни и даже тысячи душ, и при этом Одержимые не имеют своей. Это, конечно, только слухи, которые невозможно проверить. Я больше склоняюсь к версии о том, что это некое психическое заболевание, дефект в мозгу, вызывающий деформацию личности, но позволяющий Одержимым влиять на окружающий мир способом, который наши учёные пока не могут понять. О способностях этих людей ходят легенды; достоверной лично я могу назвать только одну — ту, свидетелем проявления которой я была, и за которую их особенно ценят.

Далёкие звёзды манили людей давно. На заре истории — просто как красивые огоньки, похожие на множество сияющих глаз. Потом — как возможный источник всего подряд, начиная со знаний и заканчивая полезными ископаемыми. Началось всё давно, в двадцатом веке, когда люди выбрались за пределы атмосферы Земли. Потом в двадцать первом — попытки колонизации Марса, потом — долгий путь к остальным планетам Солнечной системы, потом — за её пределы, на громоздких кораблях колонистов. Набиралось много желающих покинуть перенаселённую планету; или не желающих, кого просто выкидывали. В двадцать втором веке это был самый популярный приговор для людей, совершивших тяжкие преступления: высылка за пределы обитаемого мира как альтернатива тюремному заключению. Вся история человечества — возвращение к пройденному, к хорошо забытому старому.

Двадцать второй и двадцать третий века были временем упадка, смуты. Войны стран и корпораций, истощение ресурсов, голод, вырождение, болезни; неугодных и отчаявшихся продолжали выкидывать за пределы Земли на неуправляемых кораблях. К тому моменту был открыт гиперпрыжок — перемещение на огромное расстояние, сопряжённое с проколом пространства. Недостатком этого способа путешествия является невозможность прогноза в отношении конечной точки выхода. Но я не математик и не космофизик, поэтому никогда не разбиралась в причинах и следствиях этого процесса.

А в две тысячи триста двадцать четвёртом году произошло событие, перевернувшее мир и историю. В одном небольшом городке на территории восточносибирской пустыни, образовавшейся на месте когда-то безбрежных лесов, при неустановленных обстоятельствах объявился первый Одержимый. Точнее, сейчас тот год официально считается датой его появления, а тогда об этом никто не узнал.

Случай или, пожалуй, сам Бог, решил дать человечеству шанс: тот, первый, оказался человеком высоких моральных качеств и, главное, человеком очень умным и осторожным. Кажется, это был историк; но его собственное имя история не сохранила.

Именно из того городка, не имевшего даже названия — только номер, началось становление нового мира. Именно Одержимые, количество которых со временем росло, занялись его постройкой. Медленно, осторожно, методично и очень трудно.

Долгие два века ушли на то, чтобы маленький городок стал столицей нового мира, новой Земли. Империи. Сначала — Российской, потом — Земной. Только абсолютная власть, только монарх — и поддержка Одержимых с их странными способностями.

Сами они, кстати, всегда по непонятной причине сторонились власти, довольствуясь ролью стражей при троне Императора.

Именно благодаря Одержимым, а точнее — той единственной их способности, проявление которой я видела, — стало возможным покорение человеком дальнего космоса. Одержимые способны находить дороги-между-мирами и прокладывать пути к любым звёздам. Верхом на странных существах, призванных из неведомых миров, которых вслед старой сказке называют «невиданными зверями», или незами, Одержимые за секунды преодолевают световые года и попадают именно в ту точку пространства, в которую стремятся.

Благодаря им были размещены маячки, позволяющие кораблям через гиперпространство попадать в нужные точки. Именно благодаря им были построены новые колонии, и, в конечном итоге, именно благодаря им Земля сейчас — голубая и зелёная, какой была когда-то, а не серо-коричневая, какой стала в двадцать третьем веке.

Правда, в процессе выяснилось, что далеко не все колонисты погибли, многим повезло спастись и выжить, и землян в этих отдалённых уголках, мягко говоря, не слишком радостно встретили. А потом произошли и первые контакты с иными формами жизни, зачастую не имеющими с людьми ничего общего.

Семнадцать лет назад Земная Империя отметила своё трёхсотлетие, и сейчас она по праву считается сильнейшим человеческим государством. Всякое было в её истории — восстания желающих автономии колоний, войны с Иными. Но Империя продолжает жить, а её опорой по-прежнему служат Одержимые — и поколения тех, кто был воспитан в лучших традициях благородства и преданности стране. Наверное, слишком красивые и громкие слова, но… по-моему, нынешний вид Земли и её колоний — лучшее их подтверждение.

Сидевший сейчас передо мной Одержимый производил довольно давящее впечатление. Не только пристальным и тяжёлым, как у пистолетного дула, взглядом чёрных глаз, почти лишённых белков, но и рублеными чертами лица, выдающими человека не просто волевого — жёсткого до жестокости и полного безразличия. А ещё он, кажется, отличался высоким ростом и очень крепким телосложением. Даже в такой позе он умудрялся глядеть на нас свысока. Никакого сходства с тем юношей-Одержимым, которого я видела однажды, если не считать вот этих самых глаз.

За общением Аристова с собакой Одержимый наблюдал со странным выражением лица; кажется, пытался сдержать брезгливую гримасу.

— Сергей Сергеевич, я поняла ваш коварный замысел. Вы специально выдернули меня с прогулки, чтобы пообщаться с Македой! — с улыбкой проговорила я, пытаясь привлечь внимание начальника.

— Ох, Веточка, каюсь — грешен! — звучно рассмеялся он, выпрямляясь.

Аристов — он старый сердцеед и дамский угодник со стажем, и внешность только этому способствует. В свои без малого шестьдесят он выглядит великолепно — статный, подтянутый, энергичный, улыбчивый. Даже его каштановая шевелюра находится в идеальном состоянии, и только лишь на висках припорошена сединой. В такие моменты, как сегодня, мне казалось, что начальник — моложе меня, хотя на деле он старше почти на четверть века.

— А веточка — берёзовая или дубовая? — подал голос Одержимый, окидывая меня взглядом. Голос был низкий и звучный, взгляд — оценивающий и холодный, а в интонациях звучала насмешка.

— Ах да, знакомьтесь, — пытаясь сгладить неловкость, опомнился хозяин кабинета. — Вета Аркадьевна Чалова, особый дипломат Департамента, надворный советник Его Величества. Гвардии ротмистр Игорь Владимирович Ветров.

— Вот это — особый дипломат? — Одержимый с циничной усмешкой окинул меня презрительным взглядом. — Это эфемерное создание хоть дорогу-то выдержит?

— Я бы порекомендовала вам беспокоиться о собственном здоровье, — спокойно проговорила я в ответ, задумчиво разглядывая ротмистра. Если это — весь состав нашей делегации, то… это будут сложные переговоры. Утешало только одно: мы с ним находились, фактически, в одном звании, и это не давало ему права командовать. — С прогрессирующим артритом, должно быть, трудно держаться в седле. Или подняться с кресла вам мешает подагра?

— Я бы продемонстрировал тебе собственное здоровье, да только скелетами не интересуюсь, — фыркнул он, не меняя позы.

— Стало быть, мне невероятно повезло, — медленно кивнула я.

Да, это будут сложные переговоры!

— Игорь! — возмутился Аристов. — Прекратите немедленно, или я буду вынужден вызвать вас за оскорбление дамы!

— Не стоит, Сергей Сергеевич, — мягко улыбнувшись, я качнула головой. — Думаю, будет лучше, если я сама его вызову, на рапирах, и не до первой крови, а до смерти, — с тем же выражением лица тем же ровным тоном добавила я, с намёком разглаживая пальцами правой руки перчатку на левой.

— А ты не переоцениваешь свои силы? — усмехнулся Одержимый.

— О, ни в коей мере, — ободряюще улыбнулась я. — Но я также оцениваю степень собственной нужности этой стране и Государю Императору. Вы, разумеется, убьёте меня, и довольно быстро, — я весьма посредственный фехтовальщик, — но расплата за это будет… болезненной. И одержимость вас не спасёт. Видите ли, сударь, Одержимых в Империи несколько тысяч. А таких, как я, всего трое.

— Угрожаешь? — усмешка стала похожа на оскал.

— Вы всерьёз полагаете, что при наших с вами весовых категориях я могу вам чем-то угрожать? — я вскинула брови в жесте вежливого недоумения.

— Значит, блефуешь! — удовлетворённо кивнул он, щурясь.

— Желаете это проверить? — скучающим тоном уточнила я. — Тогда, полагаю, господин действительный статский советник одолжит мне своё оружие, чтобы не откладывать это мероприятие.

Дуэль взглядов длилась несколько секунд, а потом Ветров рассмеялся — раскатисто, искренне. Смех у него был неприятный, но зато подходящий остальной наружности: резкий, хриплый и каркающий. Таким Кощей из древних сказок, должно быть, смеялся. Или, скорее, Змей Горыныч.

— Ива! — вдруг, резко оборвав смех, заявил мужчина, продолжая весело ухмыляться.

— Простите? — одновременно уточнили мы с хозяином кабинета.

— Ветка ивовая, ивовый прут. Из которых в старину розги делали, — охотно пояснил он. — Ладно, Аристов, теперь верю, что эта твоя Веточка хоть на что-то годится, — насмешливо фыркнул он.

— Скажите, Ваше превосходительство, это — весь состав делегации? — уточнила я, опускаясь в кресло. Македа тут же покинула хозяина кабинета и поспешила улечься у моих ног, расположившись между мной и Одержимым, мордой к нему. Кажется, Её Величеству этот человек тоже не понравился. По-моему, исчерпывающая характеристика.

— Да, Вета Аркадьевна, — с сожалением проводив собаку взглядом, Аристов тоже присел, настраиваясь на рабочий лад. — Вы уже успели ознакомиться с материалами?

— Увы, я только вчера начала это знакомство.

— В таком случае, не буду вдаваться в подробности, но большая делегация в свете поставленных смелых целей — это огромный риск, — вздохнул начальник. — В случае опасности Игорь Владимирович, надо надеяться, успеет эвакуировать вас оттуда, а при большем количестве представителей это будет сложнее.

— И за какие заслуги эта миссия была доверена именно господину Ветрову? — не удержавшись от лёгкой иронии, уточнила я.

— А ты, стало быть… — тут же вскинулся упомянутый, но новый виток обмена любезностями был прерван хозяином кабинета.

— Ветров! — рявкнул он, уже всерьёз раздражаясь. — Ещё слово, и я буду вынужден доложить вашему командиру!

Гвардии ротмистр скривил недовольную физиономию, но промолчал, а Аристов тем временем продолжил извиняющимся тоном.

— Простите, Вета Аркадьевна, но на обеспечении вашей безопасности настаивали Их Императорское Высочество Владимир Алексеевич лично, и кандидатуру утверждали они же, — развёл руками начальник. — А господин гвардии ротмистр — лучший из лучших.

— А великий князь лично знакомы с этой кандидатурой? — вздохнула я.

— Не думаю, но профессиональные качества господина Ветрова…

— Сергей Сергеевич, — перебила я его. — В профессиональных качествах господина Ветрова я не сомневаюсь, иначе при своём характере он бы не дослужился до чина ротмистра. Меня даже его отсутствующее воспитание не так волнует, как несдержанность и неспособность держать язык за зубами. Если он будет вести себя подобным образом в полевых условиях, мы можем не то что не рассчитывать на положительный итог переговоров, а вовсе не пытаться их начинать.

— Вета Аркадьевна, старшей в этой поездке назначены именно вы, так что я не думаю, что будут проблемы, — уверенно проговорил Аристов. Хотя особенно убеждённым в собственных словах он не выглядел.

— Боюсь, это ничего не изменит, — мягко качнула головой я, скользнув задумчивым взглядом по лицу Одержимого. Не нужно было обладать специальными навыками и умениями, чтобы понять: мужчина в бешенстве, и сдерживается буквально чудом. — Или даже ухудшит положение.

— Какого дьявола эта девчонка будет мной командовать?! — прорычал, наконец, не выдержав, Ветров, а я только вздохнула и выразительно посмотрела на собственного начальника.

— Молчать, — тихо скомандовал Аристов.

В обычно весёлом мягком голосе Сергея Сергеевича отчётливо звякнула сталь. Одержимый, не ожидавший подобного перехода, хмуро уставился на начальника корпуса. Македа подняла морду, вопросительно уставилась на хозяина кабинета и в знак утешения и солидарности приветливо махнула хвостом. А я едва удержалась от того, чтобы улыбнуться и блаженно сощуриться; мне всегда безумно нравилась вот эта способность начальника резко и совершенно внезапно переключаться на совершенно другой стиль поведения. А переход от рассеянного добряка к жёсткому командиру всегда получался особенно эффектным.

— Эта девчонка будет тобой командовать, — продолжил тем временем Артист, сверля офицера пристальным взглядом. — Потому что ты, щенок, умеешь только две вещи — убивать и управлять незами, а Чалова — всё остальное. Ты простой извозчик и охранник, Вета Аркадьевна — специалист высочайшего класса. Это её задание, и именно она будет говорить тебе, что и как делать, и если по твоей вине что-то сорвётся, я советую тебе застрелиться самостоятельно. Всё понятно? Я спрашиваю, всё понятно?

— Всё, — сквозь зубы процедил Ветров, бешено сверкнув глазами. А я, наблюдая за ним, рассеянно качнула головой в ответ на свои мысли.

Я знала эту породу людей. Упрямые как черти, они были готовы лбом пробить стену, но не смириться с необходимостью поиска обходного пути. «Я всегда прав». Проще умереть, чем признать свою ошибку или, хуже того, слабость. Азартны, болезненно честолюбивы, вспыльчивы и… упрямы. У данного конкретного мужчины подобный склад характера отягчался ещё и богатым жизненным опытом, и одержимостью.

Нет, даже с ним можно было наладить контакт без давления, к которому сейчас прибег Аристов. Проблема только во времени: через две недели мы должны были отправляться, а на достижение взаимопонимания могло уйти куда больше времени. У Сергея Сергеевича времени не было вовсе, и это оправдывало столь жёсткий подход. Вот только взгляд Одержимого мне очень не понравился; вряд ли подобный человек способен легко стерпеть такой удар по самолюбию.

Это будут очень, очень трудные переговоры.

— С настоящего момента и до окончания дипломатической миссии ты поступаешь в полное распоряжение Веты Аркадьевны, — добил его Сергей Сергеевич и, дождавшись утвердительного кивка, перевёл уже значительно потеплевший взгляд на меня. — Веточка, я полностью полагаюсь на ваше понимание ситуации и, к сожалению, к имеющимся сведениям добавить ничего не могу.

— Ваше превосходительство, бог с ними, с подробностями, с этим я действительно разберусь сама. Но вот цель миссии мне не вполне понятна; что от меня требуется?

— Договориться, — вздохнул Аристов. — Конечно, было бы идеально, если бы вы сумели расположить их к длительному мирному контакту, но это перспектива. Сейчас для нас главное — разрешение разместить на их территории гиперпрыжковый ориентир. Это бы на порядок упростило навигацию в том секторе пространства и, кроме того, позволило бы упрочить наше положение. Господин Ветров обеспечит нам бесперебойную связь, и если возникнут какие-то вопросы или подвижки — сообщайте немедленно. Данный проект курируют, опять же, лично Их Императорское Высочество, и для них это дело чести, вы же понимаете?

Я медленно кивнула: понимаю.

Цесаревич был молод, ему не было ещё двадцати лет, и со свойственной юности горячностью он стремился к идеалу, мечтал совершить что-то, никем прежде не свершённое. Надо думать, он очень волновался за исход этой операции. И за меня тоже волновался; великий князь был очень благородным и добрым юношей.

— Полагаю, это всё, и я могу вернуться к работе? — уточнила я.

— Да, разумеется, вы можете идти. Удачи не желаю; верю, что вы справитесь сами, как, впрочем, и обычно.

На этом мы распрощались, и я в сопровождении Одержимого и недовольно косящейся на него Царицы покинула кабинет высокого начальства.

Ветров оказался действительно очень высоким мужчиной, выше меня на голову; наверное, чуть меньше двух метров ростом. Высоким, сильным, с резкими порывистыми движениями, широкой размашистой походкой и безукоризненной военной выправкой. Стоя он предсказуемо производил ещё более давящее впечатление.

— Вы решили проводить меня до стоянки? — озадаченно уточнила я, потому что Одержимый упрямо держался рядом со мной, хотя мой неторопливый шаг явно был ему не по душе.

— Ну, я же поступил в ваше распоряжение, Вета Аркадьевна, — с непередаваемой интонацией процедил он в ответ. Искоса глянув на своего спутника, я не удержалась от тяжёлого вздоха и изменила конечную цель маршрута. Наживать врага в лице единственного сопровождающего мне совершенно не хотелось, поэтому стоило хотя бы попытаться разобраться во всём сразу, по горячим следам. Очень не хотелось тратить на это время и силы, но…

Вот почему лучший из лучших Одержимый не мог иметь более мягкого характера?

Впрочем, что это я. Вряд ли бы он тогда стал бы «лучшим из лучших». Да и биография наверняка не способствовала смягчению и появлению таких качеств, как терпение и покладистость; кстати, стоило вечером с ней ознакомиться, чтобы избежать сюрпризов. На вид ему было около тридцати пяти, но по Одержимым всегда довольно сложно судить о возрасте; а если верить чутью, я была готова поклясться, что последнюю войну мой спутник прошёл целиком. Да и после этого вряд ли подвизался при штабе. Погоны свои он наверняка заслужил собственной кровью, а у таких людей презрение к «штабным», к которым легко можно было отнести и меня, зачастую было записано на подкорке.

Глава вторая. Подготовительный этап

Мир перевёрнут, переломан цоколь и прошлое — невнятный полумрак,

и нету сил подумать о высоком, но не светить ему нельзя никак.

Внутри него каких-то сотня ватт, за ним — сопротивленье Ом так в двести.

Но ведь, поверь, никто не виноват в так странно высвеченных времени и месте.

«Зимовье Зверей», песня «Лампочка».

Скоростной лифт спустил нас на несколько этажей. Ветров озадаченно хмурился, косясь по сторонам, — похоже, в здании нашего Департамента он прежде не бывал, — но молчал. Встречные здоровались со мной, провожали Царицу улыбками, а Одержимого — любопытными взглядами, и мужчине роль медведя на верёвочке явно не добавляла настроения. Впрочем, путь наш закончился довольно быстро, в одном из небольших кафе. Выбор мой пал именно на это заведение просто потому, что оно было достаточно высокого уровня, и здесь имелись отдельные кабинеты, а мне хотелось побеседовать в спокойной обстановке без лишних глаз.

Когда распорядитель зала, и слова не сказав при виде собаки, вежливо проводил нас в небольшую уютную комнатку с круглым столом в объятьях удобного дивана, Ветров начал коситься на меня озадаченно. Но, что и требовалось, ощутимо расслабился; непривычная обстановка и незнакомые лица, от которых неизвестно, что ждать, его явно настораживали, а сейчас… в самом деле, какая угроза может исходить от субтильного вида особы, да ещё женщины? Тут в пору было напрягаться мне, а не ему.

Я взяла крепкий чёрный кофе, мужчина — крепкий чёрный чай. Заказ ждали молча, а когда дверь закрылась за официантом, я нарушила тишину.

— Игорь Владимирович, наше с вами знакомство началось не лучшим образом, и мне бы не хотелось начинать совместную работу с конфликта, — мягко проговорила я.

— Романтический ужин, конечно, лучше, — ухмыльнулся он, с насмешливым видом озирая уютную комнату. Честно говоря, обстановка располагала именно к романтике; мягкая музыка, приглушённый свет, тёплые тёмные оттенки в оформлении. Кажется, распорядитель не вполне правильно понял моё желание поговорить с мужчиной наедине, но спорить и что-то менять уже не хотелось.

— Что угодно лучше скандала, — я слегка пожала плечами, решив не вдаваться в подробности. — Сергей Сергеевич был слишком… резок в формулировках, и это, как я вижу, тоже не способствовало взаимопониманию.

— Я похож на кисейную барышню? Говорите прямо, что хотели, хватит этих реверансов, — процедил Ветров. Я хотела сказать, что больше всего он сейчас напоминал кактус, но воздержалась.

— Хорошо. По меньшей мере месяц нам предстоит общаться, и не меньше двух недель — очень плотно, причём во враждебной, или лучше сказать — недружелюбной среде, и конфронтация ещё и с вами мне совершенно не нужна. Поэтому я предлагаю хотя бы попытаться найти общий язык.

— Начинаешь исполнять обязанности? — ершисто фыркнул он. — Ключик подбирать? Не трудись, я знаю, что такое субординация.

— Игорь Владимирович, я понимаю, вам трудно подчиняться гражданскому лицу, да ещё женщине, но прежде, чем принимать какие-то решения и злиться на меня, поищите информацию по контактам людей с видом, который по реестрам проходит как вары. Их ещё плащами называют. Или палачами.

На последнем слове мужчина ощутимо переменился в лице, и я едва сдержалась, чтобы не отшатнуться: уж очень концентрированной яростью от него полыхнуло, даже стало трудно дышать. Лежавшая на полу Македа вскинула морду, скаля клыки в беззвучном рыке и нервно дыбя холку. Я ласково почесала собаку за ухом, уговаривая успокоиться. Ей-то, в отличие от меня, прежде с подобными типами встречаться не доводилось.

— Мы к ним летим?! — переспросил он.

— Вам… не сказали? — скорее утвердительно, чем вопросительно пробормотала я, а Одержимый скривился и, справляясь с эмоциями, ответил.

— Мне велели прибыть в Департамент Иностранных дел для получения инструкций о сопровождении дипломатической миссии и на это время перейти под его юрисдикцию. Всё.

— Насколько я понимаю, вы… имели определённый опыт контакта с этим видом?

— Не лично, — нехотя подтвердил он.

Мне стало не по себе; я догадывалась, что могло скрываться за этой расплывчатой фразой. Судя по реакции, нечто очень нехорошее. Вероятнее всего, чья-то смерть.

Многие контакты с варами, — название произошло от фамилий трёх капитанов, первыми наткнувшихся на корабль незнакомого прежде вида, Васин, Амелин и Рогачёв, — заканчивалось для людей плачевно, особенно поначалу. Пока не было попыток контакта, вары вели себя спокойно, на территории чужих звёздных систем не происходило никаких конфронтаций. Далеко не сразу выяснилось, что они нормально воспринимают звуковые сигналы, и также, как мы, используют их для связи. На плотный контакт они при таком общении не шли, но, по крайней мере, не нападали, проявляя удивительное миролюбие.

Аналитики долго ломали головы, но в конце концов пришли к выводу, что варов раздражал внешний вид людей, даром что они тоже были гуманоидами, да и в остальном у нас было очень много общего. Может, именно это и раздражало. А, может, это была какая-то исключительно культурная проблема, потому что сами вары всегда носили глухие плащи, скрывающие их от макушек до пят (за которые, собственно, и получили оба своих прозвища). Все внешние манипуляции эти существа осуществляли при помощи направленного гравитонного воздействия, которое в народе, опять же, по аналогии со старыми сказками, называли телекинезом. На этом же принципе было основано их оружие, и люди пока не могли ничего ему противопоставить. Наше умение использовать гравитонные поля находилось в начальной стадии развития, а вары легко могли смещать с орбит планеты. Понятно, что воевать с такими существами человечеству очень не хотелось. Но, на наше счастье, вары вообще ни с кем не воевали, а спокойно жили в своём изолированном обществе, почти не контактируя с чужими видами.

Ряд экспериментов показал, что люди в аналогичных их собственным одеяниях никакой агрессии у варов не вызывают, и это вселило определённый оптимизм. Но на этом прогресс закончился. Вары разговаривали с людьми, допустили делегацию на одну из своих планет, охотно разбирались в нашем языке и помогали нам разобраться в своём, демонстрировали тактичность, не обращая внимания даже на грубые ошибки, и… всё. Дальше этого контакт не шёл принципиально. Они не торговали, не вели переговоров, не соглашались ни на какие союзы и ни на какие договоры; не только с людьми, вообще ни с кем. Мой предшественник, высококлассный специалист, проторчал среди них больше года, но не добился ровным счётом ничего. Вары были вежливы, терпеливы и чужды. Они продемонстрировали, что прекрасно понимают, чего мы от них хотим, но ни на что не соглашались, неизменно отмахиваясь одной фразой — «это не тема для разговора». Очевидно было, что мы чего-то не понимали в их общественном устройстве и культуре (честно говоря, в этих вопросах мы вообще ничего не понимали — это тоже была «не тема для разговора»), но ещё год подробного анализа всех имеющихся материалов так ничего и не прояснил.

Хотя прежде этот контакт не считался необходимым, а теперь, раз туда отправляют меня, приоритеты изменились.

— И опыт этот был резко отрицательным, да? — на всякий случай уточнила я.

— А что, есть варианты? — саркастично протянул он.

— Есть, — спокойно кивнула я. — И много. Вы в достаточной степени себя контролируете, чтобы не проявлять по отношению к ним агрессии? В противном случае…

— Да не буду я на твоих плащей кидаться, — перебил меня мужчина. — И что, ты хочешь сказать, ты одна сумеешь разобраться там, где спасовала толпа народу до тебя? — нахмурился Ветров, кажется, забывая про свою подчёркнуто язвительную вежливость.

— Я как минимум попробую. Понимаете, Игорь Владимирович, это…

— Да прекрати ты меня по отчеству называть, — скривился Ветров. — И «выкать» тоже. Раздражает. Если нам вдвоём у палачей в гнезде куковать, я тебя на второй день придушу. У тебя это получается таким тоном, будто ты училка младших классов, отчитывающая хулигана.

Я на мгновение запнулась, растерянно разглядывая мужчину и пытаясь понять, серьёзно он сейчас или издевается. Выглядел серьёзным.

— Я знаю вас меньше часа, и, боюсь, не настолько хорошо, чтобы переходить к фамильярному тону, — как могла мягко возразила я. О том, что предпочла бы вовсе не знать и не желала сводить более близкое знакомство, решила умолчать, чтобы избежать очередного конфликта.

— То есть, тот факт, что я к нему перешёл, тебя никак не стимулирует? — он насмешливо вскинул брови.

— Это ваш личный выбор, не имеющий ко мне никакого отношения, — я слегка пожала плечами. Личный выбор и полное отсутствие воспитания, но договаривать я опять-таки привычно не стала.

— Ну так давай познакомимся поближе, — однобоко усмехнулся мужчина. Было в этой гримасе многообещающее мрачное предвкушение, вновь придавшее ему сходства с каким-то сказочным злодеем.

— Благодарю, но вынуждена отказаться.

— Всё равно ведь придётся, — ухмылка стала уже откровенно глумливой, а мне вдруг стало интересно, он вообще умеет просто улыбаться, а не строить рожи?

— Посмотрим, — обтекаемо отозвалась я. — Предлагаю для начала вернуться к началу разговора. Я могу рассчитывать на вашу лояльность во время этой миссии?

— Посмотрим, — передразнил он с очередной ехидной гримасой. — Это всё, что ты хотела мне сказать?

— Пока что — да. Думаю, через некоторое время, когда я закончу с изучением материалов, нам надо будет с вами ещё раз пообщаться и согласовать стратегию поведения, а до тех пор… даже не знаю, что вам предложить. Наверное, можно немного отдохнуть?

Он поморщился с непонятным выражением лица, но кивнул и протянул руку к моему лицу.

— Дай я твои контакты на всякий случай запишу, — неохотно пояснил он, когда я отстранилась, озадаченно косясь на повисшую в воздухе ладонь. Мысль была здравая, пришлось скрепя сердце вернуться в прежнее положение, и тоже потянуться к виску мужчины. Способ получить для связи номер нейрочипа нужного лица был всего один: через вот такой личный контакт. Не обязательно с самим носителем, можно было передавать через третье лицо, но — только при физическом контакте и, главное, с разрешения владельца.

Я, аккуратно коснувшись виска мужчины кончиками пальцев, быстро считала нужную информацию и убрала руку, а вот он отчего-то медлил. Прикрыв глаза, обхватив ладонью моё лицо и медленно поглаживая большим пальцем висок, Ветров сосредоточенно хмурился, как будто не выполнял простую и знакомую каждому с детства процедуру, а делал что-то… совсем другое. Ладонь его была шершавая, грубая и казалась почти обжигающе горячей. Само по себе это прикосновение не раздражало, но стоило вспомнить, кто передо мной, и сразу стало не по себе. О силах и способностях Одержимых ходило много слухов, и большинство из них — довольно жуткие. Правда, самостоятельно прерывать этот контакт я не рискнула, мало ли? К тому же, ничего, кроме ощущения прикосновения мужской ладони, я не чувствовала.

Начать всерьёз беспокоиться я не успела: Ветров резко распахнул глаза, пару раз моргнул, фокусируя взгляд, и медленно, как будто с неохотой, убрал руку.

— Что это было? — озадаченно нахмурилась я, в очередной раз молча поражаясь, насколько страшный у Одержимых взгляд. Как будто смотришь в глаза не живому существу, а самой смерти.

— Работать начинаю, — огрызнулся он с таким видом, как будто вопрос я этот задавала уже неоднократно. — Это всё?

— Пока — да, — я медленно кивнула. Настроение собеседника изменилось вдруг и очень резко. И хотя на первый взгляд между раздражённой язвительностью и нелюдимой раздражительностью особой разницы не было, перемену эту я ощутила очень отчётливо.

Вместо ответа мужчина молча коснулся платёжного терминала на краю стола, рывком встал и вышел из-за стола. И одновременно с собачьим взвизгом, перешедшим в короткий рык, грязно выругался, шарахнувшись назад и едва не опрокинув стол. Македа, которой забывшийся офицер наступил на лапу, отпрянула в другую сторону; сначала дёрнулась к двери, но та оказалась закрыта, и собаке пришлось прижаться к торцу дивана рядом со мной. Ветров проводил её взглядом с таким выражением лица, как будто хотел по меньшей мере свернуть шею, но промолчал и двинулся по ранее намеченному пути. Правда, в дверном проёме замер и обернулся ко мне.

— Ты есть не пробовала? — мрачно уточнил он.

— Простите? — подозреваю, выражение лица в этот момент у меня было весьма дурацким. — В каком смысле?

— В прямом. Есть. Еду. Как нормальные люди иногда делают. Попробуй; говорят, это помогает, — всё с тем же недовольным видом сообщил Ветров и вышел, не прощаясь. А я ещё несколько секунд молча разглядывала запертую дверь, пытаясь понять, что это было.

Разобраться, какие логические или ассоциативные цепочки привели ротмистра к этому вопросу именно сейчас, я не сумела. Да и вообще было непонятно, какое ему дело до моего питания, если только он не умудрился включить этот вопрос в обеспечение моей безопасности.

— Помогает в чём? — в конце концов поинтересовалась я не то у пустой комнаты, не то у обиженной Царицы Савской. — Знаете, Ваше Величество, мне кажется, найти общий язык с варами будет не так уж сложно. Смотря с чем сравнивать, — добавила с сокрушённым вздохом, почёсывая собачью голову. — Как ваша лапа?

Как оказалось, травм удалось избежать, пострадало только царское самолюбие, и вскоре Македа вновь вытянулась на полу у моих ног. А я неожиданно для самой себя дополнила заказ плотным обедом. Впрочем, нет, не дополнила; оказывается, прежний заказ офицер, уходя, оплатил.

Плотно общаться с Одержимыми мне прежде не приходилось. Единственный раз только довелось путешествовать в сопровождении одного из них, но я была не одна, и ни словом, кроме «здравствуйте — до свиданья», мы за весь путь не обменялись. Но всё равно создавалось впечатление, что по Ветрову судить обо всех не стоит; он с первого взгляда казался злым и нелюдимым, а тот юноша отличался сдержанностью и отменным воспитанием.

В общем, так и эдак обдумывая поведение второго и последнего участника дипломатической миссии, я пришла к выводу, что одержимость здесь может быть только дополнительным влияющим фактором, но не первопричиной такого странного поведения и скверного характера ротмистра. Поэтому, не отвлекаясь от обеда, я при помощи всё того же нейрочипа отправила запрос на личное дело этого мужчины. Вряд ли мне выдадут всю информацию, но хоть какую-то часть! В конце концов я имела полное право знать, кому доверяю свою жизнь.

После обеда наёмный автоматический аэрокар доставил нас с Македой к тому же парку, откуда почти три часа назад забрал Обручев. На территорию самого парка влёт личного и общественного транспорта был закрыт, или, вернее, строго не рекомендовался, а автоматика рекомендациям следовала слепо.

Ещё около часа побродив под сенью лип и клёнов, я направилась к дому. Настроения к размеренному неторопливому движению по усыпанным листвой дорожкам уже не было, но собака не была виновата в том, что у её хозяйки возникли срочные дела, а прогулка была ей жизненно необходима.

Когда я вернулась, Матвея Сергеевича дома не было, зато на столе в кабинете меня дожидался закрытый контейнер для транспортировки носителей информации, помеченный чёрной полосой — «для служебного пользования». Приняв душ и переодевшись в домашнее, я вернулась на рабочее место и для начала разбудила домашний компьютер. Подключаться к энцефалографу не хотелось — я очень сомневалась, что мне выдадут такой объём информации.

— Ну что, Македа, посмотрим, кто оттоптал ваши лапы? — иронично уточнила я у собаки, аккуратно вскрывая контейнер. Степеней защиты там было много, а при попытке взлома любой из них содержимое без лишних спецэффектов и шума уничтожалось, так что в процессе стоило быть внимательней.

В специально для того предусмотренное гнездо я вставляла клык с определённым предвкушением. Как оказалось, не зря. Интересное началось уже с первой строчки, с даты рождения. Оказалось, Ветров не просто не мой ровесник, каким выглядел; он был не намного моложе Аристова, весной ему исполнился пятьдесят один год. Собственно, уже одно это представляло собой пищу для размышления. Это означало, что гвардии ротмистр не просто имел боевой опыт, а… наверное, действительно мог быть «лучшим из лучших». И приведённый в конце досье длинный список наград, куда я заглянула из чистого любопытства почти сразу, заставил меня уважительно хмыкнуть, озадаченно вскинув брови. Кажется, даже у отца «иконостас» был скромнее.

А вот тот факт, что при подобном послужном списке Ветров добрался только до чина ротмистра, а не сидел где-нибудь во главе Военного Департамента, исчерпывающе описывал его характер. Непримиримый вздорный нрав он, похоже, демонстрировал всем без разбора, а не только мне. Но, с другой стороны, получалось, что великий князь не мог не быть лично знаком с этим Одержимым, сознательно доверил эту миссию ему, а, значит, доверял? Поверить в то, что совершенно не признающий авторитетов Ветров мог с кем-то вести себя иначе, будь то хоть сам Государь Император, было сложно. Как и поверить в то, что цесаревич мог сознательно восхищаться подобным маргинальным типом.

Отложив размышления об этом парадоксе на потом, я опять вернулась в начало досье. И чем больше читала, тем отчётливей понимала, что с ротмистром будет сложно, очень сложно: сложной была вся его жизнь с самого начала.

Ветров был Одержимым с рождения. Такое происходило нечасто, но слышать о подобных случаях мне доводилось. А также доводилось слышать, что таким детям было очень сложно адаптироваться в обществе. Прочерк в графе «родители» и специализированный интернат для детей с психологическими проблемами в качестве места жительства в первые годы жизни в этой связи почти не удивил: они явно отказались от проблемного ребёнка, напуганные окутывающими Одержимых слухами и, может быть, его взглядом.

Дальше всё было более-менее предсказуемо. Кадетский корпус, кавалерийское училище — высшее военное учебное заведение для Одержимых, благодаря незам составлявшим собственно кавалерию. А вся дальнейшая жизнь Ветрова состояла из службы, где из досье были вымараны не то что отдельные эпизоды — целые года, ознаменованные огромным количеством наград и взысканий. Никакой личной информации, кроме краткой характеристики, полностью отвечавшей моим личным наблюдениям, в досье не было.

— Опять вы, барышня, на том же месте, — из задумчивости меня вывел голос заглянувшего в кабинет Савельева. — Ладно хоть погуляли! Обедать-то будете, или опять одним кофе обойдётесь?

— Спасибо, Матвей Степанович, пообедала уже, — ответила я, не удержавшись от улыбки. — Честно, пообедала, хорошо и основательно. Вы мне лучше вот что скажите, — озарённая догадкой, я вывела голографическое изображение Ветрова на внешний проектор. — Вы случаем вот этого господина не знаете?

— Как же, как же, — удивлённо вскинув брови, Савельев подошёл ближе, разглядывая Одержимого. — Как же его фамилия… Ветров, кажется? Знатный вояка был, ух! Одержимые — они все не от мира сего, и страха будто не ведают, а уж этот даже промеж них выделялся! А вам-то он зачем понадобился?

— Он будет охранять нашу дипломатическую миссию, — ответила я, не видя смысла что-то скрывать, но при этом не вдаваясь в подробности. Если Савельеву сказать, что вся миссия состоит из меня и ротмистра, он непременно начнёт беспокоиться как за мою безопасность, так и за моральный облик. Не то чтобы он не понимал, что я уже достаточно взрослая самостоятельная особа, или придерживался особенно патриархальных взглядов, но вслед за отцом, — или, вероятно, в память о нём, — очень хотел, чтобы я устроила своё личное счастье. Поэтому любой факт, способный бросить хотя бы призрачную тень на мою репутацию, очень беспокоил старого офицера.

— Господи, да куда ж вас теперь-то отправляют? — охнул он, опускаясь в кресло и глядя на меня почти в испуге.

— Да не волнуйтесь вы так, Матвей Степанович, я уверена, всё будет совершенно тихо и мирно. Почему вы так испугались? — от такой внезапной вспышки я растерялась, но поспешила успокоить старика.

— Уж больно охрана серьёзная, — сокрушённо качнул головой он. — Ветров офицер суровый, штурмовыми отрядами командовал, под началом Аркадия Андреевича, светлая ему память, воевал. Не пошлют такого на увеселительную прогулку, не договариваете вы что-то. Но, впрочем, всё понимаю, служба есть служба, — развёл руками он.

— Вот оно как, — вздохнула я. Собственно, чего-то подобного я и ожидала, поэтому слова Савельева откровением для меня не стали. — Мне кажется, моё начальство просто решило перестраховаться, поэтому охрану доверили именно ему, — предприняла я ещё одну попытку успокоить старика.

— Дай-то Бог, — с подозрением глядя на меня, качнул головой собеседник.

— Стало быть, вы ручаетесь за него? — улыбнулась я. — И в такой компании мне можно ничего не бояться?

— Слишком легкомысленны вы, барышня. Не дело это! — припечатал он, тяжело поднимаясь из кресла. — Савка, собачья душа, пойдём обедать, — Савельев махнул рукой, и Македа, заметно оживившись, вскочила, встряхиваясь и махая хвостом. Слово «обедать» она знала и питала к нему искреннюю симпатию.

Оставшись в одиночестве, я некоторое время разглядывала медленно вращающуюся над столом голограмму с изображением Ветрова, и пыталась понять, даёт ли мне что-то полученная информация с практической точки зрения, или я всего лишь удовлетворила своё любопытство. По всему выходило, шансов найти с этим человеком общий язык у меня было ничтожно мало, и всё, что я могла, — оставаться с ним нейтрально-спокойной, несмотря на все вспышки и оскорбления, чтобы не усугублять. Ну, и разумно избегать некоторых вопросов, касающихся его биографии: про войну, про детство, про… Да, впрочем, лучше вообще не касаться никаких личных тем.

В конце концов, в очередной раз подивившись, насколько у Одержимых тяжёлый взгляд, причём даже на голограмме, я вернула информационный носитель в коробочку, опять запечатала её и сообщила об окончании работы с досье. В принципе, ничего особенно секретного в предоставленной информации я не нашла, мне Савельев и то больше сказал, но не я придумывала инструкцию по работе с документами «для служебного пользования».

Ещё некоторое время посвятив изучению уже напрямую относящихся к делу материалов, а не сопутствующих проблем, я приняла мудрое решение — отправилась спать пораньше. Для одного дня впечатлений было достаточно.

Следующее утро началось с обыкновенного ритуала. Умылась, сменила ночную сорочку на потёртое домашнее платье, которое, по-хорошему, давно стоило заменить, но уж больно удобным оно было. Потом — кофе; варила я его всегда сама, мне нравился этот незамысловатый процесс, а, главное, нравился его запах. Не в чашке, а свежемолотого, ещё до встречи с горячей водой.

Именно в кухне меня и нашёл Савельев; кажется, он как раз только-только вернулся с прогулки с Царицей. К моему искреннему удивлению, был он не один.

— Вета Аркадьевна, тут к вам… — неуверенно проговорил старик, и следом за ним в кухню шагнул человек, которого я меньше всего ожидала встретить в своём доме. — Ваше высокоблагородие, подождали бы… — окончательно растерялся он.

— Делать мне больше нечего, — скривившись, отмахнулся Ветров, с интересом разглядывая кухню и меня в ней. — Ты ещё и готовить умеешь? — насмешливо хмыкнул он.

— Умею, — не вдаваясь в подробности, невозмутимо кивнула я. — Чем обязана вашему визиту?

— Я же тебя предупреждал, что придётся привыкать, — опять изобразил свою излюбленную ухмылку Одержимый.

— Ваше высокоблагородие, вы совершенно… — возмущённо начал Савельев, явно намереваясь указать гостю на недопустимость его поведения.

— Отец, уймись, — слегка поморщившись, отмахнулся ротмистр, без приглашения проходя и усаживаясь к кухонному столу. Кстати, отмахнулся вполне миролюбиво и беззлобно, без особенного раздражения.

— Да как вы… — задохнувшись от возмущения, начал мой опекун.

— Матвей Степанович, всё в порядке, — мягко прервала я его.

— Да как же — в порядке? Как так можно?! — возмущённо всплеснул руками старый офицер.

— Матвей Степанович, дорогой, не принимайте так близко к сердцу. Я думаю, господин Ветров пришёл по делу, так что вы спокойно можете оставить нас вдвоём.

Савельев не стал спорить, но уходил, что-то раздражённо ворча себе под нос про «недопустимо» и «неприлично». Спиной ощущая взгляд гостя, я тем не менее спокойно и молча закончила своё занятие, и только вылив ароматный напиток в чашку через плечо уточнила у отчего-то молчащего мужчины:

— Хотите кофе?

— И что, вот прямо сама сваришь? — насмешливо поинтересовался он.

— А вы видите здесь кого-то ещё? Или предлагаете ради такого дела вернуть Матвея Сергеевича? — уточнила я, аккуратно переставляя чашку на стол. Руки слегка дрожали, но при моей работе и отсутствии отдыха это было обычное явление.

— Не люблю кофе, но от такого предложения не откажусь, — с усмешкой сообщил он, продолжая пристально меня разглядывать.

— Вы так и не ответили, какая надобность привела вас ко мне в столь ранний час, — через плечо уточнила я, возвращаясь к турке. — Вам сладкий или нет?

— Сладкий, две ложки, — отозвался он. — Я же сказал, привыкать, — хмыкнул он и продолжил неожиданно спокойно. Кажется, сегодня Ветров был удивительно благодушен; интересно, надолго ли? — Посторонних тяжело водить по дорогам-между-мирами, а уж тем более — если придётся спешно драпать.

— Не думаю, что возникнет такая необходимость, — осторожно предположила я, выливая новую порцию кофе в чашку. Аккуратно обеими руками взялась за блюдце — и в следующее мгновение едва не подпрыгнула от неожиданности, потому что внезапно возникший за моей спиной гость одной рукой ловко подхватил чашку, а второй — аккуратно перехватил моё запястье, на мгновение почти заключив меня в объятья. — Что вы себе позволяете?! — вырвав у него свою руку, я резко развернулась на месте, мрачно глядя на мужчину снизу вверх. Отстранилась бы, только отступать было некуда — сзади тумбочка, а всё остальное пространство вокруг занимал Ветров. Не прикасался, но стоял недопустимо близко.

— А что, лучше позволить тебе его на себя опрокинуть? — насмешливо вскинув брови, уточнил он, не спеша возвращаться на своё место.

— Отлично, вы спасли нас обоих. Теперь, может быть, присядете? — хмуро уточнила я. Удержаться от раздражения в голосе не получилось: нависающий Одержимый здорово нервировал.

В нашем обществе личное пространство имеет весьма важное значение, и вторжение в него посторонних воспринимается в штыки. Но это — у нас, а, скажем, у уроженцев Сайтара прикосновения — неотъемлемая часть любого разговора. Прежде мне приходилось много общаться с этими очень похожими на людей гуманоидами, более того, именно я в своё время вела с ними переговоры, и никаких трудностей подобное общение не вызывало. А сейчас… никак не получалось абстрагироваться от личности стоящего рядом человека и неприемлемости его поведения.

И ведь мы всего второй день знакомы! Что дальше будет такими темпами? И, главное, совершенно непонятно, чего он пытается подобным поведением добиться? Спровоцировать меня на скандал, вывести из себя? Но зачем?! Просто потому, что его раздражает моё спокойствие и сдержанность?

— Только после вас, — ухмыльнулся он, с лёгким вежливым поклоном отступая в сторону. Всё бы ничего, вот только при подобной близости его дыхание пощекотало моё ухо и тронуло свободно рассыпающиеся по плечам пряди волос. Очень захотелось высказать всё, что думаю о его поведении, но я сдержалась. Даже сумела отступить с достоинством, без поспешности, и удержать на лице маску вежливого спокойствия.

— Это единственная цель вашего визита? — уточнила я, присаживаясь к столу и ставя на него пустое блюдце. Ветров остался стоять возле варочной поверхности с чашкой в руках. Изящная фарфоровая вещица в широкой ладони офицера казалась особенно хрупкой.

— А тебе мало? — ухмыльнулся он. Не дождавшись от меня никакого ответа, кроме выжидающего взгляда, вдруг продолжил. — Представь себе, не всё, — подойдя к столу и опустив чашку на блюдце, — фарфор даже не звякнул, — извлёк из-за пазухи пару тонких конвертов. Бросив на них взгляд, один протянул мне, а второй убрал обратно. — Решил вот исполнить обязанности гонца, всё равно сюда собирался.

Обнаружив на надписанном моим именем конверте императорскую печать, я бросила ещё один озадаченный взгляд на присевшего Ветрова, но конверт вскрыла. Внутри обнаружилось приглашение на назначенный через десять дней приём у великого князя. Похоже, цесаревич решил лично напутствовать нас перед поездкой. К моему огромному сожалению, игнорировать подобное приглашение было невозможно.

— Интересно. Ты ещё и светской жизни избегаешь? — хмыкнул ротмистр, внимательно меня разглядывая.

— Если бы у меня было на неё время, может быть, и не избегала бы, — спокойно ответила я. В правдивости этого утверждения я и сама сомневалась, но обсуждать собственные предпочтения и увлечения с Одержимым не хотела. — Это — всё, что вы хотели мне сказать?

— Даже не надейся, — он с ухмылкой качнул головой. — Ты же говорила, что не хочешь провалить из-за меня эту миссию? Вот и радуйся, я решил тебе подыграть. Расскажешь мне про этих плащей всё, что знаешь, а я постараюсь запомнить.

— Я сама ознакомилась далеко не со всей информацией, — возразила я. — Не думаю, что сейчас я смогу вам что-то объяснить. Лучше будет встретиться непосредственно перед отправкой.

— Даже не надейся, — насмешливо фыркнув, повторил мужчина. — Я уже говорил, что тебе придётся привыкнуть к моему обществу, а мне — к тебе, чтобы я мог спокойно выполнять свои обязанности.

— При всём моём уважении, мне кажется, что вы… искажаете факты, — возразила я.

— То есть, вру, ты это хотела сказать? — выражение лица его стало донельзя ехидным. — И зачем бы мне ещё понадобилось с тобой здесь торчать?

— Это и мне интересно, — кивнула я, делая глоток уже несколько остывшего кофе. — И я всё-таки надеюсь услышать правду и объяснения вашему поведению.

— Я тебе уже говорил, что скелеты — не в моём вкусе, — пренебрежительно фыркнул он. — Что бы ты себе ни придумала, твои сомнительные прелести интересуют меня в последнюю очередь. Прежде, чем что-то воображать, хоть поинтересуйся, как это на самом деле работает.

— Что ж, так и поступим. Прошу меня извинить, — я поспешила подняться с места и покинуть кухню.

Откровенное неприкрытое хамство Ветрова раздражало. Не настолько, чтобы терять самообладание и отвечать ему тем же, но достаточно, чтобы воспользоваться любой возможностью избежать общества этого человека. А тут тем более подвернулся прекрасный повод.

В открытом доступе сведений об Одержимых не было, и это тщательно контролировалось; я уж не знаю, с какой целью. Наверное, мне стоило запросить всю нужную информацию ещё вчера, вместе с досье на гвардии ротмистра, но я опрометчиво решила, что этот вопрос может подождать. А теперь… запрос-то я, конечно, отправила, но ждать ответа не хотелось. Тем более, у меня имелась возможность получить ответы гораздо быстрее, для этого просто было необходимо связаться с одним старым знакомым.

— Михаил Антонович, доброе утро. Не отвлекаю? — не удержавшись от улыбки при виде знакомой физиономии, вежливо уточнила я. Нейрочип передавал картинку прямо в мозг, так что облик сидящего в кресле напротив молодого мужчины был иллюзией. Но я всё равно была рада его видеть.

— Вета! — радостно воскликнул он, и симпатичное лицо озарилось радостной улыбкой. — Как ты можешь отвлекать? Я страшно рад тебя видеть! Хотя что-то мне подсказывает, ты ведь не просто так поболтать решила, да? — вздохнул он и несколько погрустнел.

— Прости, Миша, я в самом деле по делу, — виновато пожала плечами я. — Ты же по роду службы часто общаешься с Одержимыми? Видишь ли, меня отправляют в экспедицию, охрану которой будет осуществлять один из них, и меня несколько… озадачивает его поведение. Он утверждает, что для работы ему необходимо… привыкнуть ко мне, это так?

— Ну, если там действительно требуется охрана, то он говорит правду, — нахмурился Полонский. — Только мне непонятно, куда тебя в таком случае отправляют?!

— Миша, ну что за вопросы, — с мягким укором протянула я. — Я же не спрашиваю тебя о работе и точных координатах твоих обожаемых маяков, правда?

— И то верно, — сокрушённо качнул головой он. — Но всё равно мне это не нравится! Будь осторожнее. Если Одержимый решил на тебя настроиться, значит, опасность действительно велика; без нужды они этого не делают.

— Настроиться? — нахмурилась я, пропуская мимо ушей все предупреждения Михаила. Я уже окончательно убедилась, что самой большой трудностью предстоящей миссии будет именно общество этого самого Одержимого, и в опасность варов перестала верить окончательно и бесповоротно. Совершать глупости, конечно, не планировала, но Ветров всё равно тревожил меня гораздо больше.

— Ну, я тоже не очень понимаю физику и механизм этого процесса, поэтому расскажу, чему сам был свидетелем. Одержимые умеют открывать дороги-между-мирами мгновенно, но для того, чтобы увести туда кого-то постороннего, уходит много времени и сил. В случае же, когда может возникнуть необходимость в быстром перемещении, они предварительно… ну, привыкают к человеку, запоминают его на каком-то своём, необъяснимом уровне.

— Что им для этого нужно? И как долго длится это… привыкание? — уточнила я.

— Ничего ужасного; насколько я понимаю, им достаточно просто находиться где-то поблизости от объекта, в пределах прямой видимости, так что всё исключительно в рамках приличия. А по поводу продолжительности я не знаю. Мне кажется, это индивидуально и зависит от конкретного случая; в среднем, неделю, может — больше, может — меньше. Но они в норме довольно необременительные люди, молчаливые и замкнутые, неохотно контактирующие с окружающими, так что не волнуйся, он не доставит особых проблем, — ободряюще улыбнулся Миша.

— Будем надеяться, — медленно кивнула я. Даже получилось улыбнуться не очень мрачно, без обречённости, и обойтись без нервного смешка, так и рвавшегося из груди наружу.

Похоже, мне досталось исключение и из этого правила — не просто лучший из Одержимых, но заодно самый обременительный, общительный и зачем-то настырно лезущий в моё личное пространство.

Чтобы не прощаться слишком поспешно и скомкано, оставляя у собеседника ощущение бегства, я поинтересовалась его делами, здоровьем и семьёй, и распрощалась только минут через десять.

Миша Полонский, талантливый инженер и специалист по тем самым гиперпространственным маякам, на которых строилась наша дальняя космическая навигация, был сыном давнего друга моего отца, моим другом детства и по совместительству — первой любовью. Как это и положено первой любви, несчастной, безответной и даже почти трагической, если учесть, что Миша был искренне влюблён в мою подругу Марию Лескову, на которой потом и женился. О моих чувствах он, разумеется, не догадывался — я уже тогда, в шестнадцать лет, прекрасно знала, какую карьеру изберу, и умела прятать ненужные эмоции ото всех. Только с отцом этот фокус никогда не проходил, но то отец!

Со времён учёбы и с ним, и с Машей я общалась очень мало. Поводом была, конечно, служба и недостаток времени, а причиной… нельзя сказать, что я по-прежнему любила этого, бесспорно, замечательного человека. Увлечение уже давно прошло, и после него были другие, но общаться тяжелее всего было именно с ним. Наверное, именно потому, что чувство было безответным и молчаливым, и Полонский о нём так никогда и не узнал. А ещё я искренне завидовала их чудесной семье — настоящей, любящей, совершенно сказочной, — и ничего не могла с собой поделать по этому поводу. Понимала, что это неправильно и гадко, но всё, что могла — просто свести общение к минимуму.

В кухню к остывшему кофе и Одержимому я вернулась в весьма скверном расположении духа. Для разнообразия Ветров находился именно там, где я его оставила, и даже, кажется, никуда не совал свой нос. Моё появление он встретил до крайности гадкой улыбкой и ехидной репликой:

— Ну что, убедилась?

— Увы, — слегка пожав плечами, я в два глотка допила холодный кофе, потеряв всякое желание наслаждаться напитком. Даже если бы он был горячим и свежим, моего настроения это никак не улучшило. Под пристально-насмешливым взглядом гостя убрав посуду со стола в автоматическую мойку, я двинулась к выходу, бросив через плечо: — Следуйте за мной.

До кабинета я шла не оглядываясь, в душе искренне желая навязавшемуся на мою голову мужчине провалиться или где-нибудь потеряться. Правда, доставлять ему удовольствие и демонстрировать, насколько на самом деле мне неприятно подобное общество, я не собиралась.

Но желаниям моим было не суждено сбыться. В кабинет гвардии ротмистр прошёл следом за мной и без приглашения плюхнулся в одно из свободных кресел, с интересом озираясь по сторонам.

— А ничего тут у тебя, уютно. Только это же не твой кабинет? — со смешком уточнил он, озираясь.

— Теперь — мой, — лаконично отозвалась я, активируя компьютер, извлекая из ящика стола контейнер с энцефалографом и небольшую коробочку с клыками, где была собрана вся имеющаяся информация по варам. — К сожалению, у меня нет достаточного количества времени, чтобы читать вам лекции и отвечать на вопросы, поэтому — прошу. У меня был второй энцефалограф, если хотите, я его найду.

— Сиди уж, не дёргайся, мне всё равно мозгописцами пользоваться нельзя, — поморщился он и, придвинувшись ближе, без спроса взял со стола нейроконтакт компьютера. Мне почти нестерпимо захотелось поинтересоваться, не по причине ли отсутствия мозга возникли такие ограничения, но я волевым усилием сдержалась, а мужчина тем временем продолжил. — Загрузи там что-нибудь поинтереснее; отчёты о вскрытиях хотя бы.

Я молча уложила следующий клык в предназначенное для него гнездо и принялась прилаживать на голову энцефалограф, внешним видом очень напоминавший эдакую шапочку, связанную крючком из тонкой разноцветной проволоки. Очень не хотелось погружаться в работу с прибором в присутствии не внушающего доверия постороннего лица, — во время этой работы внешние рецепторы отключаются полностью, и мозг сосредотачивается исключительно на внутренних процессах организма, — но выбора у меня не было. К тому же, я надеялась, что при всей своей наглости Ветров не настолько беспринципен, чтобы как-то пользоваться моей временной недееспособностью.

По странному совпадению информация на данном носителе включала в себя как раз сведения по биологии варов, практически — как и заказывал гость.

Собственно, кредит доверия Одержимый оправдал. Когда сеанс работы с прибором был окончен, и я вернулась в реальность, вновь обретя возможность видеть, слышать и осязать, мужчина вёл себя вполне прилично. Компьютер он забросил, и сейчас с интересом изучал устройство и содержимое кабинета. Впрочем, изучал неожиданно вежливо, в шкафах не копался и ограничивался поверхностным осмотром.

— Странный выбор литературы для дипломата, — со смешком сообщил он.

— Как вы определили, что я уже слышу вас? Вы же стоите спиной? — поинтересовалась я, не спеша менять положение. Правильная моторика и координация движений восстанавливалась предпоследней, дольше наблюдались трудности только с памятью и в принципе мышлением.

— Какая разница, — отмахнулся он. — Так зачем тебе эти книги? На досуге изучаешь военное дело?

— Эти книги принадлежали отцу, он очень их любил, — вяло пояснила я.

— И кто же у нас отец? — с той же насмешкой уточнил ротмистр.

— Как нетрудно догадаться, Чалов Аркадий Андреевич, — так же невозмутимо ответила я, пытаясь хотя бы предварительно утрясти в голове информацию от энцефалографа.

— Генерал-фельдмаршал Чалов? — резко обернулся он, вперив в меня очень пристальный и непонятный взгляд.

— Он самый, — слегка кивнула я, прикрыв глаза. — Я бы не сказала, что это какая-то страшная тайна.

— Я не знал, что у него были дети, — голос ротмистра прозвучал задумчиво и озадаченно.

— У него был один ребёнок, — педантично поправила я. Это была не то чтобы больная тема, но грустная: об отсутствии у меня братьев и сестёр я переживала с самого детства, но мечты так и остались мечтами. — Это что-то меняет?

— Отчего он умер? — проигнорировав мой вопрос, уточнил Одержимый.

— Сердце, — также ровно ответила я. — Вы не могли бы некоторое время помолчать? Мне необходимо собраться с мыслями.

К моему искреннему удивлению мужчина действительно оставил меня в покое. А я вместо того, чтобы сосредоточиться на полученной от энцефалографа информации, задумалась, что говорить гадости — это тоже своего рода талант, и, похоже, Ветров обладает им на грани гениальности. Я готова была поручиться, что именно сейчас он не ставил себе целью спровоцировать меня или вывести из себя, но удивительно точно умудрился зацепить две из трёх самых болезненных для меня тем; третьей была смерть матери.

Нет, на самом деле, если копнуть глубже, тема была одна: одиночество. Наверное, его можно было назвать проклятьем нашей семьи. Оно убило мать; верная женщина способна ждать очень долго, вот только не всякое здоровье способно это самое ожидание выдержать. Анна Чалова была очень доброй и ранимой особой, и она просто не выдержала изматывающей тревоги за жизнь мужа. Одиночество убило отца. Это официальное заключение говорило о сердечном приступе, но я-то знала истинную причину. Полный сил и энергии мужчина, получив отставку и почётную пенсию, сгорел за какой-то год и превратился в чуть живую развалину, не выдержав потери единственного оставшегося в его жизни смысла — службы. Не сумел найти себе другое применение, и умер — от невысказанной обиды и собственной ненужности, и я ничем не могла ему помочь.

Я, наверное, даже работу эту выбрала именно из-за этого проклятого одиночества; пыталась таким образом получить прививку от извечного семейного недуга.

Волевым усилием отогнав мрачные бесплодные мысли, я всё-таки сумела сосредоточиться на насущном. Странно, но Ветров этому процессу не мешал, и никак в мои мысли не вмешивался. Либо, выяснив личность отца, которого в армии очень уважали, проникся заодно уважением и ко мне. Но в этот вариант верилось слабо; Одержимый по первому впечатлению и характеристике совершенно не признавал авторитетов. Второй вариант был правдоподобнее, и всё равно вселял определённый оптимизм: ротмистр всё же умел разграничивать служебные вопросы и всё остальное. То есть, систематически отравлять моё существование он будет, но по крайней мере не будет мешать работать. А, значит, с его присутствием вполне можно было смириться.

Оставалось только надеяться, что своим поведением ротмистр не спровоцирует пару-тройку дуэлей. Это Аристов — дипломат и вообще очень сдержанный мужчина, для которого я в первую очередь ценный самостоятельный специалист, и только потом — женщина. А вот если свидетелем подобного окажется кто-то ещё, всё закончится плачевно.

Но, надо думать, в бою Ветров тоже нечеловечески хорош, раз дожил до своих лет: в дуэлях он должен участвовать очень часто. Если даже он не бывает в более-менее приличном обществе, то в любом случае общается с офицерами, и мало кто из этих господ потерпит такое к себе отношение.

Всё-таки интересно, кому и что он пытается таким поведением доказать? Попросту привык к такой манере общения, и не желает что-то менять? Слишком себялюбив, чтобы кому-то спокойно подчиняться? Заявляет протест против общего несовершенства мира? Мстит за какие-то детские обиды? Или — чем бес не шутит — в самом деле ищет смерти? Как-то всё это… странно для офицера такого опыта и такого ранга. И мелочно.

Впрочем, решать проблемы Ветрова я точно не собиралась. В конце концов, может, у него просто нелады с психикой, и тут поможет только врач-специалист, или даже он уже не поможет: не стоит забывать, что я имею дело с Одержимым. Зато имелся хороший дополнительный стимул решить поставленную задачу в кратчайшие сроки.

Когда я через некоторое время окончательно отошла от последствий использования энцефалографа, в кабинете ничего не изменилось. Ветров сидел в кресле, сквозь тонкий тюль штор почти не мигая глядя в окно. Вид он при этом имел совершенно отсутствующий. Бросив взгляд на циферблат старинных напольных часов, стоявших в углу возле двери, я обнаружила, что время вплотную подобралось к двум часам дня.

С сомнением покосилась на открытый контейнер с клыками. Неизученных осталось четыре, два из которых содержали информацию по языку; можно было обойтись без последних, исключительно техническими средствами, но я больше доверяла собственному разуму. К тому же, знание языка, а не синхронный перевод, на мой взгляд сильно облегчало понимание; разумеется, в том случае, если человеческие органы были способны различить и воспроизвести нужные сигналы. Но с варами последняя проблема не стояла, надо было только немного поработать над артикуляцией. После записи информации некоторое время стоило потратить на её комплексное осознание и систематизацию, окончательно освоиться в языке. Потом хотя бы приблизительно выработать стратегию поведения и… думать. Много думать, с разных сторон разглядывая полученные данные и пытаясь найти ключик к решению. По всему выходило, отведённого на подготовку времени хватало. Надумать что-то путное в отрыве от изучаемого общества я бы вряд ли смогла, но настроиться на нужный лад — вполне.

Потянувшись за следующим клыком, я опять запнулась взглядом о сидящего напротив мужчину, и отчего-то очень отчётливо вспомнила его вчерашнее «ты есть не пробовала?», а вслед за этим — и вечное ворчание Савельева. И решительно потянула с головы энцефалограф, с иронией размышляя о вреде и пользе гвардии ротмистра Ветрова. Вот, казалось бы, сплошная ненужная нервотрёпка, а если бы не он — вряд ли я бы вспомнила о еде.

— Игорь Владимирович, вы будете обедать? — вежливо поинтересовалась я. Мужчина вздрогнул, как будто спал с открытыми глазами, а мои слова его разбудили, и с некоторым трудом сфокусировал взгляд на мне. Пару секунд молчал, будто не понимая, где находится и чего я от него хочу, а потом серьёзное сосредоточенное выражение лица сменила уже знакомая ухмылка.

— Ты что, серьёзно будешь готовить?

— Нет, — коротко ответила я, складывая энцефалограф в предназначенный для него контейнер. Хранить его иначе строго не рекомендовалось: прибор был очень хрупкий, механические воздействия легко могли его покалечить. А работать с неисправным энцефалографом… есть более гуманные способы самоубийства.

— А говорила — умеешь, — с показушным сожалением укорил он, поднимаясь с кресла.

— Уметь и делать регулярно — разные вещи, — спокойно возразила я. — Вы тоже умеете быть вежливым, но пользоваться этим навыком постоянно не желаете.

В ответ на это утверждение Одержимый расхохотался, но возражать и как-то комментировать не стал. Вместо этого, выходя вслед за мной из кабинета, с насмешливым сочувствием проговорил, цокнув языком:

— Ты что, вот так и сидишь целыми днями за компьютером? Занудная работа.

— Документы и разговоры — да, больше в этой работе нет ничего. Про занудство… Смотря с чем сравнивать, — я пожала плечами. — А вы полагали, служба дипломата отличается подвижностью?

— Да я как-то вообще не интересовался, чем вы занимаетесь, — фыркнул он. — То есть, бегать ты не умеешь, и шансов в оставшееся время подтянуть физподготовку нет? — сделал по-своему логичный, но неожиданный вывод мужчина. Я озадаченно кашлянула, едва не запнувшись на ровном месте.

— Не умею, — честно ответила я. — А что, есть такая необходимость?

— Всякое бывает, но ты же всё равно не умеешь, поэтому — какая разница? — поморщившись, отмахнулся он.

Еду мы не готовили. Иногда, правда, на Матвея что-то находило, и его тянуло к кастрюлям, но обычно свою страсть к кулинарии он утолял приготовлением каши для собаки; не то чтобы он готовил совсем ужасно, но, определённо, результат не стоил потраченных усилий. Я же последний раз занималась этим ещё при жизни отца, а с тех пор просто не видела смысла в трате такого количества времени на такие бессмысленные действия, когда гораздо проще было заказать еду из расположенного неподалёку ресторанчика. Уже довольно давно у нас с ними был заключён договор, и раз в несколько дней оттуда присылали набор блюд и согласовывали меню.

Пока мы спускались в кухню, я сделала немаловажное открытие. Если Одержимый намеревался мозолить мне глаза до самой отправки в экспедицию, стоило озаботиться вопросом его пропитания. В конце концов, хоть и незваный гость, а выгонять его не позволяла совесть; тем более, он ведь, как оказалось, не для собственного развлечения это делает, а по объективной необходимости. Проблема была в том, что еду нам доставляли с расчётом на старика и регулярно пропускающую обеды и ужины женщину. А тут… Что представители сильного пола едят значительно больше, я ещё по отцу выучила, а тот был невысокого роста и достаточно худощавого телосложения. Сколько продуктов может понадобиться здоровому энергичному мужчине комплекции Ветрова, я представляла весьма смутно, и всё равно количество получалось пугающее. Еды мне было не жалко, но об этом вопросе следовало позаботиться отдельно.

Практические наблюдения показали, что я серьёзно недооценивала своего гостя. На ум пришла расхожая фраза «проще пристрелить, чем прокормить». Но пришлось идти сложным путём, и сразу из кухни при помощи нейрочипа отправлять в ресторан сообщение с увеличением заказа.

После обеда я вернулась в кабинет, а Одержимый упрямым хвостом проследовал за мной, и утренняя ситуация повторилась в точности. Я работала с энцефалографом, Ветров — как-то ещё убивал время; но когда я очнулась, он точно так же буравил совершенно пустым взглядом сгущающиеся за окном сумерки.

Клыков у меня осталось три. Прикинув, как лучше поступить, решила за сегодня доучить всю информацию, а язык отложить на завтра. Но стоило мне шевельнуться, потянувшись к контейнеру, мужчина резко обернулся ко мне и требовательно сообщил:

— Пошли.

— Что вы имеете в виду? — осторожно уточнила я.

— Собаку выгуливать, — с тем же мрачным видом заявил он.

— Я по-прежнему… — начала я, но Ветров с раздражённой гримасой перебил.

— Заходил твой ординарец, интересовался, пойдёшь ты с собакой сама, или ему вести. Я сказал, что пойдёшь сама.

— Во-первых, он не мой ординарец. А, во-вторых, может, стоило для начала поинтересоваться моим мнением? — хмурясь, уточнила я. — У меня ещё дела, и…

— У тебя есть два варианта, — резко оборвал мои возражения мужчина. С таким видом и таким тоном, что я сразу поверила в наличие у него очень богатого и разностороннего командного опыта. — Вариант первый, предпочтительный. Ты переодеваешься, берёшь собаку и идёшь дышать свежим воздухом. Вариант второй, на который ты откровенно напрашиваешься. Поскольку тратить время на то, чтобы переодеть тебя без твоего согласия мне откровенно жаль, я просто закину тебя как есть на плечо, и на прогулку ты отправишься в таком порядке.

— Вы не посмеете, — пробормотала я. Получилось как-то очень жалко и неуверенно; я точно знала, что этот посмеет что угодно, и переодеть — в том числе.

— Проверим? — он насмешливо вскинул левую бровь. Выражение лица стало настолько мерзко-ехидным, что почти нестерпимо захотелось сделать хоть какую-нибудь гадость.

— Я доложу о вашем поведении…

— Да, это страшное преступление — отрывать тебя от мозгописца и выгонять в парк. Мне, конечно, вынесут выговор с занесением в личное дело, — продолжил издеваться Ветров. — Вот каждый по очереди вынесет, заканчивая Государем Императором. А может даже приговорят к пяти годам расстрела. Ты долго ещё будешь испытывать моё терпение?

Молча сложив энцефалограф в контейнер, я так же молча поднялась с места и размеренным шагом прошла в спальню. Смешно сказать, я даже не сердилась; это был настолько неожиданный поворот событий, что я совершенно растерялась и не представляла, как на него реагировать. Нет, что предпринять-то вопрос не стоял: следовало переодеться и собраться на прогулку. Иных вариантов мне просто не оставили.

Я прекрасно понимала, что бороться бессмысленно. Самая я ничего предпринять не могла, — не стрелять же в него из укрытия из-за такой ерунды, в самом деле! — но и помочь было некому. Кому бы я ни пошла жаловаться, толку бы не было. И Аристов, и Савельев, а вслед за ними — и все прочие, совершенно определённо, встанут на сторону Одержимого. То есть, я не сомневалась, если бы Матвею Сергеевичу хватало сил и наглости, с него бы сталось поступить точно так же, и максимум, что сделает верный друг отца в такой ситуации — ласково пожурит ротмистра за резкость и бестактность. На словах. При молчаливом одобрении.

Самое обидное, я также понимала: по-хорошему, Ветров действительно прав, и то, что он сейчас делает, он делает мне во благо. Свежего воздуха мне, определённо, не хватало, с этим тоже было глупо спорить, да и злоупотреблять работой с энцефалографом не стоило. Но я так привыкла работать на износ, что никак не могла, да и не хотела менять этот график.

Одно было непонятно: зачем это самому Ветрову? Он хамит, язвит, говорит гадости… и вдруг проявляет такую ответственную заботу о моём здоровье. В самом деле посчитал это частью своих обязанностей? Других вариантов я не видела.

Спокойно, без спешки и возни, переменив одежду и собрав волосы, я накинула на плечи шаль и даже приколола аккуратную шляпку — просто потому, что в неё был встроен силовой зонтик. К вечеру похолодало и зарядил дождь, так что погода к прогулкам не располагала.

— Пойдёмте гулять, Ваше Величество, — вежливо обратилась я к Македе, активируя поводок и направляясь к выходу. Собака с готовностью поднялась, оживлённо встряхиваясь и бодро помахивая хвостом, а одновременно с ней почему-то покинул кресло мой гость. — А вы…

— Проконтролирую, — с ухмылкой заявил он, открывая дверь кабинета, и кивнул на дверной проём. — Пошли.

До парка по ярко освещённым улицам мы шли молча. Мелкий частый дождь благодаря работе зонтика окутывал меня искристым коконом, но кожи и одежды не касался. А вот моего спутника непогода совершенно не беспокоила; невозмутимо заложив большие пальцы рук за ремень, он с неприступным видом конвоира шагал рядом. Капли воды стекали по его лицу, но Одержимый даже не морщился.

— Вы не боитесь простудиться? — в конце концов уточнила я.

— Я в отличие от тебя здоровый и закалённый, — насмешливо фыркнул он. — Что, истерики не будет? — язвительно уточнил мужчина, вскинув брови.

— Я считаю неразумным тратить время, силы и нервы на столь бессмысленные действия, — я слегка пожала плечами. — Кроме того, если не считать формы подачи сообщения, вы совершенно правы, мне действительно стоило отправиться на прогулку. Думаю, мне стоит поблагодарить вас за заботу о моём здоровье, хотя я и не понимаю, чем она вызвана.

Вот теперь мне удалось его удивить. Не знаю, чего он ожидал, но явно не признания его правоты и благодарности. Одарив меня странным задумчивым взглядом, мужчина коротко кивнул. Поскольку никаких пояснений не последовало, я решила уточнить прямо:

— А всё-таки, какое вам дело до моего здоровья?

В ответ ротмистр состроил настолько недовольную гримасу, как будто я спросила нечто совершенно неприличное.

— Игорь Владимирович? — настойчиво позвала его я, потому что иного ответа, кроме недовольной физиономии, не получила.

— Побочные эффекты, — поморщившись, всё-таки ответил он, признавая моё право знать. — Чтобы иметь возможность безболезненно таскать тебя по дорогам-между-мирами, я должен на тебя настроиться, чтобы понимать твоё состояние в каждый момент времени и знать, где и в каком качестве ты находишься. И твоё плачевное физическое состояние в этой связи чертовски раздражает.

— Мне кажется, вы недоговариваете, — я покосилась на мужчину озадаченно.

— Всё остальное — не твоё дело, — недовольно огрызнулся он. На этом разговор завершился: настаивать на ответе у меня возможности не было, да и с понятием «государственная тайна» я была знакома. А жалко; похоже именно сейчас мне довелось вплотную приблизиться к едва ли не главной загадке современности — сущности Одержимых.

Сейчас было особенно сложно спрятаться за привычной версией о мутациях и деформации психики. Если быть честной, она всегда выглядела довольно сомнительной и очень многого не объясняла, и вот эта самая «настройка» была как раз из числа необъяснимого.

В итоге за всю прогулку ни я, ни Одержимый не сказали больше ни слова, погружённые в свои мысли. К сожалению, сосредоточиться на работе не получалось: слишком настойчиво мня грызло любопытство, объектом которого был идущий рядом мужчина.

По непонятным причинам Одержимым было сложно обеспечивать нахождение на дороге-между-мирами посторонних людей и объектов; наверное, это как-то было связано с самой природой этих дорог, не принимающих чуждые им существа. От единственного путешествия в сопровождении Одержимого у меня не осталось никаких впечатлений: нас погрузили в некое транспортное средство, похожее на обычный аэролёт без окон, и через несколько часов мы оказались на месте. По всему выходило, в этот раз мне предстояло нечто совершенно иное, для чего Ветрову было необходимо привыкнуть к моему присутствию.

Где-то через час, когда мы уже направлялись в сторону дома, я смогла сформулировать внятную причину необходимости этого «привыкания». Если моё плачевное физическое состояние так сильно раздражало ротмистра, получалось, что он не просто понимает его и наблюдает, а ощущает какой-то частью собственного восприятия. А если принять это допущение за истину и вспомнить, что дорогами-между-мирами Одержимые безболезненно могут ходить только сами (а этот факт был почти аксиомой), лазейка оставалась одна: пассажир в некоторой степени должен был стать частью возницы. Как это было технически возможно и чем грозило, я не представляла, но пример не единожды проходившего через эту процедуру Полонского внушал оптимизм.

— Надеюсь, следить, чтобы ты легла спать, а не вновь уткнулась в компьютер, не надо? — мрачно уточнил мужчина, когда мы подошли к дому.

— Не надо, — качнула я головой. Хотела проявить вежливость и пригласить мужчину хотя бы обсохнуть, но тот молча кивнул и двинулся дальше по улице. — Доброй ночи!

Но Одержимый даже не обернулся, явно спеша поскорее вернуться домой.

Глава третья. Проводы

Нет, это — не вальс, это — то, что я сделал для Вас на обратном пути.

Нет, это — не вальс, это — несколько скомканных фраз вместо слова «прости».

Да, это — не вальс, это — жизнь ангажирует нас с равнодушным лицом.

Да, это — не вальс, это просто печальный рассказ с несчастливым концом

«Зимовье Зверей», песня «Не вальс».

Наше с Ветровым взаимное привыкание, которым он грозился, прошло достаточно безболезненно. При всей своей наглости и бесцеремонности, мужчина по-прежнему не мешал мне работать, и язвил исключительно в свободное от службы время. Искренней симпатией к нему, как я и предполагала, проникся Матвей Степанович; на фоне того факта, что ротмистр заставлял меня регулярно питаться и выгонял в парк, всякие мелочи вроде вопиющего хамства для старого офицера меркли. Привыкла к частому гостю и Македа, хотя особой симпатии к Одержимому не испытывала, даже несмотря на то, что инициатором регулярных долгих прогулок был именно он.

Я с фактом появления у меня такой язвительной угрюмой тени тоже смирилась довольно быстро. Ехидные ремарки по поводу и без окончательно перестали тревожить, проходя где-то на фоне. Кроме того, Ветров даже начал приносить ощутимую пользу: через три дня я выписала для него универсальный переводчик с языком варов, и тренировала на нём произношение. Ротмистр явно не слишком радовался подобному собственному применению, но не возражал, и в итоге все наши пикировки проходили на варском.

Информацию по Одержимым мне не дали. Прислали очень вежливый ответ, суть которого сводилась к прямолинейному ветровскому «не твоё дело». А ещё к этому ответу прилагались заверения, что Одержимый ни в коем случае не причинит никакого вреда, и если он что-то делает, значит, он всё делает правильно. Очень хотелось уточнить, относится ли сюда маргинальное поведение и воспитательные замашки, но пришлось смириться и оставить как есть. Вернее, не совсем смириться, а ограничиться личными наблюдениями.

Например, я заметила странную закономерность в поведении мужчины: по необъяснимой причине утром он был особенно язвителен и ехиден, а к вечеру становился задумчив, рассеян, нелюдим и больше огрызался, чем разговаривал.

Размеренный распорядок дня, в который меня практически силком втащил Ветров, нарушился внезапно. Я настолько увлеклась варами и подготовкой предстоящей поездки, что совершенно забыла о приглашении цесаревича. И не вспомнила бы, если бы по дороге к дому из парка эту тему не поднял бы Одержимый.

— Я приеду за тобой к шести. Ты успеешь собраться? — угрюмо поинтересовался он. Я уже выучила, что задавать какие-то уточняющие вопросы этому человеку — значит, провоцировать его на очередной язвительный монолог, и предпочитала для начала сообразить самостоятельно. Хотя бы попытаться. Правда, стоило задуматься, а куда, кроме собственно основной цели, мы можем направляться совместно с гвардии ротмистром, решение нашлось само собой.

— Я не думаю, что это хорошая идея. Я прекрасно сумею…

— Я тебе конкретный вопрос задал, — с тем же мрачным недовольством оборвал меня мужчина.

— Я не собираюсь никуда ехать с вами, — упрямо возразила я.

— Это не обсуждается.

— Вот именно, — кивнула я.

Поскольку приглашение было на одно лицо, без указания сопровождающих, я вполне могла позволить себе прибыть в одиночестве. Впрочем, учитывая манеры Ветрова, я бы предпочла куда угодно прибыть одна, чем с ним. Если наедине я к отсутствию у него воспитания уже притерпелась и привыкла, то краснеть за такого спутника ещё перед кем-то точно не собиралась. И в этот раз была готова отстаивать свою точку зрения до последнего. Не потащит же он меня на приём к цесаревичу волоком, правда? Во всяком случае, я очень на это надеялась.

Причём, кажется, надеялась не зря: Одержимый почему-то не стал настаивать. Окинул меня тяжёлым немигающим взглядом, потом вдруг глумливо ухмыльнулся и пожал плечами.

— Как хочешь. Не говори потом, что я не предупреждал.

«Доброй ночи» я уже привычно желала спине мужчины. А о чём он меня предупреждал, уточнять не стала, чтобы не портить себе настроение.

Озаботиться платьем для вечера я заранее не собралась, но это была не беда. Зная, что некоторые светские мероприятия обязательны к посещению, и зная, что времени на подготовку у меня, скорее всего, не будет, я держала в запасе несколько вечерних туалетов из разряда «вечной классики». Потому что следить ещё и за модными веяниями у меня не было ни времени, ни сил, ни желания.

Утром я для разнообразия решила поспать подольше, да и вообще сегодняшний день посвятить не работе, а приведению себя в порядок. Понятное дело, что за один день сделать это толком было невозможно, но являться пред очи великого князя в откровенно затрапезном виде — верх неприличия.

Что меня мирило с косметическими процедурами, так это полная их независимость от процессов мышления. То есть, пока вежливая молчаливая сотрудница салона сопровождала меня от прибора к прибору, и пока с моим телом происходили какие-то преображающие процессы, я могла спокойно продолжать обдумывать поставленные задачи. Записывать выкладки на бумагу, правда, возможности не было, приходилось ограничиваться только возможностями нейрочипа. А жалко: моторная память и аккуратно построенные схемы всегда облегчали мне жизнь.

Но зато вечером, когда я вернулась домой и дополнила готовую причёску и приличествующий случаю макияж серьгами, нитью белого жемчуга, платьем и перчатками, отражение в зеркале выглядело весьма пристойно. Бледность была уже не болезненной, а вполне аристократичной, тёмные круги вокруг глаз исчезли. Холодный голубой со стальным отливом цвет платья не делал меня похожей на привидение, а придавал очарования и подчёркивал хрупкость. И платье было удачное — приталенное, с открытыми плечами и скромным декольте. В общем, выглядела я не как свежий покойник, а как изящная фарфоровая статуэтка, то есть — вполне прилично для девушки из хорошей семьи. А бойкой яркой красавицей я никогда и не была, темперамент не тот.

Императорский дворец был довольно невысок, состоял из целого комплекса различных зданий и очертаниями напоминал нечто среднее между розеткой какого-то кристалла и цветком лотоса. Парки, оранжереи, парадные гостиные, залы приёмов, спальни, ангары, кухни; это был целый город в городе, блуждать в котором можно было бесконечно. По счастью, мне несколько раз доводилось здесь бывать, так что я по меньшей мере примерно представляла, куда мне нужно идти и как добираться. А дальше один из караульных, выслушав, кто я такая и зачем явилась, вежливо сопроводил меня к месту назначения.

Опаздывать на такие мероприятия имел право только цесаревич, но и появляться сильно заранее — не лучший вариант. У меня всё сложилось как нельзя удачней, до нужной парадной залы я добралась без четверти семь. Правда, хозяин вечера оказался уже на месте и встречал гостей; видимо, не утерпел. Да и весь приём, судя по всему, предполагался настолько неформальным, насколько это было возможно в присутствии наследника. Даже приходящих гостей никто не объявлял, да и гостей этих явно предполагалось немного.

Как и большинство благородных юношей, получающих военные специальности, наследник предпочитал гражданской одежде военную форму, и только выигрывал от этого. Голубой космолётный мундир подпоручика был очень к лицу молодому мужчине, подчёркивая цвет глаз, светло-русые с золотистым отливом волосы, широкие плечи и военную выправку. Наследник вообще был гордостью не только своих родителей, но и всей Империи; красив, благороден, великолепно воспитан, отличник учёбы, умный, любознательный и разносторонне развитый человек.

— Добрый вечер, Ваше Высочество, — неглубокий реверанс с поклоном.

— А вот, наконец, и главная виновница торжества, — искренне улыбнулся цесаревич, кивком обозначая поклон. — Вета Аркадьевна, вы сегодня обворожительны, — сообщил он, поднося к губам мою руку. — Но где же ваш кавалер?

— Простите, но я не совсем понимаю, о ком Вы, — растерянно проговорила я.

— О господине Ветрове, — растерянно пожал плечами цесаревич. — Я специально просил его составить вам пару и позаботиться о вас.

— Боюсь, госпожа Чалова уже устала от моей заботы, и пожелала хоть немного от неё отдохнуть, — практически над головой прозвучал знакомый голос с не менее знакомыми ехидными интонациями. А я порадовалась, что нервы у меня крепкие, и неожиданное явление за спиной ротмистра не заставило меня несолидно дёрнуться. Но как-нибудь мелко отомстить захотелось очень сильно.

— Игорь Владимирович, как вам не стыдно так мучить княгиню! — Одержимого наследник престола встретил буквально сияющей улыбкой и тёплым рукопожатием. Похоже, он не просто знал этого гостя, а знал его хорошо, и очень хорошо к нему относился.

— Стыдно, Ваше Высочество, — губы ротмистра сложились в хорошо знакомую ухмылку. — Поэтому я и не стал настаивать.

Они обменялись ещё несколькими малозначительными фразами, а я получила возможность увидеть Одержимого в ином амплуа. С одной стороны, он практически не изменился; разве что парадный чёрный кавалерийский мундир придавал и без того внушительной фигуре мужчины зловещий оттенок. Да и выражение лица в целом было привычным, вот только на великого князя Ветров смотрел… странно. Не со своим обычным ехидством, и даже не заискивающе, чего тоже теоретически можно было ожидать; тепло и снисходительно, как на любимого ученика или племянника, пока ещё слишком юного, чтобы вызывать полноценное уважение, но вполне достойного одобрения и искренней похвалы. Более того, цесаревич вполне соответствовал отведённой для него роли, явно относясь к Одержимому с большим уважением и даже восхищением.

Похоже, биография Ветрова на практике оказывается ещё интереснее, чем можно было ожидать. Но зато теперь хотя бы ясно, почему цесаревич для этой миссии выбрал именно его: благодаря личному знакомству.

— Вета Аркадьевна, я понимаю, с Одержимыми с непривычки действительно трудно, а я ещё своевольно обрёк вас на общество самого одержимого из них всех, но… скромная личная просьба: всё же составьте компанию господину Ветрову на этот вечер, — с виноватой улыбкой обратился ко мне великий князь. — Боюсь, иначе он просто забьётся в какой-нибудь угол, и мне будет ужасно неловко, что я пригласил его и вот так бросил.

— Только ради вас, Ваше Высочество, — с умеренно кокетливой улыбкой поклонилась я. Наследнику престола в скромных просьбах не отказывают. Особенно — личных.

— Со своей стороны обещаю, господин гвардии ротмистр будет вести себя прилично, — с чуть насмешливой угрозой добавил великий князь и, кивком извинившись, пошёл встречать других гостей, оставив нас вдвоём. Забавное ощущение; вокруг полно знакомых лиц, потому что большинство присутствующих — мои коллеги, но монументальная фигура Одержимого рядом напрочь отбивала у них желание поздороваться.

— Я же говорил, — не смог промолчать Ветров.

— Не ожидала, что вы так близко знакомы с наследником. Впрочем, это кое-что объясняет, — задумчиво проговорила я, легко и уже привычно выдерживая тяжёлый взгляд Одержимого.

— А я не ожидал, что ты ещё и княгиня. Это тоже кое-что объясняет, — насмешливо передразнил собеседник.

— Это есть в моём личном деле, где-то сразу после имени и возраста. И пробелов под грифом «совершенно секретно» там значительно меньше, чем у вас, — пожав плечами, спокойно ответила я.

Не оправдываться же перед ним, в самом деле. Тем более, это было просто красивое слово, не несущее никакого практического смысла. Титул пожаловали отцу за заслуги перед Империей, вместе с фельдмаршальским жезлом и пенсией. Символ нескольких прошедших войн надо было аккуратно и с максимальным почтением убрать с глаз долой: Государь должен думать о политике и будущем страны, а не о душевном комфорте отдельных людей. Я всё это прекрасно понимала, и даже в глубине души не держала на Императора обиды, но никогда не любила лишних напоминаний о почётной отставке отца, погубившей его, а перешедший мне по наследству титул был как раз таким напоминанием: именно смерть отца сделала меня из княжны княгиней.

По возможности титулы, согласно традиции, старались передавать по прямой мужской линии, но в конце концов всё упиралось в волю самого дворянина. Если он считал дочь более достойной, вполне мог отразить это в завещании. А у генерала-фельдмаршала Чалова вообще не было других родственников, не то что детей.

— Не имею привычки копаться в чужой жизни. А ты, стало быть, с моей биографией ознакомилась? — язвительно уточнил он. — И как?

— Полностью соответствует моим личным наблюдениям. Правда, ваша избирательная вежливость там не указана, — всё тем же ровным тоном парировала я. Ухмылка Ветрова приобрела угрожающе-хищный оттенок, но высказаться он не успел: всеобщее внимание привлёк наследник, вновь подошедший ближе к нам.

— Дамы и господа, прошу минуточку внимания! Я бы хотел начать этот небольшой дружеский вечер с приятного, а именно — высказать своё восхищение и уважение прекрасной мужественной женщине, на чьи хрупкие плечи я так бесцеремонно взваливаю тяжёлую ношу, оказавшуюся не по силам многим мужчинам: Её Светлости Вете Аркадьевне Чаловой. Но мне почему-то кажется, что она единственная способна решить эту сложную важную задачу и найти общий язык с такими загадочными и необычными существами, как вары. Считайте это интуицией. Ну, а если предчувствия окажутся ошибочными, я очень надеюсь, что моя самонадеянность не будет стоить Империи столь ценного специалиста и очаровательной женщины, и господин гвардии ротмистр Ветров сумеет её защитить и спасти. Игорь Владимирович, я также очень на вас рассчитываю, — прижав ладонь к груди, с жаром проговорил наследник и несколько раз хлопнул в ладоши. Короткие сдержанные аплодисменты Одержимый встретил совершенно зверской гримасой, очень мрачно и неодобрительно глядя на цесаревича, а я — всё той же вежливой сдержанной улыбкой. — Дамы и господа, вальс! — кажется, великий князь понял по лицу ротмистра гораздо больше, чем все остальные, заметно стушевался и поспешил сгладить неловкость.

Ах да, об этой маленькой невинной слабости цесаревича я постоянно забывала: Владимир Алексеевич очень любил танцевать. Честно говоря, эту его склонность я вполне разделяла, и даже на какое-то мгновение обрадовалась. До тех пор, пока меня не вернул в реальность кажется ещё более раздражённый, а то и вовсе — откровенно злой Ветров.

— Пошли, — мрачно буркнул он. Бросив на него взгляд, я глубоко вздохнула и вложила свою руку в ладонь мужчины, затянутую в белую перчатку. Морально я была готова к чему угодно, вплоть до бесцеремонного рывка и утаскивания меня в тот самый тёмный угол, помянутый наследником.

Однако Ветрову удалось меня удивить. Не тем фактом, что он умел танцевать, — в конце концов, это входило в обязательную программу обучения молодых офицеров, — а тем, что явно собирался это делать. Правда, с таким видом, как будто ему это не то что не нравится, но причиняет вполне физическую муку. А потом зазвучала музыка, и всё остальное отошло на второй план.

Я люблю танцевать. Наверное, отсутствие подобной возможности — единственное, что расстраивает меня в недостатке времени на светскую жизнь. Не знаю, почему, но из всех искусств именно танцы давались мне легче всего и доставляли самое большое удовольствие. Может быть, потому, что я люблю свою работу, а танец — это тоже своего рода разговор? Честный и гораздо более откровенный, чем это возможно на словах, разговор двух человек.

Насколько трудно было разговаривать с Одержимым, настолько легко с ним оказалось танцевать. Уже через несколько мгновений я сумела полностью расслабиться, довериться рукам партнёра и его чувству музыки: и то, и другое было безупречно. Сильный, спокойный, уверенный, надёжный, бережно направляющий и поддерживающий. Фигуры сменяли друг друга, бордо и позолота отделки стен кружились вокруг, бликами сотен огней дробясь в зеркалах. Паркет под ногами не то что не скользил — даже как будто слегка пружинил, делая шаги лёгкими, летящими.

Должно быть, мы очень эффектно смотрелись со стороны: высокий статный офицер и кажущаяся в его руках ещё более невесомой и хрупкой женщина.

Музыка закончилась, танцующие раскланялись друг перед другом. Ветров был всё так же мрачен, как и в начале танца, только уже не зол, а, скорее, задумчив и сосредоточен. Он даже сумел промолчать и не испортить мне настроение какими-нибудь собственными комментариями.

В итоге вечер прошёл даже лучше, чем я могла надеяться. Много танцевали, много смеялись (особенно благодаря наследнику и нескольким молодым офицерам, видимо, его друзьям), да и вообще атмосфера царила весьма непринуждённая. Одержимый оказался предсказуемо плохим кавалером, но по крайней мере в основном молчал, чему я только радовалась и, несмотря на просьбу цесаревича, бороться с чем даже не пыталась. К моему удовольствию мы очень быстро оказались втянуты в ту самую молодую жизнерадостную компанию (я догадывалась, что за это стоило поблагодарить хозяина приёма), и маячить тенью в углу Одержимому не удалось. Но зато не пришлось больше танцевать: кажется, он совершенно не горел желанием это делать, и тоже был благодарен цесаревичу за своевременно исправленную оплошность с попыткой поручить нас заботам друг друга.

Нашлось время и на то, чтобы обсудить дела. Великий князь живо интересовался ходом подготовки, искренне желал успехов и велел беречь себя. Удалось побеседовать и с графом Веселовым, моим предшественником, потерпевшим с варами неудачу. Этот пожилой умный мужчина специализировался на гуманоидах нечеловеческого происхождения, и провал с плащами вызывал в нём чувство глубокой досады. Правда, мне он краха не предрекал, а, наоборот, наказывал «расковырять этот орешек».

В конце вечера Ветров вызвался проводить меня, и тут я уже не стала возражать. Хотя высказано это было в привычном приказном тоне и с таким видом, будто я чем-то очень сильно перед Одержимым провинилась.

Не пожалела уже хотя бы потому, что с этим провожатым я не рисковала заблудиться и забрести не туда: во дворце мужчина ориентировался удивительно уверенно.

— Вы очень хорошо танцуете, — решила я всё-таки попытаться завязать разговор. Ротмистр шагал совершенно бесшумно, и тишина, нарушаемая только стуком моих каблуков, сейчас почему-то раздражала. Очень хотелось спросить про неожиданно всплывшее знакомство Одержимого с наследником престола, но я догадывалась, какой ответ получу, поэтому предпочла более нейтральную тему.

— Дурное дело не хитрое, — поморщился он.

— Не скажите, здесь, как и везде, нужен либо талант, либо долгие тренировки, — мягко возразила я.

— Бесполезное и совершенно бессмысленное занятие, — огрызнулся он.

— А гадости вы говорите исключительно с великим смыслом? — уточнила я, не удержавшись от сокрушённого вздоха.

— Не хочешь слышать гадостей — не говори глупостей! — не глядя в мою сторону, буркнул ротмистр. Пришлось внять совету и замолчать: неловкая тишина в самом деле была предпочтительней брюзжания Ветрова.

Право, некоторым людям Бог даровал речь совершенно напрасно.

До ожидающего наёмного аэролёта мы добрались быстро. Мужчина помог мне забраться внутрь (вернее, почти впихнул, но, отдать ему должное, довольно аккуратно), сел сам, и машина поднялась в воздух. Видимо, решил проконтролировать, что я доберусь до дома.

Полёт, как и весь остальной путь, прошёл в тяжёлом молчании. Одержимый в той же манере помог мне выбраться наружу — приподняв за талию, аккуратно вынул и поставил на мощёную дорожку, — а сам вернулся в аэролёт. «Доброй ночи» я уже привычно желала его спине.

Оставшиеся три дня до старта дипломатической миссии прошли достаточно сумбурно, но плодотворно. Окончательно утряслись все формальности, вары подтвердили готовность принять новую делегацию. Для чистоты эксперимента меня решили отправить на другую планету на противоположном конце сектора, обжитого этим видом. Кроме того, была проведена соответствующая медицинская подготовка организма, а именно — вживлены кислородные фильтры, потому что на планете назначения при гравитации выше земной этого газа в атмосфере было значительно больше.

Окончательно решили вопрос с одеждой; и для меня, и для моего спутника были изготовлены комбинезоны, аналогичные тем, которые носили сами вары. Ну и, конечно, плащи. В принципе, при учёте плащей можно было обойтись привычными вещами, но я на всякий случай решила исключить и этот фактор. Было непривычно, — я не любила брюки, и не носила их уже очень давно, — но это было меньшее из зол.

Что касается зла большего, а именно — Ветрова, он в эти дни вёл себя ещё более странно, чем прежде. Появлялся внезапно и непредсказуемо, точно так же уходил, был ужасно рассеян, ещё более раздражителен, чем раньше, на вопросы отвечал невпопад или вовсе огрызался, но всё больше молчал.

Во избежание излишней шумихи, отправка предполагалась из здания Департамента. Проводить нас прибыл цесаревич, начальник Департамента — канцлер Империи, его высокопревосходительство граф Николай Петрович Ивлев, и очень худой болезненного вида немолодой Одержимый, кажется — командир Ветрова, судя по мундиру состоящий в чине генерал-майора. Они встретили меня в кабинете всё ещё находящегося на другом конце Империи Аристова, наследник престола лично успокоил, что всё готово, и мы вчетвером спустились на нужный ярус.

Специально для таких путешествий на нижних уровнях была выделена отдельная просторная комната без окон. Несмотря на то, что на сырое зловещее подземелье она не походила, и даже была отделана жизнерадостным светлым песчаником, почти полное отсутствие освещения (единственный слабый светильник был вмонтирован в пол посередине) делало её очень неуютной.

Ветров и сравнительно небольшая сумка с подготовленными для нас вещами уже ожидали посреди комнаты перемещений. Если в прошлый раз мне от здешнего антуража было просто не по себе, то теперь — стало откровенно жутко. Одинокая фигура ротмистра в глухом плаще до пола окончательно отбивала желание куда-то отправляться, даром что я со стороны выглядела не лучше.

Великий князь наказал беречь себя, канцлер — грозно подкручивая ус, сообщил, что «на нас вся надежда» и велел её оправдать, а незнакомый Одержимый напутствовал тихим и на мой вкус не слишком оптимистичным «тёмной дороги», после чего мы остались вдвоём. Я поспешила подойти ближе к своему спутнику и единственному источнику освещения.

— Почему здесь так темно? — спросила я в попытке нарушить пугающую тишину. Вот только стало ещё жутче: голос в просторной пустой комнате отдавался эхом, от которого по спине пробегал холодок.

— Потому что они живут в темноте, — ровно проговорил Одержимый, глядя куда-то прямо перед собой.

— Кто — они? — дрогнувшим голосом уточнила я.

— Тени. Души. Сущности. Они, — коротко отрывисто ответил он, отбрасывая полы плаща за плечи. — Иди сюда.

Я замешкалась: куда идти, если я и так стояла от него на расстоянии вытянутой руки? Правда, спросить не успела. Одержимый не стал ждать, вместо этого левой рукой ухватил меня за плечо, рывком придвинул к себе, обнимая за талию и крепко прижимая.

— Я — говорю, ты — выполняешь. Сразу, — рыкнул он. Я задохнулась от возмущения, упираясь в его грудь обеими ладонями, но высказаться вслух не успела. К счастью, потому что в следующий момент уже сама попыталась плотнее вжаться в мужчину и сквозь свой плащ и его комбинезон вцепиться в него теми же руками, которыми до сих пор старалась оттолкнуть.

Тени вокруг взвились вихрем, порывом ветра закручивая наши плащи, мельтеша вокруг лампы огромными бесформенными кляксами. Как тень может колыхать ткань, я в тот момент не задумывалась: была занята попытками выпростать руки из-под ткани плаща. Вскоре у меня это получилось, и я, обхватив Одержимого за пояс, изо всех сил к нему прижалась.

На приличия мне в тот момент было плевать. Главное, Ветров знал, что происходит, явно не боялся и… был знакомым, привычным, понятным. Он что-то невнятно хмыкнул себе под нос и, на мгновение разжав руку, накинул на меня полу своего плаща и вновь обнял, укутывая. И за это простое движение я была, кажется, готова простить ему всю грубость, наглость и бесцеремонность. Очень хотелось целиком спрятаться к нему под локоть и попытаться убедить себя, что вокруг ничего не происходит, но я волевым усилием заставила себя отогнать трусливые мысли и, прижавшись щекой к груди мужчины, наблюдала за происходящим.

— Не бойся, не тронут, — уверенно проговорил Одержимый. А тени на мгновение замерли, после чего дождём рухнули вниз, и рядом с нами с пола поднялось… нечто. Наверное, тот самый невиданный зверь, нез. Странная расплывчатая фигура, общими очертаниями смутно похожая на лошадь. Вот только морда сужалась совершенно по-птичьи, как будто заканчивалась клювом. А ещё среди этого мрака тусклыми угольками поблёскивали глаза, просвечивая сквозь тело.

Ветров протянул к твари ладонь, и та по-кошачьи боднула её мордой, напрашиваясь на ласку. Рука мужчины на мгновение окуталась расплывчатым тёмным облачком, и он тихо усмехнулся себе под нос.

— Они очень опасны? — уточнила я. Первый инстинктивный страх к этому моменту схлынул, и я сумела взять себя в руки. Достаточно было просто убедить себя, что ничего потустороннего в этом незе нет; просто ещё одна необычная форма жизни. Мало ли странного в этой Вселенной?

— Сейчас — нет. Главное, держись рядом. Можешь даже погладить, — со смешком разрешил он.

— Благодарю, но я лучше воздержусь, — вежливо ответила я.

Успокоить-то я себя успокоила, но не никакой необходимости в подобных контактах не видела. И мужчину на всякий случай продолжала обнимать, хотя хватку ослабила. Странно, но на эту тему Ветров не язвил.

Стыдно мне за свой страх не было ни на секунду. В конце концов, я не контактёр, а дипломат, и когда я сталкиваюсь с представителями иных видов, я обладаю о них хоть какой-то информацией и как минимум морально готова к этой встрече. Прежде, чем с кем-то о чём-то договариваться, надо хотя бы примерно понять, о чём? Сейчас же… Всё это походило на какие-то старые страшные сказки, а мужчина представлял собой единственный островок спокойствия.

— Тогда — поехали, путь неблизкий, — сообщил он, легко подхватывая меня на руки. В этот раз я про недопустимость подобного поведения заикаться не стала, решив не мешать своему спутнику делать его работу.

Мгновение, лёгкий рывок вверх — и Одержимый вполне уверенно сидит верхом на незе, устраивая меня перед собой. Так что в итоге избежать физического контакта со скакуном не удалось, и я осторожно коснулась его холки. На ощупь тень была… Странная. Податливая, но упругая, как неплотно наполненный водой мешок. А рядом с её телом ощущалось лёгкое сопротивление, как будто пытаешься сблизить два слабых однополюсных магнита.

— А мужчин вы так же возите? — иронично уточнила я, поднимая на ротмистра взгляд.

— Вот ещё, на крупе потрясётся, — хмыкнул он и звонко цокнул языком, понукая «лошадь».

Нез прянул вперёд текучим кошачьим движением, мир вокруг дёрнулся, закручиваясь спиралью, пол и потолок несколько раз поменялись местами, и мы оказались… где-то ещё. Наверное, на дороге-между-мирами.

Это место выглядело совершенно сказочно. Такое ощущение, что нез бежал по окутанному лёгкой серебристой дымкой Млечному Пути — не галактике, а именно дороге, состоящей из искорок звёзд. Звёзды пружинили под мягкими лапами невиданного зверя, а иногда его когти высекали искры. Шаг его был мягкий как у иноходца и убаюкивающий.

Яркие звёздные огоньки медленно плавали и вокруг нас, больше похожие на светлячков. Они прихотливо менялись местами, собирались в хороводы и небольшие стайки. А ещё где-то на фоне, на границе слышимости, мне чудилась лёгкая и смутно знакомая музыка. Странное ощущение, когда кажется, что ещё пара секунд, и ты узнаешь мелодию, и удивишься, как сразу не распознала. Пара секунд проходит, но ничего не меняется — память оказывается бессильна.

— Какое необычное место, — тихо проговорила я. Голос звучал приглушённо и неуверенно, как будто звуки жались к нам и не хотели никуда уходить.

— Да уж, — озадаченно кашлянул Ветров.

— Что-то не так? — насторожилась я, переводя взгляд на него. В свете дороги его лицо было видно очень отчётливо, и на этом лице так же отчётливо читалось глубокое недоумение.

— Как сказать… Так или не так — не знаю, но я с подобным прежде не сталкивался, — неожиданно спокойно пояснил он, в этот раз не огрызнувшись коротким «не твоё дело». — У каждого Одержимого своя дорога, такая, какой мы её себе представляем в первый раз, и пассажир видит именно ту дорогу, которую мы ему показываем. А сейчас… Учитывая, что это не моя дорога, она может быть только твоей.

— Как это возможно? И чем это грозит? Я что, тоже становлюсь Одержимой?! — напряжённо уточнила я. А вот и причина разговорчивости мужчины: дело-то, оказывается, вполне «моё».

— Ничем не грозит. Это никак не сказывается ни на времени пути, ни на сути процесса, — просто картинка, которую воспринимает мозг. Вполне возможно, это просто его самозащита, чтобы не рехнуться, — видимо, решив начать с главного, ответил Ветров. — По последнему вопросу тоже не о чем беспокоиться. Это исключительно мужское заболевание, женщины не бывают Одержимыми. А как это возможно… Чёрт его знает!

— И долго нам так ехать? — осторожно уточнила я. От окружающей красоты, конечно, захватывало дух, но после высказанных Ветровым откровений стало очень неуютно.

— Долго, по субъективному времени — часов восемь-десять. Незы не нуждаются в отдыхе, так что — без остановок.

— А вы?

— А я привычный. Спи, здесь ничего не происходит и пейзаж совершенно не меняется.

Некоторое время мы помолчали. Сначала я пристально вглядывалась в окружающий странный мир, ожидая, что Одержимый ошибается, и вот-вот случится какая-нибудь неприятность. Дорога безмолвствовала, а парящие огоньки хоть и вносили некоторое разнообразие, но весьма незначительное. И я в конце концов была вынуждена признать правоту мужчины: любоваться окрестностями, несмотря на всю их необычность, действительно было скучно.

— А как выглядит ваша дорога-между-мирами? — полюбопытствовала я.

— Как дорога. Грунтовая дорога в осеннем тумане, — отозвался он.

Мерная поступь неза в самом деле убаюкивала, и я в конце концов расслабилась, устроив голову на плече мужчины. Было удивительно уютно сидеть вот так — в коконе плаща, в кольце его рук. Сейчас, как тогда в танце, он казался надёжным и уверенным, внушал безотчётное доверие. Наверное, потому что молчал.

Глава четвертая. Первые впечатления

Сжатия и разрывы, новые спазмы и муки

взгляд безупречно ленивый, предают дрожащие руки

вокруг погашенной лампы мечутся странные блики;

голос разума — слабый-слабый, тихий-тихий.

«Flёur», песня «Сердце».

Спать я не собиралась, лишь прикрыла глаза, отвлекаясь от мельтешения светлячков, — а в следующее мгновение очнулась от лёгкой встряски.

— Прибываем, — сообщил Одержимый. Я выпрямилась, растирая лицо и затёкшую шею и пытаясь размять спину.

— Как я умудрилась заснуть? — растерянно пробормотала я. Вопрос был риторический и задан себе под нос, но на него неожиданно ответили.

— Нормальная реакция. Мозгу проще отключить сознательное восприятие действительности, нахождение здесь для него слишком неестественно.

Хотелось задать ещё пару сотен вопросов, но я поспешила отогнать несвоевременные мысли и сосредоточиться на предстоящей встрече. Для чего первым делом надо было поправить плащ; не хотелось бы провалить всю миссию в первый же момент, да ещё так глупо.

Моему примеру последовал и Ветров, и вскоре сидеть стало уже не так удобно, как раньше. Но через несколько секунд всё это потеряло смысл, потому что мы прибыли.

Финиш оказался ещё более неожиданным, чем старт. Мир вокруг несколько раз быстро кувыркнулся через голову, вызывая головокружение и тошноту, порыв ветра дёрнул полы плаща. Странный парадокс восприятия: тело не ощутило никаких изменений, а разуму почудилась резкая остановка. Наверное, если бы не надёжная опора в лице Одержимого, я непременно упала бы, спутав реальность с вымыслом. Неза рядом не было, да и вообще ничто не напоминало о путешествии по дороге-между-мирами.

Моё внимание привлёк звонкий щелчок, который у варов соответствовал нашему междометию «эй!», и я поспешила сосредоточиться на настоящих событиях, а не прошедших. И первым делом мягко, но настойчиво попыталась вывернуться из объятий почему-то не спешившего выпускать меня мужчины. Одержимый на пару мгновений замешкался, но руки убрал. А я с интересом огляделась, добрым словом поминая создателей моего плаща, изнутри почти прозрачного и позволяющего свободно ориентироваться в окружающем пространстве.

Я смотрела голограммы с видами планет и строений, созданными варами, но сейчас отчётливо понимала, что это была бледная тень реальности. Довольно просторная комната имела необычную с нашей точки зрения форму. Здесь не было ни одной прямой грани и острого стыка: сферическая поверхность, образующая стены и потолок, внизу закруглялась внутрь и плавно переходила в неглубокую вогнутую тарелку пола. Отдельного упоминания был достоин и цвет: насыщенная тёмная зелень вершины купола плавно перетекала в солнечную желтизну центральной части пола через яркие, сочные оттенки настолько плавным градиентом, что взгляду было не за что зацепиться.

И я сообразила, что именно это напрягает больше всего: отсутствие «блестящих» точек. Неявные границы совмещения поверхностей и цветов делали очертания расплывчатыми, и вся комната казалась сплошным оптическим обманом. Это ощущение только усиливалось отсутствием видимых источников света; то ли светился сам воздух, то ли стены. Не более реальным чем его окружение выглядел и встречающий нас вар в своём тускло-сером плаще, мерцающем в рассеянном свете как срез авантюрина или свежий снег ясной морозной ночью.

— Рад приветствовать говорящих, — первым нарушил тишину местный.

Язык у них был очень простой для понимания и запоминания, даже почти примитивный. Никаких родов, падежей, склонений и спряжений, слова не меняли свою форму, три простых времени — настоящее, прошлое и предполагаемое, причём последние два образовывались от первого добавлением дополнительных слов, которые можно было перевести как «был» и «буду». А вот произношение на наш взгляд было сложным, череда шипящих и цокающих звуков при почти полном отсутствии гласных. Челюсть и гортань у варов были очень похожи на человеческие, как и прочие части организма, но в строении имелись и отличия, определяющие эту самую сложность произношения.

С другой стороны, им разговаривать на нашем языке тоже было непросто, не говоря уже о том, что некоторые его аспекты они были просто не способны понять; как, например, те самые рода. У них вообще в языке отсутствовали понятия «мужчины» и «женщины», что странно, поскольку сами палачи были такими же двуполыми млекопитающими, как люди.

— Рад приветствовать говорящего, — осторожно ответила я, радуясь, что у меня была возможность потренироваться в этом странном языке. Получилось не идеально, но, насколько я могла судить, вполне правильно, хотя встречающий отчего-то на несколько мгновений завис, задумавшись. И я пожалела, — подозреваю, не последний раз, — о существовании этих дурацких плащей, потому что из-за одежды невозможно было следить за мимикой и реакциями собеседника.

— Следовать за мной отдыхать, — в конце концов решил он. Теперь замешкалась уже я, пытаясь сообразить, как правильно попросить его прихватить наши вещи: мы-то гравитонными полями управлять не умели, а высовывать из-под плащей части тела инструкция запрещала наистрожайше, потому что это всегда заканчивалось плачевно. Но Одержимый умудрился просто и изящно выкрутиться из ситуации: накрыв полой плаща, подобрал сумку, не высовываясь из-под слоёв ткани. Плащ, правда, теперь странно топорщился, но это никаких вопросов и нареканий у провожатого не вызвало.

— И что, эти капюшонники вообще никогда свои тряпки не снимают? — уже на родном языке мрачно уточнил у меня Ветров, пока мы шли по залу.

— Неизвестно, но, мне кажется, иногда всё-таки снимают. Конечно, всякие процедуры вроде мытья или даже размножения можно исхитриться и провернуть так, но в это слабо верится. И зачем им в таком случае комбинезоны под плащами? — с сомнением ответила я. — Может, это просто допустимо только в очень ограниченном кругу лиц. Ну, как у нас раздеваться донага. А публичная демонстрация настолько неприлична, что за это сразу убивают на месте, — я пожала плечами. Версий, объясняющих поведение варов, были тысячи, вот только подтвердить или опровергнуть ни одну из них сами инородцы не хотели: всё это также были «не темы для разговоров». — Во всяком случае, по отзывам наших предшественников, в личных покоях они спокойно ходили без плащей, и это никак не каралось.

— Ты меня утешила, — хмыкнул он.

Дальнейший путь мы проделали в молчании. Лично я была слишком поглощена окружающими видами, а Одержимый… тоже, наверное, осматривался.

Дверь была реализована тоже очень необычно: материал стен по команде раздался в стороны, собираясь мягкими складками и открывая овальный проём. По короткому округлому коридору того же цвета, что и комната, мы прошли в небольшой шарик, очень похожий на мыльный пузырь — такой же радужно-прозрачный. От окружающих видов захватило дух: оказывается, мы находились на огромной высоте. Здание, из которого мы вышли, напоминало большую детскую пирамидку или нитку бус, и состояло из нанизанных на единый стержень ярко-алых дисков разного размера, а тот ярус, который мы покидали, был по кругу облеплен похожими на наш пузырями. И был он далеко не самым верхним.

Пузырь отклеился и плавно двинулся куда-то в сторону между сине-зелёной землёй и бирюзовым небом, среди тонкой паутины облаков. Однородной поверхность внизу казалась только с высоты; на самом деле это был лес. Правда, состоял он из гигантских лишайников.

В небе вокруг хватало разнокалиберных радужных пузырей, летящих во всех направлениях. В некоторых можно было разглядеть по одному или двое палачей, в некоторых летели целые компании, но все без исключения — в неизменных плащах.

Разноцветные «гирлянды» тянулись к небу на весьма внушительных расстояниях друг от друга. При виде таких сочных и ярких цветов было высказано предположение, что вары как-то общаются с их помощью, но попытки выяснить это ни к чему не привели. Когда варам показывали различные цветные изображения, они задавали вопросы, что это за мир и где это находится, или уточняли, что нарисовано, то есть — имели представление о графическом отображении информации, хотя сами им не пользовались. А внешняя окраска зданий скорее всего определяла их назначение: красными разных оттенков были всевозможные общественные, жилые — зелёными. Ещё изредка попадались синие, но людей туда не пускали, и назначение их оставалось неизвестным. Всевозможная автоматическая следящая аппаратура без комментариев и претензий уничтожалась на подходе, людей вежливо заворачивали. Резервным оставался вариант с заброской туда кого-то из Одержимых, но к нему пока не прибегали. Кто знает, как вары отреагируют на такую бесцеремонность!

Путь закончился возле светло-зелёной «высотки». Сопровождающий довёл нас до отведённой «квартиры» и, пожелав хорошего отдыха, удалился. Отведённая нам комната была ещё ярче, с тёмно-красным потолком и ярко-синим полом с градиентом через фиолетовый. Здесь посередине тускло поблёскивала гладь небольшого бассейна.

— Наконец-то, — проворчал Ветров, с видимым удовольствием стаскивая с себя плащ и оглядываясь по сторонам. — И как здесь всё работает?

— На гравитонных воздействиях, — снимая капюшон, но не спеша полностью разоблачаться, невозмутимо пояснила я. — И эта информация, между прочим, содержалась в клыках, с которыми я предлагала вам ознакомиться. Видите ли, у варов…

— Да, я читал, что у них в мозгу есть отдельный орган где-то рядом с гипоталамусом, позволяющий управлять гравитонными полями. Тебе что, его вживили?

— Нет, — вздохнула я, подходя к стене и касаясь определённого участка. В ответ на моё прикосновение рядом открылась дверь уже знакомого вида. — У меня есть нейрочип, и он при наличии нужной программы позволяет распознавать магнитные метки, которыми промаркированы двери, ниши и прочие элементы обстановки. Вам тоже должны были её записать, — через плечо сообщила я, разглядывая выбранную комнату. Их здесь было всего три, наверняка полностью идентичных. — А гравитонные воздействия в таких мелочах вполне можно заменить механическими.

Спальня тоже была круглой, и примыкала к «гостиной» частью своей поверхности. Вары явно считали более комфортным с психологической точки зрения расположение не возле стены или лучше всего в углу, как люди, а строго посередине круга: кровать здесь также располагалась в центре комнаты, на этот раз — сине-зелёной. И сама кровать имела форму круга. Судя по меткам, в стенах имелись ниши для вещей и отдельное помещения для реализации санитарно-гигиенических потребностей.

— Интересная у них планировка, — хмыкнул над моим плечом Одержимый. А я не то что не вздрогнула, даже не удивилась. Кажется, привыкла. — И когда с нами начнут разговаривать?

— Завтра, — я пожала плечами. — В этом отношении они на нас похожи, их ритм жизни тоже цикличен, и цикл этот на четыре часа короче земных суток.

— А кормят они чем?

— С этим сложнее, но вроде бы они достаточно нас изучили. На особенные деликатесы рассчитывать не стоит, но это по крайней мере точно съедобно, — для подтверждения своих слов практикой я подошла к одной из ниш в стене, промаркированной как «пища». Внутри обнаружился прозрачный сосуд в форме усечённой с двух противоположных сторон сферы (и откуда у варов такая нездоровая склонность к подобной форме?), наполненный однородной зеленоватой массой.

— Что это? — озадаченно уточнил мужчина.

— Корм человеческий, — я пожала плечами, позволив себе лёгкую усмешку. Принюхалась; содержимое колбы имело едва уловимый травянистый запах. Да и вкус, как я не поленилась проверить, мало отличался. — Похоже на чуть загустевший и очень разведённый берёзовый сок, — я протянула сосуд мужчине. Тот посмотрел на меня, как на умалишённую, но я сохраняла каменное выражение лица. Интересно, чем Ветров занимался всё то время, которое было отведено ему для изучения материалов по варам? Остаётся надеяться, в случае опасности он точно будет знать, что делать.

— Ты издеваешься? — мрачно уточнил ротмистр, всё-таки отхлебнув жижи из колбы.

— Игорь Владимирович, вы вообще хоть что-нибудь читали из той информации, которую я вам давала? — вздохнула я. — Нет, я не издеваюсь, всё время пребывания здесь нам действительно предстоит питаться вот этим коктейлем. Наши учёные проводили исследования, это идеально сбалансированный питательный раствор, который великолепно усваивается, позволяет поддерживать силы и при этом не вызывает никаких негативных последствий. Чем вы занимались все эти две недели?

— Настройкой! — огрызнулся он. — У тебя — своя работа, у меня — своя, мне не до этого было. То есть, пока ты не разберёшься с плащами, нам предстоит не только таскать эти идиотские неудобные тряпки, но и питаться витаминным бульоном? — уточнил мужчина с очень угрюмым видом. — Скажи мне, что у тебя есть хоть какие-то идеи, с чего начать!

— Есть, — сообщила я даже прежде, чем успела вдуматься в суть вопроса. Отвечать настолько недовольному Одержимому отрицательно я бы поостереглась в любом случае, — кто знает, как он отреагирует! — но по счастью именно сейчас у меня действительно была пара мыслей на тему «с чего начать».

Как гласит расхожая фраза, «не знаешь, с чего начать, начни с начала». Вот этим я и собиралась заняться — попытаться узнать истоки цивилизации варов. Вряд ли это могло дать хоть что-то, кроме привычного ответа «не тема для разговора», но один вопрос, почему-то никем до меня не заданный, был. На какой именно из обжитых планет зародился этот вид?

Вряд ли это хоть что-нибудь дало бы, ведь миры плащи выбирали «земного» типа, и для жизни им тоже нужен был кислород, да и общая близость с людьми заставляла строить определённые предположения. Но мне, как и прочим исследователям, не давало покоя это их гравитонное воздействие на окружающий мир. Одно дело, если бы это воздействие осуществлялось посредством изобретённых приборов; но когда оно является способностью организма, подобное не может возникнуть на ровном месте.

В эволюционной теории до сих пор имелась масса пробелов, но одно было неоспоримо: ни один орган не возникает просто так, у каждого есть своя функция. Может быть, надобность в ней уже отпала, и признак давно стал рудиментарным, но его появление всегда имело своё логичное объяснение.

Впрочем, я предполагала, почему этот вопрос до сих пор никто не пытался задать. Просто назначение данного участка мозга наши варов биологи сумели определить совсем недавно, когда граф Веселов уже восемь лет как покинул их планету, а постоянных контактов с плащами никто не поддерживал. Где исследователи брали подопытный материал, я не знала, но догадывалась: на свалке. К своим мертвецам плащи относились не то что безразлично, а даже с отвращением, как к особенно мерзкому мусору, и утилизировали их безо всякого почтения. Так что, наверное, они не слишком возражали, если люди попросили парочку мёртвых тел для изучения.

— Это не может не радовать, — вздохнул мужчина, ещё отпивая зеленоватой питательной жидкости.

— Извините за бестактный вопрос, но неужели при вашей биографии подобные мелочи вроде пищи могут иметь значение? — осторожно уточнила я, направляясь вдоль стены к санитарному блоку.

— При моей биографии и в моём возрасте подобные мелочи начинаешь особенно ценить, — насмешливо фыркнул мужчина, следуя за мной. — Нет, если надо, я могу и таблеточными концентратами питаться, но предпочёл бы обойтись без этого.

Вообще, сегодня он был хоть и ворчлив, но удивительно благодушен. Если сравнивать с прежним поведением, практически эталон обходительности. По крайней мере, отвечает на вопросы, а не огрызается. Интересно, у него просто хорошее настроение, или это явление имеет какое-то иное объяснение?

— Надеюсь, особенно надолго мы здесь не застрянем, — открывая дверцу, со вздохом печально проговорила я. Получилось очень искренне: я вдруг вспомнила о ещё одной очень неудобной особенности культуры варов.

— А это, я так понимаю, сортир? — хмыкнул Ветров, разглядывая небольшую пустую традиционно круглую комнатку, сходящуюся к центру воронкой.

— Вы удивительно проницательны, — медленно кивнула я. — В этом вопросе они, видимо, солидарны с нами, и тоже предпочитают уединяться, — пояснила я. — И еду почему-то выдают в личных комнатах, а не в общей, так что, вполне возможно, совместное питание им представляется неприличным.

— Но? — подбодрил меня Одержимый, потому что я на этом запнулась, опять окидывая комнату взглядом и отчаянно надеясь, что просто не заметила нужную метку.

— Моются они, видимо, все вместе, потому что именно для этого предназначен водоём в центре большой комнаты, — вздохнула я. Мужчина в ответ насмешливо фыркнул, кажется, без труда сообразив, что именно меня волнует.

— Да не буду я за тобой подглядывать, не дёргайся, — со смешком утешил он меня.

— Да, я помню, сомнительные прелести не интересуют, — поморщившись, отмахнулась я, забирая у него колбу с питательной смесью и делая несколько больших глотков. Не то чтобы меня действительно очень остро волновал этот вопрос, — в конце концов, нормы приличий за пределами определённого социума теряют своё значение, чему наглядным примером могла служить предполагаемая (потому что точно пока никто не знал) мораль варов, — но определённое чувство неловкости присутствовало.

Мужчина в ответ пожал плечами и с ленивой снисходительной усмешкой сообщил.

— Это не главное. Просто подглядывание за женским купанием отдаёт детским садом. Я уже не говорю о том, что подобный поступок, мягко говоря, не достоин офицера.

— А ваше прежнее поведение, стало быть, достойно? — не удержалась я от насмешки.

— И когда же я сделал что-то, порочащее честь мундира? — ехидно уточнил он, перегораживая собой дверной проём и почему-то не спеша уходить от разговора.

— То есть, хамство её не порочит? Странная у вас честь, — я поморщилась. Замечание, конечно, было не лишено смысла, потому что Ветров в самом деле в основном грозился на словах, и ни одной гадости не сделал. Но на мой взгляд неспособность следить за собственной речью мало отличалась от неспособности контролировать свои поступки. Кому как не мне знать, сколь многое порой способно решить слово.

— Её порочит ложь, предательство, чинопочитание, но никак не высказанная вслух правда, — с той же ехидной снисходительностью отозвался Одержимый.

— А ваше особое отношение к наследнику в этой связи чем стоит назвать? — всё-таки не удержалась я. Самодовольная ухмылка Ветрова откровенно раздражала и выводила из себя в гораздо большей степени, чем это было допустимо. А я-то наивно полагала, что успела к нему привыкнуть!

— А вот это уже не касается тебя никаким боком, — резко подавшись вперёд и угрожающе нависнув надо мной, процедил ротмистр и, развернувшись, стремительно вышел.

А я на несколько мгновений замерла, пытаясь понять, что это сейчас было, почему так резко изменилось настроение Одержимого от довольно простого и напрашивающегося вопроса, и почему вообще получился такой разговор? Да Бог с ним, с Ветровым; почему я себя так повела и разговаривала в таком тоне?! И единственный логичный вывод мне категорически не понравился.

Меня задело его пренебрежение. До сих пор я могла спокойно абстрагироваться от его слов, они не цепляли, а сейчас почему-то вывели из равновесия. И было жизненно необходимо что-то срочно решать с этой проблемой, потому что иначе жизнь моя в компании этого мужчины станет невыносимой. И это только последствия! А причины подобных изменений…

Есть старая пословица, что больнее всех может ударить тот, кого подпустишь ближе. Со мной это работало на сто процентов: стоило человеку переступить определённую грань, оказаться допущенным в «ближний круг», и его слова воспринимались совершенно иначе. Это не обязательно была очень высокая степень близости, а круг был довольно широк и состоял из добрых двух десятков человек, зачастую не так уж хорошо знакомых. Скажем, Аристов был в их числе благодаря моему восхищению и уважению.

Но все эти люди, которые так или иначе имели на меня влияние, оказывали его очень аккуратно и тактично, и никакого дискомфорта такая эмоциональная близость мне не доставляла. Скажем так, они все были мне очень приятны и интересны, я ценила их общество и мнение вполне сознательно. Чем мне грозила «дружба» ротмистра, было боязно даже представить.

Предположения, как в этот круг умудрился попасть нахальный Ветров, у меня были. Во-первых, я действительно за последнее время очень привыкла к его компании. А, во-вторых, тот танец на приёме у наследника заставлял меня смотреть на мужчину по-новому, и никак не получалось вернуться к прежней неодобрительной отстранённости. Я слишком привыкла, что у окружающих людей, — именно людей, психологически отделённых для меня от всех остальных видов, — слова не расходятся с делом. Или расходятся, но в противоположном относительно Одержимого направлении: то есть, людей, на словах обаятельных и благородных, а по факту — лицемерных ничтожеств, мне встречать доводилось. А вот так, чтобы на словах собеседник казался форменным мерзавцем, а когда дело доходило до поступков — вдруг проявлял достойнейшие качества, было впервые.

Во мне твёрдо засела убеждённость, что Одержимый был гораздо более честен в танце или на дороге-между-мирами. Даже не честен, а… всё это хамство тоже было правдой, но это больше походило на защиту или привычку, которой в экстренной ситуации мужчина с лёгкостью изменял. И как бороться с этим ощущением в те моменты, когда на сцену выходил хорошо знакомый язвительный нахал Ветров, я совершенно не представляла.

Волевым усилием я заставила себя отвлечься от размышлений о моём страже и сосредоточиться на более насущных вещах, а именно — на необходимости как следует выспаться. Почему-то в сон клонило нещадно, как будто не проспала я весь путь по дороге-между-мирами, а точно так же бодрствовала, как всадник. Наверное, побочные эффекты непривычного и неестественного состояния организма, впервые попавшего на эту дорогу. Хотя в первое моё путешествие ничего подобного не было; наверное, тот Одержимый как-то экранировал эти воздействия. Неплохо было бы уточнить этот вопрос у Ветрова, но общаться с ним сейчас я категорически не желала.

При мысли о Ветрове, и вспомнилась ещё одна неприятная подробность. Все наши вещи были у него в сумке, и ротмистр сейчас явно не горел желанием срочно выдать мне моё снаряжение.

Сумку с вещами собирали не мы сами, а заведующая складом Департамента, Ольга Симкина, просто потому, что всё её содержимое было изготовлено для нас по спецзаказу. По образу и подобию собственной одежды варов, вплоть до отсутствия такого понятия, как «нижнее бельё», что лишний раз убедило меня в том, что эти обтягивающие комбинезоны выполняли у плащей аналогичную функцию.

Тот факт, что подобные случаи (когда дипломата полностью обеспечивали всей разрешённой одеждой и приборами) были отнюдь не единичны, и привёл к появлению при Департаменте Иностранных дел такого неожиданного подразделения, как склад. С Ольгой мы были хорошо знакомы, вполне могли считаться приятельницами, и я уговорила девушку в обход инструкции положить мне ещё один предмет одежды, не входящий ни в какие перечни: пижаму. В конце концов, кому какая разница, в каком виде я буду спать? И именно в этом была причина моей тоски об оставшихся у Ветрова вещах, без ночной рубашки мне было очень неуютно.

Правда, идти отвоёвывать у мужчины необходимый предмет одежды не было ни сил, ни желания. Осталось смириться с неприятной ситуацией и лечь спать как есть, в комбинезоне.

Кровати у варов тоже были довольно специфические. Ни одеял, ни подушек их конструкция не предусматривала: тело частично погружалось в однородную матово-белую массу. При этом голова неизменно оставалась на поверхности и по ощущениям покоилась на подушке, а всё остальное казалось замотанным в плотную вату. При этом положение тела и температура среды подбирались каким-то загадочным образом, обеспечивая максимальный комфорт. Сложно было привыкнуть к такому положению, и всё время казалось, что голова тоже вот-вот утонет; но постепенно удалось расслабиться и заснуть.

Проснулась я рано. Нейрочип подстроился под местные почти тридцатичасовые сутки, и утверждал, что ещё не рассвело. Что вары на планетах по возможности ориентируются на местную длину светового дня и вообще являются дневными существами, было хорошо известно (хотя и странно, учитывая их склонность к закрытым от света помещениям, напоминающим глухие пещеры), в этом наш с ними ритм жизни также совпадал. Хотя им с их двадцатичасовым стандартом, наверное, здесь было ещё сложнее, чем нам.

Всевозможные предметы личной гигиены (к счастью, вполне человеческие) были в той же сумке, оставшейся у Ветрова, так что перед умыванием в любом случае стоило с ним пересечься. А ещё очень хотелось искупаться и переодеться, потому что после сна в комбинезоне я чувствовала себя ужасно грязной. Но об этом я пока старалась не думать.

Из комнаты я выходила, рассеянно размышляя, какую из двух оставшихся спален занял Одержимый, и пытаясь вспомнить, есть ли здесь какой-нибудь аналог вежливого стука в дверь. Но вопрос отпал сам собой: мужчина обнаружился в общей комнате. За тем самым занятием, о котором я старательно не думала. Даже как-то сумел разобраться с управлением местным водоёмом. И, в отличие от меня, никаких нравственных терзаний Одержимый не испытывал.

Я, честно говоря, не вполне понимала, как работает местный «душ»; наверное, всё на тех же гравитонных воздействиях. Но выглядело это не менее специфично, чем кровать. Вода собиралась в единый поток, столбом поднимавшийся кверху, на высоте трёх метров расходилась плоским куполом метров пяти в диаметре, и обрушивалась обратно в чашу пола. Наверное, так было устроено, чтобы обеспечить одновременное мытьё всех обитателей.

Готова была поклясться, что Ветров заметил меня в тот момент, как открылась дверь, даром что даже не смотрел в мою сторону. А я… в первое мгновение совершенно растерялась, запнувшись взглядом об обнажённую мужскую фигуру. Время для того, чтобы сразу извиниться и уйти, было безнадёжно упущено. И я замерла в проходе, чувствуя, как секунды неумолимо убегают, щёки мои начинают откровенно гореть от смущения, разумного выхода из положения всё ещё нет, да ещё явно вот-вот выскажется Одержимый, и тогда мне останется лишь провалиться на месте от стыда.

Решение нашлось спонтанно. Если хочешь изменить естественный и неизбежный ход вещей, надо ведь поступать неожиданно, да? Лучшим выходом, конечно, было бы спокойно присоединиться, но на такой поступок я была не способна. Поэтому оставалось искать спасение в том, что всегда давалось мне лучше всего — в разговоре.

— Забавная конструкция. Интересно, там, в середине, очень большое давление? И как вода очищается? — полюбопытствовала я, подходя к потоку воды метрах в полутора от мужчины и старательно не глядя в его сторону.

— Проверь сама, — со смешком предложил мне Одержимый.

— Обязательно. Как только вы отдадите мне мои вещи, — медленно кивнула я, подставляя ладони под струи, набирая полные пригоршни воды и умывая лицо в надежде избавиться от предательского жара. Как хорошо, что я не рыжая, и краснею не так явственно! — А почему вода такая холодная? Температура не регулируется?

— Регулируется, — отозвался ротмистр. — Вещи… Да, сейчас, — с этими словами он вышел из-под «душа», тряся головой, отфыркиваясь и отряхиваясь. На очередном его шаге капли воды вдруг остались висеть позади, повторяя очертаниями силуэт мужчины, и через пару мгновений осели на пол коротким дождиком. Прекратили циркулировать и основные потоки, водная гладь за пару мгновений выровнялась и замерла неподвижным зеркалом у моих ног.

Ветров невозмутимо прошёл в соседнюю с моей комнату и вернулся оттуда уже через пару минут, одетый и с ощутимо похудевшей сумкой в руках.

— Купайся. Когда закончишь, позови меня, — спокойно и вполне мирно проговорил он, ставя свою ношу на пол рядом со мной. Я медленно кивнула, продолжая изображать задумчивость, разглядывать озерцо и надеяться, что умывание хоть немного помогло вернуть щекам естественный цвет. При этом на мужчину я не смотрела старательно и очень упорно: точно знала, что если встречусь сейчас с ним взглядом, мгновенно вспыхну до корней волос, и очень долго ещё не смогу нормально общаться с этим человеком.

Повод для смущения у меня был гораздо более весомый, чем сама произошедшая неловкая сцена и общий вид офицера. Мне было стыдно за себя, за собственное поведение, за вот эту короткую заминку. За то, что повела себя не как положено приличной девушке из хорошей семьи, не опустила глаза, а… засмотрелась. Если обычно ротмистра можно было назвать внушительным, или в крайнем случае — эффектным мужчиной, то вот такой, обнажённый, он выглядел красиво.

Наверное, потому, что естественно. Если все мои знакомые люди, да и я сама в том числе, в одежде чувствовали себя спокойней, а без неё ощущали дискомфорт, в какой-то степени — беззащитность, то Одержимому, кажется, именно так было удобнее.

А самое страшное, стоило мне немного выйти из созерцательно-медитативного состояния, и увиденная картина вновь вставала перед глазами. Как струйки воды разбиваются о широкие плечи, рассыпаясь мелкими брызгами. Стекают по рукам, повторяя узор перевивающих их жил. Очерчивают рельеф мышц, путаются в жёстких чёрных волосах на груди, и сбегают дальше вниз…

Вновь активировала «душ» я машинально, и шагнула под потоки воды как была — в комбинезоне, с собранными в пучок волосами. От холодной воды перехватило дыхание, но в этот момент я была подобному очень рада. Так стыдно мне не было, наверное, никогда в жизни, а выкинуть Ветрова из головы всё никак не получалось.

В воде я, предварительно повысив её температуру до нужного уровня, полоскалась довольно долго, даже несмотря на то, что тем самым испытывала терпение Одержимого. Смутить меня сильнее было невозможно, поэтому — зачем дёргаться? И уж не знаю, водные процедуры помогли или полученная возможность немного побыть наедине с собой, но я сумела взять себя в руки. Стыд перегорел, и я вновь начала воспринимать действительность с привычной критичностью. И Ветрова — в том числе. В конце концов, ничего столь уж возмутительного я не совершила. А тот факт, что мужчина показался мне физически привлекательным… если разобраться, это вполне естественно и совсем не удивительно.

Окончательно успокоившись и смыв с кожи неприятное ощущение, прилипшее к ней после сна в неудобной одежде, я прошла процедуру «сушки», натянула сменный комбинезон и отнесла вещи, не разбирая, к себе в комнату. После чего, решительно вздохнув, направилась к своему «соседу».

Звукоизоляция тут была слишком хорошая, чтобы можно было постучать, и никаких подходящих для этого приспособлений я так и не нашла. Ничего не оставалось, кроме как просто открыть дверь и, не заглядывая внутрь, позвать:

— Игорь Владимирович, я закончила.

— Заходи, — донеслось в ответ.

Одержимый сидел на краю кровати, почему-то не увязая в её поверхности. Меня он встретил отчего-то очень тяжёлым и недовольным взглядом. Правда, пока я раздумывала, чем опять могла вызвать неудовольствие мужчины, — неужели, правда — затянувшимися водными процедурами? — ответ нашёлся сам собой. Ветров поднялся, в два шага преодолел разделявшее нас расстояние и мрачно процедил:

— Я тебе говорил уже, прекрати мне выкать, это чертовски раздражает!

— А меня раздражает ваша фамильярность, — ровно возразила я.

— Я в курсе, — усмехнулся он. Очень нехорошо усмехнулся; мстительно, угрожающе. Подошёл ещё ближе, бесцеремонно вторгаясь в личное пространство и вынуждая задирать голову, чтобы продолжать смотреть ему в лицо. Ещё напрашивался вариант отступить или лучше вовсе покинуть комнату мужчины, но я интуитивно ощущала — это будет провал. Не тактическое отступление, а именно побег, и позволить себе подобного в общении с этим человеком просто не могла. Поэтому продолжала упрямо смотреть ему в глаза, не двигаясь с места. — Вот только ты с этим ничего поделать не можешь, а у меня есть варианты.

— Например? — уточнила я, вскинув брови. Почувствовала, как ладонь мужчины легла мне на талию, окончательно лишая возможности сбежать.

— То есть, ты предлагаешь сразу перейти к интересному? — со смешком уточнил он, костяшками пальцев свободной руки едва уловимо касаясь моего виска и обводя скулу. Было щекотно и почему-то почти страшно, хотя никакой явной угрозы я не чувствовала и, более того, была совершенно уверена, что Одержимый просто дурачится и испытывает моё терпение. Может быть, вчера подобное его поведение и выбило бы меня из колеи, но после утренних впечатлений смущаться я была временно не способна.

— Предлагаю, — невозмутимо кивнула я. — К работе. У меня её довольно много, а вы меня отвлекаете, — намеренно выделив голосом обращение, добавила я.

— По-хорошему, значит, не хочешь? — насмешливо хмыкнул он. Несколько секунд мы опять буравили друг друга взглядами, и на этот раз первой не выдержала уже я.

— Игорь Владимирович, что вам от меня надо? — уточнила с тяжёлым вздохом. — Я уже поняла, что ваше хамство — это обычный стиль поведения, и даже почти к нему привыкла. Вы ясно дали понять сразу, и даже пару раз подтвердили после, что как женщина я интересую вас в последнюю очередь. Так зачем вам это? Просто хочется, чтобы всё было по-вашему? Тогда вынуждена разочаровать, менять свои привычки в угоду вашим сиюминутным желаниям я не намерена. Так что давайте мы всё же вернёмся к делам. Чем скорее мы со всем разберёмся, тем раньше перестанем отравлять друг другу жизнь.

Ветров на мои слова не отреагировал никак, будто не услышал. Продолжал всё так же стоять, задумчиво ухмыляясь и пристально меня разглядывая. Потом улыбка приобрела хищно-предвкушающий оттенок, но как-то отреагировать на это я не успела. В следующее мгновение мужчина впился в мои губы поцелуем, одной рукой придерживая затылок, а второй — крепко прижимая к себе за талию.

В первый момент я совершенно растерялась, и даже не попыталась воспротивиться. Потом растерялась ещё больше, но уже от самого поцелуя: так меня прежде никто не целовал. Так увлечённо, жадно, почти грубо, отчаянно, будто это был не поцелуй, а что-то совсем другое, более значительное и важное. Так, должно быть, глотает воздух утопающий, в последний момент вырвавшийся из пучины.

Меня бросило в жар. Тело мужчины даже сквозь два слоя плотной ткани казалось горячим, а объятья были настолько крепкими, что стало тяжело дышать, и именно это меня в конце концов отрезвило. Я изо всех сил упёрлась ладонями ему в грудь, мотнула головой, вырываясь. К счастью, удерживать меня Одержимый не стал. Даже почему-то не стал перехватывать мою руку, влепившую ему пощёчину; хотя, наверное, мог. Более того, он как будто её не заметил, хотя била я от души, и ладонь от удара горела. Смотрел на меня с непонятным выражением в глазах и насмешливой ухмылкой, и молчал. Немая сцена продлилась пару секунд, не дольше. Когда Ветров быстро, будто машинально, облизал уголок губ, я поняла, что ещё несколько мгновений, и я сорвусь, устроив ему совершенно безобразный скандал. Выход оставался один: просто сделать вид, что ничего не случилось, и отвлечь себя работой.

— У вас десять секунд на сборы, — тщательно следя за интонацией, чтобы не сорваться на шипение и не цедить слова сквозь зубы, и выражением лица, чтобы не выказать ни смущения, ни раздражения, проговорила я и направилась к выходу. Надо было зайти к себе в комнату и забрать плащ, после чего — выйти наружу и позвать сопровождающего. Это тоже был известный факт: на выделенную делегации территорию местные не заходили принципиально. Что дополнительно подтверждало теорию о существовании некоего ближнего круга, в который допускались далеко не все.

— Упрямая, — с отчётливым одобрением в голосе потянул Одержимый. — Мне это нравится.

Я предпочла сделать вид, что ничего не слышала. Хватит с меня на сегодня Ветрова, да и не только на сегодня. Кажется, с таким стимулом, как возможность больше не видеть этого человека, я способна свернуть горы и вывернуть этих варов вместе с их плащами наизнанку.

Сейчас я очень радовалась наличию этих плащей. Иногда, вот как теперь, отсутствие необходимости «держать лицо» здорово облегчает жизнь.

Губы после поцелуя горели, до сих пор ощущая его вкус. Горели щёки — не то от стыда, не то от возмущения. А ладонь так вообще почти болела, но здесь у меня было утешение: я очень надеялась, что след на щеке Одержимого продержится подольше и доставит ему побольше неприятностей. В конце концов, не может же этот мужчина быть совсем деревянным, должен хоть что-то ощущать! Но, с другой стороны, если судить по поведению и ощущениям в ладони, шансов на подобное было немного.

Ситуация раздражала невероятно. Наверное, потому, что я давно отучила себя от самообмана, и теперь отчётливо понимала: Ветров мне нравится. На самом примитивном, физиологическом уровне. В этом не было совершенно ничего удивительного; при всех недостатках воспитания и поведения, он обладал определённым обаянием, да и с точки зрения инстинктов и всё той же биохимии воспринимался… мужчиной. Во всех смыслах этого слова.

Смешно, но я даже догадывалась о причинах подобной собственной реакции. Определённо, не стоило так уж окончательно ставить крест на собственной личной жизни, погружаясь с головой в работу. Сколько прошло с момента моего расставания с Ником? Пять лет, больше?

Наверное, я даже не слишком возражала бы против некоторого сближения с этим человеком, пусть даже это была бы короткая и ни к чему не обязывающая интрижка, если бы не одно «но». Одержимый откровенно развлекался за мой счёт, играл и провоцировал. Им двигал не интерес, не симпатия, даже не желание, а азарт и, может быть, в меньшей степени — любопытство. А опускаться до того, чтобы стать чьим-то охотничьим трофеем… надеюсь, я никогда не начну ценить себя настолько низко.

Нескольких минут тяжёлой тишины, потраченных на ожидание проводника в коридоре возле выделенной нам «квартиры», мне вполне хватило, чтобы взять себя в руки и полностью настроиться на рабочий лад. Теперь я точно знала, что выбрала с Ветровым единственно правильный стиль поведения: холодная отстранённость, безразличие и сдержанность. Сейчас я уже досадовала на себя за ту пощёчину, следовало бы избегать любых проявлений эмоций. Но не настолько, чтобы начинать извиняться.

Для разговора нас сопроводили в другое здание, красное. Но к этому я была готова, это было в материалах по варам. Видимо, у них очень чётко были разграничены «рабочие» и «личные» вопросы и помещения.

— Я готов разговаривать, — сообщил сопровождающий, когда мы разместились в небольшой красно-фиолетовой комнате, из всей обстановки в которой присутствовал только одинокий диван, или, скорее, скамейка в форме кольца с узким проходом с одной стороны. Скамейка, впрочем, оказалась довольно мягкой и удобной. Мы с плащом присели друг напротив друга, а Ветров статуей замер в проходе.

— Какая планета является вашей прародиной? — задала я тот самый первый вопрос. Повисла пауза, — кажется, собеседник задумался, пытаясь понять, что я имею в виду, — и я попыталась уточнить. — Первая планета, где ваш народ был родиться. У людей это — Земля, а где находится ваша?

Странно, но на этот вопрос вар начал отвечать, сочтя это подходящей темой для разговора. Правда, некоторое время пришлось потратить на уточнения чисто технического характера, связанные с согласованием человеческих и варских координат. Да и когда мы всё-таки привязали координаты друг к другу, поверить оказалось довольно сложно.

— Но на этой планете совсем другие условия жизни, чем в остальных ваших мирах, — ошарашенно проговорила я.

— Шицчс — суровый мир. Мы там теперь не жить. Просто память, — спокойно ответил вар. Я некоторое время помолчала, обдумывая информацию.

Та планета с непроизносимым названием, о которой он говорил, во всех наших классификаторах имела только порядковый номер в соответствии со своей звездой, и считалась необитаемой. Разреженная атмосфера, не защищающая от жёсткого ультрафиолета звезды, низкие температуры на поверхности, мизерное количество воды, да и та вся — под землёй. Растительный и животный мир тоже не блистал разнообразием; сложнее простейших и плесени там ничего не было, и поверить, что в подобном мире мог возникнуть такой высокоорганизованный вид, как вары, было чертовски трудно.

— Как ваш вид был появляться? — растерянно уточнила я.

— Как все, из молекул, — невнятно отозвался собеседник.

Почему-то на тему возникновения собственного вида он разговаривал спокойно, хотя я, честно говоря, ожидала, что это будет гораздо больше «тема не разговор», чем все остальные. Напротив, вар охотно давал пояснения, хотя особой ясности картине они в итоге не добавили. По всему выходило, что плащи в отличие от людей совершенно не интересовались, как и почему появился их вид, да и вопросами смысла жизни не терзались в принципе — они просто жили, обеспечивая себе комфортное существование.

Насколько я поняла из объяснений вара, выживали они на той планете именно за счёт собственной способности создавать гравитонные поля: сгущали вокруг себя атмосферу, уплотняя её до комфортного состава. Объяснения подобного способа функционирования лично у меня появилось одно: изначально этот вид был кем-то создан, а не возник естественным путём. Причём создан весьма специфично, как будто некий исходный образец просто вписали в существующие условия, добавив необходимое для этого «устройство».

Честно говоря, наша эволюционная теория трещала по швам с самого своего появления, и до сих пор в ней было очень много пробелов, вопросов и странностей. Очень многие верили в наличие некой условно-божественной воли, спровоцировавшей появление людей и подтолкнувшей их развитие в нужном направлении. Не в том старом библейском смысле, когда бог создал человека по своему подобию, а в более общем и тонком. Сейчас даже самые фанатичные религиозные деятели признавали эту книгу, как и прочие версии появления мира и человека, художественным преувеличением и попыткой древних осознать нечто, что их разум был не способен воспринять.

Но даже с учётом всех дыр, странностей и парадоксов определённое зерно истины в тории эволюции было. В любом случае, люди (да и не только люди, все до сих пор знакомые виды) вписывались в свой родной мир гораздо лучше, чем вары в свой.

На вопрос о древности собственной цивилизации мой собеседник тоже ответил, и по примерным прикидкам получилось от семи до десяти тысяч лет того развития, о котором сохранились явные свидетельства. То есть — соизмеримо с более-менее известной человеческой историей, так что люди в появлении варов поучаствовать не могли. Во что тем не менее было сложно поверить при нашем с ними сходстве. Да и не только с ними…

На настоящий момент человечество имело контакты со ста двадцатью тремя разумными видами. Со многими, особенно с наиболее далёкими от нас по внешнему виду и по устройству разума, отношения находились на уровне «взаимного невмешательства». С некоторыми происходили перманентные военные стычки, но вялотекущие, не переходящие в полноценный конфликт; на настоящий момент Империя не вела крупных войн. А с некоторыми, напротив, отношения были весьма тёплыми и дружескими, и большинство из этих «друзей» являлись гуманоидами, то есть — существами с близким или примерно похожим строением организма. Подобных «дальних родственников» было тридцать восемь, и сходство с некоторыми из них давно поставило учёных в тупик. Иначе, чем чей-то волей, — пусть не божественной, но неких сверхразвитых неуловимых предтеч, создавший всех этих существ и расселивших их по разным планетам, — объяснить всё это не получалось. И вары просто были ещё одним примером в этом длинном списке. Очень ярким примером.

Возвращаясь к сути разговора, резко к разгадке всех тайн варов он меня не подтолкнул, но по крайней мере прояснил несколько моментов. Двадцатичасовой стандарт, гравитонные воздействия, щепетильное отношение к воде. Более того, у меня появилось стойкое ощущение, что информации в этих словах было гораздо больше, чем я сумела осознать, просто сейчас она никак не хотела формулироваться в связную мысль. Такое порой случалось, и рецепт борьбы с подобными состояниями был очень прост: отложить вопрос на потом, и вернуться к нему через некоторое время.

— Почему вы не интересоваться люди, земляне? Мы задавать вопросы, вы — нет, — полюбопытствовала я, меняя тему.

— Всё знать, что нужно.

— Что именно знать?

— Люди разговаривать обо всё. Люди не понимать — есть темы не разговор. Разговор — примитивно, люди только говорить — примитивно. Всё просто.

— Но как ещё с вами можно общаться?! Для чего темы, если не разговор? — со вздохом повторила я вопрос, который до меня был задан не один десяток раз.

— Темы не разговор, — как мне показалось, с удовлетворением проговорил собеседник. Видимо, считал мои вопросы лучшим подтверждением своих слов о примитивности людей.

— Скажите, и мы общаться иначе!

— Тема не разговор, — возразил он.

В общем-то, больше ничего интересного я от него за следующие несколько часов не узнала. Пыталась зайти с разных сторон, меняла слова и формулировки, но вар был непреклонен. Правда, удалось сделать ещё одно немаловажное наблюдение: была одна важная с человеческой точки зрения тема, на которую плащи общались спокойно. История. Впрочем, учитывая их наплевательское отношение к вопросу собственного происхождения, это было не удивительно.

Да и то, история эта была очень избирательная. Вопросы расселения, обживания планет, примитивности и «скуки» войн — на всё это он отвечал спокойно. А вот стоило коснуться социального уклада, управления, — и это сразу становились «не темы для разговора».

В конце концов я не выдержала и попросилась «домой», подумать в спокойной обстановке. Окончательно стало ясно, что простым разговором тут не обойдёшься, а вот как выяснить их альтернативный и явно гораздо более «высокоуровневый» способ общения, я совершенно не представляла. Выручить здесь могла или случайность, или какая-то провокация, и это было очевидно. А поскольку случайность зависела не от нас, оставалось, опять же, обдумывать варианты. Лучше всего было бы поставить их в такую ситуацию, когда они признали бы людей не такими уж и примитивными, и помощь бы понадобилась именно им. Но представить себе подобную ситуацию я не могла: слишком самодостаточной и развитой цивилизацией они были.

Обратный путь мы проделали, опять же, в молчании, а вот стоило пересечь порог центральной комнаты, и Ветров, снимая плащ, нарушил тишину.

— Я правильно понял, что эти ребята считают нас примитивными именно потому, что мы пытаемся с ними разговаривать?

— Похоже, что так, — я развела руками, тоже стянула плащ и, медленно двигаясь в сторону собственной комнаты, начала его аккуратно складывать. — Пока я могу только подтвердить заключение Веселова, разговаривать с ними просто бесполезно.

— И что, мы теперь закругляемся и сваливаем домой? — вопросительно вскинул брови Ветров. Я остановилась в дверном проёме, а мужчина, скрестив руки на груди, замер на расстоянии вытянутой руки, пристально меня разглядывая. Странно, но никакой насмешки в нём сейчас не ощущалось. Кажется, ротмистр был полностью настроен на рабочий лад, и это не могло не радовать.

После утреннего душа и злосчастного поцелуя я чувствовала себя наедине с Одержимым довольно неловко. Не то чтобы боялась; очень сомнительно, что он в самом деле попытается меня к чему-то принудить. Всё-таки, при всём хамстве, прямолинейности и дурных манерах, воспринимать его откровенной сволочью и мерзавцем у меня не получалось. Да, поцеловал вчера без спроса, но когда я начала вырываться, отпустил тут же, даже не пытаясь удержать.

Скорее, я просто окончательно перестала понимать, что именно этот человек выкинет в следующее мгновение. Да и определённое смущение никуда не делось.

— Я не готова вот так сразу на ровном месте сдаться, — я качнула головой. — Мне кажется, выходом может стать только провокация. Мы должны заинтересовать варов, а не интересоваться ими. Что-то такое сделать, чтобы они сами начали искать к нам подход, чтобы мы вдруг стали им нужны. Вот только для чего бы мы могли им понадобиться, я пока не представляю.

— По-моему, проще взять одного за шкирку и устроить ему подробный допрос с пристрастием, — с неприязненной усмешкой сообщил Ветров.

— Даже не касаясь моральной стороны вопроса, как вы себе это представляете? — поморщилась я. — Во-первых, мы так можем спровоцировать серьёзный конфликт, за что нас с вами обоих, мягко говоря, не похвалят. Во-вторых, я не уверена, что подобные методы помогут. А, в-третьих, как вы себе это представляете? Мы же не умеем противостоять их оружию.

— Мы-то как раз умеем, — ухмыльнулся он, с явным удовольствием разглядывая удивлённое выражение моего лица. — А ты не знала? Впрочем, да, откуда. В общем, при необходимости Одержимые могут… игнорировать эти воздействия. Так что за техническую сторону вопроса можешь не беспокоиться. Да и по поводу жёстких методов дознания… у всех есть болевые точки, и если на них правильно нажимать, можно узнать всё, что угодно.

— И у вас тоже? — вырвалось у меня. Мужчина как-то странно усмехнулся, окинул меня задумчивым взглядом и пожал плечами.

— Пара найдётся. Возвращаясь к теме разговора, первый аргумент, пожалуй, единственный веский. Хотя я и сомневаюсь, что из-за одного исчезнувшего на заштатной планетке индивида они пойдут на такой шаг, как война. Но, впрочем, тут уже ты командуешь, — резюмировал он.

— Думаю, этот вариант мы оставим на крайний случай, а пока… надо как следует всё обдумать. До завтра, — вежливо кивнула я.

— До завтра, — неожиданно ответил он, — кажется, первый раз за время нашего знакомства, — и спокойно ушёл к себе.

А я, задумавшись, вошла в комнату, направляясь к нише с питательным раствором. Правда, думалось мне сейчас совсем не о том, о чём стоило, а опять — об Одержимом. Точнее, вновь о загадочных способностях этих существ (тот факт, что они умели противостоять гравитонным воздействиям, более чем озадачивал) и неожиданном признании Ветрова. Поверить в то, что у этого мужчины есть некие «болевые точки» кроме собственного самолюбия было сложно; мне показалось, говорил он совсем не об этом. Но вот о чём? Неужели у такого человека могут быть фобии? Неужели он вообще может бояться, будь то боль, смерть или что-то ещё?

Перестроиться на нужный лад у меня получилось быстро, вот только толку вышло мало. Это был порочный круг: для того, чтобы добыть информацию, нужно было поместить варов в какие-то неожиданные и непонятные условия, но для правильной организации и планирования ситуации не хватало знаний.

Отсутствие нормального письменного стола удручало. Вообще у варов наблюдался странный дефицит мест для сидения; хотя предыдущие наблюдения не выявили никаких культурных тонкостей, связанных с этим вопросом. Наверное, просто так было принято. В итоге мне пришлось расположиться на единственной подходящей поверхности — на кровати.

Зато я сразу выяснила, как у Одержимого утром получалось сидеть на ней, не проваливаясь. Фокус был прост: когда какие-то части тела выступали за край круга, поверхность кровати упруго пружинила и не пыталась уподобиться болоту.

Наверное, впервые за всю историю собственных контактов с чужими видами люди наткнулись на столь замкнутое сообщество. Вары не поддерживали постоянных контактов вообще ни с кем, но при этом не закукливались в своём мире полностью, отторгая любую инородную информацию. Они не были агрессивны, но гуманоидов в неподходящей одежде убивали без промедления (как со временем выяснилось, не только землян и людей вообще, а всех себе подобных). Они с готовностью отвечали на вопросы, учили языки, но в своём обучении и готовности познавать доходили только до одной весьма чётко очерченной грани, не переходя её ни в каких случаях.

В предыдущих контактах нам зачастую помогали информацией и собственным опытом другие дружественно настроенные соседи, а здесь… Про варов не знал никто. То есть, вообще никто и ничего не мог сказать про цивилизацию, насчитывающую в своей истории несколько тысяч лет, причём уже пару тысяч лет осваивающую межпланетное и межзвёздное пространство. Тоже, к слову, не улетая далеко от выбранного ареала.

Глава пятая. Случайность

Теперь смотри, как нестерпимо туго случайность натянула тетиву,

когда они увидели друг друга без всяких предисловий наяву.

И искры пронеслись по проводам, детектор зафиксировал ошибку;

а он подумал: «Что же я отдам, чтоб осветить её погасшую улыбку?»

«Зимовье Зверей», песня «Лампочка»

В подобном бестолковом, бессмысленном и безрезультатном режиме прошло четыре дня. Чем дольше я пыталась играть словами, искать обходные пути и варианты, тем отчётливей понимала всё собственное бессилие. Никаких вариантов с более-менее безвредными провокациями я не видела, всё сводилось к неким агрессивным акциям с участием Одержимых.

Из относительно безобидных была идея запустить кого-то из них (совершенно конкретного «кого-то из них») в скопление варов без плаща и посмотреть, как те будут реагировать на человека без подобной одежды, на которого тем не менее не действуют их силы. Но предлагать подобное я не стала. Во-первых, опасалась, что Ветров преувеличивает собственные способности, но, как это часто бывает с мужчинами, особенно — с подобными мужчинами, всё равно полезет доказывать свою правоту. Во-вторых, даже если Одержимые в самом деле настолько безразличны к гравитонным воздействиям, нет никакой гарантии, что у местных не существует другого способа отправить его на тот свет. Ну, и, в-третьих, я всё-таки опасалась реакции: для предсказания её с достаточной достоверностью у меня опять же не хватало информации.

Мысли в итоге бегали по кругу, и теперь уже я невпопад отзывалась на вопросы Одержимого, и порой даже раздражённо отмахивалась. Но, отдать ему должное, ротмистр явно старался меня не дёргать и не отвлекать.

Наверное, так и вернулись бы мы с пустыми руками, но Бог, кажется, меня услышал. Правда, ситуацию изменил со свойственным ему чёрным юмором…

Мы сидели в ставшей привычной комнате для разговоров, (под конец даже Ветров устал изображать статую и присаживался на краю скамейки), когда события пошли не по привычному сценарию. Вдруг открылась дверь, и в неё скользнули трое варов в характерных плащах. Мой собеседник резко поднялся — а потом вдруг кулём рухнул на пол. Из-под задравшейся полы стала видна щиколотка и узкая стопа, затянутая в хорошо знакомый белый эластик комбинезона.

— Вы следовать мы, — резко скомандовал тот из троицы, что шёл впереди.

Одержимый плавно встал, отчётливо качнувшись в мою сторону. И я готова была поклясться, что видела, как из-под плаща на мгновение тонкими щупальцами высунулись клочья чёрной дымки.

— Ветров, нет! — обратилась я к мужчине. — Без моей команды никакой эвакуации! — пояснила уже подробней.

— Это плохая идея, — коротко буркнул он, но послушно пристроился рядом со мной.

— Это единственный шанс, — отрезала я, и мы замолчали. Трое плащей вели нас конвоем — один впереди, двое позади. Вели недалеко, но не к тому «причалу», через который мы попали внутрь. Да и шар, куда мы проследовали за главным конвоиром, был ощутимо больше тех, в которых нам доводилось летать прежде. За время пути вары не перекинулись ни словом, а я лихорадочно соображала. Хотя и отдавала себе отчёт, что это не больше, чем гимнастика для ума.

В это было трудно поверить, но своего товарища они, похоже, убили. Почему-то у меня сложилось чёткое ощущение, что к нашим ногам упал именно мертвец, не оглушённый вар.

Это был первый известный мне случай, когда один из плащей убил другого. Насколько показывали осторожные наблюдения (не наши, соседей), плащи никогда не воевали между собой. Или делали это так, что окружающим было незаметно?

Вдвойне странно, почему при этом не убили нас. Очевидно, мы для чего-то понадобились, но для чего?! На опыты? Вары сроду никогда так подробно не интересовались нашими организмами да и вообще нами. Пытаться шантажировать наше правительство? Ещё более неожиданно, потому что до сих пор им не было никакого дела до людей и нашего правительства. А если нет, то для чего? Съесть? Показательно казнить? Использовать в каком-то загадочном ритуале?

Мы явно стали первыми свидетелями некоей… разнородности местного общества, наличия противоречий. Раньше вары воспринимались чуть ли не как коллективный разум — слишком уж синхронно и обще было их желание отстраниться от окружающих.

Может быть, причиной тому — высокая кастовость этого общества? Прежде к общению с инородцами и к межпланетным перелётам допускались только прошедшие соответствующий инструктаж индивиды? Это здорово походило на правду, если подходить к варам с человеческими мерками.

Или, может быть, раскол в обществе наметился относительно недавно? Тогда — какой раскол?! Желают ли эти бунтари контактов с другими видами, или, напротив, настроены агрессивно и желают очистить Вселенную от «примитивных» видов?

Пока я размышляла и строила гипотезы, пытаясь скоротать путь, события совершили ещё один странный поворот: наш транспортный пузырь явно намеревался причалить к запретной прежде синей башне. От нетерпения я даже закусила губу, в сотый раз проверив, идёт ли фиксация происходящего напрямую в нейрочип. На мгновение мне стало страшно; причём не от туманности перспектив, а от мыслей, что Ветров мог, руководствуясь собственными параноидальными инструкциями, уже унести меня отсюда.

Что бы это ни было, но это явно была та самая случайность, та воля Провидения, на которую землянам оставалось уповать в общении с плащами. И мне в данный момент было не так уж принципиально, куда нас ведут и чем всё это кончится. Важно было увидеть как можно больше и потом как-то суметь передать информацию домой.

В этой связи утешало, что уничтожить нейрочип довольно сложно, даже если очень постараться, а вары вообще скорее всего не знали о его существовании. К тому же, на планете, где этих чипов всего два, найти один будет не так-то сложно. Оставалось надеяться, если Ветров не сумеет нас вытащить из этой передряги и мы её не переживём, в процессе расследования инцидента моё начальство всё-таки сумеет добыть нужную информацию. Хотя бы даже с помощью других Одержимых.

Стыковочный коридор в синей башне мало чем отличался от всех, виденных ранее, а вот помещение, куда нас привели в итоге, вновь удивило.

Это был очень большой зал традиционной круглой формы с плоским куполом, вот только пол был выполнен в виде гораздо более глубокой, чем в прочих местах, воронки с достаточно крутыми скатами. Стоять и ходить по ним было возможно, поверхность не скользила под ногами, но это было не слишком-то удобно.

Расцветка была типичная, с градиентом цвета, вот только выбор цветов был немного неожиданным. Он изменялся от светло-голубого, почти белого, в центре воронки, где располагалась плоская белая площадка метров пяти в диаметре, к насыщенному чернильно-синему в середине потолка.

А ещё здесь было людно, даже очень: на скатах воронки, группами и по одиночке, стояли вары в своих одинаковых плащах, наверное, несколько сотен. Судя по тихому шелесту вокруг, они тихонько переговаривались, и это тоже было странно — разговаривали между собой они редко. Впрочем, может быть, избегали они этого в присутствии людей, потому что боялись сказать лишнего?

Я инстинктивно подалась ближе к своему спутнику; не из страха перед толпой, а из опасения его здесь потерять. Среди долговязых фигур палачей Ветров выделялся некоторой массивностью, но это — вблизи, а стоит отойти на несколько шагов, и найти его среди прочих будет невозможно.

Вместе с конвоем мы спустились к самому низу воронки. Здесь, как в университетской аудитории во время сложного экзамена, основная масса присутствующих норовила рассредоточиться по периферии. Возле глянцевито-белого диска стояло всего несколько плащей, а сама его поверхность была пуста.

Конвой остановился в метре от центрального круга, предводитель сопровождения молча двинулся назад, а двое других встали по бокам от нас.

— Стоять. Ждать, — неприятным лающим голосом велел тот, что слева. Мы, впрочем, ничего другого предпринимать и не пытались. Я успокоилась тем, что нас не пытались разделить, да и отправлять на тот свет не торопились, и с интересом оглядывалась по сторонам. Впрочем, было похоже, основные события, ради которых мы собрались здесь, ещё не начались, и «стоять, ждать» — была общая рекомендация для присутствующих. Попытка прислушаться к тихому шушуканью тоже ничего не дала; форма залы создавала причудливые искажения звука, сливая отдельные слова в монотонный шум.

Некоторое время ничего больше не происходило, но ждать нам пришлось недолго. Минут через пятнадцать наметилось шевеление, и с небольшим интервалом времени в зал с двух сторон вошло пятеро плащей (трое с одной стороны, двое с другой). Не знаю, был ли среди них наш конвоир, но исходящую от них уверенность и спокойствие ощущали даже мы. Все пятеро спокойно и невозмутимо спустились к нам, и собрались неподалёку в небольшую группу, о чём-то тихо переговариваясь.

Ещё через пару минут из другого прохода появился новый участник собрания, и присутствующие как по команде затихли. К середине зала этот новенький спускался с той же невозмутимой неторопливостью, что и прочие, но в окружающем мире отчётливо ощущалось нарастающее напряжение, тревога толпы. Кажется, появления новоприбывшего то ли никто не ожидал, то ли всерьёз в него не верил, а то ли, наоборот, очень боялись.

А я вдруг задумалась, как эти существа умеют так легко узнавать друг друга в своих одеждах? И вообще, как различают, если у них нет такого понятия, как имя?

— Ты — звать, я — придти, — спокойно произнёс первый. Ему навстречу шагнул один из той пятёрки, и, плавно скользя к круглой площадке, ответил.

— Я хочу… — последовавшее за этим сложное слово я не знала, но постаралась запомнить и ещё больше насторожилась.

Выйдя в центр круга, вар глубоко вздохнул и замер. А в следующее мгновение я вздрогнула от неожиданности: с его плеч упал плащ. Осел серебристым облачком у ног; скользнул, будто живой, по глянцевитой поверхности диска и то ли заполз, то ли втянулся в незаметную глазу щель между ним и поверхностью пола.

А мужчина остался стоять, неподвижный и белый, как мраморная статуя. Белый комбинезон облегал худощавую фигуру. Почти белая кожа с тонкими голубоватыми прожилками вен мерцала, как припудренная перламутром. Короткие волосы были настолько белыми, что казались ненастоящими, и лежали очень странно, зачёсанные назад аккуратными волнистыми прядками, как нарисованные или вырезанные в камне. Глаза, обрамленные такими же белыми ресницами, были закрыты.

Ноги на ширине плеч, руки по швам. Так он стоял несколько секунд, медленно размеренно дыша, а окружающие почему-то не проявляли к нему никакой агрессии. Наоборот, тоже замерли, кажется, пристально и жадно наблюдая за происходящим.

Потом он начал двигаться. Шаг вперёд. Шаг назад. Снова шаг вперёд. Два шага назад… Размеренно, плавно, и в каждом движении чувствовалась его не единожды отрепетированная выверенность. А самое главное, каждый шаг отличался от предыдущего; положением стоп, коленей, корпуса, скоростью и паузами. И каждая из этих мелочей явно имела смысл.

Постепенно в вязь движений начало вовлекаться всё тело. Шаг, взмах руки, положение головы и наклон корпуса, — идеальный контроль над собой. На такое не способен был ни один человек, и даже наши сложные совершенные машины не смогли бы приблизиться к подобному. Просто потому, что все мы имели вес и инерцию, были привязаны к земле под ногами, а вар мог легко оборвать движение на середине, мгновенно изменить его направление. Он был невероятно пластичен, движения плавно перетекали друг в друга. Он как будто существовал в совсем другом мире с другими законами.

Это походило на умопомрачительно сложный танец, который не нуждался в музыке.

Не танец; нечто несравнимо большее, совершенное, высшее воплощение самого понятия движения.

Остальные вары молча стояли и наблюдали за этим представлением, и мы — тоже. Не знаю, как Ветров, но я просто не могла отвести взгляд от тонкой белоснежной фигуры.

В какой-то момент «танцор» вдруг вновь неподвижно замер, но на этот раз — пристально и выжидательно глядя на того одиночку, который пришёл последним. Несколько секунд тишины, и напротив первого мужчины остановился второй.

Точно так же избавился от плаща, вот только выдерживать паузу не стал.

— Так они что, жестами общаются, что ли? — вполголоса мрачно поинтересовался у меня над ухом Ветров, разрушая очарование момента. Я смущённо кашлянула; залюбовавшись, я напрочь забыла, что вообще происходит и где я нахожусь.

— Ну… жестами это назвать — слишком примитивно, — осторожно возразила я. — Но — да, похоже на то. Это… многое объясняет, — со вздохом резюмировала я.

Это действительно объясняло очень многое. И плащи, избавляющие от необходимости постоянно контролировать каждое своё движение и свою мимику, потому что выражения лиц явно как-то участвовали в этом странном диалоге наряду с частями тел. И простота, отрывочность их речи. И представление варов о людях как о достаточно примитивных существах; из всех знакомых мне видов я могла назвать только пару, представители которых могли похвастаться подобной точностью движений, и оба они относились к числу наименее изученных негуманоидов. И неадекватную реакцию на людей и прочих подобных разумных: Бог знает, какие жесты у них что значат?

Не надо быть провидцем, чтобы догадаться, насколько серьёзно и щепетильно вары относятся к этому своему способу общения. Я не удивлюсь, если окажется, что у них именно жест обладает силой нашего написанного слова, и именно сделанное подобным образом заявление содержит самую важную информацию.

А атмосфера вокруг «сцены» заметно накалялась. Тот, что начал этот разговор первым, явно начинал злиться и проявлять агрессию, а его собеседник между тем оставался подчёркнуто спокойным. Зрители на первый взгляд оставались неподвижными, но я кожей чувствовала, что в зале не всё так спокойно и ровно, как кажется. В настроениях толпы ощущался разброд, зрел какой-то непонятный стороннему наблюдателю конфликт. И причиной тому явно был спор двух танцоров, кем бы они ни были.

— И что они говорят? — задумчиво уточнил Одержимый.

— Если бы я знала! — я могла только удручённо развести руками. Для того, чтобы расшифровать целый язык, к тому же — весьма сложный и необычный, нужно было много времени, соответствующего оборудования и специалистов. — Они явно спорят. Мне кажется, молодой, который начал первым, нечто вроде бунтаря. Он агрессивен, не пытается этого скрывать и явно ругается на своего старшего собеседника. А тот… наверное, продолжает стоять на своём, что бы это ни было.

— Решают нашу участь? — хмыкнул ротмистр.

— Не исключено, — я пожала плечами. — Но только в контексте какого-то более важного вопроса; я не думаю, что из-за нас они собрались бы такой толпой и так распинались. Скорее, мы подвернулись под руку то ли наглядным примером, то ли дополнительным аргументом. И мне почему-то больше нравится точка зрения вот того, пожилого.

— Учитывая, что ни одного, ни другого, ты в глаза не видела, и сама не понимаешь, о чём речь? — со смешком переспросил он.

— Это… Интуиция, наверное. Почему-то мне кажется, если победит первый, нас убьют. Очень может быть, с особой жестокостью, — вновь тяжело вздохнула я. — Жалко, очень мало информации, невозможно понять, что именно происходит. Хотя я не могу отделаться от ощущения, что это нечто политическое. Может, правда, а, может, это просто призма личного опыта. Эти двое…

— Молчать! — вдруг раздражённо рявкнул конвоир, стоявший рядом со мной.

Дальнейшие события уложились в какие-то доли мгновения, в два торопливых удара подскочившего к горлу сердца.

Дыхание перехватило, как будто следом за этой командой на меня должен был обрушиться тяжёлый сокрушительный удар. Но тот не последовал. Одержимый неуловимо быстрым скользящим движением оказался у меня за спиной, обхватил одной рукой и полой плаща, плечом закрывая от конвоира, и тихо, с отчётливой угрозой процедил.

— В следующий раз оторву голову.

Всё произошло быстро и тихо, почти бесшумно, и я была почти уверена, что этой сцены никто не заметит. Однако вары оказались гораздо внимательней, чем я ожидала; часть внимания окружающих явно сосредоточилась на нас.

Кажется, второй конвоир попытался повторить то же, что сделал первый, проигнорировав предупреждение. Напрасно.

Я оказалась полностью окутана плащом своего охранника, так что наружу торчала только голова. Руки мужчины крепко обняли меня поверх плеч, не давая шелохнуться. По полу от Одержимого к вару скользнула плотная и удивительно контрастная тень, в таком виде напоминающая большую кляксу. Ещё мгновение, и конвоир судорожно дёрнулся, агонически вытянулся всем телом, после чего осел на пол. Судя по положению тела и странно натянувшемуся капюшону плаща, свою угрозу Одержимый выполнил в точности.

— Я был предупреждать.

В повисшей плотной и неподвижной тишине низкий хриплый голос Ветрова, промодулированный переводчиком, прозвучал особенно отчётливо и даже как-то зловеще.

Чтобы не выругаться, пришлось раздражённо закусить губу. Не время сейчас было скандалить между собой; вот если выживем, тогда и выскажу Одержимому собственное недовольство. Ох уж мне эти мужчины с их благородной прямолинейностью! Нет, я была благодарна ротмистру за защиту, но… можно было обойтись без трупа?! Почему, если отрывать, то сразу — голову? И зачем вообще что-то отрывать? В конце концов, убивать меня этот страж явно не собирался, можно было обойтись симметричным ответом!

Спорщики на арене замерли. Вообще все вокруг замерли, весь мир на несколько секунд остановился, будто привыкая к какому-то резкому и неожиданному изменению. А потом присутствующие взбурлили оживлённым шушуканьем, волнами подаваясь от нас в стороны. В шелесте голосов чудился испуг, растерянность и недоверие.

Старший из до сих пор не шелохнувшихся танцоров принял странную и даже почти забавную позу: согнув колесом спину, раскинул руки в стороны параллельно полу, став похожим на грифа-стервятника. Но на окружающих эта поза произвела отрезвляющее воздействие. Перешёптывания стихли, младший танцор достал откуда-то свой плащ и удивительно поспешно слился, смешавшись с толпой.

Старший же, вытянув руки вдоль тела, скользящим шагом подошёл к нам. Замер на расстоянии метра, с бесстрастным выражением лица разглядывая обоих. Я чувствовала, как напрягся под этим взглядом Ветров, кажется, готовый в любой момент повторить удар, но вар не спешил нападать.

— Ты причинить смерть. Почему? — проговорил инородец. Кажется, выражать эмоции в устной речи они не умели совершенно, и использовать для этого мимику не привыкли. Но мне показалось, что на внезапную смерть сородича мужчина отреагировал почти безразличием. Ему было любопытно. А вот чего в нём, совершенно определённо, не было, так это обиды или гнева.

— А как же не тема для разговор? — со смешком уточнил Ветров, вызвав у меня желание его стукнуть.

— Ты уметь…? — спокойно уточнил вар, опять использовав то странное слово, определявшее их разговор жестами.

— Ветров! — одёрнула я явно готового вступить в полемику Одержимого. То на мгновение запнулся, явно борясь с раздражением и сдерживаясь от ругательств, после чего всё-таки ответил на первый вопрос.

— Он был пытаться бить. Я был предупреждать. Он был не слушать.

— Был пытаться бить ты? — уточнил танцор.

— Нет. Он, — ротмистр дёрнул локтями, видимо, указывая на меня. Было непонятно, почему он до сих пор не выпустил меня из охапки, хотя основная опасность явно уже миновала, но я предпочла промолчать. В конце концов, ничего столь уж предосудительного Ветров не делал, обнимал меня исключительно прилично, а мешать ему выполнять свою работу так, как он сам считал нужным, я не хотела. Во всяком случае, пока он не мешает мне. Да и, если уж совсем честно, мне самой так было спокойней: я теперь окончательно убедилась в способности Одержимого защитить меня от палачей, и расстаться с этой защитой пока была не готова.

Вар некоторое время продолжал стоять неподвижно, мы напротив него — тоже. Потом мой капюшон как будто дёрнуло порывом ветра, срывая с головы. На мгновение стало очень страшно. Руки Ветрова сжали меня чуть крепче, а вокруг нас ощутимо потемнело, как будто мы смотрели на мир сквозь плотную вуаль.

Но больше ничего не случилось. Присутствующие не двинулись со своих мест в стремлении немедленно меня убить, а наш собеседник только пристально впился взглядом в моё лицо. И мне ничего не оставалось, как разглядывать его в ответ. Я, наверное, была первым человеком за всю историю контактов двух видов глядящим в глаза живого вара. От этой мысли было тревожно и захватывало дух, как будто я стояла над пропастью и намеревалась в неё прыгнуть.

Глаза у инородца были странные — несколько больше человеческих, с очень широкой серебристой радужкой с отчётливо блестящими в глубине искорками; похоже на ту ткань, из которой они делали свои плащи. Узкое лицо с выраженными скулами и надбровными дугами, тонкие губы, острый подбородок, совершенно человеческие морщинки в уголках глаз и губ. Если бы он был человеком, я бы при ближайшем рассмотрении дала ему лет шестьдесят, но таких… хороших, уверенных, которые дай Бог каждому.

Немая сцена длилась несколько долгих секунд, и самым громким звуком в окружающей тишине мне казалось собственное дыхание и встревоженно-торопливый стук сердца. Полностью сосредоточившись на том, чтобы не шевелиться и держать лицо неподвижным как восковая маска, я мысленно молилась, чтобы удача не изменила нам и дальше.

В конце концов незнакомец, кажется, насмотрелся и сделал какой-то вывод.

— Да, — тихо проговорил он, скользнув безразличным холодным взглядом по мёртвому телу сородича. — Долг и право, — пояснил он явно для нас и сделал какой-то сложный жест ладонями для своих. Мой капюшон был вежливо и аккуратно возвращён на место, и я позволила себе немного расслабиться. — Отдыхать, — скомандовал вар, опять одновременно отдавая жестами какую-то команду. Без споров и возражений окружающие начали дисциплинированно расходиться, тихонько шушукаясь между собой и, кажется, с любопытством поглядывая на нас.

Революцию отменили указом свыше?

— Я хотеть задавать вопросы, — сообщила я, немного осмелев в связи с неожиданной общительностью незнакомца.

— Не время разговор, — спокойно возразил он. Это было уже что-то новенькое, отличное от «тема не разговор», и внушило оптимизм. — Время думать и «общаться жестами». Вы — отдыхать, — повторил вар. — Он проводить, — добавил он, когда рядом с нами остановилась фигура в плаще. И я не стала упорствовать. Во-первых, мне понравился его ответ, дававший надежду на продолжение разговора, а, во-вторых, я порадовалась предоставленной возможности немного обдумать происходящее. Я привыкла к размеренной жизни, когда всё идёт ровно и без особенных потрясений, — у меня даже работа обычно протекала без подобных экстремальных поворотов и трупов! — и очень не любила, когда события начинали сыпаться на голову как из рога изобилия. А последнее время, с момента знакомства с Одержимым, это случалось удручающе часто. У меня даже появилось ощущение, что это именно он притянул себе на голову последние происшествия, а я просто удачно оказалась рядом.

Но интуиция цесаревича, определённо, была достойна восхищения.

По сложившейся традиции до временного дома мы добирались в молчании. Сопровождающий не пытался нарушить тишину и что-то у нас узнать, а мы думали каждый о своём. Впрочем, внятных результатов эти размышления иметь не могли: мысли заполошно скакали с одного вопроса на другой, и никак не хотели укладываться в ровные цепочки. Я то строила предположение, свидетелем какого скандала мы стали и почему он так быстро и скомкано завершился, то гадала о личности главного нашего собеседника, то пыталась придумать, почему тот столь спокойно отреагировал на смерть сородича. Двух, если считать моего предыдущего собеседника. Да и слишком агрессивное поведение Одержимого не давало покоя. И странная реакция плаща на его слова. И ещё тысяча мелких и крупных вопросов, толкающихся и наползающих друг на друга.

— Игорь Владимирович, почему вы убили того вара? — спросила я, когда мы оказались вдвоём.

— Так я и знал, что не промолчишь, — хмыкнул Ветров, насмешливо разглядывая меня. — Какое тебе до него дело?

— Мне непонятно, зачем лишать жизни разумное существо, когда прекрасно можно обойтись без этого, — я пожала плечами, продолжая испытующе разглядывать его.

— Это моя работа. Если убил, значит, так было надо, — недовольно поморщился он.

— Постарайтесь, пожалуйста, по возможности обходиться более гуманными средствами, — вздохнула я и поспешила перевести тему, чтобы не превращать разговор в очередной обмен шпильками. — Господин Аристов говорил, что вы можете осуществлять мгновенную связь с Землёй. Каковы её возможности? Неплохо бы передать сообщение домой; нам повезло узнать очень много нового, не хотелось бы, чтобы эти сведения в случае чего пропали.

— Не слишком-то ты веришь в мои силы, — ухмыльнулся мужчина.

— Я предпочитаю учитывать все варианты, — мягко возразила я. Он пару секунд буравил меня взглядом, но потом всё-таки нехотя пояснил.

— Во-первых, связь не мгновенна, а, во-вторых, она работает не слишком-то удобно, позволяет передавать только звуковую информацию. То, что можно наговорить словами, так что отправить запись с нейрочипа не получится, — пожал плечами он.

— Ну, хоть что-то, — не стала возмущаться я. Учитывая, что без специального громоздкого и сложного оборудования, которое мы и хотели установить на территории варов, связи с домом не было вообще никакой, это был не самый худший вариант. — Текст должны проговаривать вы? Тогда я, с вашего позволения, составлю послание, — проговорила я, когда Ветров кивнул в ответ на вопрос.

Я прошла к себе в комнату, чтобы положить плащ, Одержимый невозмутимо прошествовал следом и без приглашения уселся на край кровати. Впрочем, я не удивилась такому поведению; чего-то подобного ожидала. И вместо негодования спокойно присела на приличном расстоянии от мужчины, сосредоточившись на работе с нейрочипом. Не хватало не только письменного стола, но и письменных принадлежностей; не люблю сочинять речи и письма в голове, с бумагой выходит гораздо лучше.

Но в итоге передача сообщения прошла спокойно. Правда, что именно в итоге отправил Ветров я не знала, вслух он это не проговаривал, и у меня остался смутный осадок подозрения, что с мужчины сталось бы добавить отсебятины или всё переврать. Утешало только, что это всё будет на совести Одержимого.

— Спасибо. Думаю, до завтра можно немного расслабиться и отдохнуть, — проговорила я.

— Можно. Отдыхай, — со смешком сообщил мужчина, не двигаясь с места. Более того, насмешливо покосился на меня и откинулся на спину, заложив руки за голову и прикрыв глаза. Я пару секунд помолчала, пытаясь сообразить, что происходит. Но так и не поняла и сообщила прямо:

— Вам следует пройти в свою комнату.

— Нет, спасибо, — не открывая глаз, сообщил он всё с тем же безмятежно-ехидным выражением лица, даже не повернув в мою сторону голову.

— Что ж, в таком случае в другую комнату следует уйти мне, — кивнула я, решительно поднимаясь с места. Правда, уйти далеко не успела. Ветров рывком сел, и его пальцы сомкнулись на моём предплечье.

— И ты останешься здесь, — мрачно проговорил он, снизу вверх буравя меня тяжёлым недобрым взглядом.

— Игорь Владимирович, это неприлично, — вздохнула я.

— Ты дура, или тебе просто жить надоело? — насмешливо вскинув брови, уточнил мужчина. — Вынужден тебя разочаровать, я намерен выполнить свою работу.

— Я не понимаю, что вы… — начала я, совершенно растерявшись.

— Ты уверена, что они не явятся отомстить? На смерть своих им, похоже, плевать, а вот за то, что мы стали свидетелями их самой большой и страшной тайны могут и убить.

— Но они же не вторгаются на личную территорию, — возразила я исключительно для порядка. Как бы мне ни хотелось оспорить заявление мужчины и избавиться от его общества, спорить было глупо. Грош цена сейчас была всем нашим сведениям о поведении варов. Они никогда не убивали своих, никогда не допускали посторонних в свои синие башни, не было ни одного свидетеля этих их разговоров… И не было никаких гарантий, что, начав нарушать традиции и эти свои «никогда», они не нарушат ещё одно.

— И ты готова поставить на это утверждение свою жизнь? — губы Ветрова растянулись в знакомой мерзкой ехидной ухмылке, и мне в очередной раз захотелось его стукнуть. Просто так, чтобы больше не строил подобных гримас.

В очередной раз сдержавшись, я коротко кивнула, вздохнув.

— Вы правы, это разумно, — кажется, своей покладистостью мне удалось его удивить. — А как теперь быть с душем? — осознала я ещё одну немаловажную проблему.

— Если тебя это утешит, я отвернусь, — насмешливо фыркнул он, выпуская мою руку и возвращаясь в прежнее положение.

— В уборную вы тоже будете меня сопровождать? — с обречённой иронией уточнила я.

— Воздержусь. Но не советую задерживаться там надолго, — не глядя в мою сторону, усмехнулся мужчина.

Представив себе последствия подобной задержки, я искренне содрогнулась от ужаса.

Может, было бы лучше, если бы нас попытались убить, Одержимый героически нас спас, унося в сторону дома, и не пришлось бы переходить на подобный режим существования?

Момент отхода ко сну я оттягивала как могла. Ветров в ответ и бровью не повёл, то ли пребывая в дрёме, а то ли успешно это изображая. Он вообще за весь день выходил два раза по минуте к себе в комнату. Только у меня на протяжении его отлучек оставалось ощущение пристального взгляда в затылок, ещё более внимательного, чем у самого ротмистра. Думать, что это такое, было жутковато; сразу вспоминалась та контрастная чёрная тень, непонятным мне образом оборвавшая жизнь вара. Но уточнять я на всякий случай не стала. Скорее всего, Ветров не ответит, а если ответит — боюсь, ответ мне совсем не понравится, и я чего доброго начну опасаться самого Одержимого. Не стоит доставлять ему такое удовольствие и развлекать его подобным образом.

Я уже набросала и три раза перепроверила список основных вопросов, которые попытаюсь задать завтра, построила множество версий недавних событий, часть сама же опровергла, часть запомнила, потом сочинила ещё несколько. А потом поняла, что в своей имитации бурной деятельности выгляжу просто смешно.

— Далеко собралась? — лениво уточнил Ветров, когда я поднялась с края кровати, на котором сидела.

— Переодеться ко сну, — спокойно ответила я. Мужчина с насмешливым восхищением присвистнул, а я опять сделала вид, что ничего не заметила. Взяла с полки пижаму, и отправилась облачаться в неё. Пижама была, наверное, моей единственной маленькой радостью в этом месте.

Самое смешное, если бы не присутствие раздражающего фактора в лице ротмистра, подобные мысли, о «единственной радости», в мою голову даже не заползали бы. Я бы спокойно жила в предоставленных условиях, как это бывало прежде, и не пыталась отчаянно цепляться за привычные представления и вещи, если бы не присутствие этого человека. Рядом с ним у меня совершенно не получалось быть спокойной и невозмутимой, он постоянно раздражал своим поведением, отвлекал своим присутствием, прочно обосновавшись не только на расстоянии вытянутой руки, но и в моих мыслях.

Поэтому оставалось только радоваться, что я решила изменить привычным ночным рубашкам в пользу более удобного наряда. Честно говоря, пижама эта выглядела даже скромнее, чем комбинезон, в котором я щеголяла днём: шёлковые свободные брючки, шёлковая же свободная рубашка с коротким рукавом и неглубоким вырезом, и всё это — тёмно-серого цвета с серебристо-синими крупными цветами.

Когда я вышла из уборной, мужчина встретил меня очень неожиданным взглядом. Я ожидала насмешек, ехидства и высказываний вроде «а что, скафандра полной защиты не было?», но Одержимый смотрел удивительно серьёзно и спокойно, с лёгкой задумчивостью. Я присела на другом конце кровати, отвернувшись от соседа, и принялась аккуратно причёсывать волосы. Но спиной продолжала ощущать его взгляд, мысленно желая мужчине то ли провалиться, а то ли вовсе навсегда исчезнуть.

Чем дальше, тем сильнее меня раздражало всё вокруг, и приходилось сдерживаться, чтобы проводить щёткой по волосам аккуратно, а не драть тонкие и постоянно путающиеся прядки со всей злостью. А ещё хотелось запустить щёткой в стену. Или в Ветрова. В общем, момент для начала разговора ротмистр выбрал самый неудачный.

— Почему ты до сих пор не замужем? — спокойно поинтересовался он. И, странно, насмешки в голосе по-прежнему не было.

— Это не ваше дело, — как могла ровно ответила я, и даже руки не дрогнули.

— Согласен, но мне всё равно интересно. Ты не глупая, не стервозная, симпатичная. Странно.

— А вы почему не женились? — огрызнулась я.

— Я отвечу, но ведь тебе тогда тоже придётся отвечать, — хмыкнул он. Я обернулась через плечо, с недоумением разглядывая его невозмутимую физиономию. Странно, но Одержимый был совершенно серьёзен. — Просто в том возрасте, когда принято заводить семью, я воевал и мало чем интересовался. А потом… — мужчина запнулся, пожал плечами и махнул рукой. — Не моё это.

— Ну вот и я предпочитаю службу семье, — в том же тоне ответила я, не видя смысла слишком откровенничать. Уж отличить ответ от ухода от ответа я была способна.

— Ты же женщина? — недоверчиво хмыкнул он.

— А по вашему женщина может существовать только босая, беременная и у плиты? — недовольно поморщившись, вопросом ответила я.

— Да я как-то об этом никогда не задумывался, — с обезоруживающей честностью отозвался Ветров, вновь пожав плечами. — Просто обычно женщины стремятся к семье. Наверное, это стереотип.

— Игорь Владимирович, к чему вы вообще затеяли этот разговор? — слишком резко, чтобы это выглядело безразлично, спросила я, поднимаясь на ноги и оборачиваясь к мужчине. Даже руки на груди машинально скрестила, хотя с учётом щётки в руках это выглядело забавно. — Ещё немного, и я решу, что вы пытаетесь подбивать ко мне клинья.

— А если так? — с лёгкой усмешкой в уголках губ поинтересовался он, внимательно меня разглядывая.

— Как быстро вы меняете своё мнение. Две недели назад я на ваш вкус была страшной, а теперь — уже ничего? — кажется, я умудрилась заразиться от него язвительностью. Во всяком случае, подобных интонаций за собой прежде никогда не замечала.

— Я не говорил, что ты страшная. Я говорил, что ты тощая, потому что ничего, кроме кофе, не ешь, — спокойно возразил он. — Если угодно, болезненно и неестественно тощая. Мне кажется извращением находить привлекательной чью-то болезнь.

Желание запустить в него щёткой стало почти нестерпимым. Или не запустить, а ударить несколько раз. Желательно — по голове. Возможно, даже убить. И плевать, что будет со мной дальше, но ещё немного — и я с этим человеком точно рехнусь!

Ветров, прекратив сверлить меня взглядом, начал спокойно и невозмутимо расстёгивать собственный комбинезон.

— Что вы делаете? — с тяжёлым вздохом спросила я, убирая щётку в полку.

— Собираюсь ложиться спать, — невозмутимо ответил он. — Не бойся, на моей боеспособности форма одежды не сказывается, — со смешком добавил мужчина. Я пару секунд посмотрела за его уверенными неторопливыми движениями и в сердцах всплеснула руками, опускаясь на край кровати.

— Да делайте уже что хотите! Какая мне разница, в самом деле… Хоть голым на голове ходите! — пробормотала, укладываясь в кровать, прикрыла глаза и повернулась к собеседнику спиной. Свет вокруг померк, стоило мне расслабиться и уже привычно утонуть в мягких объятьях кровати.

Одержимый на мои слова ничего не ответил. Раздевался он настолько бесшумно, что мне показалось — мужчина попросту растворился в тенях, стоило им сгуститься вокруг. Не удивилась бы, если бы среди его умений было и вот такое.

Сон окутал меня почти сразу; видимо, для непривычного к потрясениям и больше приспособленного к размеренной обработке информации сознания сегодняшних событий хватило с лихвой. И лёгкий осторожный поцелуй в макушку я тоже предпочла посчитать сном. Так было проще.

Глава шестая. Предпосылки контакта

Спой мне песню про крест и про купол,

про надежду и веру всех вер,

а любовь — это клетка, я опять загнан в угол

как беспомощный раненый зверь

«Сплин», песня «Звери».

Тому факту, что проснулась в объятьях Одержимого, я не то что не возмутилась — даже не удивилась. И не стала возмущаться, вырываться и дёргаться. Говорят, если утром очень резко вставать с кровати, есть риск забыть в ней что-то важное вроде некоторых мыслей и даже части собственной души. Поэтому я просто лежала, глядя в окружающую темноту, вспоминала события вчерашнего дня и… да, наверное, нужно это признать, — наслаждалась.

Сейчас можно было на несколько секунд забыть о характере этого человека, не ждать от него подвоха, не думать о приличиях, а просто расслабиться. Как тогда в танце, на мгновение довериться уверенным рукам, обнимающим и слишком крепко для спящего прижимающим к сильному телу. Прислушаться к тёплому дыханию, щекочущему ухо и шею.

Не язвительный гвардии ротмистр с повадками хама и отребья. Не безжалостный загадочный Одержимый, глазами которого смотрит межзвёздная тьма. Просто мужчина; сильный, спокойный, близкий, тёплый… родной?

На мгновение остро захотелось, чтобы это был не ускользающий сон и самообман, а чистая правда.

Наверное, я в самом деле слишком устала быть одна.

Надо взять по возвращении отпуск. И уехать куда-нибудь на море, где не очень жарко, но тепло. Ветер пахнет солью и сосновой смолой. И можно совсем ни о чём не думать, никуда не спешить и не решать вопросов сложнее, чем меню на завтрак. Хотя, казалось бы, в этой миссии все мои умозаключения ничего не стоили, от меня ровным счётом ничего не зависело; но уже навалилась такая усталость, будто я вела ужасно ответственные переговоры.

А ещё было бы неплохо принять несколько приглашений на светские вечера. Тихие, уютные, где можно немного потанцевать и просто поговорить. Ни о чём. О погоде, природе, послушать сплетни, обсудить наряды… Пообщаться. Кажется, я устала уже не просто от одиночества, но от фатального недостатка общения. Спокойного и ровного, когда у собеседника не надо ничего узнавать и не надо от него ничего добиваться. И, более того, собеседник этот — понятный и совершенно предсказуемый человек.

Мужчина рядом едва ощутимо вздрогнул, просыпаясь и вырывая меня из мрачных сонных мыслей. Я тут же внутренне напряглась, ожидая очередной язвительной гадости. Но Ветров почему-то молчал, не спеша выпускать меня из объятий и лишь слегка их ослабив.

— Доброе утро, — тихо проговорила я.

— Доброе, — так же тихо согласился он, зачем-то едва ощутимо касаясь губами моей шеи. А я вместо того, чтобы вежливо отстраниться, просто прикрыла глаза, наслаждаясь теплом и спокойствием. Я уже настолько запуталась в этом человеке, что мне было совершенно безразлично, что будет дальше. Начнёт ли он язвить прямо сейчас, или вдруг решит меня поцеловать, а к обычной хамоватой манере вернётся через полчаса или час… Плевать. Я слишком устала балансировать на жёрдочке и искать компромиссы. — Ты хорошо себя чувствуешь? — вдруг настороженно спросил мужчина, переворачивая меня на спину и заглядывая мне в лицо.

— Наверное, просто устала, — безразлично пожала плечами я, нехотя открывая глаза.

— Просто устала? — язвительно передразнил он. Правда, взгляд при этом оставался пристальным, внимательным и предельно серьёзным. Даже как будто встревоженным. Мужчина склонился к моему лицу, коснулся губами лба и отстранился с ещё более мрачным видом. — Ты в курсе, что у тебя жар, причём нехилый?

— Да ерунда, — поморщилась я. — Там аптечка в сумке должна быть, одна инъекция… — я попыталась подняться, но рука Одержимого удержала меня на месте.

— Лежи уж, — хмыкнул он, выбираясь из кровати. Я подчинилась с облегчением, прикрыв глаза и желая полностью раствориться в тёплом киселе кровати.

Это действительно многое объясняло. Во всяком случае, мои мрачные пораженческие мысли и утренние страдания по загубленной жизни. Когда я болею, я становлюсь чудовищно мрачной, унылой и капризной особой. Особенно, когда у меня жар.

Однако, всё оказалось хуже, чем я предполагала: лекарство не помогло. Сознание плыло, путая реальность с вымыслом. В комнату постоянно кто-то заходил и выходил, но почти никого из них я не видела. Слышала, как Ветров ругался с варом, — очень может быть, вчерашним, — а потом ударил и вышвырнул за дверь.

Правда, насколько это было близко к реальности, я поручиться не могла, потому что следующим посетителем был отец, и он тоже о чём-то ругался с Одержимым. Потом он сел на край кровати, гладил меня по голове и молча смотрел своими грустными карими глазами. Заходил Аристов и грозился выговором, даже цесаревич заходил и укоризненно качал головой.

В общем, моё сознание зменяло реальность бредом и галлюцинациями, а что происходило на самом деле, я не имела ни малейшего представления. Но, наверное, что-то всё-таки происходило, и оно способствовало моему выздоровлению, потому что в какой-то момент я очнулась с совершенно ясной и пустой головой, вполне осознавая себя.

Попытка вспомнить последние события увенчалась успехом лишь наполовину; между танцами варов и моей нынешней реальностью зиял заполненный сумбуром провал. Безотказный и не подверженный бредовым видениям нейрочип между тем утешил, что не в себе я находилась не больше половины местных суток. К этой мысли оказалось неожиданно трудно привыкнуть; по моему субъективному восприятию я провалялась в беспамятстве не меньше недели.

Более-менее разобравшись с прошедшим временем, я занялась поиском собственного настоящего. Оно… озадачивало. Во-первых, тело было настолько слабым, что я не то что руку поднять — глаза открыть не могла. Во-вторых, я долго пыталась разобраться в странных ощущениях, и когда разобралась, очень удивилась. Оказывается, факт пробуждения в объятьях Одержимого мне не почудился. Более того, я была полностью обнажена и, кажется, у меня были влажные волосы. То есть, получается, он меня ещё и мыл? И почему-то не высушил.

Тревога и стыд поднялись волной, но быстро схлынули под натиском логических аргументов. Во-первых, я здорово сомневалась, что ротмистру могло прийти в голову как-то воспользоваться моим невменяемым состоянием, а, во-вторых, за мытьё его, по-хорошему, стоило бы не ругать, а благодарить: на мой вкус нет ничего хуже ощущения застарелого липкого болезненного пота. Я знаю, я всегда стараюсь болеть в одиночестве, и сил добраться до ванны у меня обычно не бывает.

В конце концов я всё же сумела открыть глаза. В комнате царил густой сумрак, в котором край кровати только смутно угадывался.

— Как себя чувствуешь? — раздался рядом совершенно лишённый сонливости голос Ветрова. А я думала, он спит.

— Чувствую, — медленно проговорила я. Голос был таким же слабым, как и всё тело, но он всё-таки был, и говорить мне было не так уж сложно. — Живой, — решила я. Жаловаться на слабость не хотелось, а в остальном всё было довольно неплохо.

— Приятное ощущение, — со смешком согласился мужчина.

— Что со мной было? — задала я самый животрепещущий вопрос.

— Ты дала отличный повод для контактов с плащами. Умудрилась подцепить какую-то жутко опасную местную заразу, от которой эти идиоты дохнут пачками.

— И в чём здесь повод для контактов? — озадаченно уточнила я. — И почему идиоты?

— Идиоты потому, что у меня познаний в биологии больше, чем у этой «развитой цивилизации». У них вообще такого понятия, как «медицина», нет. Сдох — и ладно, не сдох — повезло. Ты умудрилась выбрать заразу, с которой обычно не везёт. Несколько часов лихорадки, и привет, — мрачно хмыкнул он.

— Не понимаю, — растерянно пробормотала я. — Как наши проглядели неизвестное смертельно опасное заболевание? И… почему я выжила?

— Хочешь это исправить? — фыркнул Ветров. — Просто повезло. Видимо, на людей оно действует слабее.

— Я вам не верю, — упрямо возразила я. Сложно сказать, откуда я это знала, но почему-то чувствовала: без его участия не обошлось, и в этом «просто повезло» он откровенно соврал.

— Да сколько можно, — вдруг раздражённо прорычал он. — Что мне ещё надо сделать, чтобы ты перестала мне выкать?! — мужчина навис надо мной. В темноте виднелся только смутный силуэт, и уж точно нельзя было рассмотреть выражение лица, но, кажется, Одержимый был в ярости. И чувствовалось во всём этом что-то болезненно-застарелое, неожиданно принципиальное.

— Я… не понимаю, — неуверенно промямлила я, совершенно теряясь от такой вспышки на пустом месте. — Почему вам это так важно? Мы же…

— Ах да, я понял. Родословной не вышел, — процедил он, резко отстраняясь.

— Игорь, постойте… постой! — я попыталась поймать его за руку, но это оказалось запредельное усилие — протянуть ладонь я была не способна. — Это просто привычка! Я совершенно не понимаю, почему вы… ты так реагируешь, но если это так принципиально, я… Я не хотела тебя обидеть. Зачем тебе это? Почему так важно, ты или вы? — совершенно запутавшись, напрямую спросила я. Он ведь явно здорово обиделся, и это всё отдавало продолжением недавнего бреда. Огромный взрослый мужик всерьёз обижается просто из-за того, что я просто вежливо с ним разговариваю. Раньше мне казалось, что он так ведёт себя из природной вредности и только для того, чтобы позлить меня. Сейчас стало ясно, что дело гораздо серьёзней.

— А почему тебе принципиально обратное? — всё ещё раздражённо, но уже явно остывая, спросил он.

— Это не принципиально, это… с детства вбитая привычка, — осторожно подбирая слова, попыталась ответить на странный вопрос. — «Ты» — оно более снисходительное, «вы» — уважительное. Обычно для «ты» требуется разрешение. Но если для… тебя это так важно, я постараюсь. Хотя всё равно не понимаю, почему?

— Бесит, — коротко отозвался он. Пару секунд помолчал, но потом всё же решил пояснить. — Отдаёт лицемерием, формализмом и предательством. Гадость, сказанная в вежливой форме, становится ещё большей гадостью, чем в грубой. Ладно, спи, тебе сейчас это нужнее всего. Сейчас только, поешь.

Каким-то загадочным образом ориентируясь в темноте, он добыл из ниши в стене колбу с питательным раствором, аккуратно меня им напоил. Я попыталась удивиться, откуда у мужчины навыки сиделки и знания об обращении с больными, но тут же сама на этот вопрос ответила: наверняка он обучался основам медицины. Если даже нам их давали в Университете, то уж военным — тем более были должны.

Потом Одержимый вышел. Видимо, внезапного нападения он уже не опасался, или ушёл ненадолго, по исключительно важному делу.

А я, уже погружаясь в нормальный, не горячечный сон, вяло подумала, что причиной такого агрессивного неприятия такой простой вещи, как вежливое обращение, может быть только очень большая и очень личная обида. Или, может быть, детская травма. Откуда мне знать, как обращались в приюте с маленьким мальчиком, которого испугались собственные родители?

Когда я проснулась в следующий раз, Ветрова в обозримом пространстве не наблюдалось. Несколько секунд я потратила на оценку собственного состояния, и пришла к выводу, что чувствую себя вполне неплохо. Настолько неплохо, что способна самостоятельно встать, одеться и дойти до уборной. Правда, на свою голову успела выполнить только первый пункт. Когда мои ноги коснулись пола, комната наполнилась мягким рассеянным светом, а через мгновение вернулся Одержимый. Совершенно растерявшись, я неловко попыталась прикрыться руками.

— Да ладно, чего я там не видел, — в своей привычной манере ухмыльнулся мужчина, скрещивая руки на груди и приваливаясь плечом к краю входного проёма.

— Игорь Вла… — раздражённо начала я, но осеклась, вспомнив, до чего мы договорились вчера, и продолжила, стараясь говорить ровно и уверенно. — Игорь, отвернись. Пожалуйста.

Он усмехнулся, но послушался и действительно повернулся ко мне спиной, опираясь о стену уже другим плечом.

Достав из шкафа комбинезон, я шмыгнула в уборную, уговаривая себя успокоиться и перестать смущаться.

— Тебя, когда проснёшься, жаждали видеть аборигены, — насмешливым тоном заметил Ветров, оборачиваясь, когда я, уже одетая, вернулась в комнату.

— Именно жаждали? — растерянно уточнила я. — Как-то это на них не похоже.

— Да ладно, — с неприятной глумливой ухмылкой возразил он. — Стоило выгоду почувствовать, сразу такими разговорчивыми стали — мама не горюй. Оказалось, прекрасно они могут общаться без своих плясок, надо только захотеть.

— Кхм. И о чём ты успел с ними поговорить? — морально готовясь к катастрофе, спросила я.

— Я их в основном грубо посылал, — смерив меня насмешливым взглядом, Ветров слега повёл плечом. — Ну, и с разрешения твоего начальства сообщил, что мы можем вылечить и эту их «горячую смерть», и вообще всё что угодно. Они, конечно, поначалу не поверили, но твой пример их впечатлил: бабы от этой заразы у них дохнут практически без вариантов. Что, кстати, странно, потому что самки обычно более живучи.

— Это ведь ты меня вылечил, да? — пристально глядя на него снизу вверх, проговорила я.

— Ну, вроде того, — со смешком признался он, разглядывая меня с каким-то странным выжидательным любопытством.

— Тоже какая-то из способностей Одержимых?

— Способность одна, использовать её можно по-разному, — поморщился он. Настаивать на подробном ответе я не стала, всё равно не расскажет. Вместо этого сделала то, что следовало сделать ещё вчера.

— Спасибо, — получилось тихо, но искренне. Ветров вопросительно вскинул бровь, поощряя меня на дальнейшие пояснения. — Мне почему-то кажется, что это было очень непросто, и ты не обязан был это делать. Но сделал. Как я могу тебя отблагодарить?

Предвкушающая удовлетворённая ухмылка Одержимого мне не понравилась. Сразу появилось бредовое подозрение, что это всё он подстроил специально, заранее рассчитывая на такой результат. Хотя ответ мужчины меня всерьёз озадачил; я ожидала совсем другого.

— Поцелуй, — просто сообщил он, внимательно вглядываясь в моё лицо и, кажется, пытаясь отыскать там какие-то строго определённые эмоции. — Нормальный поцелуй.

— Зачем тебе это? — растерянно уточнила я. Ветров пожал плечами, но всё-таки ответил.

— А почему нет? Не деньги же у тебя брать, — хмыкнул он. — И вообще, ты спросила — как, я ответил. Что непонятного?

Действительно, что?

Я неуверенно качнулась в его сторону, но растерянно замерла, так и не сделав шаг.

— Ты слишком высокий, я так не дотянусь, — поделилась я своим неожиданно возникшим затруднением. Нет, при желании, если подняться на цыпочки и заставить его слегка наклонить голову, получится, но… это ведь неудобно.

— И это всё, что тебя останавливает? — хмыкнул он, отклеиваясь от стены. Подошёл к кровати, присел на край, расслабленно положив ладони на бёдра, глядя на меня со странным выражением. Выжидательно, чуть насмешливо, с непонятным затаённым раздражением.

Я в ответ неопределённо передёрнула плечами, подошла ближе, оказавшись между его разведённых коленей. Кровать хоть и была высокой, но мы всё равно теперь поменялись ролями: голову задирать приходилось Ветрову.

Хотя, казалось бы, ничего особенно ужасного мужчина не потребовал, — что со мной будет от одного поцелуя? — но я почему-то чувствовала сильное волнение. Сердце подскочило к горлу, оставив в груди пустоту, и стучалось торопливо, сбивчиво. Мелькнула малодушная мысль как-нибудь уйти от «оплаты», но я тут же устыдилась. Он меня за язык не тянул, сама спросила, как его отблагодарить, а теперь что — на попятную? Гадко это. Ветров ведь тоже мог попросить что-нибудь гораздо менее безобидное, а так… Мне и самой любопытно. К тому же, он наверняка ожидает от меня какого-то подвоха, будет приятно немного удивить.

Всё было легко в теории, а на практике я положила ладони на плечи мужчины с большой неуверенностью. Ткань комбинезона на ощупь была приятной, гладкой и шелковистой, но я поймала себя на крамольной мысли, что предпочла бы чувствовать под руками его кожу. Горячую, влажную от разбивающихся о плечи водяных струй и сбегающих вниз капель…

Я судорожно сглотнула, пытаясь сосредоточиться на реальности. Картинка засела в памяти так крепко, что вытравить её оттуда не представлялось возможным. Мужчина смотрел на меня пристально, внимательно; насмешка тоже присутствовала, но уже какая-то пустая, будто он просто забыл стереть это выражение с лица. А я вдруг не к месту, — или, наоборот, очень кстати? — подумала, что его нечеловеческие глаза не только пугают, но и завораживают. Как пропасть, когда стоишь на её краю и смотришь вниз.

Скользнула руками по широким плечам, одной осторожно обняла за шею, а второй — накрыла гладкую щёку. Медленно провела ладонью по коротко остриженным волосам, машинально двинула руку обратно, «против шерсти», с шеи на затылок. Волосы на ощупь оказались жёсткими, грубыми и даже почти колючими, как и сам их хозяин.

Ну вот, опять он ассоциируется у меня с кактусом!

Нервно и торопливо облизав пересохшие губы, я наконец-то решилась. Поцеловала мягко, осторожно; слегка прихватила губами нижнюю губу, потом — верхнюю, потом провела языком, пробуя на вкус и углубляя поцелуй. Это было очень странное и неожиданное ощущение — обнимать и целовать мужчину, остающегося при этом неподвижным, не пытающегося обнять в ответ или как-то повлиять на происходящее. Правда, понять, нравится оно мне или нет, я не успела. Одна рука Одержимого крепко обхватила меня за бёдра, вторая — легла на затылок, и инициатива полностью перешла к нему.

Я поначалу растерялась, даже почти испугалась, но быстро сдалась и смирилась, махнув рукой. Будь что будет. Тем более, поцелуй мне нравился. Нравилась властная уверенность мужских губ, нравилась искренняя и откровенная жадность. Даже вечная бесцеремонность и наглость ротмистра сейчас были к месту, и не раздражали, а, напротив, зачаровывали и непривычно будоражили кровь.

Увлечённая, я даже не заметила, в какой момент Ветров откинулся на спину, и не поняла, как оказалась сидящей на нём верхом. Одной рукой он продолжал придерживать мою голову, когда-то успев намотать волосы на ладонь, — видимо, чтобы не лезли в лицо, — а второй исследовал моё тело, и почему-то плотная ткань комбинезона совершенно не мешала ощущать прикосновения.

Очнулась от этого сладкого дурмана я внезапно, когда мужчина принялся со спокойной уверенностью расстёгивать на мне одежду.

Одной рукой я упёрлась в его грудь, второй борясь за целостность наряда. И опять, как в прошлый раз, прибегать к более агрессивным способам борьбы за свободу не пришлось: Одержимый выпустил меня без возражений. Вернее, выпустить-то выпустил, но руки его преспокойно и даже как-то по-хозяйски разместились на моих бёдрах.

— Речь, кажется, шла только о поцелуе? — хмурясь в довольно неубедительной попытке скрыть неловкость и смущение, проговорила я, торопливо застёгивая комбинезон. Пальцы плохо слушались, но я старалась.

— Увлёкся, — явно не испытывая никакого раскаяния, сообщил Ветров, внимательно наблюдая за мной. Я раздосадованно поморщилась и попыталась подняться, но мужчина в этот раз не пустил, удерживая за бёдра. — Хочешь, я тебе ещё чем-нибудь помогу?

— То есть? — удивлённо переспросила я.

— Мне понравилось, как ты благодаришь, — сообщил он с весёлой ухмылкой.

На этот раз пощёчины не вышло. Ротмистр легко перехватил мою руку за запястье, поймал вторую и перекатился по кровати, оказавшись сверху.

В этот момент, с заведёнными за голову руками, прижатая к постели телом Одержимого, я взглянула на ситуацию под другим углом, и мне стало жутко. Внезапно осознала, что нахожусь бесконечно далеко от дома, без малейшей возможности позвать на помощь, во власти не вполне адекватного, но очень сильного мужчины. До сих пор он хоть и вёл себя не лучшим образом, но демонстрировал определённое благородство. А что, если терпение скоро кончится?

— Не надо драться, это неприлично для достойной барышни. Или недостойно приличной? — с крайне ехидным видом проговорил он мне в губы, щекоча дыханием, а потом невозмутимо поднялся сам и протянул мне руку, помогая выбраться из начавшей засасывать кровати. — Пойдём, ты, кажется, работать рвалась, — невозмутимо проговорил он, направляясь к выходу, когда я утвердилась на своих ногах. И мне стало очень стыдно за свои необоснованные подозрения в его адрес.

Пока мы собирались и совершали уже знакомый ритуал с вызовом сопровождающего и полётом над лесом лишайников, я думала совсем не о работе. Мысли мои занимал гвардии ротмистр Ветров, странности его поведения и моё к нему отношение.

Я уже не сомневалась, что эта его ершистость, хамство и стремление задирать окружающих представляли собой колючки пресловутого кактуса. С тем только отличием, что кактусы обычно никого первые не трогают и сами ни на кого не бросаются, что отличает их от Одержимого в лучшую сторону. Это стремление защититься и распугать всех вокруг даже тогда, когда никакой угрозы нет, и окружающие настроены мирно, было нехорошим признаком. Подробностей биографии мужчины я не знала, но уже здорово сомневалась, что всё это — последствие обиды на родителей, которых он никогда в глаза не видел. Скорее, это походило на результат достаточно регулярных ударов судьбы, и, вероятно, ударов весьма разнообразных. Просто потому, что если человек часто бьётся головой, он надевает каску, а вот такой скафандр полной защиты от всего и сразу — результат изощрённой изобретательности фортуны.

Как вести себя с ним в этой связи и как реагировать на его поведение, я просто не представляла. Что ему от меня надо и чего он пытается добиться? То смотрит с презрением, то искренне заботится, то лезет целоваться, то огрызается по поводу и без. В ответ на прямые вопросы он наверняка будет язвить и насмехаться, а как ещё разобраться в этом клубке противоречий без привлечения третьих лиц, я не знала.

Вернее, идеи были, но я не была уверена в главном: а надо ли мне во всём этом разбираться? Зачем? Потому что мне понравилось, как он танцует, целуется и выглядит без одежды? Очень глупо, и это даже не вспоминая о приличиях. Пока он молчит, кажется весьма интересным и достойным мужчиной. Но стоит ему открыть рот, и я понимаю, что моя симпатия к этому человеку может измеряться только световыми годами.

В общем, чем больше я об этом думала, тем яснее понимала: для душевного спокойствия мне лучше держаться подальше от Ветрова. Проблема заключалась в том, что это явно шло вразрез с его собственным мнением и видением ситуации. И, опять же, было непонятно, что именно ему нужно. В том, что это исключительно азарт, я уже сомневалась. Может быть, любопытство, чувство необычности и новизны?

Ни к каким выводам я по дороге не пришла, но зато сумела, со всех сторон рассмотрев и обдумав эту проблему, отложить её в сторону с пометкой «не хватает данных, продолжать наблюдение» и подойти к разговору с варом в спокойном и сосредоточенном состоянии.

— Я радоваться ты жить, — поприветствовал нас плащ в знакомой или похожей на знакомую мне комнате для бесед. Доставлял нас к месту назначения кто-то другой, он открыл перед нами дверь и удалился. Наверное, этому было не по чину работать курьером. Мне показалось, я узнала его голос; кажется, это был тот самый немолодой мужчина, разогнавший местную революцию. — Вы уметь пугать горячая смерть?

— Мы уметь пугать не только горячая смерть, но и многие другие, — спокойно ответила я.

— Вы учить мы? — прагматично уточнил он.

— Учить, но для этого вы помогать.

— Как?

— Отвечать вопросы и дать место ставить механизмы.

— Механизмы? — насторожился он. Я пустилась в объяснения, и через несколько минут мне, кажется, удалось успокоить собеседника сообщениями о том, что механизмы эти безвредны, места много не занимают, и вообще их можно (и даже, насколько я знаю, желательно) размещать на необитаемых планетах.

Когда этот самый важный и принципиальный вопрос был так легко и ненавязчиво согласован, собеседник согласился отвечать на вопросы. Их было множество, но начать я решила с самого главного противоречия.

— Почему раньше вы говорить «не тема разговор», а теперь — нет? Из-за горячая смерть?

— Дети, — отозвался он.

— Что — дети? — растерянно переспросила я.

— Дети плохо понимать слова, плохо знать смысл, поэтому дети иметь тема не разговор, — доходчиво пояснил собеседник, и я пару секунд переваривала эту информацию. В конце концов я пришла к выводу, что в понятие «дети» мы вкладываем разный смысл, и принялась уточнять. Угадала, но лишь отчасти.

В своём развитии отдельные вары достигали некоторой ступени, выводящей их на качественно иной уровень существования, который в пересчёте на наши представления можно было бы назвать «сверхчеловеческим». Объяснить подробно, как это происходит и как выглядит, мой собеседник не смог; но не потому, что не пытался, а исключительно из-за скупости разговорного языка, попросту лишённого ряда ключевых понятий. Насколько я сумела разобраться, этот «уровень» был связан с развитием того самого участка мозга, отвечающего за гравитонные взаимодействия.

Главное, вот эти «сверхвары» жили ещё более замкнуто и обособленно от всех остальных, которых в совокупности называли «детьми», независимо от их физиологического возраста. Опять же, насколько я смогла понять, жили они не просто так, а выполняли важную функцию стабилизации гравитационных полей. Наверное, чтобы «детишки» не разнесли планеты на куски своими постоянными заигрываниями с одним из фундаментальных взаимодействий.

Собственно, этими высшими и было наложено ограничение на «темы для разговор». Вроде бы, для того, чтобы «детишки» особенно не напортачили в общении с другими видами. Но лично у меня сложилось впечатление, что «старшие» просто не хотели допустить распространения варов по галактике через контакты с другими разумными, и за это их, пожалуй, стоило поблагодарить. Если чрезмерно активное использование гравитонных воздействий теоретически способно как-то повлиять на процессы макроуровня, то подобный жёсткий контроль был более чем оправдан.

А вот проблемы с медициной и полным отсутствием представления о механизме работы собственных организмов у них были общие. Старшие вары почему-то ничем не болели и жили очень долго, а для всех остальных высокая рождаемость и высокая смертность являлись объективной реальностью, и отношение к смерти, соответственно, было очень простым и почти безразличным. Правда, последнее, похоже, было справедливо только на словах; не просто же так он уцепился за возможность «отпугивать горячую смерть».

Последняя, к слову, была для них настоящим бичом, почти как чума для людей в средние века. И мужчины действительно переносили её в среднем легче, у них было больше шансов выздороветь, а женщины выживали в лучшем случае одна из тысячи. Да и в целом женщин было существенно меньше, чем мужчин; что, впрочем, вполне закономерно с точки зрения биологии.

Из всего этого вытекало и бережное отношение варов к женскому полу. В частности, убийство женщины или нападение на женщину карались на порядок строже. Но, с другой стороны, общество при этом во многом было канонически патриархальным, очень похожим на аналогичное в человеческом представлении.

Собственно, именно поэтому Ветрову так легко и без вопросов сошло с рук убийство того вара, который попытался меня ударить. Потому что это был его долг как мужчины — защита женщины, и для его исполнения защитник в случае серьёзной угрозы здоровью и даже жизни имел право прибегать к любым методам.

Собеседник даже объяснил мне причину того сборища, на которое нас притащили. Оказывается, с революцией или бунтом я погорячилась, просто местные разошлись во мнениях, как именно следует «не контактировать» с другими видами. Большинство, с которым нам доводилось сталкиваться прежде, считало, что большой беды от человеческих делегаций не будет. А проявившее агрессию меньшинство в этом сомневалось, и просило старших разобраться с нами и объяснить, что нам тут не рады, и чтобы мы больше к ним не лезли. Потому что сами делать подобные заявления они почему-то не имели права.

Как в эту картину тактичности и бесконфликтности у варов вписывались убийства гуманоидов, я не очень поняла, хотя собеседник и пытался объяснить. Скорее всего, дело просто было в очень ответственном отношении этих существ к их языку жестов. С понятием лжи вары были незнакомы в принципе, но сказанное словами считалось пустым сотрясением воздуха, и никакие серьёзные и ответственные решения подобным не принимались. А вот свободно двигающиеся люди обычно оскорбляли варов, оскорбление же жестами считалось более чем серьёзным и страшным.

С другой стороны, предположение про ближний круг и тот факт, что у себя дома они ходили без плащей, тоже оказалось верным. Понимая, что постоянно контролировать свои движения невозможно, они ввели понятие «места, где язык жестов не работает», и это был дом каждого отдельного существа, в который допускались только родные и близкие.

Причины, по которым этот язык жестов вообще возник и стал основным, вар не знал, но предположение на эту тему у меня было, и связано оно было с планетой, где зародился этот вид. В условиях настолько сильно разреженной атмосферы, какая была на поверхности, общаться звуками можно было только в пределах узких коконов гравитонных полей, которыми окружали себя вары. Ну, или внутри жилых полостей коры планеты, отделённых от окружающего мира естественными гравитонными полями. Именно там обитали простейшие одноклеточные растения, вырабатывавшие кислород и служившие основой питания варов.

Что касается управления и устройства общества, серьёзные глобальные вопросы вроде необходимости освоения новых планет, решали старшие вары (их было немного, всего несколько сотен). Остальное общество было строго иерархировано на десяток ступеней по способности управления гравитонными полями, и за каждым представителем более высокого звена было закреплено несколько представителей более низкого. Они не управляли подопечными полностью, но следили за их «хорошим поведением» и решали спорные ситуации. Таких понятий, как «финансовая система» и «торговля» здесь тоже не существовало, работал принцип «от каждого по способностям, каждому по потребностям». Насколько хорошо работал, я, правда, не знала, но на первый взгляд никаких следов бедствия, нищеты и тотального ущемления неких слоёв общества я не заметила. Так что, наверное, как-то работал.

Впрочем, борьба за права отдельных варов была вообще последним, что интересовало в этой жизни меня, моё руководство и моего Императора. Основной принцип сосуществования с чужими видами и народами, можно сказать — единственная заповедь, которую более-менее старались соблюдать почти все разумные виды, сводилась к старинной пословице «в чужой монастырь со своим уставом не ходят».

Во всяком случае, примерно такие выводы я сделала из путаных объяснений собеседника, а как дело обстояло в реальности, предстояло выяснить учёным. Да и необходимость выяснения этих подробностей уже должна была определять не я. Самое главное, этот тип был согласен на углубление контакта (правда, исключительно в научных вопросах) и не возражал против установки маяков. То есть, можно сказать, миссию свою я выполнила успешно, пусть и получилось это благодаря чистой воды удаче.

На выяснение всех этих подробностей и тонкостей ушло семь долгих местных дней. Разговор с варом меня чудовищно вымотал, чему поспособствовало ещё и ослабленное состояние организма после болезни. Бедность разговорного языка (как следует изучить земной язык они так и не сумели, так что приходилось общаться на варском) сильно затрудняла взаимопонимание. Там, где я могла бы обойтись коротким предложением, приходилось строить сложные громоздкие конструкции из уточняющих слов, а зачастую — вовсе отклоняться от основной темы для долгого и пространного определения основных понятий. Подобные «лирические отступления» порой занимали часы. Так, например, на то, чтобы понять, как именно жили вары на своей прародине, я потратила целый день.

В конце концов варварская грамматика плащей в духе «моя твоя не понимает» перешла и на мой родной язык, и приходилось прилагать усилия, чтобы говорить нормально.

Всё это время Ветров, отдать ему должное, показывал себя с лучшей стороны. Покидать мою комнату, правда, упрямо отказался, но в том состоянии, в каком я пребывала из-за переговоров, его присутствие или отсутствие меня не беспокоили совершенно. Главное, он не мешал мне делать свою работу, не язвил, не приставал с нравоучениями.

Только в первый день, когда я, вернувшись «домой», просто молча не раздеваясь рухнула в постель, растерялся и, кажется, обеспокоился. Правда, предложение помочь с переодеванием и душем тут же меня взбодрило и заставило встать на ноги, заверив Одержимого, что всё не так плохо, и вообще, это — моё нормальное состояние.

Я, конечно, лукавила, но самую малость. Так сильно переговоры выжимали меня довольно редко, но, пожалуй, именно в этом заключалась моя работа: суметь понять чуждый разум, найти пути к взаимопониманию, составить определённый комплекс базовых представлений и решить какие-то ключевые принципиальные вопросы. Любой ксенодипломат в первую очередь скорее ксенолог, изучающий чужие нравы и культуру, и только потом уже — дипломат. Почему это направление и все мы относились именно к дипломатическому ведомству, а не к Институту «Ксенологии и Познания Разума»… наверное, просто потому, что для подробного изучения представителей другого разумного вида требовалось их согласие в той или иной форме, получение которого ложилось на наши плечи. Ну, или, хотя бы отсутствие возражений в тех случаях, когда этот самый вид просто не понимал, чего мы от него хотим.

Глава седьмая. Начало исследований

Завтра этот вечер станет поводом не трусить,

Завтра этот вечер станет поводом остаться.

Мы все мании излечим, мы все тросы перекусим,

И — вдвоем на все четыре, вдоль семи ветров скитаться!

«Зимовье Зверей», песня «Свидетели».

Восьмой день с момента начала общения со старшим варом я решила посвятить отдыху и, с разрешения своего партнёра по контакту, экскурсии. И начала я этот отдых с того, что позволила себе подольше понежиться в постели, наслаждаясь мыслью об отсутствии необходимости продолжения расспросов и грядущем возвращении в привычную цивилизацию. К вменяемой человеческой речи, нормальной ванной комнате, нормальной еде и, главное, любимому кофе.

Маршрут экскурсии я себе наметила уже довольно давно, ещё когда бессмысленно тратила время в компании одного из младших варов. Тогда совесть не позволяла мне бросить незаконченную работу и предаться безделию, а теперь было самое время для любопытства. Я планировала погулять по лишайниковому лесу, посмотреть на дикие скалы и стерильно-прозрачные озёра, взглянуть на океан, из которого жизнь ещё не вышла на берег.

Я здорово сомневалась, стоит брать с собой Ветрова или нет, но, впрочем, почти не сомневалась, что моего согласия Одержимый не спросит и продолжит исполнять роль моей тени. Независимо от моего желания, это была его работа, и я тоже не собиралась мешать ему её выполнять.

С мужчиной я почти столкнулась в дверях, только неловкости при этом уже не испытала. Во-первых, привыкла, а, во-вторых, несмотря на переговоры, я оставалась достаточно вменяемой, чтобы не забывать о пижаме.

— Решила отоспаться перед дорогой? — насмешливо уточнил он.

— И это тоже, — не стала спорить с очевидным. — Сегодня отдых и экскурсия; мы же вроде бы при тебе обсуждали это со старшим? — озадаченно вскинула я брови, в ответ на что Ветров недовольно скривился.

— У меня мозги начали выкипать ещё тогда, когда ты с предыдущим общалась, так что я не слушал.

— Игорь, можно я выйду? — вздохнула я, потому что мужчина своими плечами полностью перегораживал неширокий проход и явно не спешил его покидать.

— Пожалуйста, — ухмыльнулся он, поворачиваясь боком. Понимая, что препираться с ним можно бесконечно, потому что процесс доставляет этому наглецу удовольствие, я невежливо (спиной к мужчине) протиснулась между ним и стенкой. И даже не удивилась, что так просто он меня не пропустил, и не упустил случая приобнять и прижать к себе. Более того, я была настолько вымотана, что даже ругаться и рваться на свободу не стала; просто спокойно замерла, уцепившись ладонью за край узкого дверного проёма, дожидаясь, пока ротмистру надоест.

Зачем он при малейшей возможности так резко возвращается к привычной бесцеремонности, если вполне умеет быть нормальным? И интересно, где у этого человека находится тумблер переключения с рабочего режима на бытовой и обратно, и как его можно надёжно зафиксировать в первом.

А самое главное, что ему всё-таки от меня надо?!

Я уже почти собралась задать этот вопрос вслух, но мужчина всё-таки выпустил меня сам.

Вот в чём Ветрова нельзя было упрекнуть, так это в неумении держать слово. Несмотря на то, что он продолжал сопровождать меня постоянно, порой вёл себя очень странно и зачастую здорово раздражал, принимать водные процедуры не мешал, как и обещал. Честно садился прямо на пол спиной ко мне и, судя по неподвижности позы, попросту дремал. Первое время я нервно на него косилась и старалась спрятаться за потоками воды, но потом привыкла и поверила.

Вот и сейчас мужчина не изменил привычному порядку действий: вышел из спальни вслед за мной, окинул центральную комнату цепким взглядом и занял привычное место почти напротив выхода.

Зачем мне нужна эта прогулка и чего я вообще от неё хочу, вар так и не понял. Кажется, традиции «погулять, подышать свежим воздухом» у них не существовало в принципе. Желание посмотреть пейзажи было ему знакомо, понятие «красоты природы» — тоже, но вот зачем для этого спускаться на землю и ходить ногами, я так и не смогла объяснить. А, вернее, не очень стремилась: мне хватало собственных проблем с пониманием чужой культуры, чтобы решать ещё и встречные.

Впрочем, вспоминая родную планету варов, удивляться подобному было тем более глупо.

Экскурсию я решила начать с погружения в океан (оказалось, местные транспортные пузыри такое умели), то есть — наименее увлекательного. Просто потому, что в толще воды интересно наблюдать исключительно за местными обитателями или растениями, а ни те, ни другие разнообразием не отличались.

Вода была почти непрозрачная и походила на воду какого-нибудь пруда к концу лета — жёлто-зелёная и мутная от обилия микроскопических водорослей. Среди этого бульона плавали медузы или кто-то на них похожий — полупрозрачные синеватые и зеленоватые студенистые шары, размером от мелкой жемчужины до настоящих гигантов почти с наш шар размером. Кроме того, в изобилии водились странные панцирные существа — нечто вроде гибридов крабов с моллюсками; большинство бегало по дну, но некоторые вполне ловко загребали «вёслами» роговых наростов. И они были единственным, что вносило разнообразие: шустро перемещались и отличались многообразием форм и видов, от длинных змееобразных тварей с кольчатыми сегментами «брони» до раковин привычной формы, только на ножках.

Вынырнув из воды, мы полетели над побережьем к следующей точке, где собственно планировалась высадка и начало прогулки. Мужчины стояли посередине шара, одинаково неподвижные и сосредоточенные, я же очень быстро опустилась на тёплую шероховатую прозрачную поверхность: почему-то так было удобнее наблюдать за окружающим миром.

Кромка воды в этом мире выглядела почти так же, как дома. Затянувшие небо плотные облака делали воду свинцово-серой. Мелкий прибой трепал ошмётки водорослей и разбитые ракушки. Волны облизывали серо-розовый, похожий на расколотый гранит, песок, оставляя на нём грязные зеленоватые клочья пены.

Потом песчаный участок кончился, берег приподнялся сумрачными тёмными скалами, у подножия которых волны уже не были столь безобидными, и лупили каменные стены с упрямым рокотом. Жалко, что пузырь не пропускал запахи; но я хорошо помнила этот сырой йодистый аромат, и сейчас почти слышала его.

Высадились мы там, где в море впадала небольшая довольно бурная речушка. Я хотела пройти вдоль неё к лесу и дальше немного вверх, полюбоваться цепочкой перетекающих друг в друга озёр. Жалко, здесь не было Македы, ей бы понравилась такая прогулка.

— Я ждать здесь, — сообщил вар, когда шар плавно опустился на камни, и в его стене открылся проём.

Ветров шагнул вперёд первым, судя по движениям капюшона — внимательно огляделся по сторонам, после чего развернулся и со своей обычной бесцеремонностью вынул наружу меня, как-то умудрившись не задрать при этом ни свой, ни мой плащ. Заверять, что я вполне справилась бы сама, я не стала. Смысл, когда всё уже случилось?

Оказалось, с запахом я ошиблась: йодистого привкуса в нём не было, только сырость и тина. Совсем забыла, что океан здесь почти пресный.

Мы аккуратно двинулись между огромных валунов, составляющих берег реки. Буквально через десяток шагов транспортный пузырь скрылся из виду, и Одержимый, невнятно выругавшись себе под нос, стянул с головы капюшон и откинул полы плаща за плечи.

— Идиотская форма одежды, — мрачно пробормотал он, когда я последовала его примеру. — На кой чёрт им вообще руки нужны?

— Ну как же? Чтобы разговаривать, — иронично ответила я, пожав плечами.

— Ладно, а зачем тебя в лес понесло? У меня сложилось впечатление, что ты не очень-то любишь прогулки.

— Напротив, я очень люблю неторопливо и размеренно бродить по живописным местам, — возразила я.

— Что ж тебя приходилось выгонять на улицу пинками? — с недоверчивым смешком уточнил мужчина.

— Потому что работу свою я тоже люблю, и не люблю бросать недоделанные дела, — спокойно пояснила я. Потом после короткой паузы почему-то честно уточнила. — Я и собаку для этого завела, чтобы был стимул хоть иногда выходить из дома.

— Она на тебя похожа. Странная зверушка, — хмыкнул он, искоса бросив на меня непонятный взгляд. Уточнять, похвалил он меня таким образом или попытался задеть, я благоразумно не стала.

— Говорят, все животные похожи на своих хозяев, — пожала плечами. — А ты не сторонник живности в доме?

— Никогда не имел возможности, — после долгой паузы ответил он. — Сначала учёба, потом служба; а за зверьём присмотр нужен, не до того.

Ну надо же. Мы идём и ведём вполне приличную светскую беседу; скажи кому — не поверят.

— Что смешного? — настороженно уточнил мужчина; кажется, я слишком весело улыбнулась своим мыслям.

— Честно? — насмешливо вскинула брови я. Выдумывать что-то было лень, поэтому ответила правду. — Я подумала, что ты умеешь быть хорошим, только обычно тщательно это скрываешь. Что я не так сказала? — опешила я, потому что при этих словах он состроил раздражённо-озлобленную гримасу, как будто услышал несусветную гадость, молча отмахнулся и замолчал.

Похоже, я опять умудрилась случайно задеть какую-то болевую точку. Даже страшно представить, сколько их у него.

Во избежание углубления скандала и чтобы не провоцировать Одержимого, я тоже предпочла замолчать, отдавая дань видам. Тем более, посмотреть было на что.

Вблизи этот своеобразный лес выглядел совершенно удивительно и совсем не так однообразно, как сверху. Бесконечный неподвижный лабиринт причудливых форм и цветов. Огромные, в два человеческих роста, лишайники всех оттенков серого и зелёного ветвились подобно оленьим рогам, образовывали элегантные венчики и подобные розовым бутонам структуры. К твёрдым одеревенелым «ветвям» крупных видов лепились розетки более мелких, похожих на кружевные цветы и напоминающих расцветкой яшму во всём богатстве её разнообразия. Завесами живой кисеи, местами достигавшими земли, тут и там свисали длинные гирлянды серебристо-сиреневых, жёлтых, сизо-голубых и нежно-розовых мхов.

Толстый ковёр из совсем другого, тёмного сине-зелёного мха, мягко пружинил под ногами, которые погружались в него по щиколотку. Это было очень приятное, но жутковатое ощущение, как будто земля в любой момент может раздаться в стороны и сожрать случайных путников.

Обманчивое, но очень упрямое ощущение. Я точно знала, что тут даже насекомых нет, только какие-то простейшие, но первозданная неподвижная тишина, нарушаемая только тревожным посвистом ветра и плеском воды, угнетала. Записанная глубоко в генах привычка: если затихла природа, значит, грядёт какая-то опасность. Ей не объяснишь, что природы, способной на что-то реагировать, как и самих опасностей, отличных от природных катаклизмов вроде землетрясений и извержений вулканов, здесь попросту нет.

Озерца, до которых мы вскоре добрались, вблизи также оказались удивительно разнообразными. Прозрачными и мутными, окружёнными разноцветными камнями и своими сортами лишайников.

В одном из них били горячие ключи, и от воды валил пар; она не кипела, но температура, должно быть, была очень приличная. Воздух вокруг него был очень влажный, на тёплых камнях процветали колонии тёмно-красных и ярко-зелёных водорослей, напоминавших собой пятна краски. Чуть в стороне булькала в небольшой каверне серо-чёрная густая масса, издающая странный запах; внешне она походила на нефть, но, кажется, ей не являлась. Наверное, какая-то сложная минеральная грязь.

Все озёра, которые попадались нам на пути, были небольшими, всего нескольких метров в диаметре. Они связывались друг с другом протоками, короткими водопадами; в одном месте эта связка находилась под землёй, и два соседних озера находились одно над другим на высоте около метра, и казались изолированными.

Гуляли мы долго, и всю дорогу молчали. Одержимый выглядел мрачным и недовольным, и я старалась лишний раз его не трогать. Хотя сопровождал он меня при этом весьма ответственно, вежливо помогал преодолеть трудные места. Да и… с ним было спокойней. Я вдруг поняла, что в одиночестве весь намеченный маршрут не преодолела бы и развернулась обратно на первых метрах, не выдержав мёртвой тишины.

Это, определённо, была весьма познавательная прогулка, оставившая по себе массу впечатлений. Очень странное ощущение — гулять по миру, понимая, что тебя не может здесь быть. Но при этом вывод я сделала всего один: я предпочитаю гулять в мирах с более привычной природой, и если соглашусь повторить подобный опыт, то ещё очень нескоро.

Ожидавший нас вар никак не выказал собственного недовольства затянувшейся прогулкой; похоже, действительно — не расстроился. Может, он здесь просто спал, пока мы любовались красотами?

Когда мы вернулись во временное жилище, уже смеркалось. А вот когда я после душа переоделась в свою пижаму и, уступив место в озере Одержимому, присела на край кровати в комнате, поняла, что чудовищно устала. Ноги и спина гудели и ныли с непривычки, шея так вообще откровенно болела.

Вошедший через пару минут ротмистр окинул меня задумчивым взглядом, несколько секунд понаблюдал, как я, недовольно кривясь, разминаю мышцы шеи, после чего насмешливо хмыкнул, сел рядом и повернул к себе спиной. Скрутил волосы на затылке, накрыл моей свободной рукой, вторую отстранил, и принялся аккуратно ощупывать плечи и шею. Мышцы отзывались на каждое прикосновение болью; когда он умудрился ткнуть в какое-то особенно болезненное место, я дёрнулась и раздражённо зашипела.

— Может, хватит? — возмутилась я, пытаясь отстраниться.

— Я ещё даже не начинал, — насмешливо заметил он, одной рукой без труда удерживая меня за плеч на местео, а второй ощупывая спину. — Чёрт, ну нельзя же быть настолько неприспособленной к жизни. Какой дьявол тебя понёс по горам сказать? Острых ощущений захотелось?

— Я просто хотела погулять, — недовольно проворчала я.

— Погуляла, поздравляю, — фыркнул Ветров. — Раздевайся.

— В каком смысле? — искренне опешила я.

— В прямом. Нет, в принципе, можешь гордо страдать, обезболивающих в аптечке в количестве, но пару дней с завтрашнего вечера нормально ходить ты не сможешь.

— Почему?

— Потому что мышцы надо нагружать регулярно, тогда будут мышцы, а не одни сухожилия, и болеть они будут гораздо меньше, — насмешливо-покровительственным тоном изрёк он. Тут я спорить не стала; надо думать, при его сложении, в этом вопросе он понимает несколько больше меня.

— А раздеваться зачем? — осторожно уточнила я.

— Лечить тебя буду, — начиная раздражаться, проворчал он. — Массаж, знаешь такое средство?

— Ты умеешь? — прозвучало очень недоверчиво.

— Я вообще много чего умею. Ну? Уговаривать я тебя не буду; или ты быстро раздеваешься, или мы ложимся спать.

— Совсем раздеваться? — обречённо уточнила я.

О том, что правильный массаж может сделать очень многое, я знала, даже когда-то доводилось испытать на себе. Не верить словам Ветрова тоже не получалось: он не был склонен к вранью и пустому бахвальству. Так что, наверное, и намерения его отвечали сказанному, и способности свои он не преувеличивал, хотя мне и было интересно, где офицер мог такому научиться.

А о печальной перспективе мучений, связанных с перенапряжением мышц, я и сама догадывалась. Было бы несложно потерпеть, пусть и с помощью обезболивающих, если бы не одно «но»: предстоящий завтра путь домой. А там цесаревич наверняка не пожелает ждать, и потребует нас к себе сразу же. Не хотелось бы явиться во дворец, перемещаясь с грацией ржавого робота.

И это нежелание в итоге всё-таки пересилило смущение. Тем более, Ветров ведь в самом деле всё уже видел; а тут вроде бы нормальная медицинская процедура, ничего неприличного.

— Совсем, — безжалостно припечатал Одержимый.

— Отвернись, пожалуйста, — попросила я. Мужчина очень ехидно усмехнулся, но послушался. А я, сбросив пижаму, вытянулась на кровати на животе, свесив стопы за край. Каким-то образом Ветров умудрился настроить кровать так, что поверхность её приобрела необходимую для массажа твёрдость, и невозмутимо приступил к своему занятию.

Если у меня поначалу ещё были какие-то сомнения в чистоте намерений Ветрова, то минут через десять они позорно разбежались, оставив меня мучиться в руках мужчины и мысленно называть его садистом и маньяком. Потому что было больно, местами — даже очень больно; а молча — потому что я отдавала себе отчёт, что так и должно быть, а, главное, что Одержимый более чем осторожен. Мне кажется, не рассчитав силу, он вполне мог что-нибудь мне сломать, причём без особых усилий. Поэтому я терпела. Шипела от боли, стискивала зубы, порой даже смаргивала непроизвольно выступающие на глазах слёзы, но терпела.

Пытка продолжалась больше часа, ей подверглось всё тело от пальцев ног до макушки, и к концу экзекуции мне было абсолютно всё равно, где и в каком виде я нахожусь. А когда горячие шершавые ладони мужчины начали осторожно гладить мою кожу, завершая массаж, готова была замурлыкать от удовольствия. Тело было ватным, совершенно расслабленным и невесомым, и ощущение это было потрясающе приятным.

Пусть говорит любые гадости, сейчас я готова была простить ему что угодно.

— Живая? — насмешливо уточнил Ветров.

— Не уверена, — тихо пробормотала я.

— Ты молодец, — неожиданно похвалил он. — Приятно удивлён, не ожидал.

— Чего? — так же вяло уточнила я.

— Что ты не сбежишь через пару минут, обвиняя меня во всех смертных грехах, и даже пищать не будешь.

Огрызаться и придумывать какой-нибудь достаточно остроумный ответ мне было лень, поэтому я гордо промолчала. Пусть его. Ну, не может он без гадостей, так у всех свои недостатки. Главным сейчас были мягкие успокаивающие прикосновения, снимающие все неприятные ощущения и как будто извиняющиеся за причинённую боль, а всё остальное… В конце концов, слова иногда — это просто слова.

Кажется, я задремала под его руками, поэтому умудрилась пропустить момент, когда оказалась лежащей на спине рядом с мужчиной. Причём тот лежал на боку, опираясь на локоть и нависая надо мной, а ладонь его скользила по моему животу вверх. Опомнилась я только тогда, когда та уверенно накрыла мою грудь.

— Что ты делаешь? — ошарашенно уточнила я, обеими руками хватаясь за его запястье и пытаясь сдвинуть его ладонь. Он не слишком-то сопротивлялся, без возражений переместив руку обратно на живот, но вместо ответа склонился, целуя нежную кожу под ключицей. — Игорь, не надо! — я, чувствуя себя совершенно деморализованной и растерянной, упёрлась ладонями в его плечи. Получилось жалобно и, кажется, не слишком убедительно, потому что на этот раз мужчина не послушался, вместо этого прокладывая дорожку из поцелуев вниз. Когда губы его добрались до груди, я ахнула не то от смущения, не то от возмущения, и, ухватив за подбородок, вынудила его поднять голову. — Ты с ума сошёл! Это неприлично, и…

— Сошёл, — тихо выдохнул он мне в шею, крепко обнимая за талию, вклиниваясь коленом между моих бёдер, прижимая к себе так тесно, что стало тяжело дышать. Подозреваю, щёки мои в этот момент были уже совершенно пунцовыми, и не только они.

— Ты…

— Думаешь, не понимаю? — тихо прошептал он, не шевелясь. Я тоже замерла, не зная, что предпринять и как быть. В голове царил вязкий плотный туман, мысли путались, и я даже не могла понять, упираюсь я ладонями в его плечи или, наоборот, цепляюсь за них. — Зарекался, божился, почти клялся, что никогда… — он осёкся, рвано вздохнул, и от ощущения его дыхания на коже по моей спине побежали мурашки. — За что ты такая? Скажи, что противен, что урод и сволочь, или лучше ударь. Думал, вытерплю, недолго, но стоит представить, что ты завтра уйдёшь… Может быть, так…

— Игорь, да что с тобой? — окончательно растерялась и даже почти испугалась я. Всё это было настолько не похоже на прежнее его поведение и все сложившиеся о нём представления, что казалось, он пьян, или находится под какими-то наркотиками, или это вовсе не он.

Мужчина в ответ впился в мои губы жадным, отчаянным поцелуем, как будто хотел этим выразить что-то, что не способен был вместить в слова. Я не была уверена, что поняла, но почему-то без раздумий ответила на поцелуй, от которого у меня перехватило дыхание. Кажется, Ветрова такая реакция несколько успокоила; он отстранился, прямо взглянул на меня — с горькой иронией, лишь слегка прикрывающей обречённость приговорённого к казни.

— От меня и так слишком мало осталось, если ещё и ты… — продолжение фразы он спрятал за обычной своей ехидной ухмылкой и вдруг резко сел, выпуская меня из объятий. — Я наговорил глупостей, не обращай внимания, — раздражённо буркнул, порываясь встать, но на этот раз уже не выдержала я. Тоже села, поймав его за локоть обеими руками.

— Прекрати! — получилось неожиданно резко; но, кажется, я просто устала не понимать этого человека, и окончательно приняла решение разобраться в нём. Приятное ленивое оцепенение начало быстро выветриваться из головы. Расставаться с ним было жалко, но не настолько, чтобы после всего сказанного отпустить Ветрова, не получив у него хотя бы часть ответов. Хватит.

— Я пытаюсь, только ты не даёшь, — насмешливо вскинув брови, Одержимый кивнул на мои руки, стремительно возвращаясь в привычную колючую шкуру.

— Я не об этом, — качнула головой я. — Ты можешь уже определиться, как именно ты себя ведёшь и как ко мне относишься? Сейчас я окончательно перестала тебя понимать.

— Я Одержимый, это нормально, — фыркнул он.

— Это неправда. Скажи честно, что тебе от меня надо, потому что я окончательно запуталась в этих полунамёках и бросках туда-сюда.

— Я всё равно этого никогда не получу, — раздражённо скривился он.

— Я задала тебе конкретный вопрос, — полностью игнорируя его недовольство и тяжёлый взгляд, упрямо возразила я.

— Честно, значит? — вдруг не сказал — прошипел он севшим от ярости голосом. Одно стремительное движение, и я опять оказалась у него охапке. Одной рукой перехватил поперёк талии и тесно, почти больно прижал к себе, второй — обхватил лицо, жёстко фиксируя и не давая отвести взгляд. — Тебя. Всю. Упрямую, холодную, недоступную, болезненную, слабую, но настолько красивую, что страшно дотронуться, и больно находиться рядом, не имея такой возможности.

То есть, вот из-за этого — всё? Его рычание, его грубость, резкие перепады настроения, провокации?

— Ветров, ты редкостный болван, — вздохнула я и не удержалась от насмешливой улыбки при виде растерянности на его лице. — Если ты всегда так обходителен с женщинами, я не удивлена, что ты до сих пор не женат. Погоди! — я поспешила перебить готового высказаться Одержимого: судя по ставшему совершенно зверским выражению лица, я опять умудрилась зацепить какую-то больную точку. Мягко, успокаивая, погладила его ладонью по щеке; от этого прикосновения мужчина едва заметно вздрогнул. Наверное, от неожиданности. Я же чувствовала себя сапёром или ветеринаром, пытающимся без наркоза достать увуларской химере занозу из лапы. А если ещё точнее — просто выполняющей свою собственную работу. — Ты так говоришь, будто собираешься прямо сегодня тащить меня к алтарю. Сам подумай, что я вообще могу тебе ответить в настолько неожиданной ситуации? Я с тобой всё время как на минном поле. То ты меня откровенно презираешь, а теперь оказывается, что всё это — проявления симпатии. Я сейчас совершенно не понимаю, как реагировать на эту новость; и мне даже кажется, что ты сам не очень понимаешь, чего именно хочешь. Всё, что я могу сказать тебе прямо сейчас: я не считаю тебя сволочью или кем-то ещё более ужасным. Более того, при других обстоятельствах я бы постеснялась говорить это, но, мне кажется, сейчас уже немного поздно думать о приличиях. Ты мне очень симпатичен, — я всё-таки не выдержала спокойный тон до конца, и опустила взгляд, чувствуя, что смущаюсь. Первый раз в жизни я признавалась мужчине в том, что он мне небезразличен, и почти мечтала провалиться сквозь землю. К тому же, очень некстати вспомнилось, что мужчина продолжает сжимать меня в объятьях, а на мне совсем нет одежды. — Когда не начинаешь откровенно грубить и язвить, — добавила, пытаясь за иронией скрыть собственное смятение.

— Ты сейчас это серьёзно сказала? — через несколько бесконечно долгих секунд, за которые я так и не решилась поднять на Одержимого взгляд, переспросил он.

— Ты полагаешь, я могу шутить такими вещами, или обвиняешь меня во лжи? Или, может, считаешь, что я способна целовать человека, который мне противен, пусть даже — из благодарности? — получилось, наверное, излишне резко, но вспышка возмущения помогла побороть стыд и заглянуть собеседнику в глаза. Тот молчал, очень внимательно разглядывая моё лицо, как будто пытался прочитать мысли, а потом вместо ответа поцеловал. Так же глубоко, жадно, чувственно, как делал это прежде, но уже — спокойно и уверенно. Не воруя и не отнимая, а беря то, что принадлежит по праву. А я… после всего услышанного и сказанного, было бы довольно глупо и даже бесчестно возражать. И, честно говоря, совсем не хотелось.

Я всегда придерживалась мнения, что отношения между мужчиной и женщиной должны начинаться с гораздо более сильных взаимных чувств, чем интерес или симпатия. Что желания тела в этих отношениях хоть и важны, но всё-таки второстепенны, что основа — это эмоции, что лицемерно и неприлично позволять себе лишнее, не будучи уверенной в чувствах. И наличие брачных уз на мой взгляд было совсем не важно, а их отсутствие не казалось столь уж весомым аргументом против близости. В конце концов, гораздо лучше любить вне брака, чем не любить — в браке.

Так вот, сейчас я отдавала себе отчёт, что обнимающего меня мужчину я не люблю. Да, он был мне приятен, симпатичен; но я никогда не умела влюбляться с первого взгляда, мне надо было узнать человека ближе, понять его, разобраться в нём.

Ветрова я почти не знала и понимала с трудом: мне никогда прежде не доводилось пересекаться с подобными людьми, и я не представляла, с чем его можно сравнить и на что стоит ориентироваться. Но при всём при этом я не могла заставить себя отказаться от его поцелуев. Они пьянили, дурманили, напрочь лишали воли, и остановиться было чем дальше, тем сложнее. Как бы я ни пыталась сосредоточиться на чём-то другом, тело остро реагировало на близость мужчины, с готовностью отзывалось на каждое его прикосновение.

И я вдруг удивительно ясно и отчётливо поняла, что не хочу его останавливать и сама останавливаться не хочу. Смутно ощущала, что так нельзя, что поступаю неправильно и неприлично, но впервые в жизни это совсем не играло роли. Желание целовать, прикасаться и ощущать его близость сейчас было гораздо важнее.

Я нащупала застёжку комбинезона мужчины, и другого подтверждения моего согласия Ветрову не потребовалось. И вскоре я уже гладила его обнажённые плечи, поражаясь собственной невесть откуда взявшейся решимости и смелости. До этого, несмотря на то, что спали мы в одной постели, и почти каждое утро я просыпалась в объятьях Одержимого, сознательно обнять его в ответ я себе не позволяла. И сейчас ощущала огромное облегчение, что могла наконец воплотить в реальность то, о чём даже думать боялась.

Его кожа казалась мне сейчас почти горячей, а его тело… Я догадывалась, что так и должно быть, и подозревала что-то подобное; но всё равно ощущение, что прикасаюсь к металлу, лишь слегка прикрытому живой плотью, оказалось неожиданным.

Мужчина на несколько мгновений отстранился, окончательно избавляясь от одежды, а я зябко поёжилась, чувствуя, что без тепла его рук начинаю стремительно замерзать. Правда, долго мучиться не пришлось, и меня опять бросило в жар, когда я оказалась распростёрта на кровати и прижата к ней. Игорь вновь меня поцеловал, и я задохнулась от ощущения его близости — тело к телу, кожа к коже.

Сейчас, через прикосновения, мы как будто знакомились заново. Не просто узнавали друг друга лучше, до каждого изгиба тела, а находили доселе неизвестное. Не только друг в друге; в себе самих. Оказывается, Ветров умел быть очень нежным и ласковым, греть искренним восхищением во взгляде, напрочь лишённом насмешки. А я, оказывается, умела быть жадной до поцелуев, смелой в прикосновениях и очень эгоистичной, потому что от мысли, что этот мужчина — только мой, меня окутывало ощущение восторженного предвкушения.

Наверное, в жизни Одержимого было много женщин. Наверное, всё дело было в этом опыте, в знаниях, в чём-то ещё столь же простом и объяснимом. Но я даже не предполагала, что так бывает; что прикосновения и поцелуи могут доставить столько удовольствия, что плотское желание может быть таким сильным, что вообще может быть настолько хорошо.

Мыслей не было вовсе. Ни будущее, ни допустимость собственного поведения, ни приличия, ни стыд меня не волновали. Хотелось просто быть, быть рядом с этим мужчиной, как можно ближе, отзываться на его ласки. И когда он тихо прошептал «Хочу тебя, не могу больше ждать… прости!», я не просто было готова, я желала этого не меньше него. Подалась навстречу, выгибаясь, обхватывая ногами за талию, стремясь прочувствовать его близость каждой клеточкой собственного тела, — и не удержалась от тихого удовлетворённого стона, получив то, что хотела.

Опираясь на локоть, он одной рукой приподнимал и придерживал мои бёдра, двигаясь плавно и сильно, а я цеплялась за его плечи и кусала губы, пытаясь удержаться в этой реальности. Что-то шептала, о чём-то просила, срывалась на бессвязные стоны и всхлипы, пока, наконец, наслаждение не затопило сознание целиком, лишая связи с реальностью. Но всё равно почувствовала, как через несколько коротких быстрых движений Игорь, тоже достигнув разрядки, сжал меня до боли крепко, хриплым шёпотом выдохнув мне в шею что-то бессвязное. Несколько мгновений я чувствовала на себе его вес, а потом мужчина перекатился на спину, увлекая меня за собой, и окончательно приходила в себя я, уже лёжа на его груди. Одной рукой он продолжал придерживать мои бёдра, а второй — медленно гладил по спине. Мне же шевелиться не хотелось вовсе.

— Как ты? — тихо, и мне показалось, напряжённо уточнил он.

— Хорошо. Очень, — так же тихо ответила я, потом смущённо добавила, считая неправильным молчать. — Спасибо. Я не думала, что бывает так… хорошо.

— Хорошо, — глубоко вздохнув, эхом откликнулся он, на мгновение обняв меня чуть крепче. — Ты такая тонкая, нежная; боялся сделать больно.

От этого спокойного признания мне стало тепло на сердце, но почему-то немного неловко.

— Сам же говорил, что ветка ивовая; а её не так-то просто сломать, — пробормотала я. Мужчина ответил мне тихим смешком, а потом вдруг насмешливо заметил:

— Некоторые люди вообще имеют дурацкую привычку много говорить. Ты всех слушаешь?

— Приходится, работа такая, — с напускной скорбью проговорила я. Некоторое смущение — и от произошедшего, и от настоящего, — ещё присутствовало, но при этом я всё равно чувствовала невероятную лёгкость рядом с этим человеком. Лёгкость, удовлетворение, доверие, уют и покой. Опасное заблуждение; очень легко обмануться, доверившись ощущениям тела. Как можно полностью поверить человеку, которого почти не знаешь?

Впрочем, сейчас я об этом старалась не думать. Зачем портить такие приятные ощущения гадкими мыслями? В конце концов, даже если завтра Одержимый вдруг начнёт проявлять безразличие и делать вид, что ничего не было, это не отменит полученного удовольствия. Да и недавние слова мужчины добавляли сомнений в столь пессимистичном исходе: мне было очень сложно поверить, что он играл, когда говорил все те неожиданные и странные вещи, про страх расставания и прочее.

Самостоятельно разогнать настырно портящие настроение мысли я не успела, с этим помог Ветров. Он вдруг плавным движением сел вместе со мной, приподнял моё лицо за подбородок двумя пальцами и отвлёк поцелуем, — очень чувственным, многообещающим, — после чего осторожно ссадил с коленей. Сам же встал с кровати и опустился на корточки возле края ложа, чуть в стороне от меня.

— Что ты делаешь? — поинтересовалась я, пользуясь возможностью добраться до другого края кровати, где лежала пижама.

— Настройки меняю, — отозвался он, и я почувствовала, как поверхность начинает ощутимо просаживаться, при этом почему-то не пытаясь превратиться в знакомое болото. Я, наверное, никогда не пойму, на каком принципе работает это устройство. — А ты? — подняв на меня насмешливый взгляд, со странным, замешанным на ехидстве предвкушением уточнил Одержимый.

— Хотела немного ополоснуться, и ложиться спать… а что? — проговорила я, обеими руками прижимая к себе одежду. К этому моменту я уже успела подняться, и, стоя на полу босыми ногами, под хищным взглядом мужчины чувствовала себя всё более и более неуверенно. Тот вместо ответа присел на край кровати и жестом поманил меня к себе.

Рассудив, что если он захочет, то всё равно поймает, и бегать просто бессмысленно, да и навряд ли Одержимый собирается сделать что-то ужасное, я подошла. Аккуратно перехватив меня за запястье одной рукой, второй он забрал из моих почему-то вмиг ослабевших пальцев пижаму, не глядя отшвырнул в сторону, притянул меня ближе, опять усадил верхом к себе на колени. Я, вновь чувствуя себя смущённой, неуверенно уцепилась за его плечи, а мужчина медленно повёл ладонями по моим ногам, с очень пристальным и жадным любопытством следя за собственными движениями. От коленей вверх, по бёдрам, на ягодицы, дальше, на мгновение задержал руки на талии, обхватив её, будто измеряя. Зазор, на который пальцы не могли сомкнуться, получился небольшой. Ветров неопределённо хмыкнул, поднимая глаза на меня. Понять выражение лица мужчины я не смогла, но почему-то под его взглядом внизу живота шевельнулось тёплое тянущее ощущение возбуждения.

— Против душа я ничего не имею. Но, во-первых, любая одежда для сна задержится на тебе очень недолго, а, во-вторых, ты действительно думаешь, что теперь я позволю тебе лечь спать? — он одной рукой обхватил моё лицо, а второй крепко прижал меня к себе за бёдра.

— Но уже поздно, — растерянно пробормотала я, понимая, на что он намекает, но не представляя, как на это реагировать.

— А ещё ты сегодня устала, — мягким вкрадчивым тоном проговорил он, заставляя меня запрокинуть голову, чтобы добраться губами до шеи. — И устанешь ещё больше. Вот только я тоже устал от твоей холодности, недоступности, невозможности прикоснуться, и теперь тебе придётся за всё это платить. Такая вот жизненная несправедливость, — хмыкнул он.

— Игорь, зачем ты так торопишься? Мы ведь никуда не денемся, и… — начала я, но мужчина тут же меня перебил.

— Вот чего я точно не буду делать, так это торопиться, — возразил он. — Ночь долгая, и это хорошо. Ты оказалась ещё лучше, чем я себе представлял. Мне слишком понравилось смотреть, как ты теряешь в моих руках всю свою холодность, слушать твои стоны и срывающийся шёпот, чувствовать твои прикосновения, обладать тобой. Я слишком хочу тебя, чтобы позволить тебе сейчас уснуть.

— Игорь, прекрати, — сгорая от смущения, прерывающимся шёпотом проговорила я. — Ты говоришь ужасно непристойные вещи!

— Это? — тихо усмехнулся он, меняя позу. Вновь я оказалась, как тогда, вжатой в постель его телом, с заведёнными за голову руками; только теперь это не пугало, а возбуждало. — Это, моя ледяная красавица, скромная правда. А непристойные вещи я буду с тобой делать. Обещаю, тебе понравится, — он улыбнулся, обжигая меня многообещающим взглядом. Я вздрогнула от этих слов или, скорее, интонации, совершенно заливаясь краской. Но к стыду своему почувствовала предвкушение и желание непременно узнать, что он имеет в виду.

О том, что ротмистр держит свои обещания, я уже знала. Не изменил своему слову он и сейчас. Ночь действительно получилась очень, очень долгой, и он действительно совсем никуда не спешил. Был безжалостно нетороплив, раз за разом доводил до умопомрачения.

До этой ночи я не подозревала, что наслаждение может быть до слёз острым, а желание — настолько всепоглощающим, что не оставалось места ни гордости, ни правилам, ни морали.

Сжалился надо мной и позволил уснуть мужчина только под утро. Впрочем, я даже не была уверена, что уснула; это было чем-то похоже на потерю сознания, настолько мгновенно я отключилась. А будить он меня начал, по ощущениям, сразу же.

— Игорь, это бесчеловечно, — тихо пробормотала я, пытаясь прийти в чувства, когда мужчина, отчаявшись меня дозваться, подхватил на руки и куда-то понёс. Впрочем, вариантов было немного, но верить в справедливость собственных подозрений не хотелось.

— Не спорю, но проснуться надо, — со смешком ответил он. Утверждение было справедливым, так что я приготовилась мужественно терпеть макание в ледяную воду.

Однако, я опять подумала об Одержимом хуже, чем он был на самом деле. Хоть место назначения я и определила правильно, но Игорь оказался гуманней. Во-первых, никто никуда меня не макал, поставил на ноги и аккуратно завёл под «душ», придерживая за плечи, а, во-вторых, вода была тёплая. Прохладней, чем я обычно имела привычку мыться, но находиться в ней было вполне комфортно.

Несмотря на отсутствие резкого потрясения, какое могла дать ледяная вода, глаза всё-таки открылись, постепенно начала возвращаться ясность мышления. Правда, вместе с ней нахлынули воспоминания ночи, и я вдвое против обычного смутилась собственной наготы и близости обнажённого мужчины. Вот только сбегать от него в свете последних событий посчитала бессмысленным и очень глупым, и вместо этого спрятала пылающее лицо у него на груди.

— Так, кажется, проснулась, — с обычной своей насмешливостью заключил он, крепко меня обнимая. Странно, но от этого мне стало гораздо спокойней, и смущение схлынуло. — Как ты себя чувствуешь?

— Вчера я была вымотана морально, а теперь ещё и физически. Вот зачем было… так? — пробормотала раздражённо. Тело было ватное, совершенно не хотелось шевелиться. Несильно, но неприятно ныла каждая мышца, причём о существовании некоторых из них я до сих пор даже не подозревала.

— Странно, обычно физические нагрузки и хороший секс, наоборот, помогают от моральной усталости, — ехидно сообщил он.

— То есть, это тоже был способ лечения? — вздохнула я. Проверить его слова пока не получалось: я всё никак не могла проснуться в достаточной для оценки собственного психологического состояния степени.

— В том числе, — Ветров пожал плечами, потом немного отстранился, отступая из-под струй воды и вытаскивая из-под них меня. Приподнял моё лицо за подбородок, чтобы заглянуть в глаза. — Извини, — чуть кривовато усмехаясь, проговорил он. — Я просто не мог остановиться. До сих пор не могу поверить, что всё это — на самом деле, что ты моя. Не гордая и невозмутимая, безукоризненно воспитанная и сдержанная княгиня, а тёплая, сонная, недовольно ворчащая земная женщина, которую можно обнимать, целовать и не выпускать из рук.

От его слов в душе поднялась волна очень противоречивых эмоций. С одной стороны, от скорости развития событий, от этого упрямого беспрекословного «моя» стало здорово не по себе, даже почти страшно. Слишком стремительно ворвался в мою спокойную жизнь этот человек и слишком уверенно и быстро начал кроить её под себя. Ещё вчера мы были просто знакомыми, даже не приятелями, а сегодня он называет меня своей. Прежде отношения с мужчинами строились по привычному сценарию, который я считала единственно верным: знакомство, размеренное общение, симпатия, постепенное узнавание, нахождение общих интересов, зарождение влюблённости, привыкание. А сейчас с Ветровым… Господи, да я его до сих пор не понимаю, иногда боюсь, иногда почти ненавижу и не знаю, хочу ли я быть рядом с ним! Но при этом уже провела с ним ночь, с удовольствием нежусь в его объятьях, а воспоминания о близости с ним опаляют жаром и желанием даже несмотря на усталость, измотанность и множество неприятных ощущений по всему телу.

И вот это как раз была другая сторона. Обжигающая страсть мужчины была чем-то совершенно новым, странным и нестерпимо влекущим. Никто и никогда прежде не относился ко мне вот так, не говорил таких слов, от которых становилось безумно стыдно и очень жарко. Я никогда толком не верила в существование чувств подобного накала, или, вернее, в то, что именно я могу быть их объектом. Разрушительно-отчаянное желание Одержимого невероятно льстило, и за это мне было стыдно уже перед ним самим. Было ощущение, что я обманываю его, хотя, казалось бы, я совсем ничего не обещала и, более того, вроде бы ясно дала понять, что слишком мало его знаю для каких-то ответных чувств.

Но в итоге, наплевав на сомнения, решила рискнуть. Не согласиться на всё и сразу авансом, но ответить единственным, чем могла и чего Ветров вполне заслуживал — правдой.

— Не извиняйся, это… — я запнулась, отводя взгляд, и тихо продолжила. — Мне было очень хорошо. И если бы я действительно была против, я бы… В общем, сама виновата.

В ответ мужчина тихо усмехнулся и поцеловал меня — очень нежно, но при этом всё равно жадно и как-то по-хозяйски. Наверное, по-другому просто не умел.

— Всё-таки, ты удивительная. Не бывает таких в жизни, — тихо проговорил он, опять меня обнимая. Я с наслаждением прижалась щекой к его груди и почувствовала в себе способность провести в таком положении не час и не два. Удивительно, откуда во мне столько доверия к нему именно на чувственном, подсознательном уровне!

Впрочем, ни лишнего часа, ни, тем более, двух и больше у нас не было. Я кое-как волевым усилием заставила себя собраться, вспомнив, что очень скоро нам предстоит встречать делегацию. А, значит, мне надо будет делать подробный доклад, даже почти читать лекцию о быте и нравах варов, обо всём, что я успела выяснить. Записи своих разговоров я учёным, конечно, отдам, но свои выводы, представления и видение ситуации всё-таки стоило изложить, а для этого мне была необходима кристально ясная голова.

Причём не столько собственно для разговора, сколько для того, чтобы от него не отвлекаться, потому что мысли, стоило немного расслабиться, соскальзывали отнюдь не в рабочую плоскость. Слишком яркими были воспоминания ночи, и слишком настойчиво напоминали о произошедшем все ощущения тела.

Как оказалось, собственную слабость я здорово недооценивала. Ходить с горем пополам получалось, но вот на что-то сверх того меня не хватало, так что с одеванием помогал Ветров. И расстроенным подобной необходимостью он не выглядел, даже наоборот.

— Хочешь, я тебя отнесу? — спокойно, без насмешки предложил Одержимый.

— Хочу, но лучше не стоит, — вынужденно отказалась я. — А то я опять засну, и повторно проснуться будет ещё труднее.

Глава восьмая. Обратный путь

В какой день недели, в котором часу ты выйдешь ко мне осторожно?

Когда я тебя на руках унесу туда, где найти невозможно?

Украду, если кража тебе по душе, — зря ли я столько сил разбазарил!

Соглашайся хотя бы на рай в шалаше, если терем с дворцом кто-то занял!

В.Высоцкий, песня «Рай в шалаше».

Сопровождать к месту встречи нас вызвался всё тот же вар, который был моим собеседником на протяжении последних дней. Он за нами прилетел, он же молча пилотировал транспортный пузырь. Мы тоже молчали; не знаю, как Ветрову, а мне попросту не хотелось тратить силы на пустую болтовню. Единственным отклонением от привычного сценария полёта было наличие стоящей у наших ног сумки с личными вещами. Ну, и тот факт, что Одержимый сразу же сгрёб меня в охапку, прижав к себе и укрыв собственным плащом. Я понимала, что, наверное, надо отстраниться, объяснить мужчине, что нахожу подобное поведение не вполне приличным, и что не стоит так делать при своих, но малодушно откладывала это объяснение. Мне было слишком хорошо и уютно, чтобы разрушать это состояние прямо сейчас, и я очень надеялась, что ротмистр сам догадается о необходимости соблюдения приличий при своих.

Как оказалось, не напрасно; за пределами пузыря мужчина больше не порывался прижать меня к себе, хотя и стоял очень близко. В какое-то мгновение я поймала себя на иррациональном сожалении по этому поводу, и даже почти испугалась. Но от размышлений о тлетворном влиянии Ветрова меня очень быстро отвлекли.

Со стороны появление путников дороги-между-мирами выглядело буднично и совсем не так эффектно, как отбытие: центр зала окутала тёмная дымка, а через мгновение там уже стояли три фигуры в плащах, позади которых лежала на брюхе приплюснутая сфера пассажирского транспорта. Об изначальном предназначении просторного помещения, которое вары предоставляли нам для перемещений, я не спросила, было совсем не до того. Но внушительных размеров транспортная капсула на его фоне почти потерялась.

Одержимые при виде нас (а, точнее, ротмистра) вытянулись в струнку и, кажется, щёлкнули каблуками: отдавать честь по уставу в подобной одежде было весьма затруднительно. После этого один из новоприбывших направился вкруг капсулы (наверное, чтобы выпустить из неё пассажиров), а двое других подошли к нам. Вежливо поздоровались со мной, хотя и не представились, после чего тот из двоих, что повыше, поинтересовался приятным немного вкрадчивым голосом.

— Насколько я могу судить, всё прошло спокойно?

— А у нас бывает иначе? — со смешком откликнулся Ветров; кажется, это была дежурная шутка, понятная только отдельным посвящённым. — В честь чего вызвался сам?

— Лично хотел спросить, какого чёрта ты шлёшь отчёты мне, а не Удалову, — он пожал плечами, а я в очередной раз прокляла плащи, мешающие видеть лица и их выражения. Мне показалось, голос новенького прозвучал напряжённо. — Точно всё в порядке?

— Тебе было проще, — отозвался Одержимый, игнорируя вопрос. — Вы в обратку сейчас, или будете ждать?

— Вадим будет своего инженера пасти, а мы с Анюткой да, погоним транспорт домой, — он неопределённо кивнул на соседа. Мне стало любопытно, кто и за что дал ему такое прозвище (судя по ширине плеч, это был весьма массивный и крепкий мужчина), но уточнять я постеснялась. — Головастики здесь вроде бы надолго. Сейчас разгрузятся, да пойдём.

— Мы с вами, подождите. Хочу кое-что проверить, — спокойно проговорил ротмистр.

Знакомство, разговор, осмотр меня одним из медиков и прощание с учёными прошло спокойно и буднично, в этой же самой комнате и в присутствии аборигена. Никого из членов этой экспедиции я лично не знала, хотя несколько имён были знакомы. Впечатление они произвели благоприятное, так что за результат контакта с варами я успокоилась окончательно.

Проблема обнаружилась одна, сугубо личного характера: я вдруг обнаружила, что чувствую себя тревожно и неуютно, когда за спиной не возвышается монументальная фигура Ветрова. Впрочем, это скорее всего было следствием привычки, и взять себя в руки оказалось нетрудно.

В результате прошло немногим больше полутора часов, когда в зале нас осталось четверо. Мужчины первым делом поспешили избавиться от плащей, я же ограничилась снятым капюшоном.

— Теперь можно и представиться, — жизнерадостно сообщил старший в паре, с интересом разглядывая меня. На вид он казался ровесником Ветрова, а в остальном представал его полной противоположностью — тонкокостный, изящный, с одухотворённым красивым лицом, светлыми вьющимися волосами и солнечной улыбкой. — А то получается невежливо: мы о вас достаточно наслышаны, а вы даже не знаете наших имён. Гвардии ротмистр Марков Дмитрий Сергеевич, к вашим услугам, для вас — просто Дима.

— Очень приятно, Дмитрий Сергеевич, — протягивая ему руку, невозмутимо кивнула я. Стоявший за моим плечом Ветров выразительно насмешливо хмыкнул, за что удостоился от друга странного непонятного взгляда.

— А это — гвардии поручик Анютин Геннадий Иванович, — представил Марков своего спутника. Вопрос о странном прозвище отпал сам собой, хотя менее неподходящим оно от этого не стало: Анютка оказался очень крепким солидным мужчиной с квадратным лицом, густыми усами и очень тяжёлым взглядом. Выглядел он значительно старше своих товарищей.

— Рад знакомству, Ваша Светлость, — солидным басом, очень подходящим остальной внешности, проговорил тот.

— Взаимно, Геннадий Иванович, — кивнула я и ему. Мою руку Анютин брал с такой осторожностью, как будто боялся сломать неосторожным прикосновением. Впрочем, учитывая ширину его по-настоящему огромной лопатообразной ладони, это было не удивительно.

— Вета Аркадьевна, окажите честь… — начал Марков, но Ветров оборвал его на полуслове.

— Не окажет, — мрачно проговорил он, обхватывая меня одной рукой за талию и рывком привлекая к себе. Опешили все, даже на невыразительном лице поручика отразилось удивление.

— Игорь, ты ему даже договорить не дал, — озадаченно проговорила я, поднимая на Одержимого взгляд. Тот даже не посмотрел в мою сторону, продолжая буравить товарища очень тяжёлым недовольным взглядом. Марков перевёл взгляд с меня на Ветрова, потом обратно, глаза его удивлённо расширились, а потом он вдруг уставился на товарища с шоком и даже почти ужасом.

— Игорь, ты что! Да я бы никогда…

— Конечно, извини, — глубоко вздохнув, проговорил Ветров, и хватка на моей талии ощутимо ослабла. — Я… погорячился.

— Понимаю, — медленно кивнул Дмитрий, не сводя напряжённого взгляда с товарища. — Но постарайся держать себя в руках, потому что это повод для дуэли, а ты знаешь, как к подобному между своими относится Удалов. Я понимаю, что тебе по большому счёту плевать и на него, и на возможные последствия, но… в свете подобных обстоятельств это может плохо кончиться, — добавил он уже более спокойным тоном, взглядом указав на меня.

А я стояла, переводя взгляд между офицерами, и пыталась сообразить, свидетелем чего только что стала. Для более-менее конкретных выводов не хватало информации, но и без неё кое-что было ясно. Только что Ветров заподозрил своего друга в каком-то весьма дурном намерении, объектом которого была я. Причём судя по реакции Маркова, подобные подозрения были более чем оскорбительными, и даже сам Игорь быстро признал, что они беспочвенны.

И судя по напряжению, охватившему мужчин, — даже молчаливого Анютку, — намерение это было гораздо серьёзней, чем просто увести у друга женщину. Учитывая их личности, не нужно было долго думать, чтобы догадаться: это было как-то связано с природой Одержимых. Значит, с этой самой природой теперь как-то была связана и я сама. Только вот как, и чем это могло мне грозить?

Задавать вопросы прямо сейчас я поостереглась. Во-первых, потому, что правды мне бы всё равно никто не сказал, а, во-вторых, с учётом взвинченного состояния Ветрова всё это могло закончиться очень некрасивой сценой, устраивать которую при посторонних не хотелось вдвойне. Поэтому я предпочла отвлечь спорщиков на более простые и приземлённые вещи.

— Господа, вы так и планируете продолжать беседу здесь? Не спорю, место живописное, но я бы предложила не тратить время, и тронуться в путь, он ведь неблизкий.

При этих словах мужчины очнулись, даже как будто несколько смутились и суетливо начали готовиться к отбытию. Оная подготовка много времени не заняла: Анютин двинулся вкруг транспорта, пристально его разглядывая и порой почти любовно оглаживая ладонью борта, Марков — забрал у Ветрова нашу сумку и забросил её внутрь аппарата, а Игорь легко подхватил на руки меня. Как я удержалась от несолидного испуганного вскрика — не знаю; наверное, просто повезло. Почти сразу, без перерыва и виденного в прошлый раз вихря теней, последовал знакомый рывок вверх, и я опять оказалась на спине неза перед Ветровым.

Зато сегодня мне довелось посмотреть за процессом посадки Одержимых в сёдла со стороны. Получалось удобно, немного забавно и жутковато: тень из-под ног всадника поднималась вверх плавным текучим движением, раздаваясь в стороны, и тот оказывался на спине скакуна. Почти мгновенно и, кажется, из любой позы, потому что потусторонне создание само подстраивало положение человека под себя.

На этот раз я предпочла зажмуриться, пережидая головокружительные ощущения, и когда открыла глаза — вокруг была уже знакомая тьма знакомой дороги-между-мирами. Рядом рысили по млечному пути незы других офицеров, а вот транспорта в обозримом пространстве не наблюдалось.

— А где… — машинально начала я, кивая в ту сторону, где он должен был находиться.

— Не забивай голову, — посоветовал Ветров. — Всё так, как должно быть.

— Игорь, я всякого повидал, но это — что? — Дмитрий широко повёл рукой, озираясь по сторонам.

— У меня есть предположение, что это — представление Веты, — спокойно пожал плечами тот. — А как это возможно, только Богу ведомо.

— Я не Он, но пара предположений у меня есть. Либо госпожа Чалова изменила твоё восприятие, либо так на тебе сказывается её присутствие. Собственно, для чистоты эксперимента тебе стоило бы попробовать ступить на дорогу одному, сразу стало бы ясно. Я бы предложил для контроля ещё отправить Вету Аркадьевну с кем-то другим, но не буду, — усмехнулся он, заговорщицки мне подмигнув.

— Почему? — я предпочла сделать вид, что не поняла намёка.

— Потому что не хочет со мной ругаться, — голос Ветрова прозвучал насмешливо и достаточно спокойно, чтобы я рискнула продолжить расспросы и всё-таки уточнить.

— А из-за чего ты так разозлился?

— Не скажу, — в голосе проскользнули знакомые интонации, и мне не надо было поднимать взгляд на его лицо, чтобы увидеть на нём ту самую мерзкую глумливую ухмылку.

— Почему? — несколько озадаченная прямолинейностью, продолжила допытываться я.

— Потому что разглашение природы Одержимых и фактов, связанных с ней, за пределами посвящённого круга приравнивается к государственной измене, — всё с той же насмешкой пояснил ротмистр.

— И кто входит в посвящённый круг?

— Его Императорское Величество и цесаревич. И Одержимые, конечно.

— И всё? — недоверчиво нахмурилась я.

— И всё, — безжалостно подтвердил Ветров. Я подняла взгляд на Маркова, и тот с лёгкой сочувственной улыбкой кивнул, подтверждая слова товарища.

Я, конечно, знала, что их тайны берегут, но чтобы вот так…

Разговор на этом оборвался. Мужчины явно были не настроены на беседу, — кажется, дорога-между-мирами их к этому не располагала, — а мне хотелось спокойно подумать. Эта таинственность вокруг природы Одержимых представляла собой гораздо более серьёзную проблему, чем могло показаться стороннему наблюдателю. Сильнее всего в этой жизни я не люблю что-то не понимать, а здесь образовался неразрешимый парадокс. Потому что с понятием «государственной тайны» я также была прекрасно знакома. Окажись я в стороне от этой загадки, я бы спокойно закрыла на неё глаза и выкинула из головы, но волею случая она заняла в моей жизни слишком много места, чтобы продолжать её игнорировать. Более того, явно претендовала на большее.

Мне казалось невозможным понять Ветрова, не имея представления о такой важной, основополагающей части его жизни. Невозможно понять — невозможно поверить, невозможно поверить — невозможно… ничего серьёзного. Но, впрочем, я была готова попытаться. Если не смириться, то хотя бы разобраться своими силами. В конце концов, к измене приравнивается разглашение, а попытки выяснить желаемое другими путями вполне могут увенчаться успехом. В конце концов, меня же не интересуют тонкости их силы и восприятия, мне важно знать, как всё это сказывается на личности и характере одного конкретного человека.

За этими мыслями меня и сморил сон.

И даже, кажется, снилось что-то очень хорошее, потому что просыпаться я не хотела совершенно. Там, за пределами сна что-то происходило; я смутно слышала какие-то голоса, силилась вспомнить, кому они принадлежат, но никак не могла толком выбраться из уютного тёплого кокона.

Очнулась я от тишины. Не мёртвой и неподвижной, а удивительно знакомой и естественной. Очнувшись же, некоторое время смотрела прямо перед собой, пытаясь понять, где нахожусь, и в результате не нашла ничего умнее, как спросить:

— Мы что, уже приехали?

— Почти, — невозмутимо ответил Ветров.

— А почему ты меня не разбудил? — пробормотала, растирая ладонью лицо. Мы сидели в незнакомом аэролёте на пассажирском месте; точнее, сидел Одержимый, а меня он уютно баюкал на руках, завернув в мой же собственный плащ.

— Не было необходимости, — пожал плечами мужчина. — Не дёргайся, Аристов даже похвалил твой здоровый сон и велел отдыхать дальше. Новоприбывшая делегация уже успела отчитаться и похвалить твои успехи.

— Он нас встречал? — севшим голосом спросила я. — И кто ещё?

— Те же, кто провожал.

— Господи, стыд-то какой, — прикрыв лицо ладонью, проговорила я. — Цесаревич, канцлер, а я в невменяемом состоянии…

— Не дёргайся ты так, — насмешливо посоветовал ротмистр. — Никто в тебе не разочаровался и не усомнился. В конце концов, они все в курсе, что ты во имя Империи перенесла тяжёлую болезнь, да ещё после этого стойко выполняла свои обязанности. Никто тебя в слабости не заподозрил, расслабься.

— Вот ты мог бы на моём месте расслабиться? — раздражённо спросила я.

— Ты сравнила, конечно, — насмешливо фыркнул он. — Я здоровый физически крепкий мужик, на мне пахать можно. Но если тебя это утешит, мне после ранения доводилось разговаривать с Императором лёжа, и я это — о, ужас! — даже пережил.

— Не могу представить тебя слабым, — тихо проговорила я после короткой паузы. Мужчина в ответ неопределённо хмыкнул. Кажется, хотел что-то сказать, но в последний момент передумал, и просто обнял меня чуть крепче.

Этот путь оказался значительно короче, чем предыдущий, но я всё равно успела задремать. Правда, на этот раз очнулась сама и сразу, стоило Одержимому шевельнуться.

— Игорь, поставь меня, пожалуйста, на землю, — мягко попросила я, когда мужчина выбрался из транспортного средства наружу и двинулся к дому, не спуская меня с рук.

— Что опять не так? — раздражённо уточнил мужчина. — Опять твои проклятые приличия?

— Я не хочу тревожить Савельева. Он пожилой человек, у него больное сердце, и он непременно решит, что со мной случилось нечто ужасное, — мягко пояснила я. Потому что честное «да» Одержимый явно не понял бы.

Ответ оказался правильным, а аргумент Ветров посчитал достаточно веским, и через пару мгновений нехотя поставил меня на ноги. Кажется, я почти научилась балансировать на канате взаимопонимания с этим мужчиной.

Мы на две ступени поднялись к крыльцу, я коснулась двери, и та, отреагировав на импульс нейрочипа, с тихим щелчком открылась. Повисла неловкая тишина. Кажется, мы оба понимали, что сейчас Ветрову лучше уйти, так будет правильно, а завтра наступит новый день, и ничто не помешает нам увидеться вновь. Его никто не гонит в дальний поход, а меня не выдают замуж суровые родители; мы оба взрослые люди, живущие своей жизнью и самостоятельно принимающие решения.

Но в воздухе висело иррациональное ощущение почти предательства. Как будто если я сейчас попрощаюсь, навсегда выгоню этого человека из своей жизни, больше никогда не увижу, с ним — или со мной случится что-то страшное и непоправимое. Как будто никакого «потом» у нас просто не было. Наверное, за последние дни я слишком привыкла к его присутствию где-то в обозримом пространстве, и теперь перспектива расставания пугала.

Пауза затягивалась настолько, что это становилось откровенно неприлично и очень неприятно, и в конце концов я не выдержала.

— Составишь мне компанию за чашкой кофе? — тихо проговорила, не решаясь поднять взгляд выше воротничка его комбинезона.

— С удовольствием, — так же тихо ответил он, и мне почудился едва различимый облегчённый вздох. Костяшками пальцев осторожно очертил мою скулу, заправил за ухо прядь волос. — Вот только… ты же понимаешь, что всё не ограничится кофе? — усмехнулся он.

— Не заставляй меня отвечать «да», ладно? Я и так чувствую себя ужасно глупо и неловко, — с нервным смешком ответила я, поднимая на мужчину взгляд. Он смотрел на меня с чуть кривоватой усмешкой, но непривычно тепло.

— Договорились, — легко согласился Одержимый, открытой ладонью толкая дверь и мягко подталкивая меня внутрь. Пожалуй, да, стоять на пороге — не лучший вариант.

— С твоего позволения, я пойду переоденусь, хорошо? Не люблю брюки, — поморщилась я.

— Думаю, кухню я найду. Прежде осечек не было, — насмешливо ответил мужчина, проявляя несвойственную покладистость. Я, честно говоря, ожидала, что придётся отбиваться от предложения помочь, и до кофе мы в итоге доберёмся ещё очень нескоро. Но, видимо, мой гость был голоден. На этой мысли я не удержалась от сочувственной улыбки; даже мне варский питательный раствор стоял поперёк горла, что говорить о Ветрове!

Заманчивую мысль о ванне я отложила на потом, пока ограничившись переодеванием. В знакомом, привычном, чуть потёртом и очень уютном домашнем платье я почувствовала себя гораздо спокойней и уверенней, чем, кажется, была за всё время миссии. Какую всё-таки важную роль в нашей жизни играет такая простая вещь, как одежда…

Пока ходила по дому, выяснила, что ни Савельева, ни собаки в наличии не было; очевидно, ушли на прогулку. Поэтому в кухню я спустилась несколько расстроенной: успела соскучиться по обоим.

— Я тут немного похозяйничал, — извиняющимся тоном сообщил Ветров, который обнаружился на кухне за разогреванием еды.

— Так вот что ты имел в виду под «не ограничится кофе», — рассмеялась я, останавливаясь в дверном проёме и с интересом наблюдая за происходящим. — А я тебя в недостойном заподозрила! Мне уже стыдно.

— Естественно. Где меня ещё так накормят? — легко согласился в ответ он, бросив на меня весёлый взгляд.

А я замерла, зачарованно разглядывая незнакомое доселе выражение лица Одержимого.

Оказывается, он всё-таки умел улыбаться. Без вечной хмурой складки между бровями, без хищной насмешки и язвительности, тепло и как-то неожиданно искренне, по-доброму. Такая улыбка удивительно преображала его лицо, делая совершенно мальчишеским и живым, добавляя немного задорной хитринки и просто бездну обаяния.

Сейчас оказалось очень просто представить его ребёнком, — непоседливым, любознательным, хулиганистым, но добрым, — и вдруг стало больно за него-тогдашнего. Неужели эта их тайна стоит подобного? Что дети остаются без родителей просто от страха и незнания?

Наверное, эти мысли как-то отразились на моём лице, потому что Ветров настороженно нахмурился и озадаченно поинтересовался, подходя ко мне:

— Ты чего?

Я ответила немного вымученной улыбкой, а вместо слов просто подалась ближе, обнимая и прижимаясь всем телом в поиске тёплых, уютных, крепких объятий, способных играючи отогнать мрачные мысли.

— Вета, что случилось? — уже всерьёз встревоженно проговорил он, одной рукой обнимая меня за плечи, а второй — гладя по голове.

— Не обращай внимания, — беря себя в руки, отмахнулась я, чуть отстраняясь. — Мысли просто всяческие нехорошие, это бывает.

— Лучше бы это бывало реже, — скептически хмыкнул он. Кажется, не поверил, но настаивать на подробностях не стал. — Но вектор движения мне нравится.

— В смысле? — растерянно уточнила я, уже вполне справляясь с эмоциональным всплеском. Давно со мной такого не бывало. Особенно так, чтобы стремиться это с кем-то разделить.

— От них ко мне, а не наоборот, — усмехнулся Одержимый, склоняясь ко мне для поцелуя. И я с радостью воспользовалась предоставленной возможностью поставить аккуратную точку и закрыть тему.

Поцелуй получился долгий и увлечённый, но в конце концов у меня банально затекла шея, и я попросила пощады.

Кофе пришлось в итоге немного отложить. Я пыталась отбиться от завтрака, ссылаясь на отсутствие аппетита, но Одержимый в ответ на мои протесты просто сгрёб меня в охапку, устроил у себя на коленях и с убийственно ехидной невозмутимой физиономией начал кормить сам. После первой же ложки «За Государя Императора» пришлось проситься на волю и обещать хорошо себя вести, лишь бы прекратить это безобразие. Но мне начало казаться, что с такими понятиями, как «правила приличия» и «воспитание» этот человек не знаком вовсе. Или знаком, но совсем не с теми, к которым привыкла я. Может, его вообще не на Земле воспитывали, а история с интернатом указана для отвода глаз?

Пока я после еды неторопливо возилась с кофе, Ветров сидел на месте, с интересом наблюдая за моими действиями, а потом задал довольно неожиданный вопрос.

— Неужели тебе в самом деле удобнее вот в этом, чем в одежде, где ничего не болтается и не стесняет движения?

— Не стесняет движения как раз юбка, — возразила я, пожав плечами. — Кроме того, это вопрос привычки и в большей степени психологического комфорта. И — да, мне действительно так удобнее.

— Хм. Ну одно удобство я, предположим, знаю, но не думаю, что ты имеешь в виду именно его, — голос прозвучал вкрадчиво, с некоторым предвкушением, так что я даже настороженно обернулась через плечо.

— Что ты имеешь в виду?

— Сейчас ты закончишь, и я тебе объясню. Это не быстро, — усмехнулся он.

— А тебя не будут ругать за то, что ты сейчас не на службе? — уточнила я, ставя чашки на небольшой кухонный стол и опускаясь на любимый стул.

— Надоел? — насмешливо сощурился он.

— Не хочу для тебя неприятностей, — спокойно возразила я. Было видно, что сейчас он дурачится, а не злится всерьёз. У него вообще была очень выразительная мимика, легко читаемая и чаще всего не требующая других пояснений.

Пригубив кофе, я удовлетворённо прижмурилась. Как же я соскучилась по этому вкусу!

— Не будут, я тоже до завтра отдыхаю, — отмахнулся собеседник. Некоторое время мы молча и очень уютно сидели, думая каждый о своём. Вернее, о чём-то думал, напряжённо хмурясь и глядя перед собой, Ветров, а я просто наслаждалась любимым вкусом, запахом, хорошо знакомым местом и атмосферой дома.

А потом начало медленно оформляться ощущение неловкости. Что я пригласила кого-то к себе домой, и принимаю его почему-то на кухне, в совершенно затрапезном виде, и вообще…

Додумать даже на мой взгляд довольно глупую мысль я не успела. Одержимый вынырнул из задумчивости, окинул меня взглядом.

— Ты закончила?

— Вроде бы, — неуверенно согласилась я.

— Тогда вернёмся к вопросу одежды, — усмехнулся он, поднимаясь со стула, и мне отчаянно захотелось спастись бегством. На подсознательном, рефлекторном уровне; когда хищник так доволен, жертве стоит бежать со всех ног. Но я послушно вложила свою руку в протянутую ладонь мужчины, позволила поставить себя на ноги, и даже морально была готова к перемещению в спальню, наплевав на усталость. Однако, Ветров поступил иначе, никуда уводить меня он не стал, а вместо этого подсадил на высокую тумбочку.

— Что ты… — растерянно начала я, но тут же осеклась, получив ответ на свой невысказанный вопрос. Причём настолько быстро, что даже не успела сориентироваться и начать сопротивляться. Одной рукой крепко придерживая меня за талию и прижимая к себе, второй мужчина задрал мне юбку и в два ловких движения избавил от нижнего белья. Приподнял меня, спустил трусики до коленей, посадил на место и, на мгновение выпустив из охапки, стащил кружевную ткань прямо через домашние туфли, заодно сбив один из них. — Игорь! — возмущённо ахнула я, пытаясь одновременно оправить юбку и отнять у мужчины свою одежду.

— Трофей, — очень ехидно ухмыльнулся он, одной рукой невозмутимо перехватывая обе мои руки за запястья, а второй — спокойно убирая спорный предмет куда-то в карман комбинезона, факт существования которых тоже стал для меня открытием.

— Ты… ты совсем ненормальный?! — с трудом обретя дар речи, прошипела я, пытаясь вывернуться из его рук.

— Не совсем, — невозмутимо ответил мужчина, опять задирая юбку, выпуская мои руки, но зато раздвигая колени и оказываясь между них. Потом легко подвинул меня ближе, одной рукой за талию крепко прижал к себе. Вторая ладонь, лаская, прошлась по нежной коже бедра вверх. — Это, собственно, тот самый единственный плюс твоей юбки, который я имел в виду, — тихо проговорил он, слегка ослабляя объятья для того, чтобы получить возможность вклиниться свободной рукой между нашими телами. Я ахнула, рефлекторно дёрнувшись от неожиданного слишком интимного прикосновения.

— Игорь, ты точно сумасшедший! Ты что, собираешься прямо здесь… но…

— Начнём здесь, а там посмотрим, — удовлетворённо усмехнулся он, внимательно разглядывая моё лицо. А я уже не пыталась вырываться, вместо этого вцепившись обеими руками в его плечи, и опять сгорала со стыда. Не за поведение мужчины, а за то, что он видел именно желаемое — возбуждение. В его руках моё тело буквально плавилось, и я, кажется, была согласна на всё, теряя всю волю к сопротивлению. — А с ума меня сводишь ты, — пробормотал он, слегка прихватил зубами мочку уха, погладил языком. — Такая чувственная, страстная…

— Игорь, — с просящей интонацией прошептала я.

— Не надо этого стесняться, — искушающий шёпот. — Со мной — не надо, а больше никто не узнает. Жизнью клянусь, больше никто тебя такой не узнает. Никому не отдам, — в последней фразе прозвучала отчётливая угроза, а последовавший за этим поцелуй показался печатью, скрепляющей клятву. Жадный, властный, почти грубый — в противовес осторожным и бережным прикосновениям пальцев. И мне ничего не оставалось, кроме как сдаться на милость победителя. Задыхаясь от возбуждения и удовольствия, я соглашалась; что — хочу, что — его, что никому и никогда…

— Моя ледяная красавица, — вывел меня из сладкого дурмана тихий шёпот и поцелуй в шею. — Только моя. Ты обещала.

— Показания, полученные шантажом или под давлением, не имеют силы, — тихо пробормотала я.

— А как с тобой иначе? — со смешком поинтересовался он.

— Терпеливо, — глубоко вздохнула я. — Дай мне хоть немного времени привыкнуть!

— Привыкай, — великодушно разрешил он. — Я же не мешаю, наоборот, способствую. Если дать тебе возможность задуматься, ты такого надумаешь!

— А если не давать, то рано или поздно ты с удивлением обнаружишь, что я тоже могу разозлиться и устроить скандал, — проворчала я, поднимая голову с его плеча. — Твоя упрямая настойчивость немного пугает, понимаешь? Или даже не немного. И вот это первобытное «моя» с желанием срочно застолбить, оно совсем не способствует пониманию. Откуда всё это и, главное, зачем?

В ответ мужчина глубоко вздохнул, хмуро и напряжённо глядя куда-то сквозь меня, а потом как будто решился.

— Устал терять, — тихо ответил он, пожав плечами. — Стоит расслабиться и поверить, что уж теперь-то точно всё хорошо, и жизнь утекает сквозь пальцы. Ты значишь для меня слишком много и, наверное, это последний шанс. Мне просто не хватит сил пережить ещё одно разочарование, — он говорил так тихо и спокойно, что мне стало нестерпимо жутко. Прикрыв глаза, прижавшись лбом к моему лбу, неестественно прямо и откровенно. — Звучит жалко, да? — со смешком уточнил он, чуть отстраняясь, чтобы взглянуть мне в глаза. Я в ответ медленно качнула головой.

— Не жалко. Страшно. Очень хочется не поверить.

— Одержимым не свойственно лгать, — он вновь повёл плечами. — Иногда бывает, но чтобы врать своей… в такой ситуации, нужно быть самоубийцей. А я, напротив, очень хочу жить.

— Вот эта оговорка про «своей» — это тоже часть великой военной тайны? — уточнила я, в ответ на что мужчина тихо засмеялся.

— Ты слишком наблюдательная, даже для женщины. Угораздило связаться с дипломатом со стажем… Но если я вдруг проговорюсь, ты же не заложишь меня Государю?

— Посмотрим на твоё поведение, — отозвалась я, несколько успокаиваясь и беря себя в руки. — Но ты меня всё равно очень озадачил сейчас и даже шокировал. Странно видеть и такую прямолинейность, и такую убеждённость, да ещё так быстро. Никогда не могла понять тех, кто способен судить по первому впечатлению. А вдруг я — совсем не то, что ты обо мне думаешь?

— В этот раз я всё проверил, — со смешком «успокоил» меня он.

— Каким, интересно, образом?

— Есть методы, — отмахнулся Одержимый. — Я понимаю, что это нечестно по отношению к тебе, эгоистично, и вообще веду я себя не лучшим образом, но я не спрашиваю, я ставлю тебя перед фактом. Если бы ты решительно оттолкнула меня вчера у варов, у тебя ещё был шанс сбежать, но сейчас — увы. А если ты будешь сопротивляться, в ход пойдут грязные приёмы.

— Например? — ошарашенно уточнила я.

— Например, ты в один прекрасный момент очнёшься на другом конце Галактики замужней женщиной, — он опять засмеялся. — Где-нибудь в таком месте, где царит суровый патриархат, и у женщины прав не больше, чем у вещи. Но это, конечно, крайние меры, и я постараюсь обойтись более мягкими.

— Кхм. Спасибо за честность, — только и сумела пробормотать я. Он, совершенно определённо, не шутил, и это… не добавляло хорошего настроения. — Мягкие меры — это как сейчас?

— Вроде того, — вновь пожатие плечами. — «Одержимые» — очень подходящее нам название. Ты даже не представляешь, насколько, и сколько в нём смыслов.

— И как ты предлагаешь мне себя вести после всего этого? — тихо уточнила я.

— Вариант с «расслабиться и получать удовольствие» тебя не устраивает?

— Меня интересуют альтернативы. Где-то между указанным тобой слепым фатализмом, связанным с ломкой себя, и «грязными приёмами», — уточнила я. Игорь вместо ответа, — а, вероятно, выкраивая время, — аккуратно поднял меня на руки и куда-то понёс. В глубь дома, так что я даже не стала возражать, только уточнила, куда мы направляемся.

— Разговаривать в более подходящей для того обстановке, — отозвался он.

— Если ты надеешься таким образом уйти от ответа на вопросы, вынуждена тебя разочаровать.

— Уже можно начинать бояться? — ехидно уточнил он.

— Ну, не всё же мне, — спокойно парировала я.

— Барышня, вернулись уже? Что случилось? — раздался за спиной Одержимого, когда тот подошёл к лестнице, встревоженный голос Савельева в сопровождении цокота собачьих когтей.

— Да, Матвей Степанович, вернулась, — я метнула на ротмистра недовольный взгляд, но тот и не подумал ставить меня на ноги, так и развернулся на месте, кивком поздоровавшись со стариком. — Ничего не случилось, просто господину Ветрову захотелось заняться физкультурой. Поднятием тяжестей, если быть точной.

— Ты к себе слишком критична, какая тут тяжесть, — насмешливо фыркнул Одержимый. — Бараний вес. А теперь прошу нас извинить, у нас срочные дела. Если кто-то будет спрашивать, Веты нет. Где-то до завтра, — резюмировал он, опять разворачиваясь на месте.

— Игорь! — возмущённо воскликнула я. Но Одержимый даже ухом не повёл, а спокойно начал подниматься по лестнице. — Матвей Степанович, не обращайте… — начала я, через плечо мужчины обращаясь к старику.

— Вета, ты же не хочешь, чтобы я сейчас подробно объяснил, какое именно у меня к тебе срочное дело в твоей спальне? — насмешливо уточнил он.

— Игорь! — я захлебнулась словами, не зная, как можно назвать этого мужчину, а потом холл первого этажа вместе с Савельевым исчез из вида. Одно меня утешало: старик выглядел удивлённым и озадаченным, но никак не напуганным и встревоженным. — Ты так и планируешь себя вести в дальнейшем?! — наконец, нашла я слова, когда Ветров донёс меня до упомянутой комнаты и аккуратно поставил на ноги.

— А что не так? — насмешливо уточнил он, невозмутимо расстёгивая на мне платье.

— Всё не так! Прекрати, немедленно, — я вывернулась из его рук. — Не надо меня раздевать, когда я на тебя ругаюсь!

— А то что? — выражение лица Одержимого стало насмешливо-заинтересованным.

— Это отвлекает, — машинально откликнулась я, за что тут же и поплатилась, опять оказавшись в охапке мужчины.

— Так я, может, того и добиваюсь.

— Игорь, брось дурачиться, пожалуйста! — почти взмолилась я, пытаясь втянуть голову. Потому что он не просто спустил мне платье с плеч, но начал увлечённо эти плечи целовать. — Давай сначала закончим разговор, а потом уже всё остальное, хорошо? — Мужчина со вздохом остановился, опустился на край кровати, усаживая меня к себе на колени боком.

— Ладно, давай закончим разговор. Я не знаю, что тебе посоветовать, и вариантов никаких предложить не могу. Я не успокоюсь, пока не пойму окончательно, что ты не сбежишь, что ты моя…

— Вот! — с облегчением уцепилась я за главный камень преткновения. — Вот именно это слово меня и настораживает. По каким критериям ты планируешь оценивать это состояние? Сейчас ты напоминаешь мне ребёнка, которому дали игрушку, которую он давно выпрашивал, и он жадно не хочет ни с кем делиться, прячет под подушку и не выпускает из рук. А я всё-таки живой человек, ты не сможешь постоянно таскать меня за собой за ручку. У тебя есть служба и обязательства, и у меня они есть. Понимаешь?

— Прости, — ответил он, тихо смеясь, крепче обнял меня и прижался лбом к виску. — Я, кажется, в самом деле дорвался до своей внезапно воплотившейся мечты, и просто не способен думать. Мне повезло, что ты у меня такая рассудительная.

— Уже неплохо, — облегчённо вздохнула я. Тот факт, что Одержимый и сам признавал некоторую неадекватность собственного поведения, вселил надежду не только на благополучный исход разговора, но и на возможность приведения к человеческому виду того запутанного клубка, в который сплелись наши судьбы и взаимоотношения. — Дальше, единственным вариантом более-менее понятного и объяснимого «моя» я могу назвать только супружество, то есть, разумно расценивать всё это как довольно экзотическое предложение руки и сердца. Точнее, скорее, ультимативное требование, да?

— Пожалуй, — согласился он.

— Хорошо, — я позволила себе ещё один глубокий вздох. Я всегда считала, что конструктивный диалог способен прояснить любую проблему; кажется, правильно считала, и работает это даже с Одержимыми. — Так вот, если я соглашусь, это как-нибудь поможет твоему спокойствию?

— Если прямо сегодня, то шансы есть, — опять засмеялся Одержимый.

— Вот, собственно, в этом я вижу единственный выход из ситуации, — спокойно кивнула я. — Полноценная официальная помолвка.

— А без этого…

— Нет, Игорь, без этого не получится в любом случае, — вздохнула я. — Не меньше месяца. Я, если ты не забыл, княгиня, а прошения о браках титулованных особ и наследников родов проходят через императорскую канцелярию, и это не быстро. Поводом для ускорения процесса могут служить только внезапные роды или какая-то подобная весомая причина, и «я так хочу» сюда не относится. А за это время я постараюсь разобраться в происходящем и немного привыкнуть. Ах да, ещё один важный вопрос, без которого ничего не получится. Ты понимаешь, что ты станешь князем, а это определённые обязательства?

— Имеешь в виду, будут говорить… — начал он, заметно напрягшись, но я поспешила уточнить.

— Говорить может кто угодно и что угодно, меня это волнует меньше всего, не заводись. Титул не имеет смысла; важно, что это — награда отца. Надеюсь, ты не считаешь её незаслуженной, и будешь относиться так, как и положено относиться к боевой награде достойного офицера — с уважением. Я не прошу ничего экстраординарного, — в конце концов, отец и сам всё это воспринимал с определённым скепсисом, — но ты точно умеешь вести себя значительно более достойно, чем любишь демонстрировать. Пожалуйста, держи себя в руках, хотя бы — на людях, ладно?

— Кхм, об этом твоём недостатке я как-то не подумал, — насмешливо качнул головой Одержимый.

— Ты первый, кто посчитал это недостатком, — задумчиво ответила я. — Это дорогого стоит.

— Что именно?

— Подобное отношение. По крайней мере с тобой я могу быть уверена, что нужна тебе именно я, а не… что-то ещё, — я неопределённо повела плечами. И в следующее мгновение оказалась лежащей на кровати, а сверху нависал буравящий меня тяжёлым взглядом Ветров. Я даже вскрикнуть не успела от неожиданности, так быстро всё перевернулось.

— А с кем не была уверена? — с ленивой угрозой уточнил он.

— Какая разница? — растерялась я.

— Хочу «спасибо» сказать, что он такой идиот, и оставил тебя мне, — сказано это было таким тоном, как будто благодарить он собирался по меньшей мере на могиле.

— Это неважно, — поморщилась я. Его стремление защитить меня, конечно, невероятно льстило, но сейчас он явно перегибал палку. — Иначе я буду вправе требовать у тебя симметричного ответа, а наблюдения подсказывают мне, что ты не захочешь делиться некоторыми подробностями своего явно гораздо более богатого опыта личных отношений.

— Ну, со мной-то всё проще, — насмешливо отмахнулся он. — Уже очень много лет я предпочитал личным отношениям отношения товарно-денежные, так проще. А с тобой всё явно интереснее…

Пару секунд мы играли в гляделки, а потом я всё-таки решила закрыть этот странный разговор большой жирной точкой.

— Из-за них ты, стало быть, не любишь танцевать, хотя делаешь это безупречно? Или так звереешь от обращения «вы»? И про то, что устал терять, ты тоже говорил исключительно о них. Охотно верю, что ты никогда не врёшь; у тебя это получается из рук вон плохо.

Пару мгновений выражение лица мужчины балансировало между раздражённой гримасой и насмешливой ухмылкой, и в конце концов остановилось на втором варианте.

— Мне нравится, когда ты такая решительная и грозная, — проговорил он, поцеловал плечо, провёл языком вдоль ключицы, вызвав волну мурашек.

— Ты все проблемы предполагаешь решать подобным образом? — вздохнула я, тем не менее сдаваясь без боя и запрокидывая голову, подставляя горло под поцелуи.

— Хороший надёжный способ, — со смешком отозвался он, невозмутимо стягивая с меня платье. — И попробуй сказать, что тебе не нравится.

Врать не любят не только Одержимые, поэтому я предпочла промолчать, помогая мужчине выпутать меня из платья и избавиться от собственной одежды. И снова от соприкосновения наших обнажённых тел у меня захватило дух, а все мысли как-то разом вылетели из головы. Желание вспыхнуло мгновенно, с одного поцелуя, с одного взгляда глаза в глаза.

Вот только когда мужчина перекатился на спину, усаживая меня верхом, я вдруг смутилась под его горячим взглядом.

— Игорь, я не… — начала я виновато, и сама не понимая, что именно «не». Зато это, кажется, понял он. Осторожно перехватил мои руки, которыми я, даже не заметив этого, пыталась прикрыться, положил ладони себе на грудь, аккуратно прижимая одной рукой, а второй начал ласкать меня, с жадным вниманием разглядывая моё лицо.

— Ты очень красивая. Всегда, а вот такой нравишься мне больше всего: возбуждённой, откровенной, живой. Я не хочу заниматься с тобой сексом быстро и в темноте под одеялом, хочу вдоволь любоваться тобой. Мне казалось, ты это поняла ещё у варов.

— Об этом я подумать не успела, — пробормотала я, а в следующее мгновение, охнув, дёрнулась от особенно острых ощущений, сбиваясь с дыхания и мыслей.

И опять Одержимому удалось очень легко и быстро заставить меня забыть о смущении, обо всех вопросах и проблемах, оставив только способность чувствовать. Чувствовать возрастающее желание, тяжесть направляющих и придерживающих мужских ладоней на бёдрах, жар тела и взгляд, полный восхищения. Сейчас мне казалось — заслуженного; сейчас очень легко было ему поверить.

Глава девятая. Промежуточный отчёт

Он ревновал её к дождю

и укрывал джинсовой курткой её июневые кудри,

а зонтик прижимал к локтю.

День дожидался темноты,

жизнь начиналась с середины,

и закрывали магазины

свои разнузданные рты.

«Зимовье Зверей», песня «Джин и тоник»

Я лежала на груди мужчины, меньше всего желая сейчас шевелиться и о чём-то думать. Хотелось как можно дольше задержать это ощущение уютного тепла, уснуть и проснуться в каком-то другом качестве, без отравляющих жизнь мыслей.

Но меня настойчиво грызли страх и неуверенность. В себе, своих ощущениях, своих поступках — и в этом самом мужчине, сейчас бережно гладящем меня по голове.

Я знаю этого человека всего месяц, и, кажется, всерьёз собираюсь за него замуж. Он грубый, прямолинейный, бескомпромиссный, властный, вспыльчивый, ревнивый, да ещё воспринимает меня фактически как свою собственность. Я точно в своём уме? Интересно, нет ли среди способностей Одержимых какой-нибудь, позволяющей влиять на разум? Или это личный талант?

Или всё дело во мне? В постыдной слабости, заставляющей вместо голоса разума слушать голос тела? В страхе одиночества, в трусливом желании переложить принятие сложного решения на чужие плечи и поддаться течению? Если там, у варов, ещё можно было попытаться спрятаться за безвыходностью, — даже понимая всю глупость и даже гадость подобных размышлений, — то здесь я сама сделала выбор. Что бы он ни говорил про неизбежность, но я сама пригласила его. На кофе. И в свою постель. Потому что не могла отказать себе в удовольствии ещё раз почувствовать его тепло, его жажду, почувствовать себя желанной и нужной.

— Вета, что случилось? — растерянно уточнил Одержимый. Кажется, глубокий вздох, призванный успокоить расшалившиеся нервы, получился слишком судорожным, чтобы это вышло естественно. Ответить я не смогла, — в горле стоял ком, и я просто боялась разреветься, — и мужчина встревожился окончательно. Сел, не выпуская меня из рук, обхватил ладонью лицо, разглядывая озадаченным взглядом. — Больно? Вета?

Я отрицательно мотнула головой, заодно выворачиваясь из хватки, уткнулась лицом в плечо, обнимая так крепко, как только могла.

— Прости, — тихо выдохнула, судорожно глотая слёзы. — Я ужасно запуталась. Чувствую себя грязной, гадкой, лицемерной…

— Ну, справедливости ради стоит отметить, помыться нам в самом деле не мешает, — насмешливо фыркнул он. Как мне показалось, с облегчением. — Очень хорошая идея, пойдём, — добавил мужчина, подхватывая меня на руки и унося в сторону ванной.

— Игорь, я не об этом, а… — раздражённо начала я, но мужчина меня крайне ехидно перебил.

— Спасибо, я догадался.

Он аккуратно поставил меня в ванну, пустил воду, сам забрался следом. И, странно, эта его спокойная размеренная методичность успокаивала, даже убаюкивала.

— Иди сюда, грязная женщина, буду тебя отмывать, — ворчливо позвал он, утягивая меня за собой и уже почти привычно устраивая в своих объятьях.

— Дурак, — упрямо пробормотала я, хотя сама с трудом удержалась от улыбки.

— Она себе всякой х… ерунды понапридумывала, а дурак, конечно, я, — хмыкнул он. — Ты можешь мне объяснить, где ты всего этого набралась? Я с Чаловым, конечно, не пил и не братался, общался исключительно по службе, но впечатления упёртого моралиста и клинического ретрограда он не производил, нормальный мужик, с юмором. Может, конечно, он дома отрывался…

— Игорь! — возмущённо воскликнула я, тут же забыв о всех своих бедах и проблемах, и отстранилась, чтобы взглянуть ему в лицо. — Как ты можешь о нём так говорить? Он был прекрасным человеком, и он, кстати, совсем не пил!

— Пф-ф! — с таким ехидным скепсисом фыркнул Одержимый, что мне опять захотелось его стукнуть. — Она мне будет рассказывать, конечно, про принципиальную трезвость офицеров. Значит, либо мать, либо сама набралась, и я больше склоняюсь ко второму варианту, ты вообще женщина самостоятельная. Хотя нет, ещё один вариант есть, но я очень надеюсь, что это не так.

— Какой вариант? И о чём ты вообще? Чего я набралась и что ты называешь ерундой?

Он пожал плечами, неопределённо повёл рукой, потом махнул и всё-таки ответил.

— Сложно сформулировать. Я сначала вообще думал, что ты девственница, и полагал, что твоя стыдливость — это следствие неопытности, а теперь уже здорово в этом сомневаюсь. От неопытности не рыдают трагически и голову пеплом не посыпают. Чёрт, я вообще не ожидал, что ты можешь вот так на ровном месте разреветься!

— Это очень плохо? — смущённо уточнила я.

— Да я бы не сказал, просто неожиданно. Ты производишь впечатление очень сильной и решительной женщины, полностью себя контролирующей. Но, с другой стороны, это прекрасно сочетается с твоей чувственностью и вполне её объясняет.

— Я в детстве была ужасной плаксой, — неуверенно призналась я. Вот так, в его объятьях, уткнувшись носом в его шею, ощущая его тепло, поддержку и неожиданное понимание, — или, по крайней мере, желание понять, — я почувствовала себя гораздо спокойней. Все проблемы вдруг показались… не надуманными, но вполне решаемыми. И, самое главное, почему-то не стыдно было признаться ему в своих слабостях. — Мама говорила, для женщины это нестрашно, главное только — не позволять себе подобного на людях. Она сама была очень чувствительной. А потом она умерла, и я начала учиться терпеть не только при чужих, но и наедине с собой. Думала, что научилась.

— Ладно, со слезами разобрались, теперь давай с причиной. Что это была за чушь про гадости и лицемерие?

— Это нечестно, — вместо ответа проговорила я. — Ты вынуждаешь меня на откровенность, а сам молчишь.

— А кто говорил про честность? — насмешливо хмыкнул он. — Пока я пытаюсь решить остро вставший вопрос. Во-первых, чужие проблемы всегда решать проще, а, во-вторых, мои отклонения находятся под грифом «совершенно секретно». Ну так что?

— Мне кажется, я поступаю гадко по отношению к тебе, — глубоко вздохнула я. — Сначала надо убедиться в своих чувствах, и только потом ложиться в постель; а я совсем ни в чём не уверена, кроме того, что мне нравится с тобой… — я запнулась, опять глубоко вздохнула, пытаясь найти слова. — Я никогда ничего подобного не чувствовала, я совершенно обо всём забываю рядом с тобой, и это ужасно неправильно, когда желания тела столько значат. А про лицемерие дело в другом. Мне очень льстит твоё отношение, твоё желание, я никогда не думала, что могу вызвать в мужчине подобные чувства. Думала, что холодная и безразличная, и твои чувства манят необычностью и новизной. И мне кажется, я обманываю тебя, потому что не могу ответить тем же.

— Кхм. А теперь сложи первую часть сказанного и вторую, и включи уже свою рассудительность, — усмехнулся он. — Поймёшь, что они исключают друг друга. С одной стороны, ты холодная, а с другой — получаешь столько удовольствия, что тебе это кажется неприличным. Хм. Приятно слышать, — после короткой паузы со смешком добавил он.

— Приятно слышать что? — растерянно уточнила я.

— Как — что? Что от удовольствия, которое доставляю тебе я, ты забываешь обо всём.

— Игорь, я не об этом, — опять смущённо вспыхнула я.

— А я об этом. С чего ты взяла вообще, что ты какая-то не такая, что мужчина не может тебя по-настоящему желать? Ты такая искренняя, что я с трудом себя контролирую, — тон мужчины стал мягким и вкрадчивым, искушающим, а руки начали неторопливо ласкать моё тело. — А уж наблюдать, как ты изгибаешься, кусая губы, в тот момент, когда…

— Игорь! — выдохнула я.

— Вот про что я и говорю, — тихо засмеялся он. — Извини, увлёкся. Но ты так и не ответила; сама догадалась, или подсказал кто? Про приличия, я так подозреваю, из той же кучи.

— Сама. А потом мне… подтвердили это подозрение.

— Убью, — ровно, без надрыва; не пригрозил — проинформировал.

— Кого? — машинально уточнила я, хотя смутное предположение успело появиться.

— Того, кто помог тебе укрепиться в этом мнении. Сначала поблагодарю за то, что такой идиот, и что благодаря ему ты дождалась меня, а потом сверну шею за то, что забил тебе голову такой… дурью, — на последнем слове он споткнулся; явно хотел употребить оборот покрепче, но сдержался.

— Не смей! — всполошилась я. Мысли, что он просто грозится, да и где бы ему узнать подробности моей личной жизни, в голове даже не возникли. Одержимый говорил так уверенно и спокойно, что… в общем, сразу вспоминалось, что он никогда не врёт, отличается завидным упорством и держит свои обещания. — Игорь, я тебе серьёзно говорю, даже думать не смей, это совсем того не стоит, за какие-то мелочи… Я тебе больше ничего рассказывать не буду, если ты будешь так реагировать!

— Во-первых, я бы тебе объяснил, почему это совсем не мелочи, но не хочется сейчас поднимать эту тему. Во-вторых, это не обсуждается, это вопрос чести, даже если ты прямо сейчас выгонишь меня пинками с наказом больше никогда не появляться на твоём пороге. Убивают и за гораздо меньшие оскорбления. Ты мне, помнится, при первом знакомстве тоже дуэлью грозила, тогда откуда этот неуместный гуманизм? Осторожно, а то я решу, что ты его до сих пор любишь, — он явно попытался шуткой и усмешкой смягчить слишком резкие слова. Получилось плохо.

— Не говори глупостей. В моей жизни было больше одного мужчины, ты собираешься убить всех? — раздражённо проговорила я.

— Нет, зачем? Только первого, — невозмутимо отозвался он.

— Но откуда… И почему ты думаешь, что он специально?

— Чёрт, Вета, ты правда этого не понимаешь? — он вопросительно вскинул брови. — Хорошо, давай объясню. Так густо замешанное на чувстве вины ощущение собственной ущербности не может возникнуть на ровном месте или при наличии хоть какого-то положительного опыта, его не может оставить неопытный мальчишка-ровесник, этот урод либо пытался тобой оправдать собственные проблемы, либо… — голос отчётливо звякнул сталью, и ротмистр замолчал, глубоко вздохнув и явно пытаясь задушить поднимающийся гнев.

— Игорь, но я всё равно не понимаю, почему ты так в этом уверен? Почему намеренно, и почему это так ужасно? В конце концов, ты сам говорил много гадостей, и почему-то…

— Ладно, давай в подробностях, — вздохнул он, обрывая мой недовольный монолог. — Ответственность за то, что происходит в постели между двумя людьми, главным образом лежит на мужчине, если только это не зелёный юнец. Если влюблены и неопытны оба, то, даже если первый опыт окажется неудачным, это вряд ли так уж трагично скажется на обоих. А вот твоё поведение и твоя реакция заставляют думать, что тебя угораздило влюбиться, — а это я уже выучил, что без чувств ты ни на что не согласная, — в какую-то редкостную… дрянь. Этот урод был старше тебя и значительно опытней, и именно он, воспользовавшись твоими чувствами, после убедил тебя, что ты — холодная, не способная получать удовольствие в постели. Либо потому, что у него не получилось, либо по каким-то ещё причинам.

— Я… узнала, что у него была другая женщина, — смущённо призналась я. — И сказала ему об этом. А он…

— Тем более, — процедил Одержимый, на мгновение сжав меня почти до боли. — В общем, ты же умная девочка, и понимаешь, что женщине не стоит лезть в сугубо мужские дела. А твоя честь теперь — моя забота. Можешь даже не называть мне его имя, потому что я сам смогу его найти. Но если тебе так неприятно об этом думать, в следующий раз я буду решать подобные вопросы, не ставя тебя в известность.

— Твоя забота очень хорошо сочетается с твоим стилем ухаживания, — вздохнула я. — Нет уж, я предпочитаю быть в курсе. Хотя бы фактов. Чтобы потом в случае чего не удивляться.

Про «мужские дела» я усвоила хорошо, ещё в ранней юности, когда была жива мама. Что она говорила дословно, я не помнила, но общее ощущение и главную мысль запомнила навсегда. Что худшее, что может женщина — это пытаться разнять двух мужчин, сцепившихся насмерть. Особенно, если замешаны вопросы чести. Можно молиться, чтобы «свой» победил. Ну, или в совсем крайнем случае, обратиться в дуэльный комитет.

Решение спорных вопросов этим старинным способом не то что не порицалось — неофициально одобрялось. Но тщательно контролировалось. Дуэльный кодекс содержал очень много тонкостей, особенно в отношении вызова и убийства. Вызов на дуэль или провокация на вызов заведомо более слабого соперника, провокация сильного заведомо более слабым, деятельность бретеров, другие нарушения правил, — всё это разбиралось очень дотошно. Но если закончившуюся пустяковой раной историю в случае отсутствия жалоб от участников вполне могли спустить на тормозах, то случаи убийства на дуэли всегда разбирались очень тщательно и дотошно.

В том случае, если кто-нибудь из свидетелей вызова подозревал серьёзное нарушение, он имел право обратиться в дуэльный комитет с предупреждением, и реакция следовала незамедлительно.

— Вот и умница, — похвалил Одержимый, поощрительно целуя меня в висок. — Давай заканчивать тут и перебираться в постель, тебе надо выспаться.

— И что, ты дашь мне поспать? — недоверчиво уточнила я.

— Я бы с удовольствием ответил отрицательно, и не давал тебе спать ещё очень продолжительное время, но тебе действительно нужен отдых. Можешь записать себе ещё одну маленькую победу: тебе удалось немного прочистить мне мозги, — усмехнулся он.

— И это ты называешь маленькой победой? По-моему, с варами и то было проще! — не удержалась я от ответной «любезности». Отвечать на это мужчина не стал, только искренне рассмеялся.

Пока мы в уютном молчании смывали с себя ощущения дороги, я обдумывала состоявшийся разговор, и к собственному удивлению понимала, что, кажется, Ветров действительно прав. Нет, решения проблем силовыми методами я никогда не одобряла, да и, на мой взгляд, эта история была уже слишком давней, чтобы поднимать её вновь. Но его слова что-то сдвинули внутри, заставили взглянуть на собственное прошлое немного со стороны. До сих пор мне казалось, что это просто жизненный эпизод — нерадостный, но поучительный. Да, сглупила, безответно влюбилась в не самого достойного человека, а он просто этим воспользовался, и с самого начала не воспринимал меня всерьёз. Я даже тогда, когда это поняла, не слишком-то страдала; переживала, плакала, но ни в коей мере не считала жизнь конченной, и успокоилась довольно быстро. И уж точно не думала, что несколько злых слов наложили на мою жизнь такой отпечаток. Я же даже не помнила толком, что именно он мне сказал! Просто подтвердил мои собственные мысли, и я удивительно легко это приняла, и даже не спорила.

Правда, не злилась я даже сейчас. Было гадко и неуютно, и не хотелось об этом помнить. А ещё пробирало холодком от мысли, что если бы в мою жизнь не ворвался Ветров со своей бесцеремонностью и обширным опытом, я бы так и не узнала, что бывает совсем иначе.

Ночную сорочку Игорь у меня отобрал. Я только достала её из ящика комода, а через мгновение её уже вертел в руках Одержимый с настолько насмешливо-скептическим видом, что мне стало очень неловко.

— Это что за саван? — насмешливо уточнил он, безжалостно сминая в комок тонкую белую ткань.

— Это моя ночная сорочка, — обиженно проворчала я, предпринимая попытку отобрать одежду. В общем-то, могла бы и не пытаться. Ветров просто аккуратно перехватил меня поперёк талии и, пользуясь преимуществом в физической силе и росте, преспокойно отшвырнул сорочку в дальний угол комнаты, а меня утащил к кровати.

— Я, честно говоря, после пижамы был уверен, что удивить меня тебе не удастся, — весело хмыкнул он. — Оказывается, это было ещё не самое страшное. Вета, это не ночная сорочка молодой привлекательной женщины, это погребальный саван старой, очень старой девы. При виде такого безобразия у любого мужика всё опустится, и я сейчас не только про руки.

— Игорь! — я опять смущённо вспыхнула.

Такое впечатление, что ему нравится вгонять меня в краску.

— Спасибо, я пока помню своё имя, — язвительно отозвался он, устраивая меня у себя в охапке. — Наверное, потому, что успел эту гадость вовремя отобрать.

— Ты издеваешься? — устало вздохнула я.

— Это ты издеваешься, — возразил он. — Выброси эту мерзость, а то я её сам сожгу. Вот интересно, почему нижнее бельё у тебя вполне человеческое, а тут — такой саван? Ладно, не отвечай, это был риторический вопрос, а то ты сейчас ещё драться полезешь. Спи, — велел он, целуя меня у основания шеи. — Да, чуть не забыл! Через неделю цесаревич приём в твою честь устраивает, имей в виду. А вот теперь — точно, спи.

Я хотела высказаться насчёт неурочного часа для сна, — время ещё не подобралось к полудню, — но промолчала. Потому что стоило расслабиться, и усталость навалилась плотным тяжёлым одеялом, напомнили о себе неприятные тянущие ощущения в мышцах. А ещё в крепких объятьях мужчины было слишком уютно, чтобы лишний раз шевелиться.

И, уже засыпая, я подумала, что, наверное, всё к лучшему. Что мне очень повезло, когда этот мужчина появился в моей жизни, и вообще довольно глупо рваться из его рук, если мне в них так хорошо. И если построить нормальные отношения по привычному сценарию у меня не получилось, то вполне логично попробовать что-то другое. И даже если во мне сейчас говорит пресловутый страх одиночества, может, это не так важно? Если мне хорошо, и Игоря явно всё устраивает, то зачем копаться в мотивах?

Спала я долго, хотя просыпалась неоднократно; с этими варскими технологиями отвыкла от нормальной кровати, да и общество мужчины добавляло непривычных ощущений и неудобств. Он постоянно норовил подмять меня под себя, прижать покрепче и слегка придавить, чтобы не дёргалась, а мне от всего этого то становилось душно, то нечем было дышать, то затекали в неудобном положении конечности. Но, впрочем, даже несмотря на это не возникало желания оказаться в собственной постели в одиночестве, потому что неизменно удавалось найти удобное положение, и опять становилось хорошо и уютно.

Потом я проснулась, когда Ветров уходил. На моё сонное недовольное бормотание он ответил ласковым поцелуем и обещанием вернуться вечером после службы. Потом меня разбудил вызов через нейрочип, и какая-то незнакомая женщина допытывалась, действительно ли я собираюсь выходить замуж. И я, кажется, ответила утвердительно, но в духе Одержимого — довольно невежливо.

В итоге толком проснуться я сумела уже во второй половине следующего после возвращения домой дня, ближе к вечеру, проспав в общей сложности больше суток. Голова была тяжёлая и пустая, а, вернее, монолитно-чугунная. Та же самая ленивая тяжесть растекалась и по всему телу, но я всё же сумела выдрать себя из объятий одеяла, одеться и добрести до ванной. Отражение в зеркале полностью отвечало состоянию: заспанная, всклокоченная, помятая, с отчётливым следом от складки подушки на щеке. А, умывшись и окончательно открыв глаза, обнаружила на коже шеи и плеч несколько странных красных пятен разной интенсивности. Поначалу растерялась и даже забеспокоилась, не подцепила ли ещё какую-нибудь заразу на планете у варов, пока наконец не сообразила: подцепила. И заразу эту зовут гвардии ротмистр Игорь Владимирович Ветров, потому что явно именно его губами эти отметины были оставлены.

Пришлось смазывать пострадавшие места ранозаживляющим гелем и менять привычное и любимое платье на другую одежду — юбку и, главное, водолазку с высоким горлом, чтобы закрыть все следы. Попутно я вспомнила о странном разговоре, и решила проверить, приснился он мне или нет. Оказалось, не приснился, и пришёл он из Императорской канцелярии. Кажется, Одержимый очень ответственно подошёл к решению вопроса с женитьбой, и затягивать этот процесс не собирался.

В кухне, куда я спустилась, придав себе пристойный вид, обнаружился Савельев, как раз кормивший Македу.

— Матвей Степанович, Ваше Величество, добрый вечер, — улыбнулась я при виде знакомой картины. — Вы извините за вчерашнее, я…

— Да что вы, Вета Аркадьевна, — с неожиданной улыбкой отмахнулся старик и заговорщицки мне подмигнул. — Всё понимаю, дело молодое. Да и давно пора, уж простите старика, что нос сую. А то что за глупости? Всё одна да одна, и одни бумажки с ксеносами на уме…

— Кхм. Вы думаете? — смущённо кашлянула я, принимаясь за варку кофе. — Матвей Степанович, а как вы думаете, сложится у нас что-нибудь?

— Да кто ж наперёд знать может? — рассудительно отозвался он, пожимая плечами. — У Ветрова вашего голова горячая, бедовая, но зато приделана правильным концом. Да и человек он, по всему видно, хоть и непростой, но хороший. Ну так и вы сама с характером и бесом на плече, тут ещё не всякий мужик выдержит. Даст Бог — сладится, — резюмировал Савельев.

Приготовление кофе я заканчивала в тишине и глубокой задумчивости. Всё-таки, житейская мудрость, проницательность этого человека и его способность находить вещам простые и невероятно точные определения иногда ставят меня в тупик и заставляют завидовать. Уметь не усложнять жизнь — это тоже талант.

Взяв с меня обещание вечером непременно выгулять Македу, Савельев отправился по каким-то своим делам, не вдаваясь в подробности. Вообще, меня уже некоторое время не покидало ощущение, что у штабс-капитана появилась дама сердца. Но я, боясь сглазить или обидеть, старательно делала вид, что ничего такого не замечаю.

Пока я окончательно просыпалась, пила кофе и гладила бесконечно довольную вниманием собаку, короткий пасмурный осенний день окончательно превратился в плотные сумерки. А потом, пока собиралась с силой воли, чтобы выйти на прогулку, пришёл, как и обещал, Ветров, своим неожиданным появлением на пороге кухни заставив меня испуганно дёрнуться.

Я хотела спросить, как он попал в дом, запоздало вспомнила, что охранная система была настроена на Одержимого ещё до нашей командировки, а исключить его из списка доверенных лиц я так и не успела. Царица, сидевшая к дверному проёму спиной, потешно сдвинула назад уши, скосила глаза хитрым образом, чтобы не вывести морду из пределов моей досягаемости, и пару раз адресно махнула хвостом новому лицу. Но здороваться не пошла; кажется, она так и не могла простить Одержимому оттоптанную лапу, поэтому относилась довольно прохладно.

— А я гадал, проснулась ты или нет. Привет, — с усмешкой проговорил мужчина, подходя ко мне. Склонился, опираясь одной рукой о спинку стула, второй — слегка приподнял за талию, прогибая назад и целуя с такой жадностью, будто не только утром расстались. Впрочем, я тоже поняла, что очень рада его видеть, просто соскучиться ещё не успела, и ответила со всей искренностью, обнимая его плечи и пробегая пальцами по колючим волосам. Прервала поцелуй собака; с недовольным ворчанием она попыталась пристроить голову у меня на коленях, бодая в локоть Ветрова. Тот со смешком опустил меня на место.

— Ревнует, — смущённо пояснила я, утешающе гладя длинную собачью морду.

— Ну, у неё есть повод, — весело согласился мужчина. — Опять перешла на кофейную диету? — добавил ехидно.

— Я пытаюсь проснуться, — возразила я. — У меня после пробуждения кусок в горло не лезет, надо немного прийти в себя. Тебе не холодно в одном мундире? — нахмурилась я, сообразив, что меня настораживает во внешнем виде мужчины. — Там вроде бы мороз ударил.

— А мне надо было в верхней одежде в кухню ломиться? — логично возразил он. — Всё, теперь верю, что ты ещё не проснулась, пей свой кофе.

— Прогуляемся, а потом будем завтракать. То есть, ужинать, — резюмировала я, а потом задумчиво добавила. — Знаешь, мне кажется, что будет не так сложно к тебе привыкнуть, как я боялась. Мне кажется, я уже почти привыкла…

— Я чертовски рад, что ты это поняла, — рассмеялся он. Потом окинул меня задумчивым взглядом и качнул головой. — Я так понимаю, этот внешний вид — месть мне за вчерашний саван?

— Внешний вид… Внешний вид! Игорь, у меня вся кожа в отметинах, я даже поначалу подумала, что это какая-то болезнь, — опомнившись, пожаловалась я. Поначалу планировала высказаться более негативно и, возможно, даже поругаться, но потом изменила мнение. Довольно глупо и нечестно предъявлять претензии за спонтанное проявление страсти. Он же не мог специально меня таким извращённым способом «пометить»! Во всяком случае, я надеялась, что не мог, но от этого мужчины можно было ожидать чего угодно.

Он с насмешливой улыбкой на губах присел на соседний стул и потянул меня к себе на колени.

— Просто у тебя кожа слишком нежная, — пояснил, неторопливо вытаскивая заправленную в юбку водолазку. — А быть ещё осторожнее я не могу, слишком ты меня возбуждаешь, — проговорил он, запуская ладони мне под одежду и медленно подтягивая её вверх. Я и не подумала сопротивляться, с удовольствием обнимая мужчину за плечи.

— Гулять мы уже не пойдём? Боюсь, это слишком жестоко по отношению к Её Величеству, — виновато проговорила, не зная, перед кем из них двоих мне более неудобно.

— Пойдём, — согласился Одержимый. — Но я просто хотел оценить ущерб. Ну и, конечно, воспользоваться случаем к тебе прикоснуться. Я соскучился.

— Да следов, наверное, уже не осталось, я ранозаживляющим помазала, — предупредила я, но он всё равно задрал водолазку почти до шеи, внимательно разглядывая меня. И я поймала себя на мысли, что очень не хочу куда бы то ни было сейчас идти, потому что от одного этого взгляда мне стало горячо и сладко.

— Да, почти всё прошло, — констатировал мужчина, с явным сожалением отпуская мою одежду и позволяя её расправить. — Придётся целовать тебя по большей части там, где это не заметно под одеждой. И я начинаю радоваться, что ты придерживаешься строгого стиля, — улыбнулся он, с явным намёком проводя по моей груди, животу и бедру. — Ладно, пойдём гулять, а то останется твоя собака без моциона.

Ветров выпустил меня из рук, и вслед за мной двинулся в холл, неприметная дверь из которого вела в комнату, где хранилась верхняя одежда.

В процессе в очередной раз подтвердились мои предположения относительно поведения Одержимого: когда он хотел, он мог продемонстрировать примерную обходительность. Ту самую, которая в мелочах; своевременно подать руку или придержать под локоть, подать пальто. Причём выходило у него это естественно и спокойно, и сложно было поверить, что это именно он выводил меня из себя своей бесцеремонной грубостью и хамил, как последнее отребье.

— Игорь, а можно задать вопрос? — тихо уточнила я, когда мы втроём вышли из дома. Одержимый в форменной фуражке и форменном же пальто шинельного покроя смотрелся особенно внушительно, и сейчас рядом с ним, держась за его локоть, я чувствовала себя ещё более хрупкой и уязвимой, чем обычно. Но, однако, сейчас это ощущение было приятным. Кажется, доверие моё к этому мужчине упрямо стремилось к абсолюту.

— А без введения никак? — со смешком поинтересовался он.

— Зачем ты пытаешься казаться хуже, чем ты есть? С первого момента нашего знакомства, это ведь была не твоя естественная прямолинейность, а откровенная намеренная грубость. Зачем?

— Так проще, — неожиданно спокойно ответил он. — Если никого не подпускать близко, нет риска привязаться. С тобой, правда, не сработало, — мужчина насмешливо покосился на меня, а я не сразу нашлась с продолжением разговора. Контраст его неестественной откровенности с глухой закрытостью был разительный, и я никак не могла сориентироваться и понять, в какой момент он отреагирует невозмутимо, а в какой — вспылит.

— Что ты имеешь в виду?

— Твоё сдержанное спокойствие и холодное терпение оказалось очень неожиданной реакцией, — со смешком пояснил он, сворачивая с центральной аллеи парка, до которого мы успели добраться, на боковую тропинку. — Стало интересно, когда оно кончится, стала интересна ты сама. Потом твоя выдержка начала раздражать. Потом она уже разозлила, я тебя поцеловал и осознал, что попал, что интерес в какой-то момент уже вылился в то самое, чего я боялся. Что хочу уже не вывести тебя из себя, а увидеть искреннюю улыбку, тепло в глазах, или хотя бы — желание, — всё с той же странной пугающей откровенностью признался он, увлекая меня к изящной скамейке. Я не возражала; более того, с искренним удовольствием устроилась у него на коленях, прижалась всем телом, сожалея, что на нас так много одежды. Наверное, всё-таки стоит обзавестись этим недавним изобретением — тепловым коконом, позволяющим защищаться от холода так же, как силовой зонтик защищает от дождя. Тогда на мне не было бы перчаток, а на нём — этого пальто, и можно было бы прикоснуться к его телу…

Поймав себя на этой мысли, я, подозреваю, отчаянно покраснела, и очень порадовалась, что в этом глухом уголке царит рассеянный полумрак, и цвет моего лица не виден.

— И вместо того, чтобы попытаться заинтересовать, ты продолжил вести себя привычным образом? — иронично уточнила я.

— Растерялся. Испугался.

— Ты? Испугался? — недоверчиво переспросила я.

— Я давно уже зарёкся общаться с высокородными особами и дворянками, — он слегка пожал плечами. — А тут… целая княгиня, да ещё какая. А ты как будто нарочно издевалась, — проговорил мужчина, прихватывая губами кожу на открытой части шеи. — Хотя нет, честно говоря, главную пытку я себе устроил сам. Каждую ночь обнимать тебя — и не иметь права на что-то большее. Я, наверное, ни одну женщину так не хотел в своей жизни, как тебя. Ты купалась — а я сидел к тебе спиной и представлял, что бы хотел с тобой сделать. Потом ты заболела, я тебя лечил, и в процессе понял, что ты совсем не такая, как я боялся.

— Каким образом? — растерянно уточнила я.

— Не спрашивай, это было… неизбежно, просто побочное свойство применения некоторых способностей. Потом я наблюдал за тобой и отчётливо понимал, что не смогу выкинуть тебя из головы и из сердца, что всерьёз влюбился. А когда понял, что ещё немного, и навсегда потеряю даже возможность тебя видеть… пришлось рискнуть. Не удивительно, что от радости меня здорово повело, и никак не получается успокоиться. Хочется сделать какую-нибудь глупость, хоть бы даже действительно приковать тебя к себе наручниками, — насмешливо хмыкнул Одержимый.

— Ну, ты постарайся всё-таки продолжать себя контролировать, — не удержалась я от улыбки и вместо ответных слов поцеловала его. От всего услышанного было жарко, тревожно, смешно и страшно одновременно. Пульс бешено скакал, в груди ворочался пушистый комок, а в голове точно так же сумбурно метались мысли, поэтому сказать что-то связное я не могла, — сама ничего не понимала! — а так… Мне кажется, подобный ответ ему понравился.

Целовались мы долго и увлечённо, и мне почему-то совсем не было стыдно, хотя, казалось бы, находились мы в общественном месте. Наверное, потому что было темно, потому что мы оба были полностью одеты, а ещё потому, что по такой погоде и такому времени желающих бродить по тёмным окраинам парка не наблюдалось, и здесь мы были совершенно одни.

— Ты чего? — удивлённо уточнила я, потому что Ветров прервал поцелуй и уставился на меня со вполне различимой даже в полумраке бесшабашной улыбкой.

— Я вдруг подумал, что последний раз целовался в парке на скамейке в пятнадцать лет, — сознался он. — С ума сойти. Страшно представить, сколько времени прошло и как давно это было. Но мне нравится.

— Пойдём домой? — предложила я через несколько секунд молчания.

— Замёрзла? — тут же насторожился Одержимый, отчего-то вызвав у меня этим необъяснимо радостную улыбку. Я качнула головой.

— Нет. Просто нагулялась, — ответила, несколько покривив душой. Нагулялась я ещё до того, как мы вышли из дома, а сейчас… Кажется, я начинаю понимать и разделять его стремление постоянно прикасаться и находиться рядом. И, кажется, уже совсем этого не стесняюсь. Во всяком случае, пока мы вдвоём.

Последующая неделя до приёма прошла удивительно уютно, спокойно и ровно. Несмотря на мой первоначальный протест против решительного напора Ветрова, оказалось, что ничего страшного не случилось. Всё новое в жизни устаканилось естественно, легко и само собой. Не было никаких грандиозных перемен, мир не переворачивался, мне не пришлось как-то решительно меняться и что-то менять. Просто в один прекрасный момент я обнаружила, что в моей жизни и в моём доме появился мужчина. И это оказалось гораздо легче принять, чем я боялась.

Наверное, всё дело было в личности этого самого мужчины. В таких вот мелких, житейских, бытовых вопросах Ветров удивительно напоминал отца: по-военному аккуратен и неприхотлив. Учитывая, что я сама с детства привыкла к подобному, когда вещи аккуратно разложены по полочкам и в окружающем пространстве нет ничего лишнего, оказалось, что в этом вопросе наше сосуществование вполне комфортно.

Единственный конфликт случился на другой почве, на первый взгляд — из-за сущей ерунды, и опять Одержимый разрешил его в своей привычной деспотичной манере. Я, в общем-то, совершенно не удивилась, что Ветров с его стремлениями и вкусами оказался категорически против не только моих ночных сорочек, но и домашнего платья. По поводу первых я даже не слишком возражала: в конце концов, куда приятнее было засыпать в объятьях мужчины сразу, пока кожа ещё хранила ощущение его прикосновений и поцелуев, прижимаясь к его обнажённому телу, чем вставать, одеваться и отгораживаться от него лишними слоями ткани.

А вот с повседневной домашней одеждой оказалось сложнее. Потому что на месте платья однажды утром я обнаружила пару совершенно новых вещей: два почти одинаковых шёлковых атласных халата, один винного цвета, второй — карминно-красного. Долго их разглядывала, честно примерила. С размером Ветров угадал, на ощупь ткань оказалась потрясающе приятной, вот только длина и фасон меня не устроили. Они едва прикрывали попу и настолько чётко обрисовывали фигуру, что в подобном виде я чувствовала себя неодетой.

Вечером я встретила мужчину в одном из повседневных платьев в крайне скверном расположении духа. Мне даже не сами эти халаты не понравились; не понравилось столь бескомпромиссное решение без моего участия именно мелкого бытового вопроса, касающегося почти исключительно меня. Это был довольно тревожный звоночек: если своё стремительное появление в моей жизни Одержимый сумел объяснить так, что я поняла его и приняла, то подобные мелочи в конце концов могли привести к катастрофе. Привыкнув, что я терплю и не спорю, он может вообще перестать учитывать моё мнение. Скорее всего, не со зла, просто по привычке и из лучших побуждений, но оказаться в подобных условиях мне совершенно не хотелось.

В общем, я первый раз с ним всерьёз поругалась, но здесь уже мужчина сумел проявить терпение и понимание, не стал настаивать на своём и даже извинился. Даже, вроде бы, вполне искренне. В итоге был найден компромисс; приобретение оставили жить на правах пеньюаров, дойти из спальни до ванной комнаты, а для жизни я выбрала менее экстремальные, но более изящные, чем прежние, наряды.

Но в голове прочно засела мысль, что, похоже, любимый цвет Одержимого я теперь знаю. А на следующее утро я проснулась с мыслью, что точно знаю, как хочу использовать это открытие.

Желание понравиться, одеться для мужчины, не было таким уж новым. Но, наверное, это был первый раз, когда я осмелилась воплотить его в жизнь именно так, как это нужно было сделать. То есть, с большой долей вероятности предполагала, что именно понравится моему спутнику, и набралась мужества не отступать от принятого решения.

Вечер приёма у цесаревича я ждала с таким волнением, что дрожали руки. Отражавшуюся в зеркале женщину я не узнавала, и при этом всё никак не могла понять, какое впечатление она на меня производит. Хотя, собственно, никаких особенно смелых шагов, кроме цвета, я не предпринимала, но… красное я, пожалуй, надела первый раз в своей сознательной жизни. Особенно — такое; пламенеющий алый, понизу отливающий багрянцем, а к узкому лифу — оранжевым. При каждом движении складки юбки переливались, перетекали друг в друга и казались почти живым огнём. Но мне упрямо казалось, что цвет мне не подходит, хотя автор этого наряда утверждала строго обратное, а прежде я ей полностью доверяла.

В общем, пока дождалась, извелась совершенно, и когда в комнату с сакраментальным «ты готова?» вошёл Игорь, только неуверенно кивнула, разглядывая сапоги почему-то замершего на пороге мужчины и не решаясь поднять взгляд выше. Сапоги медленно приблизились, и Одержимый знакомым жестом приподнял моё лицо за подбородок. Понять его взгляд не удалось, но от него меня бросило в жар.

— Тебе нравится? — с облегчением уточнила я; недовольным ротмистр точно не выглядел.

— Нравится — не то слово, — усмехнулся он, приобнимая меня за талию и привлекая к себе. — Это… для меня? — с непонятным выражением уточнил он.

— Ну, да. Насколько я поняла по тем злополучным халатам, тебе нравится красный. Вот я и решила попробовать. Сомневалась, правда; никогда не надевала подобного, — неуверенно улыбнулась я. — Не мой цвет, не мой образ.

— Ошибаешься, — с видимым удовольствием возразил Ветров, целуя меня нежно и осторожно, без своего обычного напора. Может, не хотел что-нибудь помять, может — боялся не суметь остановиться, а, может, просто настроение у него оказалось вот такое… ласковое. Отстранившись же, но не выпустив из объятий, улыбнулся хитро и проказливо; я прежде никогда не видела у него такого выражения лица. — Похоже, мне удалось растопить тебя, моя ледяная красавица?

— Очень может быть. Как тебе результат? — улыбнулась я уже смелее.

— Превосходит все самые смелые ожидания, — он кончиками пальцев провёл по моей шее, вдоль золотой цепочки с рубиновой подвеской, потом вдоль края скромного декольте, провожая собственную руку взглядом. — И мне всё меньше хочется куда-то ехать.

— Это будет более чем невежливо, — возразила я. Хотя к стыду своему мнение Одержимого полностью разделяла.

— А мы напишем цесаревичу письмо с извинениями, — усмехнулся он, но сам перехватил мою руку и потянул меня к выходу. — Подробное. Он поймёт.

— Я даже боюсь спрашивать, какие именно подробности ты собираешься там упомянуть, — улыбнулась я.

— Их Императорское Высочество — уже взрослый мужчина, их сложно шокировать подробностями, — насмешливо отозвался Ветров. — Так что — правду и только правду.

Вот так, мечтая о несбыточном, мы спустились вниз, Игорь помог мне одеться, проводил к аэролёту и помог забраться внутрь. Что показательно, очень заботливо и осторожно, а не так, как в прошлый раз. Вот только внутри транспорта про воспитание мужчина благополучно забыл, и устроил меня у себя на коленях, но я уже не возражала.

Не возражала и когда он начал меня целовать, явно намереваясь с пользой провести время. Даже понимая, что припухшие зацелованные губы будут с лихвой выдавать нас, особенно вкупе с горящими глазами и немного лихорадочным румянцем, не смогла отказать себе в этом удовольствии. Меня охватило странное подростковое желание поступать наперекор приличиям и правилам. Пусть в такой мелочи, но для меня прежде и это показалось бы слишком.

Наверное, я наконец-то приняла чувства Одержимого. Не просто поверила в их существование, а почувствовала себя… достойной? Той самой женщиной, которая действительно может свести мужчину с ума, которая может будить в нём не только уважение и нежность, но восхищение, страсть, готовность забыть обо всём. Той, какой, кажется, никогда прежде не была и не могла быть.

Полёт оказался возмутительно коротким.

— Может быть, стоит ещё немного покружить? Облететь дворец, здания Департаментов, — неуверенно предложила я, когда наш транспорт сел. — Мне кажется, мы прибыли слишком рано.

— Ты просто читаешь мои мысли, — рассмеялся в ответ Одержимый. — Искусительница, — добавил вкрадчиво, опять завладевая моими губами. Короткий жадный поцелуй, и опять — жаркий шёпот возле уха. — С другой стороны, зачем куда-то лететь? Можно просто не выходить из аэролёта. Я всю дорогу думаю о том, что просто целовать тебя мне мало, и что здесь вполне достаточно места…

— Опаздывать на такие мероприятия нехорошо, — тут же пошла на попятный я, перебив не успевшего закончить мысль мужчину. Нарушать правила я была согласна, но всё-таки в аэролёте возле Императорского дворца… это было слишком.

Он опять тихо засмеялся, но настаивать не стал. Выбрался наружу сам, помог выбраться мне, оправил сбившийся воротник пальто и, предложив мне локоть, тихо резюмировал.

— Предлагаю вернуться к этому разговору на обратном пути. Тогда нам уже точно не надо будет спешить.

Это замечание я предпочла не комментировать, сделав вид, что не услышала. Ещё не хватало мучительно краснеть весь вечер, вспоминая его намёки! Тем более, и без них у меня, кажется, хватит поводов для смущения, особенно если Одержимый того пожелает.

Во дворце царило оживление. Не знаю, как я это почувствовала, просто войдя в один из бесчисленных холлов огромного строения; здесь было безлюдно, только единственный лакей встретил нас и забрал верхнюю одежду. Но, в пику предыдущему визиту, казалось, что где-то совсем рядом, буквально за стеной, кипит жизнь.

Задать Ветрову вопрос о масштабах мероприятия я не догадалась, — как-то не до того было, — новостями и прессой после возвращения от варов не интересовалась принципиально (это тоже было обязательной частью отдыха), поэтому сейчас следовало ожидать сюрприза. Впрочем, я предполагала, что сегодняшний бал будет гораздо более пышным, чем предыдущий. В конце концов, в прошлый раз это была просто вечеринка для друзей перед ответственной поездкой, а сегодня — торжество победы. Пусть в масштабах космоса небольшой и на первый взгляд довольно незначительной, но именно из таких побед складывался успех всего существования Империи. И это если не вспоминать, что цесаревич лично был заинтересован в успехе, и именно его инициативой была эта миссия.

По дороге я опять отметила ту лёгкость и уверенность, с которой Одержимый ориентировался в бесконечных лабиринтах дворца. Мы неторопливо шли, по дороге размеренно беседуя о какой-то малозначительной ерунде, и почти никого не встречали. Несколько раз попадались охранники, здоровавшиеся с моим спутником по уставу, кто-то из обслуги. Один раз попался незнакомый мужчина в штатском, с которым Ветров поздоровался, как со старым знакомым, но меня представлять не стал, и вообще поспешил поскорее расстаться с этим типом.

— Кто это был? — полюбопытствовала я.

— Это? Один из тех, кто руководит местной охраной. Он из Департамента Внутренней Безопасности, — пояснил Ветров.

— А почему ты так быстро от него сбежал? У меня сложилось впечатление, что вы неплохо знакомы.

— Вот поэтому и сбежал. Поверь мне, общение с Измайловым тебе бы не понравилось.

— Знакомая фамилия, — задумчиво протянула я, напрягая память. — Погоди! Лев Анатольевич Измайлов, его ещё Львом-Людоедом зовут; это был он? — я подняла удивлённый взгляд на своего спутника. — А откуда ты его знаешь?

— Доводилось пересекаться по службе, — уклончиво ответил Одержимый. — Мне кажется, или тебя не впечатлила встреча с ним? — с усмешкой уточнил он, а я в ответ пожала плечами.

— Я никогда не встречалась с ним лично и не так много о нём знаю. В основном, непроверенные слухи. По первому впечатлению производит вполне положительное впечатление.

— Ты не перестаёшь меня удивлять, — заметил ротмистр. — Обычно все отмечают холодный пронзительный взгляд и мёртвую усмешку.

— Более пронзительный взгляд, чем у Одержимых, сложно себе представить, — насмешливо заметила я. — А в остальном… Он кажется умным, сдержанным, серьёзным человеком, не склонным к пустословию и не чуждым понятиям «чести» и «благородства». Мне кажется, это важные достоинства, особенно — для человека, занимающегося подобной деятельностью. А это его прозвище мне всегда казалось глупым. И вообще, не мне тебе рассказывать, что у страха глаза велики.

— Ну, не скажи, в некоторой степени его так прозвали за дело. Не видела ты, что с людьми бывает после его допросов. И это при том, что он не применяет никаких калечащих методов и почти не пользуется техническими средствами, просто разговаривает, — со смешком заметил Ветров. Мне почудилось, или в его голосе проскользнуло нечто, похожее на зависть? Или, по меньшей мере, на искреннее восхищение.

— Моего отца тоже прозвали Кровавым за дело, но чудовищем он от этого не стал, — возразила я, пожав плечами.

— Кхм. Да, действительно, об этом я не подумал. Всё никак не получается связать тебя с Чаловым. Представляю, что бы он мне сказал за порчу единственной дочери! — улыбнулся мужчина.

— В свете всей предыстории, как ни стыдно мне это признать, он бы сказал тебе «спасибо», — улыбнулась я в ответ. — Во всяком случае, Савельев явно склоняется именно к этому варианту; он тебе об этом не говорил?

— Нет, мы с ним… о другом беседовали, — отмахнулся ротмистр. — А вообще да, забавное получается стечение обстоятельств. Кто бы мог подумать тридцать лет назад, что мы с ним так породнимся. Жалко, нет возможности услышать его собственное мнение на сей счёт, — хмыкнул он.

— Жалко, — эхом откликнулась я, и на некоторое время мы замолчали.

Отца не любили многие. Особенно — иностранные дипломаты и искренне презираемые мной местные либералы. Его осуждали, клеймили страшными клеймами, и «Кровавый Генерал» — было ещё самым мягким.

Порой в человеческой истории наступают моменты, когда для сохранения порядка необходимо кого-то умыть кровью. Так было, так есть и так будет, пока решительно всё человечество вдруг не повзрослеет в морально-историческом смысле. Такова несовершенная человеческая природа, что не всегда и не все понимают по-хорошему. Некоторые воспринимают терпение, мудрость и стремление найти компромисс как проявление слабости. И если в острые опасные моменты находится тот, кому хватает силы воли и личного мужества на решительные действия, порядок восстанавливается очень быстро, но весь «цивилизованный» мир начинает спускать на него собак. А если такого человека не находится, всё быстро летит в тартарары, весело подпрыгивая на ухабах.

Генерал Чалов был гениальным стратегом, а ещё — человеком, придерживавшимся очень жёстких политических взглядов. Для него Империя была всем, и ему было не жаль за неё ни своей, ни чужих жизней. И после его действий во вторую колониальную, после жестокого подавления восстания Четырёх Звёзд, положившего той войне конец, он стал в глазах общественности пугалом и главной страшилкой, на некоторое время затмив даже Одержимых. Кровавым Генералом. Потому что именно он отдал тот приказ, по которому с карт галактики стёрли одну из обитаемых планет. Она никуда не исчезла, просто живого на ней не осталось. Не Император; командир, руководивший этой операцией. Его Величество наверняка был в курсе, и всё происходило с его ведома и одобрения. Но, зная отца, я была уверена, что он добровольно взял на себя этот груз и эту ответственность.

Да, бесчеловечно. Да, безжалостно. Да, погибли миллионы разумных существ, многие из которых были мирными гражданами. Но это прекратило войну, грозившую затянуться на годы и годы, это сохранило страну. Войну прекратил страх. Колонии как-то вдруг решили, что не так уж плохо живётся им в лоне Империи.

Но лично мне казалось, они просто поняли, что зарвались.

Многое было сказано в ту войну о бесчеловечности Императора, но соседние человеческие государства тщательно замалчивали тот факт, что колонии прежде вообще-то были необитаемыми мирами, в которые именно Империя вложила уйму сил и денег. Да, многое получила взамен. Вот только Земля обеспечивала своим колонистам условия именно для жизни, а не для выживания, как те самые говорливые соседи. Может быть, зря, и в противном случае у колоний просто не хватало бы сил для бунта?

Я вполне ожидаемо не любила всё это вспоминать: никакого практического смысла подобные размышления не несли, только портили настроение. В конце концов, сильнее всего эта история ударила даже не по отцу, по матери, и, наверное, во многом именно она добила, как ни пытался отец её защитить.

Но сейчас всерьёз загрустить и расстроиться я не успела, мы добрались до цели.

— Мне кажется, трёхсотлетие Империи отмечали с меньшим размахом, — хмыкнула я, разглядывая толпу народа.

— Тебе кажется, — со смешком возразил Ветров. — Народу на порядок меньше, поверь мне.

Эту парадную залу я знала, она носила название Палаты Чести, и по стечению обстоятельств очень гармонировала с моими мрачными мыслями. Здесь обычно проводились торжественные церемонии награждения, показательного наказания — например, в случае разжалования высочайших чинов или лишения кого-то титула, — а также прощания со значимыми фигурами. Здесь бы прощались с отцом, но я настояла на небольшой и скромной церемонии; отец не одобрил бы выставления собственного тела на всеобщее обозрение. Да и мне не хотелось наблюдать фальшивого сочувствия шакалов, злорадствующих об отставке и смерти Кровавого Генерала.

— А мне кажется, что ты выглядишь слишком мрачной для главной виновницы такого торжества, — задумчиво проговорил мужчина. В зал мы прошли через какой-то боковой проход, украдкой, но спрятаться от бдительной автоматики не удалось. Так что как раз в этот момент красивый поставленный мужской голос, объявлявший гостей, дошёл и до наших имён.

— Отца вспомнила, — честно призналась я, лёгким поклоном отвечая на приветствие проходящего мимо знакомого, и обернулась к Одержимому. — Мне всегда бывает грустно, когда я его вспоминаю; слишком рано он ушёл, — улыбнулась, но улыбка получилась довольно бледной. Игорь в ответ слегка приобнял меня за талию и поднёс к губам мою руку, целуя ладонь.

— Я сейчас скажу, наверное, банальность, но благодаря тебе он не ушёл. И это не попытка утешить, это факт. Я… знаю, о чём говорю, — усмехнулся он, серьёзно глядя на меня.

Странно, но несмотря на упомянутую банальность сказанного, ему сейчас действительно очень легко было поверить. Наверное, я просто привыкла, что этот человек никогда не врёт, особенно — в серьёзных вопросах.

А ещё очень хотелось обнять его в ответ. Крепко прижаться, уткнувшись лицом в чёрный мундир на груди, и забыть о существовании всего окружающего мира. И я даже как будто подалась вперёд, чтобы воплотить это стремление в жизнь, но нашу хрупкую иллюзию обособленности от окружающего мира безжалостно разрушил весёлый голос.

— Как бы мне ни было неловко нарушать подобную идиллию, но я вынужден это сделать!

Мы с Игорем одновременно вздрогнули, как застигнутые на месте преступления воришки, и синхронно обернулись. Мужчина выпустил мою ладонь, но к собственному удовольствию я продолжала ощущать его ладонь на талии.

— Ваше Высочество, — точно так же в голос поздоровались, вызвав у цесаревича лучезарную улыбку.

— Надо же, я полагал, вы окончательно потеряли связь с реальностью, — он насмешливо качнул головой.

— Мы были к тому близки, но нас прервали, — хмыкнул Одержимый.

— Рад видеть вас обоих в добром здравии и столь приподнятом настроении, — тем временем продолжил наследник. — Ваша Светлость, вы сегодня ещё прекраснее, чем обычно; и я даже догадываюсь, кто этому поспособствовал, — кивнул он мне.

— Благодарю, Ваше Высочество.

— Прошу прощения, но поздравлять и награждать вас без вашего участия будет весьма затруднительно, — рассмеялся молодой человек, разводя руками. — Так что — следуйте за мной, проводить торжественную церемонию в углу не слишком-то приятно.

— Получать награду — это, бесспорно, куда приятней, чем получать… выговор, — на последнем слове Ветров слегка запнулся, а я даже примерно догадалась, какое слово он хотел употребить. Мужчина предложил мне локоть, и я за него с удовольствием ухватилась. — Но почему вы не предупредили, что в протоколе вечера предусмотрено подобное?

— Это был сюрприз, — пожал плечами цесаревич. — Но вы могли бы и сами догадаться, что награда найдёт своих героев. А вот ответный сюрприз в виде вашего прошения о заключении брака действительно застал меня врасплох, — насмешливо добавил он.

Дальнейший путь к небольшому возвышению сродни сцене в дальнем конце зала мы проделали в молчании, лишь на ходу отвечая на приветствия знакомых. Заговаривать и задерживать в присутствии цесаревича нас никто не пытался.

Вообще, мероприятия с участием наследника всегда носили гораздо менее формальный характер, чем с участием Императора. Отчасти потому, что у владыки Империи был регламентирован каждый шаг и каждая минута была на вес золота; например, он бы точно не стал разыскивать нас по залу самостоятельно. Не из высокомерия, а просто из экономии времени. Да и лично встречать гостей на приёме он мог только в крайнем случае.

А отчасти — благодаря живому и кипучему нраву самого Владимира Алексеевича, о неусидчивости и проказливости которого в детстве ходили легенды. Сейчас его сдерживало чувство долга и пресловутые правила приличия, но всё равно цесаревич пользовался любой возможностью даже не взбунтоваться… просто перейти на неформальный тон. Кажется, официоз его попросту душил, за что был им яро нелюбим.

Повинуясь взмаху руки хозяина приёма, мы поднялись на сцену сразу вслед за ним.

— Дорогие гости, позвольте минуту вашего внимания, — голос цесаревича, усиленный специально аппаратурой, разнёсся над залом, гася шепотки и привлекая к сцене всеобщее внимание. Я привычно выкинула из головы посторонние мысли, сосредоточившись на происходящем и приняв вежливо-заинтересованный невозмутимый вид. Я никогда особенно не любила произносить речи, но это тоже было частью моего обучения. Сейчас от меня ничего подобного не требовалось, разве что в положенный момент высказать благодарность, но взгляд толпы привычно оказал дисциплинирующее воздействие.

А вот Одержимого, кажется, роль центра внимания нервировала. Он сумрачно хмурился, обводил окружающее пространство тяжёлым угрожающим взглядом, откровенно враждебным, а рука его, о которую я опиралась, периодически нервно вздрагивала. Как будто мужчина порывался сдвинуться с места или совершить какое-то ещё действие, но в последний момент одёргивал себя.

И это было довольно неожиданно; Ветров же старший офицер, у него огромный опыт командования. С другой стороны, может в этом и был камень преткновения, что привык он отдавать приказы и командовать военными, а не выступать перед мирными гражданами? В чём настолько существенная разница, я не понимала, но других версий у меня не было.

— Настал момент открыть сегодняшний вечер, а к нему очень пунктуально подоспели главные виновники торжества, так что не придётся тянуть время. Но прежде, чем перейти к приятному, я хочу сказать несколько слов, — продолжил тем временем цесаревич. Он-то как раз роль оратора исполнял легко, играючи, без малейших затруднений; мне кажется, ему это давалось гораздо легче, чем даже привыкшему к подобному за годы правления отцу. — Сегодня мы празднуем не просто какой-то договор, — стоило ли ради подобного собираться такой обширной компанией! — но новую веху в развитии Империи и всего человечества. В очередной раз нам удалось доказать всей галактике, что для людей нет слова «невозможно». Мы можем уступать другим видам в точности органов чувств, в уровне развития некоторых отраслей науки, но не уступаем, а зачастую и превосходим, в главном. В упорстве достижения поставленных целей и стремлении к развитию и познанию. Благодаря мужеству и самоотверженности двух человек мы сумели добиться того, что не получалось на протяжении веков ни у одного вида: найти общий язык с одной из самых загадочных цивилизаций известной нам части Галактики, с теми, кого мы называем варами. Особенно приятно, что достижение это носит именно дипломатический характер, а не военный и даже не научный. Стремление понять, познать чуждый разум и принять его именно таким, какой он есть, — вот то, что отличает по-настоящему разумное существо от высокоорганизованного животного. Не подмять под себя, но научиться жить в симбиозе. И я верю, — действительно верю, — что когда-нибудь мы достигнем такого уровня развития, что сможем принять подобный принцип за норму жизни, и решение вопросов военным путём станет историей. Я горд, что стою сейчас рядом с этими людьми, что как и они являюсь сыном Земной Империи, и рад, что именно мне выпала честь вручить им сегодня награду, призванную подчеркнуть значимость их поступка. Пусть это и нарушает протокол вручения упомянутых наград, которые имеет право даровать только Государь Император лично, но, надеюсь, мне с его благословения простят эту небольшую слабость, — с улыбкой резюмировал цесаревич, делая приглашающий жест рукой.

На помост, печатая шаг, поднялись двое офицеров караула, несущие в руках изящные плоские ларцы. Ветров к концу речи наследника помрачнел ещё больше, хотя, казалось, дальше было уже некуда. Очень хотелось спросить о причинах такой реакции, но было не время и не место.

— За заслуги перед Империей Первым Лучом Солнца со всеми сопутствующими регалиями награждается Её Светлость княгиня Вета Аркадьевна Чалова, — строго и торжественно, без обычных весёлых бесенят в глазах проговорил цесаревич, бережно беря из ларца хрупкую подвеску ордена. Озадаченная и шокированная, я на ватных ногах под стук сердца в ушах подошла ближе.

— Служу Империи и Государю, — ответила с глубоким поклоном, когда награда приклеилась к моему платью. Так, на гражданской одежде, она выглядела не орденом, а необычным украшением.

— Благодарю за службу, — с улыбкой ответил цесаревич, склоняя голову и поднося мою ладонь к губам.

Потом я отступила назад, уступая место Одержимому и пытаясь осознать свалившуюся на меня честь.

Первый Луч Солнца не считался высшей наградой, но стоял особняком от остальных и был, на мой взгляд, наиболее почётен. Скорее, ввиду своей истории и списка кавалеров этого ордена, чем иных причин. Первый Луч Солнца, Луч Солнца второй и третьей степеней были учреждены в эпоху осознанного освоения тогда уже Земной Империей дальнего космоса, и вручался он разведчикам, первооткрывателям и контактёрам. Тем, кто ежесекундно рисковал жизнью, вслепую шёл вперёд. Символически — первый солнечный луч, коснувшийся поверхности далёкой планеты.

Больше всего мне хотелось сейчас подёргать цесаревича за рукав, привлекая внимание, и попытаться убедить его, что это какая-то ошибка. Что я не сделала ровным счётом ничего, достойного такой награды, и всё это было чистой воды везением. Мы просто подвернулись под руку возжелавшим разборок варам, а потом я оказалась достаточно слаба для того, чтобы подцепить местный вирус.

Но своё мнение благоразумно придержала при себе. Как метко заметил Одержимый, не наказывают ведь, награждают.

Вклад Ветрова в контакт с варами был оценен скромнее, на Луч Солнца третьей степени, и мне показалось, что новость эту мужчина воспринял с облегчением.

— Мне особенно приятно, что к этому событию, пусть и опосредовано, но я тоже приложил руку, — продолжил цесаревич, обращаясь не к аудитории, а к нам двоим, когда стихли вежливые аплодисменты. Улыбка его стала совсем весёлой и заразительной, а тон — неформальным. — Я надеялся, что из вас получится прекрасный тандем, способный на невероятное, и угадал. Одного только не мог предусмотреть, хотя и должен был: что вашу чудесную способность дополнить друг друга вы рассмотрите и сами. Дело в том, дорогие друзья, — обратился он уже не к нам двоим, а к залу, и мне захотелось провалиться сквозь сцену. Чего я не хотела совершенно, так это широкой огласки собственной личной жизни. Но… монаршая милость — груз зачастую более тяжёлый и уж точно более ответственный, чем опала. Владыки мира не имеют привычки спрашивать, нужна ли подданному их награда, точно так же как не спрашивают о наказаниях. — Что из чужого мира к нам вернулась не пара надёжных боевых товарищей, а жених и невеста. И я с удовольствием воспользуюсь своим положением, чтобы первым поздравить вас обоих и благословить ваш союз от своего имени и от имени Государя Императора. А теперь я наконец-то могу объявить этот торжественный вечер открытым. Наслаждайтесь, дамы и господа! В конце концов, у нас действительно есть повод для радости.

Зазвучала музыка, но мы с Игорем без слов удивительно синхронно двинулись к краю зала. Танцевать мне пока не хотелось совсем, хотелось перевести дух, и лучше всего — сделать это если не в одиночестве, то по крайней мере в очень небольшой компании.

Глава десятая. Уточнения и пояснения

За что держусь? За воздух.

Ответы на вопросы заложены в умении дышать.

За что держусь? За воздух.

Любовь свивает гнёзда лишь там, где поселяется душа.

«Сурганова и оркестр», песня «Воздух»

Однако, мечте об уединении было не суждено сбыться: пришлось принимать поздравления. Знакомые задерживались дольше и пытались задавать вопросы, остальные просто отдавали дань вежливости. Любопытные, безразличные, заинтересованные, одобрительные, весёлые, неприязненные, а порой и откровенно брезгливые взгляды; сейчас они сливались в сплошную массу, выделить из которой отдельных людей не получалось. Или, может быть, просто не хотелось. Вдруг стало ясно, что я ещё не до конца восстановилась после варов, и чем торчать здесь с прилипшей к лицу вежливой улыбкой, лучше было бы сидеть в уютной тишине дома.

Немного передохнуть мы сумели через достаточно продолжительное время. Видимо, иссяк поток желающих и просто находящих своим долгом высказаться. Мы наконец-то оказались в нише у стены между двух огромных колонн, поддерживающих сводчатый потолок.

— На кой чёрт твоему отцу вручили этот титул? — мрачно поинтересовался Одержимый. Вопрос явно был риторический, но я всё-таки ответила.

— На тот же самый, на кой цесаревич сейчас решил нас с тобой поздравить, — пожала плечами я. — Ты выглядел очень мрачным там, во время вручения награды. Что-то случилось?

— Нет, — он недовольно поморщился. — Просто не люблю подобные публичные мероприятия и не люблю получать незаслуженные награды.

— Удивительно, как наши с тобой мысли сошлись в этом вопросе, — улыбнулась я. — Мне тоже показалось, что награда… неуместна. Очень неловкое ощущение.

— Это обычная ситуация, — пожал плечами Одержимый. — Награждают за результат, а не за усилия. Бывает так, что поступок, который ты сам считаешь самым достойным, честным и благородным во всей своей жизни, ради которого стоило бы жить, со стороны кажется несущественной мелочью. А какой-то пустяк, не вызывающий гордости, а порой и вовсе заставляющий стыдиться, признаётся достойным восхищения. Императору плевать, сколько усилий мы приложили или не приложили; важно, что в кратчайшие сроки достигнут важный и нужный результат. Всё остальное на совести исполнителя.

— Я прежде о таком не задумывалась, — я озадаченно вскинула брови.

— Доброго вечера, — прервал нашу беседу подошедший мужчина в парадном кавалерийском мундире. В нём я через пару мгновений опознала того самого Одержимого, что провожал нас к варам. — Игорь, можно тебя на пару слов? — деловито поинтересовался он. — Ах да, примите мои поздравления.

— Спасибо, — хором отозвались мы, и Ветров, в виде извинения поцеловав мою руку, ушёл вместе с командиром, сообщив мне «я скоро вернусь, никуда не уходи».

Заскучать я, правда, не успела.

— Вета! — раздался хорошо знакомый голос. — Наконец-то я сумел к тебе подобраться.

— Миша, здравствуй! — этому человеку я обрадовалась и улыбнулась совершенно искренне. — Не ожидала тебя здесь встретить.

— Ну, меня внезапно повысили, так что подобные мероприятия теперь тоже иногда входят в спектр моих обязанностей, — недовольно наморщил нос он. Поймал обе мои руки, поднёс к губам, поочерёдно поцеловал обе. — Поздравляю! Ты выглядишь чудесно, буквально сияешь. Очень жалко, что Маша не смогла приехать, она была бы рада новости о твоём замужестве. Но мне будет приятно принести ей эту радостную весть, хотя, честно говоря, всё очень неожиданно. Этот Одержимый меньше всего вписывается в образ твоего возлюбленного, — с весёлой улыбкой сообщил он.

— Для меня самой это неожиданность, — рассмеялась я. — Игорь на первый взгляд кажется малоприятным субъектом, но на самом деле он хороший.

— Лучше уж так, чем наоборот, — улыбка получилась немного виноватой, но сейчас я с Полонским была полностью согласна. Пожалуй, в эту его фразу можно было вместить всю мою личную жизнь. Близко мы с Мишей не общались исключительно по моей вине, но в этом мире было слишком мало людей, которых можно было назвать моими друзьями хоть в какой-то степени. Так что он был в курсе моих немногочисленных романов; без подробностей, разумеется, и своё мнение обычно тактично держал при себе, но сейчас одной фразой высказал то, в чём я боялась себе признаться.

Мне почему-то очень везло на мужчин, благородных только внешне, а при ближайшем рассмотрении — не самых приятных. Пожалуй, до сих пор исключением был лишь сам Михаил, но и романа у нас никогда не было.

— Сложно поспорить. Но с ним сейчас всё получается… ровно наоборот, чем я привыкла. И, кажется, мне это нравится.

— Ровно наоборот? — тёмно-русые брови мужчины с удивлением и недоверием взлетели на лоб. — То есть, я могу обрадовать Марию, и ты пригласишь нас крёстными?

— Нет, не настолько наоборот, — рассмеялась я. — Хотя теперь вероятность этого события, определённо, значительно выше, чем была в прежние годы. Как сама Маша? Я, к стыду своему, очень давно с ней не общалась.

— Ну, про крёстных я не просто так вспомнил; здесь, как известно, у кого что болит, — весело фыркнул он. — Мы ждём третьего. Надеюсь, на этот раз получится девочка. Вернее, это Маша надеется, ну и я стараюсь с ней не спорить. И в этот раз ты уже не отвертишься вместе со своим грозным Одержимым, — шутливо погрозил Михаил.

— Даже не буду пытаться, — качнула я головой, чувствуя, что тот комок зависти, который отравлял мне жизнь, бесследно исчез, как по волшебству, и что я действительно могу искренне порадоваться за друга. Теперь — уже совершенно точно друга, без оговорок. — Спасибо. И — поздравляю, — я подалась вперёд, от души обнимая Полонского.

— Спасибо тебе, — ответил он, приобнимая мои плечи. — Нет, и всё-таки очень жалко, что Маши здесь нет. Я первый раз вижу тебя такой счастливой, и искренне рад этому зрелищу! — сообщил мужчина, отстраняясь и внимательно разглядывая моё лицо. — Обещай, что вы непременно придёте к нам, и я всё-таки смогу познакомиться с этим человеком.

— Мы-то придём, но что тебе мешает сделать это сейчас? — удивлённо уточнила я.

— Отсутствие времени, — развёл руками Михаил. — Я и так сбежал под честное слово обернуться как можно быстрее. Так что я тебя оставляю, а ты помни, что обещала, — назидательно сообщил он, вновь аккуратно приобнял и, махнув на прощание рукой, поспешно двинулся прочь, через пару мгновений растворившись в толпе.

А я, проводив его взглядом, с улыбкой качнула головой в такт своим мыслям.

Полонский, даром что мы почти не виделись, относился к числу тех людей, кому я доверяла безоговорочно. Просто точно знала, этот умный, мягкий и покладистый мужчина с лицом вечного студента никогда не обманет, не предаст. А при необходимости способен проявить достойнейшие качества, — мужество, волю, готовность вступиться и поддержать в любой ситуации. До сих пор я старалась не злоупотреблять его помощью, чувствуя вину за собственное отношение.

Его в самом деле невозможно было не любить. И сейчас, думая о нём, я вдруг поняла, что выбирала людей, на него похожих. С одухотворённым лицом, мягкой улыбкой, дружелюбных и открытых. Внешне. Но кто виноват, что заглянуть внутрь вот так сразу было невозможно, а внешность — она далеко не всегда соответствовала содержанию?

А ещё я задумалась о перемене собственного отношения к Мише в лучшую сторону. Прежде моя собственная личная жизнь никак на это не влияла, а теперь… Наверное, это ведь что-то значит? Что теперь, с Игорем, всё действительно совершенно иначе, чем было прежде?

Но додумать эту мысль я не успела.

— И что ты ему обещала? — прозвучал рядом голос Ветрова. Я вздрогнула и едва не подпрыгнула от неожиданности.

— Игорь, зачем так подкрадываться? — проворчала, оборачиваясь. — Обещала зайти в гости… ты чего? — начала я с улыбкой, но запнулась о тяжёлый хмурый взгляд Одержимого. — Что-то случилось? — растерялась я.

— Случилось, — медленно кивнул он. — Кто это был?

— А, вот ты о чём, — облегчённо улыбнулась я. — Это Миша Полонский, мой друг детства. Он…

— Превосходно, — процедил Ветров. — Это, конечно, многое объясняет.

— Игорь, ты неправильно…

— Естественно я всё неправильно понял, и это совсем не то, о чём я подумал, — голос ротмистра буквально сочился ядом, а мне от анекдотичности ситуации хотелось смеяться. Ну, в самом деле, не может же он всерьёз вот так завестись из-за какого-то разговора, толком ни в чём не разобравшись? Это же… глупо!

— Игорь, во-первых, Миша женат, давно и…

— О, да, и это чертовски удобно, — прорычал он. Рывком за талию притянул к себе, второй рукой крепко придерживая за подбородок. — А, главное, прилично, да? — глаза Ветрова пылали таким бешенством, что мне стало страшно. Он явно был не в себе, а при его силе ему даже напрягаться не надо было, чтобы той самой рукой, которой держал голову, свернуть мне шею.

— Игорь, пусти, ты делаешь мне больно, — стараясь, чтобы голос не дрогнул, как могла мягко проговорила я. Правил обращения с разъярёнными Одержимыми я, к сожалению, не знала, и оставалось вспоминать рекомендации психологов и звероводов. Без агрессии, без давления, мягко, но уверенно; и, главное, не показывая страха. Последнее было сложнее всего.

— А ты мне — нет? — с какой-то обречённой усталостью выдохнул мужчина, и вдруг, разжав руки, резко отстранился. — Прошу прощения, Ваша Светлость, не буду дольше докучать, — с шутовским поклоном сообщил он, разворачиваясь на месте.

— Игорь, выслушай меня! — шагнула я за ним, а на следующем шаге застыла в растерянности. Догнать мужчину можно было только бегом, и то вряд ли. Бегать, на приёме, в вечернем платье, да ещё за мужчиной… пойти на такое я не могла совершенно точно. И это сейчас разговор происходил в относительно уединённом углу! А устраивать развлечение гостям в виде водевильной сцены посреди зала — это было слишком. — Какая только муха его укусила? — тихо пробормотала себе под нос, не удержавшись от тяжёлого вздоха.

Минуту назад радужное, настроение сейчас было безнадёжно испорчено. После этого разговора совершенно опустились руки; я просто не представляла, что предпринять дальше. Нет, я догадывалась, что Ветров ревнив, это вполне отвечало его образу, но подобное — слишком даже для него! Что его так взбесило? Дружеские объятья и поцелуй в щёку? Господи, я Полонского с трёх лет знаю!

Но неужели он в самом деле такого низкого обо мне мнения? Что я пробыла с ним всего неделю, и тут же готова крутить с другим? Что я вообще способна изменить? Вот так легко, походя, демонстративно…

В душе зашевелилось глухое раздражение и обида, правда толком сформироваться они не успели: меня опять отвлекли. Голос опять прозвучал за спиной, а я раздражённо подумала, что либо надо тренировать внимательность, либо что-то делать с окружающими. Что за дурацкая привычка, в самом деле?

— Одержимые быстро начинают утомлять, — проговорил приятный низкий женский голос.

— Прошу прощения? — обернулась я, разглядывая неожиданную собеседницу.

Действительно — неожиданную, хотя не узнать её было невозможно.

Графиня Елизавета Станиславовна Ремезова была женщиной… по-своему легендарной. Слышали о ней и представляли, как она выглядит, почти все. Я не знала точно, сколько ей лет, но биография её в некоторых основных вехах походила на мою собственную. Рано осиротела, единственная наследница рода, она унаследовала титул в очень юном возрасте, где-то вскоре после совершеннолетия. Вот только, в отличие от моего собственного, род Ремезовых брал своё начало в глубине веков. Они сами утверждали, что ведут родословную с ещё докосмической эпохи, и чуть ли не уже тогда были дворянами. Проверить это было сложно, да никто толком и не пытался. Помимо наследственного помешательства на чистоте аристократической крови, — а Ремезовы всегда были чуть ли не самыми главными идеологами этого движения, — у Елизаветы Станиславовны был характер, вызывавший определённое уважение — и желание как можно реже с ней пересекаться. Унаследовав помимо родового имущества по материнской линии небольшую ремонтную верфь, Ремезова, виртуозно открестившись от исповедовавшегося её отцом принципа «аристократ не должен работать», проявила потрясающее чутьё и деловую хватку. Сейчас из той ремонтной базы вырос один из крупнейших судостроительных заводов Империи, специализирующийся на торговых кораблях и добывающих установках.

Женщина с неженским характером. Властная, сильная, очень решительная; но у нрава её была и оборотная сторона, которая как раз и заставляла всех, кто не был заинтересован в её обществе по рабочим вопросам, избегать графини. Хитрая, изворотливая, мстительная и безжалостная. Она легко шла по головам. Злые языки утверждали, что именно поэтому она никогда не получит контрактов с Императором. Впрочем, в этом случае их даже злыми было сложно назвать; скорее, правдивые. Его Величество очень не любил людей, способных на предательство, и я прекрасно его понимала.

— Добрый вечер, Ваша Светлость, — кивнула Ремезова, отсалютовав бокалом.

Внешне графиня полностью отвечала определению «женщина без возраста». Весьма эффектная женщина без возраста, это было сложно не признать. Идеально уложенные пепельные волосы, пронзительные зелёные глаза. Кожа была гладкой благодаря достижениям косметологии, но принять Ремезову за юную прелестницу было невозможно из-за взгляда; мне кажется, у Одержимых он мягче, чем у этой особы. Да она, отдать ей должное, и не пыталась излишне молодиться и изображать нимфетку. Изумруды на шее и в ушах, роскошное — но достаточно солидное изумрудно-зелёное платье в пол. Элегантная, благородная, великолепная. По слухам, мужчин она меняла тогда, когда они надоедали; а надоедали быстро. От одного из любовников, — насколько я слышала, он был более чем родовит, — она родила сына и наследника, наплевав на правила приличия и умудрившись таким образом соблюсти долг перед родом без существенных изменений в собственной жизни.

— Добрый вечер, Ваше Сиятельство, — кивнула я в ответ, гадая, зачем могла понадобиться этой даме и причём здесь, в самом деле, Одержимые. — Чем обязана удовольствию видеть вас?

— Я, как и все здесь, хотела бы вас поздравить, — с лёгкой улыбкой на чувственных полных губах ответила она. — Но одновременно, в отличие от всех них, предостеречь. Мне импонирует ваш ум и ваша рассудительность; умных женщин немного, и я искренне считаю, что нас нужно беречь.

— С удовольствием выслушаю ваш совет, — медленно кивнула я.

— Я бы не советовала вам так спешить с этим браком, — она слегка повела плечами. — Собачья преданность Одержимых первое время льстит, но потом утомляет. И подобные сцены, увы, неизбежны, — женщина неопределённо взмахнула рукой. — Кроме того, конкретный выбор, — она сокрушённо вздохнула и с явным неодобрением качнула головой. — Ветров был неплох в постели раньше; теперь, наверное, и вовсе великолепен, но стоит ли ради этого терпеть его недостатки? А уж тем более — выходить замуж, — протянула она. — Немного поразвлечься, и будет. В конце концов, что можно записать им в плюс, уходят они молча и навсегда, с видом оскроблённой невинности. Забавно.

А я едва не поперхнулась воздухом от этих слов. Мысли в голове по ощущениям вскипели, сталкиваясь между собой, а через мгновение разом куда-то выветрились, оставив звенящую пустоту. Я не просто не знала, как на это реагировать; я вообще подумала, что мне послышалось.

— Да и, пожалуй, — тем временем невозмутимо продолжала графиня, — такое тело пропускать тоже грешно.

— Предлагаете после уступить его вам? — наконец, сумела ответить я.

И сама поразилась, как спокойно прозвучал голос, не выдав ни единой эмоции. А их было много, очень много; там, где секунду назад была пустота, поднялась настоящая волна удивительно ярких и сильных чувств, почти не замутнённых связными мыслями. Граничащее с шоком удивление, растерянность, почти ужас от того что она — вот так! — говорит о живом человеке. Живом, думающем, чувствующем… даже не как о животном; о новом наряде иные говорят с большим уважением.

А вслед за этим пришла ярость. Даже не злость — застилающее глаза бешенство. Что посмела предположить во мне собственное подобие. Что посмела высказаться в таком тоне. Что посмела так низко, так гадко — об Игоре. Который спас мне жизнь, который упрямо заботился обо мне, невзирая на протесты, который так искренне и открыто любил, что от этого делалось не по себе.

— О, нет, благодарю, — рассмеялась она. — Если только чучело из него сделать.

Чувствуя, что сейчас, если не выскажу всё, что думаю, попросту вцеплюсь ей в горло, я набрала в грудь воздуха…

— Смотрите, как бы из вас чучело не сделали, — прозвучал почти над ухом спокойный и откровенно насмешливый мужской голос. Я стремительно обернулась, намереваясь на очередном любителе подкрадываться со спины сорвать хотя бы часть раздражения, но запнулась, опознав нового участника беседы. Позади меня, с каким-то гастрономическим интересом разглядывая Ремезову, невозмутимо сложив руки за спиной, стоял Лев-Людоед собственной невзрачной персоной. Коротко остриженные седые волосы, сухое костистое лицо, тонкие невыразительные губы, светлые серо-голубые глаза — две безжалостные льдинки. Среднего роста, худощавый, в том же тёмно-сером мундире без знаков различия, что и в первую нашу встречу в коридорах дворца.

— Как не стыдно говорить с дамой в подобном тоне, — укоризненно улыбнулась она.

— Я с дамой и не говорю, — всё с той же невозмутимостью проговорил он. — А для змей и крокодилов подобная участь бывает закономерной, когда они выползают из своих нор и начинают бросаться на людей, — тонкие губы сложились в жёсткую циничную усмешку, никак не отразившуюся в глазах.

А я вдруг испытала нечто сродни ощущениям раскалённой сковородки, которую сунули под ледяную воду. Вся ярость, всё почти неконтролируемое бешенство от нескольких слов совершенно постороннего человека паром вышли на долгом выдохе.

— Осторожно, со львами такое тоже случается, — всё с той же ленивой мягкостью возразила Ремезова.

— Зубы обломаешь, — спокойно возразил Измайлов. — Пошла вон, пока я не проверил приглашение, которого у тебя нет и не могло быть.

И она действительно ушла. Спокойно и с достоинством, будто не её, графиню, сейчас выгнали вон, как побирушку. А я вдруг почувствовала себя не дома на Земле, среди людей, а где-то в совсем чужом и не самом лучшем мире.

— Пойдёмте, Вета Аркадьевна, — с той же невозмутимостью, с какой только что грубо выставлял Ремезову, но гораздо мягче обратился ко мне мужчина, предлагая локоть. За который я уцепилась машинально; было такое ощущение, что без поддержки я сейчас просто упаду. В обморок, или по меньшей мере просто на пол, потому что ноги откажутся держать.

— Что это было? — всё-таки дрогнувшим голосом уточнила я.

— Вы имели неудовольствие лично познакомиться едва ли не с самой одиозной личностью Империи, Ваша Светлость, — пояснил он. — Не стоит так близко принимать её слова, её мнение и виденье мира. Графиня очень умна, но её умение разбираться в людях ограничивается только способами получения с них выгоды.

— Но она… — попыталась возразить я, чувствуя, как в душе шевельнулись отголоски злости.

— Она может думать, что захочет. Не стоит из-за неё переживать, злиться и нервничать. Я рад, что успел вовремя, и ничего непоправимого не произошло.

— Вы так разговаривали с ней, — задумчиво проговорила я. — Как будто она…

— Я разговаривал с ней ровно так, как она того заслуживает. Я стараюсь разговаривать так со всеми людьми — по их заслугам, — опять перебил меня Измайлов. — Опережая ваш следующий и главный вопрос, касающийся её слов об Игоре, вам лучше задать этот вопрос лично ему.

— Даже женщина может отвечать на суде чести, а она…

— В очень, очень особых случаях. А она тоже неплохо знает дуэльный кодекс, и никогда не перейдёт ту грань, когда вызов станет возможен. А если перейдёт, то откажется от дуэли. И, в свою очередь, никогда не вызовет обидчика, даже имея право выставить кого-то взамен себя. Госпожа графиня смутно знакома с таким понятием, как «честь». Весьма смутно.

— А куда мы идём? — опомнилась я, потому что мужчина явно направлялся к выходу из зала.

— Не беспокойтесь, вам ничего не грозит. Я просто выполняю функции курьера: меня попросили пригласить вас, и я этим занимаюсь.

— Игорь? — тут же уточнила я.

— Не совсем, — чуть улыбнулся мужчина. — Их Высочество. Они по понятным причинам недолюбливают графиню, и попросил меня избавить его от участи беседы с этой особой.

— А вы её не недолюбливаете? — задумчиво уточнила я, беря себя в руки и испытывая к собеседнику чувство глубокой благодарности. Вряд ли я, конечно, опустилась бы до откровенного скандала с Ремезовой, и наверняка удержалась бы в словах в рамках приличия. Но предоставленная возможность вообще избежать объяснений оказалась очень кстати.

А о подоплёке собственных чувств и непривычно бурных эмоций я пока старалась не думать. Этим надо было заниматься в спокойной обстановке и в одиночестве, а не во время разговора.

— К ней сложно относиться с симпатией, зная, что она из себя представляет, — пожал плечами Измайлов. — Скорее, она просто не способна вывести меня из себя и при этом боится как самого дьявола. А её бравада и самоуверенность на мой взгляд очень забавны. Хорошего вечера, Ваша Светлость, — кивнул он, открывая передо мной дверь в небольшую гостиную.

— Хорошего вечера, Лев Анатольевич, — ответила я, так и не сумев вспомнить, в каком чине состоит этот человек, какую именно должность занимает и что конкретно из себя представляет.

— Вета Аркадьевна, как я рад, что Измайлову удалось вас спасти, — с улыбкой сообщил цесаревич, поднимаясь с кресла.

— Ваше Высочество, вы желали меня видеть? — с поклоном уточнила я.

— Не только видеть, но и говорить. Пойдёмте, на ходу будет сподручнее, — мы вышли из гостиной и двинулись дальше по коридору. А я неуверенно держалась за локоть наследника и с иронией размышляла, какой сегодня во всех отношениях неожиданный вечер. Например, я опять ощущала себя неодушевлённым предметом. То — сковородкой, теперь вот — эстафетной палочкой…

Но ирония — это было неплохо. Это значило, что я всё-таки потихоньку прихожу в себя, и скоро смогу обдумать и осознать все события.

— Куда мы идём? — рискнула уточнить я.

— Тут недалеко, но мы пойдём длинным путём, чтобы успеть поговорить, — уклончиво ответил цесаревич. — Я… решил взять на себя довольно непривычную функцию вашей с господином Ветровым крёстной феи. Коль уж невольно поспособствовал зарождению ваших чувств, с моей стороны было бы бесчестно бросить всё на произвол судьбы. Тем более, боюсь, кроме меня никто не сможет разрешить основную вашу проблему.

— Боюсь, я не понимаю, о чём речь, — я качнула головой.

— Это было введение, — улыбнулся цесаревич. — Я просто хотел попросить прощения за вашего жениха и уговорить вас помириться с ним, — видимо, моё шокированное молчание собеседник принял за недоверие, и пустился в объяснения. — Понимаете, Одержимым очень тяжело общаться с другими людьми. Действительно, тяжело.

— С ними тоже непросто, — не удержалась я от ироничной улыбки.

— Да, разумеется, но всё-таки им сложнее на порядок. А дядя Игорь, он ещё и…

Хорошо, что мой спутник успел среагировать и придержать меня, а то я рисковала, запнувшись при этих словах на ровном месте, растянуться на полу.

— Дядя? — ошарашенно переспросила я.

— Ой, простите, я совсем не то имел в виду, — обезоруживающе улыбнулся он. — Просто моё знакомство с Игорем Владимировичем состоялось, когда мне было всего пять лет. Он долгое время меня охранял, и я привык для краткости звать его именно так; а сейчас иногда забываюсь. Не пугайтесь, он мне не родственник. Я это знаю совершенно точно, потому что знаю, кто были его родители.

— А он знает?

— Знает, но это не имеет значения. Они были вполне достойные, но слабые люди, да к тому же давно умерли. Сейчас не об этом речь, а о том, что я искренне желаю ему добра. Он хороший человек, и мне будет грустно, если из-за подобной мелочи вы расстанетесь. Боюсь, это в самом деле убьёт его, — качнул головой цесаревич. Я собралась сказать, что и сама не планировала ругаться с Ветровым из-за этой сцены, и уж точно намеревалась поговорить, когда он возьмёт себя в руки. Но решила не спешить с признаниями, а послушать, что ещё сообщит цесаревич, и в итоге сказала совсем другое.

— А вы не переоцениваете его ранимость? Это как-то странно, он же не ребёнок и не пылкий подросток.

— Увы, я совершенно точно знаю, чем это закончится. Я же говорю, Одержимым трудно среди людей.

— Объясните мне, пожалуйста! — тяжело вздохнула я. — Могу поклясться чем угодно о неразглашении этой великой тайны. Я устала бродить на ощупь и чувствую, что по незнанию могу всё испортить.

— Думаю, если вы узнаете, большой беды не будет, — неожиданно спокойно ответил цесаревич. — В конце концов, родись вы мужчиной, вы неизбежно оказались бы в их числе, — улыбнулся он.

— Что вы имеете в виду? — окончательно запуталась я.

— Потерпите немного, мы уже почти пришли, — улыбка стала ободряюще-виноватой. — Думаю, будет лучше, если вы зададите все эти вопросы господину Ветрову. Я уверен, он с огромным облегчением расскажет вам всё сам, и с моей стороны было бы нечестно отнимать у него такую возможность.

— Я полагала, что он уехал, — с сомнением проговорила я, решив послушаться совета и подождать. Коридоры сменяли друг друга, пару раз мы даже воспользовались лифтами, так что в общей сложности путь получился довольно неблизкий.

— Нет, тут есть одно место, которое Игорь Владимирович, а вслед за ним и, каюсь, я, облюбовал для размышлений, когда хочется побыть в одиночестве. Не волнуйтесь, прежде, чем гонять вас по дворцу, я всё уточнил и проверил — он действительно там. Вы ему передайте, что я разрешил всё рассказать, и что я в курсе.

— И он поверит, что я не вру?

— Вам точно поверит.

— Только что он мне уже не поверил, — возразила я, а в душе слегка шевельнулась обида.

— Он сгоряча. Простите, что говорю это, но… постарайтесь с ним помягче, хорошо?

— Я и не собиралась с ним ругаться, — вздохнула я.

Определённо, сегодня очень странный вечер. Ветров устраивает сцену ревности к Полонскому. Графиня говорит невероятные мерзости. Лев-Людоед обходителен со мной, но её выгоняет взашей. А сам наследник престола просит меня быть тактичней и мягче с сильным взрослым мужчиной, который почти на двадцать лет старше меня.

— Это утешает, — улыбнулся цесаревич. — Вот, как удачно я всё рассчитал; мы пришли, — он кивнул на дверь в небольшом тупичке. — Удачи! — проговорил, и только после этого потянул на себя дверь, делая приглашающий жест. Я с неуверенной улыбкой кивнула и вошла, услышав, как тихо щёлкнул за спиной замок. Как будто в клетку с тигром запустили, честное слово!

«Клетка» представляла собой достаточно живописный открытый полукруглый балкон. Здесь было прохладней, чем в коридорах дворца, но явно теплее, чем на улице; видимо, пространство экранировалось силовым полем. Вдоль высоких резных перил стояли вазоны с какими-то яркими крупными цветами, по обе стороны от двери имелись невысокие стеклянные столики, окружённые плетёными креслами и диванами. Полукруглыми, даже на вид очень уютными, с пухлыми матрацами, грудой подушек и пледами. Отнюдь не дворцовый интерьер, но я охотно поверила, что это чьё-то излюбленное место для отдыха и размышлений.

Одержимый действительно обнаружился здесь. Стоял чуть сбоку, облокачиваясь о перила, спиной ко входу; но, кажется, я могла бы его узнать и с закрытыми глазами, каким-то десятым чувством учуяв его присутствие.

— Игорь, — неуверенно позвала я. Он не ответил. Пару секунд потоптавшись на месте, я зябко поёжилась, — после коридоров здешняя прохлада ощущалась отчётливо, — и ещё неуверенней приблизилась к мужчине. А потом как-то вдруг решилась и осторожно обняла его. Сразу стало теплее, уютнее и даже как будто легче дышать. — Не сердись, — тихо попросила я. Извинилась бы, если бы понимала, на что именно он так обиделся. Не обещать же, в самом деле, больше никогда и ни с кем не разговаривать?

— Я повёл себя как полный кретин, да? — со смешком спросил он.

— Ну… не самым умным образом, да, — не удержалась я от облегчённого вздоха. По крайней мере, он явно больше не злился и был настроен на разговор, а всё остальное — уже мелочи. Одержимый оставил полюбившуюся опору, обернулся ко мне, обнял за плечи. — Что тебя так разозлило? — уточнила я, окончательно осмелев, и чуть отстранилась, чтобы заглянуть ему в лицо. — Объятья и поцелуй в щёку?

Ротмистр в ответ как-то странно поморщился, отстранился и принялся расстёгивать китель.

— По лбу бы дать тому, кто тебя сюда приволок в таком виде, — вместо ответа проворчал он.

— Во-первых, за покушение на наследника престола полагается смертная казнь, а, во-вторых, тут же… пледы есть, — закончила я, когда плечи уже накрыл неожиданно тяжёлый чёрный мундир, хранящий тепло чужого тела и чужой запах, а Ветров остался в рубашке.

Интересно, я когда-нибудь привыкну в общении с этим человеком не быть последовательной, а начинать сразу с главного? Есть подозрение, что ждать появления у Ветрова терпеливости и умения выслушать можно будет до конца жизни, и в итоге так и не дождаться.

— Ну и чёрт бы с ними, — поморщившись, отмахнулся он. Потянул меня к ближайшему дивану, уютно и уже вполне привычно устроил у себя на коленях. Лоза отзывалась на каждое движение тихим ворчливым поскрипыванием, и это почему-то было приятно.

— Ты так и не ответил. Чем мы с Полонским так тебя прогневали? — уткнувшись носом ему в шею, упрямо уточнила я.

— Ты никогда не улыбалась мне так. Смотрела ему вслед, и… Извини. Я понимаю, друг детства, — мрачно проговорил он.

— Ничего ты не понимаешь, — я вздохнула. — Дурак. Я о тебе думала. А Миша говорил, что очень рад за меня, что не помнит меня такой счастливой и звал в гости. Нас обоих, потому что хотел с тобой познакомиться и пригласить стать крёстными ребёнку, которого ждёт его жена.

— Действительно, дурак, — глубоко вздохнул он через пару секунд, крепко прижимая меня к себе. — Ты не сердишься?

— Почти начала, но не успела, — ответила я после небольшой паузы, решив воспользоваться поводом перейти к интересующей теме. — После твоего ухода я имела весьма… познавательный разговор с одной малоприятной особой. Графиней Ремезовой.

Реакция на эти слова оказалась весьма показательной. Одержимый замер, как будто окаменел, и через пару мгновений очень тихо сквозь зубы поинтересовался:

— И что эта… женщина тебе наговорила?

— Немного, — уклончиво ответила я. — Но мне хватило, чтобы понять, насколько сильно я не желаю с ней общаться, — пояснила как могла мягко. Сейчас мне было немного неловко за ту вспышку ярости; не потому, что вдруг изменила мнение относительно этой особы, а потому, что признавала справедливость слов Измайлова. Графиня, определённо, не стоила таких эмоций. — К счастью, своевременно подоспел Лев Анатольевич, и ничего непоправимого не случилось. Я сделала вывод, что вы были хорошо знакомы с графиней, но Измайлов порекомендовал спросить у тебя напрямую. А ещё Их Высочество просили передать, что не против, если ты поделишься со мной фактами об Одержимых.

— Сколько я всего пропустил, — пробормотал Ветров.

— Ну, мне кажется, если бы ты был рядом, ничего этого не случилось бы.

— Вот именно это я и имею в виду, — угрюмо хмыкнул он.

— Тем не менее, я всё равно рада, что обстоятельства сложились именно так, — я пожала плечами. — По крайней мере, я буду знать, почему Одержимым тяжело с остальными людьми, и лучше тебя понимать. Танцы на минном поле, они, знаешь ли, очень утомляют, а с тобой это случается регулярно.

— И ты решительно настроена на допрос, прямо здесь и сейчас? — усмехнулся он.

— Место не хуже прочих. По крайней мере, здесь никого нет. Или ты полагаешь, что нас кто-то подслушает?

— Это вряд ли. А если и подслушают, не думаю, что узнают нечто новое.

— Тем более, — удовлетворённо кивнула я. — Игорь, ты ведь и сам понимаешь, что это необходимо. Тебе же станет легче.

— Ну, раз того же мнения придерживаются и Измайлов, и цесаревич, кто я такой, чтобы спорить? — хмыкнул он. — С Одержимыми… всё проще, чем кажется. Такому большому механизму, как Империя, нужна смазка, а смазкой государственной машине во все времена служит кровь; в прямом ли, переносном смысле, неважно. Одержимые служат именно ей. «Половина души Империи, половина души Императору, для себя — честь, верность и достойная смерть», — нараспев явно процитировал он. — Это не просто слова клятвы, это смысл и вся суть нашей жизни. Здесь даже иносказательности никакой нет. Наличие у человека души — это объективный факт, и когда мы к кому-то крепко привязываемся, по-настоящему любим, её части переходят к объекту этих чувств. Только у Одержимых этот процесс, в отличие от остальных, происходит осознанно, а порой — контролируемо. Это сложно объяснить словами тому, кто не способен увидеть. Эти осколки, на которые мы разделяем себя, никуда не исчезают, продолжают жить и умирают только с новым владельцем. Я именно это имел в виду, когда говорил о твоём отце. Пока ты жива, часть его живёт с тобой. Это нормально и естественно, просто не всем полезно об этом задумываться и, главное, точно знать.

— Поэтому всё скрывается? — ошарашенно пробормотала я.

— В некотором степени. Но, главное, ты представляешь, как можно всё это перевернуть и каким чудовищем выставить Императора?

— Почти Дьявол, паразитирующий на чужих душах, — проговорила я. — Но что происходит с Одержимыми, когда умирает очередной Император? Вы окончательно лишаетесь половины души?

— С этой частью всё не совсем так, как в иных случаях, — осторожно подбирая слова, принялся пояснять мужчина. — Наша присяга приносится некоему символу законного правителя, а не конкретному хорошо знакомому человеку. И после его смерти она переносится на законного наследника. А в случае спорной ситуации, как было с прабабкой нынешнего правителя, на самого достойного. Поэтому у нас очень сложно провести государственный переворот или устроить свару вокруг престолонаследия: для этого сначала нужно вырезать всех Одержимых, потому что за законного наследника каждый из нас будет стоять до последнего.

— И среди Одержимых действительно не бывает предателей и сомневающихся? — уточнила я достаточно известный и распространённый факт.

— Одержимыми становятся только те, кто готов к такому шагу и такой жизни. Благодаря чертам характера, моральным установкам, чему-то ещё, составляющему личность. Некоторые уже рождаются с этим, большинство приходит к этому в разные моменты жизни, и никто из нас не жалеет о собственной участи и не хотел бы для себя другой. Мы, можно сказать, как один одержимы желанием сохранить Империю и готовы за неё бороться. Вот только тем, кто пожелает использовать это знание, будет плевать на реальное положение вещей, а скандал из этого можно раздуть грандиозный. Мы же способны на многое, но всё-таки не всемогущи.

— И как это связано с отсутствием женщин-Одержимых?

— Понятия не имею, — пожал плечами Игорь. — Мы, на самом деле, очень многого не знаем о собственной природе. Откуда взялся самый первый? Почему вдруг в какой-то момент времени вообще возникло такое явление, почему стало массовым, как происходит превращение и по какому точно принципу. С женщинами… наверное, какое-то свойство психики. У вас она значительно более гибкая и выносливая. В конце концов, среди женщин и маньяков почти не бывает, — хмыкнул он.

— Равно как и гениев, — медленно кивнула я, соглашаясь. — А откуда берутся все ваши странные способности? Ходить между мирами, и всё прочее. Этого ты тоже не знаешь?

— Частично. Свято место пусто не бывает, — усмехнулся ротмистр. — А у Вселенной тоже есть душа. Во всяком случае, у нас сложилось именно такое представление о той сущности, которая заполняет освободившееся пространство, хотя подробностей мы не знаем и способов исследования её так никто не придумал. Впрочем, она дружелюбно-пассивна, не доставляет неудобств, очень пластична и весьма послушна, но в какой-то мере нас можно назвать одержимыми и в библейском смысле этого слова. Я же говорил, это очень точное название.

— И не страшно? Впускать в свою душу нечто, чего вы совсем не знаете и не понимаете.

— Мы порой не знаем и не понимаем окружающих людей, это же не мешает впускать в свою душу их, — логично возразил мужчина. — А это нечто… его невозможно осознать и понять, но мне кажется, им движет нечто похожее на созерцательное любопытство, и это не самый худший вариант.

— Ваша загадочная «настройка» на людей при необходимости переноса, она тоже связана с этим… разделением? — продолжила я. Обдумывать всё это было пока страшновато, поэтому я просто задавала вопросы.

— Она позволяет его избежать. Вернее, минимизировать. Эти клочки, привыкшие и прикипевшие к новому месту жительства, очень сложно вернуть назад. А так получается… что-то вроде нитей, связывающих Одержимого с объектом переноса, свитых из себя, из него и из той сущности, которая проводит нас дорогами-между-мирами. Чтобы «завязать узелок», надо дотронуться, как для считывания информации с нейрочипа, а потом достаточно просто находиться рядом. Когда нити рвутся, это неприятно, но не больно и почти безопасно.

— А когда ты меня лечил?

— Тогда… да, пришлось. Но лечил строго говоря не я, а то самое, чего нам, как ты говоришь, следовало бы бояться. Оно, или она, как раз такое умеет — находить всё лишнее и убирать его. Благодаря этому мы теоретически можем жить несколько дольше прочих людей.

— Теоретически? — ухватилась я за резанувшее слух слово.

— На практике Одержимые редко живут долго, я скорее исключение из правил, — он пожал плечами. — Двадцать, двадцать пять лет, иногда тридцать, не больше. По разным причинам. Большинство гибнет «в поле»; даже когда нет крупных войн, мелкие столкновения на границах и не только происходят постоянно. Да и освоение совсем новых миров не обходится без жертв. Остальных, напротив, губит мирная жизнь. Смерть близких людей, предательства, измены, всё это… калечит. Всех, но Одержимые просто не умеют от этого защищаться и не умеют этого избегать, потому что не способны привязываться частично и своевременно отступать. Поэтому мы стараемся вообще избегать близких контактов, предпочитая одиночество; даже среди своих редко заводят друзей. Чаще всего из-за этого умирают более-менее молодые, обычно из тех, кто является Одержимым с детства и просто не понимает, что людей нужно сторониться. Нам пытаются это объяснять, пытаются воспитывать, пытаются придумать какую-то методику, чтобы как-то смягчить эти удары, но за несколько веков достигнуть значимых результатов не удалось. На нас даже гипнотические техники не действуют, а простые разговоры… Какой ребёнок беспрекословно слушается взрослых и верит на слово? — хмыкнул он.

— Но ведь бывают такие примеры; ну, кто живёт долго. Почему нельзя воспользоваться их опытом? — осторожно спросила я.

— Все люди разные. Некоторым, например, комфортно в одиночестве, и они не тянутся к общению. А я, как это ни парадоксально, до сих пор жив исключительно благодаря родителям. Именно тому факту, что они от меня отказались, и я таким образом избежал этой потери. Согласись, принудительно отбирать детей у родителей — совершенно не выход. Есть специально обученные люди, проводящие беседы с теми, чьи дети рождаются или становятся Одержимыми. Без подробностей, но с объяснением некоторых особенностей психики… в общем, это большая сложная система, отлаженная веками. Не думаю, что тебе действительно нужно всем этим забивать голову.

— Пожалуй, — согласилась я. Тонкости воспитания детей с этим даром меня пока мало интересовали, а интересовал один вполне конкретный взрослый человек. — Получается, Одержимые совсем не заводят семей?

— Очень редко. В двадцать лет нам обычно не до этого, потом охоту отбивают смерти товарищей: когда понимаешь, что скоро тебя не станет, совестно брать на себя такую ответственность. Семейные в основном попадаются среди тех, кто стал Одержимым в более позднем возрасте. И то нечасто. Мало кому везёт встретить женщину, подобную тебе, — хмыкнул мужчина, целуя меня в макушку.

— Какая грубая лесть, — задумчиво улыбнулась я.

— Суровая правда, — возразил он. Несколько секунд мы уютно помолчали, но потом я всё равно упрямо вернулась к изначальной теме. Нужно было задать этот вопрос сейчас, чтобы больше никогда к нему не возвращаться.

— Игорь, а графиня, ты… любил её?

— Любил, — не стал отпираться он. — Мне тогда было двадцать с небольшим, я буквально только-только закончил училище, и до тех пор мне очень везло с девушками: попадались удивительно искренние, лёгкие и легкомысленные особы, отвечавшие тем же восторженным интересом, что питал я, и не ранили серьёзно. Тогда как раз погибли её родители, она была юна, похожа на ангела и, как мне тогда казалось, нуждалась в заботе и защите.

— Ты не заглядывал в неё так, как в меня, когда лечил? — осторожно предположила я, в ответ на что он устало усмехнулся.

— У меня даже мысли такой не возникло. Поначалу — потому что это казалось бесчестным, потом… когда мы любим, мы тоже одержимы. Особенно если при этом напрочь отсутствует жизненный опыт, люди вокруг кажутся приятными и честными, и слова учителей на этом фоне кажутся пустым брюзжанием. Заглянул, когда она, — как мне тогда показалось, без всяких к тому предпосылок, — указала мне на дверь. Просто не поверил, что она говорит то, что думает. Решил, чем-то обидел, — он нервно передёрнул плечами.

Воспоминания явно не относились к числу приятных, и мне было стыдно настаивать. Но, с другой стороны, всё это походило на нарыв, который стоило наконец-то вскрыть, выпустить скопившийся гной, промыть и позволить ране зарубцеваться. И, кажется, Игорь сам это понимал.

— Это, наверное, был один из самых жутких моментов в моей жизни, когда я обнаружил, что у этого ангела внутри, — после короткой паузы проговорил Одержимый. — Мне очень жалко, что тебе довелось с ней познакомиться, — тихо добавил он, погладив меня по макушке и прижав голову к своему плечу. Наверное, помял причёску, но мне совсем не хотелось об этом думать. Причёска сейчас значила меньше всего. — Она страшный человек. Действительно — страшный. Не в том смысле, какой принято вкладывать в это слово, — не так уж велики её возможности по части вредительства и не так уж значительна её власть, — но как антоним внутренней красоте.

— У тебя из-за неё осталось предубеждение к дворянкам? Не удивительно, — пробормотала я, стараясь прижаться к нему ещё крепче. От услышанного стало холодно; не снаружи, внутри.

Тяжело пережить предательство, я это знала на собственном опыте, а уж вот так… Вспомнив болезненно отпечатавшиеся в памяти слова графини, а, скорее, её безразличие и интонации, и помножив результат на сложившееся представление о восприятии Одержимых, я остро пожалела о том, чему совсем недавно радовалась. Что появился Измайлов, и я не успела если не ударить, то по крайней мере от души высказаться.

Но зато теперь я отлично понимала чувства самого Игоря, когда он грозился убить моего первого мужчину. Если бы мне хватило решимости, сама бы, наверное, поступила сейчас также.

— Получается, она до сих пор для тебя… что-то значит? — уточнила я через несколько секунд тишины. И ощутила, как при этой мысли шевельнулось в душе что-то тёмное и недоброе, вскоре опознанное мной как обыкновенная ревность.

— Вернуть утраченную часть души сложно, но её можно… не знаю, как это назвать. Убить, ампутировать. Просто отказаться от её существования. Этот человек как будто умирает — но только для тебя. Это больно, но гораздо лучше, чем оставаться привязанным к… подобному. Всего лишь ещё одна потеря, — на вопрос Одержимый ответил спокойно, и это несколько меня приободрило, несмотря на жутковатую суть сказанного. — Не грусти, меня всё-таки пока рановато хоронить, — усмехнулся он, погладив меня ладонью по щеке. — Сейчас у меня есть ты, а всё это — прошлое. Ведь есть же? — уточнил после короткой паузы, приподнимая моё лицо за подбородок. Неуверенно улыбнувшись, я в ответ коротко кивнула и поцеловала его.

Поцелуй получился долгий, чувственный, но при этом удивительно осторожный. Кажется, мы оба пытались выразить через него что-то, неподвластное словам, и очень хорошо сейчас понимали варов.

А потом в какой-то момент я оказалась сидящей на коленях Ветрова верхом, причём поручиться, что инициатором этой перемены был он, я бы не смогла. Кажется, мысль, что так будет удобнее, посетила обоих одновременно. Юбка бесстыдно задралась, собравшись на талии, но желания что-то исправить не возникло. Не смущали меня и руки мужчины, гладящие мои бёдра и сжимающие ягодицы. Более того, я сама расстегнула на нём рубашку, и от прикосновений к его телу, к горячей гладкой коже, к жёстким чёрным завиткам волос на груди, испытала невероятное удовольствие и прилив такого желания, что на мгновение забыла, как дышать.

Игорь прервал поцелуй, хрипло рвано вздохнул, стиснув меня в объятьях. Обнимая его в ответ, я осторожно прихватила губами мочку уха, очертила языком…

— С огнём играешь, — тихо прошептал Одержимый. — Опять будешь говорить, что веду себя неприлично.

— Так это когда будет, — чувствуя очень непривычную и неожиданную уверенность, весело хмыкнула я. А потом вдруг, совершенно осмелев, тихо призналась: — Хочу тебя. Сейчас.

Больше мы не разговаривали. Игорь шумно втянул воздух ноздрями, и через мгновение мы уже вновь целовались; так жадно, будто в последний раз. И вот именно сейчас мне было безразлично, где мы находимся и насколько всё это неприлично. Я даже не задумалась о том, что мы не дома, что кто-то может зайти сюда, что здесь наверняка есть какие-то охранные системы, и кто-то может наблюдать. Пусть их.

Сейчас мне, — да и Одержимому, кажется, тоже, — это было жизненно необходимо. Желания тела были просто отражениями желаний разума и той самой души, о которой недавно было столько сказано. Хотелось если не выкинуть прошлое из головы, то отодвинуть в дальний угол. Каждой клеточкой тела почувствовать, что здесь и сейчас — нас двое, а то, что было, это просто история, такая же давняя, как первые космические полёты или даже изобретение колеса.

Нам даже не хватило терпения раздеться. Или силы воли? Ведь для этого надо было прервать поцелуй, оторваться друг от друга, а сейчас мы были не способны на такой поступок. Спущенное с плеч обнажившее грудь платье, до локтей стянутая рубашка с оставшимся на шее завязанным шейным платком, задранная юбка, расстёгнутые брюки… только куда и в какой момент делось моё нижнее бельё, я не заметила: оно сейчас волновало меня меньше всего. Волновали сильные ладони, придерживающие и направляющие. Нежные и жадные губы, ласкающие кожу. Хриплое рваное дыхание и тихие стоны. Сводящее с ума желание и резкие сильные движения. И наслаждение — яркая вспышка, от которой потемнело в глазах.

Глава одиннадцатая. Подведение итогов

Если б не было тебя,

И мне не быть собой самим!

Так и жил бы, твой призрак любя

Призраком твоим любим.

Если б не было тебя,

Я знаю, что не смог бы ждать;

Разгадал бы секрет бытия,

Только чтоб тебя создать

И видеть лишь тебя.

«Несчастный случай», песня «Если б не было тебя»

— Поверить не могу, что всё это произошло и до сих пор происходит на самом деле, — тихо нервно хихикая, пробормотала я, уткнувшись носом в шею мужчины, прижавшись щекой к его плечу и не испытывая никакого желания двигаться с места.

— Что ты ведёшь себя настолько неприлично? — со смешком отозвался Игорь, также не спеша шевелиться.

— Боюсь, это уже даже не «неприлично», а откровенно непристойно, — вздохнула я. — А ещё, боюсь, я даже не раскаиваюсь по этому поводу. Ты совершенно испортил меня за какие-то несколько дней. Не представляю, что будет дальше.

— Это хорошо, я старался, — со смешком сообщил он.

Мы ещё некоторое время посидели неподвижно, а потом как-то одновременно зашевелились, пытаясь хоть немного привести себя в порядок. И если у Одержимого особых трудностей с этим не возникло, то я сразу же наткнулась на неразрешимую проблему.

— Игорь, что это? — грустно поинтересовалась я, поднимая с пола красную кружевную тряпочку.

— Уже не узнаёшь? — ухмыльнулся Ветров, в этот момент как раз сноровисто застёгивающий рубашку. — Это один из самых интересных предметов женской одежды, который…

— Предметом одежды это было при создании. И даже час назад это всё ещё было предметом одежды, — вздохнула я, демонстративно расправляя свою находку. Сбоку тонкое кружево было безжалостно разорвано. — Ну, неужели нельзя было как-нибудь обойтись без калечащих мер?

— Наверное, можно, — рассмеялся он, поднимаясь на ноги и застёгивая брюки. Поймал меня за талию, привлёк к себе, заодно забирая предмет обсуждения и невозмутимо пряча его в карман. — В следующий раз обязательно попробую, — пообещал Одержимый, касаясь моих губ лёгким ласковым поцелуем. — Сама виновата. Зачем такая сладкая? — со смешком укорил он, кончиками пальцев очерчивая контур моей шеи и плеча.

Что «сама виновата» — я даже спорить не стала. В конце концов, вот сейчас он честно предоставлял мне свободу выбора.

— Ладно, в самом деле, как-нибудь доживу до дома, — устало отмахнулась я. Взгляд мужчины при этих словах стал настолько насмешливо-предвкушающим, что я мгновенно встревожилась. — Что-то не так?

— Я правильно понял, домой ты собралась прямо сейчас? — ехидно уточнил он.

— Ну, да, а ты против? — осторожно подтвердила я.

— Я-то не против, но ты не забыла, что от приёма прошло в лучшем случае часа два, и прежде, чем уходить, надо как минимум засвидетельствовать своё почтение хозяину приёма и спросить его разрешения?

— То есть, мы сейчас, после… всего этого, должны пойти в зал? — обречённо уточнила я, с ужасом понимая, что Ветров прав, и в противном случае это будет серьёзное оскорбление. А оскорблять наследника престола невниманием — это почти то же самое, что Императора! — А я ещё и без трусов, — пробормотала, бессильно уронив голову мужчине на плечо. Тот почти беззвучно засмеялся, обнимая меня и гладя по шее.

— Бедная Вета, вся жизнь наперекосяк. Даже трусы, и те порвали, — проговорил он. И не понятно, не то издевался, не то искренне сочувствовал. Я приняла для себя за основной второй вариант, и уточнять подробности благоразумно не стала.

— А ты не можешь как-нибудь иначе ему сообщить, по нейрочипу там, и всё объяснить?

— Вета, это не мой друг и сослуживец, это вообще-то наш с тобой будущий Император, — со смешком отозвался Ветров.

— Я знаю, но… он тебя, между прочим, называет дядей Игорем! — предприняла я последнюю отчаянную попытку.

— Так это когда было, — хмыкнул он. — Я искренне сочувствую твоему горю, но ты ведь сама всё понимаешь.

— Врёшь ты всё, — вздохнула я. — Ничуть ты не сочувствуешь, тебе весело, и происходящее безобразие тебе очень нравится.

— Мне нравится, но тебе я действительно сочувствую, потому что тебе-то как раз это неприятно. Хорошая моя, не расстраивайся ты так, никто ничего не заметит.

— Мне нравится, как ты это сказал, — я вновь вздохнула.

— Что никто не заметит?

— Нет, «хорошая моя», — отозвалась я, усилием воли беря себя в руки и отстраняясь. — Пойдём. Раз уж избежать этого не получится, надо хотя бы попытаться выглядеть достойно. А для этого мне как минимум нужно посетить уборную и для начала взглянуть на себя в зеркало.

— Я тебе и так скажу, что ты выглядишь чудесно, — подбирая с пола и отряхивая свой камзол, сообщил Одержимый.

— У тебя довольно специфический взгляд на красоту, так что я предпочту убедиться в этом самостоятельно, — возразила я, цепляясь за предложенный локоть.

Увидев собственное отражение, я сделала два приятных открытия. Во-первых, платье моё почти не помялось и с честью выдержало все испытания, а, во-вторых, то же самое касалось причёски. Собранные при помощи специального магнитного аэрозоля, больше века назад вытеснившего почти все прочие средства для укладки, волосы почти не растрепались, нужно было лишь немного подправить несколько прядей. Макияж за счёт своего почти полного отсутствия, — были только подведены глаза, — тоже выжил.

Вот только все эти плюсы были попытками самоутешения, потому что они уже ничего не решали. Губы заметно припухли и ярко алели, щёки лихорадочно пылали, как будто я только что обежала весь дворец по периметру, а у основания шеи над ключицей виднелось характерное красное пятно. Не настолько, впрочем, яркое, чтобы издалека бросаться в глаза, но вблизи достаточно заметное. А, присмотревшись, я обнаружила ещё несколько блеклых отметин.

Представляю, что подумают о нас окружающие!

Впрочем, пока я умывалась и не только, смывая с кожи следы близости и остро сожалея об отсутствии душа, эта мысль перестала меня всерьёз тревожить. Окружающие решат, что после тихой, но пылкой ссоры, ревнивый Одержимый так же тихо и пылко целовал меня где-нибудь в укромном углу в процессе примирения. Вряд ли хоть кому-то придёт в голову, чем мы на самом деле занимались всё это время. А если придёт, вряд ли он в это поверит.

Ветрова, в отличие от меня, выдавали только губы. Ну, и горящий взгляд, но для того, чтобы это заметить, нужно было хорошо знать его лицо и его самого.

— Игорь, я в следующий раз точно надену наглухо закрытое платье с высоким горлом, — не удержалась я от лёгкого укора, выходя к ожидающему меня мужчине. Уборная, которой мы воспользовались, была частью каких-то довольно скромных (по дворцовым меркам) гостевых покоев. Одержимый утверждал, что необитаемых, и я предпочла поверить ему, чем рисковать наткнуться на кого-то из знакомых ближе к самой Палате Чести.

— Пожалуй, я даже не буду возражать, — тихо хмыкнул мужчина, медленно поднося мою ладонь к губам и внимательно меня разглядывая.

— Вот как? И в связи с чем такая милость? — озадаченно переспросила я. И с удивлением почувствовала иррациональную почти детскую обиду — как же так?

— Не хочу, чтобы на тебя все глазели, — проворчал он, увлекая меня к выходу.

— Дома тебя, кажется, это не тревожило, — уточнила я. На смену обиде пришла не менее иррациональная радость, но к ней я была готова: этим эмоциям я уже сумела найти простое и понятное объяснение. Мне нравилось восхищение Игоря, мне хотелось ему нравиться и было неприятно думать, что его отношение изменилось.

— Дома я думал о другом, — возразил он. — О том, что ты невероятно красивая, что всё это — для меня, и что мне будут чертовски завидовать. А сейчас мне уже даже показывать тебя кому-то не хочется, хочется украсть и наслаждаться в одиночестве, — рассмеялся Одержимый.

Я в который раз за вечер почувствовала собственное сходство с неодушевлённым предметом, на этот раз — драконьими сокровищами. Ветров, особенно когда злился, очень походил на это опасное огнедышащее мифическое чудовище.

Ощущение это сейчас оказалось неожиданно приятным.

В зал мы вошли посреди танца, оставшись практически незамеченными. Те, кто не желал танцевать, либо рассредоточились по периметру, либо вышли в соседние помещения. Там были предусмотрены всевозможные развлечения для гостей, от шведского стола и уютных диванчиков для бесед до различных игр, включая бильярд и карты.

— Ты любишь танцевать? — тихо поинтересовался Одержимый, когда музыка уже двигалась к завершению. Видимо, верно истолковал завистливый взгляд, которым я следила за парами на паркете.

— Очень, — я пожала плечами, не видя смысла врать в такой мелочи. — Правда, в виду произошедшего конфуза, результат которого лежит у тебя в кармане, боюсь, сегодня мне не суждено воплотить это желание в жизнь, — со смешком резюмировала я.

— Почему?

— Потому что я чувствую себя очень неловко. Умом понимаю, что заметить подобное просто невозможно, но морально не готова оказаться в объятьях какого-то незнакомого или малознакомого мужчины, — спокойно пояснила я. И охнула от неожиданности, когда сразу за этим последовал рывок, и я оказалась крепко прижата к Одержимому. — Игорь! — возмущённо проворчала, упираясь ладонями в его грудь.

— Ты действительно наивно полагаешь, что я позволю кому-то не только смотреть на тебя, но и коснуться? — насмешливо уточнил он, склонившись к моему уху.

— А зачем тогда про танцы заговорил? Ты же не любишь, — чтобы заглянуть ему в лицо, пришлось прогнуться назад. Со стороны, должно быть, выглядело достаточно забавно.

— Раз я плюнул на главную собственную заповедь и связался с дворянкой, да ещё титулованной, можно отступить и от этой привычки, — спокойно пожал плечами ротмистр, позволяя мне отстраниться на приличное расстояние, но продолжая аккуратно придерживать за талию. — В конце концов, против танцев как процесса я не возражаю, тем более — с тобой. Мне интереснее другое; ты, значит, уже больше не рвёшься срочно стыдливо спрятаться от людей? — с непонятной интонацией поинтересовался он; не то недовольно, не то одобрительно.

— Ну… рядом с тобой я парадоксальным образом чувствую себя спокойней и уверенней, и мне совсем не стыдно. Когда ты ведёшь себя прилично, — поспешила добавить я при виде предвкушающей улыбки Одержимого.

— А я уж обрадовался, — весело хмыкнул он.

— Вета, здравствуй! — прервал нашу беседу мужской голос. Опять, что характерно, у меня за спиной; они точно все сговорились. Ветров вскинул взгляд, и по тому, как переменилось его лицо, — в какое-то мгновение весёлая улыбка исчезла, уступив место недовольной угрожающей гримасе с нахмуренными бровями, — я решила, что проблемы на сегодня ещё не кончились, и поспешила развернуться в руках своего агрессивного жениха. Размыкать объятья он явно не спешил, и хорошо ещё не пытался прижать меня покрепче.

— Добрый вечер, Ник, — вежливо улыбнулась я. — Знакомьтесь, это…

— Я знаю, кто это, — тихо процедил Одержимый. Уточнять, откуда, я не стала и, проигнорировав недовольство Ветрова, невозмутимо продолжила:

— Ник, это мой жених, гвардии ротмистр Игорь Владимирович Ветров. Игорь, это коллежский асессор Николай Дмитриевич Нечаев, мой хороший знакомый и коллега по Департаменту.

— Рад знакомству, — обаятельно улыбнулся Нечаев, протягивая руку для рукопожатия. Я на всякий случай, пользуясь собственным положением, аккуратно наступила Одержимому каблуком на ногу, надеясь, что намёк он истолкует правильно и не устроит скандал хотя бы сейчас. Ветров выразительно хмыкнул, но на пожатие ответил, пусть и молча. — Поздравляю с наградой и событием, — проигнорировав демонстративное недовольство ротмистра, продолжил он всё с той же улыбкой. — Подумать только, а ведь я чуть не оказался на вашем месте! — рассмеялся Нечаев, обращаясь к Одержимому.

— Да когда это было, — поспешила весело отмахнуться я, пока не высказался мужчина. — Расскажи лучше, как ты сам? Как супруга? Ты же сам недавно женился, я ничего не путаю?

— Хорошо, — без особого выражения ответил он. На губах была всё та же знакомая дежурная улыбка, а в глазах странное выражение: не то озадаченное, не то любопытное, не то недоверчивое. — Да что обо мне, сегодня ты звезда вечера. Выглядишь удивительно, никогда тебя такой не видел!

— Смотреть тоже надо уметь, — неприязненно отозвался Ветров, как-то нервно и машинально поглаживая мой бок, на котором продолжала лежать его ладонь, кончиками пальцев.

— Стало быть, я предполагал правильно, и это влияние господина ротмистра? Вы, очевидно, специализируетесь на чудесах, — опять игнорируя раздражение, весело сообщил он.

— Немного, но всё больше на чести и чужой смерти, — процедил Одержимый. Я, успокаивая, накрыла его ладонь своей.

— Чудеса у него тоже получаются неплохо, — мягко добавила, сглаживая грубость.

— Вета, разреши пригласить тебя на следующий вальс? — предпочёл сменить тему Нечаев. Выбрал, правда, не самую удачную, но тут я вновь успела опередить Ветрова.

— Прости, Ник, но все танцы я уже обещала, — виновато пожав плечами, я многозначительно покосилась на стоящего рядом мужчину.

— О, прости, я не подумал. Что ж, в таком случае, не буду дольше обременять, — короткий вежливый поклон, поцелуй руки…

— Игорь, ты планируешь убить всех мужчин, с которыми у меня были хоть какие-то отношения? — мрачно поинтересовалась я, увлекаемая им к центру зала.

— Неплохая идея, — отозвался он, и я с содроганием поняла, что Одержимый вполне серьёзен.

— Я понимаю, почему ты разозлился в прошлый раз, и даже благодарна тебе за такую заботу, но Ник ничего плохого мне не сделал, и расстались мы вполне мирно, — возразила я.

— Вот как? И это не он интересовался тобой ради титула? — хмыкнул Ветров.

— Нет, — коротко ответила я, не вдаваясь в подробности. — И я не желаю обсуждать сейчас эту тему, только напоминаю, что ты обещал вести себя достойно, а демонстративное желание вцепиться в горло каждому встречному совсем не вяжется с этим обещанием.

С Николаем мы действительно разошлись… мирно. Поначалу я была в него влюблена, а потом всё как-то само собой сошло на нет, осталась вежливость и привычка. Мне кажется, даже предложение он мне сделал из вежливости, точно зная, что я откажусь, и отношения можно будет разорвать. Не знаю, был ли он всерьёз увлечён, хотя бы даже поначалу, но вместе нам было достаточно комфортно.

Нечаев очень походил на меня саму. Точнее, ту, какой я себя считала или, скорее, какой хотела видеть. Спокойный, рассудительный, не склонный к необдуманным поступкам. Он не был меркантильным мерзавцем, но предпочитал всё планировать и руководствоваться при принятии важных решений разумом. Я с его точки зрения была «хорошей партией» и была ему симпатична, а потом… наверное, мы просто друг другу наскучили.

В общем, если по поводу гибели своей первой любви (а Ветров своё обещание исполнил) я даже не стала задавать вопросы, то здесь была настроена категорически против конфликта.

— Не сердись, — со смешком ответил Ветров на мою тираду, явно совершенно не впечатлённый ею. — Учитывая, как на тебя смотрят, я проявляю похвальную сдержанность.

А потом начался танец, и стало не до разговоров, зато можно было немного помолчать, подумать и посмотреть по сторонам. И обнаружить, что Ветров сказал правду: в нашу сторону действительно косились. Только, полагаю, не на меня, как он утверждал, на нас обоих, и на него самого — в не меньшей степени.

Одержимые всегда привлекали внимание на таких массовых мероприятиях; уже потому, что их всегда присутствовало немного, а их мундиры ярко выделялись контрастным сочетанием чёрного полотна с золотом эполет, аксельбантов и позумента отделки. А Ветров бросался в глаза даже на фоне остальных своих сослуживцев. Сложно сказать, чем именно. Скорее всего, вечной угрюмой мрачностью, делающей его похожим на то самое чудовище, какими порой рисовала Одержимых молва. Например, его приятель Марков совсем не казался таким уж пугающим; как я успела заметить, это был вполне обаятельный и дружелюбный улыбчивый мужчина. И даже когда он не улыбался, его внешность всё равно была располагающей и приятной. А вот задумчивый Ветров вызывал желание обойти его стороной: не дай Бог привлечь внимание. Поэтому на него глазели со стороны.

Вместе же мы на контрасте чёрного и красного тем более привлекали внимание.

Но вскоре я перестала оглядываться на окружающих, слишком захваченная собственными ощущениями, мыслями и переживаниями. Я пыталась понять, чем этот вальс отличался от предыдущего. На фигурах танца не сказывался цвет наряда, наличие общих воспоминаний и изменившийся статус наших отношений; но была какая-то ускользающая деталь, уцепить которую всё никак не получалось.

Потом я поняла. Появилась лёгкость. Не заученно-привычная, вызванная знанием движением и отточенным умением их выполнять, а доверием гораздо более глубоким, чем прежде. Лёгкость прикосновений и шагов. Я чувствовала себя невесомой в каком-то превосходном смысле этого слова; не мягким морозным туманом, лежащим на земле, но устремлённым вверх языком пламени. Игорь же сейчас не выглядел насупленно-мрачным и недовольным всем миром, и его тёплый ласкающий взгляд заставлял забыть, что мы здесь не одни.

А ещё мы оба пытались продлить прикосновения и оказаться чуть ближе, чем полагалось. На доли мгновения и на какие-то миллиметры, — дольше и ближе не позволяла музыка, — но это стремление ощущалось.

Короткий перерыв — и следующий танец. Медленные, быстрые, многие из которых пришли к нам из глубины веков, пусть и с некоторыми изменениями. Кажется, этот процесс увлёк не только меня, но и Ветрова. Фигуры были разные, все они выполнялись нами безукоризненно, но ощущение всё равно было такое, будто танцуем мы один танец. Тот ли самый первый вальс, или, может быть, танго?

Наша с Игорем неразлучность тоже бросалась в глаза, но ничего предосудительного в ней не было, разве что небольшая бестактность. Сейчас этикет и мораль были значительно мягче, чем века назад, в те времена, когда человечество ещё не задумывалось о космосе, и откуда к нам пришли многие реалии нашей жизни.

Мы не разговаривали, даже когда рисунок танца предполагал такую возможность. Для обсуждения чего-то серьёзного момент был неподходящий, а размениваться на пустую светскую болтовню не хотелось совершенно. Было гораздо приятней молчать, наслаждаясь ощущением собственной близости и единства, несравнимо углубившимся после случившегося примирения. Танцевать и разговаривать как вары — языком тела.

А ещё я была слишком поглощена собственными мыслями. Впрочем, предмет их находился недалеко; я думала о человеке, с которым меня так неожиданно свела судьба.

Полученные на этом приёме известия о природе и биографии Одержимого многое объясняли в его поведении. И попытки максимально дистанцироваться и отпугнуть поначалу, и последовавшее за этим почти агрессивное сближение, и нынешнюю боязнь отпустить от себя дальше расстояния вытянутой руки.

Честно говоря, было страшно подумать, как эти люди чувствуют и воспринимают окружающий мир. Да и то, что я могла представить, наверное, было лишь бледной тенью истины. Сильные, благородные, бесстрашные мужчины; и душа — как оголённый нерв, отзывающийся болью на любое неосторожное прикосновение. Каждая потеря, каждое расставание отрывает части, — до тех пор, пока очередное разочарование не станет последним, пока не останется ничего, кроме пришедшей извне загадочной тьмы. Как они умирают? Просто закрывают глаза — и перестают быть?

Насколько же должно было ранить при таком обострённом восприятии отношение графини? За пять минут общения она парой фраз разозлила меня так, как не сумел сам Ветров при всём старании. А каково ему было найти подобное существо в любимой женщине, которая казалась ангелом?

Теперь мне было кристально ясно, что имел в виду Игорь, когда говорил «от меня осталось слишком мало». И было до холодка по спине страшно. Причём не столько обидеть или задеть неосторожным словом сейчас, — мне кажется, сейчас было вполне в наших силах разобраться с любым недопониманием и найти общий язык без трагичных последствий, — сколько представить, как всё могло повернуться. Если бы я не… ответила ему взаимностью?

Впрочем, нет, тогда об этом не шло и речи. Как ни гадко это звучит, скорее, просто позволила себя любить. Целовать, защищать, заботиться. А сама…

Я не могла сейчас твёрдо и уверенно сказать — люблю, но точно знала самое главное: непременно смогу полюбить. Наверное, уже близка к этому, нужно только немного привыкнуть, уложить в голове все новости. И любить смогу. Даже, наверное, очень долго; может, не до самой смерти, но не один год. Его ревность, его болезненная привязанность, его… одержимость, — они не вызывали отторжения и совершенно не пугали. Я жила слишком замкнуто и одиноко, чтобы подобное отношение мужчины могло задушить и существенно ограничить. Основные мои контакты с окружающим миром происходили по службе и на вот таких светских мероприятиях. Последние требовали только факта присутствия, а единственное удовольствие мне здесь доставляли только танцы. И, честно говоря, я была не против танцевать только с Ветровым. Зачем мне кто-то другой, если с ним мне гораздо легче и уютней, чем с этим гипотетическим кем-то?

Сложнее всего дело обстояло с работой, но мне почему-то казалось, что этот вопрос удастся решить достаточно безболезненно. Пока ещё я не знала, как именно, но чувствовала по этому поводу странное спокойствие.

А разделённое на двоих одиночество, судя по тому, что я уже успела увидеть, представлялось очень приятной формой существования. И я сильно сомневалась, что когда-нибудь изменю это мнение.

— Игорь, давай прервёмся? — через несколько танцев взмолилась я. Удовольствие удовольствием, но ноги уже не держали.

— Устала? — понимающе уточнил он. — Пойдём, присядешь. Может быть, тебя донести? — с лёгкой иронией, но явно на полном серьёзе предложил Одержимый.

— Не будем ещё сильнее эпатировать публику, — мягко возразила я, хотя соблазн был велик.

Мы добрались до выхода в соседнюю комнату, точнее — небольшую залу для отдыха, оказавшуюся первой из длинной анфилады. Здесь было почти тихо, в воздухе висел лишь лёгкий невнятный гул: несмотря на то, что людей было много, желающие могли отгородить свои «ячейки» звуконепроницаемыми полями, а в некоторых местах — и вовсе непрозрачными экранами, и таких желающих хватало.

— Очень хочется пить, — пожаловалась я. — Давай…

— Сейчас ты присядешь, принесу, — отмахнулся Одержимый.

— И ты вот так оставишь меня одну? — насмешливо уточнила я.

— Один раз оставил, больше не повторится, — весело фыркнул он. — Нет, я сдам тебя под опеку надёжным людям.

— Такие существуют? — искренне удивилась я.

— Нет предела совершенству, но эти лучше прочих. К тому же, я не вполне уверен, что придётся куда-то идти, — отозвался он. А потом я догадалась оглядеться и сообразила, куда именно мы идём.

— Мне кажется, я чего-то о тебе не знаю. Хотя цесаревич и утверждал, что к императорской фамилии ты не имеешь никакого отношения, я начинаю в этом сомневаться, — поделилась я.

— Вета, я несколько лет был его тенью. Наверное, у нас сохранились неплохие отношения, логично? — рассмеялся Ветров.

— Логично, но в таком случае ты вполне мог извиниться за досрочный уход и дистанционно, — возразила я.

— Мог, — неожиданно легко сознался он. — Но зачем?

— Игорь, ты… — начала я возмущённо, но осеклась, потому что мы как раз вошли в зону действия звуконепроницаемого полога, и пришлось поспешно изображать вежливую улыбку. Это Одержимый присутствующих, как выяснилось, знал хорошо, и мог позволить себе определённые вольности, а я в подобных верхах оказывалась нечасто и ненадолго.

Дальний угол этой залы был обособлен от остальных. Пусть никаких зримых преград вроде ширм или даже голографических стен не было, но разделение пространства обеспечивала расстановка мебели, в основном — изящных кресел и кушеток. На которых сейчас отдыхали, ведя неспешную беседу, наверное, самые влиятельные люди из присутствующих на приёме, кое с кем из которых мне уже довелось здесь пообщаться.

Лев-Людоед с канцлером, графом Ивлевым, коротали время за древней игрой, до сих пор не потерявшей своей актуальности, — шахматами. Молодёжь в составе цесаревича, уже знакомых мне по предыдущему приёму офицеров и нескольких девушек, тоже была увлечена игрой, тоже отнюдь не новой, но тоже интересной во все времена: пантомимой, или «крокодилом». Как раз сейчас симпатичная круглолицая блондинка в пастельно-персиковом платье, раскрасневшаяся от смеха, под общий хохот пыталась донести до зрителей какую-то информацию.

За весельем снисходительно наблюдали пара Одержимых, — так и не представленный мне генерал и белобрысый Марков, — и ещё несколько представителей старшего поколения. Адмирал Пахомов, командующий Центарльным военным сектором, со своей женой; кажется, юная блондинка была их дочерью. Министр внутренних дел, действительный тайный советник Угрюмов, человек редкой внутренней интеллигентности; он вёл неторопливую беседу со смутно знакомым мне весьма пожилым мужчиной, явно чувствовавшим себя очень неуверенно и отчего-то нервничающим. Спустя несколько секунд я опознала в последнем директора Института «Ксенологии и Познания Разума», так что на этом приёме он тоже был кстати. Был ещё генерал-лейтенант Аничков, тоже с супругой, но я никак не могла вспомнить, какой пост он занимает.

Нас заметили, и несколько секунд заняли взаимные приветствия и расшаркивания. Впрочем, без излишних церемоний, спокойно и как-то по-домашнему.

— Рад видеть, что вы помирились, — лучезарно улыбнулся цесаревич, жестом приглашая нас присесть. — Глядя на вас, даже начинаешь завидовать и задумываться, а не пора ли себе уже жениться?

— Ну и женитесь, — флегматично отозвался со своего места Ивлев, не отрывая взгляда от шахматной доски. — Вам Государь регулярно намекает, что неплохо хотя бы с невестой определиться.

— Да вот ещё, — рассмеялся наследник, тут же идя на попятную. — Сам Государь когда себе жену выбрал? Вот то-то же, мне до тех пор ещё больше десяти лет, и я совершенно не спешу!

— Вы ещё вспомните, сколько Их Величество девок к тому моменту изволили попортить, и поставьте себе целью побить рекорд, — уголками губ улыбнулся канцлер. Мужчины засмеялись солёной шутке, девушки зарделись и захихикали. А я вдруг поняла, что мне совсем не стыдно от подобных высказываний. А ещё подумала, что граф — почти ровесник Императора и, должно быть, они были дружны в юности. И, наверное, до сих пор дружны, если Ивлев находит уместным высказываться подобным образом.

— Ну, это уже крайности, — легко отмахнулся цесаревич. — Но от возможности ещё погулять и как следует определиться я отказываться не намерен. И вообще, я, может, хочу, как Игорь Владимирович, чтобы — ух! Со страстями и прочими прилагающимися, — проговорил он с бесенятами в глазах, подмигнув то ли мне, то ли Игорю.

— Владимир Алексеевич, как не стыдно! — с мягким укором посмотрел на него Угрюмов.

— Пороть, — резюмировал канцлер. — Нещадно. Надо было раньше.

Все опять засмеялись и вернулись к прерванным занятиям. Мы с Одержимым, потягивая взятое на специально для того предназначенном столике вино из бокалов, некоторое время прислушивались и наблюдали за игрой. А мне опять вспоминались вары; всё-таки, не столь уж он удивителен, их язык жестов, и не так уж сильно они от нас отличаются.

Ветров по счастью вёл себя вполне прилично и не пытался сгрести меня в охапку или пристроить у себя на коленях, хотя мою ладонь из своей всё это время не выпускал. Правда, стыдно сказать, сейчас этот факт несколько расстраивал. А когда мысли мои соскользнули на недавние события, оказаться на коленях у мужчины захотелось особенно сильно.

Понимая, что ещё немного рассуждений в этом направлении, и я наверняка вспыхну от стыда, поспешила отвлечься на менее опасную тему. Первую, которая пришла в голову.

— Игорь, а для чего тебя хотел видеть твой командир? Ну, перед тем, как я разговорилась с Полонским.

— Предлагал отставку, — насмешливо отозвался он.

— В каком смысле? — опешила я.

— В прямом, — пожал плечами Одержимый. Пару секунд полюбовался написанным на моём лице удивлением, и всё-таки пояснил. — Предложил перевестись на гражданскую службу.

— И что ты…? — насторожилась я, сама не зная, какого ответа от него жду.

— Согласился, конечно, — со смешком отозвался он. — Особенно учитывая, что мне предложили согласованный со всеми инстанциями перевод в ваш Департамент. Цесаревич, а вслед за ним и канцлер, почему-то свято уверены, что из нас с тобой получился прекрасный дуэт, и это необходимо использовать на благо родины. Я, впрочем, не внакладе, какими бы резонами они ни руководствовались.

— Ты это серьёзно? — недоверчиво переспросила я. — А не заскучаешь?

— Хм. Не видеть тебя месяцами, потому что и у тебя, и у меня служба, или работать с тобой вдвоём. Даже не знаю, такой сложный выбор! — усмехнулся Ветров. Перехватил мою ладонь другой рукой, поднёс к губам. — Даже если работа окажется ужасно скучной, у меня будет прекрасная возможность найти себе развлечение ночью. Правда, ты не будешь высыпаться, но зато я помогу тебе справиться с моральной усталостью, — тихо проговорил он, склоняясь к моему уху, и с намёком незаметно провёл тыльной стороной ладони по моему бедру. — Сначала расслабляющий массаж, потом — очень много…

— Игорь! — возмущённо шикнула на него я. — Как можно такие вещи на людях говорить?!

— Это всё от невозможности сделать то, что хочется, — со смешком отозвался Игорь. — И мысль о том, что на тебе сейчас нет белья, не способствует поддержанию самоконтроля. Ну их всех к демонам, поехали домой?

Я только кивнула ответ, боясь, что голос дрогнет, и не зная, куда деть взгляд. Потому что после этих слов мне самой очень захотелось оказаться подальше от людей, и узнать желания мужчины на практике. Щёки пылали, и мне казалось, что все это видят, и всем это заметно, и эти самые «все» прекрасно знают причину появления лихорадочного румянца и глумливо хихикают или думают какие-нибудь гадости. И хотя умом я понимала, что это всё — мнительность, но успокоиться никак не получалось.

Ветров тем временем потянул меня за собой, поднимая на ноги, и совершенно спокойно обратился к наследнику, принося свои извинения за необходимость уйти, ссылаясь на моё дурное самочувствие и тот факт, что я ещё не до конца оправилась от болезни. Кажется, присутствующие легко поверили в эти слова, искренне сочувствуя и желая мне здоровья.

От этого мне стало ещё более стыдно.

А потом мы скорым шагом двинулись к выходу. Гораздо более поспешно, чем двигались сюда. Пальто даже не стали застёгивать; вернее, Игорь не стал, и мне не дал времени. По счастью, аэролёт уже ждал у нужного выхода, и замёрзнуть мы не успели.

Как показала практика, верхнюю одежду вообще можно было не надевать, всё равно её с меня стащили в тот же момент, когда транспорт оторвался от земли.

Дорога домой пролетела незаметно. Мы опять увлечённо целовались, потерявшись для внешнего мира. Одержимый опять плюнул на мои просьбы об аккуратности, его губы жадно ласкали мою шею, плечи и грудь, наверняка оставляя следы, но я, кажется, уже вполне готова была смириться и с этим. Лишь бы продолжал вот так целовать, лишь бы чувствовать кожей прикосновения его ладоней, лишь бы так же захватывало дух от возбуждения…

Выбравшиеся из аэролёта, мы представляли собой впечатляющее зрелище. Если бы у этой сцены были свидетели, даже думать боязно, что бы они о нас подумали! Игорь, не тратя время на застёгивание собственной рубашки, торопливо и кое-как завернул меня в оба пальто и понёс на руках к дому, продолжая целовать на ходу. Ориентировался в пространстве он, наверное, по какому-то недоступному простым смертным наитию: не глядя под ноги, умудрился легко преодолеть ступени крыльца, дверь, лестницу на второй этаж, и только в спальне поставил меня на ноги.

Как всё-таки странно на меня влияет этот человек. За какой-то месяц моя жизнь изменилась до неузнаваемости; да и я сама — тоже. И дело было не только в невесть откуда взявшейся чувственности и жадности до ласк, хотя одно это уже шокировало. Я стала уверенней в себе, легче, радостней, но при этом ощущала где-то внутри странное умиротворение, как будто вот именно этого мужчины мне до сих пор не хватало, а теперь, когда он появился, всё в жизни встало на свои места.

Оказалось удивительно легко распрощаться с некоторыми привычками, которые раньше казались основополагающими чертами характера. Было приятно засыпать и просыпаться в объятьях Игоря, хотя во всех прежних отношениях постоянная близость мужчин раздражала. Его приказной тон оказалось неожиданно легко терпеть; не всегда, но порой я с удивлением ловила себя на том, что слушаюсь его примерно так, как родителей в детстве. Например, когда речь шла о режиме дня и необходимости регулярного питания, или в других подобных случаях проявления его суровой и непререкаемой заботы.

А, может быть, всё именно так и должно быть? И именно так — правильно? Всё, что было прежде, — просто ошибочные ответы в одной и той же задаче, но не математической, а жизненной. А теперь мне наконец-то удалось найти верное решение…

Эти мысли медленно вращались по кругу, сползаясь в кучу, меняя формулировки и поворачиваясь разными боками, спустя довольно продолжительное время после нашего возвращения домой. Я лежала, удобно устроив голову на плече мужчины, лениво поглаживала его грудь, накручивая на кончики пальцев короткие спиральки жёстких чёрных волос, и после недавней вспышки страсти была только и способна, что думать, и то — кое-как. Спать не хотелось, шевелиться тоже не хотелось; хотелось о чём-нибудь поговорить, но, честно говоря, было лень даже открывать рот.

Но вскоре молчание наскучило, и я сделала над собой усилие, задав один из возникших за сегодняшний очень долгий день вопросов.

— Игорь, а как сложилась такая странная дружеская компания?

— Что ты имеешь в виду? — нехотя откликнулся мужчина, точно так же лениво перебиравший мои волосы и массировавший кончиками пальцев макушку.

— Ну, те, кто был вокруг наследника. Почему именно эти люди? Канцлер, Измайлов, твой друг Марков, ещё тот генерал, который твой командир; кстати, как его фамилия?

— Щукин. Да, была тёмная история… Когда цесаревичу было около пяти, он очень сильно заболел. Мы не могли его вылечить, но по крайней мере поддерживали его жизнь, — тем же образом, что я вылечил тебя, — пока не нашлось лекарство. А потом выяснилось, что болезнь эта не случайна, и заразили его намеренно, так что наше присутствие стало тем более необходимо, что нужно было его защищать до вычисления всех виновных. Так и получилось, что несколько лет вместо нянек и гувернёров у него были Одержимые и офицеры охраны. А граф Ивлев вообще его крёстный и друг Императора; но это общеизвестный факт, так что я удивлён твоим неведением.

— Я забыла, что он крёстный, — поморщилась я. — Странно представить тебя в роли няньки. Ты любишь детей?

— Не знаю, — хмыкнул он.

— Как это?

— Честно. Наследник был единственным ребёнком, с которым мне доводилось общаться в сознательном возрасте. Лично его — любил, и сейчас тоже. А ты?

— А я их боюсь. Ну как — боюсь? Опасаюсь, — со смешком призналась я. — Всегда чувствую себя ужасно неуверенно и глупо, когда возникает необходимость разговаривать с детьми.

— Я надеюсь, у нас будет возможность разобраться в этом вопросе, — мягко, вкрадчиво отозвался он.

— В каком смысле? — осторожно уточнила я, хотя и догадывалась, на что именно мужчина намекает.

— В самом прямом, — ответил Одержимый. Слитное неторопливое движение, и я оказалась лежащей на спине, Игорь же частично придавил меня к кровати, а частично навис сверху, опираясь на локоть. — Ты ведь родишь мне сына? Или дочку, не принципиально, — уточнил он, разглядывая меня с непонятным выражением лица.

— Прямо сейчас? — вместо ожидаемого смущения тихо хихикнула я, и сама удивилась, с какой лёгкостью отреагировала на этот провокационный вопрос.

— Прямо сейчас, увы, не получится, и вообще — не раньше, чем через полтора года, — ухмыльнулся он. — Действие блокатора будет длиться ещё несколько месяцев. Но я задал тебе предельно конкретный вопрос, и очень хочу услышать короткий и однозначный ответ.

— А что, у меня есть варианты? — продолжила веселиться я.

— Нет, — не стал увиливать мужчина. — Как ни эгоистично это звучит, но я слишком хочу как можно крепче привязать тебя к себе, а это ещё один очень хороший способ, — со своей убийственной честностью признался он. — Не сердись на меня за эту прямоту, просто пока думать об этом с другой позиции сложно, — он легонько коснулся губами моих губ, не давая мне высказаться, и продолжил с тем же феноменальным спокойствием и откровенностью. — Я никогда не предполагал, что мне светит такая роскошь, как собственная семья, и вообще только что это понял. Что не просто заполучил в своё личное безраздельное владение удивительную женщину, а получил шанс на нечто большее, чего никогда не имел и о чём никогда не смел мечтать. И упускать его я не намерен. Но ты опять виртуозно ушла от ответа.

— А ты в нём сомневаешься?

— Нет, но хочу услышать, — усмехнулся он.

— Будет тебе ребёнок. Хотя я понятия не имею, как с вами двумя управлюсь, — вздохнула я, задумчиво погладив его ладонью по щеке.

— Что ты имеешь в виду? — нахмурился Одержимый.

— Ну, неужели ты думаешь, что у тебя получится менее упрямый, решительный и самоуверенный сын, чем ты сам? — рассмеялась я, разглядывая озадаченное выражение его лица.

— Значит, придётся заводить ещё и дочку, — улыбнулся он. Легко и проказливо, совсем по-мальчишески, и от этой улыбки мне стало невероятно светло и радостно, а в груди растеклось тепло. Захотелось засмеяться без всякого повода или сделать какую-нибудь несусветную глупость.

— Знаешь, мне кажется, я уже почти люблю тебя, — неуверенно пробормотала я, а Одержимый в ответ неожиданно расхохотался, уронив голову мне на плечо. — Что я смешного сказала?! — возмутилась я, обиженно упёрлась ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть. — Ты…

— Прости, но мне действительно смешно, — широко ухмыляясь, сообщил он, приподнимая голову, но и не думая отстраняться дальше. — Если это ты называешь «почти», то моего воображения не хватает представить окончательный результат! Хотя посмотреть на него будет очень интересно.

— Что ты… в каком смысле?! — совершенно растерялась я.

— Вета, я же тебе объяснял, могла бы догадаться, — почему-то сейчас, когда он вот так искренне улыбался, во взгляде не было совсем ничего пугающего. Всё та же тьма, но на этот раз — тёплая, уютная и ласковая. — Одержимые чувствуют, когда расстаются с частью души, даже если это происходит непроизвольно. Всё, что от меня осталось, принадлежит тебе; неужели ты думаешь, что я мог не заметить ответный подарок? — улыбка стала задумчивой и чуть отрешённой, и мужчина накрыл рукой обе мои ладони, всё ещё лежащие у него на груди.

— И как давно ты это заметил? — ошарашенно пробормотала я.

— Примерно тогда, когда ты пригласила меня составить себе компанию за кофе. Просто разобрался не сразу, — явно наслаждаясь моей растерянностью, пояснил он. А я хватала ртом воздух, пытаясь придумать, как на всё это реагировать. Получается, то, что для меня стало откровением и важным открытием, для него давно — открытая книга?!

— Ты… невыносим! — выдохнула я наконец. — И цесаревич ещё говорил, что Одержимым труднее общаться с окружающими, чем окружающим — с ними?! Это что же получается, ты устроил мне сцену на приёме, точно зная…

Продолжить возмущённый монолог Ветров мне не позволил, просто закрыв рот поцелуем. И целовал — жарко, глубоко, чувственно, — долго, до окончательной капитуляции и ещё некоторое время после, явно увлекшись процессом.

— Потому и устроил, — тихо хмыкнул он, в конце концов всё-таки прервав поцелуй. — Ревновал, и буду ревновать. Чем дальше, тем сильнее, потому что я совершенно не намерен расставаться с этим приятным ощущением. Я, конечно, постараюсь держать себя в руках, но никаких гарантий дать не могу.

— Надеюсь, палку ты всё-таки не перегнёшь, — вздохнула я. — Но как вы тогда можете обманываться в отношении к вам окружающих, если так легко способны отсечь равнодушных?

— Всем людям свойственно надеяться на лучшее, Одержимым — особенно; а когда с нашей стороны привязанность уже возникла, с ней сложно бороться. Даже понимая безразличие. Впрочем, полного равнодушия в мире гораздо меньше, чем может показаться на первый взгляд. Люди обычно отвечают на тепло теплом, пусть и непроизвольно, — даже такие, как Ремезова, которую ты сейчас вспомнила, — но… Знаешь, до знакомства с тобой я даже не подозревал, что среди нормальных людей попадаются способные на столь искренние и глубокие чувства. Не отпущу. Никогда и никуда. Буду бдительно стеречь и наслаждаться тобой в гордом одиночестве, — с нервным смешком пригрозил он. — Слишком страшно, один раз попробовав, лишиться всего этого.

— А мне, думаешь, не страшно? — тихо возразила я, махнув рукой на все его угрозы. Между Игорем и эфемерно-неопределённым понятием «свободы» свой выбор я уже сделала. Причём, кажется, сделала его ещё у варов.

— Значит, будем бояться вместе. Вместе увлекательней, — резюмировал Ветров. Никаких возражений по существу у меня не возникло, так что я с готовностью и удовольствием ответила на поцелуй.

Примечания

1

Модус вивенди (лат. modus vivendi — образ жизни, способ существования) — условия, обеспечивающие возможность совместного существования каких-либо противостоящих сторон, хотя бы временные мирные отношения между ними.

Content

Дарья Кузнецова
Модус вивенди

Глава первая. Состав представительства

Глава вторая. Подготовительный этап

Глава третья. Проводы

Глава четвертая. Первые впечатления

Глава пятая. Случайность

Глава шестая. Предпосылки контакта

Глава седьмая. Начало исследований

Глава восьмая. Обратный путь

Глава девятая. Промежуточный отчёт

Глава десятая. Уточнения и пояснения

Глава одиннадцатая. Подведение итогов

Примечания