Уильям Мейкпис Теккерей

В благородном семействе

Глава I

В то примечательное время, когда Людовик XVIII был вторично возведен на трон своих отцов и все англичане, располагавшие деньгами и досугом, ринулись на континент, в Брюсселе проживала в пансионе благородная молодая вдова, носившая изысканное имя: миссис Уэлсли Макарти.

Вместе с вдовой, в том же доме и в одних с нею комнатах, жила ее маменька – дама, именовавшаяся миссис Крэб. Обе держались дамами общества. Крэбы были из очень старой английской семьи, а Макарти, как известно всему свету, принадлежали к древнему дворянству графства Корк и состояли в родстве с Шини, Финниганами, Кленси и другими знатными семействами Ирландии, соседствовавшими с ними. Но поручик Уэлсли Мак, не имея за душой ни шиллинга, сманил девицу Крэб, располагавшую таким же точно состоянием; и, прожив шесть месяцев в браке со своей супругой, 18 июня 1815 года был внезапно унесен болезнью, весьма распространенной в ту славную пору артиллерийской смертоносной лихорадкой. Он и еще много сот молодых ребят из его полка, Волонтеров Клонакилти, были в тот день захвачены этой эпидемией на некоем поле милях в десяти от Брюсселя и погибли на месте. Супруга поручика сопровождала его на континент и месяцев через пять после его смерти разрешилась от бремени двумя прелестными младенцами женского пола. К тому времени миссис Уэлсли успела помириться со своею маменькой: у миссис Крэб не было других детей, кроме ее беглой Джулианы, и, едва услышав о бедственном положении дочки, мать полетела к ней. Да и то сказать, было самое время, чтобы кто-нибудь приспел на помощь молодой вдове: поскольку муж не оставил ей никаких денег, ни денежных документов, кроме стопки счетов от портных и сапожников, аккуратно сложенных в его письменном столе, бедной миссис Уэлсли впору было умереть с голоду, если никто ей не окажет дружеской поддержки.

Итак, миссис Крэб отправилась к дочери, которой Шини, Финниганы и Кленси в согласном презрении отказались чем-либо помочь. Дело в том, что мистер Крэб служил когда-то дворецким у владетельного лорда, а его супруга горничной; и после смерти Крэба миссис Крэб продала дилижансовую контору с харчевней под вывеской «Баран», на которых ее покойный муж сколотил капиталец, и с тремя тысячами фунтов за душой безбедно жила в небольшом городке на благородный манер, когда поручик Макарти пришел, увидел и сманил Джулиану. Для великих Кленси или Финниганов было немыслимо признать такое родство, и снова вдове Крэба пришлось делить с дочерью свой скромный доход сто двадцать фунтов годовых.

В брюссельском пансионе они умудрялись вполне прилично жить на это вдвоем и слыть почтенными дамами. Близнецов, как это принято за границей, отдали кормилице в ближнюю деревню, потому что миссис Макарти была слишком слаба, чтобы кормить их грудью; а расщедриться на такую роскошь, как домашняя кормилица, миссис Крэб просто не могла.

Между матерью и дочерью в пору ее девичества шли непрестанные ссоры и раздоры; и, сказать по правде, миссис Крэб ничуть не огорчилась, когда ее Джули сбежала с поручиком, – ибо старая дама умильно млела перед любым джентльменом, и ей было очень лестно называться матерью миссис Макарти, офицерской жены. Зачем вообще понадобилось поручику сманивать свою невесту, когда ему бы с радостью отдали ее и так, – не наша забота; и мы не станем поднимать старые истории и деревенские сплетни, уверявшие, что не поручик сманил девицу, а девица сманила его, – поскольку ни автора, ни читателя это отнюдь не касается.

Итак, помирившись, мать и дочь снова стали жить вдвоем, теперь уже в Брюсселе. За год безутешное горе миссис Макарти заметно смягчилось; и при своей прирожденной великой любви к нарядам, довольно красивая и с недурной фигурой, она без сожаленья отбросила траур и стала появляться, одетая всегда к лицу и обновляя туалеты так часто, как только позволяли ее средства и изобретательность. В самом деле, принимая во внимание, как были скромны средства, все со всех сторон твердили, что миссис Крэб и ее дочь поразительно умеют соблюсти достоинство – то есть умудряются иметь такой респектабельный вид, как будто получают они, по крайней мере, пятьсот фунтов в год; и в церкви, и в гостях на чашке чая, и на улице выглядеть, что называется, благородными дамами. Если дома они недоедали, этого никто не видел; если крохоборничали, этого никто (хотелось бы надеяться) не знал; если хвастались насчет своей родни и родовых имений, кто мог уличить их во лжи? Так они жили, отчаянно стараясь удержаться хотя бы на самом краю благородного круга. Миссис Крэб, женщина с пониманием, относилась вполне почтительно к более высокому рангу дочери; а миссис Макарти не так часто, как прежде, ссорилась с маменькой, от которой целиком зависела вместе с двумя своими детьми.

Так обстояло дело, когда случилось одному молодому англичанину, Джеймсу Ганну, эсквайру, – из крупной торговой компании по поставке гарного масла «Ганн, Блаббери и Ганн» (как он спешил вас уведомить, едва вы провели хотя бы час в его обществе), – случилось, говорю я, этому самому Джеймсу Ганну, эсквайру, приехать на месяц в Брюссель с целью усовершенствования во французском языке; и на время пребывания в бельгийской столице он поселился в том самом пансионе, где жили миссис Крэб и ее дочь. Ганн был молод, слабоволен и легко воспламенялся; он увидел миссис Макарти и пал к ее ногам; и она, в те дни почти помолвленная с полковым лекарем-шотландцем, старым толстяком на деревянной ноге, безжалостно дала отставку доктору Мак-Линту и стала принимать ухаживания мистера Ганна. Как молодой человек уладил вопрос со старшим компаньоном, своим отцом, я не знаю; но известно, что была ссора, а затем примирение; и еще известно, что Джеймс Ганн дрался с лекарем на дуэли, приняв на себя огонь эскулапа и послав свою пулю в лазурь небес. В позднейшие годы мистер Ганн рассказывал о сей исторической битве не менее, как девять тысяч раз; это позволило ему пронести через всю свою жизнь славу храбреца и снискать, как утверждал он с гордостью, руку своей Джулианы, что, пожалуй, было довольно сомнительным благом.

Но одну часть истории честный Джеймс если когда и отваживался рассказать, то разве что чрезмерно распаленный гневом или хмелем. И вот в чем она заключалась: на другой день после свадьбы – и в присутствии нескольких друзей, пришедших с поздравлениями, – явилась мощная кормилица с парой упитанных малюток на руках; и эти розовые карапузы, при виде миссис Джеймс Ганн, потянулись к ней, нежно щебеча: «Maman! Maman!»[1] – на что новобрачная, залившись пунцовым румянцем, сказала: «Джеймс, эти две крошки – твои», – и бедный Джеймс едва не упал в обморок под тяжестью вдруг взваленного на него отцовства. «Дети! – простонал он в ужасе. – Чьи дети?» – на что миссис Крэб, величественно его перебив, объявила: «Эти малютки, дорогой мой Джеймс, – дочери благородного и храброго поручика Макарти, чью вдову вы вчера пред алтарем назвали своею женой. Будьте же счастливы с нею, а этим милым деткам, благослови их господь (слезы), я пожелаю найти в вас отца, который заменит им того, кто пал на поле славы!»

Миссис Крэб, миссис Джеймс Ганн, миссис Лолли, майорша, миссис Пифлер и прочие присутствующие дамы – все тут же пустили слезы; и Джеймс Ганн, добрый и мягкосердечный человек, совсем опешил. Наспех поцеловав жену, он принес торжественную клятву, что будет печься о малютках, и попробовал поцеловать их тоже, но милые крошки отклонили ласку, громко заревев. С той минуты участь Ганна была решена; и в дальнейшем он так до конца и жил под башмаком у жены, да и у тещи, покуда та не померла. Надо сказать, хитроумный план утаить детей принадлежал миссис Крэб; и когда дочка невинно предлагала забрать или навестить близнецов, старуха строго указывала на неразумие таких затей: ведь это могло бы отпугнуть мистера Ганна от приманчивой ловушки брака, в которую тот (везет же иному!) давал себя завлечь.

Вскоре после свадьбы счастливая чета вернулась в Англию и обосновалась в Сити, в особняке на Темз-стрит, где и прожила вплоть до смерти Ганна-старшего, когда его сын, став главою «Торгового дома Ганн и Блаббери», покинул скучные окрестности Биллинтсгетского рынка и, поселившись в Патни, зажил здесь настоящим джентльменом: приличная обстановка, две-три спальни для гостей, отличный погреб и элегантный кабриолет – для поездок в город и обратно. Миссис Ганн, понятное дело, обращалась с ним пренебрежительно, называла пьяным болваном и ругательски ругала всех собутыльников, каких он привозил с собою в Патни. Честный Джеймс покорно выслушивал ее, соглашался, а назавтра притаскивал парочку новых приятелей – похвастаться своим портвейном и распить с ними привычное число бутылок. Об эту пору жена родила ему дочь – Каролину Бранденбург Ганн, названную так по большому замку под Хэммерсмитом и некоей обиженной королеве, которая там проживала, когда девочка родилась на свет, и которой участливо покровительствовали миссис Джеймс Ганн и другие дамы общества. В те годы миссис Джеймс была действительно дамой и устраивала приемы по первейшему разряду.

К этому времени миссис Джеймс Ганн поместила двух близнецов Уэлсли Макарти – Розалинду Кленси и Изабеллу Финниган – в пансион для благородных девиц и сильно ворчала по поводу слишком высокой платы за обучение, которую раз в полгода приходилось вносить за них ее мужу; и хотя Джеймс оплачивал счета со свойственным ему благодушием, его супруга была теперь невысокого мнения о своих малютках. Они не могут ожидать, говорила она, никакого капитала от мистера Ганна, и ее удивляет, с чего это ее супругу вздумалось помещать их в такой дорогой пансион, когда у него есть своя родная прелестная крошка, для которой он просто обязан копить все те деньги, какие может отложить.

Бабушка тоже души не чаяла в маленькой Каролине Бранденбург и обещала оставить милой крошке свои три тысячи фунтов, ибо именно так заведено на свете выказывать почтение к сему наиболее почитаемому предмету материальному процветанию. Кому в этой жизни достаются улыбки, и дружеские услуги, и приятные наследства? Богатым. И я, со своей стороны, очень хотел бы, чтобы кто-нибудь отказал мне хоть самую малость – ну, скажем, двадцать тысяч фунтов, – потому что я совершенно уверен, что тогда кто-нибудь другой тоже что-нибудь мне завещает и что я сойду в могилу обладателем капитала в круглую сотенку тысяч.

У маленькой Каролины была своя служанка, своя просторная и светлая детская, свой маленький экипаж для выезда, виды на бабушкины процентные бумаги и неоценимое сокровище – безраздельная любовь ее маменьки. Ганн тоже искренне ее любил – на свой лад; однако же он решил, что и падчерицы получат после его смерти щедрое наследство, но – о, если бы не это вечное НО!

Ганн и Блаббери, как читателю известно, вели торговлю гарным маслом. Их прибыли зависели от подрядов на освещение многих улиц Лондона; а к этому времени вошел в употребление светильный газ. «Газета» объявила, что Ганн и Блаббери прекращают платежи; и я, как это ни печально, должен сообщить: Блаббери так дурно вел дело, так были расточительны оба компаньона и их супруги, что кредиторы фирмы получили после конкурса всего лишь четырнадцать с половиной пенсов за фунт.

Когда миссис Крэб услышала об этом страшном происшествии – миссис Крэб, которая три дня в неделю обедала у зятя, которой нипочем бы не открыли доступ в дом, если бы бедняга Джеймс не встал со своим благодушием между ней и ее задиристой дочерью, – миссис Крэб, говорю я, объявила Джеймса Ганна мошенником и негодяем, бесчестным и грубым пьянчугой и переписала свое завещание на девиц Макарти – Розалинду Кленси и Изабеллу Финнинган, не оставив бедной маленькой Каролине ни пенса. Половина из полутора тысяч фунтов, назначенных каждой из них, подлежала выплате по выходе замуж, вторая половина – после смерти миссис Джеймс Ганн, которая должна была пожизненно пользоваться процентами с нее. Так на этом свете мы возносимся и падаем так фортуна быстро машет крылами своими и внезапно заставляет нас вернуть полученные от нее дары (или, вернее, ссуды).

Как жили Ганн со своею семьей после постигшего их удара судьбы, я не знаю; но заметим: когда незадачливый купец обанкротился, он, пока идет конкурс и еще несколько месяцев после того, обычно сохраняет некие таинственные средства существования – обломки крушения его капитала, за которые ему удалось уцепиться и с их помощью держаться на поверхности. Пока он ютился в какой-то дыре в Ламбете, где жена так терзала беднягу, что ему оставалось только искать прибежища в кабаке, миссис Крэб умерла; таким образом, сто фунтов в год поступили в распоряжение миссис Ганн. Да еще пришли на помощь кое-кто из друзей Джеймса, полагавших, что в годы процветания он показал себя хорошим парнем: они сообща сняли дом, обставили и, поселив его там, заходили проведать его и утешить. Потом они стали наведываться реже; потом решили, что миссис Ганн страшный тиран и вдобавок дура; потом их жены, в свой черед, объявили ее невыносимой, а его – грязным, пьяницей, и мужья только покачивали головой и не могли не согласиться, что обвинение справедливо. Потом они и вовсе перестали наведываться; потому что так уж повелось на свете: многие из нас не чужды добрых побуждений, и мы при случае бываем щедры, а затем чужая нужда наскучит нам и начнет нас сердить своей назойливостью, – нас прямо-таки злит, что желудок изо дня в день требует пищи, снова и снова, и голодное существование представляется нам бесстыдно неразумным. У Ганна, стало быть, была в то время жена благородная дама, были дети, дом с полной обстановкой и сотня в год доходу. Как же он должен был жить? Супруга Джеймса Ганна, эсквайра, не позволяла ему унизиться до того, чтобы взять место клерка; и Джеймс, из лентяев лентяй, был рад примириться «с таким ее решением и ждать, когда ему представится возможность заняться чем-нибудь более приличествующим джентльмену. Можно бы составить прелюбопытный список такого рода занятий, когда бы автор склонен был распространяться об этом предмете: занятий, при которых человек сохраняет жалкую претензию на принадлежность к благородному кругу и постоянно с упоением говорит о своем «положении в обществе» и внушает себе, что он и в самом деле зарабатывает свой хлеб.

Сколько их, дам из разорившихся семейств, снимают большие квартиры и пускают в комнаты жильцов! Не такими ли хозяйками содержатся бесчисленные «пансионы с избранным музыкальным обществом близ фешенебельных кварталов»? И не их ли мужья, достойные джентльмены, каждое утро выходят из такого пансиона и направляются в Сити – или делают вид, что направляются туда – по некоему таинственному делу, которое они ведут? Время шло, и миссис Джеймс Ганн стала содержательницей меблированных комнат со столом (по ее выражению «приняла в семью двух-трех нахлебников»), а мистер Ганн завел таинственное «дело».

В 1835 году, когда начинается наш рассказ, в городе Маргете на невзрачной улочке стоял дом, где на двери, на блестящей медной дощечке, можно было прочитать имя мистера Ганна. Начищать каждое утро медную дощечку, равно как по возможности обслуживать мистера Ганна, его семью и его жильцов, вменялось в обязанность чумазой девчонке, их единственной прислуге; и поскольку дом стоял не слишком далеко от моря и, забравшись на крышу, вы могли в просвете между дымовыми трубами зреть пред собой сию великую стихию, миссис Ганн именовала пансион фешенебельным; и на ее рекламных картах значилось, что из дома открывается «прекрасный вид на море».

На зарешеченном окне приемной было написано крупными буквами слово «КОНТОРА»; здесь мистер Ганн и отправлял свою службу. Он очень изменился, бедняга, и смотрел приниженным. Два плаката, вывешенные за решетками окна, дают мне право заключить, что он не почел для себя унизительным сделаться агентом компании «Имбирный лимонад, Лондон – Ямайка», а заодно и по распространению знаменитой смеси «Гастеровский Фариначо для младенцев, или Здоровая замена материнского молока»; черный, отсыревший, заплесневелый полуфунтовый пакет этой смеси неизменно стоял на одном конце каминной полки в конторе, тогда как другой ее конец занимала засиженная мухами бутылка лимонада. Больше ничто не указывало на то, что эта просторная комната в первом этаже была конторой, – если не считать громадной черной чернильницы с торчащим в ней тупым пером, на кончике которого толстой коркой насохли чернила: оно, как видно, месяцами вкушало покой.

Вы могли видеть, как в это помещение ежедневно, в два часа пополудни, employe[2] из соседней гостиницы приносит две кварты пива; и если случалось вам зайти в этот час, вас обдавало из «конторы» мощными парами и запахами обеда, и вы спотыкались на пороге о кучу побитых жестяных судков, раскрывших на вас свою пасть. Так этот верный оплот благородства обычай обедать в шесть часов – оказался сокрушен; и отсюда читатель может заключить, что дом Ганна находился в состоянии духовного упадка.

Сам Ганн – несомненно. Бывало, когда дамы удалятся в гостиную (хоть и окнами во двор, она благодаря желтым тюлевым занавескам, гардинам, небольшому полированному роялю и альбому на столе еще имела достаточно респектабельный вид), Ганн оставался в конторе – вершить дела. Вершились они в присутствии друзей и обычно заключались в том, что из углового шкафа извлекалась бутылка джина, а то и un litre[3] бренди, причем Ганн хитро подмигивал и приставлял толстый палец к красному лоснящемуся носу; если же миссис Г. уходила из дому, Джеймс выкладывал вдобавок целый набор трубок, вследствие чего эта комната и была пропитана неистребимым ароматом дешевого табака.

Сказать по правде, мистер Ганн с утра до ночи ровно ничего не делал. Это был теперь грузный лысый мужчина пятидесяти лет; по будням он ходил неряшливым франтом: шалевый жилет, эспаньолка на широком двойном подбородке, брыжи в табачных крошках, огромная булавка на груди и набор брелоков; он завел себе форменный флотский сюртук с большими перламутровыми пуговицами и всегда носил через плечо громоздкую и гремучую подзорную трубу, с которой часами расхаживал по набережной или молу и смотрел на корабли, на купальные колясочки, на учениц женских школ, гулявших парами по эспланаде, и на все, за чем только можно наблюдать в подзорную трубу. Он знал всех, кто имел хоть какое-то отношение к почтовым каретам, ходившим из Дила в Дувр и обратно, и в течение дня непременно бывал свидетелем прибытия или отбытия не одной из них: перекинется словечком с конюхом насчет его «норовистой серой кобылы» и удостоит легким кивком «стрелка» (то есть форейтора), а почтаря поклоном; с ними он мог бесплатно отправить в город пакет, раза два ему случалось затащить к себе сэра Лети-Кувырк (почтенного возницу легкой четырехместной экстренной почтовой кареты), о чем он вам рассказывал, неизменно добавляя, что кое-кто из компании при этом изрядно нагрузился. Сам он не наведывался в большие гостиницы; зато знал о каждом, кто приехал туда или уехал; и был большим человеком в «Сумке Подмастерья» и в «Сороке и Кубке», где являлся председателем клуба; пел басовую партию в «Минхере Ван Данке», «Волке» и других хоровых песнях и ездил на пароходе до Лондона и обратно так часто, как хотел, безвозмездно получая на борту «свой харч». Таков он был, Джеймс Ганн. Иные, когда писали ему, именовали его «Джеймс Ганн, эсквайр».

Превратность судьбы и былой их блеск – об этом почтенный Ганн и вся его семья не уставали говорить; и следует отметить, что для людей известных наклонностей такого рода материальные, как их называют, беды вовсе не являются бедой, а напротив того – доподлинной удачей. Ганн, например, пока «Торговый дом Ганн и Блаббери» не прекратил своего существования, пил по преимуществу портвейн и бордо, ныне же вынужден был перейти на бренди и джин. А их он любил в сто раз больше, чем вино; да еще мог теперь рассуждать о винах и ставить себе в великую заслугу, что отказался от них. К тому же тогда, в дни процветания, ему как джентльмену было не к лицу заглядывать в кабаки, где теперь он был завсегдатаем; зала таверны, песок на ее полу доставляли Ганну наивысшее удовольствие. Раньше он вынужден был проводить ежедневно долгие часы в темной, неуютной конторе на Тема-стрит; а Ганн терпеть не мог заниматься книгами и делами – разве что чужими. Вкусы у него были низменные: он любил кабацкие шутки, кабацкую компанию; а теперь, после разорения, его в упомянутых нами «Сумке Подмастерья» и в «Сороке» почитали отличным малым, настоящим джентльменом, тогда как в Патни он слыл среди своих светских приятелей заурядным пошляком. Видно, иному так уж на роду написано – потерпеть крушение и только выиграть на том.

Да и Джули, или «миссис Г.», как чаще называл ее муж, тоже немало выгадала на своих потерях. Она самым беспардонным образом хвасталась теперь своими былыми знакомствами; послушать ее, так она была принята в лучших домах и состояла в родстве с доброй половиной высшей знати. Главным ее занятием стало глотать лекарства да чинить и лицевать свои платья. Она всегда питала пристрастие к дешевой роскоши, любила лотереи, и приглашения на чашку чая, и прогулки по набережной, где порхала вместе с дочками беззаботным мотыльком. Она не роняла своего сословного достоинства, не упускала случая напомнить своим нахлебникам, что она «из благородных», и очень грубо обращалась со служанкой Бекки и бедняжкой Карри, свеею младшей дочкой.

Потому что прилив сменяется отливом, и теперь вся нежность материнского сердца изливалась на «барышень Уэлсли Макарти», как раньше, во дни процветания в Патни, изливалась на Каролину. Миссис Ганн чтила и любила своих старших дочерей, высокородных наследниц полутора тысяч фунтов, и презирала нищенку Каролину, равно презираемую (как Золушка в самой чудесной из сказок) четой своих спесивых и бессердечных сестер. Это были рослые, статные, чернобровые девицы, беззастенчивые, бойкие, пышущие здоровьем и весельем. Каролина же – бледная и тоненькая, белокурая, с кроткими серыми глазами. Незаметная в своем затрапезном ситцевом платьице, она никому не представлялась красавицей; тогда как две старшие сестры в пышном пестром муслине, в розовых шарфах и в искусственных цветах, в золоченых ferronnieres[4] и прочих побрякушках, в кругу Ганнов были провозглашены настоящими леди, очень воспитанными и прелестными. У них были пунцовые щеки, белые плечи; лоснящиеся локоны громоздились в изобилии над их сияющими лбами, черные и скользкие, точно пиявки. Такие чары, сударыня моя, не могут не возыметь своего действия; и для Каролины было счастьем, что она не обладала ими, так как иначе она могла бы вырасти такою же тщеславной, легкомысленной и вульгарной, как эти девицы.

Покуда те всячески развлекались или сидели за чайным столом где-нибудь в гостях, обычным уделом Карри было оставаться дома и помогать служанке в бесчисленных работах, какие требовались в заведении миссис Ганн. Она помогала одеваться маменьке и сестрицам, подавала папеньке чай в постель, предъявляла счета нахлебникам, принимала на себя их брань, если это были дамы, и нередко подсобляла на кухне, когда нужно было что-нибудь испечь или состряпать в добавление к обычному меню. К двум часам ей полагалось приодеться к обеду, а в долгие вечера, покуда старшие девицы бренчали на рояле, мамаша возлежала на диване, а Ганн» посапывал над стаканом в своем кабаке, Карри занималась нескончаемой штопкой и починкой на всю семью. И впрямь, тяжелый жребий выпал тебе, бедняжка Каролина! После светлых дней твоего детства ни единого радостного часа – ни дружбы, ни веселых игр в кругу подруг, ни материнской любви; потому что, когда умерла материнская любовь, те родственные чувства со стороны остальных, которые она за собой влечет, тоже увяли и умерли. Во всей семье только Джеймс Ганн смотрел на дочь добрыми глазами и обращался к ней порой со словом грубоватой ласки. Каролина, однако, не жаловалась, не проливала бесконечных слез, не призывала смерть, как могло бы это быть, если бы она росла в более изысканном кругу. Бедная девушка не отдавала себе отчета, в каком положении она находится; она несла свое горе молча и терпеливо; ведь это было то же горе, какое несут в нашем обществе тысячи и тысячи женщин, и чахнут от него, и умирают; оно слагается из нескончаемого мелкого тиранства, долгого пренебрежения и злобной надоедливой придирчивости, сносить его труднее, чем любые муки, из-за каких мы, представители сильного пола, готовы вопить: «Ai, cti!»[5] В нашем общении со светом (проводимом с той сердечностью, какую нам являют в комедии сэр Гарри со своей супругой – двое крашеных умильных глупцов, твердящих фразы, выученные по книге), когда мы сидим и смотрим на улыбающихся актеров, мы время от времени бросаем взгляд за кулисы, – как же она жалка, открывающаяся при этом человеческая природа! Особенно в женщинах, которые тем более склонны к обману, что им больше надобно скрывать, так как они больше чувствуют, больше живут, нежели мы, мужчины, имеющие свое дало, свои удовольствия и честолюбивые устремления, уводящие нас из дому. Нам достаются на долю так называемые большие удары судьбы, им же – мелкие несчастья. Покуда мужчина размышляет, работает, сражается на стороне, домашние невзгоды падают на женщину; и эти маленькие горести так тяжки, настолько они злей и горше, чем большие, что я бы не поменялся своим положением – нипочем не поменялся! – ни с Еленой Троянской, ни с королевою Елизаветой или миссис Кутс, ни с самой счастливой женщиной, какую знает история.

Вот так, описанным нами образом, и жило семейство Ганна. Мистеру Ганну жилось только лучше, благодаря его «несчастью», супруге его – лишь немногим хуже; две девицы значительно выгадали в новых обстоятельствах, переместивших их в то общество, где наследство в три тысячи фунтов делало их богатыми невестами; а бедная маленькая Каролина была нисколько не счастливей любого несчастливого создания на земле. Лучше остаться одной на свете, совсем без друзей, чем иметь притворных друзей и не встречать у них сочувствия; иметь близких, с которыми вас соединяет не родство, а труп родства, обязывая вас нести через всю вашу жизнь тяготы и путы этой бездушной, холодной близости.

Я не хочу сказать, что Каролине могла бы прийти в голову такая метафора или что она хоть подозревала, как омерзительны узы, которые вяжут ее с маменькой и сестрами. Она чувствовала, что ею помыкают и что она одинока; но это не делало ее завистливой, а только приниженной и угнетенной, порождало желание не столько противиться несправедливости, сколько терпеливо ее сносить. Она едва осмеливалась сама об этом подумать. Унижения и тиранство заменяли ей воспитание и выработали в ней манеру поведения, удивительно мягкую и спокойную. Странно было видеть, что в такой семье выросла такая девушка; соседи отзывались о ней с пренебрежительным сочувствием: «Бедная дурочка, – говорили они, – она и мухи не обидит». Но для меня это вернейший признак благородства, если чернь смотрит на тебя вот так свысока.

Не надо думать, что старшие сестры, девицы на возрасте, никогда не получали предложения руки и сердца: получали, конечно, не раз; и не раз бывали пылко влюблены. Но ряд несчастных обстоятельств вынудил их остаться до сей поры в девичестве. Так, к Розалинде посватался некий адвокат; но, узнав, что она получит сразу после свадьбы не все полторы тысячи фунтов, а только семьсот пятьдесят, злодей безжалостно от нее отступился, не посмотрев на ее красоту. И еще был сражен ее чарами некий аптекарь; но урожденной Уэлсли Макарти было б не к лицу жить при магазине, и она выжидала чего-нибудь получше. Лейтенант Своббер, когда служил во флоте береговой охраны, два месяца квартировал у Ганнов; и если писем, долгих прогулок и пересудов на весь город достаточно, чтобы сладить брак, то брак между ним и Изабеллой должен был состояться. Все же Изабелла оставалась незамужней; а лейтенант, став полковником в Испании, как видно, забыл и думать о ней. Она между тем нашла утешителя в лице веселого молодого виноторговца, который незадолго перед тем поселился в Брайтоне, держал кабриолет, выезжал на псовую охоту и был, по общему мнению, очень мил – настоящий джентльмен! И был еще некий французский маркиз с самыми изящными черными усиками – он запечатлел глубокий след на сердце Розалинды, повстречавшись с ней однажды в библиотеке, после чего по целому ряду самых удивительных случайностей каждый день попадался ей на пути, когда она прохаживалась с сестрой по молу.

Между тем кроткая маленькая Каролина, сколько ее ни затаптывали, росла и расцветала. Бледненькая, худенькая, в веснушках и бедно одетая, она все же не лишена была прелести, которую иные предпочли бы дешевому блеску и грубой пунцово-белой красоте барышень Макарти. Мы как раз подошли к той поре ее жизни, когда Каролина, к удивлению маменьки и сестер и к полному удовольствию Джеймса Ганна, эсквайра, зажгла страсть в груди очень достойного молодого человека.

Глава II

Как миссис Ганн заполучила двух жильцов

Шел зимний сезон, когда произошли события, о которых рассказывает наша повесть; и так как в эту пору ни один из тысячи пансионов Маргета не имеет постояльцев, миссис Ганн, обычно вынужденная в безрадостный этот сезон занимать сама и первый, и второй, и третий этажи евоего заведения, посчитала себя необыкновенной счастливицей, когда стечение обстоятельств привело в ее дом не одного, а даже двух жильцов.

Появлением первого нахлебника она была обязана своим дочкам. Когда эти две девицы в один прекрасный день прохаживались по своей улице, вспоминая радости последнего сезона, и лотерею-аллегри, и вечеринки с пением при библиотеках, и упоительное веселье балов в Воксхолле, они попались на глаза и, как видно, приглянулись одному молодому джентльмену, который брел не спеша по улице.

Он поглядел на них, и, надо сказать, девицы тоже поглядели на него, сунулись головами друг дружке под шляпку, и захихикали, и сказали: «Боже!» и потом остановили на молодом джентльмене твердый взгляд. Глаза у них были черные, щеки ярко-красные. Вообразите же, как забились сердца у мисс Беллы и мисс Линды, когда джентльмен, выпустив монокль из глаза, так-таки перешел на их тротуар и сказал:

– Милые дамы, мне нужно снять себе комнаты, и я был бы очень рад посмотреть те, что сдаются, как я вижу, в вашем доме.

«По какому волшебству он догадался, что это наш дом?» – подумали Белла и Линда (они всегда думали заодно). Да по тому простому признаку, что мисс Белла только что вставила ключ в дверной замок.

Как горько пожалела миссис Джеймс Ганн, что на ней не было ее лучшего платья, когда приезжий – приезжий в феврале месяце! – зашел в ее дом смотреть комнаты. Она, однако, постаралась возместить небрежность своего наряда достоинством осанки; спросила джентльмена, кто может его порекомендовать, объяснила ему, что сама она – благородная дама, так что в ее пансионе он будет располагать большими преимуществами; и в конце концов согласилась принять его в дом за двадцать шиллингов в неделю. Блестящие глазки молодых девиц помогли сладить дело; но миссис Джеймс Ганн по сей день убеждена, что только редкое достоинство ее манеры и бойкость похвальбы своими семейными связями привлекали в ее дом сотни жильцов, которые без нее никогда бы сюда не наведались. – Джентльмены, – сказал в тот же вечер мистер Джеймс Ганн в «Сумке Подмастерья», – у нас новый жилец, и я ставлю всем по стакану – выпить за его здоровье. Новый жилец, ничем не примечательный, кроме очень черных глаз, изжелта-бледного лица да обыкновения до полудня валяться в постели, покуривая сигару, назвался Джорджем Брэндоном, эсквайром. Что касается его нрава и привычек, так на покорнейшую просьбу миссис Ганн заплатить вперед он рассмеялся и протянул ей банкнот; он никогда не вступал в спор по поводу ее счетов, много гулял и съедал по две бараньих отбивных per diem.[6] Благородным девицам, всегда просматривавшим, как это в обычае у благородных девиц, все ящики и письма жильцов, не удалось обнаружить ни одного документа касательно их нового нахлебника, кроме счета из харчевни «Альбион», означенного именем Джорджа Брэндона, эсквайра. Все прочие бумаги, которые могли бы пролить свет на его биографию, хранились под хитрым запором в брамовской шкатулке, равным образом отмеченной инициалами Д. Б. И хотя всего этого маловато, чтобы судить о человеке, было в мистере Брэндоне нечто такое, что позволило дамам в доме миссис Ганн дружно провозгласить его истинным джентльменом.

Я счастлив сообщить вам, что при таких обстоятельствах мисс Розалинда и мисс Изабелла имели обыкновение очень часто наведываться в апартаменты жильца, то неся забытую к завтраку салфетку, то со стыдливым румянцем подавая недельный счет – потому что, говорили они, извиняясь, мамы нет дома, и добавляли, что джентльмену, они надеются, «все пришлось по вкусу».

Обе мисс Уэлсли Макарти пользовались каждым случаем иавестить таким порядком мистера Брэндона, и тот принимал обеих с такой очаровательной свободой обращения, поистине джентльменской, разглядывая их с головы до пят по всем статьям и так серьезно останавливая на их лицах свои большие черные глаза, что девицы, ярко вспыхнув, отворачивались – в крайнем смущении и все же польщенные, а после вели о нем долгие разговоры.

– Боже мой, Белл, – скажет мисс Розалинда, – что за тип этот Брэндон! Мне он, право, ну совсем не нравится! – А уж большего комплимента мужчине женщина сделать не может.

– Мне тоже нисколечко, – ответит Белл. – Он смотрит так в упор и такие вещи говорит! Только что, когда Бекки принесла ему бумагу и сургучи – глупая девчонка принесла и черный и красный, так я взяла их у нее, чтобы спросить, какой ему нужен, – и как вы думаете, что он сказал?

– Да, дорогая, что же? – вмешалась миссис Ганн.

– «Мисс Белл, – говорит он, глядя мне в лицо, – и какими глазами! – Я возьму оба: красный, потому что он, как ваши губки; и черный, потому что он, как ваши волосы; и еще атласную бумагу – потому что она, как ваша кожа!» Как любезно – как по-джентльменски!

– Подумать только! – воскликнула миссис Ганн.

– Нет, честное слово, по-моему, это грубо! – возмутилась мисс Линда. Если бы он сказал это мне, я бы дала ему пощечину за такую наглость! – И Линда десять минут спустя пошла к нему в комнату – проверить, посмеет ли он сказать и ей что-нибудь такое. Что сказал ей мистер Брэндон, я так и не узнал; но муки зависти, побудившей мисс Линду резко осадить сестру, уступили место приятному расположению духа, и она предоставила Белле говорить о новом нахлебнике, сколько ей будет угодно.

А теперь, если читателю не терпится узнать, что представлял собою мистер Брэндон, то пусть он прочтет его нижеследующее письмо. Оно адресовано было не более и не менее, как некоему виконту; и с нарочитой небрежностью было отдано в руки Бекки, служанки, чтобы та снесла его на почту. Бекки же, перед тем как исполнять такие поручения, всегда показывала письма своей хозяйке или одной из барышень (не надо думать, что мисс Каролина была на этот счет хоть чуточку менее любопытна, чем ее сестры); и когда наши дамы увидели на конверте имя его сиятельства виконта Синкбарза, их почтение к жильцу еще возросло против прежнего.

«Маргет, февраль 1835 г.

Мой дорогой виконт!

По своей особой причине я, приехав в Маргет, со всей торжественностью объявил господам из «Белого Оленя», что моя фамилия – Брэндон, и до конца своего пребывания здесь намерен носить это почтенное прозвание. По той же причине (я не тщеславен и люблю творить добрые дела втайне) я немедленно выехал из гостиницы и живу теперь в домашнем пансионе, скромном и за скромную плату. Здесь я, слава богу, в одиночестве. Общества в этом Танете у меня не больше, чем было у Робинзона Крузо на его острове. Зато я вволю сплю, ничего не делаю и много гуляю – молча, по берегу шумного моря, как жрец Аполлона Калхас.

Дело в том, что, покуда гнев моего папаши не улегся, я должен жить тихо и смиренно, и денег в моем распоряжении едва хватает даже на те небольшие расходы, какие мне приходится нести в этом месте, где много приезжих и в кредит ничего не получишь. Поэтому, если мои друзья в Лондоне и Оксфорде, такие, как мистер Снипсон, портной, мистер Джексон, сапожник, честный Соломонсон, учетчик векселей и прочие в том же роде, станут справляться обо мне, я попрошу Вас отвечать им, что я в настоящее время нахожусь в городе Мюнхене в Баварии и не вернусь оттуда, пока не обвенчаюсь с мисс Голдмор, богатой индийской наследницей, которая – поверьте слову джентльмена – только и ждет моего предложения.

Знаю, ни на чем другом мой почтенный отец не примирится, ибо должен Вам признаться, я и так уже выкачал немало денег из его кошелька, и старик дал великую и нерушимую клятву не давать мне больше ни гроша, если этот брак не состоится. И он состоится непременно. Я не умею работать, не умею голодать и не умею жить меньше, чем на тысячу фунтов в год.

Здесь, конечно, расходы не так уж велики: прилагаю поданный мне недельный счет – читайте и просвещайтесь:

Джорджу Брэндону, эсквайру,

от миссис Джеймс Ганн

фунт. шилл. пенс.

Комната за неделю……………… 1 0 0

Завтраки, сливки, яйца…………. 0 9 0

Обеды (14 бараньих отбивных)……. 0 10 6

Отопление, чистка башмаков и пр… 0 3 6

–

2 фунта 3 шилл. 0 п.

Уплачено: Джулиана Ганн.

Джулиана Ганн! Ну не прелестное ли имя? Размахнулось на полстраницы. А поглядели бы Вы на его носительницу, друг мой! Я люблю во всех странах изучать обычаи туземцев, и, честное слово, есть варвары в нашей родной стране, менее знакомые нам и больше заслуживающие знакомства, чем готтентоты, дикие ирландцы, отахейтяне и другие подобные дикари. И до чего же она важничает, эта дама! Если бы Вы только видели ее румяна, ленты, кольца и прочую женскую мишуру; если бы послушали, как она пускается в воспоминания о былых временах, когда они с мистером Ганном «вращались в самых благородных кругах»; о пэрах Англии, которых она знает всех наперечет; и о модных романах, каждое слово которых она принимает на веру, – о, Вы бы возгордились Вашим титулом и умилились бы глубоким почтением, какое выказывает к нему la canaille.[7] Эта баба заткнет за пояс всех старых сплетниц – даже нашего наставника в Крайст-Черче.

При ней имеется супруг – мистер Ганн: толстый, оплывший старик в сюртуке грубого сукна. Он как-то встретился со мной и спросил, осклабясь, по вкусу ли мне мои бараньи котлетки? Еще насмехается, подлец! А что я могу есть в таком месте, кроме бараньих котлет? Толстенный, сочащийся кровью бифштекс или мерзкое подгорелое gigot a l'eau[8] с подливой из репы? Да я от них умру на месте. Что касается рыбы, так в приморских городах я к ней и не притрагиваюсь: тут она наверняка дрянная. И не люблю домашнюю птицу, тощую, жилистую мелкоту – не цыплята, а сплошной обман. Остаются одни котлеты; мне их довольно прилично жарит состоящая при семье тихая, маленькая компаньонка (о боги, компаньонка при такой семье!), которая густо покраснела, признавшись, что блюдо приготовлено ею и что зовут ее Каролиной. В смысле питья я снизошел до джина, выпиваю его две рюмки в день, разбавляя в двух стаканах холодной воды; это единственное, что можно пить в простом английском доме с уверенностью, что напиток не поддельный.

У этого Ганна, по-моему, те же вкусы: я иногда слышу, как в полночь он шаркает по лестнице (грязные башмаки он оставляет внизу) – шаркает, говорю я, вверх по лестнице, ругмя ругает подсвечник, роняя то щипцы, то колпачок, и «дерзким шумом нарушает молчанье ночи». Не реже, как три раза в неделю, Ганну подают завтрак в постель, – верный знак, что накануне он напился пьян; и три раза в неделю я слышу поутру хриплый голос, орущий: «Где моя содовая!» Давно ли всякая мразь научилась пить содовую?

В девять миссис Ганн с дочерьми обычно завтракают; обе девицы, поистине красотки, пользуются здесь, как я слышал, большим успехом. Эти милые создания то и дело наносят мне визиты – визит с чайником, визит с газетой (одна приносит, другая приходит забрать); но по пятам за одной непременно появляется другая, так что нет возможности показать себя тем славным, веселым соблазнителем, каким Вы меня знали всегда, и дома и на континенте. Помните cette chere marquise[9] в нашем милом По? От той проклятой пули из супружеского пистолета у меня до сих пор иногда зверски болит плечо. А помните Бетти Банди, – дочку мясника? Мы дураки из дураков, что сходим с ума по таким женщинам и очертя голову пускаем в ход все средства – клятвы, посулы, мольбы, долгое скучное ухаживание, – а ради чего? Право же, ради тщеславия, и только! Когда сражение выиграно, погляди, что ты получил? Бетти Банди – грубая деревенская девчонка; а cette belle marquise[10] – старая, румянится и носит фальшивые волосы. Vanitas vanitatum.[11] Ох, рано или поздно я стану самым строгим моралистом!

Я тут встретил одного старого знакомого, который поселился (чтоб ему провалиться!) в этом же доме. Помните, в Риме был молодой художник по имени Фитч, красивый бородатый олух, из-за которого эта сумасбродка, миссис Каррикфергус, и вовсе свихнулась с ума? Так вот, на третьем этаже у миссис Ганн живет сейчас этот юнец. Его борода собирает вокруг него на улице толпу gamins;[12] его великолепные в позументах сюртуки несколько пообтрепались; и у бедного малого, как и у Вашего покорного слуги (кстати, не найдется ли у Вас лишнего пятисотфранкового билета?) – как и у Вашего покорного слуги, говорю я, в карманах весьма не густо. Юный Андреа, однако же, не унывает: бренчит на своей гитаре, пишет прескверные картины и слагает сонеты в честь бровей своей воображаемой дамы сердца. К счастью, плут не знал моего имени, а то мне пришлось бы посвятить его в свои дела; и когда я окликнул его и сам ему представился: «Вы меня не помните? Мы встречались в Риме. Меня зовут Брэндон», – художника это вполне удовлетворило, и он величественно приветствовал меня.

Но как вам нравится этот Иосиф Прекрасный – он форменным образом сбежал от миссис Каррикфергус! «Сэр, – сказал он не без колебания и весь покраснев, когда я спросил его о вдове, – я был вынужден покинуть Рим через роковую любовь этой женщины. Я же красивый мужчина, сэр, – я это знаю, – все ребята в Академии просят меня позировать им; а даме, сэр, все шестьдесят. Неужели вы думаете, что я мог бы с ней связаться, принести в жертву все свое счастье для ради твари безобразной, как харпия? Уж лучше голодная смерть, сэр! Я лучше откажусь от сваво йискусства и от всякой надежды на славу, чем пойти мне на такой позорный факт!»

Вот она, истинная доблесть! И в ком – в полуголодном бедняке! В Риме он жил на те семь портретов, что заказала ему написать с себя эта самая Каррикфергус, а сейчас, как я понимаю, не зарабатывает и двадцати фунтов в год. О, редкое целомудрие! О, дивные ребяческие надежды! О motus animorum, atque о certamina tanta! – pul veris exigui jactu…[13] – в таком ничтожном маленьком комочке грязи, как этот юнец! Какого черта болван не женится на этой вдове? Многие из тех, кто повыше его, охотно бы женились. Один драгунский капитан, и итальянский князь, и четверо сыновей ирландских пэров – все лежали у ее ног; но усы и борода лондонского простолюдина одержали верх над всеми высокородными поклонниками. На сем моя страница кончается; и я имею честь с глубочайшим почтением распроститься с Вашим сиятельством.

Дж. Б.»

Едва ли кто-либо, прочтя приведенное письмо, впадет в заблуждение и составит себе особливо высокое понятие о молодом джентльмене, принявшем имя «Брэндон». Благородный виконт прочитал этот документ за дружеским ужином в Крайст-Черче, в Оксфорде, и обронил его в чашу из-под молочного пунша; откуда служитель извлек его и передал нам. Милорду было двадцать, лет, когда он получил сие послание, и он, перед тем как поступить в университет, два-три года провел за границей под надзором того достойного мужа, который именовал себя ныне Джорджем Брэндоном.

Мистер Брэндон был сыном отставного полковника на половинном окладе, человека из хорошей семьи, который, сам высоко почитая знать, полагал, что его сыну будет полезно завязать высокие знакомства, – и он послал его в Итон, как ни тяжко это ложилось на тощий его кошелек. После Итона юноша попал в Оксфорд, где сдавал экзамены с отличием, вращался в лучшем обществе, с какой-то надменной услужливостью льнул ко всем титулованным студентам и уехал, оставив долгов на круглых две тысячи фунтов. Тут разыгралась домашняя буря; строгий старый родитель взъерошился; и в конце концов уплатил долги. Но пока дело улаживалось, сынок успел залезть в новые долги милостью ростовщиков, бравших на учет его векселя, и был рад сбежать на континент наставником юного лорда Синкбарза, в чьем обществе он обучился всем до единого порокам Европы; и, наделенный от природы и острым умом, и добротой, он давал этим качествам такое удивительное применение, что к двадцати семи годам, обнищав материально и нравственно, он был конченый человек – ленивец, мот и чревоугодник. Деньгам он счета не вел: мог потратить последнюю гинею на плотские удовольствия; мог призанять у самого нищего из своих друзей; и давно потерял всякую совесть, а мнил себя чертовски славным малым, добрым и беспечным; был остер на язык и, бесспорно, обладал хорошими манерами и пленяющей удалой откровенностью в мужском разговоре. Сколько таких бездельников, спросил бы я, выпускают наши университеты; и сколько загублено жизней той проклятой системой, которая называется в Англии «образованием джентльмена»? Ступай, сынок, на десять лет в закрытую школу, этот «свет в миниатюре»; учись «постоять за себя», готовясь заранее к той поре, когда начнется для тебя настоящая житейская борьба. Начинай быть эгоистом в десятилетнем возрасте; обучайся еще десять лет; в достаточной мере овладей искусством бокса, плаванья, гребли, игры в крикет; да умей щегольнуть латинскими гекзаметрами и вскользь упомянуть о греческой драме, – усвой это все, и твой любящий отец умилится на тебя – и умилится на те две тысячи фунтов, что он потратил, чтобы приобрести для тебя все эти преимущества. А помимо того, чему только еще ты не научился! Ты сотни раз побывал в церкви, и научился видеть самый суетный в мире парад. Если твой отец – бакалейщик, ты бывал там бит из-за него и научился стыдиться своего отца. Ты научился забывать (а как ты мог бы помнить, если три четверти своего времени ты жил оторванный от дома?) – забывать любовь и естественную привязанность к родным. Ты научился, если у тебя открытая душа и широкая рука, тягаться с приятелями много богаче тебя; и деньги не ставил ни в грош, а честь – честь обедать в обществе людей, стоящих выше тебя, – почитать превыше всего. Всему этому мальчик научается в закрытой школе и в колледже; научается на горе себе и другим! Увы, природную доброту, нежную сыновнюю любовь его учат топтать и презирать! Мой приятель Брэндон прошел через этот процесс воспитания и был непоправимо им загублен – то есть загублены были его сердце, его честность; а в замену им он получил кое-какие познания по классике и математике – недурное возмещение за все, что утратил ради их приобретения!

Однако я непростительно отвлекся; хорошо ли, худо ли, но таким природа и воспитание сделали мистера Брэндона, одного из многих подобных ему в нашем обществе. И вот этот молодой джентльмен устроился в доме миссис Ганн; и нам пришлось дать все эти пояснения относительно него, так как они необходимы для правильного понимания нашей повести: Брэндон не был совсем уж дурным человеком – или так уж хуже многих, кто всю свою жизнь живет заурядным эгоистом и обманщиком, а умирает набожным и кающимся, гордым собою и уважаемым всеми вокруг; в этом-то и состоит высокое преимущество жадного и скупого негодяя перед расточительным и беспечным.

И вот однажды, когда он сидел и смотрел в окно, у дверей пансиона остановилась телега, везшая бесчисленное множество мольбертов, папок, деревянных ящиков с картинами и среди этого всего – маленький саквояж, содержавший разве что одну перемену платья. Рядом с телегой шагал весьма примечательный молодой человек – в сюртуке, сплошь расшитом галунами, в грязном отложном воротничке, в голубом атласном галстуке и в шапке, причудливо сдвинутой на ухо, – который, по-видимому, снял комнаты у мистера Ганна. Этот новый жилец был не кто иной, как мистер Эндрю Фитч, или, как он писал на своих визитных карточках, просто, без добавок

Андреа Фитч

У Ганнов было заранее все приготовлено к приему мистера Фитча, чья тетка (супруга городского аукциониста) договорилась, что он будет жить на всем готовом в семье Ганнов и получит в свое личное пользование все комнаты третьего этажа. Сюда юный Андреа и был водворен. Он был юношей поэтического склада и любил одиночество – а где его найдешь верней, чем на омываемой бурным прибоем Маргетской набережной в зимнюю пору? Когда содержательницы пансионов закрывают свои заведения и уезжают в тоске и печали; когда в тавернах убраны ковры и вы можете выбирать в любой из них любую из ста двадцати кроватей; когда остается всего один унылый официант надзирать за этой просторной, оглашаемой эхом громадой одиночества, а хозяин тоскует по лету; когда наемные коляски стоят чередою у мола и напрасно ждут желающих поехать в Рэмсгет; и на трех главных улицах города увидишь не более четырех матросов в их толстых суконных куртках; а вообще-то – безмолвие, закрытые ставни, оцепенелые дымовые трубы, наслаждающиеся противоестественным зимним досугом, – даже деревянные башмаки не простучат по гулким сухим и холодным плитам!

Это уединение мистер Брэндон избрал по своим особым и веским причинам; Ганн с семейством сами бы сбежали отсюда, будь у них другое какое-нибудь пристанище; и миссис Хэммертон, супруга аукциониста, доставив пансиону жильца на мертвый сезон, так умилилась собственным добрым деянием, что почла вполне справедливым истребовать у миссис Ганн две гинеи наградных, грозя в случае отказа устроить своего дорогого племянника в конкурирующем заведении тут же через улицу.

Итак, Андреа Фитч был здесь в любезном ему одиночестве – молодой фантазер, живший только служением своему искусству и мнивший мир чем-то вроде Кобургского театра, где сам он в великолепном костюме вел главную роль. Его искусство и его борода и баки занимали первое место в его сердце. Белесые длинные волосы свисали на его высокий гладкий лоб, отражавший, казалось, глубокую думу; а между тем не было на свете человека, менее склонного к раздумью. Он постоянно становился в позу; он никогда не говорил правду; и все в нем было наигранно и так нелепо, что в конечном счете он оказывался совершенно честен: ибо я уверен, что он был уже неспособен отличить ложь от правды и всегда – один ли, или в компании, или пусть даже тогда, когда крепко спал и храпел в своей постели, – всегда он был клубком сплошной наигранности. Когда его комнаты на третьем этаже были убраны в согласии с его причудами, они явили собой ошеломительное зрелище. Там стоял у него большой, в готическом стиле, сундук, куда он поместил свой гардероб (а именно – два бархатных жилета и четыре атласных, все разного цвета, две пары расшитых позументом штанов, две рубашки, полдюжины пристежных воротничков и три-четыре пары совсем сносившихся блюхеровских полусапожек). У него был набор, неполный, рыцарских доспехов; было несколько китайских кувшинов и венецианских бокалов; несколько лоскутов камки, чтобы завесить двери и окна; да еще вихлявый манекен в испанском плаще и шляпе, на котором болтались длинная толедская рапира и гитара с грязным голубым бантом.

Вот и весь наличный запас нашего бедняка-артиста. Были у него кое-какие томики стихов – «Лалла Рук» и что построже из произведений Байрона: надо ему отдать справедливость, «Дон Жуана» он ненавидел, и женщина была в его глазах ангелом; или, увы, «анделом», как он говорил, потому что природа и семейные обстоятельства оказали свое печальное воздействие на произношение бедного Андреа.

Впрочем, барышни Уэлсли Макарти были не слишком щепетильны относительно грамматики и, ввиду мертвого сезона, провозгласили мистера Фитча изысканным кавалером. Его огромная борода и баки внушили им самое лестное мнение о его таланте; и вскоре между ним и молодыми девицами установилась дружеская близость, так как мистер Фитч настоятельно пожелал сделать портреты всей семьи. Он изобразил миссис Ганн в ее румянах и лентах, какой описал ее Брэндон; мистера Ганна, который заявил, что его портрет окажется для молодого художника очень полезным, так как его знают в Маргете все и каждый; а затем и барышень Макарти (прелестная группа – мисс Белла обнимает мисс Линду, указующую перстом на фортепьяно).

– Следующей, полагаю, вы напишете мою Карри? – спросил мистер Ганн, с одобрением приняв последнюю картину.

– Ну что вы, сэр, – возразила мисс Линда. – Карри, с ее рыжими волосами?.. Да это ж будет ужас что такое!

– Все равно как если б мистер Фитч сделал портрет с нашей Бекки, подхватила мисс Белла.

– О Карри не может быть и речи, – сказала миссис Ганн. – У нее нет приличного платья, в котором можно показаться на глаза. Она и в церкви не была уже тринадцать воскресений по той же причине.

– К стыду для вас же, сударыня, – сказал мистер Ганн, любивший свою дочь. – У Карри будет нарядное платье, самое наилучшее. – И, позвякивая двадцатью тремя шиллингами в кармане, мистер Ганн решил потратить их все целиком на платье для Карри. Но, увы, она так его и не дождалась: половину денег он в тот же вечер спустил в «Сумке Подмастерья».

– Так эта… эта девица – ваша дочь? – удивился мистер Фитч: до сих пор он думал, что Карри живет в семье на положении бедной компаньонки.

– Да, она моя дочь, и очень хорошая дочь, сэр, – ответил мистер Ганн. Я ее зову – Карри-вари-пари. Она такая молодчина – мигом все спроворит. Правда, Карри?

– Я очень рада, папа, когда могу быть полезной, – сказала девушка, которая сидела, вся красная, пока в ее присутствии велся этот разговор.

– Уж помолчали бы, мисс! – сказала ей мать. – Ты нам дорого стоишь, очень даже дорого, так что нечего хвастать, если ты и делаешь кое-что по дому. Ведь ты бы не хотела жить из милости на чужой счет, как некоторые (тут она скосила злобный взгляд на мистера Ганна). И если я с твоими сестрами сами голодаем, чтобы прокормить тебя и некоторых, то и ты, по-моему, обязана за то делать что-то для нас.

Когда отпускались намеки на безделье мистера Ганна и его расточительность или когда супруга выказывала малейшую готовность разозлиться, честный Джеймс держался обычая, не возразив ни слова, схватить свою шляпу и уйти из дому прямо в кабак; а если случится ей наброситься на него с руганью среди ночи, он, бывало, повернется к ней спиной и захрапит. Это были два его защитных средства против злых нападок миссис Джеймс, и к первому из них он и прибег сейчас, услышав приведенные выше слова супруги.

Бедная Каролина не могла, как ее отец, спастись бегством, она была принуждена сидеть на месте и слушать; и боже ты мой, до чего красноречиво распространялась миссис Ганн о неподобающем поведении дочери! Услышав первую филиппику, мистер Фитч решил, что Каролина – чудовище. Она и нерадива, и угрюма, и всех презирает, да и грязнуха к тому же! На этих ее пороках миссис Ганн клятвенно настаивала, возгласив, что Каролина своим злонравием сживет ее со света, и, в заключение, грохнулась в обморок. Перед всеми этими изобличениями мисс Каролина стояла безмолвная, тупая и безучастная; мало того, когда дошло до обморока и миссис Ганн упала навзничь на диван, бесчувственная девчонка поспешила удалиться, благо можно, даже не подумав, что надо бы пошлепать мать по ладоням, поднести ей пузырек с нюхательной солью или хоть дать для подкрепления стакан воды.

Вода была под рукой: мистер Фитч, когда у мадам начался приступ, первый в его присутствии, сидел в гостиной у Ганнов и заканчивал портрет миссис Ганн, – и он кинулся к ней со своим стаканом, но мисс Линда закричала:

– Стойте! В воде полно краски! – и прыснула со смеху.

Тут миссис Ганн сразу пришла в себя, вскочила, повела бессмысленным взором и вышла вон.

– Вы не знаете маму, – сказала мисс Линда, все еще хихикая. – Она только и делает, что хлопается в обморок.

– Бедняжка! – воскликнул Фитч. – Очень нервная, да?

– О да, очень! – ответила девица, плутовски переглянувшись с мисс Беллой.

– Бедная женщина! – продолжал художник. – Мне ее жаль от всей души. Разве не сказал бессмертный эвонский бард, что хуже, чем укусы злой змеи, детей неблагодарность? А это правда, сударыня, что эта молодая особа бич для всей семьи?

– Бич? Чепуха! – отрезала мисс Белла. – Господи, мистер Фитч, вы не знаете маму. На нее иногда находит.

– Так, значит, это все неправда? – воскликнул простодушный Фитч. На что ни та ни другая девица на словах ничего не ответили, а почему они посмотрели друг на дружку и расхохотались обе враз, художник понять не умел. Он удалился, раздумывая о том, что видел и слышал, и, будучи по природе очень впечатлительным, безоговорочно поверил всем обвинениям, высказанным бедною милою миссис Ганн, и решил, что ее дочь Каролина ничуть не лучше чем твоя Регана или Гонерилья.

Однако же пришла пора, когда он уверовал, что она самая чистая, самая добрая Корделия; и о том, как и почему Фитч изменил свое мнение, мы расскажем в третьей главе.

Глава III

Обед не хуже, чем у благородных; и некоторые происшествия в том же благородном духе

Письмо мистера Брэндона к лорду Синкбарзу произвело, как мы видели, большое впечатление на семейство Ганнов; впечатление, еще усугубленное последующим поведением их жильца: потому что, хотя люди, с которыми он здесь общался, были куда как просты и смешны, они отнюдь не стояли для мистера Брэндона так низко и не настолько казались смешны, чтобы ему не хотелось выставлять себя перед ними в самом выгодном свете; и он соответственно, когда находился в их обществе, напускал на себя самый важный вид и непрестанно выхвалялся знакомством и дружбой со знатью. Мистер Брэндон и сам, на свой особый благородный лад, преклонялся перед титулами; в сущности, гордость его была такой же рабской, высокомерие таким же мелким и угодливым, как глупый восторг и преклонение бедной миссис Ганн перед всяким, чье имя пишется с обозначением титула. О вы, свободные, счастливые британцы, какое вы жалкое, угодливое, раболепное племя!

Читатель, вращаясь в свете, несомненно, встречал немало таких хвастунов – вполне почтенных людей из среднего сословия, чванливо презирающих свою среду и увивающихся за особами высшего круга. Это в человеке оскорбительное свойство, которого никто из нас простить не может; мы зовем такого лизоблюдом, прихвостнем, подхалимом, человеком, лишенным достоинства; мы ненавидим его и громогласно говорим, что презираем. Боюсь, это совсем не так. Мы завидуем Подхалиму, вот в чем суть; и потому ненавидим его. Если бы он надоедал нам рассказами о наших знакомцах, о Джонсе и Брауне, его считали бы просто скучным и терпеливо выслушивали бы его рассказы; но коль скоро он говорит о милорде и о герцоге, мы ополчаемся на него. Я видел недавно, как в одной веселой компании на Рассел-сквере вдруг все сделались сразу угрюмы и немы, потому что какой-то нахальный адвокат громким, пронзительным голосом стал что-то рассказывать о лорде Таком-то и маркизе Таком-то. И мы все возненавидели этого адвоката; а я пошел бы на пари, что каждый из четырнадцати человек, собравшихся вокруг вареной индейки и седла барашка (да прибавьте еще пироги и прочее от кондитера, что напротив Британского музея), – я пошел бы, говорю я, на пари, что каждый подумал про себя: «Вот подлец, чума на него! Он водит знакомство с лордом, а мне за всю-то жизнь едва довелось поговорить с двумя-тремя». С теми, что выше нас по состоянию, мы миримся, пожалуйста, – мы искренне их уважаем, смеемся их шуткам, извиняем их глупости, кротко сносим их дерзость. Но мы не можем простить нашим равным, если они возносятся над нами. Был у меня приятель, счастливо живший в Хакни среди друзей и родственников; по родные вдруг все разом отказались от него, и друзья с ним порвали, и все в один голос сулили ему разорение, а все лишь потому, что он завел себе лакея – безобидного, маленького, краснощекого мальчишку в светлой ливрее табачного цвета, сплошь усаженной блестящими пуговицами торчком. И могу указать еще на одного человека, большого человека, литератора, любимца публики, который вдруг из безвестности поднялся к славе и богатству. Это было преступлением; но он нес свое возвышение с такою скромностью, что даже собратья по перу не питали к нему зависти. И вот в один печальный день он завел одноконный выезд; с этого часа он был обречен.

– Вы видели его новую карету? – говорит Брюзгли.

– Да, – говорит Гавкинс. – Он так возгордился, что, когда едет в своей карете, не замечает старых друзей.

– Тове скавете, ка'эта! – гнусавит Гундас. – Телевка с осликом! Я всегда – по его мане'э письма – гово'ил, что из этого че'а'эка вышел бы очень п'иличный зеленщик.

– Да, в самом деле! – восклицает старый Честенс. – Такая жалость! Он, мне говорили, крайне расточителен… Здоровье плохое… разорительная семья… Пишет со дня на день все слабее – только недоставало ему заводить карету!

Брюзгли, Гавкинс, Гундос, Честенс ненавидят своего собрата. Если бы он погибал, они были бы к нему добры и справедливы; но он преуспевает – горе ему!

* * *

Это пустячное отступление на полстраницы или около того, хотя с виду оно в нашей повести как будто и ни при чем, все же имеет к ней очень близкое отношение; и сейчас вы узнаете почему.

Скажу без долгих слов, мистер Брэндон так выхвалялся и смотрел с таким превосходством, что за короткий срок он совершенно опротивел миссис Ганн и барышням Макарти: они сами были из благородных, и им ничуть не нравился его обычай то и дело показывать им, что он-де человек более высокого круга. Мистер Фитч с головой ушел в свое (говоря на его лад) «йискусство» и не замечал, как Брэндон важничает. Ганн в своей угнетенности совершенно распластался перед мистером Брэндоном и взирал на него с благоговейным восторгом. А бедная маленькая Каролина разделяла религию своего отца и к концу шестой недели пребывания мистера Брэндона в их пансионе уверовала, что во всем роде человеческом нет джентльмена более совершенного, законченного, воспитанного и любезного. Ведь бедная девочка до сих пор никогда не видела ни одного джентльмена и безотчетно всем своим благородным сердцем потянулась к благородству. Брэндон никогда не обижал ее грубым словом; не оскорблял жестоким презрением, какое она встречала со стороны матери и сестер; было что-то спокойное в манере этого человека, отличное от всего, что она видела раньше среди знакомых своей семьи, а если он разговаривал с нею и другими тоном превосходства, Каролина полагала, что он и в самом деле выше их, и за это она восхищалась им и уважала его.

Что получается, когда у неопытной шестнадцатилетней девочки возникают такие мысли? Что получалось, с тех пор как мир стоит?

Я сказал, что у мисс Каролины не было на свете ни единого друга, кроме ее отца, но, с вашего разрешения, я здесь позволю себе взять назад эти свои слова: был у нее друг, несомненно, был – и не кто иной, как честная Бекки, чумазая судомойка, чье имя уже не раз упоминалось выше. Мисс Каролина, прожив всю жизнь под тиранией маменьки, усвоила кое-что из ее понятий и сильно оскорбилась бы, что Бекки назвали ее другом; а все-таки они были друзьями; и Каролина с большою радостью спускалась из гостиной с ее грозами в тихую кухню и там изливала очередные свои маленькие горести перед участливой служанкой.

Когда миссис Ганн с дочерьми отправлялись в гости, Бекки, бывало, возьмет свою работу и придет составить компанию младшей барышне; и сказать по правде, не было для них обеих большего удовольствия, как посидеть вот так среди дня и вместе почитать что-нибудь из драгоценных томов, засаленных, в переплетах под мрамор, какие миссис Ганн имела обыкновение приносить из библиотеки. Не один роман прочли они вдвоем от корки до корки. Я так и вижу их над повестью «Мэнфрон, или Однорукий монах»: в комнате темно, улица утихла, десять часов – высокий, красный фитиль свечи зловеще клонится вниз, пламя играет бледным отсветом на бледном личике мисс Каролины, читающей вслух, и зажигает выпученные глаза честной Бекки, которая молча сидит, уронив свою работу на колени (вот уже час, как она не сделала ни одного стежка), когда медленно открывается дверца люка и грозный Алонсо, склонясь к уснувшей Имоинде, вынимает пистолет, взводит курок, смотрит, в порядке ли заряд, приставляет дуло к уху спящей и… – дром-дорором! – на пол падают щипцы! Бекки десять минут продержала их в руке, боясь снять нагар со свечи. Каролина вскакивает и бросает книжку обратно в маменькину корзинку. Это значит – мадам с дочерьми вернулись из гостей, где два молодых кавалера из Лондона были так любезны, – ну, право же, настоящие джентльмены!

На сентиментальное, равно как и на страшное, мисс Каролина и кухарка были очень падки и чуть не выплакали бедные свои глаза над «Тадеушем Варшавским» и над «Шотландскими вождями». Утвердившись в своей вере на примерах, почерпнутых из этих поучительных книг, Бекки была убеждена, что ее молодая хозяйка в один прекрасный день встретится с важным лордом или увезет ее, как Золушку, блестящий принц, к злой обиде старших ее сестер, которых Бекки сильно недолюбливала. Поэтому, когда явился новый жилец, одинокий, загадочный, печальный, элегантный, с романтическим именем Джордж Брэндон, когда он написал письмо, адресованное лорду, и мисс Каролина вместе с Бекки изучила надпись на конверте, – они обменялись такими взглядами, что передать их мог бы нам разве что карандаш Лесли или Маклиза. Очи Бекки загорелись огнем некоего тайного знания, тогда как Каролина мгновением позже потупила свои, и вспыхнула, и сказала:

– Чепуха, Бекки!

– Чепуха, по-вашему? – ответила Бекки, ухмыляясь и с торжеством прищелкивая пальцами. – Карты-то правду сказали, и я знала, что они не врут. Разве вам не легли три раза подряд король и дама червей? А ну, расскажите мне, что вы видели во сне в ночь на вторник?

Сна своего мисс Каролина не рассказала, потому что в эту минуту ее сестры вприпрыжку сбежали вниз по лестнице и принялись рассматривать письмо жильца. И все же Каролина уходила к себе, сильно призадумавшись; и мистер Брэндон стал ей видеться с каждым днем все более необычайным и прекрасным.

Между тем как мисс Каролина невинно отдавалась своему влечению к блистательному съемщику второго этажа, случилось так, что к ней воспылал романтической страстью наниматель третьего. Изо дня в день на протяжении двух недель прообедав за одним столом со всем их семейством и проведя немало вечеров с миссис Ганн и молодыми девицами, мистер Фитч, как ни туго он соображал, начал понимать, что ежевечерние обвинительные речи против бедной Каролины не могли соответствовать истине. «Как же так, – раздумывал он про себя. – Во вторник старая леди сказала, что дочка сведет ее в могилу, потому что кухарка недоварила картошку. В среду она сказала, что Каролина – убийца, потому что сама же никак не могла найти свой наперсток. В четверг она клянется, что Каролина забыла бога, потому что пара старых шелковых чулок осталась незаштопанной. А этого не может быть, – премудро рассудил Фитч. Ни одна девушка не становится убийцей через то, что ее маменька не может найти свой наперсток. Если женщина колотит взрослую дочку по спине – да еще при посторонних – за такую мелочь, как пара старых чулок, то, уж конечно, никак не может быть, чтоб она говорила правду». И первое его впечатление, враждебное Каролине, постепенно стиралось. Когда же оно стерлось вовсе, его душой овладела жалость (а мы знаем, чему жалость сродни) и с нею вместе ненависть к угнетателям милого создания.

В итоге через шесть коротких недель после появления двух джентльменов список наших главных dramatis personae[14] предстает нам в следующем виде:

Каролина – невинная девушка, влюбленная в Брэндона. Фитч – знаменитый художник, полувлюбленный в Каролину. Брэндон – молодой джентльмен, влюбленный в самого себя.

Поначалу мистер Брэндон с редким постоянством сопутствовал барышням Макарти в их прогулках, и те не без удовольствия принимали его ухаживание; но он обнаружил, что слишком уж много маргетских кавалеров, заурядных, некрасивых пошляков, вечно увиваются за его дамами и любезничают с ними неизмеримо успешней него. На этих господ Брэндон смотрел с превеликим презрением; они же в ответ ненавидели его от всей души. Вскоре и девицы пришли к тому же: его надменная манера, хотя вполне свободная и дерзкая, не была и вполовину так приятна им, как шутки Джонса или веселое дурачество Смита; и очень скоро сестры дали ему понять, что без него они чувствуют себя куда лучше.

– Дамы, ваш покорный слуга! – услышал он возглас Боба Смита, когда этот маленький торговец галантереей подлетел к парадному, откуда они выходили. Солнышко пригрело, лавка опустела; если вы на прогулку, я ваш спутник.

И мисс Линда с мисс Беллой с двух сторон взяли под руку мистера Смита и поплыли по улице.

– Я рад, что с вами нет этого важного господина со стеклянным глазом, сказал мистер Смит. – Сроду не видал такой невоспитанной и надменной скотины.

– Вот именно! – говорит Белла.

– Тише вы! – говорит Линда.

В эту минуту «важный господин со стеклянным глазом» стоял у окна второго этажа, покуривая свою неизменную сигару, и его монокль был нацелен на дам, которым он и отвесил нижайший поклон. Можно представить себе, как они после этого стали ему милы и каким взглядом смерил он мистера Боба Смита, когда встретил его в следующий раз: у мистера Боба так затрепетало сердце, что потом весь день не унималось; и он поторопился в город по делам.

Однако потребность общения сильнее даже гордости; и великий мистер Брэндон временами бывал рад-радешенек спуститься со своей высоты и пообщаться с вульгарными людьми, в чьем доме» он был жильцом. Но, как мы говорили, он это делал всегда с видом особого снисхождения, давая присутствующим понять, какую великую честь он им оказывает.

И вот однажды он был так необычайно любезен, что принял приглашение первого этажа, переданное ему в коридоре мистером Джеймсом Ганном, сказавшим, что, мол, больно видеть, как джентльмен ест от субботы до субботы одни лишь бараньи котлеты; и если мистер Брэндон не против познакомиться с самым что ни на есть чертовски славным малым, его другом Свигби, человеком, который держит собственный выезд и имеет на расходы пять сотен в год; и если его соблазнит сочный кусочек, вырезанный из наилучшего свиного окорока, в какой когда-либо вонзался нож (хоть не ему бы это говорить!), то они сегодня обедают ровно в три, и миссис Г. с дочерьми будут весьма польщены, если он почтит их своим обществом.

Гордеца позабавили обороты речи, к которым прибег мистер Ганн, выполняя эту миссию, гостеприимства; и в три часа он предстал в задней гостиной, откуда имел честь повести миссис Ганн (в очаровательном желтом платье из mousseline de laine,[15] и к нему огромный красный тюрбан, ferroniere и пузырек с нюхательной солью, прицепленный на колечке прямо к жирной и влажной руке) в «контору», где стоял накрытый к обеду стол. Барышни Макарти были одеты с не меньшим вкусом. Одна села справа от гостя, другая рядом с жильцом-нахлебником, мистером Фитчем, который в великолепии своей пышной бороды, сиреневого бархатного жилета, свеженапомаженных длинных волос, рассеченных пробором точнехонько посередине и спадавших завитками на воротник, был бы, право же, неотразим, будь этот воротник хоть немножко, хоть чуть-чуть белее.

Мистер Брэндон тоже надел лучший свой костюм. Сколько бы ни щеголял он презрением к своим хозяевам, ему хотелось произвести на них самое благоприятное впечатление, и он не преминул сообщить миссис Ганн, что во всем мире, кроме него самого, только лорд Такой-то является обладателем жилета, подобного тому, который так ее восхитил, – ибо миссис Ганн была чрезвычайно благосклонна и действительно расхвалила жилет, дабы щегольнуть своим жильцом перед другом и почитателем мастера Ганна, мистером Свигби человеком со средствами, который тем не менее был завсегдатаем клуба при «Сумке Подмастерья».

Об этом клубе гость мистера Ганна мистер Свигби и сам мистер Ганн вели перед обедом превеселый разговор, наперебой припоминая все шутки обо всех членах клуба.

Мистер Брэндон, чувствуя себя главной персоной за столом, безудержно отдался своим наклонностям и нарассказал миссис Ганн всяческих историй о половине всей английской знати. Миссис Ганн со знанием дела толковала про оперный театр; и объявила, что считает Тальони лучшей в мире певицей.

– Мистер… э… Свигби, вы когда-нибудь видели, как танцует Лаблаш? спросил мистер Брэндон у джентльмена, которому его представили по всей форме.

– Где, в Воксхолле, что ли? – сказал Свигби, только что вернувшийся из поездки в Лондон.

– Да, на канате. Удивительный артист!

На что мистер Ганн рассказал, как он был однажды в Воксхолле, когда в Лондоне чествовали иностранных принцев; а мадам высказала свое веское мнение и о них. Потом разговор перешел на фейерверки и ромовый пунш; причем мистер Брэндон уверял девиц, что Воксхолл – это самое аристократическое место, и добавил, что почел бы за честь потанцевать там с ними кадриль. Словом, Брэндон пустился в такую тонкую иронию, что за столом ни одна душа его не понимала.

Стол, согласно плану, посланному позже милорду Синкбарзу, выглядел так:

«1» и «2» – это кувшины с портером; «3» – кварта эля: любимый напиток миссис Ганн; «4» – бутылка отличного золотистого хереса – благодатный дар виноградной лозы, купленный мистером Ганном в «Сумке Подмастерья» за один шиллинг девять пенсов.

Мистер Ганн. Отведайте этого хереса, сэр. Пью ваше здоровье и весь к вашим услугам, сэр. Это вино, сэр, уступил мне в виде особого одолжения мой… гм!.. поставщик, который уделяет его своим клиентам только в небольших количествах и ввозит его, сэр, прямо из… гм… из…

Мистер Брэндон. Из Хереса, разумеется. В самом деле, мне думается, это самое лучшее вино, какое мне случалось в жизни пить – то есть, конечно, за столом простого горожанина.

Миссис Ганн. Ах, конечно, стол простого горожанина!.. Мы не носим титулов, сэр(мистер Ганн, позвольте вас побеспокоить – еще ломтик от корочки, с краю), хотя мои бедные милые девочки, смею вас уверить, состоят в родстве – по их покойному отцу – кое с кем из первейшей аристократии в нашей стране.

Мистер Ганн. Чепуха, дорогая моя Джули. Ирландская аристократия, сами понимаете, какая ей цена? А кроме того, мне сдается, девочки не больше ей сродни, чем я.

Мисс Белла (мистеру Брэндону, доверительно). Бедный папа должен вам казаться ужасно вульгарным, мистер Брэндон.

Миссис Ганн. Ах, я понимаю, мистер Брэндон, вы, конечно, не привыкли к таким речам; и я вас очень прошу, уж вы извините мистеру Ганну эту грубость, сэр.

Мисс Линда. В самом деле, мистер Брэндон, уверяю вас, у нас есть всякое родство, и низкое и высокое. Может быть, не менее высокое, чем у некоторых, хоть мы и не склонны постоянно говорить о знати. (Это был двойной выстрел: из первого ствола мисс Линда ударила по отчиму, из второго же метила прямо в мистера Брэндона.) Как по-вашему, разве я не права, мистер Фитч?

Мистер Брэндон. Вы совершенно правы, мисс Линда, сейчас, как и всегда; но боюсь, мистер Фитч не уделил должного внимания вашему тонкому замечанию: потому что, если я правильно понимаю смысл того прелестного рисунка, который он выводит вилкой на скатерти, его душа сейчас погружена в его искусство.

А мистеру Фитчу того и надо было, чтобы все на свете так думали. Он откинул волосы со лба, поглядел блуждающим взором и сказал:

– Извините, сударыня, это правда: мои мысли витали в тот момент далеко, в областях маво йискусства.

Он и впрямь думал, что поза его удивительно изящна и что большой гранат в его перстне на указательном пальце все общество, конечно, принимает за рубин.

– Искусство – это очень хорошо, – заметил мистер Брэндон, – но меня удивляет, что сейчас, когда перед вами столь прелестные произведения природы, вам недостаточно думать о них.

– Вы имеете в виду картошку, сэр? – сказал недоуменно Андреа Фитч.

– Я имею в виду мисс Розалинду Макарти, – учтиво возразил Брэндон и от души посмеялся простоте художника. Но комплимент отнюдь не смягчил мисс Линду, только укрепив ее в обидной уверенности, что Брэндон над ней потешается, и ее неприязнь соответственно возросла.

Тут как раз вошла мисс Каролина и заняла назначенное ей место по левую руку от мистера Ганна. Для нее приставлен был старый, колченогий деревянный табурет, в то время как все другие сидели за столом на красивых: и удобных стульях; а рядом с ее тарелкой стояла странного вида старая помятая жестяная кружка, на которой; антиквара, возможно, привлекла бы полустертая надпись. «Каролина». Это и вправду были кружечка и табурет Каролины, сохранившиеся за нею со дней ее детства; и на» этом месте, на этом табурете она изо дня в день смиренно сидела за обедом.

Хорошо, что девочку сажали рядом с отцом, иначе, я уверен, она оставалась бы всегда голодной; но Ганн по своему добродушию не допускал, чтобы за столом делалась разница между нею и сестрами. Бывают подлости на свете, слишком подлые даже для мужчины… и только женщина, милая женщина осмелится их совершить. Как бы там ни было, в этом случае, когда обед дошел до середины, бедная Каролина тихо прокралась в комнату и заняла свое привычное место. Всегда бледное личико Каролины, было густо-красным, так как, скажем правду, задержалась она в кухне, помогая Бекки, их единственной служанке; и, услышав, что у них за обедом будет сегодня сам великий мистер Брэндон, девушка в простоте души показала свое почтение к нему, постаравшись как можно лучше приготовить то блюдо, за которое отец не раз ее хвалил. Она опустилась на свой табурет, отчаянно вспыхнув при виде Брэндона, и если бы мистер Ганн не стучал так отчаянно вилкой и ножом, возможно, он услышал бы, как забилось сердце Каролины, а забилось оно и вовсе отчаянно! Одета она была чуть понарядней, чем обычно, и Бекки, служанка, принесшая ту перемену, что значилась на плане как рагу из баранины, с полным удовлетворением оглядела свою барышню, когда с грудой тарелок выходила из комнаты. На бедную девушку и в самом деле стоило посмотреть: ее невинный вид в сочетании с мягким благородством мог привлечь иного куда больше, чем бойкая красота ее сестер. Двое молодых гостей не преминули это отметить; один из них, маленький художник, уже давно как отметил.

– Вы опоздали, мисс, – прокричала миссис Ганн, делая вид, что не знает, из-за чего задержалась дочка. – Вечно вы опаздываете! – Старшие девицы понимающе перемигнулись, как всякий раз, когда их маменька напускалась таким образом на Каролину; а та только потупилась и, не сказав ни слова, принялась за свой обед.

– Брось, дорогая моя, – вмешался честный Ганн, – если она и опоздала, ты же знаешь почему. Девушка, да и никто, скажу я, не может сразу быть и тут и там; или может, Свигби?

– Никак нет! – сказал Свигби.

– Почтенные гости! – продолжал мистер Ганн. – Наша Карри, доложу я вам, задержалась внизу, готовя пудинг для своего старенького папочки; а пудинг, могу вам сказать, она готовит на славу.

Мисс Каролина раскраснелась пуще прежнего; художник смотрел ей прямо в лицо; миссис Ганн величественно проговорила: «Вздор!» и «Чепуха!». Один мистер Брэндон вступился за Каролину.

– В своей жене, – сказал он, – искусство приготовить пудинг я ценил бы выше, чем уменье превосходно играть на фортепьяно!

– Фи, мистер Брэндон! Уж я бы не унизилась до какой-то кухонной работы! – кричит мисс Линда.

– Пудинг готовить! Вот еще! Это унизительно! – кричит Белла.

– Для вас, дорогие, конечно! – подхватила их маменька. – От девиц из вашей семьи и в ваших обстоятельствах не приходится ждать, чтоб они выполняли такую работу. Другое дело Каролина: она, если иногда и делает кое-что по дому, не приносит и половины той пользы, что должна бы, принимая во внимание, что у нее за душой ни шиллинга и что она живет у нас, как некоторые, из милости.

Любезная дама и тут не упустила случая высказать свое суждение о муже и дочери. Первого, однако, это нисколько не задело; вторая же была в эту минуту совершенно счастлива. Разве добрый мистер Брэндон не похвалил ее работу? И разве могла она требовать большего?

«Сегодня мама может говорить что угодно, – думала Каролина. – Я слишком счастлива, что мне на нее сердиться?»

Бедная глупенькая Каролина! Вообразить, что ты можешь выстоять одна против трех женщин! Обед не на много продвинулся, когда мисс Изабелла, некоторое время с любопытством приглядывавшаяся к младшей сестре, протелеграфировала мисс Линде через стол, кивая и моргая, и наконец показала пальцем на свой глубокий вырез: белый, как я и раньше имел честь отметить, и ровно ничем не прикрытый, кроме элегантного ожерелья в двадцать четыре нити голубых бус чистейшего стекла, заканчивавшихся премилой кисточкой. На Линде было подобное же украшение, только кроваво-красное, тогда как Каролина надела ради такого случая красивый новый воротник под самое горло и брошку, выглядевшие тем нарядней на ее убогом повседневном платье. Едва бедняжка увидела сигналы своих сестер, она, еле справившись с дрожью и краской, снова, вспыхнула и задрожала. Опять она потупила глаза, а ее лицо и шея заалели в один тон с фальшивыми кораллами мисс Линды.

– Чего это девочки пялят глаза и хихикают? – невинно спросил мистер Ганн.

– В чем дело, мои дорогие? – величаво промолвила миссис Ганн.

– Как, вы не видите, мама? – отозвалась Линда. – Посмотрите на мисс Карри! Да ведь она, ей-же-богу, надела на себя воротник и брошку, которые привез нашей Бекки в подарок лоцман Симе.

Девицы, давясь от смеха, откинулись на своих стульях и хохотали все время, пока их маменька произносила громовую тираду, в которой объявила поведение дочери несообразным с достоинством благородной девицы, и в заключение предложила ей выйти из-за стола и снять с себя постыдные украшения.

Говорить ей это не было нужды; бедняжка бросила один только жалобный взгляд на отца, но тот лишь посвистывал и, по-видимому, в самом деле думал, что это – веселая шутка; и когда она нашла в себе силы открыть дверь и выбежать в коридор, вы могли бы услышать, как она плачет горькими слезами, какими еще от роду не плакала. Она сбежала вниз, на кухню, и когда достигла своего скромного убежища, сперва подняла руку к шее, как будто хотела сорвать Беккины воротник и брошь, но тут же бросилась на грудь доброй судомойки и разрыдалась – разрыдалась до первой в ее жизни истерики.

Сперва рыдания не были слышны в гостиной, где молодые девицы, миссис Ганн, мистер Ганн и его приятель из «Сумки Подмастерья» гоготали над великолепной шуткой. Мистер Брэндон сидел, прихлебывая винцо, и украдкой мерил насмешливым взглядом то тех, то других; мистер Фитч тоже смотрел на окружающих, но совсем с другим выражением – бородатое его лицо пылало гневом и недоумением. Наконец, когда смех утих и снизу, из кухни, донесся слабый отзвук рыданий, Эндрю не выдержал, вскочил со стула и бросился вон из комнаты, прокричав:

– Ей-богу, это уж слишком!

– Что он хотел этим сказать? – удивилась миссис Ганн.

А он хотел сказать, что с этого мгновения он по уши и без ума влюблен в Каролину и что жаждет избить, отхлестать, отлупить, оттузить, в клочья растерзать тех закоснелых негодяев, которые так безжалостно над ней смеются.

– С чего он вдруг взорвался, этот бородач? – сказал джентльмен из «Сумки».

Мистер Ганн отшутился, намекнув, что Фитчу как будто обед не пошел на пользу. Почтенное общество опять расхохоталось.

Девицы сказали: «Нет, честное слово!..»

– Что и говорить, благородное поведение! – воскликнула их маменька. Но чего и ждать от бедняги?

Брэндон только прихлебнул еще винца, но когда Фитч ринулся вон из комнаты, он поглядел ему вслед, и на его лице заиграла более откровенная улыбка.

* * *

За этими двумя небольшими происшествиями последовало молчание, и те минуты, пока оно длилось, мясные блюда оставались на столе, а пудинг, в который бедная Каролина вложила столько искусства, все не появлялся. На отсутствие этого. венца всей трапезы первым обратил внимание мистер Ганн; и его супруга, довольно долго и напрасно позвякав звонком, в конце концов попросила одну из дочерей пойти и поторопить их там.

– Бекки! – закричала мисс Линда из прихожей, но Бекки не отозвалась. Бекки, нам что – до ночи ждать? – продолжала молодая леди тем же пронзительным голосом: – Мама велит подавать пудинг!

– Так пусть сама за ним и приходит! – заорала Бекки, на каковое замечание Ганн и его весельчак приятель снова разразились безудержным хохотом.

– Нет, это и впрямь уже слишком! – сказала, вскочив, миссис Ганн. – Она у меня вылетит сию же минуту! – И Бекки, конечно, пришлось бы уволиться, если бы хозяйка не задолжала ей жалованье за год и три месяца; а мадам об эту пору не склонна была выплачивать долг.

Обед наконец-то пришел к концу; дамы удалились пить чай, оставив джентльменов за выпивкой; причем Брэндон с редкой снисходительностью помогал осушить бутылку опорто, восхищенно слушая тосты и сентенции, какими среди людей того круга, в котором вращался Ганн, и сейчас еще в обычае предварять каждый стакан вина. Например:

Стакан 1. – Джентльмены, – говорит вставая, мистер Ганн, – за кого этот стакан – не требуется объяснять: он за короля. Долгие лета ему и его семье!

Мистер Свигби – тук-тук-тук – проводит свой стакан через весь стол; и, важно возгласив: «За короля!» – пьет до дна, под конец причмокнув губами.

Мистер Брэндон, недопив, останавливается на половине и говорит:

– Ясно, за короля!

Мистер Свигби. Добрый это был стакан вина, Ганн, дружище!

Мистер Брэндон. Отличный; хотя, сказать правду, по части опорто я плохой судья.

Мистер Ганн (причмокнув). Отличное вино, о превосходным букетом, лучшего мне не доводилось пить. Полагаю, мистер Брэндон, вы-то привыкли только к бордо. Я тоже пивал его в свое время, сэр, вот и Свигби вам подтвердит. Я путешествовал, сэр, сюр ля континент, смею вас уверить, и выпивал свой стакан бордо с лучшими людьми Франции, равно как и Англии. Я не всегда был тем, что я ныне, сэр.

Мистер Брэндон. Это видно по вас.

Мистер Ганн. Да, сэр. Пока не появился этот… этот газ, я был главою, сэр, одной из первых фирм в торговле гарным маслом – «Ганн, Блаббери и Ганн», сэр – Темз-стрит. Я держал в Патни собственный выезд, – лошадка и экипаж не хуже, чем сейчас вот у этого моего друга.

Мистер Свигби. И даже еще получше, Ганн, не сомневаюсь.

Мистер Ганн. Да, можно сказать – получше. Самый наилучший, какой можно было достать за деньги, сэр; а деньги, сэр, уж будьте уверены, я тратил, не жалея. Да, сэр, да, Джеймс Ганн над кошельком не трясся; и всегда он был окружен друзьями, и он счастлив, что и теперь не лишен друзей. Мистер Брэндон, за ваше здоровье, сэр, и чтоб нам часто встречаться и впредь за энтим столом. Свигби, друг мой, храни тебя бог!

Мистер Брэндон. От души – за ваше здоровье!

Мистер Свигби. Спасибо, Ганн. За ваше здоровье, желаю долгой жизни, и преуспеяния, и счастья вам и всем вашим. Будь счастлив, Джим, старина, храни тебя бог! Я говорю это, мистер Бэндон… Брэндон… или как вас… нет во всем Маргете человека лучше Джеймса Ганна – больше того, во всей Англии нет. За миссис Ганн, джентльмены, и за всю семью. За миссис Ганн! (Пьет.)

Мистер Брэндон. За миссис Ганн! Гип, гип, урра! (Пьет.)

Мистер Ганн. За миссис Ганн – благодарю вас, господа. Красивая женщина, мистер Брэндон! И сейчас еще, правда? А видели бы вы ее тогда, когда я на ней женился! Боже, как она была хороша – совершенство, сэр! Какая фигура!

Мистер Свигби. Плохую вы бы за себя не взяли, могу поручиться! Ха-ха-ха!

Мистер Ганн. Я вам когда-нибудь рассказывал, как я тогда подрался на дуэли с полковым лекарем? Нет? Так я расскажу. В те дни я был, понимаете, совсем молодым человеком; и когда я увидел ее в Браселсе (в «Брюсселе», как они произносят), я с одного взгляда влюбился до потери сознания – просто врезался по уши. Но что было делать? На дороге стоял другой – полковой лекарь, сэр, форменный дракон. «Трус красавицу не завоюет», – сказал я себе, и вот я отважился. Она избрала меня, а доктора начисто отставила. Однажды, ранним утром, я имел с ним встречу в брюссельском парке и держался, сэр, как мужчина. Когда дело было кончено, мой секундант, драгунский поручик, сказал мне: «Ганн, – говорит он, – много я видел мужчин под огнем – я сражался при Ватерлоо, говорит, и не один долгий день я скакал бок о бок с Веллингтоном; но – по хладнокровию я равного вам не видал никогда. Джентльмены, за герцога Веллингтона и британскую армию! (Джентльмены пьют.)

Мистер Брэндон. Вы убили доктора, сэр?

Мистер Ганн. Нет, зачем же? Я по-джентльменски: дуло вверх и палю в белый свет!

Мистер Брэндон. Ого! Примечательный выстрел. Так джентльмену и положено – метить в высший свет. Ну, а доктор как? Небось, натерпелся страху?

Мистер Свигби. Ха-ха-ха! В белый свет! Здорово!

Мистер Ганн (побагровев). Позвольте, сэр! Выражаюсь я, конечно, по-простецки. Но я никак не думал, что гость станет над этим смеяться здесь, за моим же столом!

Мистер Брэндон. Дорогой сэр! Заверяю вас и клянусь…

Мистер Ганн. Мне это безразлично, сэр. Я вам предложил все, что мог, и всемерно постарался почтить вас. Если вам угодно смеяться надо мною, смейтесь, сэр. Может быть, так оно принято в благородном обществе, но, честное слово, в нашей канпании так себя не ведут – верно, Джек? В нашей компании, пардоне муа, сэр.

Мистер Свигби. Джим! Джим! Ради бога! Мир и гармония за вечерним столом… Дружеское веселье… круговая чаша… Он ничего такого не имел в виду – разве вы имели в виду что-нибудь такое, мистер… как вас?

Мистер Брэндон. Ровно ничего, даю вам слово джентльмена!

Мистер Ганн. Если так, хорошо: вот вам моя рука! – И добросердечный Ганн постарался забыть оскорбление и продолжал беседу, как будто ничего не произошло; но он был уязвлен в самое чувствительное место, какое может задеть в человеке стоящий выше его, и не забыл – не мог забыть – Брэндону его шутку. В тот же вечер, в клубе, пьяный в лоск, он произнес не одну речь на этот предмет и неоднократно ударялся в слезы.

Удовольствие от званого обеда было вконец испорчено; и так как разговор пошел обрывистый и скучный, мы не станем его воспроизводить. Мистер Брэндон поспешил удалиться, но не отважился встретиться за чаем с дамами, которым Бекки, сменив, как видно, гнев на милость, подала этот подкрепляющий напиток.

Глава IV,

в которой мистер Фитч возвещает о своей любви, а мистер Брэндон готовится к войне

Из блистательной залы, где миссис Ганн с такой широтой принимала своих гостей, знаменитый художник Андреа Фитч бежал в еще более бредовом состоянии духа, нежели то, в каком он пребывал обычно. Он поглядел в даль улицы: там было сумрачно и пустынно; шел сильный дождь, ветер играл на семиствольной свирели и дудел в дымовые трубы. «Люблю бурю, – сказал торжественно Фитч; и он завернулся в свой испанский плащ на самый правильный манер (плащ был таких чудовищных размеров, что его пола, когда художник закидывал ее через плечо, смахнула объявление о сдаче комнат с дверей дома напротив Ганнов). Люблю бурю и одиночество», – сказал он, раскуривая большую трубку, набитую ароматным «ороноко»; и так, во всеоружии, молодцевато сдвинув шляпу на длинных своих кудрях, он быстро зашагал по улице.

Андреа не любил курить, но все же завел трубку, видя в ней характерный признак профессии художника и живописную деталь костюма; равным образом он, не умея фехтовать, всегда возил с собою в путешествиях пару рапир; и, начисто лишенный музыкального слуха, всегда имел под рукой гитару. Без этих принадлежностей облик художника представляется незавершенным; а теперь он решил добавить к ним еще один непременный атрибут – возлюбленную. «Кто из великих художников не имел возлюбленной?» – думал он. Он давным-давно мечтал о той, кого он мог бы полюбить, к кому бы мог обращать свои стихи, – ибо он был привержен к стихотворству. Он сочинил сотни незаконченных поэм, обращаясь в них к Лейле, Химене, Аде – воображаемым красавицам, которых он воспевал в своих туманных стихах. С какой радостью он заменил бы их всех подлинной очаровательницей, облеченной в плоть и кровь! Итак, он шагал в этот вечер по улицам – и сочувствие к бедняжке Каролине, пробужденное тираническим глумлением миссис Ганн над кроткой девушкой, привело его к решению, что отныне и вовек она будет возлюбленной его души. Мона Лиза и Форнарина, Леонардо и Рафаэль – он думал о них и клялся, что его Каролина прославится и будет жить в веках на его полотнах. Пока миссис Ганн ждала мужчин в гостиной и развлекала их беседой за чаем и, вистом; пока юная Каролина, не ведая о внушенной ею любви, тихо плакала в своей каморке на чердаке; пока в конторе мистер Брэндон услаждался тонким разговором Ганна и Свигби за вином и трубкой, – Андреа ходил по берегу океана; и, покуда не промок насквозь, уходился до самой пламенной любви к бедной, всеми гонимой Каролине, Читатель мог бы увидеть его (если бы ночь не была так темна и не было слишком уж мокро, чтобы разумный человек захотел выйти из дому ради такого зрелища), читатель мог бы увидеть, как он влез на прибрежную скалу и извлек спрятанный на груди медальон, в котором хранился перевязанный ленточкой локон. С минуту он смотрел на локон ж затем швырнул его прочь, в черный, кипящий далеко внизу прибой.

– Ничей локон, кроме тваво, Каролина, вовеки не будет покоиться на ентом сердце! – сказал он и, поцеловав пустой медальон, водворил его на место. Ветреный юноша, чей это локон он бросил в волны? Сколько раз Андреа под величайшим секретом показывал эту самую прядь то тому, то другому из собратьев по кисти и объявлял, что это – волосы одной прелестной испанки, которую он любит да безумия? Увы! Это было только измышлением его распаленного ума; каждый из его друзей носил на груди медальон с прядью волос, и Андреа, до сих пор еще не любивший, срезал сей бесценный залог с парика обворожительного манекена – с железными прутьями на шарнирах вместо рук и ног и картонной головой, стоявшего одно время в его студии. Я не думаю, чтобы художник почувствовал стыд, совершая этот поступок: обладая пламенным воображением, он и сам уверовал в то, что локон дан ему в залог прелестной испанкой, и он решился расстаться с ним, лишь уступая более сильному чувству.

Когда чувство определилось, молодой художник, промокнув до нитки, вернулся домой; потом ночь напролет читал Байрона; делал наброски и сжигал их; писал стихи, обращенные к Каролине, и стирал их безжалостной рзинкой. Романтику положено не спать всю ночь и мерить шагами комнату; и вы могли бы увидеть не одно произведение Андреа Фитча с пометкой; «Полночь, 10 марта. А. Ф.», – и вокруг инициалов лихой завиток его росчерка. Он отнюдь не огорчился, когда за утренним завтраком дамы сказали ему, что он ужасно как бледен, – и ответил, прижав руку ко лбу и мрачно тряся головой, что не спал всю ночь. И тут он испустил глубокий вздох; а мисс Белла с мисс Линдой переглянулись, как у них было заведено, и захихикали. Он, повторяю, был рад, что его печаль замечена, и провел без сна еще две-три ночи; но его, разумеется, еще более порадовало, когда на четвертое утро мистер Брэндон резким, сердитым голосом крикнул Бекки, чтобы она передала от него поклон джентльмену на третьем этаже – поклон от мистера Брэндона – и сообщила ему, что он всю ночь не сомкнул глаз от топота над головой. «Черт возьми! Я сегодня же съеду, – решительно добавил второй этаж, – если мистер Фитч не перестанет так шуметь!»

Мистер Фитч достиг «всего и с этого дня стал тих, как мышка; ибо ему желательно было не только влюбиться, но еще дать всем и каждому уразуметь, что он влюбился, – а без этого что проку в la belle passion?[16]

Он взял теперь в обычай, где бы ни встречал он Каролину, за столом ли или в коридоре, выкатывать на нее большие свои глаза и испускать драматический стон. Блюда он оставлял нетронутыми, все только стонал, и вздыхал, и выкатывал глаза. Миссис Ганн со старшими дочерьми дивились такому кривлянью: они не допускали мысли, что мужчина может быть настолько глуп, чтобы влюбиться в Каролину. Когда же эта мысль все-таки пришла им в голову, она породила бурный смех и восторг; и дамы уже не упускали случая подтрунить над Каролиной в своей изящной манере. Ганн тоже любил подшутить (за два десятка лет немало милых шуток сыграл этот почтенный господин в залах избранных рестораций) и стал называть бедную Каролину «миссис Ф.», и приговаривал, что вместо «Карри-пари», как он называл ее раньше, он впредь станет именовать ее «Карри в варе», – и сам смеялся над своим роскошным каламбуром и сочинил еще много других все в том же роде, каждый раз вгоняя Каролину в краску.

Девушка, между прочим, страдала от этого вышучивания куда сильней, чем можно бы подумать. Потому что, когда почтительный страх, внушенный поначалу бородою Фитча, рассеялся и художник написал с девиц портреты и сделал ряд рисунков в их альбомах, слушая в нерушимом молчании их шутки и разговоры, семейство Ганнов пришло к заключению, что жилец их – круглый дурак, и, сказать по правде, они были недалеки от истины. Во всем, что не касалось его искусства, Фитч и впрямь был дурак дураком; а так как в живописи Ганны, как и большинство англичан их круга, были глубоко невежественны, получалось так, что нередко он за много дней подряд, завтракая и обедая с ними за одним столом, не произносил ни слова. Они стали смотреть на него с презрением и жалостью, видя в нем безобидного, доброго человечка, немного помешанного, стоящего по умственному развитию куда ниже их и терпимого лишь потому, что он еженедельно вносил в казну Ганнов столько-то шиллингов. Миссис Ганн, везде и всюду говоря о нем, называла его не иначе, как «мой дурак». Соседи и дети глазели на него, когда он важно вышагивал по улице; и хотя любой девице, в том числе и нашей милой Каролине, лестно, если завелся у ней поклонник, все же такому поклоннику ни одна бы не порадовалась. Барышни Макарти (после того как обе они поначалу, когда он только что въехал в их дом, яро принялись за ним охотиться и ссорились из-за него) теперь клялись и божились, что он форменный шимпанзе; а Каролина с Бекки сошлись на том, что художник все ж не заслужил такого злого оскорбления.

– Он добрая душа, – сказала Бекки, – даром что тронутый. Знаете, мисс, он после той давешней истории дал мне полсоверена на новый воротник.

– А… а мистер… а на втором этаже, – спросила Каролина, – ничего не говорили?

– Как это ничего! Веселый он господин, этот Брэндон, право слово! Когда я на другое утро подавала ему завтрак, он стал меня расспрашивать о лоцмане Симсе и что-де Симс, хе-хе, получил с меня за воротник и брошку!

Бекки, надо сказать, очень верно передала свой разговор с мистером Брэндоном; все происшедшее чрезвычайно его позабавило, и в письме к своему другу виконту он дал обстоятельный юмористический отчет о нравах и обычаях туземцев, обитающих на острове Танет.

И вот, когда страсть мистера Фитча достигла полноты развития – то есть в той мере, в какой она проявляла себя вздохами и влюбленными взглядами, – в поведении мистера Брэндона проявился дух соперничества, которым недаром славятся мои соплеменники. Хотя Каролина в тайниках своего глупенького сердца возвела его в божество, в чудесного сказочного принца, который должен вызволить ее из горестного плена, она ни разу ни словом ни делом не дала мистеру Брэндону знать о своей склонности к нему, но, напротив того, с врожденной скромностью избегала его теперь более старательно, чем раньше. Он же и вовсе о ней не помышлял. Как мог бы такой Юпитер, как мистер Брэндон, С заоблачной вершины своего великосветского Олимпа уронить взор на такое ничтожное и робкое создание, как бедная маленькая Каролина Ганн? Подумав в день приезда, что она не лишена приятности, он затем, вплоть до того званого обеда, не удостоил ее больше ни единого помысла; и только после, обозленный поведением барышень Макарти, он стал подумывать, что было бы неплохо пробудить в них ревность и досаду.

«Какие-то грубые твари с дурацкой ухмылкой на рожах и противными своими кавалерами, со всякими Бобби Смитами и Джекки Джонсами, смеют смотреть на меня сверху вниз – на меня, на джентльмена и знаменитого mangeur de coeurs[17] – на умного, светского человека из благородной семьи! Вот бы отомстить им! Какую придумать обиду, чтоб она их побольней задела?»

Удивительно, до чего может дойти человек в своей злобе. Дело в том, что мистер Брэндон уже давно старался нанести девицам злую обиду, потому что с самого начала, еще на заре их знакомства, как мы с прискорбием должны признать, у него сложилось твердое намерение погубить одну из них – ту или другую. И когда благосклонное это намерение разбилось о холодность и безразличие девиц, он тут же вообразил, что они его жестоко оскорбили, и стал прикидывать, каким бы способом им отомстить.

Касаться этого предмета следует, конечно, деликатно, так как наш век, по крайней мере на словах, стал удивительно нравственным и даже слышать не желает о таких вещах. Но природа человеческая, насколько я мог ее изучить, не слишком изменилась за одно столетие – со времен, когда Ричардсон писал свои романы, а Хогарт свои полотна. Развратные Ловласы встречаются, сударыни, и ныне, как тогда, когда не почиталось зазорным разоблачать подлецов; а потому мы просим извинить нас за упоминание, что они существуют. Наши светские повесы еще нередко совершают roueries,[18] подобные той, что задумал мистер Брэндон, и не только что не видят греха в amourettes,[19] но даже готовы ими похваляться, особенно если их жертва – девушка простого звания. Если бы Брэндон преуспел в задуманном, все его друзья (так высоко нравственное состояние нашей британской молодежи) объявили бы его обаятельным счастливцем – да и сам он был бы о себе того же мнения; и совесть, я уверен, ни разу ни одним напоминанием не укорила бы его за совершенный им подлый поступок. Мужчина разрешил себе эту предельную гнусность – обманывать женщину. Когда мы примем во внимание, как он пользуется созданными им для себя привилегиями, пожалуй, и впрямь начнешь сочувствовать поборникам женского равноправия, указывающим на эту чудовищную несправедливость. Мы читали о несчастной женщине древних времен, которую набожные фарисеи требовали немедленно побить камнями; по мы не слышали, чтобы они поднимали вопль против мужчины, соучастника в ее преступлении. Где был он? Наверно, весело, с легкой душой, попивал в кругу друзей, угощая собутыльников рассказом о своей победе.

Итак, почитая себя обиженным, мистер Брэндон жаждал мести. Как ему отплатить дерзким девчонкам за то, что они пренебрегли его ухаживанием? «Pardi![20] – сказал он. – Просто, чтоб наказать их наглость и заносчивость, я готов всерьез приударить за их сестрой».

Все же некоторое время он не снисходил до исполнения своей угрозы. Такой орел, как Брэндон, не ринется вниз из-за горних своих облаков лишь затем, чтоб ухватить мелкую мошку и снова взмыть в поднебесье, довольствуясь столь незавидной добычей. Словом, он ни разу не уделил мисс Каролине хотя бы мимолетной мысли, пока не развернулись дальнейшие события, побудив великого человека увидеть в ней предмет, достойный все-таки его внимания.

Бурная страсть, неожиданно проявленная художником Фитчем к бедной маленькой Каролине, и была тем, что подвигло Брэндона приступить к действию.

«Мой дорогой виконт (писал он тому самому лорду Синкбарзу, к которому адресовал свое прежнее письмо), пожелайте мне удачи, ибо я вознамерился через неделю напропалую влюбиться – а любовь не малое развлечение в приморском городишке зимой.

Я Вам рассказывал о прекрасной Джулиане Ганн и ее семействе. Не помню, упоминал ли я, что у Джулианы имеются две прекрасные дочери, Розалинда с Изабеллой; и еще третья, по имени Каролина, менее красивая, чем ее сестры (те от другого мужа), но все же довольно приятная молодая особа.

Так вот, когда я прибыл сюда, я от нечего делать решил приударить за двумя более красивыми; и приударил – гулял с ними, говорил им всякие глупости; проводил долгие скучные вечера с ними и с их маменькой за чашкой сквернейшего чая: словом, по всей форме вел осаду этих маргетских красавиц, рассчитывая, что они, по общему для подобных случаев правилу, долго не устоят.

Как же я обманулся! Жалкая слепота аристократа! (Мистер Брэндон всегда исходил из предпосылки, что его родовитость и высокое положение в обществе не подлежат сомнению.) Можете ли Вы поверить, что я, который привык всегда и всюду прийти, увидеть, победить, – что здесь я потерпел позорное поражение? Подобно тому как американец Джексон одержал победу над нашими ветеранами Испанской кампании, так и я, бывалый покоритель континента, был разбит недостойным противником. Эти бабенки так прочно укрепились в своей пошлости, что много раз мои атаки бывали постыдно отбиты, и я не мог произвести впечатления. Мало того, мерзавки открывали бешеный огонь из своих редутов; и вдобавок подняли против меня весь край. Скажу без околичностей, все их знакомые пошляки ополчились на меня. Есть тут Боб Смит, торговец галантереей; Гарри Джонс, содержатель чайной для боксеров; юный Глаубер, аптекарь; и еще несколько субъектов, которые, как завидят меня, готовы съесть живьем; и все они по первому зову выйдут в бой за победоносных амазонок.

Как джентльмену вести успешную борьбу против cette canaille[21] – против форменной жакерии? Я уже подумывал об отступлении. Но отступить мне неудобно по ряду моих особых причин. Уехать в Лондон я не могу; в Дувре меня знают; в Кентербери на меня, кажется, подано к взысканию; в Чатеме расквартировано несколько полков – могут узнать, а это для меня небезопасно. Я вынужден оставаться на месте – на этом распроклятом месте! – пока надо мной не взойдет более счастливая звезда.

Но я решил хоть как-то использовать свое пребывание здесь; и чтобы доказать свою настойчивость, я сделаю еще одну попытку – с третьей сестрой, – да, с третьей, с Золушкой в их семействе, и пусть ее сестрицы crevent d'envie.[22] Я замыслил только лишь позабавиться, – не причиняя зла, – потому что Золушка совсем еще дитя; а я – я ведь самый безобидный человек на свете, но надо же мне повеселиться. У Золушки, да будет Вам известно, есть воздыхатель, бородач художник, о котором я Вам рассказывал в нервом письме. Он с недавних пор воспылал к ней бурной страстью, и если и раньше он был сумасброд, то сейчас рехнулся вовсе. Горе тебе, о художник! Делать мне нечего; впереди еще целый пустой месяц; за это время, помяните мое слово, я вволю посмеюсь над сей художественной бородой. Не желаете ли получить выдранный из нее добрый клок? Или набитый волосом диван? Бороды достанет и на это; или Вы предпочтете увидеть образчик золотых кудрей бедной маленькой Золушки? Только прикажите Вашему покорному слуге. Жаль, у меня не хватает бумаги, чтобы написать Вам отчет о званом обеде у Ганнов, на коем я присутствовал, и о сцене, разыгравшейся за столом; и о том, как Золушку приодела не фея, а милосердная судомойка; и как маменька в негодовании выгнала дочку из комнаты за то, что она предстала гостям в наряде, принадлежавшем служанке. Но я не силен в описаниях быта – мое forte[23] в другом. После обеда мы пили опорто и провозглашали тосты. Вот – меню, имена обедавших, их расположение за столом».

* * *

Перечень блюд и прочее мы приводили выше, так что нет нужды снова выкладывать их здесь перед читателем.

– Что за человек! – сказал, читая письмо друзьям, юный лорд Синкбарз в искреннем восторге перед гением своего наставника.

– И подумать только! Ведь такой был книгочей, кончил первым и по классике и по математике! – воскликнул другой. – Да не студент, а прямо Чудо-Крайтон!

– А по-моему, честное слово, он позволяет себе лишнее, – сказал третий, который был моралистом. Но тут как раз из буфетной колледжа принесли в дымящейся чаше молочный пунш, и веселые друзья взялись за дело.

Глава V,

которая содержит в себе всяческие любовные переплеты

Барышень Макарти крайне возмутило, что мистер Фитч посмел влюбиться в их сестру; и жизнь бедной Каролины, как вы понимаете, не стала сколько-нибудь легче от пробужденной таким образом зависти и злобы. Любовь мистера Фитча стала для нее источником новых мучений. Мать говорила ей в насмешку, что так как они оба нищие, то они не могут сделать ничего умней, как пожениться; и заявила в том же язвительном тоне, что лучшего она и пожелать не может, чем видеть вокруг себя целый выводок внуков, которые будут для нее пыткой и обузой, как сейчас ее дочка. Когда намерения молодого человека стали всем ясны (а ясны они стали в самом скором времени), его едва не попросили немедленно съехать с квартиры – или, говоря языком мистера Ганна, чуть не прогнали взашей; к каковой мере, в негодовании возгласил достойный муж, он прибегнул бы всенепременно. Но его супруга не пожелала допустить подобной грубости, хотя и она, со своей стороны, выражала художнику сильнейшее свое презрение. Ибо надобно упомянуть об одном прискорбном обстоятельстве: незадолго перед тем Фитч по просьбе миссис Ганн уплатил ей за стол и квартиру не больше и не меньше, как на целый квартал вперед, и художник имел в руках расписку хозяйки в получении соответствующей суммы; упоминание жены об этом обстоятельстве заставило Ганна прикусить язык. Впрочем, точно известно, что сколько бы миссис Ганн ни язвила дочь и как справедливо ни поносила Фитча за бедность, в душе она была отнюдь не против их брака. Во-первых, она любила устраивать браки; во-вторых, она была бы рада хоть как-нибудь сбыть дочку с рук; а в-третьих, у Фитча была богатая и бездетная тетка – супруга аукциониста; к тому же она слышала, художники нередко зарабатывают большие деньги, и Фитч, кто его знает, мог оказаться талантливым художником. Итак, ему позволили остаться в доме на ролях хотя и не сделавшего предложения, но весьма усердного поклонника; и сколько угодно вздыхать, и стонать, и писать стихи и портреты своей возлюбленной, и строить воздушные замки. Наша смиренная Золушка оказалась в довольно сложном положении: она питает нежное чувство ко второму этажу, обожаема третьим и должна услужать и тому и другому, кидаясь на каждый звонок; при этом, как старается она не замечать вздохов и взглядов, которыми дарит ее художник, так равным образом она приучила себя, бедняжка, к сдержанности и спокойствию в отношении мистера Брэндона и не позволяет ему проникнуть в тайну, трепещущую в ее сердечке.

Мне кажется, можно установить как почти неизменное правило, что большинство романтичных девочек Каролининого возраста лелеют такое же полурасцветшее чувство, какое вынашивала в себе наша юная героиня; вполне, конечно, невинное: лелеют и с наслаждением рассказывают о нем по секрету какой-нибудь confidante[24] на час. А то чего бы ради сочинялись романы? Напрасно, что ли, читала Каролина о Валанкуре и Эмилии? И неужели же она не извлекла доброго примера из всех пяти слезоточивых томов, описывающих любовь девицы Эллен Map и сэра Уильяма Уоллеса? Много раз она рисовала себе Брэндона в причудливом наряде, какой носил обольстительный Валанкур; или воображала себя самое прелестной Эллен, повязывающей ленту вкруг лат своего рыцаря и отправляющей героя в битву. Спору нет, глупенькие фантазии; но примите в расчет, сударыня, возраст нашей бедной девочки и ее воспитание; ниоткуда не получила она наставлений, кроме как от этих милых, добрых и глупеньких книг; единственное счастье, отпущенное ей судьбой, заключалось в этом молчаливом мире вымысла. Было бы жестоко осудить бедняжку за ее мечты; а она предавалась им все смелей и, краснея, делилась ими с верной Бекки, когда они сидели вместе у негордого кухонного очага.

Однажды, хоть ей это и стоило сердечной муки, она набралась храбрости и взмолилась к матери, чтобы та не посылала ее больше наверх, в комнаты жильцов – потому что она трепетала при мысли, что Брэндону при случае откроется ее приверженность к нему; но такое соображение никак не приходило в мудрую голову миссис Ганн. Она подумала, что дочка уклоняется от встречи с Фитчем, и строго приказала ей исполнять свой долг и не строить из себя гордячку; и, сказать по правде, Каролина не слишком огорчилась, что принуждена и впредь видеться с Брэндоном. Отдадим справедливость обоим джентльменам: ни тот, ни другой еще ни разу не вымолвил ничего такого, чего Каролине не подобало бы выслушать. Фитч скорее дал бы разорвать себя на куски тысяче диких коней, чем позволил бы себе хоть полусловом оскорбить ее чувства; а Брэндон, хотя в обычных обстоятельствах не очень-то щепетильный, был прирожденный джентльмен, и если не добродетель, то вкус подсказывал ему обращаться с нею уважительно.

Что касается девиц Макарти, то мы упоминали выше, что они уже не раз отдавали свое сердце; что мисс Изабелла в ту пору нацелилась на некоего молодого виноторговца и на лейтенанта или полковника Своббера, несшего службу в Испании; а мисс Розалинда питала решительную склонность к некоему знатному иностранцу с черными великолепными усами, почтившему Маргет своим присутствием. Первый из двух воздыхателей мисс Беллы, Своббер, исчез с горизонта; с виноторговцем же она еще встречалась довольно часто и, как полагают, почти решилась принять его искания. А вот насчет мисс Розалинды я с прискорбием скажу, что течение ее верной любви шло отнюдь не гладко: француз оказался не маркизом, а маркером; и для покинутой дамы разочарование было печальным и горьким.

Мы бы давно об этом рассказали, если бы это послужило в семействе Ганнов предметом долгих обсуждений; но когда Ганн попробовал однажды подтрунить над падчерицей по поводу ее незадачливой любви (пустев по такому случаю в ход все то остроумие, которым издавна славился), мисс Линда пришла в бешеную ярость и так себя повела, что Джеймс Ганн, эсквайр, чуть с ума не своротил со страху под излившимся на него потоком угроз, проклятий и визга. Мисс Белла, тоже расположенная понасмешничать, точно так же испуганно замолкла: ее милая сестрица пригрозила сию же минуту вырвать ей глаза и добавила кое-какие намеки касательно любовных дел самой мисс Беллы, намеки, от которых та сперва побелела, потом побагровела, забормотала что-то насчет «бесстыдной лжи» и выбежала вон из комнаты. Больше об этом предмете у Ганнов не распространялись. И даже когда миссис Ганн как-то обмолвилась об «этом подлом обманщике французе», ее сейчас же оборвала… не сама обиженная, а мисс Белла, резко прокричав: «Мамаша, придержите язык и не приставайте к нашей милой Линде с такой чушью». Очень может быть, что между девицами произошел приватный разговор, который, начавшись несколько озлобленно, закончился вполне миролюбиво; и больше о маркизе не упоминалось.

Итак, мисс Линда была относительно свободна (Боб Смит, галантерейщик, и юный Глаубер, аптекарь, в счет не шли); и к ее большой удаче изменнику-французу почти немедленно нашелся заместитель.

Новый кавалер был, правда, человек простого звания; но владел недурным именьицем, приносившим доходу пятьсот фунтов в год, держал одноконный выезд и был, по словам мистера Ганна, «превосходнейшим малым, какой только жил на свете». Скажем прямо, этим новым искателем был не кто иной, как мистер Свигби. В первый же день, как его ввели в дом, две сестрицы явно произвели на него сильное впечатление; он прислал в подарок мистеру и миссис Ганн индейку с собственного птичьего двора и шесть бутылок превосходного голландского джина; а через каких-нибудь десять дней после первого своего визита сообщил другу Ганну, что отчаянно влюблен в двух особ, чьи имена он никогда – никогда! – не назовет. Достойный Ганн прекрасно знал, в чем дело; ибо от него не ускользнуло, что Свигби приуныл, и он правильно разгадал причину.

Свигби было сорок восемь лет, он был толстый, здоровый, веселый и выпить был не дурак, но никогда не числился в дамских угодниках, да и едва ли за всю свою жизнь провел хоть шесть вечеров в дамском обществе. Ганна он почитал самым благородным и утонченным человеком на земле. Никогда он не слышал, чтобы кто-нибудь пел лучше Джеймса или лучше шутил; никогда не встречал такого светского господина, такого законченного джентльмена. «У Ганна есть свои недостатки, – говаривал он в «Сумке Подмастерья», – у кого из нас их нет? Но, скажу я вам, он самый славный парень, лучше быть не может». С тех пор как он три года тому назад вступил во владение своим именьицем, он без конца платил за Ганна по счету, без конца давал ему в долг сегодня гинею, завтра полгинеи. Чем Свигби занимался раньше, я и сам не знаю. Что нам до того? Есть сейчас у него пятьсот фунтов в год доходу, есть одноконный выезд? Есть! Так о чем разговор?

Со времени вступления в наследство, молодой веселый холостяк успел взять от жизни свою долю удовольствий (как он выражался – «свой кус»); каждый вечер он захаживал в кабак, а то и в два; и пьян бывал, будьте уверены, не меньше, как тысячу раз за три года. Многие при этом пробовали его обобрать; но не тут-то было! Он знал что к чему и в денежных делах всегда был прост и умен. В Ганне его покорило благородство манеры: его похвальба, его тон, аристократизм его эспаньолки. Приглашение в дом к такому господину польстило его гордости; а когда он шел к себе со званого обеда, описанного в предпоследней главе, он был в бурном упоении от любви и хмеля.

«Роскошная женщина эта миссис Ганн! – размышлял он, повалившись в гостинице на свою кровать, – а девчонкой была, наверно, куда как хороша! Сейчас в ней добрых шесть пудов, без седла и сбруи, как пить дать. А уж барышни Макарти… Боже ты мой! Какие свежие, красивые, шикарные девицы настоящий шик и в той и в другой! Волосы какие! Как вороново крыло – да, право слово, вороные, как моя кобылка; а щечки, а шеи, а плечи!» Назавтра в полдень он высказал те же замечания самому Ганну, прохаживаясь с ним взад и вперед по молу и покуривая манильские сигары. Он был в полном восторге от проведенного вечера. Ганн принимал его хвалы с благодушным величием.

– Кровь, сэр! – сказал он. – Кровь это все! Девчонки получили такое воспитание, как мало кто еще. Я о себе не говорю; но их мать – их мать настоящая леди, сэр. Сыщите мне в Англии женщину, которая лучше воспитана и лучше знает свет, чем моя Джулиана!

– Не сыщешь, – это невозможно, сэр, – сказал Свигби.

– А знали бы вы, какое общество окружало нас раньше, сэр, до нашего несчастья, – первое в стране! Замок Бранденбург, сэр… жестоко обиженная королева Англии. Бог ты мой! Джулиана там бывала запросто.

– Верю вам, сэр, по ней это видно, – сказал убежденно Свигби.

– А девочки наши, разве же они не состоят в родстве с первейшими семьями Ирландии, сэр? Состоят! Как я заметил раньше, кровь это все; а в жилах этих молодых девиц она лучшая из лучших: они в родстве с самой что ни на есть исконной знатью.

– Им дано, конечно, все самое лучшее, – сказал Свигби, – и по заслугам! – Тут он пустился повторять свои давешние замечания: – Какие красавицы, сколько в них шика! Какие глаза! И какие волосы, сэр!.. Вороные, сэр, говорю вам, сплошь вороные, без подпалин. А цвет лица, сэр, – да! И какие стати! Я отроду не видывал подобной шеи и плеч!

Ганн, засунувший руки в карманы (приятель поддерживал его за локоть), тут вдруг вытащил правую руку из места ее укрытия, стиснул в кулак, осклабился в гнусненькую ухмылку и так поддал мистеру Свигби под ребра, что едва не свалил его в воду.

– Ах, хитрая бестия! – сказал мистер Ганн с неизъяснимой выразительностью. – Ты и это высмотрел. Поостерегись, Джо, мой мальчик, поостерегись!

И тут Ганн и Джо разразились громовым хохотом, раскаты которого гремели снова и снова через промежутки в пять минут до конца их прогулки. Разошлись друзья весьма довольные оба; и когда они вечером встретились в «Сумке», Ганн с таинственным видом потащил Свигби в буфет и сунул ему в руку треугольник розовой бумаги, на котором тот прочитал:

«Миссис Ганн и девицы Макарти просят мистера Свигби оказать им честь и удовольствие своим обществом (если у Вас нет на этот час более приятного занятия) за чашкой чая завтра вечером, в половине шестого.

Вилла Маргаретта по Саламанкской дороге.

Северная сторона. Четверг вечером».

Когда один из джентльменов передавал, а другой читал это послание, лица обоих сияли откровенной радостью. И, как я склонен думать, миссис Ганн, вопреки обыкновению, была в тот день вполне довольна поведением своего супруга: лестный Джеймс имел в кармане не больше и не меньше, как тринадцать с половиной шиллингов, и, по обыкновению, настоял на том, чтобы всем вокруг поставили по стопке. Джо Свигби, оставшись один в малой зале за буфетом, потребовал лист бумаги, новое перо и облатку и за полчаса времени сочинил вдохновенный и удовлетворяющий приличиям ответ на письмо, – каковой и был вручен Ганну и своевременно передан по назначению. Ровно в половине шестого мистер Джозеф Свигби постучал в дверь «Виллы Маргаретта» – в новом сюртуке с блестящими медными пуговицами, чисто побритый и с большими ярко-красными ушами, радостно сиявшими над большим воротником.

Что происходило на этом чае, рассказывать здесь ни к чему; но только Свигби возвращался с него еще сильнее очарованный, чем в первый раз, и объявил, что дуэты (спетые дамами прескверно и вразброд) были сладчайшей музыкой, какую он слышал в жизни. На другой день он прислал индейку и джин; и, разумеется, был приглашен на обед. После обеда он, со своей стороны, предложил повезти всех девиц с их мамашей за город; и нанял для поездки прямо-таки шикарную коляску с откидным верхом. Предложение не было отклонено; на радостях мистер Свигби предложил и Фитчу поехать со всеми, и тот с восторгом согласился.

– Мы с Джо сядем на козлы, – сказал Ганн. – Вы, четыре дамы и мистер Фитч устроитесь внутри. Карри придется приткнуться на сиденье третьей, но она не толстая.

– Карри просто останется дома, – распорядилась ее маменька, – ей выезжать не пристало.

У бедного Фитча сразу вытянулось лицо; он только ради того и принял приглашение, чтобы побыть с нею рядом, а идти на попятный он уже не мог, после того как с таким жаром изъявил согласие.

– Ох, не нужно нам этого гордеца Брэндона, – запротестовали девицы, когда мистер Свигби в простоте душевной предложил прихватить и «того джентльмена»; и Брэндон поэтому не получил приглашения участвовать в поездке; он, пожалуй, был рад остаться дома; и без сожаления наблюдал, как коляска отъезжает со всем своим грузом. И кое-кто еще смотрел на это в окно гостиной, смотрел с тяжелым сердцем: бедняжка Каролина. День выдался ясный и солнечный; весна в тот год; была ранняя; так приятно было бы хоть на часок тоже сделаться дамой и прокатиться на резвых конях в нарядном экипаже.

Мистер Фитч, оглядываясь, устремлял на нее покорный и очень печальный взгляд; и был так уныл и бестолков всю первую половину поездки, что мисс Линда, сидевшая рядом с ним, предложила отчиму поменяться с ней местами; и в самом деле взобралась на козлы и села рядом со Свигби, млевшим от счастья. Каким гордым он почувствовал себя! Как лихо правил лошадьми и кидал шиллинги у застав!

– Уж он, будьте уверены, о мелочи не тревожится! – сказал Ганн, когда у одной заставы сторож, взимавший дорожный сбор, дал было сдачи пару медяков; и Джо почувствовал себя бесконечно обязанным; другу, что тот таким путем выставляет на вид его привлекательные черты.

О всесильная Судьба, ты, верховная правительница над нами, жалкими смертными, – какими мелкими средствами достигаются твои цели! – с какою презрительной легкостью и посредством какого же ничтожного орудия угодно тебе вершить свою власть над родом человеческим! Пусть каждый поразмыслит, как слагались обстоятельства его жизни и что определило ее направление. Встать ли немного раньше или позже, на ту ли улицу свернуть или на эту, то ли блюдо съесть или другое, – такой пустяк может на все года определить вашу дальнейшую жизнь. Пошел человек по левой стороне Риджент-стрит вместо правой, встречает приятеля; тот приглашает его к себе на обед, он идет, находит, что черепаховый суп на диво хорош, а пунш со льдом так приятно прохлаждает; и, будучи в веселом, легком расположении духа и не прочь развлечься, он не отказывается сыграть в приятном обществе один роббер в вист – и почему бы не пропустить еще стакан прохладительного этого пунша! Самым беспечным, благодушным образом он ставит несколько ремизов; а жажда все дает себя знать, и он ставит еще несколько ремизов; и, как человек горячий, он, понятно, удваивает ставки, и вот через эту самую прогулку по Риджент-стрит он на всю жизнь разорен. Или пошел он вместо левой по правой стороне Риджент-стрит, и – боже правый! – кто эта очаровательная девица, что выходит из лавки мистера Фрэзера и садится в свою карету, а мистер Фрэзер отвешивает ей и ее маменьке самый учтивый поклон? Это прелестная мисс Мойдор со ста тысячами фунтов приданого, которая изволила заметить вашу изящную фигуру и которая неизменно по первым числам каждого месяца ездит в город покупать свой обожаемый журнал. Вы едете за нею следом так быстро, как только может вас везти наемная пролетка. Всю дорогу девица читает журнал. Останавливается она в Хэмстеде у изящной виллы своего отца – с оранжереей, двойным каретником, лужайкой – какое там, целым парком! – для прогуливания лошадей. Когда тяжелые ворота уже готовы разлучить вас с этой милой девушкой, она оглядывается – всего лишь раз – и краснеет. Erubuit, salva est res! – покраснела, значит, дело на мази. Через неделю вы уже представлены семье и вас объявляют обворожительным молодым человеком самых высоких правил. К концу третьей недели вы оттанцевали с нею двадцать девять кадрилей и промчали ее в вальсе много миль. Через месяц миссис О'Флаэрти кинулась на шею своей матери, только что вернувшись из деревни Гретна близ Карлайла, где она гостила, и после этого вы до конца ваших дней имеете открытый счет у своего банкира. А что причиной всему этому благополучию? Прогулка по определенной стороне Риджент-стрит. И это столь верный и бесспорный факт, что один мой знакомый, молодой джентльмен из Шотландии, изо дня в день по нескольку часов мерит шагами названную улицу в твердой надежде, что такое же приключится и с ним; и в этих видах он за углом, в переулке Виголейн, держит наготове кеб.

Читатель, несомненно, ждет, что теперь после обстоятельного рассуждения должна последовать мораль. Так вот: рассматривая события нашей повести в свете данного выше небольшого экскурса о судьбе, мы приходим к следующим простым выводам:

1. Если бы мистер Фитч не услышал, что мистер Свигби приглашает всех присутствующих дам, он не принял бы приглашения Свигби и остался бы дома.

2. Если бы его не было в коляске, мисс Розалинда Макарти не сидела бы с ним рядом на переднем сиденье.

3. Если бы он не был угрюм, она ни в коем случае не попросила бы своего папашу уступить ей место на козлах.

4. Если бы она не поменялась местами со своим папашей, не последовало бы ни одно из тех обстоятельств, какие отсюда проистекли. Обстоятельства же эти были таковы:

1. Мисс Белла оставалась в экипаже.

2. Мистер Свигби, колебавшийся между двумя девицами, как известное животное между двумя охапками сена, в силу этого обстоятельства пришел к решению и сделал предложение мисс Линде, шепнув девице: «Мисс, я не ровня такой, как вы; но я крепок, здоров, имею доходу пять сотен в год. Вы пойдете за меня?» Сказать вам правду, этой речи его обучил хитрый Ганн, который ясно видел, что Свигби готов объясниться не с одной, так с другой из его падчериц. И на это девица – тоже шепотом – взволнованно ответила: «Ах, что вы, мистер Свигби! Какой вы странный! Как вы можете? – И, немного помолчав, добавила: – Поговорите с маменькой».

3. (И главное для нашей повести.) Если бы маленькую Каролину взяли на прогулку, она не осталась бы в Маргете одна, наедине с Брэндоном. Когда судьбе угодно, чтобы что-то произошло, она высылает вперед миллионы мелких обстоятельств расчистить и подготовить дорогу.

Читатель, верно, наблюдал, что в апреле месяце (как, впрочем, и в добром десятке других месяцев в году) преобладает холодный, северо-восточный ветер; и когда, соблазненный проблеском солнца, он выйдет подышать свежим воздухом, то получит он его в таком количестве, что ему хватит озноба до конца злополучного этого месяца. В один из таких дней, отмеченных прелестной английской погодой (как раз накануне увеселительной поездки, описанной в этой главе), мистер Брэндон, проклиная всей душой родную страну и думая о том, насколько же больше соответствуют его натуре ветры и нравы, господствующие у других народов, разгуливал среди скал близ Маргета под разбушевавшимся восточным ветром, которого не перенес бы ни один обыкновенный смертный, когда вдруг он набрел на знаменитого Андреа Фитча: с синими от холода пальцами художник сидел на уступе скалы и на серой бумаге рисовал углем этюд – вид то ли на море, то ли на сушу.

– Чудесный день выбрали вы для этюдов, – язвительно сказал Брэндон, высунув из мехового воротника пальто лиловый кончик своего тонкого орлиного носа.

Мистер Фитч улыбнулся, поняв иронию.

– Художнику, сэр, – возразил он, – холодная погода нипочем. В Академии был парень, который писал в Йисландии етюды при двадцати градусах ниже нуля – гору Хеклу, сэр! Ето он первый подал йидею насчет горы Хеклы для Зоологического сада в Сарри.

– Он был, наверно, редким энтузиастом, – сказал мистер Брэндон. – Мне кажется, большинство предпочло бы сидеть дома и не студить себе пальцы в такой мороз и бурю.

– Что мне буря, сэр? – величественно провозгласил Фитч, – в буре, сэр, я оживаю! Йистинный художник только тогда и бывает по-настоящему счастлив, когда он может вволю смотреть на бурную стихию окияна в час ее гнева.

– А вот идет пароход, – ответил Брэндон. – Мне думается, там жмутся на палубе десятка два несчастных, которые, не будучи художниками, предпочли бы видеть ваш океан спокойным.

– Они не поэты, сэр: величественный лик природы, непрестанно меняющий свои черты, сокрыт для их глаз. Я почитал бы себя недостойным сваво йискусства, если бы не мог ради него терпеть пустячные лишения, такие, как холод или зной. И, кроме того, сэр, как она ни тяжки, подобное зрелишше полностью меня вознаграждает; ибо, сколь бы ни были страшны мои личные беды, – а они чудовищны! – я не могу, взирая на зелень полей и грозное море, не забыть хотя бы наполовину выпавшие мне на долю горе и обиды; да и вправе ли такое жалкое создание, как я, думать о собственных делах пред лицом подобного зрелишша? Да, сэр, не могу! Мне становится стыдно; я склоняю голову и затихаю. Когда я берусь за изучение йискусства, сэр (а под ним я разумею природу), я не смею помышлять о чем-либо еще.

– Вы избрали предметом обожания весьма очаровательную и отзывчивую даму, сэр, – высокомерно ответил мистер Брэндон, разжигая сигару и делая первую затяжку. – Ваше пламенное увлечение делает вам честь.

– Если у вас найдется еще одна, – сказал Андреа Фитч, – я бы охотно закурил, потому как у вас, мне кажется, есть подлинная любовь к йискусству, а я здесь дьявольски продрог, прямо нет сил терпеть этот холод.

– Да, холод жестокий, – отозвался Брэндон.

– Нет, нет, я не о погоде, сэр! – сказал мистер Фитч. – Здесь вот, сэр (указывая на жилетку с левой стороны), – здесь!

– Что! У вас тоже горе?

– Горе, сэр? Муки… хвагония, которую я никогда не открывал ни единому смертному! Я перенес почитай что все: голод, сэр, нищету, наветы, безответную любовь! Когда бы не мое йискусство, я был бы самым несчастным созданием на земле!

И тут мистер Фитч принялся изливать в уши мистера Брэндона повесть о всевозможных горестях, какие ему выпадали на долю и в которые он посвящал всех и каждого, кто только не отказывался слушать.

Мистера Брэндона забавляла болтовня Фитча, и тот рассказывал ему, какие лишения он терпел, учась своему искусству: как он три года голодал в Париже и Риме, работая на избранном им поприще; какую низкую зависть проявила Королевская академия, ни разу не выставив ни одной его картины; как его выгнало из Вечного города внимание необъятно толстой миссис Каррикфергус, которая так-таки сама предложила ему себя в жены; и как он в настоящее время влюблен (факт, мистеру Брэндону уже достаточно известный) – безумно и безнадежно влюблен – в одну из красивейших девушек мира. Ибо Фитч, утолив жажду сердца избранием возлюбленной, теперь горел нетерпением найти наперсника: какая, в самом деле, радость от любви, если нельзя говорить о своих переживаниях другу, способному им посочувствовать? Фитч не сомневался, что Брэндон на это способен, потому что Брэндон был самым первым человеком, с которым художник вступил в разговор после того, как пришел к решению, изложенному в предыдущей главе.

– Надеюсь, она не менее богата, чем злополучная миссис Каррикфергус, с которой вы обошлись так жестоко? – сказал наперсник, изображая полное неведение.

– Богата, сэр? Напротив, у нее, благодарение богу, нет ни гроша!

– Тогда, надо думать, вы сами человек обеспеченный, – сказал с улыбкой Брэндон. – Потому что для вступления в брак необходимо, чтобы та или другая из сторон принесла некоторую долю презренного металла.

– Разве нет у меня, сэр, моей профессии? – возразил горделиво Фитч, за пять минут до того объявивший, что при своей профессии он голодает. – Или вы думаете, художник ничего не зарабатывает? Разве я не получаю заказов от первых людей Европы? Поручений, сэр, написать йисторические холсты, батальные холсты, алтарные…

– Шедевры, разумеется! – сказал Брэндон с учтивым поклоном. Джентльмен вашего удивительного дарования может писать только шедевры.

Восхищенный художник густо покраснел при таком комплименте и клятвенно стал уверять, что его работы, право же, не заслуживают столь высокой похвалы; тем не менее он признал в мистере Брэндоне великого знатока и раскрыл перед ним душу с еще большей откровенностью. Этюд был тем часом закончен. Художник встал, собрал свои рисовальные принадлежности, и джентльмены двинулись в обратный путь. Мистер Брэндон расхвалил этюд, и, когда они пришли домой, Фитч ловко выдрал его из альбома и с изящной маленькой речью преподнес своему другу, «даровитому ценителю».

«Даровитый ценитель», изливаясь в благодарностях, принял рисунок. Он оценил его так высоко, что вскоре даже оторвал от него клок на раскурку сигары – и тут, увидав, что на обороте листа что-то написано, разобрал нижеследующее:

Песня фиалки

Цветок смиренный, безотрадно

Я возросла в глуши лесной,

Где дождь меня стегал нещадно,

Глумился ветер надо мной.

Но вот фиалку в день ненастный

Приметил чей-то добрый глаз,

И путник, сжалясь над несчастной,

Ее сорвал и спас!

С тех пор, вдали родной долины,

Мне бурь не страшен произвол,

Я на груди у Каролины

Нашла приют от горьких зол.

Цветы – увы! – недолговечны…

Недолго же и мне цвести,

Хотя мне дышится беспечно

У девственной груди!

Мой аромат с моим дыханьем

Она впивает с лепестка

И каждым тихим колыханьем

Напоминает: «Смерть близка!»

Но есть поэт… Он век свой длинный

Отдаст, чтобы на той груди

Узнать блаженства час единый,

А там – хоть смерть приди!

Андреа

Прочитав стихи до конца, мистер Брэндон отложил их с немалой досадой и сказал:

– Черт возьми! Парень дурак дураком, а не так он глуп, как кажется; и если будет продолжать в том же духе, он, чего доброго, вскружит девчонке голову. Они не могут устоять перед мужчиной, если тот достаточно настойчив, – уж мне ли не знать!

И мистер Брэндон погрузился в раздумье о своем многообразном опыте, подтверждавшем его наблюдение, что как бы ни был глуп мужчина, дама уступит ему, хотя бы просто от усталости. Ему вспомнилось несколько случаев, когда мужчина подносил и подносил стихи, – и, глядишь, девица сменила неприязнь на терпимость, терпимость на неравнодушие, а неравнодушие привело ее в церковь св. Георгия на Гановер-сквере.

– Мерзавец, не щадящий свой родной язык, чтобы сгубить такую милую малютку! – закричал он в горячем порыве. – Не бывать тому, или я не я!

С той минуты Каролина стала ему представляться все красивей, и он сам оказался чуть ли не так же влюблен в нее, как Фитч.

Вот почему мистер Брэндон возрадовался, увидав, что Фитч уезжает в экипаже Свигби. Мисс Каролины с ними не было. «Час настал!» – подумал Брэндон и, позвонив в звонок, он не без волнения справился у Бекки, где мисс Каролина. Надо признаться, хозяйка и служанка были при обычном своем занятии, то есть работали и читали роман в задней гостиной. Бедная Карри! Какие выпадали ей другие радости?

Не много одолела она страниц, и Бекки не много сделала стежков, штопая обеденную скатерть, которую рачительная домоводка, миссис Ганн, поручила ее заботе, когда раздался робкий стук в дверь гостиной. Залившись краской, Каролина вздрогнула и уронила свою книгу, как это делает в комедии мисс Лидия Ленгвиш.

Мистер Джордж Брэндон вошел с самым смиренным видом. Он держал в руке шейный платок черного атласа, сильно разодранный с одного конца. Было ясно, что носить его в таком виде невозможно; но мисс Каролина слишком застыдилась и затрепетала, чтобы у нее могло возникнуть подозрение, что коварный Брэндон сам разорвал свой шарф за секунду перед тем, как вошел в комнату. Не знаю, заподозрила ли что-нибудь такое Бекки, или это обычная плутовская улыбка, всегда появлявшаяся на ее лице, когда ей что-нибудь нравилось, заиграла сейчас в ее глазах, растянула ей рот и собрала в складки ее толстые красные щеки.

– У меня приключилась беда, – сказал он, – и я буду очень обязан мисс Каролине, если она меня выручит («Каролине» было произнесено с какой-то нежной запинкой, от которой девушка, названная так, покраснела еще сильней, чем обычно). – Другого шарфа у меня в запасе нет, а нельзя же мне выходить на улицу с голой шеей; ведь правда нельзя, мисс Бекки?

– Конечно, нельзя, – сказала Бекки.

– Это можно только знаменитому художнику, такому, как мистер Фитч, добавил Брэндон с улыбкой, сразу отразившейся и на лице той дамы, в которой он искал возбудить интерес. – Великому гению, – добавил он, – разрешается что угодно.

– А у него, – говорит Бекки, – борода такая большая, что и шее от нее тепло!

На это замечание, несмотря на то что мисс Каролина бросила благопристойное: «Как не стыдно, Бекки!» – мистер Брэндон разразился таким смехом, что, корчась, повалился прямо на диван, на котором сидела мисс Каролина. Как она испугалась, как задрожала, когда он вскинул руку на спинку дивана! Мистер Брэндон, не подумав извиниться за свой достаточно дерзкий поступок, стал и дальше отпускать шутки по адресу бедного Фитча, так хитро применяясь к пониманию служанки и барышни, что одна каждый раз встречала их раскатом смеха, а другая против воли улыбалась. Брэндон, надо сказать, совсем покорил Бекки своими утренними разговорами, и она теперь заранее была готова рассмеяться, едва он скажет слово. Сколько его тонких замечаний честная судомойка донесла со второго этажа до Каролины и как безжалостно умудрялась она их estropier,[25] пока несла из его гостиной в кухню!

Итак, пока мистер Брэндон, как выразилась Бекки, «валял дурака», Каролина взяла его единственный шарф и принялась своими маленькими пальчиками устранять беду, которую он учинил. Было ли то по ее неловкости? Но, так или иначе, на починку не могло не потребоваться хоть несколько минут: mangeur de coeurs не преминул их использовать. Он повел беседу легко, любезно, в доверительном тоне, быстро успокоив этим нашу трепетную героиню, так что она уже была способна на его нескончаемые вопросы, которые он ставил очень ловко и с видом братской заинтересованности, ронять те нескончаемые «да» и «нет», такие милые и робкие, бросать украдкой те нежные быстрые взгляды, какими юные и скромные девушки обычно отвечают на вопросы обольстительного молодого холостяка. Драгоценные «да» и «нет», как вы прелестны, когда вас нежно шепчут розовые губки!.. Взгляды быстрых невинных глаз, как вы очаровательны… И как очарователен легкий румянец, заливающий щечку, на которую ложится темная тень ресниц под опущенными веками в голубых прожилках! Здесь, однако, разрешите автору торжественно вас заверить, что он не имеет в виду ничего неподобающего или безнравственного. Лишь посмотрите, прошу вас, на невинную, застенчивую шестнадцатилетнюю девушку: была бы она только добра, а уж миловидна она непременно. Она уже взрослая женщина, но еще и девочка. Как прелестна вся ее повадка! Как изысканна ее неосознанная грация! Ни одна Клеопатра со всеми своими уловками так не пленительна, как она в своей естественности. Кто устоит перед ее доверчивой простотой или не будет растроган и побежден ее нежным призывом к покровительству?

Все это Брэндон видел и понимал, как понял бы всякий другой джентльмен, прошедший ту же школу. Не надо думать, что если мужчина подлец, то он не способен оценить по заслугам добродетель и чистоту; и наш герой испытывал к этому простому, милому, нежному, бесхитростному созданию истинное уважение и симпатию – симпатию такую живую и сладостную, что он был только рад уступить и предаться ей, возможно, даже принимая ее за истинную любовь к добродетели и возвращение к дням своей невинности.

Нет, мистер Брэндон, ничего подобного здесь не было. Причиной здесь было лишь то, что порок и разврат вам к этому времени приелись, а эта милая добродетель явилась чем-то новым. О, только потому, что в своей пресыщенности вы давно отвыкли от этого простого блюда, сейчас вы так остро почувствовали вкус к нему; и я вспомнил о вас не далее как в прошлую субботу, у мистера Лавгроува, в «Вест-Индской таверне», в Блекуолле, когда пятнадцать приятелей-эпикурейцев, которые только что с презрением отвергли черепаховый суп, поморщились на пунш и отправили обратно шпроты, вдруг все, как один, набросились на… свинину с бобами. И если прилежный читатель романов переберет в уме большую часть прославленных произведений этого рода, появившихся за последнее время в нашей стране и за границей, он убедится, что у авторов среди широкого разгула чувства и развращенности ума время от времени возникает аппетит к невинности и свежести, и они нас по такому случаю потчуют свининой с бобами. Как долго мистер Брэндон оставался возле Каролины, у меня нет возможности установить; однако очень вероятно, что он задержался много дольше, чем это было нужно для починки его черного атласного платка. Между прочим, я подозреваю, что он прочел дамам вслух изрядную часть «Тайн Удольфского замка», за которыми он их застал; и перемежал при этом чтение своими собственными примечаниями, и трогательными и насмешливыми. Провел ли он в их обществе полчаса или четыре, но несомненно одно – что время пронеслось для бедной Каролины очень быстро; и когда подъехал к двери экипаж и раздался резкий голос, звавший: «Бекки!», «Карри!» – и судомойка Ребекка подпрыгнула с криком: «Батюшки… хозяйка приехала!» а Брэндон вскочил с дивана довольно-таки поспешно и побежал к себе наверх, когда развертывались все эти события, Каролина, я знаю, чувствовала глубокую печаль, и дверь своим родителям она открывала с тяжелым сердцем.

Свигби с необычайной нежностью помог мисс Линде слезть с козел. Папенька шумел и ревел в веселом благодушии и потребовал «горячей водички и стопок – немедленно!». Миссис Ганн была благосклонна, а мисс Белл – очень не в духе, на что у нее имелась основательная причина, так как она сама перебила у сестры место в экипаже на заднем сиденье и через свое же упрямство упустила жениха.

Мистер Фитч, войдя в дом, подарил Каролину глубоким вздохом и многозначительным взглядом и молча поднялся в свои комнаты. Шел он, погруженный в думу. Дело в том, что он старался вспомнить стихотворение о фиалке, сочиненное им пять лет тому назад и куда-то исчезнувшее из его бумаг. И, поднимаясь по лестнице, он бормотал:

Цветок смиренный, незаметно

Я возросла в глуши лесной…

Глава VI,

где описывается свадьба в благородном семействе и новые искательства

Нет нужды подробно описывать празднества, устроенные по случаю бракосочетания мистера Свигби с мисс Макарти. В карете четверней счастливая чета укатила в деревню, в имение новобрачного, взяв с собою стыдливо краснеющую сестру новобрачной; а когда первая неделя их медового месяца истекла, миссис Ганн вкупе со своим примерным супругом поехала погостить у молодоженов. Мисс Каролина была, таким образом, оставлена за единоличную хозяйку и получила от маменьки ряд особых наставлений – как она должна соблюдать благоразумие, наводить экономию, аккуратно вести на жильцов счета, всегда сидеть дома.

Принимая во внимание, что один из проживавших в доме джентльменов был откровенным воздыхателем мисс Каролины, я полагаю довольно странным, что мать оставила ее безо всякого покровительства; но в этих делах бедные люди не так щепетильны, как богатые; и молодая девица оказалась, таким образом, под опекой собственной своей невинности и добропорядочности жильцов; да и не было у миссис Ганн никаких оснований сомневаться в последней. Что касается мистера Фитча, так он скорее отдал бы разорвать себя на куски тысяче диких коней, чем позволил бы себе неучтивость с молодой девицей или нанес бы ей оскорбление; а как могла миссис Ганн предположить, что ее второй жилец окажется чуть менее добропорядочен? Что он питает хоть какой-то интерес к ее третьей дочери – ведь он всегда говорил о ней как о жалкой, маленькой девочке, которая и в счет-то не идет? Итак, не чая ничего худого и посадив рядом с собою в одноконную извозчичью повозку мистера Ганна, облаченного в новый с иголочки зеленый сюртук с золочеными пуговицами, Джулиана Ганн отправилась проведать свое любимое дитя и приободрить ее в супружеском бытии.

Здесь, если бы дозволено мне было занимать читателя сторонними делами, я мог бы дать прелюбопытную и очень трогательную картину свигбиевского menage.[26] Миссис Свигби, скажу вам с великим моим сожалением, поссорилась с мужем на третий день их супружества, – а из-за чего, вы спросите? Да из-за того, что он курил, а джентльмену курить не пристало. И Свигби покорно дал отставку трубке, а с нею – одному из самых покойных, счастливых и добрых товарищей холостой своей жизни. После этого его как подменили: трубка была частью его тела. Одержав во вторник победу над трубкой, миссис Свигби в четверг дала сражение мужнину рому в кипятке, напитку с отвратительным запахом, как она вполне справедливо заметила; а теперь этот запах стал еще вдвое отвратительней, оттого что табачный дым больше не насыщал собою воздух гостиной и не перебивал ароматов сока, добытого из вест-индского сахарного тростника. В четверг мистер Свигби и ром держались стойко. Миссис Свигби вела атаку сперва посредством одиночных метких выстрелов, а затем мощными залпами обвинения в вульгарности; на что Свигби отвечал артиллерийским огнем проклятий (правда, направленным по преимуществу на собственные свои глаза) и громогласными заявлениями, что никогда не сдастся. Однако по прошествии еще трех дней ром в кипятке исчез. Мистер Свигби, разбитый и обессиленный, сдал этот бастион; его молодая жена с сестрою торжествовали победу; а его бедная мать, жившая в доме сына и до сих пор сохранявшая свое место во главе стола, увидела, что власть ее потеряна навеки, и стала готовиться к капитуляции перед властными притязаниями новой владетельницы замка.

Обо всем этом, повторяю, я был бы рад подробно рассказать на свободе, равно как описать приезд величественной миссис Ганн: войну двух королев, которая вскоре затем завязалась между достойными тещей и свекровью. Как благородна ненависть двух дам, связанных этим видом родства! Каждая видит, какую обиду чинит другая ее дорогому дитяти; каждая питает недоверие и вражду и втайне раскрывает своему отпрыску коварство и преступления другой. В доме с женой часто бывает изрядно жарко; в доме с женой и тещей, пожалуй, жарче, чем в любом исследованном месте на нашей планете; в доме с тещей и свекровью так непомерно жарко, что его нельзя приравнять ни к какому месту на поверхности земли, а нужно в поисках метафоры спуститься глубже. Представьте себе жену, которая презирает мужа и учит его манерам; взыскательную сестрицу, которая к ее насмешкам добавляет свои (это было чуть ли не единственным, на чем теперь сходились Белла с Линдой, потому что после замужества сестры Белла всей душой ее возненавидела). Представьте себе, говорю я, двух мамаш: одна – большая, важная и допекающая всех своим благородством; другая – резкая, визгливая и твердо решившая не допустить, чтобы сына ее околпачили, – представьте, и вы поймете, каким счастливцем оказался Джо Свигби и каких удовольствий ему пришлось вкусить.

Что сталось бы с ним без его тестя? Просто в дрожь кидает, как подумаешь. Однако приезд и вмешательство этого джентльмена возымели такие последствия: часа в четыре, когда убирали со стола и разгоралась обычно послеобеденная перепалка, джентльмены брали свои шляпы и вдвоем уходили из дому; и как мог бы заметить человек, пораженный телесным недугом, что то или иное могучее средство заставляет болезнь на какое-то время исчезнуть, но лишь затем, чтобы с утроенною силой проявиться где-нибудь еще, подобным же образом быстрая победа миссис Свигби над трубкой и ромом в кипятке, хоть и привела к временному прекращению зла, на которое жаловалась молодая супруга, никак, однако, не могла совершенно его искоренить: оно исчезло в одном месте, чтобы с еще большей яростью свирепствовать в другом. В гостиной у Свигби запах рома и табака больше не возникал (кроме, конечно, тех минут, когда миссис Ганн прибегала к первому в качестве лекарственного средства); но если б вам случилось заглянуть в «Полумесяц и Свечку» у дальнего конца деревни; если бы случилось во дворе за этой гостиницей посмотреть на хорошо убитую площадку для кеглей; если бы временем, чтобы на нее посмотреть, вы избрали вечерний час, когда селяне после праведных трудов гоняют шар меж падающих звонко дубовых кеглей (тех, что против солнца построились, и длинная от каждой ложится тень на золото травы!); если бы вы, говорю я, на все это посмотрели, вы не могли бы при том не приметить в задней зале мерцающую в полутьме сальную свечу, стоящую на грязном столике. И был бы еще на том грязном столике оловянный жбан черного пива, а левее – чайная ложка, сверкающая в стакане джина; над каждым из этих двух приятных напитков вы б увидели курящуюся трубку; а за трубками, сквозь дым табака, углядели бы мистера Ганна и мистера Свигби, которые избрали теперь «Полумесяц и Свечку» своим постоянным прибежищем и здесь забывали тревоги супружеской жизни.

Хоть мы и обещали не распространяться, описание этих обстоятельств заняло у нас немало места; и читателю надобно также знать, что перед тем, как им возникнуть, истек какой-то, недолгий, правда, промежуток времени. Потребовался по меньшей мере месяц, покуда Свигби прочно укрепился на своей позиции в деревенской гостинице; все это время Ганн гостил у зятя по его настоятельной просьбе; а миссис Ганн оставалась под той же крышей по собственному желанию. Ни намеки дочери, ни откровенные выпады вдовствующей миссис Свигби не могли побудить миссис Ганн покинуть дом, где она соизволила поселиться. Плату с жильцов достойная леди, по своему обыкновению, взяла вперед; в апреле месяце Маргет был, как она знала, безнадежно скучен, а потому она решила наслаждаться радостями деревенской жизни, пока не настанет для города веселый сезон. Кучер кентерберийской почтовой кареты, знакомый Ганна, проездом через деревню доставлял ей и забирал от все обратно тяжелые стопки романов; и старая дама чувствовала себя по данным обстоятельствам достаточно счастливой. Если случится в отсутствие маменьки что-нибудь важное, Каролина должна была воспользоваться тем же средством связи и оповестить ее письмом.

Мисс Каролина смотрела на папеньку с маменькой, когда экипаж, увозивший их к молодоженам, покатил по улице; но, странное дело, девушка не ощутила той тяжести на сердце, которую, бывало, испытывала раньше, когда ей запрещалось принять участие в семейных увеселениях, и на этот раз была самой счастливой во всей семье – до того счастливой, что ей стало чуть ли не совестно перед самою собой; и Бекки с радостью примечала, как зарумянились щеки молодой хозяйки, и как заискрились ее глаза (и поглядывали то и дело на дверь), и как она вся была охвачена трепетом.

«Придет или не придет», – говорило сердечко; и глаза поглядывали на знакомый уголок дивана, где две недели тому назад сидел он. Он был ну совсем как лорд Байрон, точка в точку, – это бледное чело и стройная обнаженная шея! – но только совсем не такой испорченный – нет, нет! Она твердо верила, что душа ее… ее мистера Б… ее Брэн… ее Джорджа так же хороша, как он хорош собой. Не поставим ей в укор, что она называла его Джорджем: девочка получила воспитание в низкоразрядной школе, где царил сентиментальный дух; она недостаточно знала общество, чтобы щепетильничать; у нее и в мыслях не было, что, может быть, она станет когда-нибудь его Каролиной, и в невысказанных мечтах она давала полную волю своему влечению к нему.

Она поглядела на дверь раз двадцать пять, «не больше – иначе говоря, не прошло и десяти минут с отъезда ее родителей, когда и впрямь щелкнула щеколда, дверь отворилась и с легким румянцем на щеках вошел божественный Джордж. Он собирался, как в прошлый раз, сослаться на какой-то предлог; но сперва сам он глянул Каролине в лицо, лучившееся улыбкой и радостью; затем и маленькая Каролина посмотрела в ответ на него и… подвинулась на диване, освобождая тот угол. О, милый инстинкт любви! Брэндону незачем было искать оправданий, он просто сел рядом и пустился в разговор так свободно, так радостно и доверительно, и ни он, ни она не замечали, как проходит время. Андреа Фитч (вот хитрец!) с восторженным чувством следил за отъездом Ганнов и, со своей стороны, строил хитроумный замысел в отношении мисс Каролины. Так велико было доверие Андреа к другу со второго этажа, что он по пути в гостиную Ганнов даже зашел к мистеру Брэндону, чтобы посоветоваться с ним и открыть ему план своих военных действий.

У вас бы сердце зашлось – не от жалости, так от смеха, – если бы могли вы видеть, какое стало у мистера Фитча лицо, когда он сунул свою пышную бороду в дверь гостиной. Там оказался Брэндон, рассевшийся со всем удобством на диване; очень довольная и веселая Бекки; и Каролина, которая и всегда-то до нелепости легко краснела, а сейчас, при появлении Фитча, закраснелась сильней чем когда-либо! Она отвела от него глаза и, не удержавшись, нежно и лукаво заглянула в лицо мистеру Брэндону. Джентльмен поймал этот взгляд и не преминул дать ему свое толкование: он означает признание в любви, призыв к покровительству. У Брэндона по всему телу прошла дрожь от польщенного тщеславия, и сердце его забилось радостью, когда он уловил этот взгляд бедной Каролины. Сам он ответил на него взглядом, безжалостно дурным, безжалостно торжествующим и насмешливым; и встретил мистера Фитча громким, недовольным окриком, отчего молодой художник почувствовал себя так неловко, как еще никогда в своей жизни. Он пробормотал что-то бессвязное насчет обеда, – мол, будет ли обед в отсутствие родителей подаваться в тот же час, что и всегда, – и тут же удалился.

Бедняга размечтался было, что теперь он каждый день будет обедать tete-a-tete[27] с Каролиной. Пока ее родители в отъезде, он бы успел покорить ее сердце. Право, могло показаться, что первый брак нарочно для того и сладился, чтобы помочь осуществлению его собственного. Художник выработал следующий план кампании: прежде всего он нарисует такой красивый портрет Каролины, что красивей никто не видывал. «Те разговоры, которые я буду с ней вести во время сиянсов, – думал он, – сильна помогут делу; а уж портрет будет так прекрасен, что она не устоит. Я буду писать ей стихи в альбом и делать к ним рисунки с емблемой на мою любовь».

Так он мечтал и мечтал, наш Альнашар-живописец. Вскоре он уже обосновался в доме на Ньюмен-стрит, где двери открывал у него лакей. Верхний этаж занимала Каролина, его жена, а ее портрет произвел фурор на Академической выставке. Бок о бок с нею Андреа Фитч – о, как он это чувствует! – способен достичь всего на свете. Пять или шесть карет дежурят у его подъезда… По сто гиней за поясной портрет! Леди Фитч, сэр Эндрю Фитч, цепь президента Академии – всевозможные яркие видения плыли перед его умственным взором; а так как драгоценным условием его возвышения была Каролина, он решил с него же и начать и незамедлительно обеспечить его за собой.

Но… какое разочарование! Сойдя в три часа к обеду на этот прельстительный tete-a-tete, он увидел стол, накрытый на четверых, и во главе его – мисс Каролину, залившуюся (как всегда!) румянцем; напротив нее служанку Бекки, улыбающуюся во весь рот; а направо, по длинной стороне стола, мистера Брэндона: сидит преспокойно и чувствует себя как дома, точно занимает это место целый год.

А вышло так, что, едва только Фитч удалился, Брэндон, движимый ревностью, сейчас же задал тот же вопрос, что и художник; и дамы не должны уж слишком возмущаться Каролиной за то, что она после некоторых колебаний и борьбы с собой согласилась на неожиданную просьбу Брэндона. Вспомним, что девушка выросла в семье, державшей пансион, что она привыкла постоянно вести дела с жильцами своей маменьки и до настоящего времени полагала, что среди них она в такой же безопасности, как та молодая особа, которая разгуливает по Ирландии с золотою тросточкой в песне мистера Томаса Мура. Но, к чести Каролины, мы должны признаться, что вопрос о допущении Брэндона к столу она все же разрешила не без колебания. Она сознавала, что питает к нему совсем особые чувства, каких еще никогда не внушал ей никто из жильцов или других мужчин, и поэтому сперва пыталась противиться. Но победило не только желание, а и самая скромность бедной девушки. Следует ли ей избегать мистера Брэндона? Не должна ли она подавлять в себе чувства, порождающие в ней пристрастие, и вести себя по отношению к нему с тем же безразличием, какое она выказала бы ко всякому другому в сходных обстоятельствах? Разве мистер Фитч не будет, как всегда, обедать за ее столом? Ему же она не отказала! Такими доводами она успокаивала свое сердце. Глупое хитрое сердечко! Оно знало, что все эти доводы – ложь и что она должна избегать этого человека; – но она была готова ухватиться за любой предлог для встречи и таким образом заключила некоторую сделку со своею совестью. Обедать он будет; но и Бекки тоже будет обедать с ними – как ее защитница. Бекки громко рассмеялась, услышав эту новость, и с превеликим удовольствием заняла свое место за столом.

Нет нужды посвящать хотя бы слово этому обеду, поскольку мы уже описывали одну из предыдущих трапез; достаточно сказать, что в присутствии Брэндона художнику делалось не по себе, и он был крайне мрачен; тем самым он давал своему сопернику, веселому, торжествующему, чувствующему себя так свободно и легко, решительное преимущество над собою. И Брэндон не преминул воспользоваться этим преимуществом. Когда Фитч удалился к себе, еще не ревнуя, – потому что простак верил каждому слову, сказанному Брэндоном в том их разговоре на берегу, – но со смутным чувством досады и разочарования, Брэндон обрушил на него всю силу своей насмешки: его манеры, его слова, его томные взгляды он нещадно вышучивал; он смеялся над его низким происхождением (мисс Ганн, не забудем, была приучена кичиться своей семьей) и измышлял одну за другой разные истории из его прошлого, после которых дамы (Бекки, поскольку она допущена в гостиную, следует причислить к дамам) прониклись к бедному художнику величайшим презрением и жалостью.

Вслед за тем Брэндон с большим красноречием стал расписывать собственные высокие достоинства и привлекательные свойства. Он легко и небрежно говорил о своем кузене, лорде Таком-то; доложил Каролине, с какими принцессами он танцевал при иностранных дворах; запугал ее рассказом о страшных дуэлях, на которых дрался; словом, выставлял себя перед нею героем самого возвышенного стиля. Как жадно бедная девочка слушала все его басни; и как потом ночью они с Бекки (теперь они и спали в одной комнате) обсуждали их между собой!

Мисс Каролина (мы уже слышали это от мистера Фитча) завела себе, как чуть не каждая девица в Англии, маленькую квадратную книжку, именуемую альбомом и содержащую гравюры из ежегодников; прескверные изображения цветов; старые картинки отошедших мод, вырезанные и наклеенные на листы; и коротенькие стихотворные отрывки, подобранные из Байрона, Летиции Лендон или миссис Хименс и выписанные детским почерком владелицы альбома. Брэндон с большим любопытством рассматривал этот альбом, – он всегда утверждал, что наклонности девушки познаются по характеру этого ее музея, – и нашел здесь несколько рисунков Фитча, сделанных по просьбе Каролины еще до того, как сей джентльмен воспылал к ней страстью. Свои рисунки сентиментальный художник пояснял куплетами собственного сочинения, которые, должен я сознаться, Каролина находила очаровательными – до того часа, когда мистер Брэндон воспользовался случаем показать, что они безнадежно плохи (да так оно и было), и принялся их пародировать один за другим. В упражнениях такого рода он был довольно искушен, как и в рисовании карикатур, и ему ничего не составляло набросать хоть дюжину пародий и рисунков, жестоко высмеивающих и внешность и дарования художника.

Что же он предпринял теперь, этот коварный мистер Брэндон? Он, во-первых, нарисовал карикатуру на Фитча; а во-вторых, он пошел к одному садовнику в ближнем пригороде, купил букет фиалок и преподнес его мисс Каролине, вписав при этом ей в альбом стихотворение мистера Фитча, приведенное выше. Стихотворение он подписал своими собственными инициалами и так в открытую объявил художнику войну.

Глава VII,

где в Маргет прибывает на пароходе много новых лиц

События, о которых повествует наша хроника, начались в феврале месяце. Время текло, и наступил апрель, а с ним и праздничная пора, так любимая школьниками и именуемая пасхальными каникулами. Не только школьники, но и взрослые мужчины пользуются в эти дни досугом – в частности, те из них, которые только недавно вкусили самостоятельной жизни и ждут со дня на день появления усов, иначе говоря, студенты – лица, более всех других жаждущие применять к себе и друг к другу это гордое звание: мужчина.

Среди прочих и милорд Синкбарз, из колледжа Крайст-Черч в Оксфорде, получив некоторую сумму денег на оплату квартального счета и написав родителю, что он-де занят усиленной подготовкой к экзаменам и поэтому вынужден отказаться от долгожданного удовольствия провести вакации в замке Синкбарз, – а назавтра после отправления письма поехав в город в коляске цугом в обществе юного Тома Тафтханта, студента того же университета, и, вкусив от всех столичных услад – театров, уличных дебошей, погребков, полицейских участков и других мест, о которых здесь нам лучше не упоминать, – лорд Синкбарз, говорю я, за десять дней наскучив Лондоном, покинул столицу довольно неожиданно; и, уезжая, он не стал оплачивать в отеле Лонга счет, а оставил этот документ в руках у владельца в знак своего высокого доверия к гостеприимному хозяину.

Том Тафтхант, понятно, уехал вместе с милордом Синкбарзом (несмотря на аристократические воззрения в политике, Том благоговел перед лордами не меньше, чем любой английский демократ). И как вы думаете, куда направилась эта достойная чета юных джентльменов? Никуда, как в Маргет: ибо Синкбарз воспылал желанием проведать своего давнишнего друга Брэндона и решил, как он сам изящно выразился, «стукнуть в дверь и поднять старика с постели!».

На пароходе, доставившем лорда Синкбарза с приятелем из Лондона, ничего значительного не произошло; пассажиров, кроме них, было совсем немного: два-три еврея, вечные странники, высадившиеся в Грейвзенде; преподобный мистер Уокербарт с шестью злополучными маленькими учениками – добыча, которую его преподобие захватил в Лондоне и увозил с собой в свою школу близ Хэрн-Бея; кое-кто из тех субъектов непонятного общественного положения, что непременно присутствуют на каждом пароходе и пользуются, очевидно, бесплатным проездом и всегда безотказно пьют и едят за капитанским столом; да некая дама со своею челядью, – вот и весь список пассажиров.

Дама – очень толстая дама, – очевидно, только что вернулась из-за границы. На палубе громоздился ее вместительный зеленого цвета дорожный экипаж, и на всех ее чемоданах» были налеплены свежие большие ярлыки со словами «Британский отель господина Инса. Булонь». Ибо достойный этот господин взял в обычай захватывать багаж своих постояльцев и обклеивать его билетиками с обозначением его имени и местожительства, – каковым простейшим способом он навечно утверждает себя в их памяти и дает знать о себе всем другим, кто имеет обыкновение разглядывать чемоданы своих попутчиков, чтобы вызнать их имена. Сколь обширна эта категория людей, я могу и не говорить.

Так вот: эта толстая дама держала курьера – рослого усача, который говорил на всех языках, выглядел, что твоя фельдмаршал, именовался Доннерветтером и ездил на козлах; горничную-француженку, мадемуазель Огюстину; и арапчонка по имени Саладин, который ездил на запятках.

Саладин знал только одну заботу – ухаживать за толстым, сопатым белым пуделем, который обычно разъезжал в карете между своей хозяйкой и ее преданной компаньонкой по имени мисс Рант. Толстая дама была, видимо, важной персоной. Всю первую половину поездки в тот ветреный и солнечный апрельский день она храбро шагала по палубе, повиснув на руке бедной щупленькой мисс Рант; когда же миновали Грейвзенд и началась килевая качка, она удалилась в свою цитадель – дорожный экипаж, а буфетчик, буфетчица и усатый курьер непрестанно бегали туда и назад с посудой, поставляя сперва бутерброды, а затем горячейший грог на коньяке: потому как с полудня, надо сказать, волнение усилилось, и пуделя тошнило; не лучше было и Саладину; горничной-француженке, как у всех у них заведено, «ужасно нездоровилось»; да и сама дама сильно занедужила; не по себе было и бедной, милой, сострадательной мисс Рант.

– Ах, Рант! – то и дело повторяла толстая дама. – Какая гадость эта маляди де мер![28] О, мундье![29] Ох-хо-хо!

– Да, вы правы, дорогая, – отвечала Рант и подхватывала: – Ох-хо-хо!

– Спросите у буфетчика, Рант, далеко ли еще до Маргета? – И Рант шла и задавала тот же вопрос каждые пять минут, как делают люди в таких случаях.

– Иси, мусье Доннерветтер, алле деманде эн пе д'о шо пур мува.

– Э де л'о де фи афек, неспа, матам?[30] – отвечал мистер Доннерветтер.

– Уй, уй, ком ву вуляй.[31]

– Валяй, говорите? – И Доннерветтер шел и приносил питье в том самом виде, как было желательно.

– Ах, Рант, Рант! Есть нечто и похуже, чем морская болезнь. Увы!

– Дорогая, дорогая Марианна, не расстраивайтесь! – возглашает Рант, сжав толстую лапу подруги и покровительницы в своих костлявых пальцах. – Не волнуйте свои нервы, дорогая. Я знаю, вы несчастны; но разве вы не имеете друга в вашей верной маленькой Ранти?

– Вы доброе создание, да, – сказала толстуха, которая и сама, как видно, была добрым и сердечным человеком. – Не знаю, что б я стала делать без вас. Увы!

– Не падайте духом, дорогая! Вы станете счастливей, когда приедете в Маргет; вы сами это знаете, – добавила Рант игриво.

– Что вы этим хотите сказать, Элизабет?

– Вы отлично знаете, дорогая Марианна. Я хочу сказать, что там есть некто, кто сделает вас счастливой; хотя он подлый негодяй, да, если он мог так обойтись с моею Марианной, душечкой моей, моей красавицей!

– Рант, Рант, не ругайте его, он лучший человек на земле. Не называйте меня красавицей – я совсем не красива, Рант; была когда-то, но теперь уже нет; и… ах, ни одна женщина в мире не может быть ассе бон цур люи.[32]

– Но ангел может. А вы – ангел, вы всегда были ангелом – ангельски доброй, ангельски прекрасной!

– Алле донк,[33] – сказала ее приятельница и отпихнула ее от себя, – вы мне льстите, Рант, вы знаете сами, что льстите.

– Умереть мне на этом месте, если я сказала неправду; и если он отвергнет вас опять, как тогда в Риме, – то есть если он, после всех своих домогательств и клятв, окажется неверен… говорю вам, он негодяй, и больше ничего! И я так и скажу: он негодяй – злой, подлый негодяй!..

– Элизабет, если вы будете так говорить, вы разобьете мне сердце! Ву кассере мун повер кьер. – Но Элизабет поклялась, – что она, наоборот, сама готова умереть за свою Марианну, и это немножко утешило толстую даму.

Много еще разговоров в том же роде происходило в пути; но поскольку они велись внутри кареты, так что услышать их было нелегко, и поскольку они по своему характеру были, возможно, не так поучительны, чтобы читателю хотелось услаждаться ими на протяжении нескольких глав, мы не станем здесь передавать дальнейшую беседу наших дам: достаточно будет сказать, что около половины пятого путешествие завершилось и пароход причалил к Маргетской пристани. Пассажиры сошли на берег и разъехались – кто домой, а кто в гостиницу. Милорд Синкбарз и его товарищ (о которых мы ничего не говорили, так как и они, со своей стороны, едва ли за всю дорогу вымолвили хоть единое слово, кроме «два и очко», «четыре-три», «шесть и шесть!» и тому подобное, – будучи все время заняты тем, что глушили портер, бутылку за бутылкой, и сражались в триктрак, – велели доставить свой багаж в гостиницу Райта, куда следом за ними направилась и толстая дама с челядью. Гостиница пустовала, и приезжим предложили на выбор лучшие номера. Толстая дама плыла из спальни в свою гостиную, когда лорд Синкбарз с сигарой во рту шел, пошатываясь, из своих апартаментов. В коридоре они встретились; и тут, к удивлению юного лорда, толстая дама присела перед ним в глубоком реверансе и сказала:

– Мусье ле виконт де Сэнбар, шармей де ву вуар. By ву раплей де мува, неспа? Жевузе вью а Ром – ше лямбассадер, ву савей.[34]

Лорд Синкбарз посмотрел на нее в упор и, не проронив ни слова, поспешил пройти мимо, чем привел толстуху в полную растерянность.

– Право же, Рант, как я понимаю, – сказала она, – ему не с чего так заноситься: я двадцать раз встречалась с ним в Риме, когда он был совсем юнцом и ходил с гувернером.

– Кто она, к чертовой бабушке, эта толстая иностранка? – недоумевал лорд Синкбарз. – Я где-то ее видел, провались она совсем; но черт меня побери, если я понял хоть слово из ее трескотни. – И, тотчас же забыв о ней, он пошел дальше, прямо к Брэндону.

– Странная, ей-богу, история! – размышлял хозяин гостиницы. – Оба, и лорд и толстуха из номера девять, спросили, как пройти к дому тетки Ганн. (Так он позволяет себе называть эту почтенную даму!)

Он сказал правду: как только номер девять управилась с обедом, она задала вопрос, упомянутый хозяином; а так как оный обед занял немалое время, на притихший город уже легла тем часом вечерняя мгла; серебряный месяц озарил залив и при поддержке исправной и многочисленной свиты газовых фонарей осветил городские улицы – в осенний вечер полные веселья, но в жуткой черноте апрельской ночи так сумрачно-пустынные. В тот час (сказать точнее – в тридцать пять восьмого) две дамы вышли из подворья Райта «в плащах ревнивых, в бархате чепцов». Идут безлюдной Хай-стрит мимо ряда зевающих пустых купален, мимо унылой распродажи «Весельчак», кондитерских, заплесневевших в скуке, читален праздных; мимо рыбных лавок и щепетильных, где с каких уж пор не продано ни рыбины ни ленты – зане сезон еще не наступил, и ни еврей, ни лондонец исконный не выезжал из города. Но вот, не доходя бульвара, на углу – дом Финчема-аптекаря, который с целебным зельем наряду снабдит вас сигарами – и хуже тех сигар не купит смертный по три пенса штука!

До этого момента я с чистой совестью сопутствовал толстой даме и мисс Рант. Но куда повернули они, дойдя до аптеки, налево ли к «Королевскому отелю» или же направо к берегу моря, мимо купальных колясок и вереницы причудливых стареньких обветшалых домов, именуемых Буэнос-Айрес, – этого никакая сила на земле не заставит меня сообщить; достаточно вам знать, что они пришли к пансиону миссис Ганн. Зачем это нужно, чтобы целая толпа народу увязалась за ними, любопытствуя узнать, где живет эта дама? Итак, часам к восьми они оказались перед домом миссис Ганн. По улице на всех домах, кроме этого, были объявления о сдаче комнат (чистое издевательство! Точно кто-нибудь приезжает сюда на пасху!), а в доме миссис Ганн горел по фасаду свет – на чердаке и в третьем этаже. Кажется, я раньше не упоминал, что все окна по фасаду выступали в виде закрытого балкона – так называемые «окна фонарем»? Так вот сейчас читателю это стало известно.

Две дамы, проделавшие пешком такой далекий путь, долго и печально разглядывали дощечку на парадном, постояли на крыльце, отошли и повели между собою такой разговор.

– О Ранти! – говори та из двух, что потолще. – Он здесь… я знаю, что он здесь, мун кьер ле ди – сердце мне говорит. – И она приложила широкую ладонь к тому месту на левом своем боку, где была когда-то талия.

– Как вы думаете, он окнами на улицу или во двор? – спросила Рант. Может быть, его и дома нет.

– Вот… вот его круазей,[35] – говорит толстуха. – Я знаю, вот оно! – И она безошибочно указала на третий этаж. – Экутей![36] добавила она. – Он подошел – кто-то стоит вон в том окне. О, мундье, мундье! C'est Andre, c'est lui![37]

Луна светила прямо в окна-балконы дома миссис Ганн; и две прекрасные лазутчицы, наблюдавшие с тротуара напротив, были соответственно в полной тени. Как сказала дама, в окнах третьего этажа замаячила темная фигура; она прошлась по комнате (шторы не были опущены). Затем упала на стул; уронила голову на руки; и вдруг принялась неистово бить себя по лбу – и опять прошлась по комнате. Ах! как же при этом зрелище колотилось у толстой дамы сердце!

Она пронзительно закричала, – и чуть не хлопнулась в обморок! – а у маленькой Рант затряслись колени, когда она напрягла все силенки, поддерживая или скорей подпирая падающую громаду своей пышнотелой покровительницы… которая в это мгновение увидела, что Фитч подходит к свече, держа в руке огромный пистолет, и, поглядев на него с жуткой усмешкой, прижимает его к груди.

– Не держи меня, Рант, он сейчас застрелится! Из-за меня! Я знаю… Я пойду к нему! Андреа, мой Андреа! – И толстуха устремилась на другую сторону, когда вдруг одно из окон третьего этажа с шумом отворилось, и Фитч высунулся из него, белый как бумага.

Он услышал вопль, что, наверно, и побудило его открыть окно; но пока он его открывал, он все позабыл и, бездумно свесившись в окно, глядел на луну, лившую свой холодный свет на его белесое лицо.

– Бледное светило! – молвил Фитч. – Увижу ли я когда-нибудь вновь твой свет? Увидит ли меня еще одна ночь на етой земле, или она меня узрит недвижимого и холодного – бездыханным трупом? – Он поднял пистолет и медленно навел его на дымовую трубу дома напротив. Вообразите себе, с какими чувствами толстая дама смотрела на своего возлюбленного, стоящего в лунном свете и выкидывающего артикулы своим смертоносным оружием.

– Готовься – целься – пли! – выкрикнул Фитч и неукоснительно – нет, не выпалил из пистолета, – а опустил его дулом вниз.

– Смерть отпустила тетиву! – продолжал он, хлопнув себя по левому боку. – И жизнь художника оборвалась! Каролина, Каролина, из-за тебя умираю!

– Рант, Рант, все, как я сказала! – заголосила толстуха. – Он умирает из-за меня: «Каролина» мое второе имя.

Что сделала бы дама дальше, я не могу сказать; потому что Фитч, отвлеченный от своих мечтаний громким разговором на улице, поглядел, досадливо хмурясь, вниз и со словами: «Фу ты, нас тут подслушивают!» – резко захлопнул окно и опустил шторы.

Это пресекло намерение толстой дамы ринуться в дом и несколько расстроило ее. Но мисс Рант ее утешила, и, дав себе слово вернуться сюда утром, она пошла домой, счастливая, что ее Андреа верен ей.

Увы, бедная толстая дама! Если бы только она знала правду! Каролиной Ганн, вот кем бредил Фитч; а то, что он выкрикивал в окно, были строки из его письма, подлежавшего вручению после его смерти.

Собирался ли сумасбродный художник драться на дуэли, или он вздумал покончить с собой? Это разъяснится в следующей главе.

Глава VIII,

где говорится о войне и любви. И о многом, что оставалось непонятным в главе VII

Стихотворение Фитча, приведенное в одной из предыдущих глав нашей повести (и в строки которого, кстати сказать, наборщик умудрился привнести еще больше бессмыслицы, чем о том постарался хитроумный бард), было им сочинено много лет назад; и лишь после долгих трудов и умственных усилий молодой художник кое-как восстановил его, вспомнив почти целиком, и подготовил аккуратный список для альбома Каролины. В отличие от любви большинства мужчин, страсть Андреа Фитча была чужда ревнивой настороженности – не то бы он давно заметил признаки взаимного понимания, какие то и дело проявляли Каролина с Брэндоном, и очевидную холодность девицы к нему самому. Дело в том, что художник был влюблен в свою влюбленность, – упивался тем обстоятельством, что вот он, Андреа Фитч, наконец влюбился; даме же своей он не больше уделял внимания, чем Дон Кихот Дульсинее Тобосской.

И вот однажды утром, освежив в памяти свои стихи и набросав премиленький эмблематический рисунок, в который он их заключит, – арабеску из фиалок, капель росы, эльфов и других предметов, – он спустился вниз с рисунком в руке; и, объявив Каролине, – а та сидела в гостиной очень печальная, озабоченная, с бледненьким лицом и красными глазами, и было ей никак не до рисунка, хотя бы и самого распрекрасного в мире, – так вот, объяснив ей, что намерен внести в ее альбом «скромный образец сваво йискусства», бедняга Фитч только собрался вклеить рисунок при помощи камеди (что художники делают очень ловко), как вдруг ему попалась на глаза страничка альбома, на которой пристроились несколько засушенных фиалок и… его собственные стихи за подписью Джорджа Брэндона.

– Мисс Каролина… мисс Ганн, сударыня! – закричал Фитч таким голосом, что юная девица встрепенулась среди глубокой своей задумчивости и сказала с раздражением:

– Боже мой, да что такое?

– Эти стихи, сударыня… об увядшей фиялке… слово в слово, милосердное небо! До единого слова! – взревел Фитч и подошел ближе с альбомом.

Она поглядела на Фитча рассеянным взглядом, увидела фиалки, протянула руку и взяла их.

– Вы знаете, мисс Ганн, кто автор «Увядшей фиялки?»

– Автор кто? Знаю, конечно: Джордж! – Назвав имя, она разразилась слезами; и, растерев в пыль засохшие цветки, зарыдала и вышла из комнаты.

Милая, милая маленькая Каролина! Влюблена всего лишь два месяца, а уже узнала любовные горести!

Не от недостатка опыта – мне не раз случалось загораться благородной страстью любви за сорок лет, истекшие со времени, когда я был двенадцатилетним мальчиком (читатель может теперь довольно точно угадать мой возраст) – не по недостатку, говорю я, соответственного опыта я неспособен описывать шаг за шагом ход любовной интриги; напротив, я вполне уверен, что мог бы, если б захотел, сочинить самые удивительные и душераздирающие libros amoris:[38] тем не менее какое-то смутное чувство постоянно мешает мне развивать такого рода сюжеты, что я приписываю враждебной робости и стыдливости, которые не позволяют мне распространяться о предмете, заключающем в себе нечто священное – те тайны, какие честный человек, хотя и посвященный в них, разглашать не станет.

Если такая вот робкая застенчивость и стыдливая щепетильность не дают человеку вторгаться в дом даже честной любви и предлагать публике – по стольку-то гиней или шиллингов за страницу – благочестивые чувства какой-нибудь нежной четы, которая целомудренно и по законному праву занимается вздохами, заглядыванием в глаза, пожиманием рук, поцелуями (ведь именно такими внешними проявлениями, сколько я знаю, выражает себя любовная страсть), – если человек, говорю я, не склонен пускаться в описание невинной любви, то ему вдвойне претит описывать преступную; и меня всегда как-то отталкивало искусство таких гениальных писателей, как Руссо и Ричардсон, которые могли с таким обидным тщанием живописать все горе и душевную борьбу Элоизы и Клариссы, все злые ухищрения и победы негодяев, подобных Ловласу.

В нашей повести мы имеем своего негодяя Ловласа в лице человека, назвавшегося Джорджем Брэндоном, и милое, нежное, невинное, податливое создание, на котором он испытывает свое дьявольское искусство; и сочувствует ли публика его героине или нет, автор, со своей стороны, может только сказать, что он искренне любит и уважает бедную маленькую Каролину и не имеет ни малейшего желания вдаваться в скучные, томительные и неблаговидные подробности сближения между нею и ее возлюбленным.

Не так, чтобы она, бедная девочка, со своей стороны вела себя неблаговидно или позволяла себе что-нибудь еще, кроме как следовать естественным и прекрасным порывам честного женского сердца, внушающего ей доверять, и любить, и боготворить существо другого пола, которому пылкая фантазия присвоила все атрибуты превосходства. Не было такой нелепой, самохвальной выдумки, рассказанной Каролине Брэндоном, которой она не поверила бы, такой добродетели, какой она его не наделила бы. Не одна прошла у них долгая беседа, не одно сладостное свидание украдкой, пока ее родители весело проводили время в доме зятя и пока она была оставлена под опекой собственной добродетели и судомойки Бекки. И хорошо, что Бекки была при ней в качестве второго опекуна! Преувеличенно ценя достоинства юной своей госпожи и полагая, что она вполне годится в жены любому джентльмену Англии и что любой джентльмен может ею плениться, – Бекки чутьем ли или по кое-какому опыту знала, что такое страсти и ошибки молодости, и соответственно остерегала Каролину.

– Если, барышня, он и впрямь влюблен, а я думаю так, что влюблен, он женится на вас; если же он не собирается жениться, так он подлец и вас не стоит, и вы не должны иметь с ним никакого дела.

На что Каролина отвечала, что мистер Брэндон, конечно же, истинный ангел и самый порядочный человек на земле, и она не сомневается, что намерения у него только самые честные.

Мы уже описывали раньше, каких обычаев держался мистер Брэндон. Честных намерений этот джентльмен был совершенно чужд. Зато он был такого пылкого, ненасытного темперамента, что окажи ему какая-нибудь наторелая кокетка должное сопротивление или нарвись он на женщину строгих правил, он пожертвовал бы чем угодно, только бы достичь своей цели, – женился бы даже, только б достичь; и, принимая в соображение такие его наклонности, можно удивляться, как это он до сих пор ни разу не женился, хотя с семнадцати лет он постоянно был в кого-нибудь влюблен. Что дает читателю полную возможность судить о добродетели и благоразумии тех дам, с какими до сих пор имел дело наш так легко воспламенявшийся молодой джентльмен.

Итак плодом всех этих тайных свиданий, всех его молений, и клятв, и торжественных заверений было лишь одно: что Каролина его любила; но любила она, как должна любить честная девушка, и была готова пойти с ним под венец, если он пожелает. Он толковал о своей семье, о своих особенных обстоятельствах, о том, что гордый отец проклянет его. Маленькая Каролина только вздохнет, бывало, и скажет, что дорогой ее Джордж должен ждать, пока не получит родительского согласия. Когда же он настаивал откровенней, она ударялась в слезы и недоумевала, как такой, как он, добрый и нежно влюбленный, может предлагать ей что-либо недостойное их обоих. Было ясно, что девушка начиталась романов и кое-что узнала, о природе любви; и что она защищена добрыми правилами, и душевной чистотой, сводившими на нет все ухищрения ее возлюбленного. Она и в самом деле обладала этими двумя преимуществами: первое ей было дано тем подобием воспитания, какое она все же получила, второе досталось ей в дар от природы.

В тот день, когда Фитч принес Каролине стихи, Брэндон уж слишком прямо приступил к ней со своими недостойными домогательствами. Собрав все силы, она вырвалась от него и бросилась к двери; но, не добежав, упала, бедняжка, и забилась в истерике. Тут ей на помощь прибежала Бекки, а Брэндон со стыдом от нее отступился. Он вышел вон из дому; она смотрела ему вслед, потом прокралась в его комнату и положила на стол свое первое в жизни письмо, написанное ему. Оно написано было карандашом, дрожащим почерком школьницы, и содержало следующие простые слова:

«Джордж, вы чуть не разбили мне сердце. Оставьте меня, если вам это угодно и если вы не смеете поступить так, как должно честному человеку. Если вы еще когда-нибудь заговорите со мною, как сегодня утром, даю святую клятву, я приму яд.

К.»

Бедная девочка и впрямь не без толку читала романы; без них она едва ли бы додумалась до такого средства против преследований упорного искателя; и было что-то в ее натуре, внушавшее Брэндону уверенность, что она сдержит обещание. Как разволновали его эти слова! В нем клокотало смешанное чувство взбешенного разочарования и восхищения, и сейчас он любил девушку в тысячу раз сильней, чем раньше.

Едва мистер Брэндон дочитал строки сего документа и взбурлили в нем разноречивые страсти, пробужденные ими, как дверь в его комнату с силой распахнули, и кто-то вошел. Брэндон вздрогнул и обернулся в тайном страхе, что Каролина уже исполнила свою угрозу и что явился вестник сообщить ему о ее смерти. Непрошеным гостем был Андрее Фитч. Шляпа надвинута на лоб… глаза горят; и если бы мужские бороды могли вставать дыбом где-нибудь, кроме как в стихах или романах, то борода его, несомненно, образовала бы вокруг его лица щетинистый медно-рыжий нимб. Но поскольку такая возможность была исключена, у Фитча только был удивительно свирепый вид, когда он, заложив руки за спину, прошествовал к столу. Дойдя до этого барьера между собою и мистером Брэндоном, он остановился и безмолвно уставился ему в лицо.

– Разрешите спросить, мистер Фитч, чему я обязан честью видеть вас у себя? – воскликнул Брэндон после минуты недоуменного ожидания.

– Честью!.. Ха-ха-ха! – вскричал мистер Фитч в самом сардоническом и вызывающем тоне. – Честью!

– Честь или не честь – как вам угодно, милейший, но уж никак не удовольствие, могу вас заверить! – сказал Брэндон с раздражением. – Скажем тогда просто: каким чертом вас сюда принесло?

Фитч плюхнул альбом на стол прямо Брэндону под нос и сказал:

– Вот что принесло меня сюда, сэр – етот альбом; или прошу прощения, этот альбом – ха-ха-ха!

– Ага, понимаю! – сказал мистер Джордж и, не удержавшись, улыбнулся. Я с вами сыграл жестокую шутку, Фитч, украв у вас стихи; но в любви все средства хороши.

– Фитч, сэр? Для вас я не Фитч! Быть со мной на короткую ногу я позволяю только людям чести, да – а не жуликам, сэр; и не мерзавцам, лишенным сердца! Повторяю, сэр, мерзавцам! Гадам, сэр; п-подлецам, сэр!

– Подлецам, сэр?! – рявкнул, вскочив, мистер Брэндон. – Подлецам! Вы, грязный шарлатан из лондонских подонков! Вон отсюда, сэр, или я вас вышвырну в окно!

– Вот как, сэр? Попробуйте, сэр: только не выйдет, руки коротки! Я, сэр, художник, и ничуть я вас не хуже. Мошенник, негодяй, предатель! А ну, подойди!

Мистер Брэндон, несомненно, подошел бы, когда бы его не остановило одно обстоятельство; и заключалось оно в том, что Фитч выхватил из-за пазухи блеснувший в воздухе длинный и острый средневековый кинжал, составлявший часть его артистических принадлежностей и коим он не позабыл вооружиться для этой встречи.

– Подойди, предатель! – вопил Фитч, размахивая грозным своим оружием. Тронь меня пальцем, и я вонжу клинок в твое черное сердце! Ха-ха-ха! Дрожишь?

Брэндон, аристократ Брэндон, и впрямь немного побледнел.

– Спокойно, сэр, – сказал он, – чего вы хотите? Уж не думаете ли вы запугать меня вашими нелепыми мелодраматическими выпадами? В конце концов, это было только шуткой, сэр, и я сожалею, что она вас обидела. Что еще могу я сказать?.. Что я должен сделать?

– Вы должны принеси, извинения; и не только мне: вы должны, в моем присутствии, сказать мисс Каролине, что вы украли у меня те стихи и воспользовались ими, не спросясь.

– Послушайте, мистер Фитч: я сочиню и отдам вам, коли вам угодно, хоть десять стихотворений ничуть не хуже вашего, но то, о чем вы просите, невозможно.

– Тоща я устремлюсь прямо к мисс Каролине, сэр, и она узнает о вашем подлом мошенстве. Я ей покажу, что вы за хрукт, сэр.

– Можете, если хотите, показать ей, что я за «хрукт», как вы выражаетесь, но честно вас предупреждаю, что дама скорее поверит мне, чем вам; и если вы станете клясться ей всеми клятвами, что стихи ваши, я тогда просто скажу, что…

– Да, сэр, что вы скажете?

– Скажу, что вы лжете, сэр! – крикнул Брэндон, топнув об пол каблуком. – Повторяю: я напишу другие стихи. Но это все, что я могу сделать для вас, а теперь ступайте и не суйтесь в чужие дела!

– На черта мне ваши стихи, сэр! Вы лжец и мошенник. И, кажется, трус вдобавок? Трус! Да, я так полагаю, что вы трус; а ежели нет, то вы, не угодно ли, встретитесь со мною завтра утром, как мужчина с мужчиной, и дадите мне удовлетворение за эту подлую обиду!

– Сэр, – сказал Брэндон крайне пренебрежительно и высокомерно. – Если вы хотите произвести надо мной такую же расправу, как над нашим благородным языком, я не буду вам чинить препятствий. Хотя человек моего состояния и не обязан принимать вызов такого, как вы, безродного прощелыги, я тем не менее исполню вашу волю. Но берегитесь: щадить вас, клянусь, я не стану, а я попадаю в червонного туза с двадцати шагов.

– Посмотрим, чья возьмет, – спокойно сказал Фитч. – Если я и не попадаю с двадцати шагов в туза, я все же могу попасть в человека с двенадцати – и завтра постараюсь это сделать. – С такими словами, метнув в мистера Брэндона самый презрительный взгляд, молодой художник вышел за дверь.

Каковы были мысли мистера Брэндона, когда противник оставил его? Странно сказать, но довольно приятные. Слишком презирая Фитча, он никак не думал, что ничтожный этот человечек всерьез намерен с ним драться, и рассуждал сам с собою так: «Наш Фитч, я знаю, пойдет сейчас к Каролине и расскажет, что как было, напугает ее сообщением о дуэли, а потом будет сцена между ней и мною. Я ей скажу всю правду об этих стихах, черт бы их побрал… Угроза кровопролития, смерти… я в опасности… И тут-то…»

Он снова предался обольстительным мечтам; он знал, хитрец, какую власть дадут ему такие обстоятельства над бедной слабой девочкой: она пойдет на все, лишь бы любимый не рисковал своею жизнью. И уже он тешился подленькими расчетами, какую цену он истребует за то, чтоб уклониться от встречи с Фитчем, когда, к его досаде, сей джентльмен опять вошел в его комнату.

– Мистер Брэндон, – сказал он, – вы меня оскорбили самым грубым и жестоким образом.

– И что же, сэр, вы пришли извиниться? – спросил с усмешкой Брэндон.

– Нет, я не извиняться пришел, господин ристократ: этого вы не дождетесь. Я пришел сказать вам, сэр, что я вас считаю трусом. И ежели вы мне не поклянетесь честью ни полсловом не упомянуть об етой ссоре мисс Ганн, что может помешать нашей встрече, то я отсюда не уйду, пока мы не подеремся! Не уйду, и все!

– Вы меня оскорбляете, сэр! Извольте уйти из моей комнаты, или я, честное слово, не приму ваш вызов.

– Потише, сэр! Потише, или я вас, простите, заставлю!

– А как, сэр, позвольте спросить?

– Как? Во-первых, вот у меня палка, и я вас попросту отколочу. А во-вторых, вот пара пистолетов, и мы можем стреляться хоть сейчас!

– Хорошо, сэр. Даю вам свое слово, – сказал Брэндон в дьявольской злобе; и добавил: – Стреляться мы будем не сейчас, а завтра; и будьте спокойны, я не промахнусь.

– Адье, сэр, – сказал рыцарственный Фитч. – Bon giorno,[39] сэр, как мы говаривали в Риме.

На этом он снова вышел от мистера Брэндона, которого не очень обрадовала проявленная художником необычайная храбрость.

«С чего это парень так обозлился?» – думал Брэндон.

С чего? Во-первых, он отбил у Фитча возлюбленную; а во-вторых, он посмеялся над его произношением, над его претензиями на благородство, и маленький Фитч пришел в такую ярость, что теперь его душу насытит только кровь: он решил во имя «сваво йискусства» и прекрасной дамы унизить гордого противника.

Брэндон остался наконец один и мог хорошенько поразмыслить. Но в пять часов – что за притча! – снова стук в дверь.

– Войдите! – рявкнул хозяин комнаты.

В дверях показался изжелта-бледный, с воспаленными глазами щуплый человечек, почти карлик. Пошатываясь на высоченных каблуках лакированных полусапожек и опираясь на громадную с золотым набалдашником трость, он вошел в комнату развязно, в шляпе набекрень. Шляпа была белая, с широкими полями, а из-под нее, налезая на скулы ее владельца, падали патлы прямых и сальных волос. Борода у человечка еще как будто не росла, и было ему на вид лет двадцать, а весил он – вместе с палкой и прочим – от силы три пуда. Если вам любопытно знать, как этот щеголь был одет, я с удовольствием сообщу, что на шее он носил широкий вышитый голубого атласа платок, на котором красовался похожий на крыжовину карбункул. Далее был на нем пестрый шалевый жилет; широкие синие панталоны, аккуратно перетянутые внизу ремешками, чтобы выставить на вид маленькие ножки; коричневый камзол с медными пуговицами и закругленными полами, туго обтягивавший осиную талию; и поверх всего белый, вернее, белесый кафтан с собольим воротником и обшлагами, а из обшлагов выглядывали на каждой руке по пять маленьких пальчиков, облитых лимонной лайкой перчатки. Одну из этих ручек он держал, не отнимая, на щуплой своей груди; и сиплым тоненьким голоском он пропиликал:

– Джордж! Ста'ый черт! Как дела?

Мы потому так подробно и тщательно описали костюм этого человека (чья внутренняя сущность строго отвечала его мужественной и приятной внешности), что никого на свете мистер Брэндон так не почитал, как его.

– Синкбарз! – вскричал наш герой. – Какой дьявол принес вас в Маргет?

– Д'ужба, ста'ик! – отвечал достопочтенный Огастес Фредерик Рингвуд, именуемый в общежитии виконтом Синкбарзом (ибо это был он). – Д'ужба и па'аход «Го'од Кенте'бе'и»!

С этими словами гость протянул Брэндону указательный палец правой руки, который тот умильно пожал в обеих ладонях.

– Уазве не мило с моей ста-аны, что я приезжаю утешить вас в этой п'аклятой дыре, а, Джордж? – сказал милорд после первых приветствий.

Брэндон побожился, что рад ему чрезвычайно, – и это была истинная правда, потому что, едва увидав виконта, он тут же решил занять у него денег ровно столько, сколько сможет выкачать из юного аристократа.

– Сейчас уаскажу вам, как это получилось, мой мальчик: понимаете, я стоял у Лонга, когда, вд'уг – о небо! – я узнаю, что мой почтенный уодитель прибыл в го'од! Провалиться мне, если я не натолкнулся в Парке на нашу п'аклятую семейную ка'эту – с мамашей, сестрицами и со всеми прочими, – как раз, когда я катил в кебе с Полли Томкинс! Я сейчас же вернулся домой и говорю: «Ну их к че'ту! – говорю я Тафтханту. – К че'ту, мой мальчик, говорю, я только что видел моего уодителя, мне по'а смываться!» – «Как, говорит Том, – назад в Оксфорд?» – «Нет, – говорю, – этто не п'ойдет! Куда угодно, на к'ай света, к че'ту на рога! Ага, знаю: я поеду в Ма'гет, навещу моего ста'ого Джорджа – кто мне помешает?» Взял да и поехал на д'угой же день; и вот я здесь, и нас с вами ждет обед в гостинице, и шесть бутылок шампанского во льду, и лососина: так что – никаких отказов!

Брэндон и не подумал отказываться: хорошее угощение в веселом обществе его тем более соблазняло, что был он в унынии и душевном расстройстве, – и он пообещал приятелю отобедать с ним в ресторане.

Джентльмены еще немного побеседовали. Мистер Брэндон был хитрая бестия и превосходно знал то, что заподозрил, несомненно, и читатель, а именно, что лорд Синкбарз был полный болван; но он был лордом, и Брэндон высоко чтил его. Лорду мы прощаем глупость; человек может быть каким угодно насмешником среди обычных людей, но если перед ним высокая особа, то тут природа или же инстинкт делают его благосклонно слепым; божественность служит оградой не только королю, но и всей титулованной знати.

– Так это и есть та девица, как я понимаю? – сказал милорд, хитро подмигнув Брэндону. – Я о той маленькой, бледненькой, что открыла мне дверь. Приятная малютка, честное слово, Джордж, старина!

– А… да… Я, кажется, что-то о ней писал, – сказал Брэндон, покраснев; потому что, по правде говоря, ему не хотелось, чтобы его приятель пустился в обсуждение молодой особы, в которую он был как-никак влюблен.

– Тут, полагаю, уже все? – продолжал милорд, сощурясь еще более хитро. – Вы уже добились своего, а? Я это увидел по ней. В ту же минуту.

– Вы, право же, оказываете мне слишком много чести. Мисс… э… мисс Ганн очень порядочная молодая особа, и я никак не хотел бы, чтобы вы подумали, будто я позволю себе что-нибудь такое, что может бросить хоть малейшую тень на ее доброе имя.

Выслушав эту речь, лорд Синкбарз был сперва сильно озадачен; но, поразмыслив, пришел к выводу, что Брэндон скрытничает больше, чем обычно, и, видать, не зря! Горя нетерпением узнать подробности деликатной интриги, наш тонкий дипломат решил, что он постепенно выудит из Брэндона всю историю; и так за полчаса их разговора Синкбарз отпустил не меньше сорока намеков на занимавший его предмет. Наконец Брэндон довольно высокомерно обрезал его, попросив не касаться больше этого вопроса, так как ему это крайне неприятно.

Да, ошибки быть не могло: Джордж Брэндон был влюблен в Каролину. Он уяснил это сам себе, когда залился краской, едва лишь заговорили о ней, когда так возмутился при непристойных шутках юного аристократа на ее счет!

Переведя разговор на другое, он стал расспрашивать виконта про его поездку и осведомился, не прихватил ли он с собою и Маргет кого-нибудь из приятелей; на что милорд рассказал обо всех своих лондонских подвигах – как он попал в участок, сколько распил бутылок шампанского, как оттузил полисмена, и так далее и тому подобное; и в заключение сообщил, что приехал сюда с Томом Тафтхантом, который в настоящую минуту сидит в гостинице и курит сигару.

Брэндону от этих рассказов веселей не стало. Когда же виконт назвал имя своего приятеля, Брэндон мысленно послал того ко всем чертям. Два эти джентльмена исстари друг друга не любили. Тафтхант учился в одном из «малых колледжей» – безродный студент на стипендии; а так уж повелось, что если студент «малого колледжа» склонен поразвлечься, за «ним установится слава буяна и забулдыги. Тафтхант был груб, Брэндон – джентльмен: значит, они друг друга не любили. Оба состояли в льстецах при одной и той же титулованной особе: значит, они друг друга не любили. В колледже у них однажды вышла ссора из-за проспоренного пари, причем Брэндон знал, что остался в долгу; значит, они друг друга не любили; и в той их перебранке Брэидон пригрозил отхлестать Тафтханта кнутом и обозвал его «типичным снобом из малого колледжа – мошенником и подлипалой», и маленький Тафтхант, не приняв этих слов в обиду, невзлюбил Брэндона куда сильней, чем Брэндон не любил его. Брэндон только презирал своего соперника и считал его непереносимо скучным и вульгарным.

Итак, хотя мистеру Тафтханту отнюдь не улыбалось нанести Брэндону визит в его пансионе, все же его очень беспокоило, как бы его друг, юный лорд, не попал опять в лапы своего бывшего наставника, и он поехал с ним в Маргет, чтобы противодействовать влиянию, какое ловкий Брэндон мог приобрести.

«Ну его ко всем чертям! – думал Тафтхант (по части проклятий между двумя джентльменами установилась трогательная взаимность). – Он в этом году уже выкачал из Синкбарза пятьдесят фунтов и, если я не присмотрю, прикарманит добрую половину его последнего пособия из дому – вор он и мошенник!»

И до того он боялся, этот Тафтхант, как бы Брэндон не вернулся к власти и не использовал ее бесчестным образом, что тут же бы сел и отписал лорду Рингвуду про похождения его сынка, да только он и сам чертовски нуждался в деньгах. Из биографии Тафтханта и о его physique[40] надобно сообщить только то, что был он сыном деревенского стряпчего, состоявшего при некоем лорде, что его поместили в закрытое благотворительное училище, где десять лет он отличался тем, что из пятисот мальчишек дрался больше всех и чаще всех подвергался порке. Из училища он попал стипендиатом в колледж, где был принят в члены товарищества и должен был со временем получить приход. Что до внешности, так ростом мистер Тафтхант был невелик, и ноги были у него колесом; одежду он носил полусветскую, полу церковную: черный, прямого покроя сюртук и светло-песочные панталоны с бессчетным множеством пуговиц по лодыжкам – в дни молодости автора излюбленный костюм университетского повесы.

Итак. Брэндон сказал, что ему надо написать кое-какие письма, и пообещал прийти, как условлено, к другу, – что он и сделал; но уж если рассказывать всю правду, молодой человек был так распален своею страстью и встреченным сопротивлением, так разволнован многообразными утренними происшествиями, что полчаса, оставленные ему Синкбарзом, он простоял на коленях, плача и моля, перед дверью Каролининого чердака, которая так и осталась неумолимо закрытой. Он бесился от разочарования и обиды, обезумел от желания увидеть Каролину. Самая искусная кокетка в Европе не могла бы так его разжечь. Едва войдя в обеденную залу, он первым делом выпил большой бокал шампанского; а когда Синкбарз попробовал в своей изысканной манере пошутить насчет его встрепанного вида, мистер Брэндон только зарычал, заругался со Страшной силой и опять приложился к бутылке. Лицо его, только что совсем бледное, раскраснелось; его язык, поначалу связанный, теперь молол без устали; еще не убрали рыбу со стола, когда мистер Брэндон уже выказал признаки сильного опьянения; и еще не подали десерт, когда мистер Тафтхант, хитро подмигнув лорду Синкбарзу, принялся вытягивать из него правду; и Брэндон с криком и божбой стал излагать историю своей любви.

– Понимаешь, Тафтхант, – говорит он, ошалев, – я, провались ты на месте, тебя ненавижу, но я должен рассказать! Я здесь вот уже два месяца, в этой чертовой дыре; в паршивых комнатах, на хлебах в вульгарном семействе, таком же, ей-богу, вульгарном, как ты!

Тафтханту такая манера обращения нравилась куда меньше, чем лорду Синкбарзу, который безудержно хохотал и которому Тафтхант шепнул растерянно:

– Ну, ну, он же пьян!

– Пьян? Нет, сэр, – взревел Брэндон. – Но я схожу с ума, да, с ума схожу от добродетели этой маленькой чертовки, пятнадцатилетней девчонки, на которую я положил уже больше труда, чем потребовалось бы, чтобы обольстить одну за другой всех твоих сестер… ха-ха! Всех мисс Тафтхант, клянусь Ю-юпитером! Мисс Сьюки Тафтхант, мисс Долли Тафтхант, мисс Анну Марию Тафтхант и всех остальных. Ладно, сэр, нечего на меня бычиться, или я вам вышибу мозги вот этим графином (Тафтхант, привставший было, опять развалился на оттоманке). Я столько времени терплю мамашу девчонки, ее отца, ее сестриц; и кухарку в их доме; и негодяя художника, с которым должен драться из-за нее на дуэли; и было бы ради чего? А то ради несчастного письма, в котором говорится: «Джордж, я покончу с собой! Я покончу с собой!» Ха-ха! Этакая чертовочка, и покончит с собой, ха-ха!.. Когда я… я ее обожаю… схожу по ней с ума…

– Охотно верю, что он сошел с ума, – сказал Тафтхант; и Брэндон в эту минуту дал самое недвусмысленное доказательство сумасшествия: уткнулся головою в угол оттоманки и бешено заколотил ногами по подушкам.

– Ты его не понимаешь, Тафти, мой мальчик, – сказал лорд Синкбарз тоном превосходства. – Тебе это недоступно, уверяю тебя. Ей богу, я подозреваю, что ты никогда в жизни не был влюблен. Вот я, сэр, знаю, что это такое. Ну, а Брэндон… Боже ты мой! Я много раз видел его в таком состоянии, когда мы были за границей. Он, когда у него заведется интрига, начинает безумствовать. Помню я, в Баден-Бадене была графиня Фрич, потом какая-то женщина в По; и эта девчонка – в Париже, что ли?.. Нет, в Вене. Из-за каждой из них с ним творилось вот такое; но вот что я скажу, когда мы занимаемся этим делом, мы справляемся с ним легче, а?

И с этими словами милорд скорчил в усмешку свое желтое безбородое личико и, подняв вровень со свечей стакан прескверного бордо, стал рассматривать его на свет. Интрига, как он это именовал, представлялась маленькому человечку первейшим из удовольствий; и пока для него не настало время изведать его самому, он любил поговорить об «интригах» своих друзей.

Ну а Тафтхант – легко себе представить, как возросла симпатия этого джентльмена к Брэндону, после того как тот позволил себе такое грубое с ним обращение! Брэндон продолжал пить и болтать, хотя и не сплошь в том сентиментальном стиле, в какой он ударился, говоря о своих любовных делах и обидах. Так же безумно развеселясь, как был перед тем безумно печален, он рассказал товарищам о своей ссоре с Фитчем, так комично копируя манеру художника и так забавно описав всю его фигуру, что оба слушателя покатывались со смеху. Синкбарз побожился, что утром охотно посмотрит потеху, и если художнику нужен секундант, то он готов взять эту роль на себя – или же уступит ее Тафтханту.

У лорда Синкбарза был, между прочим, очень ловкий слуга, веселый плут, в прошлом всего лишь младший служитель в колледже Крайст-Черч, где виконт оценил его по достоинству и возвел в высокий ранг своего камердинера. Основной обязанностью камердинера было чистить прекрасные полусапожки своего барина, которыми мы так любовались, и укладывать милорда в постель, когда он захмелеет. Камердинер слышал от слова до слова все, что говорилось между молодыми людьми (у него была привычка – и милорд ее поощрял – самому время от времени вмешиваться в разговор); и попозже вечером, ужиная с мсье Доннерветтером и мадемуазель Огюстиной, он от слова и до слова пересказал всю беседу, как она велась выше этажом, причем передразнивал Брэндона так же искусно, как тот передразнивал Фитча.

И вот, потешив всю компанию изображением любовных терзаний Брэндона, мистер Том сообщил своим сотрапезникам, что у джентльмена имеется соперник, с которым ему предстоит завтра утром драться на дуэли, живописец с огромной бородой; и когда он назвал его фамилию – Фитч, – мадемуазель Огюстина, к его удивлению, завизжала от смеха и воскликнула «Фийш, Фийш! G'est notre homme: это он, сэр! Саладин, вы помните мистера Фийш?

– Мисса Фис, мисса Фис, – важно отозвался Саладин. – Осей хоросо знай мвсса Фис! Худозник, больсой борода, даль Саладин кусок резин; миссис лубит мисса Фис!

Это – увы – была правда: наша толстая дама была пресловутой миссис Каррикфергус, и она проделала весь долгий путь из Рима в погоне за обожаемым своим художником.

Глава IX,

которая грозила смертью, но разрешилась множеством браков

Так как утро вело за собою день, который должен был стать знаменательным в жизни всех героев и героинь нашей повести, будет вполне уместно рассказать и о том, как они накануне провели ночь. Брэндон, подобно англичанам перед битвой при Гастингсе, пропировал и пропьянствовал допоздна; лорд Синкбарз ровно в двенадцать – в свой обычный час после своей обычной меры выпитого – был унесен и уложен в постель слугой, которого держал нарочно для этой цели. Мистер Тафтхавт принял это как намек и пожелал Брэндону спокойной ночи, одновременно пообещав, что они с Синкбарзом не преминут явиться к нему утром в связи с дуэлью.

Надо ли нам признаваться, что теперь, когда возбужденье улеглось, а голова трещала от боли, мистера Брэндона ничуть не радовала мысль о завтрашнем поединке?

«Если я, – размышлял он, – пристрелю этого сумасброда, весь свет завопит: «Убийца!» Если же он пристрелит меня, весь свет станет надо мной смеяться! А все же, черт бы его побрал, он, кажется, так жаждет крови, что встречи не избежать. Во всяком случае, – подумал он затем, – неплохо бы оставить письмо Каролине». Итак, придя домой, он сел и написал весьма прочувствованное письмо, в котором говорилось, что он выходит драться за нее, и если он умрет, его последнее дыхание будет отдано ей. Написав это все, он бросился в постель и во всю ночь не сомкнул глаз.

Если Брэндон провел свою ночь, как англичане, то Фитч свою провел, как норманны: в посту, умерщвлении плоти и раздумий. Бедняга тоже сочинил письмо к Каролине – очень длинное и сильное, со стихотворными вставками и содержавшее в себе те самые слова, которые мы слышали, когда он их выкрикивал в окно. Потом он подумал о том, не составить ли завещание; но он рассудил – и куда как горька была эта мысль для молодого человека, – что никому-то на свете нет до него дела – кроме, правда, вспомнил он, немного поразмыслив, этой бедной миссис Каррикфергус, там, в Риме, «которая меня действительно любила и одна на свете покупала мои картины». Итак, он отказал ей все свои рисунки, навел порядок в скромном своем имуществе, убедился, что у него как раз хватает денег для уплаты прачке; и, сложив с себя таким образом земные заботы, мистер Фитч тоже бросился в постель и тут же заснул крепким сном. Брэндон всю ночь слышал его храп и не находил ни капли облегчения в том, что противник принимает все это дело так беспечно.

И вправду, наш бедный художник не таил в своей груди ни чувства какой-либо вины, ни мстительной злобы на Брэндона – теперь, когда те первые муки оскорбленного тщеславия улеглись. Нелепый и смешной, он все же не был малодушен; а после всего, что случилось утром, – раскрытого им предательства и посыпавшихся на него оскорблений, – дуэль, он понимал, неотвратима. У него было смутное понятие, где-то им почерпнутое, что долгом джентльмена является среди прочего подраться раз-другой на дуэли, и он давно искал к тому случая. «Предположим, я буду убит, – рассуждал он, – какая разница? Каролина все равно меня не любит. Мальчики доктора Уокербарта останутся в эту среду без урока рисования; и больше никто ни словом не помянет бедного Андреа».

А теперь заглянем на чердак. Каролина, бедненькая, вся была поглощена своим горем и, выплакав его на груди верной Бекки, наконец заснула. Но пробило два пополуночи, и три, и после кончившегося отлива начался прилив; и фонари мерцали тусклей и тусклей; и сторож возгласил шесть часов; и солнце встало и позолотило минареты Маргета; и Бекки поднялась и выскребла крыльцо и кухню, приготовила завтрак жильцам; а в половине девятого громко задубасили в дверь, и два господина – один с красного дерева ларцом под мышкой, спросили мистера Брэндона, и удивленная Бекки проводила их в его апартаменты, и мистер Брэндон заказал Бекки завтрак на троих.

Тот громкий стук разбудил и мистера Фитча, который встал и оделся в лучшую свою одежду, подвил щипцами бороду и вообще во всем своем поведении выказал полное хладнокровие. Пробило девять, он завернулся в плащ и спрятал под плащом ту пару рапир, которые он, как было сказано, имел в своем владении, ни в малой мере не умея ими пользоваться. Однако он слышал в Париже и Риме от своих camarades d'atelier,[41] что в дуэли лучшее оружие – рапира; и так он вышел из дому.

Бекки была в коридоре, когда он спускался по лестнице; она вечно скребла там пол.

– Бекки, – сказал Фитч приглушенным голосом, – вот письмо. Если через полчаса я не вернусь, вы его передадите мисс Ганн. И дайте мне честное слово, что она не получит его раньше.

Бекки пообещала. Она подумала, что художник затевает очередное сумасбродство. Он вышел, отвесив ей в дверях торжественный поклон.

Но, пройдя всего лишь несколько шагов, вернулся.

– Бекки, – сказал он, – вы… вы хорошая девушка и всегда были добры ко мне, тут у меня кое-что для вас: мы, может быть… может быть, мы долго не увидимся. – В глазах его были слезы, когда он это говорил, и он ей сунул в руку семь шиллингов и четыре с половиной пенса – все до последнего фартинга, что имел на свете.

– Ну что вы! – сказала Бекки; но ничего не добавила, только положила деньги в карман и снова взялась за работу.

Три джентльмена со второго этажа, болтая, вышли на лестницу.

– Бог ты мой, – куда это вы! – закричала Бекки. – В такую рань! Еще и вода у меня не закипела.

– Мы вернемся к завтраку, милаша, – сказал один, маленький джентльмен на высоких каблуках. – П'ошу вас, не забудьте приготовить содовую. – И он вышел, играя тростью. Следом за ним – его приятель с ларцем под мышкой. Брэндон всех позади.

Он тоже, сделав несколько шагов, воротился.

– Бекки, – сказал он торжественно, – если через полчаса меня не будет, передайте это мисс Ганн.

Бекки встревожилась; и, повертев в руках оба письма, осмотрев каждое с той и с другой стороны и строго поглядев на печати, она по дурости своей решила, что не станет она ждать полчаса, а отнесет их барышне сейчас же. Она поднялась наверх и застала Каролину за шнуровкой корсета.

А следствием такого поведения Бекки было то, что маленькая Каролина, бросила шнуровать свой корсет (преславная была в нем фигурка у девушки; но сейчас речь не об этом), взяла письма, посмотрела сперва на одно – которое сразу же отложила; на другое – которое жадно вскрыла, и, прочтя две-три строки, громко вскрикнула и упала без чувств.

* * *

К подворью Райта мчи нас, муза, днесь, спеши поведать, что вершится здесь. Утром, чуть свет, мадемуазель Огюстина заявилась в комнату мисс Рант и с ликованием сообщила этой леди об ожидающем их событии.

– Figurez-vous, mademoiselle, que notre homme va se battre – ах, вот будет drole[42] увидеть его со шпагой в руке!

– Не приставайте вы ко мне, Огюстина, со всякими гнусными дрязгами между слугами; этот противный курьер вечно пьян и заводит ссоры.

– Mon Diou, qu'elle est bete![43] воскликнула Огюстина, – Но я же вам не о курьере толкую; я о нем, о… l'objet, le peintre dont niadame s'est amourachee, Monsieur[44] Фийш.

– О мистере Фитче! – закричала Рант, вскочив с кровати. – Мистер Фитч дерется на дуэли! Огюстина, живо – мои чулки, капот… Скажи, где, как, когда?

Огюстина рассказала ей наконец, что дуэль состоится сегодня же, в девять утра, за ветряной мельницей и что джентльмен, с которым Фитч дерется, накануне вечером обедал в их отеле в обществе de ce petit milord,[45] который будет его секундантом.

С быстротой молнии Райт кинулась в спальню своей покровительницы. Та спала крепким сном; и вообразите сами, каковы были ее чувства, когда она пробудилась и услышала эту страшную весть.

Так безмерна сила любви, что хотя миссис Каррикфергус долгие годы никогда не поднималась с постели раньше полудня; хотя во время ее сумасшедшей погони за художником ей перед отъездом в путь неизменно подавали в постель чашку чая и котлету (равно как и дозу подкрепляющего), – сейчас она мигом вскочила, забыв и сон, и баранью отбивную, и все другое, – и принялась за туалет с такой поспешностью, что сравнение тут возможно разве что с Арлекином, переодевающимся в пантомиме. У нее сделался бы нервный припадок, но только она знала, что на него нет времени; право же, не протекло над ее головой я двадцати минут, как она уже надела свою пелерину и шляпу и со всею челядью да еще прихватив по дороге двух-трех гостиничных лакеев полным ходом устремилась к полю действия. Никогда за двадцать лет до того дня, ни с того дня по нынешний не случалось Марианне Каррикфергус ходить так быстро.

* * *

– Вот тебе и раз! – закричал лорд виконт Синкбарз, когда они прибыли на поле боя за мельницей. – Здесь, черт меня подери, только один!

Так оно и было: мистер Фитч в необъятном своем плаще медленно расхаживал взад и вперед по лужайке, отбрасывая длинную тень на залитую солнцем траву. И был мистер Фитч один – о секунданте он просто не подумал. В этом он откровенно сознался, отвешивая вновь прибывшим величественный поклон.

– Но это, господа, несущественно, – сказал он, – и, надеюсь, не помешает нам честно провести поединок. – И, скинув плащ, он извлек две свои рапиры со снятыми уже наконечниками. Он подошел к Брэндону и собрался предложить ему одну из рапир, как это делается на театре. Брэндон растерянно попятился, Синкбарз был явно смущен, Тафтхант в восторге.

– Ну и ну! – сказал он. – Надеюсь, бородач крепко ему всыпет!

– Извините, сэр, – заявил мистер Брэндон, – я, как вызванная сторона, выбираю пистолеты.

Мистер Фитч с полным присутствием духа и не без изящества воткнул рапиры в траву.

– О, уазюмеется, пистолеты, – пропищал милорд; и тут же, отведя в сторону Тафтханта, стал очень весело что-то ему нашептывать; против чего Тафтхант сперва возражал, сказав: «Нет, черт бы его побрал, пусть дерется!» – «А твой диплом и приход, Тафти, мальчик мой?» – напомнил милорд; и они стали прохаживаться. Через несколько минут, в течение которых мистер Фитч оглядывал Брэндо-на с головы до пят, или со шляпы до башмаков, в точности как мистер Уиддикомб мистера Картлича, перед тем как эти два джентльмена сойдутся в сражении на арене цирка Астли (да и то сказать, что еще бедняга Фитч мог бы взять за образец рыцарственного поведения?), – итак, когда Фитч прекратил наконец этот осмотр, смысла которого Брэндон так и не понял, лорд Синкбарз подошел к художнику и слегка кивнул головой.

– Сэр, – сказал он, – поскольку вы явились, не позаботившись о секунданте, я, с вашего соизволения, послужу за такового. Меня зовут Синкбарзом: лорд Синкбарз! И хотя я пришел сюда, чтобы быть секундантом моего друга, эту обязанность берет на себя мистер Тафтхант; и так как мне кажется, что в этом злополучном деле другой исход невозможен, мы сразу и начнем.

Удивительно, как только лорд Синкбарз сумел произнести такую поистине джентльменскую речь! Услышав, что его секундантом будет лорд, Фитч положил руку на грудь, поклялся, что он-де это принимает как величайшую честь, и повернулся спиной, чтобы пройти па свое место, когда милорд, изящно уткнув язык в щеку и приставив большой палец к носу, пошевелил остальными пальцами в воздухе и сказал Брэндону:

– Только для виду.

Мистер Брэндон улыбнулся и тяжело перевел дух. Сказать по правде, лорд снял с его души большую тяжесть, и он был рад-радешенек от нее освободиться: в хладнокровии этого сумасброда художника было нечто такое, что вовсе не нравилось нашему светскому господину.

– Мистер Тафтхант, – очень громко сказал лорд Синкбарз, – принимая во внимание, что случай весьма серьезный – угроза, знаете, отколотить, обвинение с обеих сторон во лжи, и еще дама замешана, – я предлагаю установить барьер.

– А что это такое? – спросил Фитч.

– Самая простая вещь на свете; и к тому же, – шепнул Синкбарз, – самая для вас благоприятная. Сейчас вам объясню: мы вас разводим на двадцать шагов, а посередине лежит шляпа. Вы идете вперед и стреляете, когда захотели. Как выстрелили, должны остановиться; и каждый вправе дойти до шляпы. Самое честное дело.

– Отлично, – сказал Фитч; и с бесконечными предосторожностями пистолеты зарядили.

– Знаете что, – шептал Синкбарз на ухо Фитчу, – когда бы я не избрал этот способ, вам бы конец. Если только он выстрелит, он убьет вас наповал. Не давайте ему начать, пристрелите его первый!

– Постараюсь, – сказал Фитч, немного побледнев, и поблагодарил своего благородного друга за совет. Шляпу положили, и противники стали на свои места.

– Готовы оба?

– Готовы, – сказал Брзндон.

– Начнете сходиться, когда я брошу платок. – И вот платок падает. Лорд Синкбарз кричит: – Начинай!

Противники двинулись друг на друга, наводя пистолеты. Сделав шесть шагов, Фитч остановился, выстрелил и… промахнулся. Он крепко стиснул пистолет в руке, так как едва его не выронил; и стоял, кусая губы и глядя на Брэн-дона, который, злобно усмехаясь, дошел до шляпы.

– Согласен ты, негодяй, взять назад то, что сказал вчера? – говорит Брэндон.

– Не могу.

– Согласен просить пощады?

– Нет.

– Тогда я даю тебе одну минуту, и молись богу, потому что сейчас ты умрешь.

Фитч выпустил из руки пистолет, на минуту закрыл глаза, выкатил грудь, сжал кулаки и промолвил:

– Я готов.

Брэндон выстрелил – и, странное дело, Андреа Фитч, глотая воздух и отшатнувшись назад, увидел – или это ему померещилось? – что пистолет Брэндона взлетел на воздух и на лету разрядился; и услышал, как сей джентльмен длинно и громогласно выругался. Когда же он опомнился, у ног Брэндона лежала толстая палка; сам мистер Брэндон, всех кляня, скакал по лугу и махал зашибленной в локте рукой, а к месту поединка спешил целый синклит. Первым примчался величественный немец курьер и, набросившись на Брэндона, закричал ему в ухо:

– Schelm! Spitzbube! Мерсавец, трус! Эсли б я не кинуль палька и не ломаль его тшортов рука, он упиль бы этот педни молодой тшеловек.

Слова немца заключали в себе два неверных утверждения: во-первых, Брэндон не убил бы Фитча; а во-вторых, его рука не была сломана – он только получил удар по чувствительному месту, именуемому у анатомов мыщелком локтевой кости: жестокий удар, от которого пистолет, вылетев из руки, закрутился в воздухе, а джентльмен взвыл от боли. Двое лакеев тоже вцепились в убийцу; какой-то булочник, который свернул за толпой, прервав свой обход, ночной сторож, несколько мальчишек визжали вокруг него и вопили: «Поли-ици-ия!»

Вслед за этими, запыхавшись и тяжело отдуваясь, подоспели несколько женщин. Фитч не поверил своим глазам: эта толстуха в алом атласе… неужели это?.. Да нет же… Да! Его заключает в объятия миссис Каррикфергус!

* * *

Мы из деликатности не будем останавливаться на подробностях этой встречи. Достаточно сказать, что обстоятельства дела кое-как разъяснились, мистера Брэндона отпустили с миром, и вот мы видим, подъехала наемная коляска и мистер Фитч соизволил сесть в нее вместе со своим вновь обретенным другом.

Брэндон был не чужд благородных порывов. Когда Фитч уселся в коляску, он подошел и протянул ему левую руку.

– Я не могу предложить вам правую, мистер Фитч, потому что этот чертов курьер мне ее покалечил; но, надеюсь, вы мне разрешите извиниться перед вами за мое постыдное поведение и сказать вам, что никогда в своей жизни я не встречал более храброго джентльмена, чем вы.

– Да, черт возьми, это так! – сказал милорд Синкбарз.

Фитч покраснел как пион.

– И все же, – сказал он, весь дрожа, – вы только что, мистер Брэндон, едва меня не убили. Я не могу пожать вам руку, сэр.

– Эх, ты, п'а-астак! – сказал многоумный милорд. – Он не мог п'ичинить тебе вреда, ни ты ему! Писта-алеты за-аядили без пуль.

– Что?! – вскричал Фитч, отшатнувшись. – И это у у вас, господа, называется шуткой? Ах, милорд, милорд! – Тут бедный Фитч разразился доподлинными слезами на алой атласной груди миссис Каррикфергус; а она и мисе Рант обе и без того рыдали в голос. И так под громкие крики и ликование коляска укатила.

– Какай слюнтяй и ca-аве'шенный осел! – вынес свой премудрый приговор Синкбарз. – П'авда, Тафтхант?

Тафтхант, разумеется, с ним согласился; но Брэндон был настроен на великодушие.

– Ей-богу! По-моему, эти слезы делают ему честь. Когда я сошелся с ним сегодня утром, я намеревался провести игру честно. А мистер Тафтхант, когда он называет человека трусом, потому что тот плачет… мистер Тафтхант отлично знает, что такое пистолет, и знает, что иной джентльмен, как ни смел, а не решится стать под дуло.

Мистер Тафтхант понял намек и пошел вперед, кусая губы. А что касается нашего благородного моралиста, мистера Брэндона, то я счастлив сообщить, что судьба уготовила ему добрую награду в том же роде, какая только что выпала на долю мистеру Фитчу, но еще более высокую.

Заключалась она в том, что, забыв приличия и девичий стыд, в присутствии лорда виконта Синкбарза и его приятеля, это маленькое глупое создание, Каролина Ганн, выбежала из гостиной в коридор (она простояла у окна с той минуты, как только очнулась от обморока, и – боже мой! – какой страх, какую пытку вытерпело это бедное трепещущее сердечко за полчаса отсутствия ее любезного!) – Каролина Ганн, говорю я, выбежала в коридор и кинулась на шею Брэндону, и целовала его, и называла своим милым, милым, милым, дорогим своим Джорджем, и рыдала, и смеялась, пока Джордж, мягко обхватив ее за талию, не увел ее в маленькую грязную гостиную и не прикрыл за собою дверь.

– Ого! – воскликнул Синкбарз. – Вот это, ей-богу, сцена! Эй, Бекки, Полли, как вас там… несите нам завт'ак; и надеюсь, вы не забыли п'о содовую. Тафти, мой мальчик, па-а-шли наве'х!

* * *

Когда Брэндон прибежал к ним на второй этаж – а сделал он это через две минуты, сдав Каролину на попечение Бекки, – в глазах его стояли слезы; когда же Синкбарз принялся над ним подтрунивать в своем обычном утонченном стиле, Брэндон торжественно сказал:

– Прошу вас, сэр, перестаньте смеяться, так как эта девица, клянусь, очень скоро станет моей женой.

– Вашей женой!.. А что скажет ваш отец, и что скажут ваши к'эдиторы, и что скажет мисс Голдмор с ее ста тысячами фунтов? – спросил Синкбарз.

– Плевать я хотел на мисс Голдмор, – сказал Брэндон, – и на кредиторов тоже; а мой отец пусть утешается, как может.

Брэндон ушел в свои мечтания.

– Не о чем тут раздумывать, – воскликнул он, помолчав. – Вы же видите, что это за девушка, Синкбарз. Я люблю ее – видит бог, я схожу по ней с ума! Она будет моей, чем бы это ни кончилось. И к тому же, – добавил он, понизив голос, – почему отец непременно должен об этом знать?

– О, гуом и молния, вот это любовь! – закричал его друг. – Ей-богу, мне нравится такая решительность. И к черту всех на свете отцов. Постойте! Блестящая мысль! Если вам нужно обвенчаться, на это у нас есть Том Тафтхант, он и обделает вам все это дельце. – Маленький лорд Синкбарз был сам не свой от радостного возбуждения и думал про себя: «Вот это, черт возьми, настоящая интрига!»

– Как, разве Тафтхант рукоположен? – удивился Брэндон.

– Да, – ответил его преподобие. – Разве вы этого не видите по моей одежде? Я рукоположен шесть недель тому назад, когда окончил курс. Отец Синкбарза обещал мне приход.

– И ты нам обвенчаешь Джорджа – сейчас же!

– Как, без лицензии на брак?

– На черта нам далась лицензия! Мы же не побежим доносить, как вы думаете, Джордж?

– Но только, чтоб в ее семействе не узнали, – сказал Джордж. – Уж эти побегут!

– А с чего им? Почему Тому не обвенчать вас прямо тут, в комнате, безо всякой церкви и разных причиндалов?

– Вы меня вызволите, милорд, – сказал Том, – если что случится; и если Брэндон на это идет, что ж, я готов… Ему каюк, если он на это пойдет, пробурчал Тафтхант про себя, – и уж тут я ему отомщу, подлецу: будет знать, как заноситься и помыкать людьми!

* * *

Итак, в тот самый день, в комнате Брэндона, достойным служителем церкви – его преподобием Томасом Тафтхантом, без лицензии и при единственном свидетеле – милорде Синкбарзе, бедняжка Каролина, не смыслившая ничего, слыхом не слыхавшая ни про какие лицензии, знать не знавшая об оглашениях, была некоторым образом обвенчана с неким джентльменом, называвшим себя Джорджем Брэндоном; причем «Джордж Брэндон» не было его настоящим именем.

Никаких записей в церковных книгах не сделали – Тафтхант всего лишь прочитал по требнику текст свадебного обряда. Бекки, единственная попечительница Каролины, не заподозрила обмана: когда бедная девочка расцеловалась с нею и, краснея, показала свое золотое кольцо, она подумала, что все сделано, как полагается. И в тот же день счастливая чета отбыла в Дувр на те пятьдесят фунтов, которые Синкбарз одолжил жениху.

Бекки получила от Каролины письмецо, которое должна была свезти ее маменьке к Свигби; и они уговорились, что она возьмет расчет и перейдет в услужение к барышне. На другое утро Синкбарз и Тафтхант отправились пароходом в Лондон; у Тафтханта было неспокойно на душе, виконт же клялся, что «провел здесь самый веселый день своей жизни и что ничего на свете он так не любит, как интригу».

В то же утро большая дорожная колесница миссис Каррикфергус выехала из Маргета, увозя некоего длиннобородого джентльмена. Бедный Фитч съездил к себе на квартиру, чтобы еще раз попытать счастья с Каролиной, и прибыл как раз вовремя, чтобы увидеть… как они с Брэндоном садятся вдвоем в почтовую карету.

Шесть недель спустя «Вестник Галиньяни» вышел со следующим сообщением:

«В Британском посольстве епископ Ласкомб сочетал браком Эндрю Фитча, эсквайра, с Марианной Каролиной Матильдой, вдовою покойного Энтони Каррикфергуса (Ломбард-стрит и Глостер-плейс), эсквайра. После роскошного dejeune[46] счастливая чета отбыла на юг в собственной великолепной карете четверней. Подругой невесты была мисс Рант; и, как мы приметили, общество украшали своим присутствием граф и графиня Крэбс, генерал сэр Раис Карри, К. О. Б., полковник Уопшот, сэр Чарльз Суонг, достопочтенный Элджернон Перси Дьюсэйс с супругой, граф Понтер и другие представители светской элиты, находящейся сейчас в Париже. Шафером жениха был его друг Майкл Анджело Титмарш, эсквайр, а роль посаженого отца взял на себя его сиятельство граф Крэбс. После отъезда новобрачных пиршество возобновилось и за здравие оригинальной четы был осушен не один бокал искрометного шампанского из погребов мсье Мериса».

Заканчивая главу, сообщим еще об одном браке. К этому времени вернулся из Испании Британский вспомогательный легион; и генерал-лейтенант Своббер, кавалер ордена Сан-Фернандо, ордена Изабеллы Католической и ордена Меча и Башни, который простым капитаном Своббером полюбил мисс Изабеллу Макарти, ныне, став генералом, так-таки женился на ней. Можете себе представить, как была великолепна миссис Ганн и как упился Ганн в «Сумке Подмастерья»; но так как обе дочери неукоснительно забирали свои тридцать фунтов годовых и у миссис Ганн оставалось только шестьдесят, ей приходилось по-прежнему держать в Маргете пансион – тот самый, где происходили наиболее интересные сцены нашей повести о благородном семействе.

Бекки так и не перешла к своей барышне, о которой не слышно было ничего после ее письма к родителям, сообщавшего, что она вышла замуж за мистера Брэндона; но что ее дорогой супруг по особым причинам предпочитает держать женитьбу в тайне, а пока что пусть ее любезные родители знают, что их дочка счастлива, и этим довольствуются. Ганн первое время сильно скучал по своей маленькой Карри и все больше времени проводил в пивной, так как у домашнего очага наедине с миссис Ганн было ему слишком жарко. Миссис Ганн непрестанно всем рассказывала о своей дочери – жене помещика, и о своей дочери – супруге генерала; но Каролину, после первого взрыва ярости и недоумения из-за ее отъезда, она не помянула больше ни единым словом.

Храни тебя бог, бедная Каролина! Теперь ты счастлива, хотя б и ненадолго; и здесь поэтому мы расстаемся с тобой.

Комментарии

«A Shabby-Genteel Story» – впервые напечатано в «Журнале Фрэзера», 1840, июнь-октябрь, под псевдонимом Майкл Анджело Титмарш.

18 июня 1815 года – произошла битва при Ватерлоо, близ Брюсселя, в которой войска Англии и ее союзников нанесли окончательное поражение Наполеону.

…некоей обиженной королеве… – Речь идет о Каролине, жене Георга IV, с которой он расстался, а затем обвинил ее в неверности и подал в парламент прошение о расторжении брака.

«Газета» (или «Лондонская газета») – официальный орган, в котором печатают правительственные назначения, извещения о банкротствах и пр., а в военное время – списки убитых, раненых и награжденных.

Миссис Кутс – жена известного банкира.

Воксхол – увеселительный сад в Лондоне, на южном берегу Темзы, существовал с 1660 до 1850 г.

Брамовская шкатулка – шкатулка с особым замком (по имени его изобретателя Жозефа Брама).

Танет (или Остров Танет) – северо-восточная оконечность графства Кент, в прошлом почти полностью отрезанная от остальной части Великобритании узким фиордом.

Отахейтяне – таитяне.

Крайст-Черч (Христова церковь) – один из крупнейших колледжей Оксфордского университета.

О волнение душ. – Измененная цитата из IV кн. «Георгик» Вергилия. Речь в ней идет в воинственности пчел и сражениях между пчелиными роями, которые, однако прекращаются, если бросить ничтожную щепотку пыли.

«Лалла Рук» – цикл восточных поэм Томаса Мура (1817).

«…хуже, чем укусы влет змеи, детей неблагодарность» – строки Шекспира («Король Лир», акт I, сц. 4, перевод М. Кузьмина).

«Тадеуш Варшавский» и «Шотландские вожди» – авантюрно-исторические романы писательницы Джейн Партер (1776–1850).

Лесли Чарльз Роберт (1794–1859), Манлиз Дэниел (1806–1870) – английские художники.

…о женщине, которую фарисеи требовали… побить камнями… Евангельский рассказ о падшей женщине: на требование фарисеев побить ее камнями Христос сказал: «Кто из вас без греха, первый брось в нее камень» (Евангелие от Иоанна, 8, 7).

Американец Джексон – американский генерал Эндрю Джексон (1767–1845) впоследствии седьмой президент США, в январе 1815 г. разбил англичан под Новым Орлеаном.

Чудо-Крайтон (1560–1585) – шотландец, наделенный необычайными способностями к языкам и ко всем известным в то время наукам. Убит в пьяной драке в Италии.

Гретна (или Гретна-Грин) – деревня в Шотландии, близ границы с Англией, где издавна заключались браки по шотландским зажинам – без согласия родителей и некоторых других формальностей.

Ливия Ленгвиш – персонаж комедии Шеридана «Соперники» (1775).

«Тайны Удольфского замка» – роман Анны Радклиф (1794).

Альнашар – персонаж «Сказок 1001 ночи», бедняк, который несет на рынок посуду и, размечтавшись о там, что он сделает на вырученные деньги, роняет корзину, так что и товар его, и мечты разлетаются вдребезги. Один из любимых образов Теккерея, часто встречающийся в его произведениях и письмах.

В песне мистера Томаса Мура. – Среди «Ирландских мелодий» Мура есть песня о девушке, которая так твердо верила в честь ирландцев, что, увешав себя драгоценностями и надев на палочку золотое кольцо, одна прошла из конца в конец Ирландии.

Лендон Летиция Элизабет (1802–1838) – поэтесса, автор трагедии и нескольких романов; Хименс Фелиция Доротея (1793–1835) – поэтесса, друг Шелли, Вальтера Скотта, Вордсворта.

Хэрн-Бэй – городок в графстве Кент.

…«в плащах ревнивых, в бархате чепцов»… – Искаженная цитата из стихотворения Каупера «На получение портрета моей матери».

Божественность служит оградой. – Намек на слова короля из «Гамлета» Шекспира (акт IV, сц. 5).

Битва при Гастингсе. – В 1066 г. нормандцы разбили в этой битве саксов и утвердили свою власть над Англией.

Посылая в журнал последние главы этой повести, Теккерей писал Джеймсу Фразеру 3 октября 1840 г.: «Я нарочно оставил «В благородном семействе» в таком виде, что повесть можно продолжать или нет, по Вашему усмотрению… Пожалуйста, дайте мне знать, должен ли я писать дальше…» Однако к персонажам этой повести Теккерей вернулся только через двадцать лет: с января 1861 по август 1862 г. в журнале «Корнхилл» печатался последний из законченных им романов «Приключения Филипа». Герой этого романа – сын Брэндона. Брэндон (настоящее его имя Джордж Брэндон Фермин) бросил Каролину через несколько месяцев после их фиктивного брака, бежал на континент, а позже женился на богатой и знатной женщине, скоро умершей, и стал преуспевающем врачом. Ребенок Каролины умер, семья от нее отвернулась. Нищую и больную, ее случайно встречает Фитч, женатый на богатой вдове. Они спасают Каролину, доктор Бальзам вылечивает ее и, обучив профессии сестры милосердия, доставляет ей работу среди своих пациентов. Одним из них оказывается двенадцатилетний Филип. У его постели Карелина и доктор Фермин встречаются.

Тафтхант, обедневший и опустившийся, шантажирует Фермина, грозя предать гласности его брак с Каролиной: если этот брак будет признан законным, Фермин окажется двоеженцем, а Филип, как незаконный сын, лишится наследства. Однако из этого шантажа ничего не выходит – сама Каролина отказывается в нем участвовать. Фермин, запутавшись в спекуляциях, бежит в Америку. Филип беден, он начинает работать, женится, после многих мытарств обретает благополучие. Отец шлет ему из Америки ханжеские нравоучительные письма и вымогает у него деньги. А Каролина, известная под именем «Сестрицы», содержит старика отца и работает не покладая рук. Филипа она любит, как сына, по мере сил ему помогает, – ей кажется, что он и в самом деле ее сын. Прожив полную труда и самопожертвования жизнь, она умирает, заразившись от одного из своих пациентов. В наст. собр. соч. «Филип» не включен.

Сноски

1

Мама! Мама! (франц.)

2

Официант (франц.).

3

Здесь: литровую бутылку (франц.).

4

Диадемах (франц.).

5

Горе, горе! (греч.).

6

В день (лат.).

7

Сброд, чернь (франц.).

8

Тушеный бараний или козий окорок (франц.).

9

Эту милую маркизу (франц.).

10

Эта прекрасная маркиза (франц.).

11

Суета сует (лат.).

12

Мальчишек (франц.).

13

О волнение душ, о великие битвы (утихают прекращенные.) ничтожным броском пыли (лат.).

14

Действующих лиц (лат.).

15

Шерстяного муслина (франц.).

16

Прекрасной страсти (франц.).

17

Сердцееда (франц.).

18

Подлость, обман (франц.).

19

Любовных интрижках (франц.).

20

Черт возьми! (франц.).

21

Этого сброда (франц.).

22

Лопнут от зависти (франц.).

23

Здесь: моя сила (итал.).

24

Наперснице (франц.).

25

Исказить (франц.).

26

Домашняя жизнь; брак (франц.).

27

С глазу на глаз (франц.).

28

То есть maladie de mer – морская болезнь (франц.).

29

Вместо mon Dieu – боже мой (франц.).

30

Искаж. франц. фразы со значением: «Господин Доннерветтер, пойдите попросите для меня немного кипятку…» – «С водкой, да, мадам?»

31

Да, да, как хотите.

32

Достаточно хороша для него.

33

Бросьте!

34

Господин виконт Синкбарз, рада вас видеть. Вы меня помните, правда? Мы с вами виделись в Риме – помните? У посланника.

35

Окно.

36

Слушайте!

37

Это Андрэ, это он (франц.).

38

Книги о любви (лат.).

39

Добрый день (итал.). Здесь: в смысле «всего хорошего».

40

Наружности (франц.).

41

Товарищей по студии (франц.).

42

Представьте себе, барышня, наш-то кавалер собирается драться на дуэли… забавно (франц.).

43

Бог ты мой, какая дура (франц.).

44

О ее предмете, художнике, в которого барыня влюблена, о господине… (франц.).

45

Этого маленького милорда (франц.).

46

Завтрака (франц.).

Content

Уильям Мейкпис Теккерей
В благородном семействе

Глава I

Глава II Как миссис Ганн заполучила двух жильцов

Глава III Обед не хуже, чем у благородных; и некоторые происшествия в том же благородном духе

Глава IV, в которой мистер Фитч возвещает о своей любви, а мистер Брэндон готовится к войне

Глава V, которая содержит в себе всяческие любовные переплеты

Песня фиалки

Глава VI, где описывается свадьба в благородном семействе и новые искательства

Глава VII, где в Маргет прибывает на пароходе много новых лиц

Глава VIII, где говорится о войне и любви. И о многом, что оставалось непонятным в главе VII

Глава IX, которая грозила смертью, но разрешилась множеством браков

Комментарии

Сноски