Евгений Сухов

Таежное золото

© Сухов Е., 2013

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2013

* * *

Рай и ад не в конце жизни – они здесь и сейчас. Каждый момент открывает дверь, и в каждый момент вы можете двигаться из ада в рай, из рая в ад.

Шри Раджниш. «Корни и крылья»

Очень много лет назад

Мы в лесу зарыли клад.

Мы зарыли под сосной,

Но не скажем, под какой.

Считалка

30 мая, 2006 год

Над столицей сибирского государства распростерся обширный антициклон. Солнце жарило, раскаляя дома, мостовые, головы четырех миллионов людей, населяющих этот город великих возможностей. Плавился асфальт. Марево зноя накрыло студенческий городок Новониколаевского университета. Тополя, облепленные пухом, напоминали предынфарктных старцев. У крыльца шестого корпуса пыхтел отработанным топливом автомобиль экстренной медслужбы – кому-то из преподавателей журфака стало плохо.

Зато на факультете общественных наук царила поздняя осень. Дверь в аудиторию украшало объявление: «Заходите на лекцию – у нас прохладно!» В просторном амфитеатре храма знаний работали кондиционеры, дышалось легко и свободно. Неудобства доставляла лишь сама лекция.

– Итак, уважаемое собрание, проклятый вопрос российской истории – «Почему?». – Доктор исторических наук Леонид Осипович Загорский насмешливо обозрел аудиторию. – Более пространно – «Почему так плохо?», или «Почему так глупо?», или «Почему так кроваво?». Практически все труды по истории России представляют попытку дать ответ либо уйти от ответа. Сегодня мы не будем разбирать гипотезы «народа-богоносца, осаждаемого бесами», «особого пути России» и другие измышления, подменяющие аргументацию заклинаниями. Тратить время на «географический детерминизм», объясняющий все беды расположением на стыке Европы и Азии, мы также не будем. Турция расположена аналогично, Панама с Египтом сидят на двух стульях, во всех этих странах случались периоды подъема и упадка, вырастали собственные претенденты на роль Ивана Грозного, Петра, Троцкого, но развернуться им не давали. Давайте разберемся, почему именно Россия вот уже тысячу лет ковыляет по обочинам.

– Это безобразие, я против… – прошептала Чеснокова – эксцентричная брюнетка со смешными косичками в форме рожек. Генка Шуйский сидел рядом с подругой и согласно сопел. Максим Казаченко не стал комментировать. Чеснокова было решительно права. Весенний семестр на третьем курсе практически завершен, зачетная неделя подходит к концу, до начала экзаменов две недели – пустота, академический вакуум, время, когда студенты корпят над билетами, штудируя сложный курс, а не внимают заумным лекциям. А ведь профессор известный интриган, он может выдумать еще и не такое…

Непредсказуемая личность продолжала вещать:

– Начнем, как водится, с начала. Переломный момент российской истории – монголо-татарское нашествие. Во многих исторических трудах недостатки общественного строя Руси объясняются наследием пережитого от степных захватчиков. Так неловкий адвокат смягчает сердца присяжных, сваливая жестокость подзащитного на дурное влияние друзей детства. Подобная аргументация уничтожается одной фразой: «За прошедшие годы обвиняемый мог бы и повзрослеть». Ну что ж, начнем с детства и «плохой компании». Рассказывая, каким положительным был некогда предмет исследования, обычно ссылаются на богатые культурные традиции городов Древней Руси – Киева, Новгорода, Смоленска. Действительно, было вече – инструмент демократического контроля княжеской политики и зачатки европейской феодальной традиции договоров сюзерена и вассалов. А также зарождающийся «средний класс». Вот только нынешняя Россия начиналась отнюдь не там, хоть и просится в преемники. Более того – именно основатели нынешней России не пожалели ни сил, ни времени, ни чужих жизней, стремясь уничтожить наследие Киевско-Новгородской Руси. К сожалению, им это удалось.

По флангу закряхтели, Максим повернул голову и обнаружил прогульщика Иннокентия Семигина, которого минуту назад здесь не было. Постоянно где-то витает – тридцать пять мужику, вечно взъерошенный, спешащий. Работает корреспондентом в «Сибирском вестнике», а еще жена на шее – вздорная, не работавшая ни дня в жизни (а Семигин – та жертва, которую требует ее красота).

– Не знаешь, – шепнул Семигин, – он сам придумал или можно прочесть?

– Не знаю. Сиди и слушай.

– А как я буду слушать, башка трещит – не евши, не спавши, редактор последнюю статью разнес, сказал, что чересчур хорошо, поскромнее бы надо, а еще Люсьен…

– Слушай выборочно, – перебил Максим, – Загорский источники на доске напишет.

– А если сам импровизирует?

Максим вздохнул, сделал вид, что Семигина не знает, – и очень вовремя: всевидящее око уже отметило нарушителей дисциплины. Ходили ужасные слухи – что профессор способен уловить не только горловой шепот, но также неплохо ориентируется в инфракрасном и ультрафиолетовом диапазонах.

– Люсьен, говорю, в деревню укатила… – по инерции бурчал Семигин. – Думал, неделю проживу по-человечески…

– Семигин! – повысил голос профессор. – Вы опять опоздали?

– Ах да… – сказал Семигин и сделался каким-то звездно-полосатым.

«Запугали человека», – сочувственно подумал Максим.

– Лекция не футбол, – хрюкнул за спиной Генка Шуйский.

– Проще забить, чем не забить, – разжевала Чеснокова.

– Не возражаете, если я вас отвлеку, Семигин? – профессор иезуитски улыбнулся.

– Сделайте одолжение, Леонид Осипович, – сглотнул Иннокентий.

– Спасибо. Как вы думаете, чем отличались в начале второго тысячелетия верховья Волги от Поднепровья?

Семигин растерянно уставился в потолок и снял с него первое попавшееся:

– Способом хозяйствования, профессор…

– Странно, вы попали, – удивился Загорский. – Не забудьте раскрыть тетрадку и записать все, что я скажу. А после лекции – переписать ее начало у Казаченко. Итак, опоздавший вы наш, хозяйство северо-востока Руси от хозяйства юго-запада отличалось принципиально. Лесостепи юга – теплый климат, черноземные почвы. Для прокорма семьи большой участок не требуется – юг густо заселен. Зимы короткие и мягкие – нет повседневной нужды в калорийной пище, требуется меньше теплой одежды. Вместо бревенчатой избы – строение из лозняка, обмазанное глиной. Мало хороших пастбищ, но и без лошади можно обойтись – участок маленький, лето долгое, хватит и вола. Север, напротив, – обилие лесов, бедная почва, долгая зима и короткое лето…

– А мы и не знаем, – пискнул кто-то из задних рядов.

– Знаете, – согласился Загорский. – Я прекрасно помню, что преподаю не натурологию в первом классе гимназии. Итак, север Древней Руси. Почвы подзолистые – надо засевать обширные площади, разводить скот. Строить прочные избы с большой печью. Для перевозок нужна лошадь, поскольку поля бескрайние. Леса снабжают ягодой, орехами, мясом. Лось не хуже, чем корова, и его не надо выращивать. В достатке топлива и материала для строительства. На лекциях по всемирной истории вам расскажут, как во Франции в конце XV века вводили жестокие наказания за самовольную вырубку, отказывались от бань и заменяли кулинарию холодными закусками – не от хорошей жизни. Леса практически вырубили. России подобная катастрофа не грозила – пока власть не захватили большевики…

Профессор сделал паузу, звякнул графинчиком. По аудитории прошелестел завистливый гул. Максим украдкой повертел головой. Достало всех – по тысячному разу. Бергман с Худасевичем играли на галерке – то ли в карты, то ли в мини-монополию (без кубика и простыни). Ничем орлят не испугать. Задумчивая Алла Микош – пережившая развод и целый месяц украдкой наблюдавшая за Максимом – прекратила зевать, подперла подбородок кулачком и думала, чем бы еще заняться. Шептались Генка с Чесноковой: первый предпочел бы, чтобы его мозги утекли за границу, а не в канализацию, а Чеснокова высказывала мнение, что в жару быстрее худеешь. Остроумный Генка тут же предлагал подруге рецепт похудения: понедельник – яблочко, вторник – репа, среда – простокваша, четверг – полбананчика, пятница – разгрузочный день, суббота – кремация.

– Не могу избавиться от ощущения, что меня не слушают, – задумчиво изрек профессор.

– А вы пулемет на стол поставьте, – встрепенулся троечник Бергман.

Аудитория вяло похихикала. Профессор тоже улыбнулся.

– Я подумаю, Бергман. Итак, северные леса. Жители применяют подсечно-огневой метод, давно забытый на юге и западе… Госпожа Микош, отложите, пожалуйста, зеркальце и напомните нам, что такое подсечно-огневой метод.

Алла Микош, нашедшая себе занятие, уронила «рыльный» аксессуар (как остроумно окрестил его Генка), изобразила страдание – дескать, будьте снисходительны, профессор, не все же такие умные, как вы.

– Понятно, – ухмыльнулся лектор, – городские дети. Овощи произрастают на прилавках, за рекой мычат бифштексы по-английски. Послушаем, что скажет Бергман – соседу он уже проиграл, заняться нечем…

Здоровяк Бергман обиженно пророкотал:

– Помилуйте, профессор, это вовсе не карты… – ухватил подсказку и забормотал: – Ну, это устаревший экстенсивный метод, профессор… Задолго до посева деревья на участке подсекают. Весной, когда сухо, жгут, потом обрабатывают и засевают… Как-то так.

– Ну, примерно, – допустил профессор. – У вашего батюшки плантация, конечно, на высшем агротехническом уровне, но и предысторию забывать не стоит. Только одна ошибка – карымы в Забайкалье применяют этот метод и сейчас, отбиваясь от егерей. Итак, участок засеян, осенью даст урожай… Мамаевский, вы чего там возитесь?

Вечный двоечник Мамай гладил по коленке Леонору Сорокину. На последней вечеринке Леонора проиграла Мамаевскому в «американку» – а пари заключали на «все, что хочешь». А что еще можно хотеть от первой красавицы потока? Сорокина отодвинулась. Мамай покраснел. Студенты, особенно те, кто были в курсе, гаденько захихикали.

– Это еще ничего фамилия… – прошептал с верхотуры Генка, склоняясь к Семигину с Максимом, – у меня соседом в Петропавловске был капрал по фамилии Пузо – худой, как лопата. Так он впадал в бешенство, когда при нем называли его фамилию…

– Это ерунда, – возбудился Семигин. – Я недавно читал мемуары одного лейб-гаденыша… Имелась в Ростовской губернии купчиха Евлампия Семижопова. Понятно, что замучила ее такая жизнь: написала прошение Николаю – дескать, избавь, государь, сил нет терпеть, не жизнь, а каторга, только ты вправе дать добро на перемену фамилии… А вправе действительно был только царь – такая вот бюрократия. Прошла Семижопова все инстанции – волостные, уездные, губернские – протолкнула прошение. Уйму сил и средств извела. Добралось прошение до царя, просмотрел Николашка послание, подумал и поставил царственную резолюцию: «Хватит и пяти…»

Была короткая пауза, после чего Чеснокова испытала нечто вроде эйфории. Генка, не сдержавшись, гоготнул, Максим преодолел икоту. Только профессор не разделял этого праздника жизни. Физиономия лектора багровела на глазах. Чеснокова ужаснулась:

– Полундра, братцы, все под столы…

До спецкурса по тому же предмету (и преподаватель тот же самый) оставалось сорок минут. Неудобное «окно» разрывало весь день. Но пропустить занятие – самоубийство. Загорский припомнит, приплюсует поведение на лекции, завалит на экзамене – и здравствуй, осенняя пересдача. Максим прошел полквартала до Университетской площади и расположился под зонтиком открытого кафе «Приют демонстранта». Кормили здесь плохо, но всегда предоставляли зрелище. С незапамятных времен Университетскую площадь (прозванную в народе Балаболкой) облюбовали профессиональные крикуны. Дня не проходило без деклараций и протестов. Городские власти поступили правильно: сняли запреты, ввели налог на митинги и соорудили перед колоннами бывшего Дворянского собрания помост для ораторов – с очень скрипучим настилом.

Сегодня тоже митинговали. Вокруг помоста скопились дюжина протестантов с плакатами, десятка три зевак и две машины местных телеканалов. Рыжий здоровяк с камерой расталкивал скучающих, шагая к трибуне – искал ракурс, при котором горстка собравшихся смотрелась бы многотысячной толпой. В ожидании официанта Максим развлекался зрелищем.

– Спасем от гибели наших товарищей, брошенных в ханский зиндан! Долой тирана, ввергнувшего трудолюбивый кокандский народ в бесправие, голод, нищету! – поставленным баритоном выводил активист.

За спиной застенчиво покхекали. Максим повернулся. Из ниоткуда материализовался юнец – скорее цыган, чем узбек. Протянул разграфленный лист с помарками и ручку, пробормотал, опустив голову: «Помогите нам в нашей борьбе, ну разве вам трудно?» Словно милостыню просил. Трое за соседним столиком уже послали его куда подальше – двое военных и смешливая девчонка легкомысленного поведения, объясняющая парням, что она не Суворов, с простыми солдатами не спит, но, в принципе, если у парней есть деньги и в течение недели они хоть раз мылись… Паренек все совал коллекцию автографов – Максим отстранил тянущуюся руку, проворчал: «Проходи, не подаю». Завертел головой – куда пропал официант?

Борец с тиранией продолжал балаболить. Судя по гладкой ряшке и ладно сидящему костюму, лично его голоду и нищете не подвергали. Физиономия довольная – словно сметаны наелся. Собравшиеся нестройно подвывали – тоже без особой муки. В тени под тополем перекуривали трое полицейских – при щитах, в касках, с дубинками. Позировали для кадра «ожидаются столкновения с антидемократическими силами». Грустный сборщик подписей покинул аполитичное заведение, сунулся к румяному пролетарию, шагающему пить свое законное пиво. Отшатнулся, посланный громко и точно…

Сибирь охотно принимала эмигрантов – места вдоволь, работы хватает. Но у терпимости есть и темная сторона. Вслед за трудягами тянулись диссиденты всех мастей – маньчжурские сепаратисты, российские реставраторы, исламские еретики, японские пацифисты. Случись размолвка с кем-то из соседей – повысят соседи пошлины, прижмут сибирских экспортеров или вспомнят, что по древнему протоколу граница должна пролегать севернее – Кабинет министров Сибирской республики командует «Фас!». Соответствующим эмигрантам подбрасывают на бедность, рекламодатели ориентируют прессу… Вчера, пролистывая каналы, Максим увидел Вечного Плакальщика – политического обозревателя Маданникова. Ростки демократии в Коканде выдраны с корнем, мусульманский радикализм наступает – из Персии в Туран через Месопотамию. Отечество в опасности, не остановим сейчас – орды озверевших от жары фанатиков хлынут в Сибирь… Из нод протеста можно оперы писать. Сегодня угнетенные узбеки, вчера – какие-то славянствующие, позавчера – садомазохистский научный семинар, стихийно выплеснувшийся на улицу (тоже у людей проблемы). Полицейские настучали им по бубнам, но те не обиделись. Кредо у людей такое – прожить жизнь так, чтобы было мучительно больно. Манихеи, бывает, соберутся – полное мракобесие, причем на каждом шагу. Одна из веток христианства. С третьего века шагают по миру. Зародились в Персии, расползлись от Китая до Франции. Как ни давили, бесполезно – вылазят отовсюду. Терминология простая: свои – это «свет», чужие – это «мрак». Реальность – это мрак, общество – мрак, правила – мрак, законы – мрак, правительство – полный мрак (хоть здесь не ошиблись). Зато наркотики и секс – это именно то, что надо…

Официант в засаленной рубашке возник, когда до начала занятий оставалось двадцать минут. Вытер ладони о предназначенные для вытирания ладоней брюки и не очень ласково осведомился:

– Чего изволите?

Максим вздохнул:

– Кефир изволю. И плюшку с маком.

Он вошел в аудиторию, протиснулся на предпоследний ряд и, чтобы сделать приятное меланхоличной Алле Микош, сел рядом с ней. Алле стало приятно – улыбнулась и плавно сократила дистанцию. Семигин влетел за Максимом, покрутился вокруг оси и плюхнулся за первый стол у кафедры – остальные места были заняты.

В затылок дышали Генка Шуйский с Чесноковой – почему они всегда оказываются сзади?

– Представляешь, – Генка обмахивался газеткой с гороскопами, – на этой неделе отличное время для приобретения недвижимости за рубежом. Чеснокова говорит, что это судьба.

– Приобретай, – пожал плечами Максим, – только не рассчитывай на вспоможение. Я не слишком преуспел на финансовом поприще.

– Обидно, – зашипела Чеснокова, – а мы надеялись на выделение кредитов… На пиво хоть наскребешь?

– Наскребу, – он чувствовал плечом дыхание соседки – Алла Микош вторглась в личное пространство и притормозила, не решив, что делать дальше. Максим поощрительно улыбнулся – настроение после плюшки и кефира было терпимым. Испортил его профессор, вошедший в аудиторию.

– Еще раз всех приветствую, господа студенты. Отдохнули? Перекусили? Все собрались, в чью обязательную программу входит мой предмет?

Ироничные глазки придирчиво обозрели три десятка страдальцев, выбравших будущей специальностью историю.

– Обойдемся без преамбул, – объявил Загорский, подошел к кафедре и украдкой заглянул в нее – не подложили ли манихеи бомбу? – Мы завершили цикл лекций на тему «Мировая война: причины, боевые действия, результаты». Тема следующего цикла – «Гражданская война 1918–1924 годов». Господа и дамы, вы заканчиваете третий курс, – в голосе профессора зазвучали патетические нотки. – Отшлифовали зубы о гранит науки, сдали в ломбард розовые очки… Надеюсь, некоторых из вас можно считать взрослыми людьми. Вы с чем-то не согласны, Бергман? Чеснокова, отодвиньтесь от Шуйского, Микош – от Казаченко… Не буду перечислять вам свои ученые звания, титулы, награды – поверьте, в истории я немного разбираюсь. Так вот, господа и дамы, постарайтесь запомнить: науки под названием «история» на свете… не существует!

– Дожили… – бухнула Чеснокова.

– С ума сошел, – согласился Генка. – Врача пора вызывать. На хрена нам несуществующие науки, неприменимые в домашнем хозяйстве?

– А что же мы изучаем? – спросила худая, как штык от трехлинейки, Севастьянова, папа которой работал омским банкиром и заседал в попечительском совете.

– Вы изучаете историографию – описания процессов, механизм которых не ясен до сих пор. Поясню на примере химии: любой студент-первокурсник способен не только изложить в виде уравнений проведенную реакцию, но и предсказать, что получится, если в одной колбе встретятся те или иные реактивы. То же с физикой, астрономией, биологией – науками, чья конструкция имеет математический фундамент. У истории нет математического фундамента, поэтому называться наукой она не имеет права. Пожалуйста, не надо озабочиваться сакраментальным: «За что три года мучились?» Вы посещаете лекции по психологии – уважаемый Аристид Илларионович и его адъюнкт Кукушкин объяснили вам, что наличие души – вопрос спорный. Год назад вы сдали зачет по теологии – что вы знаете о Боге? Не в упрек – я тоже ничего не знаю. Резюмирую: задача тех, для кого история – предмет не профилирующий, – вызубрить и сдать. Но таких здесь нет. Ваша задача – учиться исследовательской работе: перекрестной проверке дат, фактов и предпосылок под неусыпным надзором собственного здравого смысла. Кому не по зубам – еще не поздно поменять специализацию.

– Христа ради, Леонид Осипович, к чему вы это говорите? – жалобно протянула Севастьянова.

Студенты озадаченно перешептывались.

– Сюрприз готовит, – прошептал Максим на ухо Алле. – Посмотри, какой загадочный.

– Чую, – отозвалась девушка, – не кончится это добром. Мы еще нахлебаемся с ним до экзаменов…

– Все успокоились? – профессор сделал короткую паузу. – Никто с воплями не бежит в деканат? Вернемся в семнадцатый год. Николай II прославился даром полной прогностической слепоты. Накануне Русско-японской войны, закончившейся поражением и революцией, самодержец изрек: «Япония кончит тем, что меня рассердит». Чудом сохранил власть, втянул страну в еще одну бессмысленную бойню, растерял последние крохи монаршего авторитета и даже не расстроился. Прочтя телеграмму Родзянко о начавшейся в Петербурге революции, отреагировал бесподобно: «Опять этот толстяк написал мне разный вздор, на который я даже отвечать не буду!» Людовика XVI защищали швейцарские наемники и несколько десятков французских дворян. Николая не защищал НИКТО. Гвардия разбежалась, Церковь отвернулась, августейшая родня спешно паковала вещи. Покапризничав, Николай отрекся – как всегда, не думая о последствиях…

– Вы забываете о семье! – вскричала Липатова с передней скамьи. Окружающие недовольно зароптали. Обожала эта выскочка листать «великосветские» журналы, ища свою фамилию в геральдических справочниках.

– Ошибаетесь, Валерия Семеновна, – обращение по отчеству у Загорского было сродни презрению, – о семье я помню. А царь забыл. Решил покончить с собой – дело хозяйское, но детей-то зачем за собой тащить? А страну, которую поклялся беречь и приумножать?

– Не подерутся, – вздохнул за спиной Генка. – Вес у них разный.

– Революция победила – быстро, неожиданно и малой кровью. Власть досталась Временному комитету Думы. Председатель – князь Львов – серый, скучный, неинтересный. Члены комитета – профессиональные болтуны. Кричали о демократии, справедливости. Все у них имелось – полномочия, поддержка масс. Враги слева – большевики – еще слабы, враги справа – дезорганизованы. Что им мешало провести выборы, разработать земельные проекты, распустить по домам хотя бы небоеспособные воинские части? НИЧЕГО, кроме собственной бездарности. Спорили, произносили речи, пугали друг друга неведомым Бонапартом, пока толпа пьяных матросов не разогнала их прикладами.

Липатова хотела что-то возразить, но поперхнулась. Сосед Бакланов постучал ее по спине. Профессор удовлетворенно кивнул.

– Большевики развалили страну и армию, но от власти отказываться не собирались – что бы там ни говорил Ленин об «отмирании государства». Красная гвардия ненадежна, революционные матросы никуда не годны – что и доказали в Зимнем и под Нарвой. Сразу после переворота началось формирование «частей особого назначения» – из маргиналов всех национальностей, от испанцев до китайцев. Костяк ЧОНов составили германские военнопленные. А были еще и австрийские… Чехи, призванные в австро-венгерскую армию, сдавались сотнями. К семнадцатому году в России набралось несколько десятков тысяч чешских «пацифистов». И тут чехи объявляют, что хотят воевать на стороне Антанты. Сформировали чешский корпус, но на фронт отправить не успели – Временному правительству было не до того, а большевикам – незачем. После Бреста корпус оказался в подвешенном состоянии – на фронт отправлять нельзя (да и не было больше Восточного фронта), интернировать – некуда, уничтожить – как-то неудобно. Нашли компромиссное решение – чехи едут во Владивосток, там садятся на пароходы до Европы, а дальше – как хотят. Понятно, в Европу проще попасть через Архангельск или Мурманск, но воевать уже не хотелось. Пока доедут, пока пароходы обогнут Азию – глядишь, и мир наступит…

На железных дорогах царил полный хаос. Эшелоны корпуса растянулись от Пензы до Владивостока. А тут – восстания в городах, Краснов, Деникин… Советской власти нужны бойцы, а демобилизованные солдаты разбежались по домам и увлеченно стали делить землю. Попробуй собери. Неизвестно, сам ли Троцкий додумался, или кто подсказал – в мае восемнадцатого телеграф разнес приказ: чехов мобилизовать в Красную армию, недовольных разоружать. Наполеон подобные приказы называл преступными. Чехов на каждой станции – от взвода до батальона, а у красных и того нет. Воевать за большевиков чехи не хотели и без труда разогнали ревкомы от Волги до Амура…

А теперь, – профессор ослабил удавку, сжимающую аудиторию, – пример экстенсивной политики московитов. Когда большевикам потребовались средства – на армию, на возведение новых властных структур, – начались конфискации… Пятнадцатого мая восемнадцатого года Иркутск покинул пассажирский поезд, набитый «торговыми мужичками», не прижившимися в Сибири крестьянами, китайцами – будущими красноармейцами. Только в двух последних вагонах, охраняемых вооруженными чекистами, хватало места. Но посторонние туда не допускались… Чекисты выполняли приказ Менжинского – доставить в столицу реквизированные у иркутского зажиточного люда драгоценности. Наворовали много, конфискации сопровождались расстрелами, выселением уцелевших из собственных домов. Казнены известный филантроп, меценат и коллекционер Шалимов Павел Афанасьевич, инженер Протасов – специалист по мостовым сооружениям, действительный статский советник Дымов, действительный тайный советник Переверзев, директор местного художественного музея господин Пестрокрылов, десятки офицеров, купцов, ювелиров, лабазников, члены их семей, случайные прохожие… До Поволжья, слава богу, доехали. Не за горами Саратов. И тут депеша со следующей станции: чехи, растянувшись по Транссибу, прибирают к рукам магистраль, свергая советскую власть! Они уже на станции, они везде! Уполномоченный Яков Субботин, отвечающий за груз, принимает решение – возвращаться в Иркутск! Решение авантюрное – прорвутся, а дальше? Белочехи – повсюду. Отцепляют лишние вагоны, добывают паровоз – и обратно: через добрую треть России, Урал, половину Сибири-матушки… Проехали Красноярск, отстреливаясь от чешских разъездов, до Иркутска так и не добрались. Кончилась в Иркутске советская власть. До Тулуна верст сорок осталось, когда опять депеша – с восточной станции: вам навстречу движется бронепоезд с белыми, по вашу душу! Срочно принимайте решение! Субботин, надо отдать ему должное, соображал быстро. Загнал вагоны в тупик, отправил людей в ближайший хутор – за подводами. Конфисковал у крестьян всех лошадей, несогласных расстрелял, расписку написал, шутник, дескать, все вернем, когда наши придут. Перегрузили ценности на подводы – а что-то и бросили, мелочиться не стали – да на север, по тайге, по бездорожью. Уйти от погони, спрятать награбленное… А тут и белые на своем бронепоезде. Прибрали брошенный груз – и в погоню за красными. А на чем? – чекисты все гужевое в округе конфисковали. Потеряли массу времени – пока объездили дальние хутора, набрали лошадей, сумели организовать погоню…

– Ох, люблю я такие истории, – потер ладошки поздно расставшийся с детством Бергман.

– Догнали, Леонид Осипович? – спросил Генка.

– Интересно стало? – обрадовался лектор. – Увы, молодые люди, концы истории обрываются в тайге, и каждый волен завершить ее по собственному усмотрению. Известные факты таковы: сломалась подвода, перегружать нельзя, тогда и другие от тяжести сломаются. Часть отряда пошла дальше, оставшиеся сгружали золото с подводы, чтобы зарыть в ближайших складках местности. Налетели крестьяне, у которых головорезы Субботина постреляли родню и конфисковали имущество. Чекисты приняли неравный бой, полегли, тут крестьяне и поняли, что за груз им достался. Присвоить, правда, не удалось – белые подоспели. Уничтожили мародеров, оставили поручика с пятью солдатами – латать телегу и убираться с золотом на станцию (с приказом они, кстати, справились), а основные силы – вдогонку за красными…

Профессор замолчал, обвел торжествующим взором притихшую аудиторию.

– Сочиняет, поди… – выдохнул в затылок Генка.

– Сочиняет, – подтвердила Чеснокова, – надо же чем-то пробуждать интерес к своему предмету.

– Догнали? – тупо вымолвил Бергман.

– Не знаю, – простодушно признался Загорский, – никто не знает. Пропали оба отряда. Красных было человек двадцать, белых – штыков около полусотни. Последняя информация – от поручика с отделением солдат, вернувшихся на станцию. История, покрытая одеялом Изиды, дорогие мои. Никто их больше не видел, хотя периодически находили истлевшие трупы (в том числе лошадиные), оружие без боеприпасов и даже два ящика с конфискованным золотом! Места исключительной глухоты, деревенек раз-два и обчелся. Да и сейчас этот район не назвать особо развитым. Промышляли какие-то экспедиции, блуждали золотоискатели-одиночки с металлоискателями, кому-то повезло, ходили слухи о якобы найденных ценностях, несколько человек пропали – вероятно, утонули в болоте…

– И теперь это стало одним из мифов, – вздохнула Алла.

– Отчасти да, госпожа Микош, – согласился не жалующийся на слух профессор. – Но особой популярностью этот миф не пользовался – даже невзирая на слушок, что одной из составляющих груза была знаменитая коллекция буддистских статуэток, принадлежащая убиенному купцу Шалимову. Слабоватая версия. Имеется более весомая – что незадолго до гибели купец припрятал свою коллекцию в безопасное место, да так ловко, что ее не нашли и по сей день…

– Простите, профессор, – подняла руку неутомимая Липатова, – вы имеете в виду ту самую мистическую коллекцию иркутского мецената, о которой в начале прошлого века ходили легенды?

– Ту самую, госпожа Липатова, – подтвердил профессор. – Но мы уже достаточно отвлеклись, не будем рассуждать о том, чего не знаем. Осталось двадцать минут – тема лекции: «Военные действия в Сибири и Туране, 1918–1921 годы». Списки рекомендуемой литературы у меня на кафедре.

Любил он историю родного края и лекцию слушал внимательно. Одно из наиболее загадочных явлений XX века – большевики… Те самые, что катались на воротах перед Зимним. Разбили Деникина, Врангеля, запугали всю Европу… и тихо растворились в многообразии политического спектра. Что бы натворили эти люди со страной, не построй Колчак в 19-м непробиваемый омский бастион, расколов огромную Россию на две неравные половинки? Страшно представить, каких бы бед они натворили, захватив территорию от Смоленска до Владивостока…

До захвата нынешнего Эрмитажа никто не принимал их всерьез. А потом… Издевательский Брестский мир – и Совдепию не дает в обиду кайзеровская армия. Весна 19-го – немцы выводят войска, бастуют рабочие в Астрахани, Брянске, Туле, Петрограде. «Диктатура пролетариата» расстреливает бастующих. Так называемые интервенты, захватив порты, ждут развала, чтобы подобрать лакомые куски. Белые твердят о «России единой и неделимой» – и если получают помощь, то символическую. Поляки заняты собственными проблемами – разоружают немцев, давят местных коммунистов, отрезают кусочки от Литвы, Белоруссии, Украины. Прибалтика с Финляндией блюдут нейтралитет. Но есть армии на Дону, Кубани, в Сибири. В Эстонии Юденич формирует отряды – из студентов и гимназистов. Ключевой этап Гражданской войны – белым удается договориться (знаменитая Ялтинская конференция в феврале 19-го) и выступить одновременно – в марте. Деникин – с юга, Колчак – из Сибири, Юденич – на Петроград. Деникин уже в апреле вязнет в Поволжье, тылы разложены, казаки заняты грабежом. Части отступают. У Юденича с его малолетками – те же проблемы. Поляки катятся на запад. Сравнительные успехи у одного лишь Колчака. Знаменитое сражение на реке Белой, когда растрепанные части белогвардейцев сбросили с плацдарма передовой отряд 11-й армии Тухачевского, а через день заставили ее отойти. Почему Верховный правитель России не пошел на Москву – огромная загадка современной истории. Почему переборол свои амбиции, решил довольствоваться малым, отведя войска к Омску? Блестящий ученый, исследователь Арктики, талантливый полководец и… совершенно никудышный политик. И вдруг такой прозорливый ход. Грешили на влияние любовницы – некой Елизаветы Гольдберг, пришедшей на смену Анне Тимиревой, которую застукали с молодым человеком (возможно, инсценировка – дабы избавиться от «серой советчицы»). Грешили на энергичного Пепеляева, руководившего Сибирским правительством, отодвинувшего Колчака от дел, в которых тот не смыслил, и невольно поспособствовавшего созданию реноме «гения XX века». Историки расходятся в оценках. Но факт остается фактом. Грабежей практически нет, крестьянство не тошнит от Колчака, поступает РЕАЛЬНАЯ (пусть и небольшая) помощь от Антанты. И в тот момент, когда красные добивают Деникина с Врангелем, Колчак успевает закрепиться в Омске, где две железнодорожные ветки сходятся в одну. Можно, конечно, пустить по степи конные армии, но казаки тоже умеют рубиться. В Сибирь сбегается все, что способно шевелиться. Второе наступление Тухачевского захлебывается под Красным Яром. Командующий Восточным фронтом, размахивая «маузером», плюясь словами, незаменимыми в бою и на производстве, лично выезжает на позиции, где разведка 4-го гвардейского полка и отбивает его от штабной охраны. Видя летящих на него казаков, Михаил Николаевич Тухачевский разряжает обойму «нагана» и гибнет под копытами молодого жеребца. Белые стоят насмерть, красные пятятся к Тобольску…

Двадцатый год – Колчак отправляет казачьи корпуса Анненкова и Дутова в Туркестан. Англичане бесперебойно, а главное, бесплатно снабжают Сибирскую армию оружием, снаряжением, боеприпасами. «Серый адмирал» не собирается растрачивать золотой запас империи. Войска Врангеля, эвакуированные из Крыма, через Закавказье присоединяются к Сибирской армии, где остро не хватает офицеров…

Рейд Дутова на Астрахань проваливается, но «омский бастион» стоит. Весной 21-го сибиряки переходят в наступление. Усилиями Гувера и Клемансо представители красной Москвы и белого Омска усаживаются за стол переговоров. Чичерин болтает о «новой экономической политике», намекает на скорые «демократические выборы» в Совдепии. Пепеляев тоже что-то врет о «стремлении к миру». Заключается перемирие на пять лет, которое никто не собирался соблюдать. Большевики прибирают Закавказье, давят крестьянские восстания. Колчак вытесняет японцев с севера Сахалина, Камчатки, Приморья, а кадровые части ликвидируют мятеж Семенова в Забайкалье – вместе с самим атаманом и немалой частью его вольницы…

– Ну что ж, – сказал профессор, внимательно выслушав звонок на перемену. – Будем считать, что лекцию прослушали. Внимание, господа, внимание, – он поднял руку, когда студенты засуетились, заворошили своими конспектами и котомками. – Кто сказал, что я вас отпускаю? Должен огорчить – следующая неделя не оскудеет духовным развитием. К четвергу 12 июня – то есть ровно перед первым экзаменом – а он у вас история – жду от каждого по новелле. Тема – «Как я участвовал в Гражданской войне». Излишне говорить, что все, не сдавшие курсовую, к экзамену допущены не будут.

Студенты цепенели, оценивая масштаб бедствия. Профессор издевательски улыбался.

– Прошу не возмущаться, господа, работа предусмотрена учебным планом. Пишите и мудрейте. Источники работы – мемуары тех, кто действительно участвовал в Гражданской войне на любой стороне: солдата, офицера, мирного жителя, главковерха, если наглости хватит. Выбор за вами. Место действия – на ваше усмотрение. Объем – не менее двадцати машинописных страниц. Годы – с восемнадцатого по двадцать третий. Разбейтесь на группы по пять человек, и пусть каждая выберет любезный ей год. Роль – у каждого своя. Предупреждаю – переписчикам беллетристики, кино– и телепродукции и просто сочинителям – пощады не будет. Ссылка на источники обязательна.

– Сюрпрайз… – пробормотал за спиной Генка.

– Будет чем развлечься, – убитым голосом сказала Чеснокова.

– А так хотелось на пляж… – прошептала Алла, прижимаясь к Максиму коленкой.

Он видел, как Семигин, сидящий за первым столом, завертел головой, погрузил лапы в нечесаную шевелюру и вдруг провалился в задумчивость.

– Позвольте, профессор… – подняла руку растерянная Севастьянова.

– На что жалуетесь? – встрепенулся Загорский.

«На вас», – прошелестело по аудитории. Возмутительнее некуда. До экзаменов две недели – нужно с головой зарываться в материал по всем пяти предметам, а не заниматься ерундой, которая отнимет не меньше недели.

– Леонид Осипович, а может… – потерянно начала Севастьянова.

– Может, – улыбнулся профессор, – но тогда забудьте о высшем образовании. Передавайте привет папе, Севастьянова, – надеюсь, вы не собираетесь поднимать в ружье попечительский совет? Итак, ближе к делу, господа студенты. Кто возьмет восемнадцатый год?

Семигин что-то прочертил глазами, и Максим поймал искру.

– Давайте, – начал он выбираться из-за стола.

– Ну что ж, – согласился профессор. – Вам, Казаченко, как отставному военному и карты в руки. Кто пойдет с Казаченко?

За спиной мгновенно выстроилась очередь. Генка с Чесноковой, как положено, дышали в затылок, раньше прочих сообразив, что держаться надо тех, кто хорошо учится и разбирается в военном деле. За парочкой пристроился Семигин, оттолкнув освобожденную от физкультуры Севастьянову. Пока та пыхтела и поправляла прическу, а с другого конца класса неслись Бергман с Худасевичем, заключительное пятое место заняла Алла Микош – показала язык картежникам и на всякий случай взяла за хлястик Семигина. «Соавторы, – тоскливо подумал Максим. – Интеллектуальные паразиты. Расцветят личными переживаниями его работу и побегут за положительной отметкой».

– Отлично, – под общий хохот возвестил Загорский. – Не сказать, что цвет нации, но бывает и хуже. Добро пожаловать в боевую командировку, храбрые хронотуристы. Надеюсь, вы не будете по мне скучать… А теперь выставляется девятнадцатый год!

…Опередив толпу на остановке, он втиснулся в рейсовый «Томич», сунул водителю сибирский рубль, обеспеченный золотым запасом и экономикой страны, дождался сдачи, облюбовал заднее сиденье, закрыл глаза. Потекли размышления о превратностях учебного процесса и о том, чем он будет кормить (и поить) товарищей по несчастью. Все четверо заявили, что придут на закате – обсудить создавшееся положение и наметить тропки к спасению. Генка с Чесноковой проживали в общежитии, сами они не местные (один из Енисейской губернии, другая – с Петропавловской), всегда не прочь на халяву поесть и развлечься. Семигин что-то имел в виду – подмигивал аж двумя глазами – заявил, что придет непременно, как только разберется с работой и сбросит с хвоста прилипчивого редактора. Алла Микош тоже была из городских, проживала на Комендантской в однокомнатной квартире, отвоеванной у бывшего супруга, несколько раз призывала Максима в гости, но он так и не собрался, считая, что в общении с Аллой следует проявлять осторожность.

О военном прошлом он старался не вспоминать. Никому в семье военная стезя не принесла удовольствия. Спасибо бабушке-буддистке. Только в шестидесятых сняли запрет на производство в офицерские чины «лиц нехристианского вероисповедания». Но бумаги Андрея Леонтьевича, подтверждающие внушительный послужной список (за рубежом), еще долго путешествовали по инстанциям. «Русский – и буддист? – возмущались чиновники в погонах. – Был бы хоть калмык… И куда ему в офицеры, если вера убивать запрещает?» Андрей Леонтьевич устал объяснять, что чэнь-буддизм никому и ничего не запрещает. Ссылки на христианскую заповедь (не убий) приводили к обидам и истошным воплям: «Вон его! С лестницы! И наподдать хорошенько!» – отчего страдали мебель и нижние чины, но никоим образом не страдал Максимов папа…

В семьдесят шестом, когда в китайские головы ударила имперская моча, а Максиму исполнилось три года, генерал Марков (внучатый племянник того самого, деникинского) стукнул кулаком по столу: «Да пусть хоть черту молится! Мне офицеры нужны, а не попы!» – и Андрей Леонтьевич Казаченко, отставной капитан французского Иностранного легиона, майор четников, полковник колумбийской армии, был принят поручиком в Омский полк. После Турфана получил роту, у Синина – батальон. Войну закончил полковником – без руки, с гулом в голове и психованной женой.

Сынок, не верящий ни во что, тоже выбрал военную стезю, возглавлял десантный взвод, во время Кокандского инцидента был переведен в разведку, отказался возглавить 9-й отдел – самый темный уголок в секретном департаменте – и через год с треском был отправлен в отставку. В тридцать понял, что в жизни надо сделать что-то странное, – поступил в университет. Отец скончался шесть лет назад, мать – годом ранее, не дожив до пятидесятилетия. Осталась хорошая квартира в центре Новониколаевска, где Максим проживал один и часто недоумевал, зачем ему такие хоромы. Полгода прослужил охранником в Окружном банке, совмещая работу с учебой, подрабатывал грузчиком, летом 2005-го два месяца провел в тайге на Енисее – собирал кедровые орехи; гонял машины из Японии в нищую Россию; март-апрель занимался «телохранением» одной богатой купчихи, страдающей манией преследования, после чего на счету образовалась неплохая сумма и пропало желание искать работу в этом суматошном городе… А вообще-то столица обширнейшего на планете государства ему нравилась. Большой зеленый город. Изгадить природу не успели. Никаких «рукотворных морей», уничтожающих природу и человеческие поселения. Пусть в России тонут, а в Сибири – канадский вариант – несколько ГЭС и ни одного водохранилища, заметного на карте. Возводят каскады – по несколько станций. Ни болот, ни разливов. Течет река, по берегам – леса, поля, деревни… А там, где Гарин-Михайловский построил мост, – нормальный современный город. Столица без губернии, с маленьким столичным округом (еще Колчак в свое время заявил, что не желает лишний раз спотыкаться о губернских столоначальников). Живут все подряд – русские, хохлы, китайцы, барабинские татары, казахи, белорусы, узбеки, киргизы… Теплицы держат украинцы и корейцы, сапожные мастерские – армяне, прачечные – китайцы, рестораны – кто угодно, в полиции служат славяне и корейцы, в конторах – немцы, поляки, евреи. Японцы предпочитают руководить, но не у всех получается. Выходцев из села – подавляющее большинство, их легко отличить: «баре», если что, зовут полицию, а недавние крестьяне предпочитают справляться сами – не любят доносить, а приучать в XX веке было некому…

Посреди моста через Обь лихач на иномарке подрезал «Томича», водила выразился в тему, оживив клюющих носом пассажиров. Максим открыл глаза. Распахнулась панорама города. Официозный центр на правом берегу, сверкающий стеклом и камнем – окруженный кольцом многоэтажек, перемежаемых особняками. «Барский квартал», населенный в основном чиновниками. К северу – Театральный квартал, где театры, рестораны и бордели мирно уживаются с храмами различных конфессий. На юге старые заводы – бывших фабрикантов Зимянина, Куровского, выросшие в многопрофильные промышленные гиганты. Предприятия японских «дзайбацу» – крупных концернов, прописавшихся в Сибири. Вдоль реки на севере – стыдливо прикрытый доками Шанхай, где азиаты давно и без драки вытеснили славян. Левый берег, район особняков, посольств, отгородился рекой от суеты правого, украшен парками, старейшими сибирскими университетами, но вынужден терпеть Синьцзян – китайский квартал – и пролетарский Затон с торговым портом. Западная окраина – полукольцо садов, огородов, теплиц. Уютные бордели в красивых особняках – разрешены официально, как и в царской России, с регулярным медосмотром, прейскурантом на стене гостиной, налогами, взятками полиции и криминальной подкладкой – малолетки, наркотики, сбыт краденого…

Маршрутка уже втягивалась в центральную часть. Конец рабочего дня, пятница. Мегаполис гудел. Молодежь, туристы всех окрасов, служащие покидали конторы. Технический прогресс, не подгоняемый войнами (ни одной «нормальной» войны за восемьдесят лет – одни локальные конфликты!), никуда не торопился – машины преимущественно старые, десяти-, двадцатилетней давности, подержанные «Барракуды», «Корветы», смешные и опасные корейские «Хагацу» – прозванные в народе табакерками. Изредка мелькали навороченные «Фиаты» или «Форды» с хромированными бамперами. Рекламные плакаты по всему Николаевскому проспекту: «Чтоб потом не горевать, торопись застраховать!» Ресторанчики, где казахи в одинаковых костюмах изображают японских менеджеров среднего звена, магазины готового платья – от последних мировых достижений до подержанных, отдающих едкой химией (не все еще в стране шьют одежду на заказ). Обувные салоны, где сибирские модельные туфли успешно притворяются итальянскими. Знаменитая Плешка с отзывчивыми девушками, в любой момент суток исполняющими самые неожиданные мужские фантазии. У здания Фондовой биржи рабочие из России выворачивали старые бордюры. Кафе «Шорох» (в простонародии «Поганка»), пользующееся заслуженной репутацией у людей, не оставляющих без работы полицейские структуры…

Не доехав до окружного прокурорского инспектората и Александро-Невской церкви, маршрутка свернула на Кабинетскую, где движение было односторонним. Двое вышли на Вшивой горке, еще двое – за горбатым мостом. Максим зашевелился, стал протискиваться между сиденьями.

– Девушка, наступлю…

Пассажирка отдернула туфельку, посмотрела на него снизу вверх, кокетливо улыбнулась.

– Меня Патрицией зовут, молодой человек…

Он вежливо улыбнулся, не глотая наживку. Женщина может сколько угодно прикидываться двадцатилетней – и даже выглядеть на тридцать, но ей никак не меньше сорока. Мода шестидесятых, когда Сибирь поссорилась с Японией и тут же кинулась дружить с Америкой. Дружили недолго, но успели вырасти тысячи Патриций, Сарджентов, Ричардов, прочих Дональдов и Сюзанн. Как над ними, бедными, ни потешались в школе, во дворе, вообще по жизни…

Он стоял у книжного шкафа и тянул кофе из фарфоровой чашечки. Гражданской войны – две полки с гаком. Еще отец начинал, пытаясь доискаться – почему остановились на Урале? Почему амбициозный адмирал, душой болеющий за Россию, предпочел синицу в руках? На вопрос взрослеющего сына – а чего мы там, за Уралом, не видали? – обозлился и больше с сыном на эту тему не разговаривал. Шатался по каким-то царистским кружкам, клял «возомнившую о себе провинцию»… Он так и не узнал, куда спешил тогда отец, в феврале двухтысячного. Мороз после оттепели, обледеневшая дорога, факел на обочине… Незачем вспоминать.

Он, привычно слизнув гущу, отставил чашку и потянулся к полке. Нестор Иванович Махно – военный гений и политический профан. Нашли же союзника… Однако воплотить в жизнь идеал анархии «свободные люди и кони на вольной земле» до Махно никому не удавалось, и после – тоже. Профессору нужен мемуар? Пожалуйста, Лева Задов. «Воспоминания артиста контрразведки». Сущая самореклама, но и батьку не забыл. Не тактика, а песня! Фланговые охваты, глубокие рейды по тылам, тайные базы снабжения по всем азимутам. Феноменальная способность крупных соединений бесследно исчезать и появляться в соседней провинции как ни в чем не бывало – с лошадьми, тачанками, обозами, бабами. Организация – куда там курдам или кхмерам. Страна-армия, прекрасно обученная, мгновенно реагирующая и, главное, невидимая для врагов…

Следующий фолиант. Виктор Пепеляев – генерал в двадцать девять, премьер в тридцать. Невозмутимая правая рука Колчака. Екатеринбург, омская оборона, маньчжурская операция. Подавление казацких мятежей описано скупо, и напрасно – дай им волю, этим Анненковым, Семеновым, Унгернам с дикими «азиатскими» дивизиями – давно бы в Сибири социализм построили. Прожил долгую счастливую жизнь, скончался в семидесятом, в объятиях детей и внуков… Не пойдет.

Он раздраженно выдернул какую-то брошюрку. Комиссарские агитки Тухачевского – давно пора выбросить. Провалил два похода, нервный, неуравновешенный тип, раздавленный копытом…

Антон Иванович Деникин – стоит ли ворошить прах неудачников? Скинул армию на Врангеля, приплыл из Новороссийска в Стамбул, где и скончался на второй год в дремучей тоске, до последнего дня игнорируя ехидные приглашения Колчака посетить Сибирь, осмотреть достопримечательности…

Все не то – если он правильно понял постановку задачи. Хочешь не хочешь, придется заглянуть в архивы публичной библиотеки…

Первым заявился Генка – бормоча, что много пива не бывает, сгрузил в холодильник сетку, сделал умное лицо, постоял у книжного шкафа, потом махнул рукой и начал обход квартиры.

– Ну сдай комнату, – жалобно проканючил из спортзала, пробуя гантель на полпуда, хватаясь за спину и костеря «первые шаги старости». – Куда тебе такие хоромы, здесь же страшно одному? А так одну комнату мне, другую – Чесноковой, будем вечерами друг к другу в гости ходить.

– Перебьешься, – буркнул Максим, – самому тесно. Ты думал, от чего плясать будем?

– Конечно, – соврал Генка. – Плясать будем от мемуаров Блюхера.

– А у тебя есть? – удивился Максим.

– Не-а, – помотал шевелюрой Генка, – ни у кого нет. Не успел он их написать. Товарищи к стенке поставили – за провал Польской кампании и экспорта мировой революции.

– Врать нельзя, – вздохнул Максим. – Загорского не пальцем делали. Ладно, давай по пиву и будем ждать Семигина. Загадочный он был сегодня, обморгался весь, пообещал прийти, но пока не видно.

– Слушай, а в Гражданскую репортеры были? – встрепенулся Генка.

– Были, – кивнул Максим, извлекая собственное пиво из холодного бара. Генка просиял. – Репортеры даже на Куликовом поле были. Из газеты «Древнерусские новости». Не вздумай хохмить. Дмитрий прихватил с собой десять человек – чтобы после битвы было кому изложить правильную версию событий. Кто эти люди, по-твоему?

– Врешь, – хихикнул Генка, щелчком откупоривая пиво. – Признайся, что придумал.

– Вот они, Фома неверующий, – Максим осторожно вытянул книгу в синем переплете (осторожность нужна – недавно притупил бдительность, уронил на ногу «Анну Каренину», три дня потом хромал), – «Пропагандистские операции – с древнейших времен до наших дней». Найди в оглавлении Куликовскую битву. Эти гаврики перечислены поименно. А насчет репортеров в Гражданскую – хватало и этой публики. Писали впрок победные реляции и доносы – кто в чека, кто в контрразведку. Героически гибли от тифа и сифилиса…

Второй нарисовалась Алла Микош с коровьей меланхолией в глазах. Одногруппники сидели в креслах и культурно распивали четвертую емкость. Обнаружив, что она не первая и вряд ли в ближайшее время удастся утонуть в объятиях Максима, Алла тяжело вздохнула, поправила сбившуюся бретельку и извлекла из авоськи квадратный штоф «Софьи Андреевны».

– Ого, – поежился Максим. – Это явно превышает наши естественные потребности.

– Ты не прав, – возразил Генка. – Молодец, Аллочка. Именно так – под водку и барышень. А как еще решать наболевшие вопросы? Ну чего сидишь, хозяин дома? Беги на кухню, готовь что хочешь, лишь бы получилась закуска. Не сумеешь – девчата помогут: чувствую уже на лестнице чугунную поступь Чесноковой…

Действительно, нарисовалась Чеснокова в самой короткой в мире юбке. Похмыкивая, оперлась на несгораемый шкаф в прихожей и недоверчиво обозрела гостиную, где народ выпивал и закусывал.

– Ну и ну… – недоверчиво поводила носиком. – Надеюсь, не опоздала. А что? Производим хорошую импрессию… Напомните мне, как называются периодические запои?

– Дипсомания, – сказал Генка. – Исключительно для борьбы с ипохондрией. Ты уж не корчи из себя бздюху, тащи из серванта манерку и в ритме пиано падай на канапе. Штрафную будешь пить.

– А Семигин где? – пересчитала присутствующих Чеснокова.

– А бес бы знал, – пробормотал Максим, разливая по четвертой. – Видно, он не будет, видно, обманул… – создавалось удручающее впечатление, что обсуждение серьезных вещей перерастает в банальную пьянку и вероятный свальный грех: сомнительно, что Алла Микош уйдет сегодня домой (а провожать ее точно не хочется). Да и Генка с Чесноковой, занимавшиеся «этим делом» везде, кроме квартиры Максима, без боя не сдадутся. Он подмечал краем глаза, как Алла втихаря обозревает бескрайнюю гостиную, намечая, видимо, отправные точки. Спас положение нечесаный Семигин, заявившийся после пятой.

– Здра-авствуйте, дорогая редакция… – обрадовался Генка, – вот они, дятлы пера и облитой цикорием клавиатуры… Манерку из серванта захвати и падай куда-нибудь, мы подвинемся.

Алла попробовала привстать, чтобы подвинуться, но шатнулась и передумала. Спиртное как-то странно действует на дам, превращая их в красных девиц. Практически в индианок.

– Не ожидал, – признался Семигин. – С кем я связался, как мне стыдно! – после этого он неприхотливо примостился на подлокотнике, засадил увесистую штрафную и невзначай погрузил нос в декольте Чесноковой.

– Но-но, – сказал Генка.

– Нравится? – живо поинтересовалась Чеснокова.

– А толку? – пожал плечами Семигин. – Ты мечта, Чеснокова, а нормальная мечта должна быть недосягаема. Нас с тобой разделяют имущественные, нравственные и социальные барьеры. Долой Шуйских, одним словом.

– Но-но, – повторил Генка.

– Но дело в другом, – тоном заговорщика сказал Семигин. – Есть идея, коллеги. За полтора дня мы можем решить задачу, поставленную Загорским, ни на йоту не отступить от условия и вознести себя в его глазах, то есть облегчить себе жизнь на оставшиеся два года отсидки.

– Надо выпить, – обрадовался Генка, хватаясь за бутылку.

– Выкладывай, – повелел Максим.

– Я работаю в редакции «Сибирского вестника» уже третий год, – сообщил Семигин с таким видом, словно раскрывал тайну старого пирата. – Пью чай по три часа в день, флиртую с девчонками и левой ногой царапаю заметки. Временами правлю бездарные и безграмотные сочинения. Дело было под Новый год. Вызвал лично Гундохин – главный редактор – и сунул пухлую рукопись, отпечатанную на «ундервуде». Дескать, пришел в редакцию старенький дедушка и передал мемуары отца, который имел славную боевую биографию. Лично перепечатывал мемуары и даже пытался что-то править. Лучше бы не пытался, грамотей… – Семигин потянулся к салу и чуть не грохнулся с кресла вместе с Чесноковой. – Прости, красавица… Подай-ка мне вон тот отрезанный ломоть… Так вот. Гундохину хотелось материала по Гражданской войне, приуроченного к восьмидесятилетию разгрома последнего забайкальского бандита атамана Кочеткова. И сунул мне этот манускрипт – дескать, приведи в божий вид, ты же у нас одаренный, страдаешь словарным запасом. А мы тебе заплатим. Я дома посмотрел – мать честная! Ошибка на ошибке, про литературные способности сочинителя просто молчу – там не редактировать, а заново писать надо! Времени уйдет прорва, а расценки построчно, и хоть ты тресни, больше не дадут, даже если догонят. А на подходе Новый год, зимняя сессия… Ну и подумал я – на кой мне это счастье? Вернул Гундохину, на стол бросил, дескать, ищите другого идиота. Правда, перед сном внимательно прочел…

– Зачем? – простодушно спросила Алла.

– Так интересно же! – вскричал Семигин. – Без балды, ребята, сами по себе мемуары очень интересные. Папаша этого старого неуча Воропаева – а он и сам, естественно, Воропаев – окончил школу прапорщиков в Иркутске, весной восемнадцатого еле выжил, когда на город свалилась советская власть, отступил с саперным батальоном к Байкалу, а потом, когда из Верхнеудинска прибыло чешское подкрепление, вышвыривал красных из города. Все этапы боевой биографии расписаны подробно и со смаком. Производство в поручики. Стычки с красными в Забайкалье, выдавливание этих бандюков из Сибири, наступление на Волгу в рядах колчаковских войск, оборона Омска, разгром Тухачевского в двадцатом, снова Забайкалье – штаб барона Унгерна – еще союзника Колчака, беготня за буйными Семеновым и Анненковым, вторжение 12-го кавалерийского полка в Монголию – с целью добыть скальп барона Унгерна – уже не союзника, а Дракулы местного разлива… Восемнадцатый год описан очень подробно – как раз то, что нам нужно.

– Какого же хрена ты отдал редактору рукопись? – затосковал Генка.

– А я знал? – резонно возразил Семигин. – Знать бы, где упасть, – снял бы копию. Подозреваю, в редакции не нашлось дураков, кто взялся бы редактировать эти мемуары, – в приложении они не выходили, это точно. Спрошу у Гундохина, может, вспомнит. В лучшем случае где-нибудь валяются мемуары, в худшем – старичок забрал и отволок в другое издание. В них нет ничего художественного или исторически ценного – если где пылятся, я думаю, вернут. В крайнем случае можно навестить старичка – полгода назад он был еще жив.

– Вот завтра и займешься, – сказал Максим, ловя одобрительные импульсы окружающих. Найдется работа и для Максима – он не сомневался. А утро, судя по тому, что осталось на столе недопитым, будет проблемным…

Но самое интересное еще не началось. Семигин сделал очень загадочное лицо, барским жестом повелел разливать и произнес речь:

– Рукопись я найду, не сомневайтесь. И готовьтесь до Рождества поить меня пивом и другими вредными напитками. А теперь один из эпизодов боевой биографии поручика Воропаева. В июне 18-го красным в Иркутске свернули шею. Но до этого чекисты успели провести конфискации у зажиточных людей и массу народа расстрелять. Награбленное упаковали, опечатали, опломбировали и под надзором отдельной банды ВЧК отправили эшелоном в Петроград. Не знаю уж, докуда он доехал, но чешский мятеж поменял планы, и вагоны с брюликами повернули обратно. Поручик командовал отделением и получил приказ: влиться в сборный отряд белогвардейцев и беспрекословно повиноваться штабс-капитану, если не ошибаюсь, Волынцеву. Информация начальника станции из Красноярска о прохождении чекистов в теплушках, эшелон из четырех вагонов, трехдюймовая полевая пушка на платформе, свист в ушах… описано очень патетично. В общем, помчались навстречу красным, которые уже подъезжали к Турову – сто верст на запад от Тулуна. Но красные тоже оказались не лопухи, информацию перехватили, выгрузились в Турову…

– Можешь не продолжать, – хмыкнул Максим.

Наступила тишина. Студенты осмысливали сказанное. Чеснокова перетирала зубами нежующееся сало. Генка некультурно в бокале с минералкой устроил бурю с пузырьками.

– Как-то я, кажется, немного не очень… – не совсем осмысленно начала Алла, – но нечто подобное в обозримом прошлом…

– Профессор рассказывал на лекции, – подхватил Генка, – та самая история, покрытая мраком, обросшая легендами и преданиями. В глухой тайге пропали два отряда и очень много драгоценностей… Последняя достоверная информация: чекисты хрякнули телегу, оставили людей прятать золото в буераках, сами пошли дальше. На оставшихся налетели крестьяне, побили красных, налетели белые, побили крестьян… Словом, известна судьба нескольких солдат, вернувшихся с брошенным золотом на станцию.

– Которыми командовал поручик, – хитро блеснул глазами Семигин, – по фамилии Воропаев.

– Шика-арно… – восхищенно протянула Чеснокова.

– Дождались ближайшего эшелона в Иркутск, добрались до места, сдали груз по описи в комендатуру… И честно отправились служить Родине. А Родина послала этих достойных людей в действующую армию Колчака. В боях за станцию Камышлов солдаты Воропаева полегли под плотным пулеметным огнем, сам отделался легким ранением с заиканием, госпиталь, снова действующая часть… В общем, судьба закружила. Никого из того отряда, ушедшего в тайгу, он больше не видел.

– Ха, – сказал Генка, – а помните, профессор упомянул знаменитую коллекцию Шалимова? Существует гипотетическая вероятность, что она была среди конфиската…

– Вот именно – гипотетическая, – отмахнулся Максим, – то есть вряд ли. Сам же профессор и сказал.

– Помню, – оживилась Чеснокова, – наиболее удобная версия – Шалимов спрятал коллекцию в тот же день, когда коммунисты захватили власть.

– А я читала про эту коллекцию, – встрепенулась Алла. – По ГлоСу как-то бродила, делать было нечего… Сайт назывался «Чудеса света, не дожившие до наших дней». Отдельный раздел – «Коллекция купца Шалимова». Этот дядечка был не только филантроп и меценат, но и азартный путешественник. Исколесил Китай, Бурятию, Монголию. Собирал по дацанам предметы буддистского культа – где-то силой, где-то сами отдавали. В итоге получилось собрание золотых статуэток, овеянное мифами и легендами… Купец возил ее по миру под охраной – выставлял в Париже, Нью-Йорке. Сохранились дагерротипы, фотографии. Полные аншлаги, ажиотаж, наплывы посетителей… Считалось, что коллекция обладает мистической силой – в ее присутствии у людей случались галлюцинации, люди теряли ориентирование, столбенели… Выставляли коллекцию, понятно, под мощным стеклом – чтобы хоть как-то нейтрализовать злую силу.

– Бред какой-то, – фыркнула Чеснокова.

– Не надо говорить про мистическую силу, – поморщился Максим. – Уместнее сказать – мощная энергетика. Явление неизученное, но не вымысел. Предметы культа впитывают все дурное, с чем народ приходит молиться, копят энергию, создают вокруг себя тяжелую ауру… Почему древние русские иконы обладают магнетизмом? Не наши слащавые портретики, рисуемые юнцами в художественных мастерских, а настоящие, еще не разворованные и не проданные? А потому что повидали за столетия столько – и не только повидали, но и натерпелись… При Федоре Алексеевиче существовали, например, «семейные» иконы – принадлежали отдельной семье, которая приходила в храм и на них молилась. Другим на эти иконы молиться запрещалось. Сбудется, что просил, – помоют, цветочками обложат. Не сбудется – можно и побить икону, злых слов ей наговорить, отвернуть лицом к стенке…

– Дикость какая, – фыркнула Чеснокова. – А чего их в храм тащить? Ну и держали бы дома, там бы и молились.

– Так в храме благодать, а дома – откуда? Ладно, ерунда все это, – Максим расстроенно вздохнул. – От коллекции Шалимова нам ни холодно ни жарко.

– А все равно любопытно, – сказал Семигин. – Не знаю, чем уж зацепила Воропаева эта история, но уделил он ей в своем талмуде достаточно места. Даже обрывки подслушанных диалогов приводил. Казалось бы, зачем? При отряде, что пыхтел на паровозе навстречу чекистам, были двое штатских. Парень с девушкой. Молодые, интеллигентные. Вроде жениха с невестой. Девицу поручик описывал особо с грустью – видно, зацепила парня. Красива Даша, да не наша – вот так с печалинкой и писал. Жениха звали Илья Кольцов – студент, из обеспеченных, хотя и не дворянского сословия. То цапались с Дашей, то миловались. И в тайгу за красными она со своим Ильей подалась и сгинула там вместе с ним… Любовь, итить ее.

– А ей-то зачем? – не понял Генка.

– Вот и мемуарист подумал – зачем? – кивнул Семигин. – Любовь, конечно, штука сильная, но чтобы в тайгу, по зверью и бездорожью гнаться за чекистами, которым нечего терять… Кто она такая? А Илья Кольцов кто такой? Не смотрелись эти двое в компании. В общем, не буду ходить вокруг да около. – Семигин плеснул себе в стакан, как последний эгоист, осушил залпом: – Почему я, собственно, опоздал? Общался с одной прекрасной девушкой сорока пяти лет – она трудится в нашей редакции в информационно-архивном отделе. Звонок в Иркутскую картинную галерею, где народ доселе любуется собранными Шалимовым творениями, беседа с тамошним архивариусом… Из всей родни на белом свете у Павла Афанасьевича Шалимова в 18-м году осталась сестра Анастасия Афанасьевна. Проживали в одном квартале. Отношения нормальные, но слегка натянутые. В замужестве – Кольцова. Сынок у ей – Кольцов Илья Константинович. Большой умница, специалист по буддистскому «народному промыслу». В тот день, когда чекисты нагрянули к Шалимову, молодой человек находился у дядюшки дома и имел уникальную возможность наблюдать за расправой и конфискацией. Выжил – он же в этом не виноват? А почему выжил – вопрос отдельный. А теперь подумайте, друзья мои, что погнало молодого человека в опасную дорогу – жажда мести за любимого дядюшку или нечто большее? И насколько в свете последней информации укрепляется версия о присвоении чекистами знаменитой шалимовской коллекции?

Загалдели все разом. Да, интересно, и почему бы не допустить, что бесценная коллекция, выручку от продажи которой планировали пустить на нужды молодой Советской республики, действительно не сгинула в тайге? Генка гремел посудой, махал руками. Семигин доломал-таки подлокотник и уселся Чесноковой на колени. Алла Микош выбралась из надоевшей меланхолии и превратилась в смышленую барышню с разыгравшейся фантазией. Больше всего ее почему-то беспокоило: сколько может стоить коллекция? Максим пытался остудить пыл.

– Позвольте, дорогие мечтатели-практики, – возмущался он, – такое ощущение, будто я разговариваю с задницами! Во-первых, не одни мы такие догадливые, всю тайгу на север от Турова давно прочесали с металлоискателями, спотыкаясь о черепа людей и лошадей. Во-вторых, места там глуховатые, а нынче – и подавно, поскольку те края никто не осваивал и строительств не вели. Десятки тысяч квадратных километров непроходимой чащи! Обиталища диких староверов и прочей сомнительной публики! В-третьих, неизвестно, как долго продолжалась погоня и чем она, собственно, кончилась. В-четвертых, потрепанные чекисты могли оторваться от погони, доставить коллекцию по назначению товарищу Менжинскому (что, понятно, не афишировалось) и пустить ее на нужды молодой Советской республики. Сбывать могли и по частям. В-пятых, непонятно, зачем Семигин замутил эту историю с «девушкой сорока пяти лет», если задание у них совсем другое. В-шестых, не пора ли прекратить эту пустопорожнюю болтовню и заняться наконец делом? Почему бы не выпить, в конце концов?..

Последнее предложение было кстати. Выпили все и как-то разом приумолкли, погрустнели. Алла задумчиво катала по тарелке соленый шампиньон. Чеснокова нервно распускала косички, как бы намекая, что пора и баиньки.

– Да ладно, – тяжело вздохнул Семигин, – это я так, подурковал. Интеллектуальная разминка. Адреналин, все такое. Понятно, что мы – дети большого города, и шанс найти сокровища у нас примерно такой же, как дожить до полтораста лет.

Завершение буйного вечера отложилось в сознании смутно. Про сокровища забыли, домашнее задание тоже не вспоминали. Семигин – автор идеи, вот пусть и ищет свою потерянную рукопись, а остальные должны думать, на какие шиши поить его до Нового года. Генка мешал мартини с «Софьей Андреевной», пьяно уверяя, что этот коктейль напоминает разведенный яд щитомордника каменистого (где он пробовал эту дрянь, неизвестно). Чеснокова непослушными руками распускала вторую косичку. Алла Микош решила наклюкаться и никуда не уходить – спросила, где тут можно попудрить носик, выпила на посошок и пропала. Двоился и троился Семигин, которого к полуночи разбило на хавчик, и он сметал со стола все, что не уронил…

Он смутно помнил, как Семигин на рассвете тряс его, шептал, что он все еще пьян, скоро рассвет, дела требуют, и не хочет ли Максим закрыть за ним дверь, а то она, зараза, не закрывается?

– Ну куда ты собрался? – бормотал он, воюя с тапками. – Темно еще…

– Люблю гулять по темным городским улицам, – вздыхал Семигин, загружаясь в ботинки. – Такая публика бродит: маньяки, романтики… Увидимся, Максим. В себя приду, прозондирую насчет рукописи. Будь на связи…

– Не забывай, – бормотал Максим, запирая за приятелем дверь, – чем больше жидкости залито в тело, тем больше у тела неприятностей…

Он с трудом проделал обратный путь до спальни. Утро было страшным. К мигрени и горечи во рту добавилось неясное беспокойство. Он лежал в своей постели. Под ворохом белья распростерлась обнаженная Алла, олицетворяя поговорку «стели бабе вдоль – она поперек ляжет». Один глаз у Аллы был приоткрыт и наблюдал за партнером. Второй – безмятежно спал.

– Смотришь? – прошептал Максим, мучительно вспоминая, а что же было до того.

– Смотрю, – прошептала Алла. – Одухотворяю твое тело.

– Ты его еще разумом надели…

Отворилась створка в памяти. Кадр, как Алла с томными вздохами теряет пуговицу за пуговицей, а он бормочет, что в доме обязательно найдется иголка с ниткой, но не сейчас… Максим переложил девушку поудобнее – она прильнула к его плечу и засопела в шею. «Значит, не бузил», – с облегчением подумал Максим.

– Я не опозорил высокое звание офицера и студента?

– Практически нет, хотя и пытался, – она приподнялась, отдавив ему плечо, и посмотрела насмешливыми зелеными глазами: – Место для спиртного в тебе еще оставалось. Но ты сказал, что пить не будешь, и выбросил бутылку в форточку.

– Недоперепил, – догадался Максим. – Не обращай внимания. Вообще-то я тихий…

– Неправда. Ты громил какие-то поместья, вешал красных на каждой осине… но это не важно. Потом ты занялся другими вещами.

Он взял ее симпатичную мордочку в ладони и поцеловал. Одногруппница замурлыкала. «Наверное, так и бывает, – подумал Максим, – цепляет ямочка на щеке, а жениться приходится на полной «базовой комплектации».

– Поспи еще немного.

Он выбрался из кровати и побрел выяснять подробности вчерашнего. Но ноги повернули в другую комнату, где имелось старенькое ЭВУ с гордым именем «Прометей», RV-модем и возможность выхода в международные сети ГлоС (Global Communication). Страну еще не захлестнуло повальное на Западе увлечение – сибиряки предпочитали общаться вживую, а информацию добывать из печатных изданий, но у многих эта зараза в доме уже стояла и грабительски вымогала деньги. Народ бродил по Сети ночами, качал всякую ерунду, заводил коннектуальные знакомства. У соседа восьмилетний ребенок получил доступ к отцовской кредитке и проигрался в онлайн-казино. Засасывало, как наркотик. Даже Максиму на днях пришлось познать истинную цену общения – когда в почтовый ящик бросили счета за ГлоС и телефон с какими-то ошарашивающими цифрами.

Он морщил лоб под прерывистое гудение, пытаясь вспомнить, как же назывался сайт, о котором говорила Алла. «Чудеса света, не дожившие до наших дней»? Отстучал в строке поиска. Машинка долго думала и безрадостно сообщила: «Сайт закрыт по техническим причинам». Не судьба.

Он отправился дальше – поднимать Чеснокову с Генкой и вышвыривать их из квартиры. В родительской спальне никого не было. В гостиной какой-то Плюшкин свалил в кучу посреди комнаты: потертые тексы (техасские штаны) в количестве двух штук, рубашки с майками, носки, часы, граненый стакан с водкой, где нашли свою погибель несколько мошек. Генка позаботился о похмелье. Чеснокову с приятелем он нашел в ванной: попробуй догадайся, почему их тут разморило. Оба лежали в холодном корыте – голые, мятые и уже шевелились и стонали. Чеснокова с вечера наносила на Генку поцелуи, забыв стереть помаду, и Генка был наполовину красный.

– Супер, – восхитился Максим. – Надеюсь, помылись? Держи, – он стянул с крючка махровое полотенце и швырнул Чесноковой, чтобы прикрыла свои прелести.

– Мамочка моя, да что же это такое… – в ужасе бормотала Чеснокова, – почему мы здесь?.. Генка, у меня каждый суставчик болит… – потом у нее случилось затруднение речи – забыла, что хотела сказать, стала беззвучно открывать и закрывать рот.

– Мы, кажется, здесь что-то отправляли… – прохрипел Генка, ощупывая опухшее лицо.

Максим развеселился.

– Не знаю уж, что вы тут отправляли. Отправлять можно нужду, правосудие и религиозный культ. Поздравляю с отступившим, как говорится. Не забудьте посмотреться в зеркало, два кошмара пара…

Он не стал их смущать – удалился в гостиную и, похихикивая, принялся наводить порядок. Из ванной доносились стоны, потекла вода, и в общем хоре стенаний стали проскакивать шуточки. «Ну подумаешь, – фыркала Чеснокова, – с каждым может случиться». Генка, фальшивя, напевал: «…сжимая властно свой штык мозолистой рукой…» Потом там что-то загремело, и через минуту объявился мокрый, как утопленник, Генка, объяснил ситуацию:

– Обрушилась, как сервер. Но ничего, жить будет, – выпил водку, собрал одежду и пошлепал обратно, объясняя на ходу, как он обожает Чеснокову, невзирая на все ее недостатки, какая она незаурядная женщина, сколько в ней грации, и даже ум при ходьбе покачивается.

Через полчаса эти двое наконец собрались. Генка обозрел вчерашнее и порадовался, что совесть его дома не застанет. Чеснокову продолжало волновать, почему она очнулась не в роскошной спальне, как планировала, а непонятно где, что случилось и кто за всем этим стоит.

– Подробности в трамвае, дорогая, – Генка подталкивал Чеснокову коленкой. – У Максима в спальне кто-то есть, не будем ему мешать устраивать личную жизнь.

– А кто у него в спальне? – сопротивлялась Чеснокова. – Неужели Семигин? Мать честная, ну и порядочки в этом доме…

Он выставил их за дверь, облегченно вздохнул и направился в затопленную ванную, с теплотой думая о нашествии Батыя на Русь.

Вернувшись в спальню, он обнаружил в постели обнаженную девушку. Пришлось отложить уход из дома на пару часов. Из квартиры они удалялись вместе, когда солнце одолело полуденную отметку и в организме полегчало. Он поймал такси, повез ее домой.

– Какие планы? – спросил Максим, помогая даме выйти из машины.

– Хочешь зайти? – она пытливо посмотрела ему в глаза. Максим сглотнул и почувствовал: хочет.

– Хочу, – признался он. – Но не буду. Провожу тебя до квартиры и, скорее всего, пойду.

– Отлично, так и поступим, – засмеялась Алла и потащила его в подворотню большого старинного дома, где имела маленькую квартиру.

В замкнутом пространстве подсматривающих не было. У подъезда высилась груда строительного хлама – жилконтора взялась наконец за ремонт. В подъезде было еще хуже. Поднимались на цыпочках, ни к чему не прикасаясь. Квартира Аллы располагалась на втором этаже, но не успели одолеть половину пролета, как в темной нише что-то заворочалось. Выступили два похмельных создания в безрукавках – явно без дипломов об окончании высших образовательных заведений. «Ну и что? – подумал Максим, заслоняя обомлевшую Аллу. – Встречаться со шпаной в наши дни приходится не часто, оттого и встречи эти увлекательны. Масса вариантов – пугать, учить, травмировать».

– Гы-гы, – сказал нескладный громила с отвисшими мешками под глазами, – Алка вразнос пошла. Нельзя так, подруга.

– Ребята, вам какое дело? – пискнула девушка.

– Бывший твой приходил, просил поставить тебя на охрану. Так что не взыщи, Алка, будем репки чистить, – пояснил второй и почесал прокуренным ногтем щетину. Тыльную сторону ладони украшала сложная татуировка. «На Сахалине отбывал», – машинально отметил Максим. Веселый остров. Вернее, полострова. У японцев южная часть, у сибиряков северная, за широтой Поронайска. В отместку, что не удалось присвоить южную, еще с тридцатых годов на Сахалин отправляли осужденных за тяжкие преступления. Чтобы не расслаблялись желтые братья. Сотни колоний понастроили от Охи до Поронайска. Климат там неважный, болезни пышным цветом, надзиратели злые, а бежать с острова можно только к японцам – что бедолаги и проделывали, «радуя» соседей.

Дипломатия уже не работала. Сиделый поднял палку, которая сделала из обезьяны человека. Курильщиком Максим не был, но носил в пистончике массивную зажигалку. Зажать в кулак, выбросить правую руку, пока летит – расслабить… Тыльная сторона ладони шлепнула по носу, зажигалка выскользнула, ударила в лоб! Способ, отработанный еще в армии. Двойной удар опрокинул сидельца, он даже не понял, что произошло. «Партнер» выплюнул обойму слов, не принятых в приличном обществе, щелкнула выкидуха, но Максим уже летел в нишу, сетуя о том, что давно не улучшал свои аэродинамические свойства. Он рухнул на спину, пнул носком по запястью. Здоровяк схватился за сломанную руку, звякнул нож. Быстрые «ножницы» с подъемом на хребте – и теперь уж точно в челюсть…

Он не разбирался в экзотических стилях – японских, китайских, индийских – вплоть до Австралии. Капитан Безуглов по прозвищу Куб, преподававший в училище рукопашный бой и «робинзонаду», любителей экзотики обзывал гимнастами и балеринами. «Нет ни лучших, ни худших стилей. Есть хорошо подготовленные бойцы и плохо подготовленные», – говаривал капитан. Никогда он не затягивал спарринги – если валтузят друг дружку больше минуты, значит, проиграли оба и позорят светлое звание десантника.

Он снял рубашку, стал вытряхивать цементную пыль. Осторожно, на цыпочках, поднялась Алла, которую он куда-то спихнул. В глазах восхищение, респект и никакого, главное, упрека. Ойкнув, перешагнула через первого, покосилась на второго. Опустилась на колени и стала отряхивать штаны Максима…

– Спасибо, – буркнул Максим. – Кто такие? Местные джентльмены?

– В соседнем подъезде живут… Вислов и Стеценко… Вислов освободился несколько месяцев назад… Слушай, а что теперь с нами будет?

– В смысле? – удивился Максим. – Как было, так и будет. А воспитание детей поручим Ивану Грозному. Ты же не хочешь, чтобы они отравляли твою жизнь?

– Нисколько…

– Поэтому ничего не говори, иди к себе, а я разберусь. Чай и все остальное отложим до завтра. Вечером позвоню.

Она не стала возражать, кивнула и застучала каблучками по ступеням…

Спускать проигравших пришлось по очереди. Первого он перевернул, и тот покатился на площадку, гремя костями. Второй облегчил задачу – поднялся сам, вращая мутными глазами. Осталось развернуть его лицом к лестнице и подтолкнуть вперед.

– Ло-овко вы их… – восхищенно протянул вошедший в подъезд очкарик.

– Стараюсь, – буркнул Максим, пропустил жильца и уселся перед павшими на колени. Для начала он хорошенько стукнул их лбами. С удовлетворением обозрел результат и начал просветительскую беседу:

– Итак, друзья, ваш союз прекрасен, и в исправительное учреждение вы отправитесь вместе. Но есть один способ избежать этого волнующего события…

Через двадцать минут он стоял на пересечении Николаевского проспекта с улицей Ядринцевской и понимал, что сейчас совершит большую ошибку. Зачем? Все в его жизни НОРМАЛЬНО. Поиски работы откладываются до осени, банковский счет не оскудел, с учебой выкрутится, шпана в подъезде все поняла. Тогда откуда это чувство исподволь подкрадывающейся беды?

На всякий случай он отошел от тротуара. Посмотрел по сторонам, прикидывая, куда бы пойти, чтобы не совершить ошибку. В игровое заведение «Михеевъ и С°»? В ресторан «Шут гороховый», где по вечерам собирается компания блатная и крутят зажигательный стриптиз? В медицинский центр «Ваше здоровье» (уж лучше «ЗА ваше здоровье»), на котором висела рекламная афиша «Иппотерапия. Полный курс – с выездом за город. Недорого». Минуту он вспоминал, что такое иппотерапия. Судя по лошадиной морде на плакате и слову «ипподром», которое первым приходит в голову, это лечение лошадьми. Он перешел дорогу и направился к самому безобидному в округе заведению – старейшему в Сибири Художественному музею…

В архивном подвале горели неоновые лампы, пахло музейными клопами. За столом сидела особа в гигантских очках и с любопытством смотрела на входящего. За спиной особы в непроглядную даль уносились стеллажи, забитые ценнейшими собраниями человеческой мысли.

Разминуться с работницей архива было невозможно.

– Здравствуйте, – плакатно улыбнулся Максим, извлекая матрикулу[1]. Я учусь в Сибирском университете, сдаю курсовую работу и хотел бы получить информацию по одному интересующему меня феномену.

Вероятно, она прочла в его глазах, что ее собственный феномен молодого человека не интересует. Взяла зачетную книжку, пошевелила губами и подняла глаза, вдвое увеличенные стеклами очков.

– Можете позвонить профессору Загорскому на кафедру истории, – врал Максим. – Он в курсе, что я сюда отправился.

Плана действий, конечно, не было. Приходилось импровизировать.

– Я вам верю, – печально улыбнулась женщина. – Какого рода вам нужна информация?

– Буддистские раритеты. Почту за честь, если вы прочтете мне лекцию.

– Увы, Максим Андреевич, – особа тяжело вздохнула, – я всего лишь часовая на посту времени. Вам нужен Курепов Роберт Михайлович, он по вашей теме. Но приготовьтесь к затяжной лекции – такой, знаете ли, фанатик…

– Так я пойду? – Максим кивнул подбородком в проход.

– Не пойдете, – улыбнулась «часовая», извлекая из стола форменный бланк. – Руководством музея принято решение об анкетировании каждого посетителя.

– Хорошо, что не об интернировании, – пошутил Максим.

– Это связано с повышенными мерами безопасности. Такая вот, знаете ли, бюрократия.

– Да я не против, – пожал плечами Максим.

У архивариуса Курепова была яйцеобразная голова и фанатичная преданность любимому ремеслу. Он внимательно изучил документы посетителя и вальяжно кивнул.

– Вы местный, молодой человек, очень хорошо. В противном случае я потребовал бы от вас рекомендации.

Максим благоразумно помалкивал. Та самая ситуация, когда упоминание потенциального «рекомендателя» не пойдет во благо.

– Так что же вас интересует… м-м… Максим Андреевич?

– Коллекция купца Шалимова.

– Да что вы говорите? – возбудился архивариус. – А что же именно вас интересует? В картинной галерее Иркутска выставлено многое из того, что удалось собрать этому достойному человеку…

– Я имею в виду буддистскую коллекцию, Роберт Михайлович. Пропавшую в 18-м году.

Работник музея нахмурился и начал что-то вспоминать. Как-то странно посмотрел на собеседника.

– Собираетесь ее найти?

– Куда уж мне, – усмехнулся Максим. – Полагаю, с этой задачей справились давно и без меня.

– И откуда сведения? – удивился архивариус.

– Пока предположения. Видите ли, нам попались мемуары некоего Воропаева – Гражданская война, уральские конфликты, захват мятежных атаманов и так далее. Будучи поручиком, автор участвовал в погоне за сотрудниками ВЧК, пытавшимися скрыть ценности, конфискованные красными в Иркутске.

– Разумеется, не догнал, – усмехнулся архивариус.

– Не совсем. Арьергард они настигли – с частью ценностей.

– Да, я слышал об этой истории. Но коллекции Шалимова там не оказалось.

– Воропаеву поручили собрать и доставить найденное – пока не растащили местные жители. Группа капитана Волынцева продолжила преследование, и на этом известная часть истории завершается…

– Полсотни человек просто пропали… хм. И что вы думаете об этом? – архивариус склонил обтекаемую голову и с интересом смотрел на Максима.

– Тут нечего думать, Роберт Михайлович. Это тайга – в ней дикие звери, болотные топи и лешие. Боюсь, мы никогда не узнаем, что случилось в действительности и была ли в конфискованных сокровищах знаменитая коллекция… Расскажите, что в ней, если не трудно?

– Это тема вашей курсовой работы?

– Совместное творчество. Разделяем обязанности. Один из сокурсников занимается финансовыми аспектами, другой – этнографическими, а мне досталась история с коллекцией.

– Хорошо. Но только не называйте эту коллекцию буддистской. По описи тысяча девятьсот тринадцатого года – подробной, с рисунками и фотографиями, – коллекция состояла из трех частей: языческой, несторианско-манихейской и буддистской. Отец Шалимова – крещеный калмык, дядья остались верны буддизму. Помогали племяннику налаживать связи с монгольскими и даже тибетскими ламами – вы знаете, что Шалимов ухитрился побывать в Тибете?

– Нет.

– Тибет начала XX века – terra incognita, иноверцам въезд был запрещен под страхом смертной казни. О путешествии Цыбикова известно всем, а Шалимов обошелся без рекламы. Воспоминаний, к сожалению, не оставил, зато вывез… назовем их так, сувениры. Не только из Тибета – он разъезжал со своими приказчиками по обеим Монголиям – Внешней и Внутренней – Джунгарии и Кашгарии. Чекисты не тронули пинакотеку и большую часть скульптур – только золото, серебро, драгоценные камни. Ответственный за конфискацию – по фамилии, если не ошибаюсь, Субботин – неплохо разбирался в ювелирных изделиях. Видимо, в ссылке, в свободное от дискуссий время грабил купцов на тракте… Итак, коллекция. Про буддистскую часть вы можете прочитать вот в этом альбоме… Языческая часть – тридцать три предмета из серебра – браслеты, серьги, «амулеты воина» (фигурки волков), выполненные в так называемом зверином стиле. В то время о точной датировке только мечтали, но четыре дубликата, подаренные Шалимовым академику Бартольду, эксперты Британского музея относят к концу IV века – к эпохе древних тюрок. Вторая часть – несторианско-манихейская. Несторианство – ересь, преданная анафеме на Эфесском соборе в четыреста тридцать первом году. Изгнанные из Византии проповедовали по всей Азии и в VII веке добрались до Китая. В Китае еретики продержались до X века, в степи – на пятьсот лет дольше – вовремя примкнули к Чингизовой орде.

– Выходит, на Русь в XIII веке пришли христиане? – недоверчиво спросил Максим.

– Догмат о Троице они не признавали, – пожал плечами Курепов, – но, в общем-то, было дело… Манихейство зародилось в Персии, распространилось – на западе до Бискайского залива (альбигойцы), на востоке – до Японского моря, несмотря на преследования. Маскировались под христиан, буддистов, мусульман – где какая религия господствовала. Поэтому в коллекции Шалимова, кроме несторианских крестов и ладанок, есть и манихейские имитации – кресты, похожие на трилистники, и портреты Будды на фоне солярной символики Религии Света. Кулон с крестом-трилистником – это компас, указующий путь в Царство Света, еще двенадцать предметов – обереги от всех и всяческих поджидающих в пути напастей. В трех золотых Буддах спрятаны палимпсесты с инструкциями – как добраться до Врат, как выбирать спутников, что случится, если Врата не откроются до две тысячи двенадцатого года…

Текли минуты. Архивариус говорил и говорил – про оставшиеся предметы, про их мистическую (архивариус выразился – «лечебную») силу, оперировал незнакомыми терминами, понятиями, а Максим чувствовал, как голова идет кругом. Он получил гораздо больше, чем хотел, налюбовался дагерротипами в альбоме и, если честно, не прочь бы был посетить туалет.

– Кстати, молодой человек, – вспомнил архивариус, – вы не единственный, кто на этой неделе спрашивал о коллекции Шалимова.

– Вот как? – удивился Максим. – Но наши вроде не должны…

– Искусство идет в массы, – развел руками Курепов. – Правда, посетитель не был похож на человека, приобщенного к широким массам. Представительный такой, явно обеспеченный господин с приятными манерами. Внушающий, знаете ли.

– Бывает, – пожал плечами Максим.

– Иностранный гражданин. Говорил без акцента, но таким образом… словно никогда не жил в России. Гватемальский паспорт. Убедительно просил рассказать о жизненном пути Шалимова, в том числе о нашей с вами коллекции.

– А как насчет рекомендаций? – усмехнулся Максим. – Иностранный как-никак гражданин.

– С рекомендациями полный порядок, – не растерялся архивариус. – Зоя Анатольевна Царицкая – заместитель директора нашего музея – подтвердила по телефону порядочность и благонравность данного господина.

– Да и бог с ним, – улыбнулся Максим. – Впрочем… так, на всякий случай – не припомните фамилию посетителя?

– Никакой государственной тайны, молодой человек. Его фамилия – Кончак. Хорошо запоминается, правда? Зовут, дай бог памяти, Александр Витальевич. А вам он зачем, молодой человек?.. Кстати, если уж на то пошло, пару недель назад приходила еще одна особа – весьма привлекательная, представилась гражданкой Канады…

Неприятный зуд в районе затылка. Максим застыл, не донеся до рта остатки пломбира. Кто-то долго и внимательно разглядывал его спину. Возможно, и не враг. Он медленно дожевал мороженое, выбросил в урну липкую обертку. Шумел сквер, разделяющий полосы движения Николаевского проспекта. Мамаши гуляли с колясками, приучивая чад к ароматам сгоревшего топлива. Стайка путан у решетчатой ограды оживленно совещалась – очевидно, о путях преодоления лицензионных сложностей и последнем профсобрании жриц любви Центрального округа столицы. Плыл обычный занятой народ. За решетчатой оградой проносились машины.

Он побыл на лавочке еще немного. Странное чувство не покидало. На него смотрели. Патлатый парень, подходящий к киоску с мороженым, сунул руку в карман, извлекая горсть мелочи. Выпала монетка, покатилась по асфальту. Максим вздрогнул. «Монета» в переводе с латыни – «предостерегающая»…

Он встал со скамейки, прошелся до ближайшего таксофона. Набрал Семигина. Никто не отозвался – он перезвонил в редакцию «Сибирского вестника», где трубку снял старший по должности и принялся со вкусом ругаться.

– Откуда я знаю, где Семигин? – кричал абонент. – Может, он давно к конкурентам перебежал? В то время, когда мы тут сутками живем и работаем…

Он прошелся до летнего кафе. Ничто не мешало перекусить и выпить пива. Машины с проспекта сюда не заезжали – могли бы, но поперек проезда лежал бетонный блок – самый убедительный дорожный знак. Клиентов в заведении было немного – двое говорливых парней и блондинка нежного возраста в легком и облегающем. Неторопливо, с чувством перекусывали – какой же русский любит быструю еду?

Он заказал уйгурские манты и сразу два пива, чтобы официанту лишний раз не бегать. Тянул золотистый напиток в ожидании заказа и прислушивался к ощущениям. Давление не проходило.

Запиликала монофония. Девица извлекла из сумочки портативную квадратную вещицу, похожую на пудреницу, раскрыла, поднесла к уху и манерно пропищала:

– Алле-алле…

«Не пудреница», – догадался Максим. Переносные телефоны, независимые от городских телефонных станций, давно вошли бы в моду, кабы не дороговизна. Впрочем, на физиономии девицы было написано, что папа у нее работает либо в Окружной думе, либо в городском муниципалитете. А то и во Всесибирском законодательном собрании, принимающем эпохальные законы для блага ста миллионов коренных сибиряков и стольких же приезжих. Законопроект «Не укради» и шестисотая поправка к нему…

На стол легла тень – он решил, что приближается официант, и не стал делать резких движений. Но вместо официанта напротив уселась девушка в облегающем клетчатом костюме, положила на колени сумочку, сложила руки, как прилежная первоклассница, и печально на него уставилась. Пиво замерло в пищеводе.

– Простите, – смутилась девушка, – это, наверное, неприятно.

– Неприятно – что?

– Поперхнуться самым плохим в мире алкогольным напитком.

Он сделал над собой усилие и осушил первую кружку. Достал из нагрудного карманчика носовой платок и промокнул губы.

– Вы не правы. Все напитки крепостью менее сорока градусов следует считать безалкогольными.

– Это шутка? – девица приподняла изогнутые ресницы.

«Не местная», – определил Максим. И не путана. Не подсаживаются путаны в этом городе к похмеляющимся молодым людям. А дама в костюме была не только не местная, но даже не из России. Русским языком владела, слова произносила без ошибок, но составлять из слов предложения не было ее любимым занятием. На вид барышне было лет двадцать пять – двадцать семь. Русоволосая, короткая прическа с косой челочкой – вроде тех, что считались писком моды во времена наших бабушек. Лицо овальное, приятное, большие глаза, смотрящие с поволокой, задумчиво. А прочие параметры он пока не оценил – крупная клетка мешала это сделать.

– Это вы за мной наблюдали?

Девушка зарделась:

– Простите…

– У вас французский акцент. Хотя типично славянская внешность. Кстати, вы знаете, что, когда вы краснеете, ваш желудок тоже краснеет?

– К чему это? – она совсем стушевалась.

– Любопытный факт. Угостить вас обедом?

Она решительно замотала головой. Сбилась челка, прядь, пристроенная за ухом, упала на правый глаз, и было забавно наблюдать, как она возвращает ее на место.

– Спасибо, не хочу… Вы, наверное, неправильно меня поняли…

– Я вас вообще не понял. Вот уже битых двадцать минут вы разглядываете мою спину, хотя, должен сказать, это не самая привлекательная моя часть. Давайте сделаем вывод: вы вышли за мной из Художественного музея…

– Вышла, – согласилась девушка. – Я вас заметила, когда вы выходили от архивариуса Курепова. Я шла к нему, а вы были задумчивый и не смотрели в мою сторону. Мы немного знакомы с Робертом Михайловичем… Ну, в общем… – девушка замялась, – вы не возражаете, если я не буду ходить вокруг да около?

Максим любезно улыбнулся, хотя внутри что-то натянулось. Он, кажется, догадывался, куда повернет беседа. Не много ли совпадений за двадцать четыре часа? Две недели назад к архивариусу Курепову приходила симпатичная молодая леди и настойчиво интересовалась шалимовской коллекцией…

– Примерно полмесяца назад я уже была в музее, – подтвердила барышня. – Женщина, что сидела в архиве, не хотела меня пускать – благо мимо проходил Роберт Михайлович, и мне удалось его уговорить. Мы беседовали об известной в узких кругах коллекции купца Павла Афанасьевича Шалимова, исчезнувшей в восемнадцатом году. К сожалению, беседа не была обстоятельной, сегодня я вновь пришла к нему, чтобы уточнить некоторые вопросы. В первых числах мая я была в Иркутске – в Адмиральском музее, там сказали, что информацией не владеют и получить подробную консультацию можно только в Новониколаевске…

– Вам знакома фамилия Кончак? – перебил Максим.

Говорящая осеклась. Удивленно приподняла брови.

– Нет… Это плохо?

– Не знаю. Но несколько дней назад человек с такой фамилией интересовался коллекцией Шалимова.

Кукольное личико как-то вздрогнуло, в глазах мелькнул испуг. Но она быстро справилась и сделала невинную мину.

– Серьезно, я не знаю… Полчаса назад я вошла к Курепову, он меня вспомнил и что-то воскликнул про чудесное совпадение – дескать, в дверях я столкнулась с «очень воспитанным и интеллигентным человеком», которому он рассказывал о коллекции… Я решила рискнуть… Извинилась, сказала, что забегу позже, побежала на улицу – вы как раз стояли у киоска с мороженым…

– Вы такая решительная, – иронично заметил Максим. – И рискованная. Полчаса меня гипнотизировали…

– Но я же ничего про вас не знаю, – она сделала умоляющие глаза. – А вдруг вы из компании тех людей, которые мне угрожали? Я долго за вами наблюдала – вы ДРУГОЙ. Уж поверьте, я окончила Монреальский университет, имею диплом психолога…

– И с каждой минутой ситуация все больше запутывается, и я уже ни черта не понимаю, кроме того, что вы не хотите есть, – усмехнулся Максим. – Давайте выруливать. Начнем с несложного – ваше имя?

– Катрин Варден, – спохватилась девушка. – Можно Катя. Я подданная Канады…

Замутилось что-то в голове. То, что девушка привлекательна, он заметил. Но решил не заострять. В природе существует Алла Микош, два часа назад их головы лежали на одной подушке, вечером все повторится, так что… Но это еще не главное. Проблема текущего момента заключалась в том, что за Максимом и его новой знакомой продолжали следить…

Непросто «курировать» две темы одновременно. Вслушиваться в тихий голос Кати и размышлять об особенностях слежки в большом городе. Сообщник Кати, оставленный для подстраховки? Или наблюдали ЗА НЕЙ, и теперь Максим невольно вовлечен в орбиту? Он сознательно не подавал вида. Катя говорила не сбиваясь. В Новониколаевске она проживает всего месяц, купила однокомнатную квартиру в центре – на улице Кабинетской: район считается престижным, но очень грязный двор-колодец, последний этаж старого кирпичного дома, в стенах дыры, как в швейцарском сыре, злобные соседи, невзлюбившие ее с первого дня… А как она оказалась в Новониколаевске, история отдельная. И запутанная. В принципе, Катрин Варден – девушка русская. Хотя и не везде. Прабабушку в восемнадцатом году вывезли из Сибири – никто не знал, что Колчак выстоит у Омска, сломает хребет 11-й армии, перейдет в контрнаступление и навсегда закажет большевикам появление в Сибири. Скиталась по Маньчжурии, Харбину, назад уже не вернулась – с каким-то клерком из бывшего российского представительства отправилась в Туркестан, откуда, напуганная слухами о зверствах атамана Анненкова, перебралась в Персию, потом в Турцию, из Турции судьба забросила в глухие лондонские трущобы, где и прожила, не зная сытости и радости. Сыну прабабки повезло больше – выбился в люди, окончил Кембридж, в пятидесятом перебрался в окрестности озера Онтарио, где женился на украинской переселенке, устроился менеджером на завод стеклотары и проработал там всю жизнь, не помышляя о продвижении по службе. Дочь упомянутого господина в восьмидесятом вышла замуж – спутником по жизни оказался мелкий провинциальный актер по фамилии Варден. Через год родилась Катя, начались семейные неприятности. Отец получил травму ноги, вкусил прелести алкоголизма, мать обзавелась хроническим бронхитом, тоже не стала чураться бутылочки, а через три года оба сгорели в своем скромном одноэтажном домике в окрестностях Монреаля – полиция решила, что имел место суицид «по взаимному согласию». Катя спряталась в подвале, откуда ее и извлекли усатые пожарники с французско-хохляцким выговором. Детство у девочки было какое-то странное. Приют Святого Патрика – покровителя всех ирландцев (который никогда не был ирландцем), школа-интернат, годы учебы в окружении брошенных детей и не очень чутких преподавателей. Деду с бабкой – ленивой украинке и менеджеру стеклотары – Катя никогда не была интересна, несколько раз приезжали в гости, привозили просроченные продукты… Потом – успешное поступление в Монреальский университет, студенческий городок, работа ночной сиделкой в еще одном приюте (кажется, тоже Святого Патрика), зубрежка, проблески с личной жизнью… И вдруг письмо из Лондона, из которого Катя узнает, что ее прабабушка еще жива и не прочь взглянуть на свою правнучку!

Блеснуло в голове.

– Минуточку, – перебил Максим. – Имя вашей долгожительницы-прабабушки – случайно не… – он напрягся, вспоминая со слов Семигина рукопись поручика Воропаева, – Даша?

– Даша… – вздрогнула девушка и уставилась на Максима с ярко выраженной опаской. – А откуда вы?..

Он сделал предостерегающий жест и начал рассказывать. О тяжелой студенческой жизни, о профессорском задании, мемуарах поручика и странном предположении, что коллекция мецената Шалимова спрятана в тайге западнее Березинского тракта, что, собственно, и стало причиной посещения Художественного музея…

– Предположение не странное, Максим, – сглотнув, сказала Катя, – в девяносто девятом году я съездила в Лондон и, если так можно выразиться, погостила у своей прабабушки. Она была очень старая, почти не видела. А через месяц после моего визита она тихо скончалась – в возрасте ровно ста лет… Бабушка рассказала, что коллекция действительно находится в окрестностях Березинского тракта…

Скользкие мурашки ползли по телу. «И куда это меня втягивают?» – думал он.

– Дарья Антоновна не знала точного места, где спрятана коллекция, – говорила Катя, пристально глядя ему в глаза. – Но повествовала о каком-то разрушенном храме – неизвестно чьей народности… В его окрестностях якобы все и спрятали работники ВЧК… Если двигаться от станции Турово на север, это километров тридцать… Ну… примерно. Никто не считал. Около трех дневных переходов на груженых подводах по тайге… Я видела современные карты крупного масштаба. Местность до сих пор не заселена – глушь, необжитая тайга. Но если ехать из Тулуна по Березинскому тракту, можно добраться до Малакута – это уездный центр, а уж оттуда, на юго-запад, минуя несколько деревень… в нужное место. Я наводила справки – в том районе, который нас интересует, в годы Гражданской войны было две деревни: Чахловка и Мансурово. В Чахловке в 19-м году случилась вспышка сибирской язвы, жители умерли, деревню отгородили, потом сожгли. В Мансурове – на реке Курепке – кто-то оставался жить, там даже была купеческая фактория, но потом и оттуда все съехали, остались старики, которые со временем вымерли…

– Минуточку, – перебил Максим, – в 99-м году вы имели беседу со своей… хм, родственницей. Сейчас у нас, если не ошибаюсь, 2006-й.

– Но у меня и в мыслях не было интересоваться этой историей. Я должна была окончить университет, найти работу, какие, боже упаси, клады? Прабабушка много чего рассказывала, а эта история была лишь частью биографии. Да и ту она… как-то странно прервала.

– То есть вы не в курсе, что произошло в 18-м году – на отрезке между Туровом и развалинами предположительно древнего храма? Начало истории мы знаем. Чекисты с обозом пропадают в тайге, бросая часть конфискованных в Иркутске ценностей. Группа капитана Волынцева пускается в погоню…

Катя поежилась, что не укрылось от внимания.

– Произошло что-то страшное… По словам Дарьи Антоновны, у нее был молодой человек – племянник купца Шалимова. Илья Кольцов. С ним она и увязалась в авантюрную экспедицию. Шли почти трое суток, вступая в перестрелки с красными. Людей становилось все меньше… Было пятьдесят, осталось семь или восемь… Потом эти развалины, будь они неладны…

– Извините, перебью. Какого характера были развалины?

– Я не понимаю…

– Кто построил храм? Хакасы, буряты, енисейские кыргызы, манихеи?.. Кому там молились – Будде, Мани, Вишну, Черешну?..

– Черешну? – растерялась девушка.

– Черешну, – засмеялся Максим. – Имеется такое божество в индуистском пантеоне. Похож на Вишну, только покрупнее и физиономия бордовая.

Она не поняла шутки.

– Не знаю, – состроила она озадаченную мордашку, – да и бабушка не знала… Какая разница?

– А разница такая, что за прошедшую эпоху все храмы на территории Сибири если и не описаны, то по крайней мере локализованы и их координаты зафиксированы. Клубы любителей старины, бойскауты, теологи-авантюристы – давно подняты архивы и исхожены затерянные уголки. Каждый год громкие кампании – борьба за сохранение исторических названий, за упрощение русского языка, за повышение уровня культурной безграмотности… Но я отвлекся. Так что там насчет коллекции?

– Никто не знает, – Катя удивленно смотрела ему в рот, – на заключительном этапе погони в обозе красных уже не было коллекции… Но здесь я толком не поняла… Да, собственно, и не пыталась. Я просто слушала рассказы бабушки о жизни. Много раз она повторяла, что произошло что-то страшное, все погибли – она сама чуть-чуть не погибла. О судьбе своего спутника Ильи бабушка ничего не знает. Но вроде был жив. Уцелел красный командир… Какие-то крестьяне, случайно оказавшиеся в лесу, доволокли ее до ближайшего селения…

Официант вразвалочку доставил манты, задрал нос и удалился. Неторопливость – отличительная черта сибирского характера. Максим задумчиво вонзил вилку в мучное изделие – брызнул сок, Катя зажмурилась.

– И почему вы мне об этом рассказываете?

Она задумалась – действительно почему?

– Вы знаете, я не замечала за собой склонности к авантюризму. Окончила университет, устроилась на работу в городской центр экстремальных ситуаций – штатным психологом. Общалась с жертвами автомобильных катастроф, криминальных нападений, погорельцами, самоубийцами… Через полгода такой работы мне самой пришлось прибегнуть к помощи психолога. А затем развод с мужем, увольнение… а в Монреале так трудно найти работу, закладная и перезакладная на дом, авария с машиной… Я была в отчаянии, Максим. Знакомая посоветовала съездить в посольство Сибири, купить визу, посетить родину предков, припасть, так сказать, к корням…

Звучало не очень убедительно, но Максим проглотил. Он слушал, меланхолично поедая манты.

– Квартиру я купила в рассрочку – в вашей стране, в отличие от России, это почему-то не сложно. И всегда можно продать. Здесь нет бюрократических проволочек для иностранцев. Платите деньги – и живите. Кончились деньги – уезжайте.

– Приходилось жить в России?

– Наслышана, – девушка усмехнулась и снова погрустнела. – Возможно, я не отдавала себе отчета, зачем сюда рвусь… Хотя звучит, конечно, дико. Приехала, осмотрелась, стала наводить справки, поговорила с Куреповым. Съездила в Иркутск – почему-то я решила, что в Адмиральском музее получу более подробную информацию. Вернулась, спланировала сегодняшний поход в Художественный музей… А вчера в подворотне на Кабинетской ко мне подошли какие-то люди…

– Хулиганы? – насторожился Максим.

– Не уверена, – Катя сглотнула так, словно у нее болело горло. – Но вели себя вызывающе. Было темно, лиц я не видела… Один прижал меня к стене, взял за горло. «Засиделась ты в Сибири, лапа, – кажется, так он сказал. – Не хочешь серьезных неприятностей – вали в свою Канаду…» Потом они исчезли, а я еще полчаса приходила в себя…

– Вы думаете, это связано?..

– Ну уж точно не с моими «благородными» соседями, которые меня терпеть не могут… А с чем же еще?

– Но вы не добились успехов в своем начинании.

– А вдруг добьюсь? – она вскинула голову. – Кто-то хочет моего отъезда, понимает, что я буду искать.

«А вот теперь я точно влип, – удрученно подумал Максим. – Даже если откажусь, в разработку все равно попаду». Он собрался задать резонно вытекающий вопрос, но дама опередила:

– Почему я обратилась к незнакомому человеку? Не знаю… Не смейтесь, я правда не знаю. Этот случай в подворотне меня добил. Месяц живу в Сибири и чувствую себя такой одинокой… Ехать некуда, денег осталось немного… Я просто боюсь… Курепов увидел в вас порядочного человека, которого также интересует коллекция. Я наблюдала за вами – и поняла, что вы не связаны с… преступными кругами. Вы же не могли знать, что я за вами слежу.

«Мог, дорогуша, мог», – подумал Максим.

– Вы с таким удовольствием пьете это противное пиво… – девушка брезгливо поморщилась. – Я, пожалуй, тоже закажу. Официант, будьте добры! – она призывно щелкнула пальчиками.

– Минуточку, – встревожился Максим, – неужели я похож на человека, неспособного угостить даму пивом?

Конкретного предложения – отправиться на поиски клада – он так и не дождался.

– Оставьте свой телефон, Максим, – попросила девушка. – Я вам позвоню. Боюсь, несколько дней я буду занята.

– А вот из дома без причины я бы вам не советовал выходить. Если, конечно, все, что вы рассказали, похоже на правду.

Она вздохнула.

– Есть причина… Не вру я, Максим. Все это действительно очень грустно.

Будучи воспитанным человеком, он предложил проводить ее до дома, хотя откажись она, не стал бы настаивать. Имелось в этой девушке что-то настораживающее. Она не отказалась. До нужного дома пришлось пройти полтора квартала, а потом пережить небольшое приключение. Улица Кабинетская – исторический центр города – маленькая Одесса в худшем понимании этого слова. Подворотня встретила исписанными стенами, мусорным изобилием и парочкой сомнительных личностей, страдающих непобедимым похмельным синдромом. Аналогий с утренним эпизодом в подъезде Аллы пока не прослеживалось. Балконы нависали практически отовсюду, увешанные бельем, увитые хмелем, заставленные цветами, рассадой, старыми шкафами, ведрами, лыжами. С последнего этажа неслась сочная ругань. Над головой две румяные тетушки атлетического сложения, одетые в рейтузы и бюстгальтеры, попивая вино, обсуждали преимущества традесканции ладьевидной перед традесканцией-толстянкой. С любопытством уставились на вывернувшую из подворотни парочку. Катя потянула его.

– Нам сюда, Максим. Здесь желательно держаться подальше от стен…

Что-то звякнуло, он вскинул голову – очень кстати! В распахнутое окно вылетели две руки, держащие кастрюлю. Содержимое (уж явно не суп из черепахи) красиво устремилось вниз! Он схватил ойкнувшую Катю за руку, оттащил к подъезду. Порция помоев, выплеснутых явно злонамеренно, разбилась о землю, не причинив ущерба. Раздался демонический смех, «стреляющая» что-то крикнула на посылательном падеже, захлопнулось окно.

– Господи, – прижала сумочку к груди Катя. – Какой шалман… Серафима Капельсон – выжившая из ума старуха, и эта выходка еще безобидная…

– Увлечена любимым национальным занятием, – пробормотал Максим. – Пьет русскую кровь.

Распахнулась дверь на соседнем балконе, вылез жиртрест в трусах и майке, глянул вниз.

– Ну шо ж вы так, тетя Сима, в другой раз цельтесь лучше… Галка, глянь, Катерина сегодня с хахалем – во какой…

– Вот так и живем, – вздохнула Катя. – Не могу избавиться от мысли, что в конторе по операциям с жильем меня сознательно ввели в заблуждение. Привели смотреть квартиру рано утром, когда дом спал, пообещали все блага, расхвалили соседей… По тете Симе психбольница плачет, супруги Гурченко из Полтавы – просто жадные сволочи, а в третьей квартире на площадке проживает русский алкоголик и тунеядец Савочкин – временами его не слышно: уходит в запой, как в эмиграцию, а порой начинает долбиться в дверь и требует льготного кредита. Очень обижается, когда не даю. Вот так и живем, Максим… – повторила Катя, посмотрев на него очень печально.

Он вздохнул – делать нечего, следующие полчаса пришлось строить соседей. Баба Сима открыла дверь и тут же пожалела, Максим подпер ее ногой и с располагающей улыбкой вошел в квартиру. Сунул под нос пыхтящей старухе студенческий билет:

– Серафима Капельсон? Служба разъездных санитаров восьмой психиатрической лечебницы. Собирайтесь, вы пойдете с нами.

– Никуда я не пойду… – бормотала старуха, отступая и заслоняясь от нечистой силы какими-то хоругвями. – Сгинь, сгинь…

– На вас поступила жалоба, – настаивал Максим, перекрывая старушке кислород. – Последнее предупреждение, гражданка Капельсон. Еще одна претензия от женщины, проживающей в шестидесятой квартире, – и остаток жизни вы проведете в палате, забитой потными сумасшедшими мужиками. А сейчас позвольте процитировать вам фрагмент постановления муниципального совета о злостных нарушителях правил коллективного проживания и мерах по их ликвидации…

Господин Гурченко тоже зачем-то открыл дверь. Максим не церемонился – вошел в квартиру и без условностей стукнул господина по уху. Толстяк испуганно закудахтал, стал пятиться в комнату. Максим шел за ним и награждал оплеухами. Выскочила тетка в бигудях («Страх какой, – испугался Максим, – в теле человека жира на семь кусков мыла, а у этой – на всю коробку»), тоже закудахтала, путая русские, украинские и почему-то польские непечатные выражения.

– Ша, – сказал Максим. – А то язык порву. Частное бюро «Каратель», господа. Вы находитесь в оперативной разработке, с чем вас и поздравляю. А теперь вопрос: кто является автором идеи отравить жизнь проживающей в шестидесятой квартире госпоже?

– Нет никакого автора… – пускали пузыри и зеленели от страха соседи.

– Авторы есть у всего, – сурово наезжал Максим. – Даже у народных песен. КТО приказал выжить из квартиры гражданку Канады, КОГДА, СКОЛЬКО вам за это заплатили?..

Алкоголик Савочкин дверь по-умному не открыл. Из квартиры доносились лирические стенания и звуки ударов головой о стену.

– Эх, сивуха сивая, жизнь была красивая… – прокомментировал Максим. – Вот уж кому не помешают санитары.

– А вы забавный, – улыбнулась Катя. – Хотите зайти на чашку чая?

– Хочу, – ответно улыбнулся Максим. – Но некогда. Важные студенческие дела. Позвоните, Катя, когда оформите планы на жизнь, хорошо?

Предчувствия работали, но до дома он добрался в целости и сохранности. Вошел в квартиру, метко швырнув ключи на бараний рог. Забился в судорогах телефон. Незаслуженно забытая Алла Микош обиженно интересовалась, где его носит.

– Выполняю профессорское задание, – бодро отрапортовал Максим.

– Какой-то голос у тебя странный, – насторожилась Алла. – И запах духов струится по проводам…

– Правда? – изумился Максим. – А я-то думал, что мы проживем с тобой долго и счастливо и умрем, как Сервантес с Шекспиром – в один день.

– А они умерли в один день? – удивилась Алла.

– Как сговорились. 23 апреля 1616 года.

– То есть от ответа ты ушел, – вздохнула Алла. – Не придешь сегодня? А то я, понимаешь, уже остыла…

Он деликатно объяснил девушке, что отдельными ночами в нем просыпается оборотень – он тупо превращается в бревно.

– Понятно, – расстроилась Алла. – Бутерброд за ртом не ходит. Ладно, работай, развлекусь уж как-нибудь…

Он рухнул на кушетку и стал думать. ЧТО хотела от него девушка по имени Катрин Варден, подданная Канады и все такое? Действительно так испугана, что готова поделиться с первым встречным, который представился ей относительно порядочным? Почему не боится, что, получив информацию, он бросится в тайгу, оставив Катю с носом? Хотя какая, собственно, информация… Обширный квадрат поисков, копаться в чаще можно до второго пришествия и найти кукиш с маслом. Могла соврать. Могла придержать что-то важное. Биографию рассказывала с каким-то напрягом… Он спрыгнул с кушетки, оседлал «Прометея» с выклеванной печенью и через минуту уже бродил по виртуальной целине. Уйма историко-религиозных обществ. Теологическая пропаганда, приглашения посетить богослужения, лекции, семинары… «Древние храмы Сибири», монгольские бурханы, языческие идолы… Подробная карта размещения богопочитаемых мест… Все кому не лень бросают информацию (а кто ее проверял?), горы мусора, которые никогда не вывозят. Он стащил с полки атлас, обвел интересующий участок. 55 градусов северной широты, около ста – восточной долготы. Как сказала бы Чеснокова: сделаем триангуляцию и поймем, что заблудились окончательно. Ввел координаты в систему и пошел курить на балкон, справедливо полагая, что машинка не разгонится. Вернувшись, обнаружил на мониторе примитивную карту – ветка железной дороги, Турово, Тулун, Березинский тракт от Тулуна, Малакут, Астаховка. Ни Мансурово, ни Чахловка на карте не обозначены (чего ждать от тупой машины – деревни давно вымерли), но на юго-востоке от Малакута поблескивали две загадочные звездочки. Одна повыше, другая пониже. Он щелкнул по ссылке. Первая – развалины старообрядческой церкви. Из камня старообрядцы свои «храмы» не строили, и вообще это севернее. Вторая – каменное строение, окруженное каменной же оградой, состояние плачевное, сооружение наполовину ушло в землю, символика отсутствует, добраться трудно. По отдельным признакам древний буддийский храм предположительно VIII века. Дата обнаружения: август 1952 года (отсюда – отсутствие фотографий или зарисовок), организация, обнаружившая объект, – клуб «Ермак», приписанный к иркутскому обществу бойскаутов-искателей…

Можно предположить, что с 52-го года к развалюхе никто не подходил. Места глухие, экзотики ноль, полчища кровососов…

Дверной звонок исполнил песнь, Максим вздрогнул и отключился от Сети. Посмотреть в глазок не догадался. Подъездная кошка Маська, которую Семигин держал на вытянутых руках, заверещала и чуть не вырвала ему глаз. Довольный глупой шуткой, Семигин выбросил кошку и ввалился в квартиру.

– Айлурофобия, – объявил компетентно. – Боязнь кошек. Наполеон страдал и тщательно от всех скрывал.

– И только тебе признался, – пробормотал Максим, закрывая дверь. – Надо же, ты сегодня весь в чистом. Помирать собрался?

– На свидание пойду, – Семигин сдул пылинку с лацкана парадного парусинового пиджака, взгромоздил на тумбочку кожаный портфель и задумался, снимать ли туфли. – Ужином накормишь? Но учти, я сегодня жру, как акула. Набегался. На вас работал.

– Накормлю, – пожал плечами Максим. – Если сам приготовишь. Жена уже не кормит?

– Жена в отпуске, – напомнил Семигин, передумал снимать туфли, забрал портфель и пошел на кухню. – Новую теорию разработал: от близких надо держаться подальше. С кем мы чаще всего ссоримся? Ладно, давай чай с бутербродами, некогда сидеть, на свидание бегу, а еще есть тема, хочу статью написать, – он вынул из портфеля тяжелую картонную папку, бросил на стол. – Держи, мемуары поручика, безнадежно испорченные единственным сыном. Обработке не поддаются. Извини, Максим, но я свою работу выполнил. Обошел три редакции, нашел в мусорной свалке «Звезды Сибири» – даже они отказались печатать. И сам Воропаев, похоже, потерял надежду увидеть рукопись опубликованной – не вернулся за ней. Хотя, возможно, и помер, дедушка старенький… А ты чего такой загадочный? – Семигин мигом насторожился. – Выкладывай, Максим, многим нашим читательницам было бы интересно…

Пришлось выкладывать – пока Семигин утрамбовывал в себя бутерброды с форелью и пучил глаза. «Зачем я это рассказываю? – думал Максим. – Растреплет теперь всему городу…»

– Вот это да, – восхищенно сказал Семигин. – Как паук – наплел тут всякой херни… А мораль сей басни какова?

– А я не знаю, – простодушно признался Максим.

– М-да уж, – Семигин почесал непокорный хохолок. – Твой рассказ несколько противоречит материалу моей будущей статьи… Но какой только белиберды журналисты не пишут. Будем считать, что я ничего не слышал.

– А о чем статья?

Семигин постучал по папке:

– Поручик Воропаев служил при штабе барона Унгерна – пока у того окончательно не снесло крышу на почве «Великой Желтой республики». Вменяемые офицеры потихоньку сбегали из корпуса, а генерал Скобцев со своей дивизией загнал барона во Внутреннюю Монголию. Имеется мнение, что коллекцией Шалимова через агентов в Иркутске завладел Унгерн – уж больно кичился он перед «азиатским» походом своей финансовой независимостью.

– Ерунда, – фыркнул Максим.

– Вестимо, – согласился Семигин, – но должен я кормить своих будущих детей? Давай договоримся, Максим, без меня ни в какую авантюру не влазь. С дамочкой веди себя поосторожнее – да и зачем тебе одновременно два амура? А я закончу статью и через пару дней тебя найду. Там и обмозгуем.

– Сам смотри не влипни…

На душе было неспокойно. Он принял дозу кофеина и сделал попытку начать курсовую. Сел за стол, раскрыл рукопись. Но за стенкой включили перфоратор, и через дорогу, в ночном клубе «Карабас» опять стартовала дискотека для умалишенных. Группа «Змей Горыныч», плохо поющая, но громко колотящая в шаманские бубны, представляла фьюжн из технорока, былинных преданий и эвенкийских народных сказок. Он закрыл форточку, заткнул уши. Продираться через написанное было труднее, чем через молодой ельник. Такое ощущение, что писал человек, только вчера узнавший про русский язык. Морально он был готов к такому «подстрочному переводу», но работа все равно не шла. Он упирался в барьер. Мысли разбегались. Он принялся листать рукопись, надеясь найти упоминание о девушке по имени Даша – из откровений Семигина явствовало, что такие упоминания были. Действительно, на «паровозе» черноокая, хорошенькая Даша заигрывала с поручиком – чтобы досадить своему «гимназисту». Отношений не было. Но писал о ней Воропаев со слезоточивой грустью. Сравнивал с первой любовью – Верой Касторской, работавшей в Красном Кресте и не вернувшейся с германского фронта. Патетика просто не вмещалась в написанное. «Неутоленная печаль в бездонных карих глазах», «Она коснулась мимолетно моей руки, и я застыл, охваченный всепоглощающей грустью…». Ничего конкретного – кроме того, что после стычки с мародерами Даша отказалась присоединиться к отделению Воропаева, вернувшемуся на станцию, и покатила с обозом в тайгу…

Потом опять включилось изобретение Александра Белла, и до конца вечера покоя не было. Алла Микош спрашивала, не надоело ли ему одиночество и как он смотрит на воссоединение двух душ. Кстати, вспомнилось, что изобретатель телефона ни разу не позвонил ни жене, ни матери, поскольку обе, слава богу, были глухими. Сообщил, что воссоединение состоится на днях, и закончил беседу. Позвонила Чеснокова и бестактно осведомилась, как продвигается работа, достал ли Семигин рукопись и начал ли Максим ее обрабатывать.

– Ты сегодня без Генки? – удивился Максим.

– К черту Шуйских! – фыркнула Чеснокова. – Он ушел к своему городскому приятелю, который купил машину, вырубленную в России, и теперь не понимает, какая муха его укусила. За три дня в ней сломалось все, что могло сломаться, и даже то, что не могло. Представляешь, как работают московские торговые агенты? Хуже цыган. Охмурили парня на круглую сумму…

– ОТКУДА машина? – поразился Максим.

– А я неясно выразилась? – фыркнула Чеснокова. – Машина называется «Москвич», а приятель Шуйского – идиот. Кстати, ты не знаешь, какая буква в слове «пьедестал»? Мягкий знак или твердый?

– Жидкий, – хмыкнул Максим.

– Смешно, – заключила Чеснокова. – А серьезно? Мы тут с девками поспорили.

– Понятия не имею, – вздохнул Максим. – Открой словарь, посмотри. Вы что там, памятник себе воздвигаете?

Он бросил трубку, но та не унималась.

– Здравствуйте, – сказал он замогильным голосом.

– Здравствуйте, – удивился Генка, – ой, наверное, я не туда попал…

– Я тоже так думаю. Говори быстро, не засоряй эфир.

– У тебя там секс по телефону? – прорвало Генку. – Затрахался звонить!

– Чеснокова твоя разлюбезная. Спрашивает, сделал ли я домашнее задание, чтобы вы пришли и сняли сливки.

– И что ты ей ответил?

– Нет!

– Ладно, мы продолжаем верить в тебя, – не расстроился Генка. – Ты не знаешь, в нашем городе есть магазины, торгующие запчастями для российских машин?

– Я даже не знал, что в мире существуют российские машины. Твой друг обожает экзотику?

– Чеснокова рассказала? – поскучнел Генка и тут же ожил: – Представляешь, эти чудаки до сих пор производят только то, что в состоянии починить пьяный мужик с кувалдой. Тачанка называется «Москвич» – прекрасное устройство для езды на станцию авторемонта. Жалко, что в конструкции не предусмотрена гашетка и крупнокалиберный пулемет… Ну хорошо, не буду отвлекать тебя от нашей общей работы.

Генка разъединился, а у Максима окончательно пропало настроение что-то делать. Крохотный таежный островок, стоящий перед глазами, внезапно пропал. Появились соседние волости, уезды, губернии. Очертилась змейка Урала, заголубела Волга… Бескрайняя территория от Минска до Владивостока, населенная русскими людьми, но разбитая на два государства, стояла перед глазами. Шестая часть суши. А будь одно государство? Оно бы к третьему тысячелетию владело миром! Что он знал о России – загадочном западном соседе, изжившем большевизм, но так и оставшемся территорией бедности и беспорядка? Пытаются строить жизнь по западному образцу, но всегда что-то мешает. Имеется президент с располагающей внешностью, призывающий перестать «жевать сопли и политиканствовать». Государственная дума – сборище наивных идеалистов и умных коррупционеров. Гигантские загазованные мегаполисы: Москва, Петроград, Казань, Самара, где можно дышать, но нельзя затягиваться. Умирающие деревни, городки и поселки. Социальное расслоение. Рождаемость падает, смертность растет, жилье в мегаполисах с каждым годом дорожает… Зимой он защитил курсовую по истории России XX века. Мог отчитаться наизусть. 1922 год – замена продразверстки продналогом. Ульянов-Ленин протаскивает Новую экономическую политику (НЭП № 1 – их потом еще было немало). 1924-й – окончание Гражданской войны. У сибирского правительства начинается конфликт с японцами в Маньчжурии, Колчак заключает перемирие, оставляя Урал, который немедленно оккупирует Девятая армия под командованием Фрунзе. Ленин умирает, хотели увековечить в мавзолее, даже был проект шикарной усыпальницы: сверкающий гранит, и красным кварцитом врезано в темный лабрадорит: «ЛЕНИН». Потом передумали – зарыли в Кремлевской стене. 1925 год – образование СССР в составе РСФСР, БССР, УССР со столицей в Харькове и Закавказской СФСР. 1927 год – XV съезд ВКП(б) с сокрушительным разгромом фракции Сталина – Молотова и теории «двух этапов»: первый – строительство материально-технической базы социализма в одной стране; второй – мировая революция (силами разутой Красной армии). 1928 год – «мятеж первоконников». После сокращения РККА Сталин и Ворошилов стараются сохранить костяк ближе к столице: эскадроны, готовые в течение суток развернуться в полки, соратники на ключевых постах. Переворот срывают части, верные наркомвоенмору Троцкому, и ЧОН ОГПУ – Менжинский Сталина терпеть не мог. 31-й год – 2-й Уральский конфликт. Попытка переворота в Москве. Поговаривают о многочисленных арестах. 1936 год – договор с нацистским правительством Рёма – Трассера (в их память геев в России и Сибири отныне именуют «коричневыми»), нападение на Польшу – с двух сторон. Сибирь ополчается на Урал, Япония для симметрии – на Сибирь. Шевелятся прочие державы, партизанские войны в колониях. Много шума, нездоровая возня, призывы, военные бряцают доспехами, но здравый смысл побеждает, участники ссоры возвращаются на исходные, и нет никакого резона называть мировую войну 1914–1918 годов ПЕРВОЙ…

А дальше – обсуждение плана «транснационального трудового государства». Автор – Эрик Кох, суть – объединение СССР и Германии на равноправной основе. 1939 год – убийство «лидера номер один в Совдепии» – Троцкого, мина на дороге. Автор остается анонимным, но Зиновьев, Бухарин и Рыков начинают сворачивать «военный лагерь глобального наступления». Вслед за Троцким страдают и троцкисты. «Убит в пьяной драке» Есенин. Убийца-уголовник найден, признался, посажен, зарезан в камере. Предана анафеме «практика детского милитаризма» Макаренко. Под разными предлогами слетают с постов Микоян, Егоров, Ягода. 41-й год – либеральный переворот в Германии, начало либерализации в России. Большевистского государства больше нет – да оно и раньше, с оглядкой на грозного восточного соседа, напоминало что-то недоразвито социал-демократическое…

И вот уже больше шестидесяти лет страна выбирается из кризиса и только глубже вязнет. Давно ушла от дел коммунистическая партия. Ульянов, Троцкий, Дзержинский… – забытые вожди забытого государства, так и не ставшего великим. «Сырые» реформы, пафосные прожекты, разбившиеся о коррупцию и российское наплевательство. Кто только не правил этим неповоротливым монстром. Уходили генеральные секретари и председатели президиумов, премьер-министры, народные комиссары, народные депутаты и всенародно избранные президенты. Ни одной харизматической личности, способной сплотить народ и сделать хоть что-то полезное! Зато какие слюнки текут, когда заходит речь о воссоединении «единой нации», разделенной Уральским хребтом…

Он уснул во втором часу ночи – глаза устали смотреть в мерцающий экран, закрылись. Максим поплыл по лохматой спирали – через время и пространство, в восемнадцатый год, когда враг был изворотлив, жесток и имел перед собой понятные цели…

Май – июнь, 1918 год

Пассажирский поезд номер 16 покинул Иркутск 15 мая. Ржавый паровоз, приписанный к верхнеудинскому деповскому хозяйству, четыре общих вагона, везущие мелких торгашей, городскую и деревенскую бедноту, три товарных, запертые на тяжелые амбарные замки. В Иркутске прицепили две теплушки, снабженные тормозными площадками и хмурой публикой, одетой в кожаные тужурки и солдатские суконные шинели. В охраняемом пакгаузе, в режиме секретности, перегружали на платформы сколоченные из горбыля ящики, зашитые холстом кофры, маломерные купеческие сундуки, обитые железом. Ящики пронумерованы, опломбированы, на каждом – печать иркутского ВЧК. Груз распределяли равномерно – по обеим теплушкам, туда же втаскивали коробки с продовольствием, фляги, ящики с патронами, матерчатые пулеметные ленты. На тормозные площадки устанавливали шестидесятикилограммовые «максимы». Двадцать четыре человека, по дюжине на вагон, у каждого десятизарядные «маузеры» в деревянной кобуре-колодке, карабины на базе винтовки Мосина, прорезиненные плащ-накидки с капюшонами – по случаю дождливой весны. Дорога предстояла неблизкая – до Москвы пять тысяч верст, а там еще до Питера – порядка шестисот…

Бестолковщина царила повсеместно. Власть менялась каждую неделю. Комбеды сбрасывали меньшевиков, казаки – комбеды. Откровенное отребье, не отягощенное идеологией, грабило деревни, продуктовые склады, растаскивало арсеналы, брошенные военными. Под Канском какие-то уроды разобрали полотно – полдня стояли, пока не приползла ремонтная бригада на дрезине. В Новониколаевске другие уроды – в партикулярных куртках, гимназических френчах – манифестировали на платформе. Вопили про Учредительное собрание, про Советы без большевиков и левых эсеров. В Омске и того хуже – инициативные кретины с винтовками совали пассажирам мандаты, обшаривали поезд, шугая китайцев и хватая за задницы девок. Сунулись в литерные вагоны… и обомлели, нарвавшись на угрюмых чекистов. «Пшли вон», – негромко сказал Субботин, и процесс прощания с идиотами не затянулся. К Петропавловску закончился уголь на паровозе, дотянули до платформы, народ повылазил из вагонов, мужики матерились, бабы скандалили. Начальник станции хватался за голову, уверял, что заправлять паровоз нечем. Пришлось показать «маузер» и торжественно пообещать, что если через полчаса не прицепят к паровозу груженый тендер, то еще одной контрой в молодой Советской республике станет меньше… На той же станции Субботин сходил к телеграфисту и указал испуганному человечку с перекрещенными молниями в петлицах подобающее место – под столом. Отстучал депешу в Питер, Менжинскому: «Проехал Петропавловск. Субботин». А за Курганом из балки выскочили конные оборванцы и помчались за эшелоном. Джигиты, итить их… Самый прыткий – в драной папахе и выцветшем бушлате – уцепился за скобу, вскарабкался на сцепку. Про золото джигиты не знали (с чего бы, про чекистов тоже. Поживиться решили, отцепив последний вагон. Садист Арцевич спихнул его на рельсы – тот орал, покуда голова не треснула. Полторашин с тормозной площадки ударил из пулемета веером, получая удовольствие, – прыщавый юнец завалился на круп, выпустив поводья. Споткнулась лошадь под вторым – всадник перелетел через холку, свернул в бурьяне шею. Двое выхватили карабины – обоих сдуло с седел. Кто-то взвил жеребца на дыбы, уцелевшие беспорядочно стреляли, поворачивая коней. Рыжебородый «Кудеяр» грозил кулачищем, изрыгал проклятья…

Субботин откомандировал расторопного Петруху Макарова по крышам на паровоз – известить машиниста, что тормозить не надо, просто постреляли по воронам. Через час навстречу проследовал эшелон. Распахнутые теплушки, за доской поперек проема грудились солдаты в высоких «ненашенских» шапках. Кто-то сидел, болтая ногами. Кто-то махал пассажирам поезда – лениво, но, в принципе, дружелюбно. Кричали гортанно – на языке, чем-то смахивающем на пьяный русский. Субботин курил папиросу, облокотясь на поперечину. Наблюдал, как проплывают вагоны. О том, что в марте Совнарком разрешил чехам, выжатым немцами с Украины, следовать во Владивосток, он, конечно, знал. Не впервые попадались такие эшелоны. Пусть проваливают, не расстреливать же тридцать тысяч человек…

Десять дней они тряслись по шпалам, избегая серьезных неприятностей. Дай-то бог… Он поймал себя на мысли – старорежимное какое-то обыкновение – по каждому поводу обращаться к богу. Не верил Яков Субботин – сын выкреста и хохлушки-мещанки – в существование последнего, хотя и был когда-то крещен. Он вернулся в теплушку, где в буржуйке потрескивал огонь, а на грубо сколоченных нарах валялись соратники. Рыжий Алцис ворошил угли в топке. Угрюмый Ахматулин строгал лучины, поглядывая исподлобья на командира. Лева Рыбский – тип пикнического сложения: коренастый, короткошеий – безучастно жевал хлеб с вяленой лососиной. Остальные спали – Хламов, Гасанов, Вялых…

Он тоже приспособился на свободный лежак, вытянул ноги в истертых хромовых сапогах, конфискованных у вспыльчивого офицера, которого собственноручно «израсходовал» в Иркутске. Задумчиво воззрился на штабеля опечатанных ящиков, укрытых непромокаемым брезентом…

Неделю назад Якову Субботину – уполномоченному самого товарища Менжинского (первого зама Дзержинского) – исполнилось тридцать четыре года. Не стал он никому об этом говорить – чекистам всякие даты до фонаря, да и ему тоже. Хотя Алцис и Лева Рыбский, откомандированные с ним из Питера в Иркутск, уж наверняка про дату знали. Правильно – не до именин нынче, времена тяжелые, и вообще – буржуйский предрассудок. Это раньше, в Байкальской ссылке, где он проторчал четыре года за участие в большевистском кружке, подобные события проходили на ура. Стекалась компания – полуидейная, полууголовная, костер на поляне, вино из рябины, барашек, диспут о судьбе России. Опять же Ларочка Цыплянская – училка из Черемысловской школы, с которой так приятно было просыпаться…

Он поморщился – к черту лирику. В марте Яков Субботин, Алцис и Рыбский прибыли в Иркутск, где власть забрали большевики.

– Признаюсь честно, Яков Михайлович, – сказал перед отъездом Менжинский, – неизвестно, как долго мы продержимся в Сибири. Но время выиграть должны. Главное – Москва и Питер, не забывай об этом. Нужны деньги, позарез нужны. Это хлеб, продовольствие, наемники. Мы задыхаемся без денег, Яков. Впрочем, ты умный, сам понимаешь…

Он прекрасно понимал. До Иркутска добирались двадцать дней, с двумя пересадками. В городе царила полная анархия. Реввоенком контролировал лишь несколько улиц в центре купеческой столицы Сибири. Зверствовали уголовники. Милиции не было, местная ЧК только формировалась – небольшой костяк большевиков (в основном из евреев и татар), политические ссыльные, особо недовольные прежней властью… Но с председателем городской ЧК Злотниковым нашли общий язык быстро – одинаково смотрели на события в стране и мире, на текущий момент и первоочередные задачи советской власти. Порядок наводили железной рукой («Железный беспорядок», – ухмылялся втихомолку Рыбский). Четверку пацанов, грабанувших лабаз на Минусинской, расстреляли на месте. Туда же – пьяную охрану тюрьмы, допустившую побег. Вскрыли лежбище охранки в мастерской по выделыванию юфти – в карты резались их благородия, «таможенный квасок»[2] попивали, не ожидая облавы… Офицеров, имевших информацию о небедствующих слоях населения, терзали в подвале бывшего Купеческого собрания, пока не выложили все, что знали. Смерть от пули за счастье показалась. Пошла лавина на купцов, мещан, чиновников, прочих «именитых горожан». Он лично формировал карательную команду, с которой пошел по адресам. Предреввоенкома Лазарев подбросил людей – блокировать переулки с подворотнями. Зажиточный люд ползал на коленях: не грабьте, граждане-товарищи. Последнее колечко отнимаете… Другие от всего открещивались – мы и вовсе голытьба, в долгах погрязли, социально незащищенные слои… Достаточно, посидели на горбу трудового народа! С теми, кто сопротивлялся, хватался за припрятанное оружие, кочергу из камина, древнюю фузею со стены, – никакого разговора не было. Время поджимало – республика в кольце, трудящимся в обеих столицах жрать нечего! Купеческие дома тряслись от выстрелов. В поисках припрятанного громили все подряд – мебель, обитую черной кожей и золочеными гвоздями, сдирали холсты со стен, кисейные занавеси, крушили шкафы с образами и теплыми лампадками… Не сторонник был Субботин чересчур жестких мер, но делу революции был предан и чувство ответственности впитал с детства. Лично пристрелил ползающего на коленях купца Ерофеева, губернского секретаря Губина, коллежского регистратора Овсянникова, полицеймейстера Пукало, инженера Протасова. Жандармскому ротмистру Тырьеву проломил челюсть, а когда уж совсем замутило от крови, махнул Канторскому – чекисту из местных – к стенке негодяя… Кольца, серьги, перстни, брошки, браслеты, золотые часы, ожерелья – горстями сваливали в почтовые мешки и доставляли в здание полицейского участка на Михеевской. Откуда ни возьмись объявился скользкий тип, представился титулярным советником Малышкиным, заявил, что желает сотрудничать с советской властью. Прошептал на ушко, что у купца Шалимова, которого вчера пустили по миру, осталось кое-что. Сам, дескать, видел, как купчишка под покровом ночи что-то увозил к сестре Анастасии. Об этой барышне чекисты почему-то забыли. Теперь Субботин не свирепствовал – ну, разве так, маленько. Настроение благодушное, урожай собрали. Женщину не тронул, сынок ейный под носом крутился – тоже пощадил. Как пронюхал купец? Прибежал – потрясенный, зеленый от ужаса – как раз в тот момент, когда бывший гробокоп Ананьев вырывал из-под розового куста обмотанные тряпками изделия… Визжал, умолял не трогать, уповая на бесценность коллекции. «Убери его», – процедил Субботин. Гробокоп и понял в меру испорченности – увел купца к сараям, где поставил к стенке и… Недалекий безграмотный тип. Забрался Субботин в зачуханные тряпки… и обомлел. Невежей не был, понимал, что такое бесценная вещь. Всех чекистов, кто ходил с ним в тот ночной поход, оставил в Иркутске, найденное в земле упаковал собственноручно – в ящик из-под винтовок под номером восемь. И теперь постоянно держал на виду – во втором штабеле от пола…

К неприятностям готовились, без них не бывает, но чтобы такие крупные! Где-то за Курганом все пошло кувырком. Не запомнил он название станции, да и шут с ней. Станция крохотная, но телеграф имелся. Туда и умчался Петруха Макаров – исполнительный, соображающий паренек из рабочих, один из немногих в отряде, к кому он относился по-доброму. Вся масса подчиненных – серое угрюмое болото…

Впрочем, известие, доставленное Петрухой, не пролилось на душу бальзамом. Убил бы за такие новости! Бежал, поддерживая кобуру от «маузера», махал свободной рукой, словно поезд без него уже поехал:

– Товарищ Субботин, товарищ Субботин!!! – Вкатился в теплушку и выдал: – Яков Михайлович, такой вот кунштюк…

– По-русски выражайся, – буркнул Субботин.

– А я и выражаюсь по-русски… Чехи мятеж подняли… Вот гады… Им свободу дали, а они… Депеша нам пришла, Яков Михайлович, с Измайловки, это следующая станция, телеграфист успел принять и сюда отстучать, пока те не прибежали… По всем станциям и эшелонам бунтуют чехи, сбрасывают ревкомы и свою власть ставят… Через Измайловку уже не пройти, ждут. А другой дороги нет, развилка только за Челябинском…

Субботин застонал, врезал кулаком по теплушке – аж дрожь пошла. Не горазд он был на самурайское самообладание… Откуда знать Субботину, что товарищем Троцким в связи с активизацией белых недобитков на Урале отдан приказ разоружить растянутые по Транссибу чехословацкие формирования и взять под стражу? А последним такой расклад не понравился. Не хотелось чехам воевать, но и умирать, гнить в фильтрационных лагерях не хотелось…

Подскочил Рыбский:

– Яков, надо обратно. Не пробиться.

– Куда обратно?! – гневно завопил Субботин. – Ты понимаешь, что мелешь?!

– Обратно – в Иркутск. Не дрова везем, Яков… – Он схватил Субботина за грудки, встряхнул: – Очнись, командир. Лучше время потерять, чем груз и самим подохнуть. Пойми, чехи рассредоточатся по крупным станциям, пустые эшелоны на путях не оставят – отведут в тупики и отстойники. Сами вряд ли сядут на шпалы – мы прорвемся, Яков. На востоке у нас больше шансов, чем на западе…

Вернулось самообладание и больше не терялось. Двое бойцов побежали в голову состава – предупредить машиниста, чтобы не трогался. Отцепили последние два вагона, махнули: проваливай. Четверо в депо – по шпалам, – откуда вскоре загремели выстрелы. Выполз грузовой паровоз инженера Лопушинского с бледным машинистом и тендером на привязи. Молодцы товарищи, хоть с углем проблем не будет… Время поджимало, он подпрыгивал от нетерпения. Вечная проблема с этим временем: перед нами его – тьма, после нас – сколько хочешь, а при нас – полный хрен! Четверти часа не прошло – тронулся состав-коротышка, набирая обороты, загрохотал на восток…

Сорок верст до Березовой, а там и чехи проснулись. Эшелона на путях уже не было. Разношерстная публика давилась на платформе – провинциальный люд, прореженный мундирами нерусской армии. Женские платочки, фуражки гимназистов, синие шинели с поперечными застежками-петлицами. Мещане, торговцы… Состав промчался по первому пути, мимо изумленных рож. Опомнилась новая власть. Стрелочный перевод на границе станции – туда уже бежали наперерез четверо в шинелях: полы по земле, затворами щелкали. Двое навалились на рычаг, потащили стрелку. Не в тупик же ехать, в самом деле… Арцевич – сама невозмутимость – лупанул с крыши из «максимки». Двое повалились на шпалы, но двое уже подползали, доволокли рычаг, замкнув перевод. Впрочем, и они не ушли – Арцевич бил, не жалея патронов. Со станции бежала целая толпа, но эти пока не считались: с задней тормозной площадки застрочил Гальперин, и толпа схлынула, оставив лежать несколько тел…

Скорость, слава богу, небольшая – скрипели тормозные колодки, поезд замедлялся метрах в сорока от перевода.

– Ну что, мужики, держись за авось, пока не сорвалось? – подмигнул косоглазый Гундарь – исполнительный работник, но имеющий пакостное свойство изъясняться прибаутками. Спрыгнул с теплушки, откатившись в сторону, – пулеметная очередь взбила фонтанчики с бугра. Субботин не поверил глазам – на привокзальную площадь из проулка между пакгаузами задним ходом выбирался легкий броневик «Остин-Путиловец» с развернутыми пулеметами в башнях! Откуда взялся в провинциальном городке?! Достижение научной мысли – у этой железяки в кормовой части дубликат рулевого управления, так что можно двигаться назад без разворота…

Он спихнул за Гундарем еще двоих – Штольца и Ракитникова: пригибаясь, петляя, как зайцы, бойцы побежали к стрелочному переводу. Штольца скосили сразу: шлепнулся в шпальную решетку. Двое добежали, навалились на стрелку. Со скрипом стальной клин примостился к рельсу. Бросились обратно под ураганным огнем. Ракитников – бывший поручик, герой Германской войны, кавалер «полного банта» – четырех оранжево-черных Георгиев – схватился за живот, завалился ничком. Стальная громадина, лязгая тягами, уже отправилась в путь. Пулеметы с обеих сторон исправно работали. Гундарь добежал до окутанной дымом и копотью теплушки, протянул руку, в которую вцепились сразу трое. Тут его и продырявило. Втащили – пробитого в нескольких местах, задыхающегося. Бормотал, давясь кровью, свои прибаутки – эх, пошло дело врозь да вкось, хоть брось…

– Сашка, не умирай… – хныкал его двоюродный брательник Птицын, тряся умирающего за грудки, – нам же с тобой еще воевать, Сашка…

– Эх, воевал бы… – харкался кровью Гундарь, – да воевало потерял, Коляша…

Это была первая ощутимая потеря, понесенная отрядом.

Протяженность железных дорог Российской империи – 76 тысяч километров. Порой Субботину казалось, что из этих тысяч они не пропустили ни метра. Куда едут? Где начало того конца, которым оканчивается начало? Однообразные пейзажи – поля, помеченные тропками, прошлогоднее сено в скирдах, чахлые деревни. На станциях и полустанках – тревожная тишина. Чехи в крупных городах, но пути свободны, да и основные силы мятежников сосредоточены пока на западе, на восточном направлении – лишь несколько эшелонов в наиболее значимых пунктах. В Петропавловске дежурный старичок с красным жезлом потребовал остановки. Закрыли теплушки и, когда патрульные в чужом обмундировании, дыша перегаром, стали интересоваться, что везет состав, быстро их перестреляли и обрядились в форму каких-то Карелов и Збышеков. Путейский работник, по младости лет симпатизирующий большевикам, перевел стрелку в нужном направлении. Дальше затруднений не испытывали. В Омске приветливо махали «своим», в покрытом копотью Чулыме прогулялись по перрону – дабы не забыть, какая она – мать сыра земля. Новониколаевск, Ачинск, Красноярск, где поцапались с начальником станции, почему-то не пожелавшим пропускать состав. Пришлось объяснять. Под монотонный стук колес ползли часы и дни. Время спрессовалось вдоль узкой ветки Транссиба. Люди дурели от безделья, заканчивалось топливо для питания парового котла…

Неприятности начались верст за семьдесят до Тулуна – в Турове. Пустынный полустанок, бараки, тупиковая ветка вдоль полотна и какой-то хутор в отдалении. Черный, как негр, помощник машиниста выпал на перрон, объявив, что нужна вода, а на этой промежуточной станции как раз имеется подходящая система водоснабжения. Вылезали чумазые чекисты, осуществляющие контроль за бригадой машинистов. Инкрустированные часы на гайтане[3], еще в прошлом месяце принадлежащие некоему штабс-капитану Бузыкину, показывали три часа дня. Повезло – диспетчер на станции не испытывал симпатий к отжившему режиму. Связь имелась во все стороны. Выкатился эдаким колобком, засиволапил к Субботину, в котором по наитию распознал старшего, забормотал, проглатывая звуки. Сдержался, не пристрелил со злости информатора, хотя рука уже тянулась к «маузеру». Выть хотелось от отчаяния… Белый отряд полковника Старостина, усиленный «военно-служивым сословием», выбил красных из Иркутска! Ревком разгромлен, чекистов вешают на столбах! Но это еще полбеды. Зажиточные горожане, обиженные Субботиным, тут же кинулись в контрразведку, и меры приняли. Откуда беляки узнали, что эшелон добрался до Урала, развернулся и покатил обратно? Бессмысленно гадать. Начальник станции в Красноярске (и почему он его не пристрелил?) телеграфировал в Иркутск, что состав из двух вагонов проследовал на восток. Терпения у белых не хватило (или подзуживал кто) – снарядили встречный состав, набили солдатами, пехотную трехдюймовку загрузили на платформу, и на перехват… Десять минут назад белые прошли Тулун. До Турова им верст семьдесят. Через час с копейками будут здесь…

Субботин угрюмо рассматривал выцветшие, пожелтевшие, серые от грязи и усталости лица своих людей. Рыжий Алцис, демонстрирующий невозмутимость, Рыбский побрякивал бонбоньеркой, в которой вечно таскал жженую карамель, озадаченный Петруха Макаров, Канторский, Арцевич, Ахматулин, желтокожий карым[4] Масалкин. Гасанов со злобной рожей Чингисхана пытал ромашку, отрывая от нее лепестки…

– Товарищ Субботин, нужно прорываться на восток, – мрачно вымолвил Алцис. Все понятливые посмотрели на него с жалостью – дескать, мудрость, как и черепаховый суп, не всем доступна.

– У них пушка, – озвучил невеселую мысль Рыбский, – шмальнут по локомотиву – и привет. Да и куда на восток? В Иркутске белые.

– В Верхнеудинске нет белых, – переметнулся к Алцису Гасанов, – пробьемся через Иркутск…

– Товарищи, вы вконец охренели! – запротестовал морщинистый и малорослый Вялых. – Через Иркутск не пройдем – это дохлый трюк! В Красноярске нет белых! Переставляем локомотив – и в Красноярск!

– Чехи уже в Красноярске, – буркнул Канторский, – пока доедем, такое начнется – вся нечисть белопузая из подворотен повылазит…

Подраться, впрочем, не успели.

– Мудрецы, вы вконец перемудрили, – забормотал Арцевич, – это же бабушка надвое вилами по воде…

– Молчать! – рявкнул Субботин. Кровь отхлынула от лица. Он уже принял решение – заведомо непопулярное, трудное, чреватое неопределенностью, но ЕДИНСТВЕННО ВЕРНОЕ. И так посмотрел на товарищей, словно стал испытывать к ним острую неприязнь. Илюши Муромцы, мать их… безбожники святые. Провалялись тридцать три года на печи, поднялись, послужили киевским князьям… Уставились на него, как магометане на Мекку.

– Слушай сюда, – процедил Субботин, – вагоны в тупик – и чтобы через пять минут вся эта хренова станция стояла на цырлах! Десять человек – на хутор… сам пойду, все подводы, всех лошадей – конфисковывать именем советской власти! Всех сопротивляющихся, несогласных, утаивающих – расстреливать на месте!

– Яков, ты что? – дрогнул Рыбский. – Предлагаешь тащиться в эти буремглои?.. Нас же анофелесы[5] сожрут…

– Именно! – рявкнул Субботин. – И живо! Пойдем на север, там кругом тайга… Да я в болоте, товарищи, это золото утоплю, лишь бы не отдавать буржуям!

– В болоте так в болоте, – пробормотал Петруха, которому многое прощалось. – Вольному воля, спасенному рай…

– Бешеному – поле, черту – болото, – невесело хохотнул Рыбский, бросая в желтозубую пасть пережженую карамельку.

Он действительно готов был утопить свой груз, лишь бы не отдавать кровопийцам. Не было у Субботина плана, одно он понимал отчетливо – с железной дороги надо уходить. Как можно быстрее и дальше – в запасе не больше часа. А погоня будет, он кожей чувствовал. Не пропустят золотопогонники одинокие вагоны на безлюдном полустанке. Нечем (да и негде) их маскировать. На юге от Транссиба – невозделанные равнины с буераками, до леса версты две, могут не успеть. На севере – хвойная чаща примыкает почти вплотную к насыпи, в разрыве, на холмах, крохотная деревушка. Тайга глухая, нелюдимая, страшная. Стоит забрать у тутошних пейзан весь транспорт – и белые просто завязнут, пешим-то ходом…

Они ворвались в деревню, как оголодавшие грабители. В кожанках, мятых шинелях, на шапках – дьявольские звезды, на эмблемах скрещенные молот и плуг[6]. Какая-то солоха в ватнике поверх сарафана, с прыщавыми ногами развешивала белье на шестах – с визгом кинулась в дом, а застиранные портки шлепнулись в грязь. Мелькнула в окне перепуганная харя, задернулась шторка, собаки залились лаем – не рискуя, впрочем, вылезать из-под сараев и завалившихся домишек. Время катастрофически поджимало – парами шли от двора к двору, пинками распахивая калитки. Сразу на задворки – к сараям, конюшням. Выводили лошадей, заставляли хозяев запрягать подводы. Тащили всю имевшуюся в наличии животину – уж лучше пристрелить, чем оставлять белым. Плач стоял над деревенькой – бабы падали на колени, ползали по грязи, умоляя не обездоливать, не отнимать последнее. Мужики стояли потрясенные.

– Граждане крестьяне! – зычно орал Субботин. – Кони и подводы изымаются в силу острой революционной необходимости! Требуем сознательности и не чинить препятствия! Впоследствии вам все будет возвращено или компенсировано в троекратном размере!

Но слова уже не имели значения. Чекисты распалялись, зверели, деревенька захлебывалась от рыданий. Тащили не только повозки и тягловую силу – съестное, топоры, ножи, теплую одежду. Гремели выстрелы. Крикливая баба, брошенная рукой простуженного бойца, зарылась в вязанки тальника под крыльцом. Расхристанный мужичонка метнулся на подмогу – упал с раскроенной челюстью. Недоросль в холщовой рубахе до колен пытался вывести каюрую клячу огородами, да был замечен – поймал прицельную пулю. Из добротного сруба под черепичной крышей выскочил густобородый мужик с ружьем Бердана десятого калибра (с такими русские солдаты еще на турок ходили в семидесятые), вскинул к плечу:

– Не пущу, мироеды! Будьте вы прок…

Рыбский выстрелил первым. Посмотрел, как мужик падает с крыльца, пожал плечами:

– Странно. А по моему просвещенному мнению, мироеды – это такие, как он…

Собрали три подводы, в каждую запрягли по две лошадки, три остались в резерве. Помчались на полустанок. А там вторая часть отряда уже выгрузила золото из теплушек, таскала с насыпи, чтобы не терять время. В спешке загружали подводы, снимали с пулеметов бронещитки, избавляясь от лишнего веса, с опаской смотрели, как гнутся оси и трещат колеса. Субботин лично следил, чтобы ящик под номером восемь оказался во главе колонны. Треть груза пришлось оставить в вагонах – дополнительных подвод не было. Жалко расставаться, но иного выхода он не видел. Белые могли объявиться в любую минуту. Утопить негде, зарыть нечем… Лязгая железом, матерясь, треща и прогибаясь, обоз втягивался в тайгу. Лошади тащили на подводах груз. Двуногие шли рядом. Трое вели под уздцы резервных лошадей…

В голове теплее не становилось. Потомственный сибиряк, ссылку отбывал в Забайкалье, он пытался восстановить в памяти карту местности. В Тулуне было бы проще – из Тулуна на север идет накатанный большак до самой Передвинки, что в окрестье Ангары. Там есть деревни, заимки, фактории, на реке оживленно и людно – какая ни есть, а цивилизация. Но от Турова до Тулуна семьдесят верст, первобытная тайга на десятки верст, обитателям которой можно только посочувствовать. Но продавленная колея через еловник тем не менее имелась. По прошествии пятнадцати минут обоз втянулся в безродную деревушку о двадцати дворах. Подслеповатый дед, опираясь на плетень, из-под козырька ладони взирал на процессию. Неразговорчивый Гасанов погладил затвор карабина.

– Не надо, – проворчал Субботин. – Вся деревня будет знать, что мы прошли. Не пускать же в распыл всю эту несознательную публику…

– Дедуля, что за деревня? – крикнул Петруха Макаров.

Старик подумал и скрипучим голосом ответил:

– Стародевичье.

– Старая Дева… – прыснул Хламов.

– А другие деревеньки тут есть? – крикнул Субботин.

Старик почесал свисающие с макушки остатки растительности:

– Есть. Скопцево впереди…

Хламов совсем развеселился. Субботин пихнул его в бок.

– Не иначе старообрядцы… – пробормотал Петруха. – Этих, хрен поймешь во что верящих, у нас не меньше, чем православных…

Неизвестно, на кого молились в деревне Старая Дева, но комбед в ней имелся. Субботин отделился от колонны и, придерживая кобуру, побежал к относительно целой избе, где не было флага (какой дурак станет вешать флаги, если власть меняется через сутки?), но над крыльцом висела фанерка, откровенно извещающая: «Каметет беднаты». Он взлетел на крыльцо, рванул висящую на ржавой петле дверь. Лоно деревенской законности одновременно служило кухмистерской[7]: за столом восседал угреватый детина в облезлой гимнастерке и жрал краюху хлеба, посыпанную солью. «Жирует, гад, – усмехнулся Субботин. – И гимнастерка с чужого плеча, рукава длинноваты (зато удобно на спине завязывать)». В глубине души он презирал эту никчемную ленивую голытьбу, палец о палец в жизни не ударившую, зато корчащую из себя пламенных революционеров.

Это чудрило было к тому же глуховато – на обоз не реагировало, да и вторжение «старшего по званию» как-то пропустило.

– Нежданчик, – возвестил Субботин, делая приветливое лицо. – Приятного аппетита, товарищ. Как дела на фронтах мировой революции?

Комбедовец поперхнулся закуской, выпучил глаза, закашлялся, стал похож на полного фофана. Покосился на «маузер», глянул в тусклое оконце, за которым по дороге кряхтел обоз.

– Да ничего, товарищ, своими грехами, как говорится, вашими молитвами… – Потом совсем испуганно посмотрел на эмблему, украшающую картуз Субботина, и понял, что сказал что-то не то. Субботин рассмеялся.

– Ладно, не трусь, товарищ. Ты один в этом странноприимном доме?

– Один, – кивнул комбедовец, – а ты кто… товарищ?

– Свой, – объяснил Субботин, – провозим груз государственной важности. И всем представителям законной власти, а также гражданам Республики Советов надлежит оказывать нам всяческое содействие. Тебя как зовут?

– Федька, – окончательно оробел «представитель», – Федька Ковригин…

– В Скопцеве бывал?

– Бывал… Там нет наших, не дошли еще руки, людей у нас мало… Да и эти хреновы старообрядцы там живут: придешь порядок наводить – а они за вилы…

– Дальше Скопцева что?

– Тайга…

– Деревни есть?

– Не-а… Верст на сорок сплошные леса… лишь вон там, – олух ткнул дрожащим пальцем куда-то на северо-восток, – на Алдоне – Малакут, Астаховка, а еще дальше Семихинское – волостной центр…

– Долго идти?

– А хрен его… Дня три… А вы куда идете, товарищ?

– Не твое дело. Пошли с нами, – Субботин сцапал парня за шиворот и выволок из-за стола. Тот аж побелел от страха, рожа вздулась, жилы на висках напружинились.

– Куда, товарищ?.. Ой, больно… Я же здесь должен находиться… Не могу я…

– Пошли, пошли, – он подталкивал детину к выходу. Сдернул куцую шинельку с крючка. – Не оскуднеет твоя деревня. Проведешь нас по тайге, в Малакуте расстанемся – вернешься через Тулун. Спасибо еще скажешь – через полчаса здесь будут белые, я бы на их месте тебя точно пристрелил. А так – на полном государственном обеспечении…

Но тот заныл, что проводники даром не ходят, на что Субботин окончательно рассвирепел и выбросил парня из избы.

– Ах ты тварь корыстная… Может, тебе еще крякнуть да денежкой брякнуть? А ну, шевели мослами, гаденыш…

И погнал скулящего «проводника» за уходящим обозом…

Двигались с максимальной скоростью, но все равно затылки чесались. Он отправил троих в арьергард с приказом обороняться до последнего. Проследовали Скопцево – захудалое селение, разделенное мелкой извилистой речушкой. Население не высыпало на улицу, не швыряло в воздух чепчики, не билось в восторженном припадке. Ни одна сволочь не высунулась. А после того, как взорвали мостки через речушку, у народа вообще пропало желание разговаривать с «родной» властью. Гранаты были в дефиците, набрали семь штук, но тут Субботин не пожалел, подал Петрухе знак почать запас. Гранаты с ударным взрывателем, массивные, неуклюжие – срываешь с рукоятки предохранительное кольцо, освобождается боек на пружине и разбивает капсюль взрывателя. Сметливый Петруха пропустил замыкающих, опустился на колени, чтобы сунуть болванку под настил. Там и выдернул чеку, в два скачка допрыгал до берега и распластался за бугром. Грохнуло страшно, мосток разворотило, деревяшки взмыли в небо. Петруха выставил над бугром сияющую физиономию, прочистил ухо, прыжками погнался за своими…

И что это даст? Задержит белых на пятнадцать минут? Субботин нервничал, хотя не выставлял свои думы напоказ. Самолично вел под уздцы лошадей головной подводы. Невозмутимый Алцис держал за шкирку психующего Федьку. Рыбский с двумя бойцами – в передовом дозоре. Пулеметы – во вьюках на повозках, пулеметчики – рядом и по первой команде готовы взвалить их на себя.

После Скопцева дорога оборвалась. Двигались краем елового бора, увязая в траве. Обогнули подножие холма, вошли в скалистую местность и заплутали между каменными клыками, торчащими из земли. Иллюзий Субботин не питал – спрятаться не удастся. Земля сырая, колеса продавливают землю, как горячий сургуч, единственное, что можно сделать, – оторваться, дойти до подходящего для засады местечка. Сколько белых увяжется за ними? Отряд небольшой, часть останется у брошенного груза на станции, лошадей не найдут, так что конной лавы не будет…

Первая серьезная неприятность приключилась на дуване между лесными массивами. Замыкающая телега накренилась – лошадь защемила ногу в корнях. Завалилась, поволокла за собой вторую и груженую подводу. Кричали люди. Подскочил здоровенный Евсюков, схватил за уздцы, удержал животное, но не смог удержать телегу – ломая оси и ступицы, подвода завалилась в низину. Посыпался груз – добротно сбитые ящики не развалились.

Субботин не стал искать виноватых. Случай виноват! Лошадок с переломанными ногами пришлось пристрелить. Телегу угробили, ремонтировать нечем и некогда. Кто-то предложил перебросить золото с разбитой подводы на другие, но предложение не прошло. Нагрузка критическая. Решение он принял самолично, не опираясь на мнение прочих. Канторский и трое бойцов – Зырянов, Шлеер, Лещинский – остаются, прячут золото куда-нибудь подальше и, если будет возможность, догоняют. А если не будет возможности, принимают бой и прикрывают отход. Не возбраняется геройски погибнуть…

Редеющий отряд уходил дальше – в наступающие сумерки…

Никто не ожидал, что произойдет такое. Вот уж действительно кунштюк. Хитрый Канторский быстро поставил себя на место беляков, на пути у которых обнаруживается разбитая телега и хладные лошадиные останки. Где груз? Могли перегрузить, могли оставить. Где оставили? Конечно, в балке…

– Работаем, мужики, – распорядился Канторский. – Строимся цепью и передаем. Ховаем в кусты. Только сильно тут не топчитесь…

Не успели перекидать и половину ящиков, как послышалось конское ржание, улюлюканье, и глазам остолбеневших чекистов предстал десяток всадников, летящих на них из-за холма! Ругнувшись, Канторский бросил под ноги ящик, выхватил «маузер». Лещинский завопил от страха. Страшно, конечно. Оскаленные лошадиные головы, дикий рев из луженых глоток. Вооружены кто чем, у одних карабины, другие шашками размахивают, у кого-то древняя уланская пика. Одеты затрапезно. Под тем, что вырвался вперед, даже седла со сбруей нет, вцепился в гриву…

– Товарищ Канторский, это не белые! – завопил Зырянов, хватая с земли карабин и дергая заклинивший затвор. Не знал Канторский и ошалевшие от страха чекисты, что их настигли крестьяне с безымянного хутора, разъяренные грабежом и гибелью сородичей. Ушел обоз, обиженные побежали в соседнее село, где распространили весть и нашли горячий отклик в сердцах земляков. Лошади паслись на лугу. Собрали все, что имелось, вооружились как могли, помчались в погоню…

Канторский бил навскидку, с обеих рук, понимая, что бежать бессмысленно – затопчут. Зырянов бросил карабин, выхватил автоматический пистолет Браунинга, стал выстреливать пулю за пулей. Лошадь взвилась на дыбы, и тот, который без седла, покатился. Еще двое, срезанные Шлеером и Лещинским, эффектно рухнули в траву. Конь свалился на передние ноги, задрожал, извергая пену. Но критическую отметку уже прошли. Победный вопль огласил поляну. Чубатый казачок в заломленном картузе махнул шашкой, и Шлеер, разрезанный до таза, рухнул навзничь. Закричал от страха Зырянов, когда иссякла обойма. Его отбросил конь, хрустнул позвоночник под копытами. Лещинский добежал до кустов, но хлопнул выстрел из берданки, и чекист зарылся в колючки. На Канторского летели две оскаленные морды – лошадиная и человечья. Вислоусый крестьянин метнул кавалерийскую пику. Канторский уклонился. Вспомнил, как увертывался в иркутской охранке от офицерских кулаков, – прыгнул вбок, на руки, перекатился, подобрал выпавший «маузер», выпустил последнюю пулю в спину «улану» – и, что отрадно, попал. Второй кувырок – еще одна лошадь промчалась мимо. Он бежал к оврагу, цеплялся за жизнь, отчетливо понимал, что шанс из ста в его положении – непозволительная роскошь. Лошадиная тень уже накрыла. Он не выдержал, закричал. Шашка рассекла воздух, раскроила лобную кость. Последнее, что увидел Канторский, – горящие глаза безымянного землепашца…

Уцелевшие прыгали с лошадей. Кто-то выхватил из ездовой сумки плотницкий топор, подбежал к торчащему из рытвины ящику, долбанул по крышке, разрубив пополам. Содержимое рассыпалось по земле. Крестьянин остолбенел, выронил топор. Груда ювелирных украшений, играющая в лучах заходящего солнца, смотрелась нереально. Как царский трон посреди сталеплавильного цеха.

– Мужики, да это же… – пробормотал «пейзанин», не видавший в жизни ничего ценнее бронзового колечка, и проглотил язык…

Его трясло, как утреннего кокаинщика. Неужели инфлюэнцу подхватил? Илья Кольцов, подтянутый голубоглазый парень, рожденный двадцать четыре года назад в семье домохозяйки Анастасии Афанасьевны, урожденной Шалимовой, и томского коллежского регистратора Кольцова, дважды недоучившийся в Томском университете, сочувствовавший эсерам и даже состоявший в их кружке, простившийся с заблуждениями и решивший посвятить жизнь «коммерческой» археологии, поднялся с полки, утерев наволочкой лоб. Отсек пассажирского вагона, отделенный фанерной перегородкой, ходил ходуном. Проплывала деревня – избы с заколоченными ставнями, по крышу заросшие бурьяном, сгоревшее строение с торчащим в небо дымоходом, старушка в рваной мешковине, стегающая лозой худую корову… Он встал, натянул на нижнюю рубаху старый гимназический френч с потертостями на локтях, потянулся было к фуражке, но передумал. Застыл, созерцая пейзажи за окном.

– Илюша, ты куда собрался?.. – Зашевелилась груда серого белья на соседней полке, выбралась мятая Даша, поискала его глазами.

– Спи, – он почувствовал раздражение. А что еще чувствовать при виде мятой женской личности, которую два часа дневного сна состарили лет на двадцать? Он поймал себя на мысли, что слишком часто стал испытывать раздражение.

– Останься, не уходи… Иди сюда… – она протянула к нему руки. Илья пересел поближе. Она обвилась вокруг его шеи, запустила пальцы под воротник выцветшего френча. Он закрыл глаза и почувствовал себя неловко. Заметалась душа. Уже полгода они любовники. Первые месяцы сходили с ума от страсти, жить отдельно не могли, с азартом первооткрывателей искали горизонтальные поверхности и находили в самых неожиданных местах. При этом он знал, что Даша Красавецкая не такая уж простая девушка, своенравная, властная (хотя и умеет прикинуться кошкой) – меньше всего похожа на наивную барышню, характерную эпохе и сословию. Потом пошли скандалы – любимые женские радости. Даже здесь, в поезде, похвальный квиетизм[8] сменялся беспричинными вспышками ярости. То ластилась, дышала в ушко, то кокетничала с молоденьким поручиком – одним из четырех офицеров, сопровождающих эшелон. Солдаты хихикали в кулак, поручик смущался, виновато поглядывал на Илью – мол, не виноват же я. В такие минуты он чувствовал себя непроходимым увальнем, шлялся по эшелону и бормотал: «Сбрось Дарью с поезда… Сбрось Дарью с поезда…»

Вот и сейчас – что она хочет? Страсти поглощающей? Он отстранил ее от себя, Даша вытянула губки, впилась коготками в спину, благо френч прочный – не порвать.

– Полежи еще, поспи, я пройдусь, дурно мне что-то сегодня…

Он вышел из отсека, плотно притворив скрипучую дверь. Вторая половина вагона являлась общим спальным местом. Отдыхающая смена, наевшись пшенной каши с репой, вела философский диспут. Фельдфебель Брыкало похмыкивал в прокуренные усы, чистил ухоженную трехлинейку. Махорочный дым стоял коромыслом. Чубатый солдатик и упитанный в годах – оба жители Новониколаевска – спорили, в честь кого назван город: святого или царя.

– Да ясный пень, святого, – снисходительно усмехался пожилой. – Святитель и чудотворец Николай, при чем здесь Николашка? Покровитель города…

– Я слышал, у всего на свете есть покровители, – задумчиво изрек рябой дядька. – Вот у тебя, Михалыч, есть, у меня, даже у жандармского ротмистра Малютина… Ну, навроде как святые.

Чубатый хохотнул:

– Блаженные то бишь.

– Ну, в общем, да, – кивнул пожилой. – Сначала причисляют к лику блаженных, а уж потом святых. Вот похмельным покровительствует святая Вивиана. Напьешься, Дерягин, – будешь знать, к кому взывать…

– А от геморроя избавит святой Фиакр, – засмеялся чубатый.

– А почему артиллеристы молятся святой Варваре? – развивал тему упитанный. – Оберегает их Варвара. Родной отец обезглавил дочь-христианку, и сей же час в него ударила молния. Вот так и стала Варьюшка опекать артиллеристов… Да кого только не опекают. Убийцам, например, покровительствует святой Юлиан Бедный, а еще Владимир Святославович – тот, что Русь крестил. Пожарным – святой Флориан…

– О святой Флориан! – манерно взмолился чубатый. – Пощади мой дом, пусть лучше сгорит дом моего соседа!

Солдаты вразнобой захохотали.

– Что, ваш бродь, – подмигнул фельдфебель солдатам, – умучила вас барышня? На воздух потянуло?

Илья смутился.

– Фельдфебель, вы бы придержали язык, а то болтаете без меры.

– Да ладно вам, ваш бродь, – не стушевался здоровяк. – Мы же по-доброму. И всячески желаем, чтобы у вас мир, совет да любовь. Вот только зря ты ее с собой взял, ваш бродь. Не ровен час, встретим комиссаров, и куда ты ее?

«Избавишься от нее, как же», – мрачно думал Илья, отправляясь дальше. Вагон для перевозки личного состава имел проход на тормозную площадку, откуда, перепрыгнув сцепку, можно было попасть на открытую платформу, увенчанную трехдюймовой полевой пушкой. Орудие держалось на цепных растяжках, смотрело под углом на встречную ветку. Борта завалены мешками с песком, за которыми сидело боевое охранение, готовое подать тревогу. В кабине машиниста еще двое (связь через сигналиста). Командир недокомплектованной роты (шестьдесят с небольшим человек – остальных повыбивали красные, защищавшие город) штабс-капитан Волынцев – плотный, широколицый, в мундире пехотного офицера и прорезиненном макинтоше – сидел на лафете пушки, набивая табаком полированную трубку. Покосился на Илью неласково, что и правильно – гражданский чужак в военном деле, да еще с бабой. Валандайся тут с обоими… Поручик, с которым давеча заигрывала Дарья, бросил на него смущенный взгляд. Совсем молодой, моложе Ильи – перед Февральской революцией окончил училище. Как же зовут его – этого «разлучника»?..

Он сел на мешок с песком, привалился к борту, стал смотреть, как за насыпью проносится земля сибирская. Показался поручик Разбашев – молчаливый жердина лет тридцати, сменил молодого. Офицерик перепрыгнул в солдатский вагон, чтобы бежать в свой – предпоследний в составе (не ехать же чистоплюям-офицерам вперемешку с солдатским быдлом).

Самочувствие улучшалось. Но ненадолго – на платформе появился человек в полуштатском, в широком суконном башлыке с висячими концами, сверкающих яловых сапогах. Ростом не вышел, физиономия блеклая, но глаза пытливые, хватающие. Единственный человек, которого на «паровозе» не любили все – и офицеры, и солдаты. Ну не любят на Руси тайную полицию. Жандармский ротмистр Малютин – никому не подчиняющийся и твердо знающий, чего он хочет в этой экспедиции (судя по искрам в глазах в моменты задумчивости). Вот и сейчас – заприметил в уголке Илью, и что-то зажглось в глазах. Опустился на корточки рядом с капитаном, начал тихо вещать. Волынцев мрачно слушал, дымил, как паровоз. Хоть и младший по званию, а куда деваться?

Несколько часов назад Малютин подловил Илью в укромном уголке и вкрадчиво выведывал, какого дьявола студент забыл в этой экспедиции? Остальные понятно – поступила информация, что вагоны с ценным грузом под охраной ВЧК до Урала не доехали. Повернули обратно, испугавшись чешского мятежа. Уже проследовали Красноярск. «Наверху» приняли решение перехватить эшелон, пока красные куда-нибудь не затырили золото, для чего откомандирована рота капитана Волынцева из отдельного батальона подполковника Невзгодина. Но при чем здесь штатские молодые люди? Илья ушел от ответа, хотя интересовался ротмистр очень настойчиво. Тот должен был знать, что разрешение на поездку получено от коменданта Салтыкова (уж Анастасия Афанасьевна знает, как искать подходы к людям). А еще он знает (кто бы сомневался), кем приходится Илья Кольцов без вины замученному меценату Шалимову. Дальше можно делать выводы – если знаешь о существовании некой «единицы» груза, стоимость которой даже по скромным меркам в несколько раз превосходит стоимость прочего награбленного…

Жандармский ротмистр держал дистанцию. Илья закрыл глаза. Не сказать, что Павел Афанасьевич Шалимов недолюбливал младшую сестру Анастасию Афанасьевну, но отношения в семье складывались сложные. Главным образом благодаря раннему замужеству Анастасии Афанасьевны с нищим, как церковная крыса, коллежским регистратором. «Гол как бубен», – ворчал дядюшка. Но, будучи человеком в некотором роде прогрессивным, долго зла не таил, а к племяннику Илюше относился даже ласково. Помогал, жалел, проталкивал в люди. Что из этого вышло – отдельная история, но Шалимова трудно винить, он старался. Из всех доступных предметов Илью увлекали лишь история с археологией. Неудачная учеба на юридическом отделении Томского университета, откуда его отчислили с первого курса; подрабатывал репетиторством, стенографированием; увлекался идеями переустройства мира, что, слава богу, не затянулось. Хватило одной беседы с водянистым типом в охранном отделении. Дядюшка мозги вправил, и правильно сделал. Осенью шестнадцатого года свозил племянника в Забайкальск, и Илья буквально заболел Востоком. Облазил десятки дацанов, монастырей, захоронений, наизусть изучил буддистскую коллекцию дядюшки. Горизонты открывались невиданные. Отправиться в Тибет, открыть музей восточного искусства рядом с дядюшкиной пинакотекой, выбиться наконец в люди, зажить достойной жизнью. К черту образование (ну получит после учебы чин 12-го класса в Табели о рангах – а дальше что?), все эти эсеровские кружки, где только спорят и изредка бомбы бросают, идеи насилия над миром, обогащения обездоленных, которые не желают работать…

Все рухнуло, как в кошмарном сне. Никто не ожидал от большевиков такого свинства. Грабеж средь бела дня! Облавы, обыски, аресты, расстрелы. В подвале бывшего Купеческого собрания каждую ночь гремели выстрелы, жители окрестных домов испуганно крестились, задергивая шторы. Лавина конфискаций – не обходили визитом даже богадельни и сиротские приюты! Вышвыривали из домов законопослушных хозяев (и это в лучшем случае), выносили все ликвидное, паковали ценности. Знаменитую пинакотеку Шалимова успели вывезти, а сам он сбежать не успел. Пришел к сестре как-то ночью – бледный, с мешками под глазами – просил зарыть коллекцию. Сгрузили с брички, закопали в саду, да, видно, плохо – через день после того, как побывали демоны у Павла Афанасьевича, примчались к Анастасии. Доложился кто-то. Командовал чекистами коренастый тип в кожанке – в принципе, негрубый, с нормальным лицом, довольный был, даже к стенке никого не поставил. А как нашли коллекцию – совсем подобрел. Какого дьявола прибежал Шалимов? Бросался на красных, как цепной пес, пока у одного терпение не лопнуло… Он плакал полночи, а потом сидел при матери, у которой на почве стресса разыгралась лихорадка. Дал себе слово, что не раскиснет. На улицу почти не выходил, лишь огородами иногда пробирался к Даше, проживавшей на соседней улице. Ее отец был мастером художественной финифти, с властями не собачился, к Илье относился как к родному сыну. И даже дочери дал образование – шестигодичное Мариинское училище… Слава богу, не продержалась долго большевистская власть – вступили в город разрозненные, окровавленные подразделения подполковника Невзгодина. А потом через однокашника, работавшего в контрразведке, узнал, что Субботин с грузом не доехал до столиц, вроде бы повернул обратно, жандармерия заинтересовалась, имея виды на чужое добро, и Илья дал себе слово, что отыщет шалимовскую коллекцию…

Поезд из четырех вагонов втягивался на станцию. «Тулун» – значилось на выцветшем здании. Вниманием властей этот городок, похоже, не был избалован – ни белых, ни красных, никаких. Мужик в затрапезном кафтане лузгал семечки у ограды. Из здания высунулась настороженная физиономия в форменной фуражке и тут же спряталась. «Полицейский робко прячет черный «браунинг» под мышку», – подумал Илья.

На этой станции все и произошло. Внезапно народ забегал. Выскочил безымянный поручик, придерживая болтающуюся шашку. За поручиком отделение солдат – шинели в скатку, парусиновые вещмешки за плечами. Разбежались по платформе, залегли за мешками с песком. Орудийный расчет стащил чехол с орудия. Взревел локомотив, выпуская облако удушливого дыма, – стоянка оказалась короткой. Малютин спрыгнул с платформы, побежал на паровоз, пока локомотив не успел набрать обороты. «Да чтоб ты от поезда отстал», – сплюнул лежащий неподалеку солдатик.

– Капитан, – подскочил Илья к старшему офицеру, – что случилось?

Действия Волынцева плохо вписывались в суматоху. Минуту назад он отдавал приказания громовым голосом, а сейчас был сама невозмутимость. Пристроился на отдельно лежащем мешке, сосредоточенно прочищал ершиком трубку. Хмуро глянул на «школяра» и решил не портить отношения – видно, не было в последних известиях большой государственной тайны:

– Телеграфное хозяйство работает, гимназист. Запоздалое сообщение из Красноярска и срочное – из Нижнеудинска. Едут наши птенчики. Сейчас должны находиться в районе Турова, а это без малого семьдесят верст…

– Я не гимназист, – машинально пробормотал Илья. – Спасибо, капитан.

– Уйди с платформы, сынок, – сменил тон Волынцев. – Не хватало еще, чтобы тебя пристрелили. И бабу свою не пускай. Или забыл уже про нее?

Да куда уж там, забудешь. Помянули – тут как тут: почуяла из закрытого купе, что на поезде происходят события, выбралась. Илья почувствовал, как защемило в груди. Невысокая, стройная, хрупкая, как китайский графин. Шелковые рейтузы, сапожки, тонкая курточка, для форсу отороченная горностаем. Из-под шапочки вьются волосы, черные, как смоль. Смотрит вопросительно, глазки перепрыгивают с офицера на офицера. Злость заклокотала в груди, Илья схватил ее за рукав, поволок обратно в вагон. Будь проклят тот час, когда он уступил уговорам этой лисы и взял ее с собой…

Никто не прогнозировал подобный исход событий. Имелись подозрения, что красные соскочат с железной дороги и используют иной способ передвижения – но чтобы так ловко и под носом превосходящих сил… С Ильей действительно что-то творилось. Озноб усиливался. «Горе ты мое», – ворчала Даша, поя его приторной микстурой из обшитого офицерским галуном рундучка, который всегда таскала с собой. От лекарства колотило еще сильнее. Слава богу, заглянул, пробегая мимо, поручик Разбашев, подмигнул Даше, выставился на Илью, покачал головой и сунул плоскую фляжку:

– Прими, малой.

Илья хлебнул обжигающий терпкий коньяк, закашлялся. Вернул фляжку, но тот отмахнулся:

– Пей, не стесняйся, у нас этого добра – полная антресоль. Нам нельзя – капитан будут гневаться, высекут-с… А с тебя какой спрос?

От коньяка полегчало. Он убеждался – болезнь его носит не медицинский характер. Словно чувствовал, что куда-то погружается… От бронедрезины, затормозившей на полустанке, семафоря пятерней, спотыкаясь о шпалы, бежал солдат с выпученными глазами. Перегон прямой, машинист успел затормозить – под пронзительный паровозный гудок состав втягивался на полустанок. Солдаты по команде кувыркались с бортов, бежали на запасные пути, где стояли брошенные вагоны…

Роль наблюдателя уже не устраивала. Да и Даша подзуживала – лезла, подталкивала. Илья поражался – откуда у девчонки такой интерес к чужому добру? Красных в Турове не было – дежурный диспетчер видел, как в тупике люди в кожанках грузили на конфискованные подводы какие-то ящики, потом погнали лошадей в тайгу. Местный люмпен уже подкрадывался к вагонам, уже вскрывал оставленные красными ящики – да солдаты вспугнули, взяли теплушки в кольцо, выставили охранение. Волынцев ругался первосортным матом – успели хреновы «краснопортяночники» уйти от заслуженной кары!

– Фельдфебель, живо людей на хутор! Любой транспорт – да пошевеливайтесь, служивые!!!

Пешком соваться в тайгу было глупо. Царила сумятица. Быстро выяснилось, что на хуторе чекисты конфисковали все тягловое, способное передвигаться, чем здорово разозлили сельчан. До соседних хуторов – что на запад, что на восток – верста коломенская. Да и там неизвестно, что в наличии. Волынцев багровел от бешенства, посылал людей во все стороны.

– Бегом надо бегать, служивые! А ну шевели ляжками, совсем обленились, мать вашу растак, и без транспорта не возвращаться!!!

Суетились младшие офицеры, жандармский ротмистр кошачьей поступью ходил вокруг теплушек, проявляя резонное любопытство. Ящики вскрыли – в присутствии Волынцева, Малютина и фельдфебеля. Илья пролез – настаивая на полной осведомленности и разрешении коменданта Иркутска. По затылку он, конечно, получил, но своего добился. Сверкание побрякушек ослепило.

– Мать честная… – бормотал фельдфебель Брыкало, сдирая ломиком забитые гвоздями крышки, – вот же хрень какая… Да здесь этих рыжиков до чертовой бабушки…

Но того, заветного, ради чего Илья пустился на авантюру, в ящиках не было. Он ловил на себе пристальный взгляд Малютина и чувствовал себя скверно. Малютин что-то знал. С какой миссией послали скользкого ротмистра – оставалось лишь догадываться…

Груз заколотили обратно, и солдаты поручика Разбашева, вытянувшись цепочкой, стали передавать его на главный путь. Через час развернули бронедрезину – с ней и отправились в Иркутск спасенные ценности. Разбашев прыгал на подножку последним, внимая инструкциям командира. Отряд Волынцева похудел на отделение солдат и одного поручика.

– Илюша, а ты уверен, что там не было коллекции твоего вуя? – дергала за рукав Даша. Он морщился и раздраженно отмахивался. Он терпеть не мог, когда близкие люди применяют какие-то первобытные словечки. Просто коробило. Образованная дама, окончила заведение почти что благородных девиц и даже с отличием. Вуй – это дядя по матери, но почему бы не сказать: «твой дядюшка»? Почему не говорить «штанина» вместо «гача», «перекладина» вместо «глобы»? А бывает, наоборот, завернет в панпсихизм и начнет доказывать, что все предметы вокруг нас – штуковины одушевленные и имеют тонкую духовную натуру. Или в ламаизм ударится, достает, что надо съездить в Тибет (как будто он там не был) и воочию удостовериться, чем тамошняя вера отличается от нашей. Один из старых Илюшиных знакомых тоже ударился в ламаизм, полгода кушал лотос в Тибете – как будто там питаться больше нечем…

Запихнуть ее в дрезину, конечно, не удалось. Вцепилась в него, как пиявка, умоляла, цензурно ругалась. А у Ильи перед глазами стояла старенькая мама Даши Красавецкой, передвигавшаяся с палочкой, а потому не имевшая возможности контролировать шебутную дщерь. В итоге он смирился с мыслью, что баба с воза свалится не скоро и переживать по-прежнему надо за двоих. Не меньше часа ушло у людей капитана Волынцева на поиск транспорта в прилегающих селениях. Трещали выстрелы из-за леса – заимствование чужой собственности на нужды белых войск проходило в натянутой нервозной обстановке. Через час подтянулись подводы – по паре лошадей в каждой. Возницы из местных испуганно зыркали глазами. Солдаты прыгали в солому – многим места не хватило, шли по обочине, обмениваясь шуточками. И никому не приходило в голову, что прогулка в вечность уже началась…

Первый инцидент случился через час, когда прошли две деревни (в одной чекисты мобилизовали проводником местного голодранца), объехали по броду взорванный мостик и втянулись в необитаемый «дендрарий». Скорость колонны резко упала. Колеса вязли в сырой земле, люди спотыкались – брань стояла оглушительная. Сосняки сменялись открытыми возвышенностями, сырыми низинами, испещренными ямами и оврагами. Зудели комариные полчища. Боевое охранение ушло вперед и временами высылало гонцов с сообщениями, что «Красную армию пока не видать». Двое штатских ехали в замыкающей подводе. И в который раз Илья убеждался, что женщина пусть и неотъемлемая часть природы, но звучит вредно, бестолково и капризно. Он выслушал десятки нареканий, что его – прожженного эгоиста – совсем не волнует состояние любимой, что она уже покрылась пролежнями, ей сыро, мокро, неудобно, и кажется, что в этом «сеновале» вместе с ней проживают блохи, клещи и другие насекомые.

– Клещи в соломе не живут, – возражал Илья.

– Тогда гадюки, – упрямствовала Даша.

– Гадюки не насекомые.

– Послушай, милостивый государь, – ныла Даша – и у него возникла уверенность, что она нарочно расшатывает его психику и в итоге научит ценить тишину. – Я что-то не пойму – я твоя любовь или так, на время? Неужели так трудно нарвать еловых лап и подстелить под даму?

Под хохот солдат, идущих рядом с подводой и получающих от общения молодежи огромное удовольствие, он спрыгнул на землю – нарвать ей лап, заткнуть хоть на время… Тут и загремели по фронту выстрелы! Илья присел от неожиданности. Ойкнула Даша, зарываясь в солому. Солдаты, снимая с плеч винтовки, побежали вперед. Стрельба стояла беспорядочная, рваная. У красных были пулеметы, а здесь хлопало только стрелковое оружие.

– Илюша, родненький… – жалобно причитала Дарья, – иди же скорее, прикрой меня…

Но он уже пробирался вдоль подвод. С женщинами – потом… Отдельные крики, стрельба затихала, прорезался истошный, берущий за душу вопль, который оборвался, и настала тишина. Как и следовало ожидать, нарвались не на красных. С последними разобрались задолго до них. Хуторяне, возмущенные бесчинствами чекистов, раздобыли где-то лошадей и устроили собственный рейд возмездия. У красных сломалась телега, остались несколько человек – с приказом схоронить не подлежащие перегрузке ценности. Да не успели – попались под горячую руку крестьянам. И последние не успели скрыться с добром – белые нагрянули. Смотаться сельчане не пожелали – не разобрались, решили, что подходит конкурирующая банда… А потом капитулировать не было возможности, расстреливали, как куропаток. В буераках вокруг тропы валялось полтора десятка трупов. К горлу подгребал увесистый ком тошноты. Но любопытство гнало в гущу событий.

– Куды ж ты прешься, ваше благородие? – отпихивал его упитанный Михалыч, но Илья лез. Красных было четверо. Порубленные в капусту, валялись среди мертвых сельчан. Уравняла людей смерть. Худой, как щепка, бородач возлежал у ног коня, зацепившись за стремя. Конь стоял покорно, переступал, встряхивал гривой, косил по сторонам воспаленным глазом. Еще четверых лошадок, не пожелавших далеко уйти, привели под уздцы солдаты.

– Накосили, итить ее… – растерянно чесал в затылке фельдфебель. – А чего же они, чудаки, стрелять начали? Они бы не стали – и мы бы не стали. Совсем охренели от счастья…

– Не расстраивайтесь, фельдфебель, – ухмылялся Малютин, носком переворачивая скрюченное тело. – Народу в России-матушке предостаточно, еще на пару заварушек хватит.

«Да у нас в России каждый третий – лишний. Убивать не переубивать», – со злостью думал Илья, обходя поле боя. Вновь ругался Волынцев, метался по буеракам. Галунный темляк на рукояти шашки болтался, как флагшток на ветру. В замыкающей подводе завозилась Даша, подняла голову, выбросила ножку, чтобы спрыгнуть. Имелась в этой девке безуминка… Налетел ветер, холодел воздух. Единственная потеря отряда – чубатый солдатик, развлекавший в поезде остротами отдыхающую смену, давился кровью, умирал. Под спину подложили скрученную шинель, и все равно смерть была мучительной. Окружающие лихорадочно закрестились.

– Отмучился Ванюшка, царствие ему небесное… – пробормотал упитанный Михалыч. – Совсем же молодой, чертеныш…

– Да уж, – согласился долговязый и рябой. – Молодые-то по выбору мрут, только старые – поголовно…

Бледнел и давился тошнотой необстрелянный поручик – последний обер-офицер в отряде. Уставшие солдаты под чутким наблюдением Волынцева и Малютина собирали разбросанные ящики. С одной из подвод пришлось расстаться – на нее уложили отбитый груз.

– Порядок, капитан, – небрежно козырнул Малютин. – Считайте, половина награбленного уже возвращена владельцам.

– Сплюньте, ротмистр. Во-первых, до владельцев награбленному еще надо доехать, а во-вторых, подозреваю, самое ценное от нас уходит…

Коллекции Шалимова и в этой партии не было. Илья помнил, как вспыхнули глаза уполномоченного по чистке, когда извлекли из земли и вскрыли коллекцию Павла Афанасьевича. Не станут назначать ответственным за экспроприацию полного невежу.

– Поручик Воропаев! – гремел Волынцев. – Берете отделение солдат – вам предписывается доставить двенадцать единиц груза в Турово. Отвечаете собственной шкурой! Пропадет хоть одна безделушка – сгною в остроге!

– Слушаюсь, господин капитан, – бледный поручик вытянулся во фрунт.

– Забирайте теплушку, цепляйте к любому проходящему составу – мне плевать, как вы это сделаете! И чтобы не позднее завтрашнего утра груз находился в комендатуре. Доложите майору Садовникову и поступите в его распоряжение. О нас не беспокоиться – здесь достаточно солдат, чтобы наказать горстку чекистов.

– Слушаюсь, господин капитан!

– И еще, – Волынцев поморщился, – заберете тело рядового Малича. Остальные убитые нас не касаются…

– Была бы падаль, – пробормотал Малютин, – а воронье слетится…

– А также… – капитан неприязненно скользнул взглядом по Илье, посмотрел на Дашу. – Не пора ли нам избавиться от некоторых партикулярных особ?

– Не имеете права! – возмутился Илья. – Мы имеем разрешение от самого…

– Да ступайте вы к черту! – взорвался Волынцев. – Дело ваше – идите, рискуйте, лично мне ни холодно ни жарко! Об одном прошу – не путайтесь под ногами, а то ведь высеку обоих!

– Дамочку жалко, господин капитан, – смущенно пробормотал поручик Воропаев и стал искать, куда бы деть руки. – Она ведь не представляет, куда прется… Мы можем забрать ее с собой, пока не поздно… а ее спутник пускай идет с вами.

«Размечтался, глупенький», – усмехнулся про себя Илья. Возможно, Даша Красавецкая и не возражала бы против общества поручика, но только направлялась она в другую сторону. Она подошла к Илье, обняла его за локоть обеими руками. Ежу понятно, что проще солнце уговорить отправиться на восток, чем Дашу – в безопасный Иркутск…

3 июня, 2006 год

Ко вторнику работа над профессорским заданием была в целом завершена. Генка с Чесноковой расщедрились на пиво (Генка уверял, что заложил в ломбард любимое бабушкино колечко). Алла в ночь осталась у Максима, а утром заявила, что ночь прошла успешно, вот только почему все комнаты оформлены в стиле морской болезни? Катя из Канады не объявлялась, и он никому не рассказывал о своей новой знакомой, особенно Алле. Пропал Семигин. А утром во вторник все и случилось…

– Казаченко Максим Андреевич? – осведомился сочный голос в трубке.

– Так точно… – хотел сказать «ваше высокоблагородие», но прикусил язык.

– Следователь Богоявленский, – представилась трубка. – Вам знаком Семигин Иннокентий Петрович?

– Почему бы нет? – озадачился Максим.

– Вот и мы подумали – почему бы нет? – развеселились на том конце. – Ваша фамилия значится в его записной книжке на второй странице и жирно подчеркнута красным карандашом. Забавно, правда?

– Не вижу ничего забавного, – пробормотал Максим. – Семигин потерял записную книжку?

– В некотором роде, да, – согласился абонент. – Семигин Иннокентий Петрович убит сегодня ночью. Найден почтальоном в своей квартире с перерезанным горлом. Давайте не будем ждать, Максим Андреевич, пока вам принесут повестку? Я жду вас через час по адресу: улица Амурская…

Следователь отключился, а Максим стоял, окаменевший, прижимая трубку к уху, как будто ждал опровержения злой шутки.

Через час он толкнул дверь под указанным номером:

– Разрешите?

Рано облысевший заморыш оторвался от выискивания знакомых букв на клавиатуре:

– Разрешаю!

«Чудеса, – изумился Максим, – экий контраст между повелительным голосом и неказистой внешностью».

– Вы – следователь Богоявленский? – уточнил он на всякий случай.

– Проходите, проходите. Не укушу. Присаживайтесь.

Максим присел.

– Итак, Максим Андреевич, – равнодушные, но не глупые глаза уставились на посетителя. – Возможно, ВЫ знаете, кто убил Иннокентия Семигина?

Судя по акцентированию на слове «вы», предыдущие посетители ответа на этот вопрос не знали.

– Я тоже не знаю, – сказал Максим. – Послушайте…

– Господин Казаченко, – заморыш огорченно вздохнул, – по этому делу уже разослано шестнадцать повесток, и это только начало. Я провел четыре допроса – одни свидетели и ни одного подозреваемого. Версиями газеты «Злоба дня» и телеканала «Фестиваль», я думаю, можно пренебречь.

Он успел, перед тем как убежать из дома, залезть на сайт новониколаевских новостей. Радикальная газетка сочла убийство Семигина «сигналом к истреблению неугодных власти журналистов». Ведущий телеканала, отражающего интересы душевнобольных, огорошил заявлением: «Журналист Семигин, по всей видимости, раскрыл тайны «триад»!» Какие именно тайны и кому он их раскрыл, не уточнялось.

– Я мог бы начать с вашей биографии, плавно перейти к воспоминаниям о покойном, ловить на противоречиях, но нет ни времени, ни желания затевать психологические игры, – признался следователь.

Опытный работник лукавил. Методики ведения допроса преподавали не только в юридических, но и в военных учебных заведениях. Нестандартное начало – способ сбить настрой. Преподаватель спецкурса называл этот прием перевертышем. «Запомните, господа курсанты, – говорил он с важным видом, – мнение, что под пыткой любой расколется, – такой же бред, как киношное «молчание в руках палачей». Заговорят когда-нибудь все, но вы же их не поговорить пригласили? Да и времени на войне хронически не хватает. Не умеете допрашивать – не помогут ни химия, ни пытки. Ставка на испуг тоже не панацея. Клиент может с перепугу умом двинуться или даже тапочки протянуть, а чаще всего – такого нафантазирует, что без бутылки не разберетесь. Клиент к допросу готов, а у вас, повторяю, нет времени держать его под замком и скрупулезно разрабатывать. Что остается? Удивить. Сломать настрой. Ждет побоев и пыток – угостите чаем с ватрушками, пожалуйтесь на тяготы службы. Верит в Гаагскую конвенцию – бейте в морду сапогом. Ждет армейского дуболома – прикиньтесь интеллигентом. Боится умных вопросов – валяйте дурака. И, только сбив клиента с панталыку, начинайте обрабатывать – чем больше подходит: пассатижами, уколами или ловлей на нестыковках».

Богоявленский как раз перешел к обработке.

– Здесь, – он ткнул тонким, с мозолью на подушечке, пальцем в экран вычислителя, – написано, что вы отставной офицер серьезного подразделения, успешны в учебе и не слишком религиозны. Это верное утверждение?

– Это верное утверждение, – подтвердил Максим.

Он не сомневался – в его досье написано гораздо больше, чем надо. Систему тотального контроля позаимствовали лет пятнадцать назад у японцев – в связи с недолгой дружбой против Северо-Американских Штатов. Позже снова задружили с Америкой против Японии, но система осталась и принялась саморазвиваться.

– Трудно поверить, что человек с вашим складом ума и образованием просто отмахнется от произошедшего. Банальности вроде «бог дал, бог взял» – тоже не ваш стиль. Поделитесь информацией. Или хотя бы предположениями.

Невозможно объяснять, что узнал от него же лично – всего лишь час назад. Тучи продолжали сгущаться. Начни он сейчас уверять, что теряется в догадках и ничего в голову не приходит – внимание полиции гарантировано. Вылезут и музейные экскурсии, и рукопись Воропаева, и пропавшие драгоценности. Стоит хоть кому-то из сыскарей проболтаться прессе – весь Малакутский уезд перекопают, как клумбу. Но если Семигина из-за клада убили? Тогда убийцы… сами проявятся?

Он вышел от следователя через полчаса, измотанный, но, в принципе, без наручников. Заставь его сейчас вспомнить, какую ахинею он нес следователю, – умер бы, не вспомнил. Он поднял руку, плюхнулся на заднее сиденье:

– Редакция «Сибирского вестника»…

На третьем этаже оформленной под старину конторы было тихо и очень неуютно. Рыженькая Камилла (романтики у нее родители) трудилась в «Сибирском вестнике» выпускающим редактором, и по всем приметам у нее с Семигиным был тихий, ни к чему не обязывающий роман. То есть Семигин думал, что не обязывающий. Камилла, похоже, думала иначе. По сморщенному личику тридцатилетней женщины было видно, что она недавно плакала.

– Извините, что беспокою вас, – принял скорбный лик Максим, – но я пытаюсь разобраться…

– В причинах смерти Кеши? – всхлипнула Камилла, выделив имя – будто убили не только его. – Но, кажется, полиция уже разбирается… Они сюда приходили… Вы считаете, что сможете разобраться лучше полиции? – она подняла на него тяжелый немигающий взгляд.

Барышня умела ставить вопросы – острием в собеседника. Даже в ситуации, совершенно не подходящей для этого.

– Не будем собачиться, Камилла, – миролюбиво предложил Максим, – меня зовут Максим Казаченко. Следователь просил меня помочь…

Женщина со вздохом покачала головой. Профессия научила отличать правду от лукавства.

– Врете вы, Максим Казаченко, как товарищ министра Ступакова на последнем заседании Законодательного собрания… Хорошо, спрашивайте.

– Он работал над чем-нибудь… опасным?

Бледная улыбка осветила лицо скорбящей.

– Можно подумать, Иннокентий служил сапером… У вас неверные представления о нашей работе, Максим. Нет, – она решительно качнула головой. – Если бы Семигин полез во что-то рискованное – я бы знала.

– Он мог случайно на что-то наткнуться…

– Мог. Предупредили бы, припугнули – но не больше. Никто не станет убивать журналиста без крайней необходимости, это кинематограф. Полиция нас не любит, но убийцу ищет и будет искать – хотя бы ради собственного спокойствия, – она помолчала. – Есть темы, за которые никто не возьмется без надежного, на нескольких уровнях, прикрытия. Последнего у Семигина не было, и он знал правила игры.

– Какие темы?

– Он не занимался этими темами, но раз уж спросили… китайские «триады» – не этнография, а механизм, структура, персонажи. Или «Черный интернационал» – международная анархо-сатанистская сеть – тоже не пляски под луной, а рычаги влияния, источники финансирования… Все, что касается больших и нелегальных денег. Но вы же понимаете – без задания, поддержки редакции, страховки от «тихих департаментов»…

– Каких? – косил под недоучку Максим.

– Тихих, – повторила дама. – Так называют Корпус безопасности, военную контрразведку, другие специфические ведомства. Семигин их терпеть не мог.

– Извините, но, по вашим словам…

– …Убивать его было некому? – дама нервно выдвинула ящик стола, добыла сигарету, Максим подпрыгнул с зажигалкой. – Спасибо… Максим, половина убийств в Сибири, как и в мире, – слабо или совсем не мотивированы. Свихнувшиеся от алкоголя, наркотиков – от чего угодно. Кто-то косо посмотрел, не то сказал – неделю или год назад. Или просто оказался в неправильном месте и время выбрал неудачное. Таких убийц, как правило, находят – с длинным перечнем жертв…

Она чего-то недоговаривала. Пришлось вытягивать клещами.

– Простите, Камилла, он приходил ко мне в субботу, сказал, что есть отличная тема для статьи… Что-то связанное с бароном Унгерном…

– Коллекция купца Шалимова? – дама нервно рассмеялась, а Максим вздрогнул.

– Да, а откуда вы…

– Ну что за бред, Максим? – дама яростно давила толком не прокуренную сигарету в хрустальной пепельнице. – Статью он не дописал, если она вас очень интересует, можете забраться в вычислитель – полиция именно так и сделала…

Она опять чего-то недоговаривала. Максим смотрел на женщину пристально и с жалостью.

– Он сам сказал, что вероятность присвоения бароном Унгерном коллекции Шалимова ничтожно мала. – Камилла извлекла из ящика вторую сигарету – видимо, первая оказалась невкусной. – Один знакомый якобы его уверял, что знает, где в действительности находится коллекция – и Унгерн здесь ни при чем. Но все это вилами по воде – вы сами понимаете…

– Прекрасно понимаю, – подтвердил Максим. – Что пропало, то пропало, и незачем уподобляться сдвинутым кладоискателям. Скажите, Камилла, зная… м-м… общительный характер Семигина, можно предположить, что он всем растрезвонил, будто бы знает, где находится коллекция?

– Ну, не скажу, – пожала плечами Камилла, – но кому-то он точно звонил, причем, когда я вошла в контору, быстро закруглил беседу. Полиции я, кстати, об этом рассказала.

– Не сомневаюсь. Ну что ж, большое вам спасибо, – вздохнул Максим. – Очень приятно было побеседовать, – он направился к выходу.

– И вот еще, – сказала вдогонку Камилла. – Я звонила ему вчера вечером, часов в девять – думала, может, мы встретимся с ним… К тому же у него супруга уехала отдыхать… Но у Семигина в это время кто-то был, да и голос уже не вполне трезвый… Впрочем, он извинился, сказал, что это мужчина, с которым он обсуждает интересную тему. А встретиться мы можем, например, завтра. То есть уже сегодня, – глаза Камиллы повлажнели, она судорожно вздрогнула, взялась за сердце.

– Вам нехорошо? – насторожился Максим.

– Да нет, все в порядке… – дама шумно выдохнула и извлекла из-за стопки бумаг бутылек с успокоительным. – Аритмия в трудные минуты беспокоит… Ничего, Максим, все в порядке. Медицина в наши дни достигла такой высоты, что лечит все известные болезни… – сделав глоток, она улыбнулась. – А также открывает массу неизвестных.

У следователя в этот день побывали все – и Чеснокова с Генкой, и Алла Микош. Под вечер теплая компания собралась у Максима. Трясло буквально всех – Алла с ногами забралась на диван, закуталась в плед, хотя температура в комнате была вполне… комнатная. Чеснокова нервно постукивала по коленке и вертела головой, не замечая, что косичка расплелась и теперь она напоминает однорогого чертика. Генка в рваной майке беспокойно вышагивал по квартире.

– Кошмар какой… Какой кошмар… – однозвучно бормотала Алла.

– Может, выпьем? – неуверенно предложил Генка. – За упокой души раба божьего… А то как-то не по-людски…

– Выпить можно, – стучала зубами Чеснокова. – Но не забывай, что ты находишься в чужой квартире, а не в харчевне, а денег у тебя хватит только на пустую бутылку.

– Ступайте на кухню, – отмахнулся Максим. – Водка в холодильнике, там и поесть найдете. Руки не забудьте помыть.

Нервная парочка убежала на кухню. Генка стучал шкафами, дверцей холодильника, Чеснокова пустила воду на полную, завизжала, а Генка шипел, что только дальтоник может перепутать горячую воду с холодной. Максим присел на диван, обнял Аллу. Она пристроила дрожащую голову ему на плечо.

– Как ты думаешь, за что его?..

– Не знаю. Полиция отрабатывает две версии – убийство на почве профессиональной деятельности и бытовое преступление. Он с кем-то выпивал вечером. Возможно, повздорили, пьяная ссора… Не волнуйся, полиция разберется.

– Почему так случается?.. – она обняла его за шею.

Несколько минут они молчали, оцепеневшие. Из кухни доносились истерические выкрики голодных сокурсников. Чеснокову интересовало, как узнать, что сковородка нагрелась. Генка советовал лизнуть. Перешли на пельмени, но и этот продукт оказался крепким орешком.

– А когда они будут готовы? – спрашивала Чеснокова.

– Когда всплывут! – теряя терпение, огрызался Генка.

– Так они даже не тонут!

Зазвонил телефон. Максим виновато отстранился от Аллы, побрел в прихожую.

– Извините, пожалуйста, Максим, это Екатерина вас беспокоит, – раздался приглушенный девичий голосок.

– Да нет, это вы простите. Екатерина меня как раз не беспокоит… Постойте, – он запоздало сообразил. – Это вы, Катя?

Беспокойно шевельнулась Алла на диване, а в кухонном проеме возник любопытный нос Чесноковой.

– Вы чем-то огорчены? – сделав паузу, поинтересовалась девушка.

– Да, – замялся Максим. – Хотя причина для огорчения лишь одна – слишком много причин для огорчения.

– Простите. Я вам не звонила, была занята, – девушка заметно волновалась. – Вы не могли бы со мной встретиться? Скажем, через час на набережной?

Максим поежился – предстояли непростые объяснения с Аллой. Девушка медленно поднималась с дивана, не замечая, как на пол сползает шерстяной плед…

Город задыхался от жары, а на набережной дул пронизывающий ветер, напоминающий, что Сибирь – это все-таки не Бразилия. Минуту назад он рассказал Кате о гибели товарища, случившейся после того, как товарищ узнал о предположительном нахождении коллекции Шалимова. Возможно, совпадение… А получасом ранее он кружил по городским кварталам, проверяя, не идет ли кто следом. Потом наблюдал за Катей, мнущейся у парапета. Убедившись, что за ней не следят, вылез из кустов, извинился за опоздание…

Она стояла неподвижно, смотрела на левый берег великой реки. Панорама не хуже, чем где-нибудь на Мичигане. Виллы береговой полосы левобережья знамениты на весь мир: денег хозяева не считают, а фантазия архитекторов безгранична. Розовая мечеть с частоколом минаретов, а-ля шато на Луаре, испанский алькасар, боярский терем, Эрмитаж, Эйфелева башня в миниатюре, Вавилонская башня… Убрать ненужные деревья – получится съемочный городок процветающей Омской киностудии.

– Я решила – поеду искать коллекцию… – Катя четко проговаривала слова.

– Звучит неплохо, – усмехнулся Максим. – Вы в Сибири на птичьих правах. Кто же даст вам найти коллекцию? Не говорю о таких прозаических вещах, как воинствующие злые духи, стерегущие клад, комары, звери, обширная площадь поисков. Да и сам факт наличия коллекции в данном квадрате вызывает, мягко говоря, сомнения.

– Не вижу другого выхода… – она резко повернула голову, – вы поможете мне? За достойную плату, разумеется.

– У вас есть права на коллекцию? Или мы все же имеем дело с достоянием государства? По юридической казуистике, выморочное имущество – не имеющее законных наследников.

– Поймите, – она порозовела, даже кулачки стиснула, – это МОЙ клад! Мое наследство! Вон те, – ткнула пальчиком за реку, – как у вас говорят… домики из конфет…

– Пряничные домики. Можно – леденцовые.

– Все равно. Терпеть не могу сладости. Эти замки тоже не мокрой спиной деланы! Папой, дедушкой, прадедушкой – или на их дивиденды!

– Не спорю, – Максим поморщился. – А вы кем приходитесь купцу Шалимову? Родственные связи, насколько помню, не прослеживаются.

– Прямые – нет, – не стала спорить Катя. – Моя прабабушка была невестой Ильи Кольцова – племянника Павла Афанасьевича. Они готовы были обручиться… Купец погиб от комиссарской пули, супруга скончалась от рака в пятнадцатом году, детей не нажили, сестра Анастасия Афанасьевна с мужем погибли в 24-м при аварии на КВЖД. Судьба Ильи Кольцова неизвестна. Других наследников нет, я разъясняла…

– Выясняла, – машинально поправил Максим.

– А значит, найти должна я, потомок… как это слово в женском роде? Потомица?.. Потомка?

– Потомок.

– Да, я потомок тех людей, которые не отдали коллекцию комиссарам из Москвы и Петрограда.

– За чем же дело стало, Катя? – прервал полемику Максим. – Дерзайте.

Катя сникла, как забытый на вешалке дождевик.

– Но я же просила вас помочь… Я была там. В этом… дистрикте.

– Уезде. Вы бывали в Малакуте? – Максим не поверил. – Когда?

– В конце апреля. Еще снег не стаял… Не выдержала – поехала по Березинскому тракту до уездного центра. Дальше не решилась. Страшно там, – она поежилась. – Очень… дикое все. Фермеры похожи на гангстеров.

– Разбойников, – вздохнул Максим. Девочка наблюдательна. Сибирские «фермеры» поколениями на трактах шалили. – А у вас в Канаде уже все кусты подстрижены и тропы заасфальтированы?

– На Северных территориях – конечно, дико и… нехожено. А я выросла на юге, там… как у вас, в Новониколаевске. Не думайте, я купила карты, – она полезла в сумку, вытащила «раскладушку» – буклет с рекламой Сибирского бюро путешествий. Если верить этому гламурному фиговому листку, основатели бюро еще у Чингисхана экскурсоводами работали.

– Не разворачивайте, Катя. По этим картинкам не то что клад – гостиницу не найдете.

Он представил, как путешественница с берегов Онтарио выпархивает из экскурсионного автобуса на развилке посреди тайги. Поправляет прическу, юбку и спрашивает у случайно подвернувшегося аборигена: «Извините, где тут дамская комната?», «А агентство по аренде автомобилей?», «А как добраться до станового пристава?». Если собеседник попадется сердобольный, до пристава доберется. А тот отправит девочку обратно, под вежливой охраной, чтоб чего не случилось. Нечего там делать тщедушным созданиям. Восточнее – на Байкале, или западнее, в Хакасии – «сибирской Швейцарии» (вот уж действительно курорт; пейзажи, климат, охота, кроме Ленина, никто не жаловался) – к иностранцам народ привыкший, встретят, как родную, и обдерут, как липку. А в Малакутском «дистрикте» отойдешь сто метров от грунтовки – и можно в Робинзона играть, пока комары не съедят…

– Надеюсь, там есть дороги? – спросила она.

– Дороги-то есть…

Сомнительная трасса от Тулуна до Братского, минующая Малакут, девчонке не поможет. По медвежьим тропам далеко не уйдешь. Да там хоть сто дорог проложи, куда она лезет?

Она прочла его мысли:

– Вы не думайте, что я только в городе ориентируюсь. Я и в лесах была – Саскачеван, Манитоба…

В герлскаутах, проще говоря. Стайка будущих невест пыхтит, раздувая костер. Самый страшный зверь – скунс. Размеченный маршрут, провизия, нарезанная еще на фабрике, здоровый детский смех и мудрый наставник с грузом индейских басен.

У Кати не было плана. Голова уже работала. Непременно зайти к волостному чинарику – тот будет пить городскую водку, приговаривая, что у соседки самогон лучше, а городские недоумки – раскапывать, чихая от пыли, обгрызенные мышами земельные чертежи, межевые записи и прочие «архивы». Если, конечно, вся эта макулатура не сгорела еще во времена усмирения Унгерна. А потом – ногами, с металлоискателем. Кстати, насчет металлоискателя…

Заокеанская авантюристка опять прочла его мысли:

– Если вы сомневаетесь насчет… – она задумалась, подбирая верное слово, – приспособлений для поиска клада… то можете не волноваться, Максим. Я заходила в магазин на Портовой улице – там есть все, что нам нужно. А у меня осталось несколько тысяч долларов… Канадских, правда.

Максим терзался противоречиями.

– Ну хорошо, Катя, вы Соколиный Глаз, последняя из могикан и незаконнорожденная правнучка Генри Моргана. Но я-то человек городской, не таежный охотник. Не представляю, чем могу вам помочь.

– Но вы тоже интересовались коллекцией…

Хотел бы он представить, как можно разделить коллекцию Шалимова. Как разделить собор Василия Блаженного в Москве? Каждому по маковке?..

Они действительно подвергались опасности! Убежденный, что настоящий мужчина должен уметь ухаживать даже за гладиолусами, он опять поплелся ее провожать. Сгущались сумерки, зажглись фонари, на улицах было многолюдно, но стоило свернуть в подворотню, как навалилась темнота. Он вновь почувствовал страх. Машинально отыскал ее руку, удивившись, какая она гладкая и холодная.

– А другой дороги до вашего подъезда нет? – вроде бы пошутил, но прозвучало трусливо, неудобно стало.

– Нет другой дороги… Есть пожарная лестница с другой стороны дома, там сквер… но чтобы с нее добраться до балкона, нужно пройти по тонкому карнизу… Вы всерьез считаете…

– Шучу я, Катя, – буркнул Максим. – Умный в гору не пойдет. Держитесь за меня, прорвемся.

Шутка оказалась пророческой. Он успел уловить позыв – все же в армии учили не только кантики на кроватях подбивать. Где-то впереди завелся мотор, зашуршали шины. Нормальный водитель включил бы фары, но этот световую сигнализацию проигнорировал! Смазанное движение в конце тоннеля, где арка выходила в закрытый двор. Машина въехала в подворотню – тут водитель и врубил дальний свет! Взревел мотор, ахнула ослепленная Катя. Он помнил по прошлому «провожанию», что подворотня предельно узка – не то что двум машинам не разъехаться – пешеходу с машиной нужно постараться! Запрыгнуть на капот? Красиво, но в последний раз… Он отшвырнул ее куда-то в сторону и с воплем: «Прижмитесь к стене!» – прыгнул сам. Вжался в щербатую стену, больно торкнулся затылком. Машина с ревом промчалась – хорошо, что пузо не отрастил от любви к пенным напиткам, иначе бы закрутило…

Машина вынеслась из арки – водитель врезал по тормозам, заглох мотор. Погасли фары – растворился призрак, как будто и не было. И снова звенящая тишина, пот со лба Ниагарским водопадом… И прерывистое дыхание вроде бы живой женщины. «Весело проводим лето…»

– Катюша, вы меня слышите? – Подумал и зачем-то добавил: – Прием.

– Слышу вас нормально… – подумав, сообщила Катя. – Максим, а что это было?

– А вы не видели табличку на въезде в подворотню? – пошутил он. – «Осторожно, злая машина»… Послушайте, вас там не сильно сплющило? Оторваться можете?

Взревел мотор, машина тронулась задним ходом. Он схватил ее за локоть, поволок из подворотни. Выбежали во двор – свернули за угол. Судя по рычанию, внедорожник был не «паркетный», наступал на пятки. Он потащил ее к мусорным контейнерам, мусор из которых, похоже, не вывозили со времен празднования пятидесятилетия Омской директории. За мусоркой – клумба, вернее, перекопанная земля, на которой местные старушки кое-где высадили цветы. Машина, сделав оборот практически на месте, взгромоздилась на бордюр и тоже понеслась по «внедороге». Но молодые люди уже подбегали к подъезду. Он швырнул ее к двери:

– Дуй наверх! – а сам метнулся к кособокой скамейке, притулившейся у крыльца, и одновременно с визгом тормозов выдрал из нее доску с гвоздями. Откопал топор войны, называется… Обжигая пальцы, он швырнул ее в лобовое стекло. С удовольствием бы отделал кое-кому фасад… В салоне закричали. Инерция закрутила, он потерял контроль над правой ногой, которая заплелась вокруг левой, и все это кончилось сотрясением черепа о бетон. Состояние – как после нокдауна. Уговаривая себя не заснуть, он кое-как поднялся, ввалился в подъезд – запрыгал по ступеням. На третьем этаже догнал скулящую Катю, обгонять не стал, прислонился к стене. Выждал немного, побежал на пятый этаж, где совсем недавно строил соседей. Дождался, пока она откроет дверь, вкрутился в темень прихожей, заперся, начал готовиться к долговременной осаде. Стучите, вам откроют…

Чуть позднее он сообразил, что осада в лучшем случае отменяется, в худшем откладывается. Тишина за дверью несколько озадачила. Он высунулся из окна – машины под домом не было. Выбрался на балкон, провел визуальную разведку. Набравшись храбрости, отпер дверь, прислушался. Похоже, экзекуция переносилась на более удобное время. Цепляясь боками за предметы интерьера, он забрел в комнату (как бы не единственную), свалился в кресло и отдался боли. Голова саднила безжалостно. В нехитрой системе зеркал, которую соорудила дрожащая Катя, краснела рваная рана на затылке.

– Вас учили медицине в вашем канадском Урюпинске? – стонал он, когда она пыталась промыть ему поврежденное место.

– Даже и не думаю вас лечить, – ворчливо отзывалась Катя. – От всех болезней, как положено, спасет зеленка… Потерпите, Максим, ваше ранение отлично совмещается с жизнью…

Он орал от острой боли, призывал оставить его в покое, поминал законы Древнего Рима, согласно одному из которых врачу отрезали руки, если пациент умирал во время операции. Потом сидел, обессиленный, чувствовал, как отступает боль. На него смотрели пристальные, лучащиеся глаза.

– Получилось, – она придирчиво осмотрела приклеенный пластырь. – Могли бы и поблагодарить, больной.

– Я старый солдат и не знаю слов благодарности, – огрызнулся Максим. – В этом доме есть телефон?.. Хотя я знаю – есть.

– Зачем? – она насторожилась.

– Хочу позвонить в полицию.

– Не надо в полицию, – она испугалась. Максиму стало интересно – почему?

– Вы хотите жить в постоянном страхе?

– Это не затянется, – она многозначительно коснулась его руки. – Надеюсь…

– Дело хозяйское, – он пожал плечами и принялся выбираться из кресла. Доковылял до прихожей, когда плеча коснулась тонкая ладошка.

– Вы куда-то собрались, Максим?

– Домой хочу, – сказал он почти честно. – Запритесь на все замки и никому не открывайте, даже если явится почтальон с известием, что бабушка из Канады оставила вам наследство… Хотя какая, к черту, бабушка, вы сами из Канады…

– А сердце старого солдата ничего вам не подсказывает?

Типичная провокация. Она была совсем рядом, он чувствовал запах приятного парфюма и еще не выветрившегося страха. Ее глаза приветствовали проснувшихся в мозгу демонов.

– Неужели вам не хочется остаться, Максим? Вы готовы бросить женщину перед лицом смертельной опасности? Ведь эту дверь так легко взломать…

Он еще не обзавелся комплексом наивного чукотского мальчика. Чувствовал – враги не придут. Но эти глаза… Она прижалась к нему грудью. Взыграли инстинкты. «Совсем как в анекдоте, – мрачно подумал Максим. – Видите ли, сэр, все остальные купаются, а я тону…»

Он проснулся с первыми «петухами» (ранний алкоголик на балконе что-то кукарекнул), провел по бархатистой коже посапывающей девушки. Всмотрелся – девушка была не та, что хотелось бы.

– Вставайте, госпожа Варден, – пихнул он партнершу. Ох уж эти внеплановые одноразовые встречи… Снова убедился – мужчины брюки надевают, а женщины вползают в них, шипя. Подтвердились мрачные прогнозы – стоило отогнуть шторку. Между аркой и контейнерами прохлаждался громоздкий малайзийский джип, в котором зевала свиная харя. «Ну и вызову полицию, – расстроился Максим. – У этого поросенка имеются все права на то, чтобы сидеть в собственном джипе между аркой и помойкой…» Он отправился на кухню, распахнул окно, под которым росли тополя, усыпанные готовым к опаданию пухом, а под деревьями расположился неухоженный скверик – на первый взгляд пустынный. До пожарной лестницы предстояло преодолеть карниз, но это задание облегчала водосточная труба, проложенная между окном и лестницей.

«Странно, – подумал Максим. – Имели бы вечерние бандиты сильное расположение до нас добраться, они бы это сделали». Выходит, расположение было не сильное – даже с учетом доски в лобовом стекле. Или поменялись указания свыше.

– Не хотите вызывать полицию, Катюша, – будет вам приключение. Караулить вас неделями я не собираюсь. Оставлять в осаде тоже как-то неудобно. Собирайте документы, деньги, банковские карты, одежду на первое время – и добро пожаловать в окно.

Она вздохнула, но не стала изображать из себя потрясенную великомученицу. Эвакуация состоялась в целом успешно. Перелезли на карниз, вцепились по очереди в водосточную трубу, пожарная лестница… Какие-то клумбы, гаражи, задержка в кустах, когда выяснилось, что Катя со страха забыла сходить в туалет, раннее такси, гостиница в глуши левобережья, перепалка по целому ряду вопросов…

Не было у него склонности к азартным играм. И в клады он не верил. Но то ли утренний ветер вскружил голову, то ли перспектива обрела очертания – он представил и задумался. А чем он, собственно, рискует, кроме собственного здоровья?

Комнатка студенческого кампуса хорошо продувалась, но дух вечеринок прочно впитался в стены. По коридору бегали студенты, всовывался чей-то любознательный нос, понимал, что здесь ему не рады, и пропадал. В воздухе висело напряжение. Алла Микош укоризненно смотрела на Максима. Генка в кои-то веки заработал мозгами, и это выражалось в своеобразных подергиваниях. Чеснокову одолели муки сомнения – вкупе с муками критических дней, нарисованными на мордашке жирной гуашью.

– А я считаю, и хрен меня разубедишь, – говорила Чеснокова, – что не к добру искать черного бультерьера на охраняемом складе, особенно если он там есть.

– А вам никто не предлагает, – огрызался Максим. – Поеду один, а вам лишь следует говорить всем сомнительным и внушающим доверие господам, что некто Казаченко отдыхает на Алтае.

– С какой-то профурсеткой из Канады? – возмутилась Алла. – Да не бывать! Только через мой труп! А с этой профурсеткой мы еще разберемся!

– Правильно, – ухмылялся Генка. – Не давай им спуску, Алла.

– Максим, ты оторвался от реальности! – гундела Чеснокова. – Во-первых, кладов не бывает, а во-вторых, даже если бывают, их нельзя выкапывать из земли! Любой, кто откопает клад в корыстных целях, отдает богу душу!

– А если не в корыстных? – не понял Генка. – Если я хочу его сдать, например, государству, а потом любоваться им в музее?

– Ну тогда я вообще не понимаю, зачем куда-то ехать, – развела руками Чеснокова.

Студенты размышляли. Бродили великие умы.

– Повторяю еще раз, – говорил для бестолковых Максим, – никого из вас я ехать не принуждаю. Сидите в городе, наслаждайтесь прелестями урбанизации. На сессии встретимся. Да и какие из вас таежные проходимцы…

– Вот только не надо нас, пожалуйста, оскорблять! – возникала Чеснокова.

– На себя-то посмотри, отставной козы барабанщик! – не отставал Генка. – Канадка и пастух под хмурым небом Сибири. Да вы там такого напорете, что…

– Достаточно! – хлопнула ладошкой по столешнице Алла, и все вздрогнули. – Одного мы тебя не отпустим. Хватит нам Семигина! Так что извини-подвинься, Максим Андреевич…

Максим погрузился в раздумья. Кстати, насчет Семигина… Следователь Богоявленский сдохнет от любопытства, когда клевреты доложат, что четверо допрошенных по делу об убийстве куда-то дружно укатили…

Алексей Ройд, руководитель «боевой пятерки» тайной организации «МиБ» («Монархия или бардак»), невозмутимый тридцатипятилетний парень с ранней сединой, ждал, развалясь на заднем сиденье чужого представительского седана. Никому и никогда он в силу врожденной скромности не рассказывал, что является правнуком Фанни Каплан, арестованной по ходу неудавшегося покушения на Ленина на заводе Михельсона. Настоящее имя Фанни было Фейга Ройдман, в тюрьмах числилась как Фанни Ройд, освобождена при занятии колчаковцами Златоуста в 1920 году и благополучно дотянула в Колывани до 64-го. До последнего дня доказывала, что действительно стреляла, невзирая на близорукость. Так ли это – Ройду было безразлично. Ну, стреляла. Все равно почти промазала. Он пятнадцать лет работал на тайную организацию. Стандартная конспиративная сеть – тройки и пятерки. Только вожак группы имел канал связи с руководством, да кто-то еще – контролирующий вожака. Специализация была проста – «устранение лиц, мешающих восстановлению самодержавия». Плюс сопутствующая работа – в том числе поиск «красных кладов» – ведь сдерживание демократов, азиатов, мусульман, буддистов, коммунистов, язычников стоило дорого, и всяких там потомков Романовых и Рюриковичей приходилось содержать. А в последнее время он и вовсе выполнял несвойственную работу… Зазвонил беспроводной телефон, Ройд чертыхнулся, извлек из кармана внушительную квадратную «раскладушку», коротко сказал:

– Да.

Внимательно выслушал, отозвался:

– Я помню о нашем джентльменском соглашении, Александр Витальевич. Не стоит беспокоиться. К сожалению, вчера допустили промашку. Девицу провожал некто Казаченко – студент университета, бывший офицер спецназа. Фигурант оказался не без способностей… – Он резко замолчал, стал слушать. – Хм, вы меняете коней на переправе, Александр Витальевич. Ах, всего лишь тактическая уловка?.. Ну что ж, хорошо, мои люди больше не будут их преследовать. Если считаете, что эти голуби естественным образом выведут вас на объект… А знаете, коллега, в этом, кажется, что-то есть. Хорошо, через два часа в «Шагреневой коже».

Он щелкнул раскладушкой и задумался. Но размышления прервали – со ступенек скатился хозяин седана, сытый, широкомордый, довольный жизнью. Хлопнулся на сиденье, не заметив, что рядом кто-то сидит:

– Домой, Тихон!

Заурчал мотор. Объект поерзал, повернулся – обнаружил постороннего.

– Ты кто такой?.. – Упитанная физиономия загуляла пятнами, он потянулся к кнопке. Ройд поморщился – какие они беспомощные, свято верят, что любую проблему можно решить нажатием кнопки. Он пресек движение, сдавив объекту локоть. Усмехнулся про себя – невелик бицепс у эксгибициониста…

Повернулся водитель:

– Ну что ж вы так нервничаете, господин Петраков? Скоро будете дома.

Субъект не верил, что такое возможно – изъеденная страхом физиономия выражала прогрессирующий кретинизм.

– Проходит ощущение праздника, Павел Львович? – вкрадчиво спросил Ройд. – Это нормально. Не надо истерик, мы пришли, к сожалению, не затем, чтобы вас убить. Убивать таких, как вы, – непозволительная роскошь. Итак, по порядку. Вашего шофера тихо изъяли на заправке, отправили отдыхать, через десять часов проснется дома в состоянии умеренного похмелья. Не надо впутывать посторонних в наш разговор.

– Мне не о чем с вами разговаривать! – взвизгнул субъект. – Я государственный советник! Вы за это поплатитесь!

– Павел Львович, не надо брыкаться, – на жирные колени советника улеглась стопка цветных фотографий. – Знаете толк в популярных жанрах, Павел Львович? Наслаждайтесь. Можете оставить на память. Имеются и нотариально заверенные показания ваших… партнеров. Они не долго запирались. Работа как работа, да и роль им досталась, в рамках общественных представлений, не самая позорная.

На советника было жалко смотреть. Он сообразил, что попал в историю, и даже не пытался соорудить достойную мину.

– Что вы хотите? – затрясся советник. – Денег? У меня их нет…

– Как же нет? – удивился Ройд. Поверх фотографий улеглась банковская распечатка – движение денег по номерному счету. Вчерашняя дата: поступление на сумму 180 тысяч рублей.

– Десять процентов, Павел Львович. Премия посредника. И даже известно, за что вы ее получили.

– Вы ничего не докажете, – пробормотал советник.

Ройд вздохнул. Устал он от этой нехарактерной работы.

– Бросьте, Павел Львович. Снимки пойдут в бульварные газеты, финансовые документы – в более солидные издания. Зачем вам эти неприятности? Давайте лучше к делу. Ваш департамент готовит рекомендации… длинное название. Если вкратце – стоит ли президенту связываться с Земским собором. Мы облегчили вам работу, вот материалы, – Ройд протянул чиновнику компактный накопитель информации. – А вот заключение, – зашуршал бумагами. – На носителе – все необходимые приложения, которые все равно никто не будет читать.

Чиновник прыгающими глазами просмотрел текст.

– Но это же… вразрез с проектом…

– Проект сверните в трубочку и куда-нибудь засуньте, – улыбнулся Ройд. – Посмотрите дома, убедитесь – наш проект обоснован лучше, чем ваша сырая стряпня.

– Но проект подготовлен коллективом – ученые, аналитики… – цеплялся за соломинку чиновник.

– Ваши ученые и аналитики по приказу свыше обоснуют любую чушь. Что президент – живой бог, что сибиряки – просто бледные негры…

– Но я не руковожу департаментом…

– Прекратите, Павел Львович. Ваш начальник – декоративное пугало на пороге пенсии. Подпишет все, что бросят на стол.

– Но президенту поступят и другие мнения… Из других ведомств…

Он насилу сдержался, чтобы не двинуть чиновнику в ухо:

– Они не будут по выводам отличаться от вашего – уж поверьте.

– Но премьер против собора…

– Не спорю. Это его политические похороны. После собора вам придется работать с другим премьером.

И вот тут чиновник задумался. «Дошло, слава богу», – облегченно подумал Ройд. Он внимательно наблюдал за чиновником, не мешая процессу осмысления, – бюрократ увидел новый расклад и лихорадочно подыскивал в нем теплое местечко.

– Я могу на вас положиться?

– Непременно, Павел Львович. Завизируйте наш вариант и живите спокойно. Всех вам благ, привет супруге, интимным партнерам, воруйте все, что плохо лежит… Что-то не так, Павел Львович?

– А машина?.. – покраснел, как помидор, чиновник.

– Вернем, Павел Львович, – рассмеялся Ройд. – На чужое не претендуем. Завтра машина будет вас ждать – с вашим шофером за рулем. А домой мы вас отвезем, не волнуйтесь…

Через сорок минут он сидел в своей каморке на базе и исподлобья рассматривал последнего самодержца, добродушно взирающего со стены. База располагалась на окраине Северного поселка и имела курьезно-криминальную историю. Лет двадцать назад предприимчивый выходец из Кореи взял кредит, возвел цеха, закупил станки и обозвал свое детище «Колбасной фабрикой Ли Пэна». Продукция с экзотическими названиями пользовалась спросом. В бумагах было чисто и правильно, в цехах стерильно, продукция вкусная. Муниципальные комиссии криминала не находили, «алтайский масляный король» Зубарев, давно обосновавшийся в столице Сибири, точил под конкурента, но сделать ничего не мог. А кончилось визитом скорняка-уйгура, который не разобрался в ситуации и принялся орать, что обещанные шкуры до сих пор не привезли. Один из членов комиссии оказался рядом, проявил интерес… и начал тихо облезать, узнав, что основным поставщиком собачьих шкур на шапки был господин Ли Пэн! Еще одна экспертиза, ветеринарная проверка, фабрика закрылась, персонал судили, а директора долго искали по окрестным лесам… А потом пристройки и прилегающую территорию выкупил спортивный клуб «Здоровье». Когда полиция заинтересовалась, чем спортсмены занимаются на досуге, – оказалось, что спортом. Спортзалы, снаряды. Оружия, наркотиков и обнаженных девиц – не нашли. Завклубом прочел полиции лекцию о гибриде восточных и западных методик физического самосовершенствования, показал список персонала, лицензию на преподавательскую деятельность, налоговые квитанции, оплаченные счета за воду, энергию, телефон…

В дверь постучали, сунулся нос:

– Алексей, в подвале допрашивают Богдановича.

Еще одна неприятность – отправили на разведку к журналисту полного кретина, а кончилось разведкой боем и трупом. Какой-то тип из «Сибирского вестника» болтанул про коллекцию Шалимова, наверху решили, что надо проследить и отправить к журналюге «казачка». Но почему ответственное дело Самойлов поручил ничтожеству Богдановичу, бывшему репортеру каких-то районных «ведомостей», уволенному за пьянку и наушничество?

Ройд включил динамик, связующий кабинет с подвалом. Говорил Самойлов, с трудом скрывая брезгливость:

– Возьми себя в руки, Коляша. Рассказывай, что произошло. Да не реви, как девка.

«Арестант», раскисший, как половая тряпка, плакал, срывался на истерику:

– Раскрыл он меня, Глеб… Все хорошо шло, а потом вопросы наводящие стал задавать… В общем, я пришел. Мы выпили. Поговорили о политике, о бабах, а когда я заехал о коллекции того купца, он сразу насторожился…

– Много выпили?

– Да не-е, бутылку на двоих…

– Врешь, Коляша. Две выпитых нашли в квартире, одна разбитая – удержать не мог, потрошитель ты наш?

– Это не я, Глеб… Он сам вскочил, набросился на меня… Что мне еще оставалось делать?..

Ройд покачал головой, отключил динамик. Полная ясность с этим ничтожеством. Потянувшись к пульту, он включил магнитофон, отмотал к нужному месту. Как-то странно слушать беседу покойника с… будущим покойником.

– Я читал твою статью, Кеша, – о евразийцах, – искаженно вещал Богданович. – Слышал, собираешься заняться бароном Унгерном?

– От к-кого это ты, К-коляша, слышал? – Семигин уже хорошенько поддал и через слово спотыкался.

– Люди говорят, Кеша… Ты всерьез считаешь, что барон Унгерн мог закурковать коллекцию Шалимова?

Долгая пауза, звякнула посуда.

– Не жеманься, Кеша, – гнул свою линию Богданович, – я же знаю про твою Камиллу. У нее подружка. Она и натрещала…

– З-знаешь что? – резко перебил Семигин. – Всерьез я т-только водку пью. И ж-жену безмерно уважаю. А сплетни не надо собирать – я знаю, т-ты крупный по ним с…пециалист. Пришел водку пить – вот и пей…

Ройд раздраженно ударил по кнопке. Не считал он себя изощренным садистом, готовым все это выслушивать. Минут через пятнадцать Богдановича понесет, схватит со стола нож, которым резали колбасу… Неужели Самойлов проинструктировать не мог дегенерата? Или этот дуб газетный даже пить в редакциях не научился?

Он снова переключился на динамик. Главное – не запутаться, где время настоящее, а где прошедшее.

Голос Самойлова из подвала:

– А что было дальше, Коляша?

– Он бросился на меня, – жалобно сказал Богданович. – Пришлось схватить со стола нож…

Совсем заврался горе-лазутчик. Хрястнул обо что-то диктофон, чтобы правду не узнали, и врал, что повредил в драке. Не диктофон надо было портить, дубина! И не пластиковый футляр! А пленку, которую специалисты аккуратно вынули из раздавленной кассеты и вставили в исправный корпус. Семигин вел себя миролюбиво до самого конца, пытался уложить перебравшего собутыльника, а тот буйствовал, крушил посуду, потом под руку попался нож… Он снял трубку внутреннего телефона, надавил клавишу. Самойлов с готовностью отозвался:

– Слушаю, Алексей.

– Достаточно, Глеб, уберите его, – вздохнул Ройд и повесил трубку.

Двое силачей в старомодных мужских «купальниках» бодались лбами. Руки сцеплены за спиной, ноги на ширине плеч, корпусы поданы вперед, потные, рычащие. Каждый стремился вытолкнуть противника за пределы обрисованного мелом круга. Хмельные завсегдатаи «Шагреневой кожи», собравшиеся у ярко освещенного «панкратиона», подбадривали спортсменов выкриками и хлопками. Пищали разнаряженные дамы. В дальнем углу в полумраке за столиком сидели двое. Алексей Ройд, сменивший жилетку на двубортный костюм, и представительный плотный господин основательно за сорок, лощеный, моложавый, с внимательными глазами и неглупым лицом. Происходящее на сцене господину было в диковинку. Он неодобрительно покачивал головой.

– Такие вот нехитрые народные развлечения, Александр Витальевич, – равнодушно заметил Ройд. – Но не самый худший вариант, согласитесь? В Финляндии поедают на скорость дождевых червей, в Северо-Американских Штатах плюются на дальность сверчками, в Канаде швыряют на меткость карликов.

– Никогда не был в этих странах, – проворчал господин.

– Понимаю, – с улыбочкой ехидны откликнулся Ройд. – Вы же у нас гражданин, извиняюсь за выражение, Гондураса…

– Гватемалы, – поправил господин. – Хотя по-русски говорю, как видите, свободно – с легким, назовем его прибалтийским, акцентом. Не обижайтесь, Алексей, но в вас успешно совмещается сермяжная, прошу прощения, простодырость с амбициями на мировую значимость. Я не имею в виду лично вас…

– Вы правы, Александр Витальевич. Только монархия спасет нашего зарвавшегося монстра от краха на международной арене. Чего изволите отведать, уважаемый временный попутчик? Жареную на гриле рыбу-меч? Перепелов под имбирным соусом? Супца из морских гадов? Или вам по нраву фьюжн? Скажем, кошерная китайская кухня?

– Что-нибудь полегче, – сглотнул собеседник. – Мы заключили джентльменское соглашение, если помните. «Случайно» встретились, вы представились историком-бессребреником, хотели вытянуть из меня горячую информацию, потерпели фиаско, но в итоге мы друг друга нашли. Поэтому большая просьба – не заниматься самодеятельностью и постараться поменьше крысятничать.

– Я совсем не обидчив, – пожал плечами Ройд, хотя в глубине глаз заблестели льдинки, – я ведь не спорю с вами, когда вы отдаете противоречивые указания. Стараюсь даже не думать – почему я, собственно, обязан вас слушаться? На прошлой неделе вам понадобилось избавиться от гражданки Канады Катрин Варден. Два часа назад вы распорядились оставить ее в покое и проследить предстоящий маршрут означенной гражданки с компанией студентов-оболтусов… Кстати, вы уверены, что поездка в компании состоится?

– Не сомневайтесь. Она уговорит этого парня.

– Парень не прост и не тянет на оболтуса. При нужде он даст отпор.

– Перестаньте, – отмахнулся господин. – Небольшое усилие – и никакого отпора не будет. Я ценю ваши способности и умение расставлять людей в нужных местах – особенно меня порадовала работница архива Художественного музея, через которую проходят все посетители. Но очень вас прошу, Алексей, побольше осторожности. Вы уже совершили одну ошибку, убив журналиста, имеющего отношение к компании того самого Казаченко. Я слышал, полиция в Сибири имеет вредное свойство – работать, пока во что-нибудь не упрется.

– Ошибка не моя, – поморщился Ройд, – Казаченко проболтался Семигину о коллекции, последний начал трещать на каждом углу – хотели выяснить, что ему известно. Подчиненные не разобрались, послали к журналисту законченного кретина и пропойцу… Не волнуйтесь, Александр Витальевич, этот бормоглот уже никому ничего не расскажет.

– Меня волнует другое, Алексей. Полиция должна найти убийцу и успокоиться. Настоящего убийцу – понимаете?

– Настоящий убийца уже жарится на сковородке в геенне огненной, – пожал плечами Ройд. – А то, что осталось от тела, слили в канализацию – не к столу будет сказано.

– Тем лучше, – кивнул господин. – От человека осталась память, не надо упрятывать ее слишком далеко. Как говорится, дальше положишь – можно и не найти. Устройте так, чтобы у полиции не возникло сомнения, что истинный и никем не засланный убийца – этот ваш алкоголик. Обычная пьяная ссора.

– Но так и было. Хорошо, Александр Витальевич, сделаем. Вы уверены, что проще проследить за компанией молодых недотеп, нежели потрясти Катрин Варден в городе?

Господин снисходительно улыбнулся:

– Ее слова – пусть даже полученные методом угроз – всего лишь теория. Эта женщина знает то, чего не знаем мы. Зачем нам эти сложности – брать на себя ответственность по поиску коллекции? Пусть ищут – вдруг обрящут? Неужели нет способа перекрыть им обратную дорогу?

– Нормальная практика, – ухмыльнулся Ройд. – Загребать жар чужими руками. Вы где-то правы, Александр Витальевич. Плохо другое – что эта идея посетила вас так поздно. Не возражаете против графинчика водочки, а то официант уже замаялся торчать по стойке смирно? И обсудим некоторые технические вопросы…

5 июня, 1918 год

Засаду делали грамотно: с одной стороны щетинился ельник, с другой – скалы – с юга обрывались почти отвесно, на севере имели ступенчатую конфигурацию, позволяющую без сложностей покидать укрытие. Впрочем, Хламову это не грозило: со сломанной ногой он с трудом вскарабкался на гребень, а слезть самостоятельно уже бы не смог – лежал, отставив травмированную конечность, хрипло дышал. Сумерки ложились на тайгу – холодные, серые. Субботин подтянулся, влез на ровную площадку, опоясанную зубчатым бруствером, принял у Петрухи пулемет в ободранном кожухе. Станок с бронещитком сняли, а все равно тяжело. Уперся коленями, водрузил «максимку» меж надломанных глыб – на размытую дождями полосу между ельником и скалами, на которой отпечатались колеса обоза. Принял у Петрухи матерчатую ленту с патронами, начал вставлять в гнездо. Чувствовал Субботин, что погоня уже не за горами…

– Эх… – бухтел блестящий от пота Петруха, влезая вслед за Субботиным. – Заберемся втихомолочку, как мышь на полочку… А славное местечко, Яков Михайлович. Как вы думаете, долго нам тут жить?

Субботин пожал плечами, приложил палец к губам. Петруха понятливо кивнул, уполз за соседний камень, волоча карабины – свой и командирский. Разложился там со всеми удобствами. Метрах в трех левее мостился калечный Хламов. Угрюмый сорокалетний молчун – упертый большевик, презирающий буржуев и разных соглашателей вроде меньшевиков и эсеров – идейный на сто рядов… и так некстати сломавший голень. Понимал, что, в отличие от Петрухи с Субботиным, шансов выбраться у него немного, и относился к этому философски. Положил перед собой гранату, извлек «маузер», две запасные обоймы, из-за пазухи выудил «наган», горстку патронов. Разложил хозяйство, вынул тряпочный кисет, стал сворачивать цигарку из огрызка папиросной бумаги.

Поблизости, похоже, находилось болото. Кваканье лягушек перемежалось странными звуками: заупокойными, воющими. Жутковато делалось от этих звуков.

– Водяной выпью кричит… – хрипло убеждал Петруха. – С лешим перекликается… Смотрите, Яков Михайлович, – вздрогнул боец, – что-то полосатое пробежало…

– Зебра, что ли? – очнулся Субботин.

– Это в Африке зебра, – хмыкнул Хламов, старательно слюнявя цигарку. – А у нас бурундук… Тихо, товарищи… – он внезапно сделался серым. – Будь я проклят – копыта стучат!

Субботин затаил дыхание. А ведь точно! Не эскадрон, конечно… Откуда у беляков конница в тайге? Раздобудь они запряженных лошадей, давно бы уже догнали и в капусту порубили. И тут он понял. Словно ведро с кипятком на голову вылили!

– К бою! – он вцепился в обе рукоятки, большой палец на гашетку, ствол поворотил в узкую расщелину между хвойником и камнями. Забились в голове изящные строчки Саши Черного: «Проклятые вопросы, как дым от папиросы, рассеялись во мгле…»

Он понял, творится что-то неладное, когда три часа назад, бросив Канторского с подводой, вгрызались в тайгу, и вдруг за спиной загрохотали выстрелы. Канторский погиб, и золото убрать с дороги не успели. Но в оружейной какофонии явственно прослушивались десятимиллиметровые «берданки» – оружие Турецкой войны. Совсем обеднели беляки? Или кто это? Потом все стихло, и вскоре застучали пулеметы, залпами забились трехлинейки – добрались, родимые, до «посторонней» банды, заставшей врасплох людей Канторского… Он приказал прибавить ходу, понимая, что прямого столкновения не избежать. Люди лязгали оружием, озирались – нервы шалили. Уж лучше явная угроза, чем изматывающее ожидание. Колеса вязли в грязи, буксовали, застревали в корнях, лошади обливались пеной, люди сбивались в кучи, выталкивая подводы. Федька Ковригин, комбедовец из Старой Девы, оказался полнейшим ничтожеством – при первой же оказии оттолкнул зазевавшегося Алциса и прыгнул в глухой терновник, за которым пролегал обрывистый овраг! Двое кинулись в погоню, догнали на дне – доволокли с матюгами, награждая тумаками. Трус дрожал от страха, икал, тужился что-то сказать.

– Сво-олочь, – протяжно прокомментировал рыжий соратник, взвел курок и приставил «наган» Ковригину к макушке. Парень окончательно позеленел, испустил нечеловеческий вопль. Алцис вопросительно глянул на Субботина. Тот поморщился:

– Отставить, не пройдем без этой портянки. Привяжите его к подводе – пусть бежит, как за баржой…

И снова стегали лошадей, выжимая из них последние соки. Кто бы знал, куда идет обоз? Ковригин спотыкался, твердил, как заевший граммофон: «Туда идти… на север идти… только не убивайте…» Взвесив все «за» и «против», Субботин принял непростое решение: часть груза сбросить с подвод, зарыть в лесу по ориентиру и облегченными двигаться дальше. Иначе лошади не выдержат – уж больно сложный рельеф. Восемь ящиков стащили с подвод – по четыре с каждой. Местность лесисто-скалистая, метрах в сорока от тропы – вереница известковых изваяний, мохнатые островки можжевельника, груды камней. Почва рыхлая, ноги вязнут во мху, разломы, трещины, в одну из которых под скалу и стаскивали ящики, чтобы потом завалить камнями.

– Шевелитесь, ребята, шевелитесь, – торопил Субботин. – Двое на ящик – живенько управимся…

В этой давке и не подфартило Хламову. Напарник не удержал ящик, и острая грань рубанула по голяшке. Вопить от боли большевик со стажем постеснялся – уселся на колено, закусив губу, поднял на Субботина мутные глаза.

– Беда, Яков Михайлович… Не уйти мне с вами… пришел в частичную негодность, мать его…

– Не глупи, – поморщился Субботин. – В подводе поедешь.

– Да нет, тяжеловато будет, – с натугой усмехнулся Хламов. – Не для того лошадок облегчали. Увы, Яков Михайлович, груз дороже жизни одного большевика…

– Ты что удумал, Николай? – растерялся Субботин.

Чекисты старательно отводили глаза.

– Пулемет давай, – процедил пострадавший. – Не уйти вам далеко, догонят. А я прикрою… пока смогу. Позиция удобная – до скалы докондыляю, подпущу поближе… Мужики, торопиться надо, чует сердце, догонят нас скоро…

Прав был потенциальный покойник. Позицию для засады лучше не придумаешь. Но куда калеке провернуть все правильно?..

Войди противник в просвет между лесом и скалами, он не стал бы пороть горячку, впустил бы всех и измолотил в мелкую капусту. Спаслись бы единицы. Но стук копыт не предвещал добра – маленький отряд, по количеству стыренных лошадей. Передовой дозор, призванный посеять панику. Лес наполнился лязгом, ржанием. Пятеро всадников, пригнувшись к лукам седел, гуськом скакали по узкой тропе. Молодые казачата с наглыми рожами, по воле случая оказавшиеся в пехоте и не упустившие возможности проявить кавалерийскую прыть. Он подпустил их метров на сорок, надавил гашетку. Шквал свинца смел людей с седел! Первые двое кувыркнулись через гривы. Гнедая рухнула поперек дороги, об нее споткнулась третья, всадник с воплем совершил кульбит, переломав конечности и обретя большую дырку в голове. Четвертый затормозил, взвил коня на дыбы… и выпал из седла. Последний выдернул из стремян обе ноги, как-то по-цирковому, теряя фуражку, вывалился на землю, покатился под защиту камней.

– Черт! – ругнулся Петруха, передергивая затвор карабина. – Промазал…

– Бывает, – ухмыльнулся ошалевший от тряски Субботин. – Без промаха, Петруха, только радикулит стреляет… Ну и рожа у тебя, боец, ты чего такой чумазый? Трубочистом работаешь?

Он нервно засмеялся. Петруха утерся грязным рукавом, растянул физиономию до ушей. Живой беляк меж тем выкатился из-за камня, полагая перескочить за соседний и удрать. Хлопнул выстрел из «нагана». Несчастный схватился за плечо, но поднялся, сделал шаг и снова упал – фонтанчик брызнул из спины.

Субботин скосил глаза. Гордо улыбаясь (мол, даже плохое надо делать хорошо), Хламов выколупывал из барабанных гнезд стреляные гильзы.

– Тикать надо, – как-то неуверенно сообщил Петруха. – Или не будем?

– Посидим еще.

Обоз ушел версты на четыре, что, с одной стороны, и неплохо, а с другой… Через час стемнеет окончательно, обеим партиям придется тормозить, да и люди измотаны, а Субботину с Петрухой еще своих догонять. Вопрос с Хламовым, кажется, решен…

– Не рискуй, Яков Михайлович… – Хламов передвинул больную ногу, улегся на живот. – Скоро беляки всей массой попрут – хрен тогда уйдете. Обложат скалы, переделают, как цыплят.

– Тебе-то какая забота? – зло откликнулся Субботин. – Знай лежи, а мы уж о себе позаботимся. И о тебе попробуем.

– Не надо обо мне заботиться, – вспыхнул Хламов. – Сам понимаю, где хана, а где солнышко. Уйду в тайгу – все равно подохну. А тебе еще груз для Питера в укромное место сховать надо…

Петруха многозначительно засопел, намекая, что в словах товарища сокрыта истина. Субботин предпочел помалкивать. Не любил он оставлять товарищей в беде. Много гадостей в жизни совершил – и с дурными компаниями якшался, и купцов на байкальских трактах грабил (когда надоедали идейные споры и хотелось кровь погонять, а заодно партийную кассу пополнить), и стрелял идейных врагов – в массовых количествах, вместе с женами, детьми и дальней родней. Но это идейных. Имел он свой кодекс и не любил его нарушать.

Передовой дозор ненамного опередил основные силы. Уже скрипели подводы, ржали измученные кони. К бою враги готовились заблаговременно – не сунулись в капкан толпой и с подводами. Несколько белопогонников мелькнули в конце гряды, перебежали, попадали в густую траву. Шевельнулись лапы елей. Субботин запустил по дуге длинную очередь. Того и ждали – засечь огневую точку. Застрочил ручной пулемет – свинцовый ливень пронесся над головой.

– Ух, е… – Петруха клацнул челюстью, захлопал широко испуганными глазами. «Хорошо, что боится, – подумал Субботин. – Только дурак не боится». Он тоже засек пулеметчика – в ямке засел, на краю ельника. Выпустил прерывистую очередь, стал дожидаться, пока Петруха, не выходя из положения «плашмя», сменит ленту. Пулеметчика, похоже, зацепил: тряслись ветки, кто-то за пятки оттаскивал раненого. Но враги уже подбирались: трое или четверо охватом крались по лесу, остальные осваивали скалы – перебегали, прикрывая шальными выстрелами товарищей. Кто-то предпринял попытку вскарабкаться на скалу, но попытка не прошла – скалолаз свалился на руки товарищей. Другому повезло больше – зацепился за край, подтянулся, залег на верхотуре.

– Все, Субботин, порезвились! – прорычал Хламов. – Гони «максимку» и кыш отсюда – оба! Как дети малые…

Действительно, хватит играть в благородство. Чай, не офицеры с их архаичным понятием долга и совести. Смерти Субботин не боялся, но задавался резонным вопросом: а нужна ли она сейчас?

– Держи… – он перекатился, таща за рукоятку дымящийся от перегрева пулемет. Спрыгнул с камня, стараясь не смотреть в глаза товарищу. За Субботиным слетел Петруха, побежали в лес, до которого рукой было подать…

Они бежали по сгущающимся сумеркам, буксуя в грязевых «ваннах», не замечая моросящего дождя. Молчали, берегли дыхание. За спиной разгоралась стрельба. Нестройные залпы трехлинеек, потрескивал «максимка». Потом все стихло, и над тайгой воцарилось безмолвие. Только дождик шумел по кустам.

– Не могу больше, Яков Михайлович… – Петруха задыхался. Сапог застрял в колдобине, он не смог оторвать подошву, рухнул носом в грязь.

– Давай, Петруха, поднатужься, бежим до темноты, херня осталась… – он выдирал за шиворот паренька, подталкивал коленкой. – Ишь, размечтался, поди, что на себе потащу, буду просить не умирать…

Колея уже не просматривалась. Они брели по грязи, продирались через жгучие кустарники.

– Шабаш, Петруха, ночуем… – прохрипел Субботин, сворачивая в лес. – И учти, до рассвета нужно подняться… Не поднимемся – голову откручу. Будешь у меня ответственным за время…

Они уснули в сырой ложбине под сенью старых елей, нагребя под себя сырые лапы. Очнулся Субботин от собственного надрывного кашля. Петруха возился, кряхтел, плевался матерными словами. Кромешной темени уже не было – тяжелая серость просачивалась сквозь разрывы в ветвях. Страх ударил в темечко, но, выбравшись на тропу, успокоились: не прошли еще белые. Откладываются партизанские действия…

Своих они догнали на втором часу марш-броска: треснуло колесо на замыкающей подводе, народ ругался, потный Птицын, немного знакомый с плотницким делом, пытался ликвидировать неисправность. Кто-то пальнул, приняв своих за белых. Пуля, по счастью, влетела в дупло, проделав лесному обитателю дополнительное оконце.

– Смотри, куда стреляешь, идиот! – завопил Петруха, грозя чекисту кулаком, словно средоточию всей мировой буржуазии. Лева Рыбский, которого сильно угнетало чувство ответственности, бросился к Субботину, крича от радости:

– Живые, Яков Михайлович!

– Не все, Лева… – Субботин в изнеможении облокотился на подводу. – Хламов прикрывал – нет его больше… Почему стоим?

– Готово, – возвестил Птицын, швыряя в телегу ржавый молоток, – можно ехать. Но сильно не гнать, товарищ командир, – тогда точно хана…

Он обозрел свое редеющее войско. Одичали вконец за три недели скитаний. Небритые, рваные, страшные. Грязь въелась в кожу и одежду. В глазах – болотное равнодушие. Из двух дюжин сотрудников иркутской ВЧК, лично отобранных Субботиным, уцелели шестнадцать – что, с одной стороны, прискорбно, а с другой – вполне способный отряд.

– Мужики, – устало возвестил Субботин, – белые на пятках. У них такие же подводы, правда, пустые. Возможно, с ранеными. Кавалерия была – да вся пропала. Полагаю, их штыков сорок, вооружены винтовками и ручными пулеметами. Впереди охранение, поэтому врасплох застать не сможем. Надо уходить и как зеницу ока беречь груз. Вопросы?

Вопросов не было. Он сумрачно смотрел на своих людей, пытаясь определить, кто из соратников способен на измену. Не дрова везут, людскую корысть никто не отменял. Что он знал о них – мобилизованных впопыхах, на основе первого впечатления? Интуиция дремала, усталость гнула к земле, меньше всего хотелось думать о предательстве. Возница щелкнул кнутом – обоз со скрипом двинулся дальше, огибая по краю лога обширный осинник…

Последующие двое суток стали сущим кошмаром. Чекисты отрывались от отряда Волынцева, и снова тот висел на хвосте. Дважды передовой дозор вступал в перестрелки с арьергардом Субботина, но не мог его смять. Человек десять пытались углубиться в тайгу, намереваясь ударить с фланга, завязли в буреломе и выбежали на Арцевича, который с пулеметом лежал за поваленным деревом. Невозмутимости этого сотрудника позавидовал бы сам Будда. Атакующие откатились в чащу, оставив на опушке троих, да там и увязли, предпочтя дожидаться подхода основных сил. Погиб Черкасов – слесарь из Иркутского локомотивного депо, одним из первых пришедший на работу в ВЧК: помогал Арцевичу откатывать «максима» и упал, сраженный в затылок. Подоспел Кулешов, и, пока погоня парилась в замешательстве, совместными усилиями нагнали обоз. Пулемет взгромоздили на замыкающую подводу, обложили вьюками и периодически постреливали по чаще – благо лент с патронами было припасено.

И снова состязание в скорости. Трясущийся от страха Ковригин прилежно исполнял роль Сусанина – отряд углублялся в необитаемую глушь. Характер местности менялся. Лесистые холмы чередовались травянистыми низинами. Временами чаща разбегалась, оставалась заросшая кустами равнина, по которой легко и непринужденно разлетались пули. Временами вырастали скалы – бугристые, всевозможных габаритов и очертаний. А потом тропа, по которой вел людей проводник, стала петлять. Сворачивала на восток, тянулась прямо, уходя в крутой извив – на запад; вновь простиралась меж гигантских валунов, висящих, как дамоклов меч, и не дающих никуда свернуть. Поздновато оценили чекисты опасность такого поведения дороги. По прямой убегающих и догоняющих иногда разделял лишь скалистый барьер, на который, проявив сноровку, несложно забраться. Что и сделали белые, водрузив пулемет на гребень скалы! Красные появились на отрезке саженей в тридцать, чего и хватило для учинения побоища. Слава богу, запасные лошадки, которых вели в хвосте, под обстрел не попали. Длинная очередь пропорола колонну! Начался хаос. Ныряя под подводу, Субботин видел, как упал прошитый «проводник» Ковригин. Отмучился… Латынский хлестнул всхрапнувшую лошадь, выводя подводу из-под обстрела. Субботин выкатился из-под наезжающего колеса, укрылся за удачно подвернувшимся булыжником. Клацнул затвором Рафинович, выронил винтовку, лицо окрасилось. Хрустнула оглобля – Петруха Макаров махнул через обеих лошадок, зарылся в кустарник. Свинцовый ураган крошил вторую повозку. Павшие лошади конвульсивно дергались в грязи, падали люди, не успевшие разбежаться. «Потери жуткие», – машинально оценил Субботин. Вялых, Ахматулин, Евсюков, Масалкин, рыжий Алцис… Оставшийся без пулемета Сенька Гальперин схватил винтовку убитого Рафиновича, успел пальнуть по гребню, над которым скалились и что-то орали вражьи головы. Схватился за живот, рухнул под телегу. Завопил болотной выпью Птицын, трясясь, как марионетка на веревочке… Песок скрипел на зубах – проклиная все на свете, Субботин высунулся из-за булыжника, нацелив «маузер» на пулеметчика, который продолжал отвязно строчить. Мушка плясала перед глазами, пули пролетали мимо, не причиняя вреда ублюдку…

В суматохе никто не видел, как Арцевич в обнимку с пулеметом скатился с задника подводы, распластался за плоским валуном. Пулеметом этот невозмутимый семит – когда-то подрабатывающий в красноярской филармонии – владел не хуже, чем в юности роялем. Хватило пары очередей. Белый пулеметчик ткнулся козырьком в скалу, слетела фуражка. Накренился пулемет – ухнул за фуражкой. Уцелевшие сползли. А дальше трудились в лихорадочной спешке. Кто-то вытащил из-под телеги Гальперина, другие выпрягали павших лошадей. Поднатужились все, кто выжил, откатили подводу, впрягали запасных, которые трясли гривами и тревожно ржали. Дважды на гребень выползали белые, дважды Арцевич сбивал их точными очередями. Попытки вмешаться вскоре прекратились, появилось резонное опасение, что противник просто кинется вдогонку – проскочит гряду, одолеет поворот и задавит подавляющим числом.

– Быстрее, мужики, быстрее… – умолял Субботин.

– Яков Михайлович! – осенило Петруху Макарова. – Давайте гранаты, я их задержу!

Другой возможности стряхнуть с хвоста белую нечисть уже, похоже, не оставалось. А что Петрухе – была бы задница, а приключения найдутся.

– Держи! – он выкопал из соломы парусиновый подсумок с неприкосновенным запасом. Экономия неуместна – слишком многих потеряли. И все же одну гранату он оставил себе – сунул под тужурку, где имелся потайной, но вместительный карман.

Петруха швырнул карабин на подводу, обнял подсумок, побежал вдоль гребня. Не верящий ни в бога, ни в черта, как ни норовили в детстве привить религиозное послушание – а тут вдруг стал неистово молиться, и слова подходящие вдруг откуда-то нашлись: помилуй же грешного, спаси, сохрани… Отбежал саженей на семьдесят, обернулся – обоз со скрипом уходил в поворот, на гребне никого не было – полез на скалу, прижимаясь грудиной к шершавому камню…

Всунул макушку в «амбразуру» между зубцами… и пот хлынул со лба. Еще чуток – и головная подвода поравняется с ним! Он вытряс из подсумка гранаты – четыре штуки – разложил перед собой. Не приходилось еще метать этот бисер (мост не в счет, там он только чеку вырвал), хотя в теории представлял, даже наблюдал, как метают. Ударные взрыватели вставлены в корпус с насечками. Срываешь с рукоятки предохранительное кольцо, считаешь, молишься… Он выжидал. Еще немного… Неприятель передвигался на четырех подводах. Грязные, злые, уставшие. Боеспособная часть отряда – штыков тридцать – тридцать пять (самое время поубавить) – брела по колено в грязи. Впереди офицер крупного сложения что-то втолковывал тщедушному бровастому субъекту в офицерской фуражке и замшевой тужурке без знаков различия. На подводах бородатые гражданские, несколько раненых: у одного голова перевязана, у другого нога выше колена, третий весь обмотан, явно не жилец – бинты кровавые, грязные, сам не шевелится… Первая граната полетела не туда – дрогнула рука, сорвалась и шлепнулась слева от обоза, в лунку между камнями. Но хлопнуло знатно – переднюю подводу заволокло дымом. Возницу снесло с телеги, офицер с собеседником повалились в траву. Взбрыкнувших лошадей потащило в сторону. Кренясь, подвода встала поперек дороги. Вторая граната пошла точнее – люди разбегались, кто-то рыбкой нырял за камни, кто-то метался, вопя, – в гуще народа и рвануло. Захлопали выстрелы – с замыкающих подвод углядели метателя. Пуля чиркнула о камень. Завыло над ухом. Он уже швырял третью гранату – куда-то в середину, где пожилой фельдфебель громоздил к пузу ручной пулемет. Теперь уж по всему обозу царила суматоха. Петруха спрятал голову, перекатился за соседнюю глыбу, выдернул чеку из последней гранаты. Уж коли всем сестрам по серьгам, то не забыть и про «корму»! Уже замахнулся, чтобы метнуть… и не поверил своим глазам. В последней подводе ехала девушка! Она пыталась слезть на землю, опираясь на бледного юнца с горящим взором. Но ножка в отороченном мехом сапоге застряла, девушка упала – благо он успел ее подхватить, поволок, болтающую ногами. Словно магниевая вспышка озарила сцену – темная коса, заправленная под шапочку, смазливая мордашка, полумертвые от ужаса глаза… Он сам не понял, откуда такая лирика, – рука, уже метающая гранату, вдруг пошла в сторону, комок железа полетел в средоточие дыма и копоти, рванув под ногами ржущего коня в яблоках…

Он сполз со скалы, обдирая пальцы. Спрыгнул на тропу, постоял, оглушенный, выбивая пробку из ушей. Потом дошло, что свою историческую миссию он выполнил и даже не погиб, засмеялся, принял вид чрезвычайно довольный и значимый и, не спеша, потрусил за своими…

Время сжалось. Мозги работали лишь в одну сторону – уйти подальше! Проводник Федька приказал долго жить, хрен с ним, но как-то непонятно: куда идти? Не зная «брода», Субботин повел отряд на север и вскоре сам потерял ориентацию. Шли без привалов, пользуясь форой. На ходу чинили подводу, кормили лошадей, подсчитывали оставшиеся боеприпасы. Он втихушку, исподлобья обозревал потрепанное войско. Силы таяли, как снег на апрельском солнышке. Восемь душ – угрюмых, израненных, смутно представляющих, что творится вокруг и каким чудом выбираться. Он не исключал, что скоро в зачумленных головах зародятся вопросы. А он не джинн из бутылки.

На кого в компании он мог положиться? Алцис – жесткий, неспешный, но вполне лояльный и не каверзный – погиб. Из тех, кого он знал, остался Лева Рыбский. Хитрый, изворотливый, бывший эсер, перебежавший пару лет назад в «большевизм». Кто знает, что у мутной лисы на уме? В предательстве Рыбского заподозрить трудно, но вот в своекорыстии… Что он знает о бесценной коллекции в ящике под номером восемь? Субботин полагал, что знает только он, но так ли это?

Петруха Макаров, мужающий на глазах, – удачливый, но слишком молодой, неопытный; упомянутый Рыбский; невозмутимый Арцевич, нянькающийся со своим пулеметом; Гасанов – черный, злой, колючий; раненный в руку белобрысый Колонтарь (пуля навылет прошла через плечо), на ходу делающий перевязку; вдумчивый Кулешов с плоским, как блин, лицом; здоровяк Латынский – поляк по матушке и конюх по отцу, единственный в отряде, смыслящий в лошадях, – вот и все, что осталось у Субботина в наличии.

Никто не представлял, как оторвались от белых. Судя по уверениям Петрухи, урон у тех колоссальный, быстро не оправятся. Тайга засасывала. Расступалась, смыкалась за спинами, будто занавес… Первый привал сделали под вечер. Арцевич и Петруха убыли в охранение. Почистили лошадок, приволокли им сочной травы с поляны. Валялись вразброс, напряженно вслушиваясь в звуки вечерней тайги. «Вот и лето пришло, – тоскливо думал Субботин. – Холодное лето в этом году… Холодное лето восемнадцатого года…»

– Да уж, – невпопад пробормотал Лева Рыбский, – угодили в переплет, как кур в ощип… Это тебе, Яков Михайлович, не переписка Энгельса с Каутским…

«Кто бы помнил, о чем она, эта переписка?» – усмехнулся про себя Субботин. Он не был силен в теории марксизма и попутных течений – революцию чувствовал сердцем, понимал ее необходимость и особенно то, что революция – это прежде всего грубость и грабеж.

– Уходить надо отсюда, – выразил понятную мысль импульсивный Гасанов. – Белые придут, порежут, как баранов.

– И постреляют, как цыплят, – пробормотал Кулешов.

– Товарищ Субботин, вы хоть представляете, куда мы идем? – спросил Латынский. – Здесь же люди не живут… Скоро болота начнутся…

– А тебе не все едино? – процедил сквозь зубы Колонтарь. – От белых бы оторваться, а там поглядим…

– И все-таки? – настаивал Латынский. – Не хотелось бы в болоте чухаться. Да и лошадок жалко…

– Людей бы пожалел, – хохотнул Рыбский. – Хотя чего нас жалеть… Вон – целую кучу товарищей на дороге оставили, похоронить бы надо по-людски, а как? Так и будут гнить да падальщиков кормить.

– Похороним, – злобно бросил Гасанов. – Вот раздолбим белую нечисть, вернемся и похороним.

– В глухомани есть деревни старообрядцев, – подумав, сообщил Субботин. – Живут, не выходя в мир, по своим законам – хрен поймешь, во что веруют. Дикие люди…

– Выкорчуем заразу, – среагировал Кулешов. – Уж если верить – то в торжество мировой пролетарской революции. Как учат товарищи Троцкий и Ленин.

– У них, я думаю, имеется транспорт. Глухомань не беспредельна. Глухомань – это там, где мы. А податься в сторону… Мы идем на север из Турова. От Турова до Тулуна по железке верст семьдесят. А из Тулуна на север уходит Березинский тракт. Через Кашарык, Черемыслово… Там масса деревень. Уездный Малакут, Макеевская, Криводарьинская волости… Забираем на северо-восток – я не думаю, что в уезде скинули советскую власть – там же не было чехов…

До ночи их хватило на один рывок. Тайга преподнесла подарок: пригодную для проезда полосу между старым березняком и обрывистой лощиной. На ночлег остановились, когда сгустилась темнота. Двое – в охранение. Смена – каждый час. Люди падали без сил, кто в траву, кто в подводы – на слежавшуюся солому, машинально обнимали карабины, засыпали мертвым сном…

Субботин очнулся посреди ночи – провернулось что-то в мозгу. Лежал, не шевелясь, работая ушами во все стороны, таращась на причудливые выпуклые звезды, мигающие в прорехах между ветвями. Странное чувство, что проснулся он не зря, так надо. Не подвело чутье! Неподалеку послышался шорох. Он повернул голову, одновременно нащупывая кобуру. Кто-то украдкой подобрался к подводе, склонился, разворошил солому, под которой лежали ящики с грузом. Скрипнуло – злоумышленник застыл. Все в порядке, над поляной разносился богатырский храп. Снова заскрипело. Субботин напряженно всматривался. Некто невысокий, плотный, стоящий к нему спиной, сдвинул верхний ящик, приспособился обхватить двумя руками. «Не восьмой, – машинально отметил Субботин. – Четвертый – заполненный наполовину. Коллекция Шалимова в самом низу». Но рыться дальше тихушник не стал. Не мог он знать про коллекцию, что сделала бы честь любому музею мира. Он поставил ящик на землю, перехватил поудобнее, снова поднял. На цыпочках, еле слышно шурша травой, подался к лесу. Еще мгновение, скроется в глухом подлеске…

«Да это же Лева Рыбский! – осенило Субботина… – Вот мерзавец! Кто бы мог подумать, что товарищ Лева способен предать, да еще и окаблучить Республику Советов на кругленькую сумму!»

Он скатился с подводы, метнулся наперерез. Поняв, что его засекли, предатель заметался. Бросил ящик, тут Субботин и прыгнул ему на спину. Попадали в глухой бурьян. Крапива плетью хлестнула по лицу. Он сжал мерзавца за горло, но тот ударил локтем – под дых. Дыхание перехватило. Он отпустил удавку, отлетел.

– Ни с места, Рыбский… – прохрипел Субботин, выдергивая «маузер». Но тот уже хрустел валежником, вламываясь в лес. Он стрелял, пока не выпустил в темноту всю обойму, всполошил тайгу, спящих – стрелял, пока убегающий не охнул, подминая кустарник…

Ворочался народ, вспыхивали спички. Прибежало охранение с дороги. Кто-то поджег припасенную паклю, обмотанную вокруг трухлявой коряжины. Жиденькое пламя озарило куцый клочок леса.

– Командир, ты чего палишь, как на охоте? – вопросил Арцевич.

– Подстрелил он кого-то, – заметил Латынский. – Ух, едреный стос… – он споткнулся о брошенный посреди поляны ящик. – Яков Михайлович, да ты никак гниду в наших рядах выявил…

– Он сам себя выявил… – бормотал Субботин, нагибаясь над телом. Хорошо попал. Практически в сердце.

– Переверните его, – хмыкнул Петруха. – Он хочет видеть звезды.

– А чего это ты мое имя всуе поминаешь? – угрюмо поинтересовался Рыбский.

Он вздрогнул, не поверив ушам. Отобрал у Гасанова факел, поднес к лицу говорящего. Лева Рыбский не шевелился. Блики пламени отражались в зрачках, по усохшему небритому лицу, словно какие-то блуждающие трупные пятна, бродили тени…

– Привидение узрел, Яков Михайлович? – усмехнулся Лева.

– Да уж воистину… – пробормотал Субботин, нервно сглатывая. Мистика какая-то… В свете коптящего факела рябили перед глазами, то выплывали, то погружались в тень шесть человеческих фигур. Лишних нет… Ну что ж, семеро одного не боятся. Он нагнулся, перевернул покойника. Блинообразное лицо в окладе рваной бороды, страх теснился в мертвых глазах. Кулешов!..

Не мог он заподозрить в подлости этого исполнительного парня, хорошо показавшего себя в бою. Потемки человеческой души…

– Мать честная… – ахнул Петруха. – Да неужто Степка Кулешов Иудой заделался?

– Нервы сдали, – проворчал Латынский. – Шарахнуло что-то по башке, сам не понял, что натворил.

– А хрен-то не понял, – отозвался Колонтарь, нервно поглаживая честно заработанную рану. – Все обдумал, гад, не спал, дожидался момента. А что? Уволок бы ящичек в тайгу – не стали бы мы его искать, себе дороже, отсиделся бы недельку, и вперед – куда-нибудь в Монголию или к китаезинам за лучшей жизнью… Молодец, Яков Михайлович, раскрыл нам истинное лицо двурушника.

– Собаке – собачья смерть, – сплюнул Гасанов.

«Аминь, – подумал Субботин. – Постигла суровая кара товарищей по оружию».

А Рыбский очень пристально и со смыслом смотрел на Субботина. Было что-то недоброе в его глазах – помимо резонного укора (дескать, каждый может обидеть чекиста…). «Что-то я перемудрил», – с неясной тоской подумал Субботин.

И снова страх полез из всех щелей. Звуки выстрелов хорошо разносились по тайге. Он не дал своим бойцам выспаться. «Кулешова благодарите, а не меня», – огрызался на недовольное бурчание. Из лагеря выступили по завершении инцидента – в три часа ночи. Накрутили факелов из всего, что было под рукой, вели коней вдоль извилистого серпантина оврага. Все держалось на соплях. Злые чувства обуревали людей. Сдержанный Арцевич уже высказывал мысль, что игры со смертью добром не кончатся – лично он согласен умереть, однако рисковать грузом… Не проще ли помозговать, где можно спрятать добро, отметить место и драпать порожняком – что гораздо веселее и приятнее? За предложение ухватились. Имелось здравое зерно в рассуждениях пулеметчика. Но Субботин еще не простился с надеждой, что удастся оторваться. Да и где тут можно что-то прятать, не оставляя следов? Расползался мрак, он дал команду распечатать последний вещмешок с провизией. Хлеб засох, вяленая медвежатина имела специфический аромат, вызывая архипоганейшее чувство, будто в пищу употребляешь человечину.

Над тайгой властвовал сизый туман. Холодная изморось висела в воздухе. Колонна опускалась в низину, заросшую ивняком и карликовыми осинами. Приходилось огибать препятствия. Мелькнуло озеро. На дальнем берегу, в клочьях тумана – кучка подозрительных возвышений, напоминающих человеческие жилища. Но жилищами эти «курганы» были давно, полуизбы-полуземлянки обросли бурьяном, «культурными слоями», от деревьев в окрестностях мертвого села остались головешки, и вообще такое впечатление, будто здесь всей деревней ловили метеорит.

– Старообрядцы от мира прятались, – хмуро пояснил Субботин. – А потом пришла сибирская язва, чума, холера…

Колонна втягивалась в низину. Земля под колесами подозрительно почавкивала. От мхов тянуло сыростью. Внезапное открытие, что деревья здесь растут не так уж густо и можно смело пройти, сменилось ошеломительным – можно смело утонуть! Вокруг обоза – сплошные топи!

Но развернуться уже было невозможно. Страшно представить, какой у подводы радиус разворота. Кругом пеньки, коренастые осины. Да и куда отступать? Белые за спиной! Лошади запрядали ушами – Латынский натянул поводья, но те уперлись, раздувая ноздри. Объяснять нормально уже не получилось. Приходилось матом – попутно с лупцеванием. Со скрипом обоз тронулся с места – затряслись подводы, чавкая по зеленому месиву.

– Влипли, – выразил всеобщее настроение Лева.

– Согласен, – буркнул Субботин. – Когда мозгов нет, об этом как-то не думаешь… Латынский, врежь-ка от души своим тварям – совсем обленились! Имею подозрение, что на хвосте у нас уже кто-то висит…

Арцевич с пулеметом прикрывал отход. Лежал за кочкой, а когда обоз удалялся саженей на тридцать, подтаскивал пулемет к замыкающей подводе, опять залегал. Мостить гати было некогда. Двое – Рыбский и Гасанов – переступали с кочки на кочку, вышаривали шестами место предполагаемого проезда, робко вставали сами. Возможно, опасность этого болота была сильно преувеличена – Латынский тянул лошадей, активно применяя метод кнута и пряника, Петруха проделывал то же самое со второй подводой, Субботин с «одноруким» Колонтарем брели последними.

Болото еще не топило, но уже засасывало, заскорузлые деревья употнялись, гнус стоял стеной. Гиблые окна становились заметнее – на вид напоминали сухие поляны, но под ряской скрывали полную неизвестность. Скорость падала. Когда в трясину свалился Колонтарь, паника достигла апогея. Не повезло: телегу повело – заднее колесо съехало с кочки, и дребезжащая конструкция стала разворачиваться. Он бросился в сторону, чтобы не попасть под колесо, нога поехала по скользкой траве, ухватиться оказалось не за что. Субботин поздно среагировал. Шест выскользнул – обычно бросаешь на воду, подтягиваешься и какое-то время не тонешь. А тут – совсем беда, с одной-то рукой. Он ухнул целиком – с вещмешком, карабином, забинтованной конечностью… Пару раз всплывал – глаза изумленные, неверящие. Забурлила воронка. Далеко. Шестом не достать. Да и не догадается… Он так и не понял, что толкнуло в спину. Бросил карабин под ноги – эх, прощай, жизнь малиновая… Оттолкнулся от кочки и с криком:

– Шест в воду, Петруха! – сиганул в трясину.

Тухлая жижа накрыла с головой. Ужас овладел – пещерный… С головой в дерьме и то слаще. Чувствуя, что задыхается, вытянул обе руки – стать связующим звеном между Петрухой и Колонтарем. «Идиот! – забилось в мозгу. – Петруха же не силач! Как ему утянуть двоих?..»

Поймал «утопленника» за шиворот, зафиксировал хватку. Завозил правой рукой: шест сегодня будет или нет?! Петруха, видимо, решил отличиться – тыкал шестом, как драгун багинетом, – по печени ударил, по глазу. Додумался… Субботин сцапал шершавый ствол, сжал до судороги, дернул: мол, готово, на крючке.

Человек за гранью способен на многое. Силы растут в разы. Петька устоял – не свалился третьим в компанию. А потом примчался, бросив пулемет, Арцевич. Тянули, разрывая жилы. Ревели, крыли матом. Вытянули. Не настал еще час Субботина. Не успел наглотаться. Колонтарь попил достаточно водички, но откачали, помяв грудную клетку. Передохнули на косогоре, выжали одежду. Петруха икал, умудряясь при этом важно сопеть. Колонтарь дрожал, приходя в себя. Субботин вслушивался в завывания организма – не схватил ли какую инфекцию?

– Спасибо, Яков Михайлович… – отхаркавшись, прохрипел Колонтарь. – Из хреновой истории вытянул…

– Из слишком хреновой, – согласился Лева Рыбский. – Прошел слух, что ты помер. Ну и как там – босым перед вечностью?

– Не помню, – растерялся Колонтарь. – Последнее было – осенил себя знамением… и концы в воду.

– Так мы еще и верующие, – обрадовался Рыбский.

– Да не… – замотал спутанными вихрами Колонтарь, – какой же я верующий?.. Просто свет клином сошелся… взыграло во мне что-то…

Взыграло, судя по всему, не напрасно. Прошли еще немного, и Субботин понял, что в трясине было лучше. Болото кончилось, стартовал неровный подъем. Средь осин и карликовых ив уже плясали белые березки, люди оживленно переговаривались… Откуда-то с фланга, из дремучего кустарника, застучали выстрелы!

То, что белые могли обойти болото и подобраться с любой стороны, он давно подозревал. Но верить не хотелось. Лошади, измотанные и издерганные, метнулись вбок. За первой подводой устремилась вторая. Падая за кочку, он видел, как Латынский не удержал равновесие, повис, вцепившись в поводья, лошадь мотнула мордой – швырнуло под копыта, хрустнул позвоночник, душераздирающий вопль… Рыбский колобком катился в ложбину, умудряясь палить из револьвера. Цирковую прыть проявил Гасанов – сиганул, оттолкнувшись от шеста, прочертил дугу, успел влететь в ложбину раньше, чем туда вкатился Рыбский… Ухнул под телегу Петруха. Колонтарь метался, застигнутый врасплох – не успел еще отдышаться от первого потрясения…

Свинцовые сквозняки гуляли по арене. Опьяненные успехом, издавая беспорядочные вопли, белые полезли из кустов. Не меньше дюжины – грязные, оборванные, страшные. Скуластый казак с изрытым оспинами лицом вскинул винтовку, деловито прицелился. Столбняк напал на человека – вместо того чтобы нырнуть под телегу, Колонтарь оцепенел, недоверчиво выставился в черное дуло. Выстрел слился с нестройной пальбой. Субботин дважды надавил на курок, уперев рукоятку «маузера» в бугор. Повалились оба – Колонтарь и казак – последний так с ухмылкой и помер… А Субботин уже откатывался в сырую ложбину, где Лева Рыбский, согнувшись в три погибели, строил планы на будущее…

Арцевич ударил с фланга, из толковой позиции – когда атакующие пробежали половину поляны и дружно возопили, предчувствуя победу. Первые трое попадали, выронив винтовки. Победные вопли сменялись криками страха. Солдаты сбились в кучу, метались, натыкаясь друг на друга. Арцевич строчил без передыха, методично выбивая людей. Уцелевшие бежали к кустам, но и там их поджидала стена огня. Добежали двое – но тоже не сказать, что повезло: пулеметчик перенес огонь, затрясся кустарник, спины падающих украсили брызги крови…

– Уходите, Яков Михайлович! – хрипло выкрикнул Арцевич, выбираясь из-под поваленного дерева.

– Мужики, за дело! – взревел Субботин, недоверчиво ощупывая стоящую колом тужурку. Неужто пронесло? Двое выбрались из ложбины, Гасанов побежал к лошадям. Лева Рыбский уперся в зад подводы, захрипел от натуги, выталкивая застрявшее в рытвине колесо. Помчался ко второй повозке Петруха, схватил болтающиеся поводья – хлестнул по взмыленной лошадиной морде.

– А ну, пошла, скотина!..

«Живые… – билось в голове. – Живые, так-растак…» Лошадиные силы приходили в негодность. Впору самим впрягаться. Что и делали, выворачивая из грязи подводы, помогая четвероногим друзьям. Арцевич с револьвером ходил по поляне, добивал раненых. Остановился у светловолосого пацана, который умолял не убивать, держась за прошитый бок, задумался, пожал плечами: дескать, сам виноват – выстрелил в сердце, побрел дальше…

Затянулась героическая бурлацкая песня. Деревья расступались, ширился просвет над шапками плотного шиповника. Метр за метром – а за спиной опять разгорелась ружейная стрельба, перебиваемая стуком «максимки». Несладко приходилось Арцевичу…

Он догнал их через час: катил пулемет, согнувшись в три погибели – в принципе, живой, лицо черно от копоти, рукав в крови: пуля навылет прошила плечо, и рука повисла плетью. Лента с патронами волочилась по земле.

– Смотри-ка, бегает, – удивился Рыбский, – а мы уж не чаяли.

– Забыли про меня, – бормотал Арцевич, натужно улыбаясь. – В радости сыщут, в горести забудут… Яков Михайлович, поднажмите… Я их подловил еще разок – всем обозом через ручей переправлялись… Больше не смогу – патронов осталось совсем хрен…

– Сколько их?

– Оставалось двенадцать – посчитал, не поленился… Теперь уже десять… сократил – для ровного счета… Две подводы, два офицера, ручной пулемет – но патронов у них мало, экономят… Да – в последней подводе едут двое штатских – парень, девчонка – смазливая, зараза, не поднялась рука прикончить – хотя подставилась, конечно, знатно.

– Отбить бы, – размечтался Рыбский. – А то совсем мы тут одичали без дамского общества.

– Была девчонка, точно, помню, – встрепенулся Петруха. – И у меня рука не поднялась.

– Просто Смольный какой-то, – ухмыльнулся Субботин. – Петруха, а ну проверь, остались еще пулеметные ленты?

Петруха кинулся в подводу разрывать солому.

– Да нет там ни хрена, – вздохнул Арцевич. – Проверял уже. Хоть золотом отстреливайся… В общем, так, Яков Михайлович, эти черти где-то на подходе. Хватайте свои скудные пожитки, драпайте, а я хоть немного их задержу…

Он смотрел в изможденное лицо бывшего филармониста, догадываясь, что для Арцевича этот бой будет последним (странная создавалась традиция – жертвовать ранеными). И Арцевич это понимал, и все присутствующие. Даже Лева посмурнел, смутился как-то. Он молча кивнул, хлопнул пулеметчика по здоровому плечу, обронил зачем-то, чтобы не было совсем уж хреново:

– Отстреляешься – догоняй.

– Конечно, – согласился Арцевич. – Земля-то холодная, лежать не хочется.

Но все произошло куда быстрее. Опять из леса захлопали винтовки! Не так обескровлены оказались белые, чтобы не выслать охранение. Обоз сворачивал за холм, Арцевич ковылял, волоча стальную бандуру за трехрукую осину. Одна из пуль его и срубила. Рухнул, ударившись головой о рифленый кожух. Гасанов опомнился первым – швырнул карабин в подводу и саженными скачками, пригнув чернявую голову, помчался обратно. Обернулся на бегу, блеснув раскосыми глазами:

– Уходите!

Рухнул на колени рядом с мертвым, развернул пулемет, распластался. Уходя за поворот, Субботин видел, как извивается, словно змея, пулеметная лента, хлещут ветки под напором свинца. Из леса доносились отчаянные крики… Слава партии, тропа, петляющая между холмами, обретала нормальный, человеческий, хотя изрядно запущенный вид…

Гасанов их, к сожалению, не догнал.

Расклад получался скверный – трое против десятка (неизвестно, подстрелил ли кого Гасанов). Оставалось убегать, не рассчитывая на успешную засаду. Воевать уже было нечем! По десятку патронов в «маузерах», пара карабинных обойм, одна граната, про которую Субботин предпочел помалкивать… Но белые где-то застопорились – чекисты вышли из леса, одолели заросший разнотравьем пахучий луг и на краю «дровяного» сосняка сделали передышку. Противник не появлялся. А это, что ни говори, вселяло бодрость. Но засиживаться не стоило. Петруха щелкнул выдранным из галифе ремнем. Обоз со скрипом тронулся…

Час за часом, верста за верстой – по неведомо кем и зачем протоптанной дороге. Скис Петруха – волочил ноги, хватался за отбитый бок. Рыбский хрипло дышал – вцепился в подводу, но так и не рискнул в нее залезть – тогда бы лошади точно встали. У Субботина двоилось и плыло перед глазами. Все чаще напоминал о себе важнейший вопрос переживаемого момента: как долго это будет продолжаться? Шансов спрятаться никаких, их всегда отыщут по следам (если не бросят, конечно, груз) – вопрос лишь времени, как скоро их догонят.

– Не могу больше… – рухнул в траву Петруха. – Сгинем в этой чащобе… Ни слуху от нас не останется, ни духу… ни вестей, ни костей…

– Все уйдем, не в этом дело. КАК уйдем, куда важней… – изящным слогом выразился Лева Рыбский, падая рядом с Петрухой.

– Мужики, вставайте, – взмолился Субботин, – если есть дорога, значит, куда-то она ведет.

– Протри глаза, Яков, – простонал Рыбский. – По этой дороге лет двести никто не ходил… Сам-то понимаешь, что мы поступаем неправильно?

Он не взорвался, хотя желание было громадное. Неприязненно обозрел разлегшегося у обочины Рыбского, сдержался. С самого начала он вел себя неправильно. Еще в Кургане он должен был сгрузить с вагонов вверенный груз, отойти от Транссиба до первой деревни и спокойно ждать. С отрядом в две дюжины бойцов он отбил бы любую атаку. Где теперь эти две дюжины?

– Слушай мой план, – угрюмо возвестил Субботин. – До сумерек будем идти, и если кто-то из вас будет ныть или бунтовать – пристрелю на месте. Не посмотрю на заслуги. А никуда не придем – ховаем груз, ночуем, дальше следуем порожняком.

– Разумное решение, – согласился Петруха, – вот только как бы нам дожить до сумерек?

– Доживем, – процедил Рыбский. – Ерунда осталась…

Ландшафты повторялись в сотый раз и, кроме отвращения, уже ничего не вызывали. Неужели они оторвались от белых? За остаток дня – ни одной перестрелки! К наступлению темноты вновь вошли в непроницаемый осинник, и дорога полого потянулась в низину. Повторной встречи с болотом боялись, как огня. Но, кажется, обошлось – не походила данная местность на болотистую. Обломки скал, заросли ползучего кустарника.

– Прибыли, мужики, – устало объявил Субботин. – Прячем в яме – маскируем камнями.

– Весь груз? – встрепенулся Петруха.

– Нет, – Субботин резко качнул головой, перехватив настороженный взгляд Рыбского. – Содержимое второй подводы и кое-что с первой.

Работали быстро. Один сгружал с подводы, другой оттаскивал в скалы, третий сбрасывал в яму.

– Восьмой не трогай, – бросил Субботин, когда Рыбский обхватил заветный ящик. Тот помедлил, озадаченно почесал лысоватую макушку:

– А чего там у тебя?

– Не твое дело, – он пожалел, что ответил слишком грубо, мог бы и помягче. Но сорвалось. Лева посмотрел на него как-то странно, пожал плечами, взялся за другой ящик. А когда сгрузили все, что было указано, как-то вкрадчиво поинтересовался:

– И что дальше, Субботин? Допустим, выйдем на деревню. Допустим, нет там белых, бандитов, прочей корыстной дряни, включая крестьян. С грузом-то чего делать? Он разбросан по тайге, ориентиры помним весьма условно. Собрать воедино можно лишь теоретически. Нам нужен отряд преданных делу революции бойцов, здоровые лошади, проводники, исправный транспорт – да и то, чтобы добраться до железной дороги. Накроемся, Яша, всей компанией дерновыми одеялами – как накрылись наши товарищи…

– Что ты предлагаешь? – резко повернулся Субботин.

Лева поперхнулся. Скорчил из последних сил честную физиономию и пожал плечами:

– Ты командир, тебе решать. Как решишь, так и будет. А мы с Петрухой люди маленькие…

Не сработало в эту ночь чувство опасности. Отрубился мертвым сном, не заметил, как уплыл из кобуры «маузер». А когда толкнул его в загривок заспанный хранитель, было поздно. В лицо чадил обмотанный масляной ветошью факел. По потному лицу Левы Рыбского плясали тени, а в сопатку упирался ствол «нагана». Субботин чуть не задохнулся от возмущения. Проворонил-таки гниду… Сунул пальцы в приоткрытую кобуру – пусто. Дернулся – и холодное дуло вонзилось в переносицу. Ледяные иглы защипали позвоночник.

– Рыбский, ты что творишь?.. – не узнал он своего голоса – сиплый, тонкий, словно баран проблеял. Сделал вторую попытку уйти от настойчивой опеки – спружинил плечом… и уткнулся в кирзовый сапог, обросший сохлой грязью.

– Спокойно, Яков Михайлович. Если уж сам не понимаешь, что делать, младший товарищ подскажет. Капец, товарищ Субботин, – как говорится, отстонали, отрыдали, улетели соловьи…

– Гнида! – зарычал Субботин. – Так вот ты какая мразь, Лева Рыбский!

– А ты дурак, – парировал бывший соратник. – Все еще хочешь излечить от гнили этот мир? А помнишь, что сказал Кун Цзы, Яша? Он же Конфуций: «Если вы считаете, что миру нужен целитель, стоит подумать – а не нужен ли он вам самому». А сказать по-нашему, Яша, – от добра добра не ищут. Прости, если что не так.

Он думал, что время на пронзительную диатрибу[9] у него еще есть. Но тут очнулся Петруха, заворочался – и Лева отскочил, саданув носком сапога по вялой руке. Парнишка взвизгнул, сунулся в кобуру, но и там было пусто. «Почему он сразу нас не прикончил?» – ухватился за последнюю надежду Субботин.

Петруха искрометно выражался. Умеренный удар по ребрам – доводящий до сведения. Парнишка подавился, закашлялся. Второй удар – подошвой в затылок – и молодой перспективный чекист потерял сознание.

– Ляг на живот, Яков Михайлович, – хмуро сказал Рыбский. – И руки сделай за спину.

– Убить хочешь? – процедил Субботин.

– Давно бы убил – имей к тому охоту. Не держу я на тебя зла, Яков Михайлович. Мы же старые боевые товарищи, пламенные революционеры, так сказать, вместе съели не один пуд соли, зачем мне тебя убивать? Сам подохнешь… Впрочем, если есть желание получить прикладом по затылку, можешь не поворачиваться.

Делать нечего, Субботин повернулся и скрестил руки за спиной, стиснул зубы. В хребет уперлось колено, кожаный ремень скрутил запястья. Вскоре Рыбский уже копался в подводе, с кряхтением вытаскивая «единицу груза».

– Сейчас, Яков Михайлович, посмотрим, что ты от нас заныкал в ящике под номером восемь… Признайся, боевой товарищ, а ведь посещали тебя своекорыстные мысли о неком, так сказать, вознаграждении за доблестную работу и самоотверженный труд?

Треснула доска, которую Рыбский поддел своим кавказским бебутом – полуметровым кинжалом с кривым клинком, – он постоянно таскал его на поясе. Зарылся в тряпки, солому. Полминуты стояла завороженная тишина. Потом соприкоснулись два предмета из благородного металла, и Рыбский уважительно прошептал:

– Ну ни хрена себе побрякушки… Послушай, Яша, а у тебя, оказывается, есть художественный вкус…

– Нравится, Лева?

– Очень, – восхищенно признался Рыбский. – Весь трепещу. Не возражаешь, если я перегружу это в пару вещмешков и тихо испарюсь? У вас с Петрухой и другой «галантереи» предостаточно – на жизнь хватит. Полежите тут, развяжете друг дружку.

– Чеши, Лева, – разрешил Субботин. – Но хочу тебя предупредить. Эта коллекция купца Шалимова пользуется дурной славой. Сила от нее исходит, понимаешь? Злая, волшебная и точно бьющая в цель. Слышал о таком физическом понятии – отрицательная энергия? Любой, кто не умеет хранить коллекцию, долго не протянет. Шалимов и наши люди погибли один за другим.

– Ты точно свихнулся, Яков Михайлович, – в голосе Рыбского уже не звучало прежней уверенности. – Ты мне эти мистические заморочки брось, ишь, развел тут пережитки старины глубокой… Сам же с этими побрякушками нянчился, Яша. Выходит, и ты скоро подохнешь?

– Подохну, Лева, – подтвердил Субботин. – Не собираюсь жить вечно, знаешь ли. И Петруха подохнет, и беляки, что нас гоняют, подохнут один за другим. Так что будь осторожнее, Лева, придет и твой черед.

– А ну, губу закуси! – рассвирепел Рыбский. – Ишь, оракул сыскался…

Нервы шалили – он отодрал, чтобы не мешалась, крышку с ящика, чертыхнулся, обжегшись о торчащий гвоздь, поднялся, чтобы стащить с подводы парусиновый вещмешок. Треснул выстрел – Рыбский отшатнулся, выронив факел, упал на колени. Вспыхнул пучок травы, озарив дырку во лбу Рыбского… А Петруха Макаров как-то судорожно ворочался. Постояв на коленях, Лева шмякнулся мордой в горящую траву.

«И снова пронесло», – подумал Субботин. Из кустов возник некто. Интересно, кто? Белые не ходят так вкрадчиво. Новоприбывший затоптал горящую траву, поднял факел, поднес к лицу Субботина. Субботин зажмурился:

– А ты еще, черт возьми, кто такой?..

– Гасанов, – ухмыльнулась темнота. – Пристройтесь-ка на бочок, Яков Михайлович, развяжу вас…

Петруха радовался, как ребенок. Потом его, правда, обуяло сомнение – а что за хрень нес тут Субботин про волшебную силу ящика под номером восемь…

– Это что же выходит, Яков Михайлович, мы все тут накроемся ржавым корытом?

– Не бойся, – усмехался Субботин, закупоривая распотрошенный ящик. – Раньше, чем на роду написано, не накроемся. Помнишь, как говорили великие: делай что должно и будь что будет?

Но когда он взялся за неструганый дощатый короб, онемели руки, закружилась голова. Отставил ногу, чтобы не упасть, – Петруха кинулся на помощь, вдвоем перевалили через борт… Гасанов не спеша повествовал о своих героических злоключениях. Патронной ленты хватило на полминуты активного боя (двоих он точно пришлепнул), а потом, решив, что помирать рановато, опрометью бросился в лес, вкатился в овраг, удачно совпавший с направлением бегства, и припустил по пади. Стреляли в спину самозабвенно, ни один не попал. Он шел параллельно белому обозу – с тремя патронами в «нагане», – активно думая, какую бы гадость учинить неприятелю. Но тем и без него было несладко – сломалась подвода: чинили, костеря друг дружку; потом захрипела и пала лошадь; потом девчонка в хвосте обоза устроила выволочку своему дружку – и беляки, невзирая на пакостное настроение, в голос хихикали над этими молодятами… Потом Гасанову вся эта дурь надоела, и он отправился по дуге – обгонять обоз. Единственное, что он сделал полезного, – перегородил проезд поваленной осиной, которая валялась неподалеку, а убегая, слышал, как арьергард палил в белый свет, отпугивая леших и кикимор…

– В паре верст они отсюда, Яков Михайлович, – выкладывал охрипший чекист «агентурную информацию», – шесть солдат, два офицера и двое штатских. Раненых не видно, может, вымерли, может… сами своих прикончили, чтобы не путались. На ночлег встали. Подкрасться трудно – трое часовых разбросаны по тайге, носа не кажут. Сейчас начало четвертого, Яков Михайлович, почему бы не тронуться именно СЕЙЧАС? Намотаем факелы, а через час начнет светать. Подумайте, оторвемся от них еще версты на три…

Он был убедителен – этот выносливый и неглупый татарин. Оставаться в компании с покойником все равно не хотелось. Труп отволокли в кусты, чтобы не портил таежную идиллию, тронулись в путь…

Этот день стал решающим в двадцатидневной эпопее. Глухие ельники, овраги, светлые сосняки, устланные ковром незрелой черники. Огромная чашеобразная низина, заросшая лесом, на выезде из которой у второй подводы отвалилось колесо – с омерзительным треском! Теперь уж точно появилось основание избавиться от обузы. Ее стащили с дороги, невозмутимый Гасан реквизированным у Рыбского бебутом перерезал лошадям горла (не доставайтесь же никому!), Петруху рвало на 360 градусов, а Субботин, отвернувшись, размышлял. Решение брезжило, но окончательно не формировалось. Лишь когда они практически выбрались из низины, он понял, что дальше искушать судьбу нельзя. Белые встали до петухов – за спиной раздавались крики! Они и подстегнули…

– Довольно, мужики… – оповестил Субботин, – самое ценное, что у нас есть, – это ящик под номером восемь. Спрячем здесь… от греха подальше.

Возражающих не нашлось – уцелевшие были лояльны к Субботину. В запасе оставались минуты. В двух шагах на востоке начиналась густая чаща. Туда и потащили коллекцию Шалимова. Пробились через кустарник, спустились в неглубокую балку… и оказались в каком-то странном месте. Сердце застучало с перебоями. Вроде место как место, но что-то в нем не так. Здесь воздух был другим – тяжелым, спертым. Птицы здесь не пели, и не было слышно, как они поют в других частях леса. Кузнечики не трещали, порывы ветра сюда не попадали. Глухое замкнутое пространство. Зловещее ощущение, что они угодили в отдаленный закуток кладбища. Крючковатые, уродливые деревья, глыбы камней в обрамлении поляны. И нечто уж больно смахивающее на могилу во главе этого безобразия – заросший травой холм и невесть откуда взявшиеся высокие соцветия ядовитой наперстянки…

Но только Субботин, похоже, заметил странности выбранного места.

– Туда! – Гасанов ткнул в небольшой обрыв, увитый корнями. Спотыкаясь, потащили ящик. Трещина в земле была довольно узкой, втиснули углом, забрасывали – камнями, землей, наскоро срезали дерн, украсили получившуюся конструкцию зеленой шапочкой.

– Достаточно. Пошли отсюда…

Бежали через кустарник – ломая ветки, царапая руки. Усталость гнула к земле. Лошади косили воспаленными глазами. Опасность щекотала затылок, они уже чувствовали дыхание погони.

– Пошла, мертвая! – хлестнул Петруха по торчащим ребрам…

Через пять минут подвода с остатками груза выбралась из низины. Глазам измученных чекистов предстало удивительное зрелище. Обширное открытое место, лысина на теле тайги, в отдельных местах прореженная бугорками кустарника. Лес отступил – до ближайшей опушки саженей сто. А прямо по курсу – развалины странного каменного сооружения. К нему и вела заросшая курослепом дорога, по которой уж лет сто никто не ездил…

Сооружение строили и рушили явно не современники. Забор из серого камня начинался у подножия возвышенности. Когда-то плиты известняка были обработаны и тщательно подогнаны, но испытания временем не прошли. Забор высотой в человеческий рост разрушился практически повсеместно. А на холме позади ограды разрушения носили и вовсе тотальный характер. В древние времена здесь находился то ли храм, то ли большой амбар – а теперь невразумительная груда камней, по макушку заросшая бурьяном, в которой лишь местами угадывались очертания стен и подобие оконных проемов. От крыши сохранился незначительный фрагмент – по каменным лабиринтам и уступам можно было до него добраться и даже вскарабкаться наверх.

– Во какая хрень… – онемел от изумления не больно-то впечатлительный Гасанов.

– А дорожка-то вела к храму, – нервно сглотнул Петруха. – Много тысяч караванов шло по нашему пути…

Субботин с удивлением покосился на Петруху. Вот уж кого трудно заподозрить в глубоких познаниях мировой поэзии.

– Уж не тунгусы с эвенками строили, – пробормотал Гасанов. – Им это на хрен не надо было.

– Да и не татары, – подколол Петруха.

– Енисейские кыргызы, – предложил гипотезу Субботин. – Была у них тут в древности цивилизация. Поумирали, жилища быльем поросли, а остатки молельных изб кое-где сохранились… Делать нечего, мужики, идем к храму – больше некуда. Там и оборону держать будем…

Последний бой был самым трудным. Загнали лошадей в голый и неуютный внутренний двор, с юга и востока обнесенный руинами, а с остальных частей света – колосистой травой. Выгружать из телеги уцелевший ящик с побрякушками было некогда. Разобрали последнее оружие – два карабина с четырьмя обоймами, пару «маузеров», десяток патронов, один «наган»… Не было в их компании грамотных военачальников. И обстрелянных бойцов толком не было. В армии не служили, Гражданскую не прочувствовали. Рассчитывать лишь на природную смекалку и тягу к жизни. Больше не на что. Сил почти не оставалось…

И все же он принял грамотное решение – забраться на крышу. Подсказало что-то. Сбросил кобуру, портупею, сунул «маузер» за пояс, начал восхождение. Камни рушились, едва он к ним прикасался. Но все же удалось найти проходимый участок, он забрался на огрызок стены, пополз по краю рваной вогнутой кровли, в сердцевине которой зияла дыра…

Бурьян колосился даже здесь и неплохо выполнял маскировочную функцию. Он скрючился, подтянув к животу колени, «маузер» пристроил у левой руки. Немного высунувшись, обнаружил своих – двое лежали внизу, за изломанной оградой, готовясь к стрельбе. Инструктировал их Субботин быстро и сумбурно, но вроде уловить обязаны: у забора не тормозить, в случае безнадеги быстро делать ноги и нырять в здание.

Противник был в курсе насчет готовящегося теплого приема. Нестройный залп из леса никому не повредил. Двое перебежали за кусты – хватило выдержки не обозначать позицию. Показались еще двое, причем поджарый ефрейтор в фуражке задом наперед подставился просто знатно. Гасанов не сдержался: хлопнул выстрел – ефрейтор кубарем покатился со склона. Разгорелась стрельба – из леса палили отвязно, злобно. Фонтан вспорол глину под носом у Петрухи. В долгу парнишка не остался, стал вбивать в кусты пулю за пулей. Теперь беляки вели себя осторожнее, переползали, стреляли прицельно. Петруха сменил обойму, открыл огонь с такой ураганной скоростью, словно у него под боком все арсеналы бывшей царской империи. Выбросил карабин, достал «маузер»… Гасанов отстрелялся, перекатился, доставая из-за пазухи револьвер. Грянул нестройный залп. Под прикрытием троих двое перебежали. Пятью солдатами руководит офицер из кустов – плотный, в непромокаемом макинтоше. Что-то крикнул, присел. Петруха с Гасановым не могли его видеть от забора, а Субботин с крыши мог. Не хотелось выдавать позицию, но упускать такую возможность было жалко. Он сжал револьвер, прицелился, затаив дыхание. Снова что-то выкрикнул офицер, показав на торчащий козырек чекистской фуражки. Двое перенесли огонь. Петруха отползал, а Гасанов допустил промашку, решив не терять время. Побежал, пригнувшись, к пробоине в стене… застыл, раскоряченный, словно люмбаго ударило, рухнул лицом в проем. Еще два выстрела совпали с выстрелом Субботина. Офицер схватился за лицо – упал отдельно от фуражки. В соседних кустах промелькнул новый персонаж: фуражка тоже офицерская, тужурка распахнута, сам бледный-пребледный. Лошадь заржала, пискнула женщина… Петруха, сжимая пустой «маузер», мчался через внутренний дворик, обогнул подводу с золотом, помчался к черной дыре в подземелье. На стену уже вскарабкался солдат с орущей глоткой – выстрелил навскидку. Петруху словно подбросило – покатился, треснувшись башкой о раскроенную плиту. Поднялся на четвереньки – кровь стекала с разбитой головы. Пополз, подволакивая простреленную ногу, утирая рукавом то ли кровь, то ли пот, то ли слезы. Служивый пальнул вторично – мимо. Петруха уже нырнул в черноту, покатился куда-то в преисподнюю, завывая от боли. Служивый что-то крикнул своим. Насилу удержался Субботин, чтобы не снять этого стрелка по безоружным людям. Странное возникло чувство, что не надо этого делать. Расплата будет. А ведь и в самом деле не надо было! Он лежал, гадая, знают ли белые, что в живых к началу боя оставались только трое чекистов? Откуда им это знать? Почему бы не двое?..

Солдаты робко поднимали головы. Произвели перекличку, поморгали. Выбрался из кустов невысокий худосочный офицерик в щеголеватой полугражданской одежке. Махнул рукой, выразительно показав на руины…

Они входили в развалины крадучись, ломаной цепочкой, готовые стрелять на каждый шорох. Офицер – за спинами, зыркал по сторонам. Крайний в цепи внезапно вырвался вперед, подбежал к чреву подвала, сунул туда нос. Отодвинувшись, озадаченно почесал фуражку.

– Хрен с ним, Онищенко! – крикнул офицер, брезгливо переворачивая ногой мертвого Гасанова. – Подохнет, никуда не денется! Все они подохнут, твари краснопузые…

Руины не подавали признаков жизни. Субботин не шевелился, нянчил терпение. Случилось ровно то, на что рассчитывал. Пятеро солдат и офицер сошлись в районе подводы. Забросили винтовки за плечи, с любопытством вытянули шеи. Тип в тужурке оттолкнул низкорослого солдатика в разорванной гимнастерке, протиснулся первым, отгреб солому с лежащего на дне подводы ящика. Заскрежетала отдираемая крышка. Субботин приподнялся. «Ты знаешь, товарищ Субботин, как найти черную кошку в темной комнате? – спросил у него как-то в беззаботные ссыльные годы Лева Рыбский. – Запомни хороший совет – наступи ей на хвост». Он приподнялся, вытащил немеющими пальцами предохранительную чеку из запала последней гранаты. Как-то бережно, можно даже сказать, нежно подкинул по навесной. Стальной комочек допрыгал до подводы. Услышав стук, коротышка удивленно глянул под ноги. Резко повернул голову офицер, демонический блеск плеснул из глаз. «А ведь где-то мы с господином встречались», – удивленно подумал Субботин. Впрочем, до того ли сейчас? Он закрыл голову руками.

Теперь он знал, что такое предел возможностей. Но оторвался от прогнувшейся крыши. Целая вечность прошла, пока он подполз к краю, спустил ноги, нащупал что-то твердое и свалился вниз. Пошатываясь, подошел к тому, что осталось от подводы и людей. «Лошадок жалко», – подумал мимолетно. Посеченные осколками, они еще вздрагивали, серая в яблоках пыталась приподняться на передние ноги, жалобно кося. Он выстрелил ей в голову, чтобы не мучилась, добил пожилого, в угреватой сыпи солдата, скребущего ногтями. С остальными полный порядок. Офицер лежал, уткнувшись носом в каменную крошку, подчиненные – вповалку. У одного лицо срезало, другому ползатылка оторвало, у солдата, подстрелившего Петруху, разорвана грудь, ребра в кровавой каше торчат наружу…

Он оперся на подводу, перевел дыхание. Голова взрывалась, спазмы сдавливали горло.

– Эй, гном подвальный… – сипло выкрикнул Субботин. – Вылазь, закончилась война…

Густо закашлялся, опустившись на колени. Все болячки, что удавалось сдерживать, полезли наружу. У подводы оторвало колеса, сам же короб и груз практически не пострадали. Он стащил с мертвого солдата парусиновый вещмешок, вытряхнул содержимое, принялся набивать ювелирными изделиями. Брал горстями цепочки, браслеты, перстни, жемчужные ожерелья с фермуарами из аквамарина, подвески с бриллиантами, золотые кольца, портсигары из серебра 84-й пробы, серьги, кулоны, медальоны, колье из «миланского полотна», шпильки для шляп, причудливые фигурки из платины и нефрита, предметы сервировки стола, ссыпал из ладоней, как песок, равнодушно наблюдая за магическим искрением. Вся тайга от Турова до храма напичкана золотом, но собрать его уже невозможно. В ста шагах – шалимовская коллекция, но и к ней прикасаться нельзя: пусть лежит до лучших времен, он запомнил место…

Вещмешка не хватило. Он раздобыл второй, тоже принялся набивать. Приковылял Петруха Макаров – извазюканный, окровавленный. Подобрал где-то жердину, на нее и опирался, перетаскивая волоком простреленную ногу. Опустился на землю, смотрел очумевшими от боли глазами, как командир нянчится с буржуйской заразой. Субботин упаковал поклажу, прикинул на вес. Задумчиво уставился на Петруху.

– Прикончишь, Яков Михайлович? – безучастно поинтересовался парнишка. – На кой хрен я тебе теперь сдался?

– Дурак ты, Петька, – поморщился Субботин. – Не смыслишь ни хрена в гуманистических идеалах. Ну ничего, я тебе позже рыло начищу – когда поправишься.

В пожитках убиенных нашелся бинт, немного йода. Он перевязал скулящего парня, поставил на здоровую ногу, всунул под мышку клюку.

– Сам пойдешь, братец. А мне уж найдется чего нести…

Стороны света еще не путались. Он побрел на северо-восток: в просвет между ельником и безлесным холмом, похожим на курган татаро-монгольского завоевателя. Петруха костылял сзади, обливаясь потом. Пройти им удалось лишь метров четыреста. Раздался револьверный выстрел, пуля прожужжала над головой. «Метко», – подумал Субботин, вздохнул и остановился. Про двух разнополых гражданских, прилипших к отряду белых, он в кутерьме забыл. А теперь вдруг вспомнил.

Какие прилипчивые, однако. Белых третировали своим скандальным поведением, теперь за классовых врагов взялись.

– Стреляют, Яков Михайлович, – запоздало обнаружил Петруха, продолжая шкандыбать как ни в чем не бывало.

– Да, я заметил, – пробормотал Субботин. С неохотой взялся за «маузер». Мешки с остатками ценностей пришлось поставить на землю.

Метрах в семидесяти за ними тащился, закусив губу, юнец в расстегнутом френче. Рубашка под верхней одеждой почернела от грязи, волосы слиплись. Он споткнулся, упал на колено, но поднялся, произвел еще один выстрел. Руки дрожали, да и стрелять до сегодняшнего дня ему, похоже, не приходилось – вторая пуля прошла выше первой. Парень разозлился, сделал еще два выстрела. Какие-то подвижки все же наметились – одна из пуль прошла, в принципе, близко. «Семь патронов в «нагане», – подумал Субботин. – Неужто не знает, дурачок?» Хотя и он не мог припомнить, сколько патронов осталось в «маузере». Один на офицера, два на добивание коня и раненого. А до этого?.. Он поднял ствол, наставил на парня и… не смог прицелиться. Мишень плясала перед глазами. Нажал на спуск. Аппарат бельгийского инженера сухо гавкнул. Парнишку качнуло ветром от пролетевшей пули. Кто-то вскрикнул в высокой траве, мелькнула женская фигурка. «И эта кретинка здесь», – с досадой отметил Субботин. Он выстрелил два раза – с тем же результатом. Пистолет казался чугунной гирей, не приспособленной для ведения стрельбы.

– Мало они каши ели, Яков Михайлович, – усмехнулся Петруха, уворачиваясь от очередной пули, что оказалось несложно.

«Что-то я не пойму, – подумал Субботин, – жизнь – театр или цирк?» Еще два выстрела – парень растерянно начал щелкать спусковым крючком.

– Заело, – хмыкнул Петруха.

– Пульки кончились, – вздохнул Субботин и тщательно прицелился. Глупцов надо учить.

Илья зажмурился – у него не было ни сил, ни желания уходить с тропы. Но все осталось как было – боль не обожгла, крылья за спиной не распростерлись. Он открыл один глаз и увидел, как красный командир меланхолично нажимает на спусковой крючок, и ничего с его оружием не происходит. Он что-то спросил у чумазого паренька с простреленной ногой – тот пожал плечами. Тогда красный командир смачно сплюнул, отшвырнул пистолет, взвалил на себя тяжелые вещмешки и побрел дальше. Одноногий пропустил его и пристроился сзади. В другой бы день такая ситуация показалась несколько странной. Сегодня – нет…

Он выбросил револьвер и растерянно повертел головой. Из пучка крапивы вылупилась исцарапанная Дашина мордашка, хлопнула глазами.

– Илюша, они уходят… Черт возьми, Илюша, у них же коллекция твоего дядюшки… Будь мужчиной, Илюша…

Он снова почувствовал непреодолимую злость.

– Заткни жужжалку… – прошипел он, сжимая кулаки.

А ведь эта девица всегда своего добивается. Самым непостижимым образом в ней уживались пугливость и бесшабашность, нерешительность и стремление бежать на полпинка впереди. Он выпил с ней уже не одну чашу терпения, понял, что самый расходный материал в мире – нервные клетки и в жизни всегда есть место геморрою. Вспоминал, трясясь в телеге, как впервые увидел на базаре в декабре семнадцатого эту необычную девушку с корзиной овощей. Прошла, выстрелила глазками, бросила раненого… Он поволокся за ней, держась за сердце. А через месяц – и любил, и ненавидел, и сходил с ума от страсти, и гадал, куда бы ему сбагрить это нежданно нахлынувшее «счастье». Разумом понимал, да сердцем не доходило, что из будущих шлюх получаются очень даже неважные жены… Третий день она его доканывает; солдатушки обхохотались – царствие им небесное. Лежала, зарывшись в солому, в замыкающей подводе, зудела, как осенняя муха. Здесь неудобно, тут колет, никто не проявляет к ней внимания. После первой же пробы простой солдатской еды у Даши расстроился желудок – не просто расстроился, целая истерика у желудка была. Стонала, скрюченная, истекающая желчью, плевалась гадостями, а он терпел, на цыпочках выходя из себя и на цыпочках же возвращаясь. Случались проблески сознания, просила его забраться к ней в подводу, пошептать на ушко что-нибудь нежное, поговорить, просила прощения за свою вредность и необузданность. Умоляла почитать что-нибудь из его любимого Амира Хосрова Дихлеви – индийского поэта начала XIV века, – и он бормотал ей в холодное, свернутое трубочкой ушко, как «стан, подобный кипарису, он в объятья заключил», «О, локоны твои! Они чернее ночи, явись, и станет ночь светлее и короче». Она мурлыкала, обнимала его, кося лукавым глазом на какого-нибудь смущенного солдатика, просила не останавливаться… И опять природа брала свое – ворчала, отталкивала, брюзжала, что вся эта канитель ей смертельно надоела, почему бы Илюше не раздобыть какой-нибудь вкусной здоровой еды? Например, походить по лесу, пособирать ягоды. Он забывал, что умные – это те, которые с ней соглашаются. На возражение, что в начале июня с ягодами в тайге беда, но если уж она хочет от души обделаться, то он готов потакать капризам, – устраивала закрученную истерику, не стыдясь окружающих, и он готов был сквозь землю провалиться. «Не повезло тебе, гимназист, – посочувствовал как-то капитан Волынцев. – Но ничего, терпи, дружище, в другой раз будешь думать своими мозгами, а не женскими».

Он сомневался, что случится «другой раз». Особенно после того, как поредевший отряд Волынцева начал вступать в перестрелки с красными. По фронту строчили пулеметы, враждующие партии обменивались залпами. Даша скулила, зарывшись в солому, а Илья боролся с желанием выхватить из-за пазухи припасенный в Иркутске револьвер и бежать отнимать у красных коллекцию дядюшки. Пошли потери – убитые, раненые. Обморочного солдата с перевязанной головой положили Даше под бочок, спровоцировав новую порцию брюзжания. Первая ошибка капитана Волынцева: пятеро казаков на лошадях пытались с ходу посеять смуту в рядах чекистов – попали в засаду. Потом военная хитрость – трое солдат с пулеметом влезли на скалу, расстреляли красный обоз, потеряв лишь пулеметчика. Двинулись дальше… нарвались на какого-то мстителя, забросавшего колонну гранатами! Ад кромешный. Десяток убитых, две подводы всмятку, от раненых, не сумевших выбраться из этой мясорубки, остались ошметки. Фельдфебеля Брыкало буквально нашпиговало осколками. Даша верещала болотной выпью, он тащил ее из телеги – сам полуживой от страха. Ползали по кустам, дожидаясь, пока отгремят взрывы и ошалевшие солдаты перестанут палить в белый свет. Тронулись на двух подводах, проехали место, где чекисты попали в засаду, с наслаждением давя трупы. Озверевший Малютин за шиворот тащил на обочину смертельно раненного чекиста, который не успел отползти и запихивал в живот осклизло-серый кишечник. Вместо того чтобы пристрелить, награждал его тумаками, потом кормил землей, приговаривая: «Жри от пуза, комиссарское отродье…» Волынцев морщился, солдаты отворачивались, Дашу мутило… Снова стреляли без ощутимого успеха, ночевали в холодном, пронизанном сыростью лесу – без костра, теплых одеял, намеков на удобства. Даша плакала, забравшись к Илье под мышку, а он боялся пошевелиться, растроганный девичьей беззащитностью, проклиная свою мягкотелость и податливость.

И вновь хождения по мукам. Болото, которое решили обойти, поспешный фланговый удар, при котором красные понесли минимальные потери, а белые лишились целого отделения. Роптали уцелевше, Волынцев тряс «наганом», орал на подчиненных, обещая немыслимые кары за ослушание, а Малютин поступил и вовсе радикально: вытащил револьвер и пристрелил самого крикливого – вспыльчивого азиата Хана, после чего смута прошла, и обоз тронулся дальше. Но неприятности сыпались, как из рога изобилия. Переправляясь через ручей, попали под кинжальный огонь, потеряв еще двоих – Панова и Бородулина. Даша не пострадала, зато обзавелась непроходящим тиком. Волынцев мрачнел, а скользкий ротмистр Малютин превращался во вместилище ядовитого сарказма. Солдаты с трудом переставляли ноги. Подстрелили вражеского пулеметчика, но всплыл новый, задержав продвижение отряда. Бросил пулемет, прыжками умчался в тайгу. Пока носились по оврагам, сгустились сумерки. Снова ночевка – комары налетели из низины, уготовив веселую ночку. Илья не спал – всю ночь обмахивал тлеющими ветками скулящую Дашу. Потом подсел к нему ротмистр Малютин, начал выпытывать про шалимовскую коллекцию – уверен ли Илья, что «общепризнанное культурное достояние» находится у красных? Он ожидал подобного поворота, но все равно был расстроен. Какие планы у мелкого беса? Несложно представить, на кого он был похож к утру, когда вновь отправились в путь…

Их оставалось только десять – пара штатских, пара офицеров, горстка измученных солдат. Он чувствовал, что «представление» подходит к концу, совсем немного до финала…

– Дашенька, дорогая… – шептал он, – если что произойдет, никуда не лезь, уж постарайся. Держимся сзади, молимся и верим в свою счастливую звезду…

На выходе из низины, заросшей инвалидными ивами, наткнулись на сломанную подводу и прирезанных лошадей. Прибежали Жилин с Ельцовым, отправленные в разведку.

– Господин капитан, – доложился Ельцов, смешно приложив два пальца к фуражке, – там какие-то развалины…

– Какие еще развалины? – напрягся Волынцев.

– А я… бес их знает, какие, – простодушно признался боец. – Храмовина какая-то была или деревня, нам неведомо…

– Вперед, ребята, – процедил Волынцев. – Чувствую, эта мразь большевистская далеко не ушла, выкурим из храмовины…

Подводы остались в низине, Илья схватил за хрустящую талию расположенную к активным действиям Дарью, повалил в кустарник.

– Послушай, ты, грызоволоска, только не говори, что мы с тобой не договаривались… – он прижал ее, хрипло дышащую, лопатками к земле, сделал больно и оскорбительно. Она хлестнула ему ладошкой по лицу.

– Пусти, поганец…

Он вспыхнул… и угас. Не опустился до ответного рукоприкладства. Поднял ее, посадил перед собой, попробовал обнять. Она фыркала, как лошадь, сдувала кудряшки, устряпанные дарами тайги, демонстративно отводила глаза. Зрел в ней мощный выброс энергии, который до поры до времени она сдерживала. Он взял в ладони ее лицо, развернул к себе, чтобы она посмотрела на него.

– А если ты меня не удостоишь взглядом, – натужно пошутил он, – покину этот мир, что стал при жизни адом.

Она невольно прыснула, высвободилась, оставив на щеках отпечатки его грязных ладоней.

– Покинешь, Илюша, покинешь. И гораздо быстрее, чем планируешь, если будешь мной распоряжаться, как собственной шубой.

Была в мерцающих глазах какая-то скрытая угроза. Но вновь затрещали выстрелы, и он обо всем забыл. Торжествующий вопль, переходящий в предсмертный, пальба. Дальше выстрелы звучали реже – как-то осмысленнее. Потом и вовсе прекратились. Илья напрягся, вытянул шею по ветру, стал прислушиваться.

– Илюша, может, пойдем, а? – жалобно тянула Даша.

– Постой, – встрепенулся Илья. – Здесь что-то не так…

Здесь все было не так! Прогремел мощный взрыв, предваренный вскриком. И – глухая кладбищенская тишина…

– Не пойду… – задрожала Даша. Какое мудрое и взвешенное решение. Прошло минут пять, они не проронили ни слова. Треснул выстрел – остался кто-то живой. А дальше он выбирался из ступора, выискивал в карманах старый «кольт», найденный перед поездкой на чердаке Павла Афанасьевича, боролся с охватившей его растерянностью.

– Сиди здесь, – приказал он.

– Сижу, сижу, Илюшенька, – закивала девица. – Ты только поосторожнее там, не ровен час…

«А то одной придется выбираться из этого дерьма», – хотел продолжить, но не стал. Он медленно выходил из леса, чувствуя ледяную пустоту в груди. Развалины подозрительные… нечто подобное он видел на страницах пособия профессора Золотарева «Древняя Сибирь». Святилище енисейских киргизов – это они окружали свои храмы на возвышенности каменными заборами… В кустах окровавленный лик – мертвый капитан Волынцев. Чуть поодаль – такой же Жилин. На той стороне продырявленного забора – чернявый татарин в кожанке. Рот оскален, в глазах злоба.

Он медленно обходил развалины. Внутренний дворик, заваленный грудами булыжников, – картина жутковатая, откровенная: обломки телеги, мертвые лошади, мертвые люди. Ельцов, Сыромятов, Онищенко, Крахарь, Гордецкий… Жандармский ротмистр Малютин, не сберегший себя для ответственной миссии… Двое живых – увы, из вражеского стана, – чьи спины уже приближались к дальнему лесу. Парень ковылял, опираясь на клюку, и ночной кошмар, который воплотился в образ уполномоченного Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, саботажем, спекуляцией, шпионажем и преступлениями по должности… Товарищ Субботин – чей визит с клевретами в дом Анастасии Афанасьевны навсегда останется в памяти. «Моя фамилия Субботин. Именем трудового народа! Гражданка Кольцова – вот мандат реввоенкома. В вашем доме производится обыск с целью конфискации сокрытых народных ценностей!» Он сжал револьвер и на подгибающихся ногах побрел за навьюченным чекистом…

Последние патроны улетели в белый свет. Сил сражаться не было – НИ У КОГО. Он не помнил, как рядом оказалась Даша – обхватила за рукав, волновалась страшно, бормотала посиневшими губами какую-то предохранительную молитву… Расстояние между ошметками враждующих партий неумолимо сокращалось. Красный командир и раненый боец стояли посреди тропы – набыченные, хмурые, безоружные, настороженно глазея на подходящих. «Полтора бойца», – мелькнула юмористическая мысль. Странно: ведь и на другой стороне, если вдуматься, полтора бойца. Одноногий парнишка равнозначен двуногой девушке. А еще он подумал, что допустил промашку, которую поздно исправлять. Рядом с мертвыми солдатами валялись винтовки. Подбери он хоть одну, и чаша весов свалилась бы на его сторону. Но возвращаться назад – с комиссаром наперегонки – это так нелепо…

Они стояли в десяти метрах, неприязненно разглядывая друг друга – идейные враги, которым на идею в этот час было глубоко и искренне плевать. Он ненавидел Субботина – жилистого, мрачного мужика с голубыми глазами, так и не сумевшего обзавестись жирком на обильных большевистских харчах. Он ненавидел его приспешника – чумазого тщедушного юнца в лохмотьях и рваной кепке. Ненавидел все их люмпенское племя – не умеющих ничего создавать, но без разбора убивающих, грабящих, насилующих… И эта ненависть хлынула из Ильи, как пена из брандспойта. Он бросился вперед, но ноги сделались ватными, занес кулак, обросший чугуном, ударил. А может, показалось, что ударил. Пробил пустоту и испытал мучительную боль в позвоночнике. Субботин отклонился, но и его тело не слушалось – столкнулись в коротком бессмысленном поединке. Илья схватил большевика за горло, тот сжал ему ключицу – оба захрипели, распались. Какая уж тут драка, когда сил осталось только упасть? Пронзительно взвизгнув, Даша бросилась под ноги пареньку – тот выронил свою клюку, упал, закричав от боли, она схватила выпавшую палку, замахнулась, но он ударил ее в бедро здоровой ногой, и девица, выражаясь неприличными словами, завертелась юлой…

Полное равенство сил. Или равенство бессилия, если угодно. Илья стоял, сжимая кулаки, тело просто разваливалось. Подошла Даша, бормоча проклятия – встала рядом. Поднялся, подволакивая ногу, раненый боец…

– Вы кто такие? – помолчав, спросил Субботин.

– Племянник купца Шалимова, – ответил Илья. – Ты убил его, Субботин, три недели назад. Вспоминаешь? Ты украл знаменитую коллекцию, которой нет цены, – чтобы купить на нее пару эшелонов пшеницы… Или прикарманить собрался?

– Не собрался, мальчишка, – усмехнулся Субботин. – Мне плевать, что ты думаешь, но хлеб для голодающих важнее твоей пошлой буржуазной роскоши…

– Ты так не думаешь, – покачал головой Илья. – Ты лицемер, Субботин, ты не глуп, я по глазам твоим вижу. А голод вы устроили сами – когда уничтожили страну…

«Какая патетика, право слово», – подумал Илья.

– Сволочи, – шмыгнула носом Даша.

– А ты умри, прошмондовка буржуйская, – завелся раненый. – Жаль, не прикончил тебя тогда гранатой.

Субботин хрипло рассмеялся.

– Помню тебя, мальчишка. Ты был в доме, когда мы брали побрякушки… Знаешь, мне плевать, что ты думаешь, но убивать твоего родственника приказа не было. Перестарались бойцы. Да и чего твой купец бросался на нас, как сторожевая псина?.. – внезапно Субботин сменил интонацию. Посмотрел подозрительно Илье за спину, осторожно осведомился: – Вы с бабой одни?

– Не одни. Взвод солдат вот-вот подойдет.

– Брешет, гаденыш, – ощерился раненый. – Свистит, как Керенский.

– Мы тоже не одни, – ощерился Субботин. – Семеро отлить отошли. Сейчас вернутся.

– П…дит, как Троцкий! – воскликнула Даша. – Двое их осталось! Всех перебили.

– Всех не перебьете, – сказал боец таким тоном, словно его уже вели к стенке. «Хорошо бы, – вздохнул про себя Илья.

– И что, господа дорогие, – иронично уставился на парня с девушкой Субботин, – будем разговоры разговаривать? Или, может, мы пойдем?

– А мы? – возмутилась Даша.

– А вы – в другую сторону, покуда целы, – намекнул раненый.

– Отдайте коллекцию Шалимова, – угрюмо сказал Илья. – Остального нам не надо. Отдайте и ступайте на все четыре стороны.

– Иначе хуже будет, – зачем-то добавила Даша.

Субботин созерцал ее с какой-то затаенной печалинкой – очень долго, вдумчиво. Будто раздевал глазами – сбрасывая предмет за предметом: чулки, рейтузы, панталоны… «Вполне логично, – подумал Илья. – Голые женщины не кажутся такими глупыми».

– Здесь нет коллекции Шалимова, – подумав, покачал головой Субботин. – В вещмешках – обычные ювелирные изделия. Молодые люди, давайте оставим эти контры. Советская власть ничего не имеет против вас – штатских. ПОКА не имеет. И вам прощается, мальчишка, что вы пытались меня убить. Но если и дальше пойдете поперек дороги…

– Мы никуда не уйдем, – угрюмо пробормотал Илья, делая смелый шаг. – Покажите, что у вас в рюкзаках.

– Хорошо, – улыбнулся Субботин. – Смотрите.

Боец с простреленной ногой покосился на него с изумлением. Илья опустился на колени, развязал непослушными руками грязную парусину. Субботин не пытался его ударить. Есть ли смысл затевать новую потасовку?

Он задумчиво перебирал тихо шелестящие ювелирные изделия. Словно листья по осени шелестели… Здесь хватит на безбедную жизнь – ему, Даше, детям, внукам… и даже целому взводу работников ВЧК. Вздохнув, он подтащил к себе второй мешок. Даша выгнула шею. Во втором мешке также не было ничего интересного (да и влезло бы разве?) – он запустил руку в ворох мечты любого нормального человека, добрался до дна… Он знал эту коллекцию наизусть, определил бы на ощупь любую фигурку… он просто почувствовал бы ауру этого бесценного собрания, даже не прикасаясь к нему!

Увы, искорка надежды погасла. Он испустил тяжелый стон и поднял голову:

– Где?

– Ищите, молодой человек, – проворчал чекист. – Обрящете. Тайга бескрайняя… Неужели вы думаете, что мы готовы тащить этот раритет и головы у нас не варят?

Он говорил не как идейный красный комиссар, а как обычный грабитель с большой дороги. Илья не мог связно выстраивать мысли и ставить себя на место Субботина. В голове все путалось, клубился туман. Одно он понимал: будучи человеком неглупым, Субботин отдавал себе отчет, какая бомба «затерялась» среди награбленного. Поэтапно сбрасывая золото в тайгу, он все же упорно волочил ее с собой. И лишь в конце, когда растерял людей, извел боеприпасы, транспорт, было принято решение спрятать коллекцию в лесу. Она недалеко от древнего храма. Но где?..

Он встал, не в силах сдержать разочарование. Даша под боком как-то странно задышала.

– Где коллекция? – процедил он. Взвизгнула Даша, продублировав вопрос.

Субботин улыбнулся серой улыбкой:

– Вы влипли в хреновую ситуацию, ребята. Искать коллекцию глупо – не найдете, да и не в том вы состоянии. Драться бессмысленно – и вам, и нам. Искать оружие – от скуки обзеваемся.

– Имеется предложение? – резко спросил Илья.

– Один из этих вещмешков – ваш, – Субботин ткнул подбородком в валяющиеся под ногами богатства. – Расходимся мирно, почти друзьями. Вы на запад, мы – на восток. Загоните побрякушки где-нибудь в Харбине… Если по дороге, конечно, не попадетесь. И вам на жизнь хватит, и детям вашим… Нормальное предложение?

Он гнал от себя капитулянтскую мысль о журавле и синице. Понятно, что Субботину мешок драгоценностей погоды не сделает. Он знает, где хранятся несметные богатства, и непременно за ними вернется… в лучшие времена. А сейчас он должен выбраться из тайги, сориентироваться в ситуации, отдохнуть, набрать людей для новой экспедиции… Илья прекрасно понимал, что проиграл. Но стоит ли грустить? «Это тоже богатство», – угрюмо думал он, взваливая на плечо неудобную поклажу. Субботин понимающе ухмылялся, раненый боец изумленно поглядывал на командира, а потом перестал, сообразив, что командир прав – жертвовать надо малым. Даша возмущенно фыркала…

Расходились в разные стороны, озираясь друг на друга. Чекисты вошли в лес, а молодым пришлось пересекать поляну, покуда брусничный бор не сомкнул над ними кроны. Тут и прорвало Дашу – как хилую дамбу в половодье! Каких только оскорблений она не вывалила на Илью! Тряпка, молокосос, безвольный мальчишка! Променял коллекцию Шалимова на жалкие побрякушки! Испугался безоружных, изможденных негодяев! Да с кем она связалась! Психанув, он вывалил перед ней на голом клочке земли содержимое вещмешка, ядовито поинтересовался, не собирается ли она прожить пять долгих жизней. Ведь этого дерьма ей хватит лет на двести, а о детях лучше и не думать, потому что у таких законченных эгоисток и психопаток детей не бывает! Тогда в ней что-то с хрустом повернулось. Упала на колени, стала ползать, сгребая украшения, заталкивала обратно в мешок. А потом уселась в грязь и стала реветь, размазывая кулачками слезы. И, как всегда, он ее пожалел. Пристроился рядом, обнял дрожащее тельце, бормотал какие-то чепуховые успокоения.

– Илюшенька… – сказала она, шмыгая носом, – давай вернемся к этим развалинам, найдем какую-нибудь винтовку… Догоним ублюдков, вытрясем из них всю правду…

Он не стал выяснять, откуда у нее такой назойливый интерес к чужой собственности. Долго и путано объяснял, что возвращаться к руинам нельзя, Субботин со своим прихвостнем могли поступить аналогично. Им ничто не мешало, войдя в лес, развернуться и пуститься опушкой обратно. В этом случае они уже при оружии, и молодым людям нужно убегать как можно быстрее, пока Субботин не проявил решимость вернуть потерянное.

– Тогда давай отсидимся, а потом поищем коллекцию? – умоляла Даша. – Она ведь где-то рядом, мы обязательно ее найдем…

И опять он долго и путано объяснял, что делать этого нельзя, что третью ночь в тайге они не выдержат. Нужно немедленно уходить, искать признаки жилья… а уж потом они вернутся – обязательно раньше Субботина – и прочешут эту хренову тайгу вдоль и поперек…

Он тащил ее по лесу, увещевал, орал. Но она не понимала элементарных вещей. То молчала, то вновь метала молнии и была вылитой демоницей. Он тоже закипал.

– Скажи спасибо, идиотка, что жива осталась! – орал Илья. – Полсотни здоровых мужчин отдали богу душу и вряд ли будут похоронены! А ты живая, при цацках, да еще претензии предъявляешь! Как будто я сам не хочу найти коллекцию Павла Афанасьевича!

Но с логикой у Даши было скверно.

– И кому же это я, мой разлюбезный, должна сказать спасибо? – язвила она, кривляясь и гримасничая. – Уж не тебе ли, друг Илюша? Ты совсем на меня внимания не обращал – сама выживала, сама о себе заботилась!

От черной неблагодарности он чуть не задохнулся. Уже рука летела ввысь, чтобы отвалить пощечину, – сдержался, сплюнул. Да черт с ними, с этими бабами. Натура у них такая – капризничать и изводить придирками сильный пол.

Он тащил ее в лес, не подозревая, как ничтожная случайность может изменить судьбу человека. Что случилось, как он проглядел? В глазах уже двоилось, ноги подкашивались, да и мешок с «нажитым» тянул к земле. Машинально отмечались изменения ландшафта: падение в низину, ступенчатый подъем по извилистой тропке между камнями – и полный хаос известковых глыб, увенчанный чахлыми кустиками. Огромный разлом вырос поперек движения – каскады уступов, террас, кривоногие карликовые деревья, цепляющиеся корнями за трещины. «Напрасно мы сюда пошли», – мелькнула удручающая мысль. Закружилась голова, пугающая бездна распростерлась под ногами. Ручеек на дне оврага – словно речка с высоты птичьего полета…

– Я же говорила – нам нельзя сюда идти! – визжала Даша. – Проход закрыт, понимаешь?!

– Да нет, – бормотал Илья, – здесь должен быть проход, подожди минуточку…

Пропасть качнулась. Сердце екнуло. Он отступил, присел на корточки. Спустился на уступ, взялся за шершавый ствол, произрастающий невесть откуда, перегнулся, вытянул шею…

– Пойдем, – поднял он голову. – Здесь тропа на террасу. Главное, вниз не смотри.

– Не пойду, – мотала она растрепанной гривой. – Я же не сумасшедшая, правда? Пошли назад, Илюша…

Она отступала к лесу. Илья испугался. Кто там знает, что у бабы на уме. Припустит обратно – носись потом, выискивай. Он оттолкнулся от шершавого ствола, вскарабкался обратно, ухватил за полу курточки. Она отчаянно вырывалась. Треснул шов, соединяющий тонкую кожу с опушкой из горностая.

– Да стой же, дуреха…

«Крепко же ее свихнуло», – мелькнуло в голове. Он уже выбрался, пытался ее обнять, но она со всей дури и злости его оттолкнула:

– Отвяжись от меня, пристал, как банный лист! Не хочу я туда лезть!..

Чиркнул камешек под ногой – Илюша поскользнулся, покатился вниз, не вникнув поначалу, что до пропасти четыре шага. И лишь когда бездонная бездна перевернулась, он сообразил – дела не очень. Тормозя, свалился на колени, выпустил Дашу, царапал ногтями каменистую почву. С нарастающим, каким-то первобытным ужасом, не веря своим глазам, видел, что она скользит за ним – машет руками, как мельница, в глазах тоска беспробудная. То ли ангел-хранитель сработал, то ли сам оказался таким сообразительным – вспомнил, что за спиной на уступе – корявое деревце, глянул назад, подался к «соломинке»… и уперся в нее подмышкой. Извернулся, повис, сопротивляясь тяжести золота за спиной.

– Хватайся за меня! – завопил он дурным голосом, не понимая, что, если Даша так сделает, двумя трупами на свете станет больше. Она и не могла это сделать. Скользнула коготками по френчу, предприняла последнюю попытку схватиться за выступ. Глаза умоляли, ножки в замшевых сапожках стукнули по отвесу. Она скользила вниз, ломая ногти, и, прежде чем пропасть за гранью, кажется, поняла – сейчас произойдет что-то эпохальное, архизначимое. Остекленели влажные глаза. Она вздохнула как-то обреченно, расслабилась. Разжались окровавленные руки…

Он орал от горя, давился слезами. Потом сообразил, что для некоторых штатских жизнь еще не кончилась. Поймал ногой шершавый ствол, пополз, как-то изловчился, оседлав сосну у самого корневища, дюйм за дюймом перебирался на землю…

Качалось серое небо – он лежал, потрясенный, раздавленный. Затем собрал остатки воли, бросил рюкзак в кусты и отправился к тому месту, где приметил тропу. Совсем недалеко, в паре саженей от уступа, с которого упала Даша. Полез вниз, цепляясь за камни, и вскоре убедился, что никакой тропы под террасой нет! Дальше был сплошной обрыв. Чертыхаясь, он полез обратно. Выбрался наверх, завертел головой – как же спуститься в этот чертов овраг?

Полчаса ушло, пока далеко на севере он не обнаружил что-то относительно покатое. Метр за метром покорял склон, не замечая, что руки изранены, а лицо горит от укусов крапивы. На дне оврага творился форменный беспорядок. Камни завалили русло ручейка, глыбы глинозема вздымались от подножий, заслоняли половину неба, отражались в воде, которая рябила от вертлявых рыбьих хребтов. Заросли шиповника, земля в трещинах… Он бродил между каменных лабиринтов, выискивая женское тело, кричал, прислушивался к завыванию ветра и отдаленному птичьему гаму. Даши не было. Он чувствовал, что сходит с ума, но продолжал ходить, заглядывал под каждый камень, осматривал все неровности…

Не было нигде Даши. Забрала ее тайга… Он вылез из оврага, не чувствуя ног. Добрался до кустов, где оставил рюкзак с драгоценностями, поволок за лямку. Останавливался у каждого дерева, отдыхал, борясь с нарастающим желанием упасть и умереть. Краем мозга он понимал, что идет в обратном направлении, но полагался на кривую, которая куда-нибудь да вывезет. Через энное время он очутился там, где они с Дашей расстались с большевиками. Сколько времени прошло? Час, полтора?.. Он стоял посреди тропы, шатаясь от порывов ветра. Глаза блуждали по окружающей местности. Вроде все сходилось. Справа фрагмент разрушенного храма, через дорогу лес, сомкнувшийся за злейшими врагами. Проплешины красноватой глины, выгнутая канава, зонтики дикого укропа… и даже стреляные гильзы от «маузера» Субботина.

Силы окончательно оставили Илью. Он упал на мешок, обнял голову руками. Посидит немного, а дальше? Искать чекистов по следам в мокрой тайге? Плюнуть на все и остаться жить здесь, покуда не найдет дядюшкину коллекцию? Выбираться из тайги – на северо-восток – за чекистами, но своим ходом? В Мансурове на Курепке у дядюшки должна быть фактория – там обосновался торговый и рыбачий люд, и красные вряд ли там рискнут захватить власть: не любят они заниматься этим в тех местах, где обитают их классовые враги…

Он поднял голову, смотрел, как над древним храмом вьются коршуны-падальщики…

7 июня, 2006 год

Памятка начинающего кладоискателя гласила: кладоискатели – это обычные туристы, озабоченные красотами Прибайкалья. Выражаясь по-сибирски, «заброды». Оборудование – в рюкзаках, обращаться с ним надо крайне бережно (в свободное время неплохо бы ознакомиться с инструкцией) и никому чужому не показывать. Катя выехала в Тулун отдельно от компании, по полной конспирации – пригородным до Барнаула, а оттуда по хакасской ветке – на восток. Полторы тысячи километров – пустяк. В Тулуне пересядет на попутку или рейсовый транспорт и Березинским трактом – в Малакут. Из уездного центра десять верст до волостной Астаховки, где и будет ждать. Остальные предпочли поезд, даже не таясь, поскольку билеты были куплены до Иркутска. О том, что компания собирается выпасть в Тулуне, не знали ни проводники, ни соседи. Неторопливый пассажирский поезд, кургузые шторки, потертый интерьер, обслуга в старомодных кителях, разносящая бесплатный чай в бронзовых подстаканниках. Пассажиров в вагоне было немного – основная масса путешественников предпочитала комфортную и вполне европейскую трассу, точно повторяющую изгибы Транссиба. А в Красноярске вагон совсем опустел. Генка с любопытством сунул нос в соседнее купе и радостно возвестил, что все ушли и они с Чесноковой перебираются за стенку.

– Точно, – засобиралась Чеснокова. – Пошли. В замкнутой системе энтропия не убывает. Кто-то накопил большую потенцию, и ее срочно требуется излить.

– Надоест – забегайте, – бросил им вслед Максим. – Будем дружить домами…

Им было неплохо вдвоем в «замкнутой системе». Нижняя полка вмещала обоих, стук колес навевал меланхолию. Вагон скрипел ржавыми боками, капли дождя стучали по стеклам. Периодически он засыпал, просыпался от резких толчков, обнимал льнувшую к нему женщину. Болтали о разных пустяках. Иногда ему казалось, что их действительно ожидает безвредная прогулка, и четверо людей, оказавшихся в одной упряжке, не подвергаются опасности. На самом интересном месте отворилась дверь (которую забыли запереть), и вошел проводник с портативным пылесосом. Алла эдак по-простецки сказала: «Батюшки…» – и ушла с головой под одеяло.

– Вы что здесь делаете? – ошеломленно спросил Максим.

– Я здесь работаю, – невозмутимо пояснил служитель железной дороги и как ни в чем не бывало принялся обрабатывать поверхности вокруг закутанной в одеяло парочки.

Потом они долго смеялись, Максим извлек из багажа припрятанную бутылочку кагора, Алла вспомнила, что красное вино защищает от рака, ускоряет метаболизм жиров и является полезнейшим из существующих продуктов. Генку с Чесноковой решили не звать. Потом опять валялись, предаваясь странностям любви. Поезд застрял на крохотной станции, явились без приглашения Генка с Чесноковой, одуревшие от секса, – Чеснокова трещала, как сорока, Генка гремел авоськой с пивом.

– Короткий ликбез, – объявила Чеснокова, извлекая из-под полки рюкзак с ценнейшим оборудованием, приобретенным на деньги гражданки Канады, развязала тесемки и принялась извлекать упакованную технику.

– Ты хочешь объяснить, что это значит? – удивился Максим.

– Объяснять будешь ты. А мы – внимательно слушать. Вот что я, например, держу в руках?

– Курвиметр, – сказал не такой уж невежественный Генка. – Но это не то, что ты подумала. Прибор для измерения расстояний по кривым линиям на карте. Реки, извилистые дороги.

– А это? – Чеснокова поднатужилась.

– Осторожно, – испугался Максим. – Серьезная профессиональная модель. Металлоискатель «Кардинал». Стоит шестьсот канадских долларов и позволяет обзавестись тем, что некоторые алчные личности называют платежными средствами.

– Наркотики, что ли? – хихикнул Генка.

– Какие наркотики? – не понял Максим.

– Обычные. В древней Юго-Восточной Азии роль платежных средств выполняли мешочки с опиумом. В Месопотамии – зерно. На Фиджи – китовый ус…

– Да нет, – отмахнулась Чеснокова. – Он имеет в виду то слово, что произошло от татарского «таньга», что в переводе означает «звенящая». Золотые монетки, дублоны, талеры, пиастры…

– Не только, – поправил Максим, – на этой штуковине имеется переключатель, настраивающий металлоискатель на поиск либо только цветных, либо любых металлов. Так что если мы обнаружим неосвоенные залежи руды… мы можем их освоить. А еще эта штука определяет глубину залегания металла, фильтрует сигнал, исходящий от минералов, разбавляющих грунт, и даже выводит на экран примерный контур обнаруженных предметов.

Он объяснил аудитории принцип действия металлоискателя. Включаешь прибор – в поисковой головке создается поле, которое топает в землю. На поверхности металлов, попавших в зону его действия, возникают вихревые токи, которые создают встречные поля – те искажают конфигурацию основного поля, что и фиксируется прибором. Электронная схема «Кардинала» обрабатывает полученную информацию и семафорит об обнаружении металла. Очень просто. А еще в багаже имеется металлодетектор, который позволяет искать сокровища в заброшенных домах, в подвалах, на чердаках. Комплектуется поисковой катушкой, имеет дискриминатор, позволяющий неглижировать металлический мусор, и «вариатор», позволяющий настроиться на определенный металл. «Не останавливайся… – зачарованно бормотала Чеснокова. – Не останавливайся…»

– Красиво, – вздохнула она, когда он все же остановился. – А вот эта штука, похожая на руль, наверное, и есть поисковая рамка? А это что? – она зашуршала кожаным футляром.

– Не стал бы на твоем месте открывать футляр, – усмехнулся Максим. – Это умная саперная лопатка. Отточена до синевы. Позволяет не только найти клад, но и отбиться от конкурентов, жадных таежных обитателей и диких зверей.

Чеснокова опасливо отодвинула «единицу багажа».

– А вот мне не совсем понятно по поводу диких зверей, – как-то напряглась Алла. – Мы не в Африку едем, нет?

– Под диким зверьем Максим подразумевает тарбагана, – пояснил Генка. – Монгольского сурка. Ну, и мелкую живность – медведи, рыси, волки… Я, конечно, не уверен, но считаю, что всему перечисленному нет причин не обитать в Прибайкалье.

Алла с этой минуты стала чаще уходить в себя. Генка с Чесноковой поговорили о сюрпризах математической теории вероятности, выдули пиво и ушли говорить на свою полку. Настало относительное спокойствие. Поезд осваивал сибирские просторы. Мелькали пейзажи, не меняющиеся веками. Прибыть в Тулун должны были в шесть вечера – оставалось немного. Опять они лежали на взопревшем казенном белье – бормотали какие-то глупости, дремали. Проследовали переезд, на котором работала сирена – Максим приподнялся, вытянув голову. Проехала выцветшая вывеска: Турово… Он вздрогнул – с этого полустанка 88 лет назад стартовала гонка, финал которой надежно упрятан в тайге. В груди тревожно сжалось.

– Заметь, – сказала Алла, взгромождаясь ему на грудь, – я ни разу не спросила о той паршивой девке, которая подкараулила тебя у Художественного музея и использовала твою слабую натуру в своих корыстных целях.

– Вот и дальше не спрашивай, – проворчал Максим.

– Хорошо, не буду, – вздохнула Алла. – Но мне кажется, ее призрак витает где-то поблизости. Ты не чувствуешь, нет?

– Если тебя волнует, не спал ли я с ней… – приготовился сочинять Максим.

– В принципе, волнует, – согласилась Алла. – Я бы даже склонилась к мысли, что… спал. Вопрос в другом – собираешься ли ты это делать и в дальнейшем? А то, согласись, нелепая ситуация. Паршивая девка обязательно возникнет – боюсь даже представить, где. Тебе не кажется, что втроем мы будем чувствовать себя немного неуютно? А насмешки Генки с Чесноковой?

Семьдесят верст от Турова до Тулуна пролетели как один вздох. «Стоянка поезда пять минут!» – заунывно возвестил динамик. Невозмутимый проводник разинул рот, когда компания при полной амуниции протопала по коридору и выпала на перрон. «Но это не Иркутск!!» – воскликнул проводник. «Утюг забыли выключить», – объяснил Максим.

В пыльном Тулуне они не задержались. На привокзальной площади было малолюдно. Бродячие собаки шатались из угла в угол. Фермеры торговали прошлогодней картошкой и свежей редиской. Усилившийся ветер гнал по площади обрывки обгорелых газет. Небритый городовой в круглой шапочке и с дубинкой на поясе пристально смотрел на приближающуюся молодежь. Из древних «Кадиллаков» высовывались водители с зовущими взорами – куда, мол, изволите? «Господи, – вполголоса бормотала Алла, – это что-то из области отрицательных чисел…»

Тащиться тридцать верст до Малакута водители «Кадиллаков» отказались наотрез. Один потом смягчился, но заломил такую цену, что все ужаснулись, а Чеснокова покрутила пальчиком у виска. «Гужееды, блин… – схаркнул в пыль Генка. – Ну, точно столичный город…»

Ничего противоправного они пока не сделали, поэтому Максим обратился к городовому. Постовой оглядел его с сомнением, переключился на девушек, мило поулыбался и объяснил, где можно недорого найти машину. Пока Максим бегал за угол и договаривался с водителем грузового «ХАЗа», который трудился в местной строительной артели, проживал в Малакуте и как раз собирался домой, Генка навестил продуктовый магазин. Когда Максим вернулся с радостной вестью, Алла задумчиво ковырялась в чумазой болонке, ища, где у нее морда, Чеснокова со страхом смотрела по сторонам, а Генка с набитой котомкой вываливался из продуктовой лавки и сиял, как начищенный алтын. В котомке многозначительно позвякивало.

– Удивительное дело, – бодро объявил Генка, – чем дешевле спиртное, тем богаче фольклор. Эти местные жители так занятно изъясняются – весь день стоял бы и слушал.

Из лавки доносились витиеватые пассажи продавщицы, отшивающей пьющую шелупонь.

– Будем надеяться, ты купил не только выпивку, – пробормотал Максим. – А то ведь урежу финансирование.

– Надейся, о, влюбленный, – подмигнул Генка. – Вы что-то имеете против нормальных сибирских традиций, коллеги?

Потом они гнездились в затрапезном кузове, Генка бормотал, что много он не брал, что расход водки – пол-литра на тридцать километров – нормальное дело и нельзя манкировать традициями. Чеснокова почему-то вспомнила, что шотландцы до сих пор на Новый год сжигают корабли викингов, а немцы столетиями лупят пиво со свиными колбасками. Максим поражался – сколько в них влезает? Грузовик летел по наезженному тракту, водила торопился домой, сидеть в кузове было невозможно – швыряло во все стороны. Все съеденное и выпитое просилось на свободу – наступал эффект мучительного протрезвления. Максим кричал про «сухой закон» до гостиницы. Чеснокова уверяла, что начальник не всегда прав, но он всегда начальник, и умудрялась при этом что-то есть, бормоча про соль и сало – вкус, знакомый с детства. Генка подпрыгивал на лавке, в паузах между прыжками развлекаясь пивом.

– Мамочка, меня сейчас стошнит… – стонала Алла, дыша Максиму за воротник, и он цепенел, покрываясь мурашками, переживал, как бы она туда не сходила.

– В общем, скупой платит дважды, – вынес вердикт Генка, когда к сумеркам грузовик влетел на центральную площадь уездного Малакута и резко затормозил посреди канавы. Всех сидящих в кузове расплющило о кабину.

С продвижением на север цивилизация просто пропадала. На фоне убогого уезда железнодорожный Тулун смотрелся сущей Флоренцией.

– К машине, бродяги! – задорно завопил водила. Студенты попадали в перепаханную колесами грязь.

– Эй, приятель, а гостиница в этой пасторали есть? – успел крикнуть Максим.

Водитель ткнул пальцем и умчался – к любящей жене и голодным детям. За центральной площадью, где деревья стыдливо закрывали лоно уездных властей и без комплексов паслись кони, прятался извилистый переулок с дощатым тротуаром. Пять минут ходьбы – выросло одноэтажное здание, подписанное громко и неправильно: «Гостиный двор».

– Что-то не внушает мне доверия этот архитектурный шедевр, – засомневалась Чеснокова.

– А может, для начала определимся? – испугалась Алла. – Нам надо в Астаховку – это верст десять. Есть ли смысл ночевать в Малакуте?

По переулку проехал внедорожный «Иртыш», покрытый толстым слоем грязи. Стекла затемненные. Максим насторожился – минуя компанию, он снизил скорость, хотя проходимость позволяла этого не делать. Поскрипывал тротуар – навстречу приближался хмурый абориген с двуручной пилой под мышкой.

– Транспорта не найдем на ночь глядя, – объяснил Максим. – А если найдем, то приедем по темноте. Сильно вдохновляет?

– Нехорошо мне как-то… – повела плечами Алла. – Такое ощущение, что на нас смотрят…

– Паранойя, – подумав, заключила Чеснокова и испуганно посмотрела по сторонам.

– Паранойя, – согласился Максим и подтолкнул девушек к калитке.

Чувство опасности просто колотило по лбу. Он просыпался каждый час – бегал к окну. Всматривался в ночь… и вдруг заметил огонек сигареты. Через ограду, на дальней стороне проулка. Курить там мог кто угодно, но он заволновался, аж подмышки взмокли. Он отступил в глубину комнаты, потом неуверенно вернулся, отогнул шторку. Огонек уже не горел, но в переулке просматривались очертания машины. Внедорожный «Иртыш», если зрение не подводило…

Идти разбираться? Он точно сумасшедший! Сельские жители предпочитают «Иртыши» – машины неприхотливые, цена терпимая, качество сносное. Никому не запрещается сидеть в машине в ночное время – почему он всполошился?

Но память уже прокручивала события последнего времени. Угрозы в адрес Кати, нападения хулиганов, выжимание ее из Сибири. Атака джипа в проходном дворе… И вдруг резко потеряли интерес, джип испарился – и до отъезда никакого намека на жанр экшн. Преследование прекратилось. Почему? Не потому ли, что теперь оно переходит в иную плоскость?

Он толком не поспал этой ночью. Едва забрезжил рассвет, был уже на ногах, снова припал к окну. По переулку брела с тележкой пожилая женщина, а колею скрупулезно вынюхивала корноухая собака…

В семь утра он сыграл подъем.

– Вставай, засоня… – будил Аллу легкими покачиваниями. – Нас ждут неприятности…

– Максим, не доставай… – стонала девушка. – Подождут твои неприятности…

Двое в соседней комнате тоже не реагировали. Потом зашлепал босыми ногами Генка – вышел в коридор, мятый, как использованная туалетная бумага, в майке шиворот-навыворот.

– Чеснокову не поднять, – хрипло сообщил он. – Спит, как зимний медведь. Совесть чистая у девушки.

– Ну, ты загнул, – фыркнула Алла, шатко выбираясь в коридор. – Крепче спит не тот, у кого совесть чистая, а тот, у кого ее никогда не было.

– Три минуты, Генка, – предупредил Максим. – И мы уходим.

– Ну, я могу, конечно, с ней поспорить… Но, во-первых, с голой женщиной трудно спорить, а во-вторых, вы сами знаете Чеснокову. За что мы ее любим?

– Не обобщай, – сказала Алла. – Это ты ее любишь. А мы относимся к ней критически.

Вставала Чеснокова целую вечность – драма с элементами кладбищенского плача. Если вода – это жидкость без вкуса, цвета и запаха, то что тогда бежит из крана? Вновь возник Генка и попросил время – Чеснокова, дескать, решает, в чем идти на дело.

– В гробу она пойдет на дело! – зарычал, выходя из себя, Максим. – Вы знаете, что за нами осуществляется скрытое наблюдение? И если мы не свалим сию же минуту, неизвестно что произойдет!..

Одетая кое-как Чеснокова пулей вынеслась из номера, и Максиму, гремя амуницией, пришлось удирать от всех троих, жаждущих объяснений. Семь утра – а жарища в уездном городке царила неимоверная. Легкие облачка накапливались на западе, но надежды на них не было. Колонна из четырех авантюристов проскрипела по дощатому тротуару, пересекла заросшую лопухами площадь и вскоре оказалась на заправочной станции, состоящей из двух цистерн, четвероногого охранника и похмельного работника. Нетрезвый сон служителя автосервиса нарушил корейский пикап «Хайбацу», решивший подзаправиться.

– Астаховка? – сделал круглые глаза высушенный фермер. – Извиняйте, ребята, мне не туда… Да и дорога в Астаховку такая, что проще пешком дойти.

– И хорошие деньги не помогут? – уныло вопросил Максим.

– Не помогут, – подумав, покачал головой фермер. – Ты бы видел, какие там канавы. Топайте, молодежь, своими ногами. К обеду дотопаете.

Закончив заправку, он сел за руль, задумчиво обозрел унылую «молодежь» и покатил по своим делам.

– Вернись, дядя… – умоляюще простонала Чеснокова.

Усиленная вчетверо телепатема дошла до адресата. Проехав метров сто, пикап остановился, как-то призадумался и покатил обратно.

– Впрочем, давайте оплату – двойной тариф, – сообщил подобревший водитель. – Так и быть, дам кружок через Астаховку. Только в кузов полезайте, нечего мне тут салон пачкать…

Испачкать такой салон мог бы только селевой поток. Но навыки езды на чем попало уже имелись. Оживившаяся компания загрузилась в кузов (проще сказать, в кузовок), водитель взнуздал своего красавца и начал разворачиваться, плюясь лепешками глины…

Неприятности начались, когда проехали последние хибары Малакута и обугленные остовы мастерских. Мостки через речушку были разрушены – какой-то псих с превышением массы не так давно пытался здесь проехать, продавил настил, и тот благополучно сполз в воду. Псих, возможно, проехал (глубина небольшая), но от моста остались только перила. Гневно выражаясь, водитель сделал попытку съехать к воде и пересечь это дело вброд, но быстро застрял в топком иле. Пришлось разуваться и всей толпой выталкивать на сухое. Хрипел мотор, колеса вязли, вращались вхолостую. Водитель вспомнил, что в багажнике есть лебедка, приспособил ее к стволу сползающего в воду дендромутанта и через пять минут уже нетерпеливо газовал на юру, ожидая, пока студенты соберут свою обувку.

– Через Гнездовое поедем, – известил водитель. – Вот связался же я с вами…

А на околице совсем уж никудышной деревеньки с упомянутым названием наехал на корягу, и с треском спустило колесо. Шофер издал такую тираду, что все втянули головы в плечи, а Генка схватился за блокнот, чтобы законспектировать.

– И какого х… я с вами поехал?! – разорялся дядька. – Заработать хотел! Как чувствовал, что добром не кончится!..

– Знаешь, дядя, – осторожно заметил Максим, – вообще-то ты сам продырявил свое колесо, никто не помогал. Так что не разоряйся, опытный ты наш водитель, – тащи запаску, присобачим.

– Э-эх… – водила в сердцах саданул по баранке и отправился менять колесо.

А когда проскочили очередной населенный пункт и вновь запетляли между березняками и ельниками, Максим возблагодарил бога за наблюдательность! Заляпанный грязью «Иртыш» скатился с горки, которую они уже одолели, встал за глухой кустарник и не выезжал – ждал, пока пикап пробуксует в колее и свернет за лесистый пригорок…

Знакомое ощущение в позвоночнике – будто кошка лениво царапает.

– Тебе нехорошо? – встревожилась Алла, видя, как он бледнеет и судорожно впивается в борт.

– Пока еще держусь… – пробормотал Максим. – Но как бы нам тут всем не подхватить заразу…

Случайность в третий раз – хорошо отлаженная закономерность. Конкуренты? Помощники Кати, о которых она «забыла» сказать? Но это бред, какой тогда смысл в четырех наивных студентах? Ну и искали бы собственными усилиями эту долбаную коллекцию…

С тем, что у Кати нет помощников, он уже разобрался. Но делать-то что? Выяснять отношения? Ехать дальше?

– Мне кажется, ты должен нам что-то сказать, – сломавшимся голосом сказал Генка.

Решение было импульсивным и крайне непопулярным. Протяженность полей становилась короче, усложнялся рельеф. Лес приближался, колея уже втекала в буро-зеленый сосняк со стеной густого подлеска. По счетчику в голове до вожделенной Астаховки оставалось версты две – две с половиной…

Он дождался, пока машина погрузится в зеленый хаос, замолотил по кабине:

– Эй, мужик, тормози! – водила с перепугу врезал по тормозам, и Максим едва не полетел через капот (уже летел, но Генка схватил его за хлястик). Создалась куча-мала. Дамы возмущались, Алла тянула за рукав, Чеснокова норовила заехать кулачком.

– К машине, друзья, к машине… – он спрыгнул первым, перехватил обрушившуюся в объятия подругу, побежал к кабине.

– Держи, – сунул обалдевшему водиле четыре купюры. – Ну надо нам, понимаешь, приспичило? Тебе-то какая разница?

– Вы точно долбанутые, – водила постучал по голове. – Да хоть живите в этой тайге, мне-то что?

– О женщина! – вопил Генка, стаскивая с машины не разобравшуюся в ситуации Чеснокову.

Они вбежали в лес, повалились в моховую низинку. Испуганный поведением клиентов, водитель поддал газу – «Хайбацу» скрылся за деревьями. Но звук мотора не стихал, сменил тональность – с обратной стороны приближался второй автомобиль. Он ехал мимо. Боковое стекло было приспущено. Равнодушные глаза молодого истукана, флегматично созерцающие опушку, ни о чем Максиму не говорили. Он вдавил хрюкающую Аллу в прелый мох, словно кнопку в панель, затаил дыхание.

Похоже, их выходка осталась незамеченной. Прославленный отечественный внедорожник неторопливо продавил колею, исчез за деревьями. Подозрение, что они карабкаются не на Олимп, а на Везувий, усилилось.

– Уйдите в лес, глаза не мозольте, – сказал Максим, сбросил рюкзак и припустил наискосок через дорогу…

С опушки было видно, как проселок выбирается из леса, обтекает покатый голец и устремляется в низину, окруженную островками хвойника. Виднелись крыши домов, продолговатая ферма, блестела речушка, обтекающая деревеньку с севера. Помимо Астаховки, других населенных пунктов в квадрате не было. Пикап неторопливо полз по проселку, огибая бугры и ухабы. Из леса выпрыгнул «Иртыш» – Максим напрягся. Не подвергают ли они опасности водителя? Расстояние между автомобилями быстро сокращалось. Поравнявшись с задним бампером пикапа, внедорожник сбросил скорость, плавно начал обходить. Снова в окне образовался истукан. На мгновение показалось, что сейчас он махнет рукой, чтобы дядюшка остановился. Но не стал. И так понятно, что в пикапе один водитель. Какое-то время «Иртыш» подпрыгивал рядом с фермером, словно сидящие в нем размышляли: стрелять не стрелять. Потом из выхлопной трубы вырвалось ядовитое облако, внедорожник с ускорением ушел в отрыв, запылил к деревне.

«А может, шизофрения? – с надеждой подумал Максим. – «Иртыши» в этой стране выпускаются с незапамятного года…»

Слабая надежда. А может, вернуться, поручик? Пешком до Малакута, а там найти желающего заработать, добраться до железки – и домой? А можно и в Иркутск, давно мы что-то на Байкале не были…

Ругнувшись, он побежал обратно.

– А чего это мы такие надутые? А чем мы недовольны? – пытался он развеять царящую «в войсках» подавленность.

– Максим, мы приняли решение вернуться, – хмуро выдавила Алла.

– Возвращайтесь, – пожал плечами Максим. – Не кривя душой скажу – самое верное решение. Восемь верст не крюк.

– Ты пойдешь с нами, – сказала Чеснокова. – Максим, мы, кажется, зарвались. Кто эти парни на «Иртыше»?

– Понятия не имею. Но мне уже поздно, ребята. Соблазн не победить. Влез по уши. Дурак, не спорю. Возвращайтесь, если хотите.

– Я знаю лучший способ победить соблазн, – проворчал Генка. – Это ему поддаться.

– Но ты же был на нашей стороне! – возмутилась Чеснокова.

– Я колебался, – возразил Генка. – Неустойчивая личность. Максима не хочу бросать – это раз. Деньжат хочу – это два. Чеснокова, я же нищ, как церковная крыса, как мы с тобой жить будем? Послушайте, девчата, а может, вы сами дотопаете до Малакута? Хотя тоже, черт возьми, опасно…

– Максим, я без тебя не пойду, – Алла жалобно посмотрела ему в глаза. «Вот только без сантиментов», – подумал Максим.

– Генка, – он ткнул пальцем в свой вместительный рюкзак, набитый оборудованием, – хочешь не хочешь, а это тащить тебе. До деревни полторы версты. Не хотите возвращаться – живо перебежали поле, углубились в лес на сто метров, – он снова очертил пальцем направление, – и оборудовали стоянку человека. Со стоянки никуда не отлучаться. Можно разложить на лужайке ковры с подушками. И не вздумайте выяснять, где я. Я с вами. Не вернусь до утра – можете хоронить.

Мысленно перекрестил всех четверых и, не дожидаясь реакции, отправился в деревню.

Он шагал налегке, посвистывая. Но сердце колотилось, как африканский барабан. Он миновал заросшую бурьяном околицу, свернул с центральной, размытой дождями дороги, двинулся каким-то параллельным проулком, оценивая на глаз протяженность селения. Деревня среднего размера – версты полторы в длину и в ширину саженей триста. Дома грудились кучками. На востоке речушка, с запада – камышовое озеро. Крякали утки. Бокастая тетушка в платочке гнала к воде стайку гусей. За тетушкой семенил пухлощекий карапуз – парень, похоже, перестал расти по вертикали и рос теперь исключительно по горизонтали. Тетушка исподлобья покосилась на пришельца. Максим приветливо улыбнулся, собрался пошутить – не грузовой ли аист принес в дом этого очаровательного толстячка? – но прикусил язык. Двое мужиков в холщовых рубахах, перепоясанных веревками, дружно строили сарай. Тоже покосились на незнакомца. За ржавой сеткой вопили куры с черным оперением – такую породу под названием лангшан изначально разводили в Северном Китае, потом она расползлась по Сибири. Еще одна дородная крестьянка отточенными ударами тесака «купировала» курам головы…

– Когда же наконец ты издохнешь?! – вопили с противоположного двора.

Он прошел переулком от околицы до околицы, постоял у озера, глядя, как рыбак в непромокаемом брезенте энергично таскает из воды красноперую мелочь. Рискнул пройти по центральной улице – прижимаясь к заборам. От центрального здесь осталось только название. Людей почти не было, лениво гавкали собаки. Дворы не грязные, подметенные, но фантастического богатства у аборигенов как-то не чувствовалось. На штакетинах висели перевернутые горшки, стеклянные банки. У здания волостной управы (здесь фасад недавно покрасили) он сделал остановку, но зайти не решился. У крыльца стояли машины. «Иртышей» там не было, но что-то предостерегло от поспешного решения. Он двинулся дальше, завершая круг почета, угрюмо думая, что так бродить можно, пока не примелькается…

Последний дом на улице был похож на летний домик Дракулы. Когда-то он хорошо прогорел, выжженные фрагменты сколотили заново, а вот до крыши и странной конструкции на крыше – чего-то среднего между мансардой и капитанским мостиком – руки не дошли. Он споткнулся о сплющенный котелок, врытый в землю (вопрос не в том, зачем плющили – зачем зарыли?), схватился за ограду. Тут же забренчала цепь, лохматое чудовище выкатилось из будки, и начался концерт.

– Эй, нестуляка, – услышал он насмешливый старческий голос. – А ну-ка подь поближе.

«Нестуляка» – это что-то вроде «неуклюжий», – сообразил Максим.

От крыльца отделилась остроносая бабка в платочке, переваливаясь с ноги на ногу, заковыляла к плетню. В руке у престарелой туземки дымилась скрученная цигарка.

– Поди, поди… – старуха сунула в рот курительную палочку, взялась за ограду и поманила его засохшим пальчиком.

– Вы мне? – зачем-то спросил Максим, подходя поближе.

– Нет, Василию своему покойному, – сказала старуха. Холодные глаза, колючие, как шипы розы, впились в пришельца. Осмотрела его сверху донизу и немного подобрела. По крайней мере холодку в глазах поубавилось. «Мы рады приветствовать вас на нашем балу», – мрачно подумал Максим.

– Вроде похож, – сказала старушенция, заслюнявила цигарку и отомкнула обмотанную ржавой проволокой калитку. – Проходи, чего там торчишь?

«Во-первых, на кого я похож, во-вторых, зачем проходить?» – озадачился Максим, но решил не возражать. Превратит старуха в жабу – как жить дальше? Голова внезапно налилась тяжестью, во рту пересохло. Он вошел за палисадник, направился к крыльцу, подгоняемый сверлящим взглядом.

В сенях пахло чем-то приторным. Половицы прогибались. В горнице было аскетично и как-то… стерильно. Глинобитная печь на деревянном опечье, кухонная утварь. Деисус в красном углу – три иконы – Спасителя, Богоматери и Предтечи, поставленные, по обычаю, вместе. Стол, накрытый матово-сверкающей салфеткой… Он где-то читал, что в старину белые скатерти натирали воском, чтобы пролитые напитки не впитывались и не портили нарядного вида.

– Перекрестись, – буркнула в спину старуха.

– Зачем? – пробормотал Максим. – Вообще-то я, бабуся, к вам не собирался…

– Перекрестись, говорю, – «консервным» голосом повторила бабка. – Не собирался он, видите ли…

Вздохнув, Максим перекрестился. Навыка в этом деле не было, что и отметила «резидентша».

– Неуч городской… тьфу на тебя, – сказала карга и вылезла из-за спины. – Ладно, разувайся, проходи, гостем будешь…

– Надеюсь, вы не собираетесь меня ухватом по голове, на совок – и в печь? – не удержался Максим.

– Господи, он еще и придуривается… – раздался знакомый голос, и фигура в лохмотьях сбежала с лестницы. Изумленному взору предстала бледная канадская кладоискательница с красивым русским именем Катрин…

И снова он испытывал сложные чувства. Под хламидой из «гардероба» бабки Василисы скрывался олимпийский костюм, красиво облегающий бедра. Даже в подвешенном состоянии она пыталась произвести на него впечатление. Он нашел, что искал, но легче не становилось. Катя потащила его на свободную половину избы, осыпала поцелуями, столь яростно, что делала больно.

– Не надо, Катюша… – он отрывал ее от себя. – У нас с тобой деловые отношения, со мной девушка, которая строит на меня планы, и я ей в этом не мешаю…

– Компрометаж, Максим, – мстительно бормотала она. – Ладно, я все понимаю, просто рада тебя видеть…

Под ворчанье бабки Василисы, что здесь пока еще не сельский бордель, она успокоилась, потекла «деловая» беседа. Добралась нормально, никто не ограбил, не изнасиловал (хотя притязания были), с бабкой Василисой познакомилась случайно, временно обитает тут, а за молчание и «неудобства» отвалила бабке кругленькую сумму…

Он тоже рассказывал лаконично. Попутно следил за реакцией и понимал, что сказанное девушке не нравится. Спросил:

– Ты что-то знаешь об этих парнях?

– С чего ты взял? – удивилась она.

– Позеленела вся, скукожилась…

– Перестань, – она отпрянула и забилась в угол. Стреляла оттуда глазами, словно загнанная кошка. – Откуда мне знать, кто они? Но я совсем не удивлюсь, если окажется, что за коллекцией охотится кто-то еще.

– А мы у них – надежная приманка, – добавил Максим.

– Черт… не понимаю, – она опять подскочила. – Надо срочно отправляться в тайгу… Хотя нет, нельзя, нужно сделать еще одно дело… – она задумалась, и свежая прозелень, уродующая мордашку, потихоньку стала исчезать.

– Какое дело? – поспешил осведомиться Максим.

– Хотелось бы заглянуть в волостную управу… Ладно, – с девицей произошла разительная перемена – она отбросила апокалиптическое настроение и улыбнулась. – Все в порядке, не будем нервничать.

«Вот-вот, – подумал Максим, – не будем забивать дурь своими мозгами».

Позже выяснилось, что бабка Василиса не такая уж и бука. Предложила перекусить на дорожку. Пусть и не нравится ей такая молодежь, а не по-христиански это – выпроводить, не накормив. Чугун с капустой и струганая вяленая лосина были как нельзя кстати.

– А вы сами-то местная, бабуль? – спросил Максим, испытывая перед бабкой неловкость. – Всю жизнь, поди, в Сибири прожили?

– Да нет, парень, – охотно делилась биографией старушка. – Не такая уж я премудрая Василиса… Деревенька наша – белорусская, из-под Гомеля мы – сябры… уж не знаю, почему так вышло – живем тут веками. Хотя уже и не осталось, почитай, никого – кто уехал, кто сам помер…

– А вас на родину не потянуло?

– Да я ж не дура, – отмахнулась бабка. – Помнишь, когда на западе границу вроде как приоткрыли? Понаехало в наш уезд всякой швали – и давай агитировать: у вас отсталый тут, царский режим, а у нас – каждому народу по республике, вот и у белорусов – свое государство… Многие поверили, собрали вещички, поехали – Борисенки, Ковальчики, Тарасевичи… Ждали от них писем, ждали, так и не дождались. Больше, слава Господу, никто не собрался. А потом, когда границу открыли совсем, бумажку в… этой самой… кон…сулате подписал – и езжай с богом, узнали, что и не доехали те бедолаги даже до Речицы, а где пропали – кто знает…

Он помнил, об этом писали. Много тайн скрывала Беловежская Пуща в сороковые-шестидесятые годы. Люди пропадали целыми семьями – десятками, сотнями, о жестокости орудующих в Белоруссии банд слагались мифы и легенды. И лишь когда под нож пошли главы поселковых администраций и целых две комиссии из Минска, властям пришлось зашевелиться. Лет восемь гонялись по лесам за «лешими», имеющими привычку пропадать, а потом бить короткими очередями в спину.

– А староверов в вашей деревеньке нет? – осторожно спросил Максим.

Бабка перекрестилась:

– Бог миловал, парень. В Мансурове когда-то проживали, в Порошине. В Гнездовом их пруд пруди – проехать вроде дозволяют, а вот выйти уже не дают. Не привечают чужаков, дикие они какие-то, страшные…

С раскольниками он сталкивался еще на первых годах службы – когда в затерянной глуши Забайкалья возводили оборонные объекты. Старообрядческих сел в Сибири не меньше, чем православных. Со времен еще раскола, Петра, его наследниц. Добежали, поселились, живут. При Колчаке и после их почти не беспокоили, бежать по разным там Америкам нужды не было. Остались села, церкви, имена – Евграф, Дормидонт, Тит, Митрофан, Лукерья, Прасковья – для города экзотичные. Порядки – жуткие, правила – неукоснительны. Традиции, конечно, поразмыло, но многие запреты сохранились – особенно табу на общение с никонианами (православными), латинами – католиками, магометанами, язычниками, – испокон веков эти конфессии считаются для староверов погаными.

– А чужих не наблюдали сегодня, бабушка?

Старушка могла похвастаться не только острым умом, но и наблюдательностью.

– Чужие, говоришь? – она смотрела на него пристально, аж до нутра. – Это не те, которые на большой машине? – старуха ради убедительности развела руками. – Трое их было – в соку мужчины, покурили еще напротив бабки Мирзохиной, попинали свои колеса, подкачали чего-то, потом покатили мимо волостной управы…

– В управу не заходили? – встрепенулась Катя.

– А кто ж их знает, дорогие мои, – старуха хмыкнула. – Но если и заходили, то все равно нет их уже в деревне, поехали куда-то к Феофанову, я как раз в магазин ходила – так они мимо меня благополучно и проехали…

– О боже, хоть бы они уехали… – взмолилась Катя и осеклась, когда на нее выставились две пары любопытных глаз.

В здании волостной управы работал единственный на деревню вентилятор, поэтому весь чиновный люд сидел в одной комнате и резался в шахматы. Вернее, резались двое – волостной старшина Крутиков и волостной же писарь Сидорчук (о чем вполголоса просветила секретарша-поломойка, скребущая «парадное»), а остальные – то ли старосты, то ли просто посторонние – являлись болельщиками.

– Смотри-ка, коня пожертвовал, – бормотал рыжеватый детина, просверливая пальцем дырку в шевелюре.

– Не пожертвовал, а зевнул, – фыркал курносый дядька в расписной косоворотке.

– Да чего ты понимаешь? – возмущался рыжий. – Не может Сидорчук зевнуть, он знаешь какой специалист!

– И ты специалист, – хохотнул курносый. – Борька, не вникаешь ни хрена – куда лезешь?

– Это кто не вникает ни хрена? – рыжий упер кулачищи в бока, надулся, как пузырь.

– Опять обиделся, – захихикал курносый. – Дородством бы взял, да рылом не вышел, Борька?

– Да сам ты! – рявкнул рыжий. – Нос курнос, а рыло дудкой!

– У меня дудкой?! – подскочил курносый.

Плешивый старшина оторвался от доски:

– А ну затухли, мать вашу!

– Нижайше просим прощения, что отрываем от работы, – раскланялся Максим. – Поговорить бы с самым главным.

– Вот с ним поговори, – ткнул волостной старшина в рыжего Борьку.

Аудитория грохнула.

– Очень остроумно, – улыбнулся Максим. – Дело в том, что мы обучаемся на журфаке государственного университета, пишем дипломную работу по истории родного края – в частности, Малакутский уезд в первые десятилетия двадцатого века – и хотели бы получить подробную справку по интересующим нас аспектам.

– Тогда Сидорчук, – проворчал старшина и сделал жест, словно отгонял муху. – Он у нас мужик в годах, заслуженный, такого повидал, что страшно представить. Кыш, Михалыч, все равно продул.

– А что, мы не против, – очкастый старичок в клетчатой рубахе мазнул елейным взором скромницу Катю и жестом пригласил в отдельный «кабинет».

Рассказчиком волостной писарь был отменным. Даже матерки в его исполнении звучали русской народной песней, ласкающей слух. А после того как Максим произвел из штормовки приобретенную в продмаге пол-литрушку горькой, и вовсе стал своим парнем. Живенько запер дверь, пропустил стаканчик и, блаженно щурясь, поклялся, что согласен вспомнить ВСЕ. Правда, информатором старичок оказался посредственным. Да, имелась когда-то на краю волости деревенька Чахловка. Пятнадцать дворов, полная замкнутость и нищета. Народ там жил ригоричный, хотя и не сказать, что староверы. Всякие жили. Да когда же это было? Не одно поколение, почитай, выросло. Пропустив второй стакан, писарь вспомнил рассказы старожилов. Где уж подхватили деревенские эту гадость, неизвестно – может, кто извне занес, но году в девятнадцатом-двадцатом разразилась в тех местах сибирская язва. Сдохла скотина, люди стали помирать. Медиков там не было, да и не больно-то привечали сельчане традиционную медицину. Померли почти все – в страшных мучениях. Несколько человек успели выйти – пощадила болезнь, их потом по селам волости расселили. Но тут уж писарь не в курсе – он в ту пору еще и в проекте не значился. Лучше старожилов расспросить, имеется парочка в деревне – хотя и за них он поручиться не может. Но точно знает, что когда вспыхнула язва и те счастливчики бежали из деревни, единственную дорогу из Чахловки в Мансурово перекрыли и никого не выпускали. Даже отряд приезжал особый из Тулуна: заслон поставили и ждали, пока люди перемрут. А потом ходили по деревне в масках и противогазах – трупы закапывали и дома сжигали. Что уж там осталось за девяносто лет, только богу известно. Не ходят туда люди. И село Мансурово долго не продержалось. Многие испугались, разъехались. Фактория на Курепке зачахла – перенесли севернее. Молодежь рванула от греха подальше. Старики пожили, да повымерли естественной смертью. Так и стоит без малого девяносто лет заброшенная деревня – и в нее народ не ходит, чураются люди этих мест, так что только Всевышнему известно, что там сейчас. Далеко ли это благодатное место? Да нет, рукой подать – стоит Волчью балку перейти, Сироткин бор да пересохший Горячий ручей…

Максим напрягся – а почему родственницу Даши Красавецкой интересуют заброшенные деревни? Почему она задает наводящие вопросы? Последующий вопрос еще больше озадачил.

– А колдуны в заброшенных деревнях водились?.. Ну, я имею в виду, когда они еще не были заброшенными… – она поставила многозначительное многоточие и скромно опустила глаза.

Писарь поперхнулся, поставил стакан и заморгал.

– А кто ж их знает-то, душечка? Какой только публики в этих местах не водилось… Ну, в принципе, да – какая же уважающая себя деревня не имела собственного колдуна? Навроде почитаемого жителя. Была такая категория – вежливец: ну, это колдун на сибирской свадьбе, оберегал праздник, а особенно молодых от порчи. Сидел такой надутый в шапке, всеми распоряжался и всем хамил, – писарь меленько хихикнул. – Лешие водились в наших краях – на охотников особенно любили капканы ставить, кикиморы болотные, водяницы – это такие русалки, которые получались из крещеных утопленниц. К нечистой силе отношения не имели… Ты сказочками интересуешься, девочка?

– Ну почему же, – заступился за спутницу Максим. – Деревенские колдуны персонажи отнюдь не сказочные.

– Самые реальные, – согласился писарь. – А главное, пользу приносили обществу огромную. Боялись их – обходили за полдеревни, а если уж колдун помирал, то хоронили в таких местах, куда потом ни разу не ступала нога человека… Скажи-ка, девушка, а тебя этот вопрос про колдуна абстрактно волнует или конкретную личность заприметила?

– Абстрактно, – поспешил Максим.

– Не совсем, – поправила Катя. И выплюнула, словно пистолетную обойму: – Ходил в лохмотьях, немолодой, коротенький, страшный, седой, морда круглая, борода… Глаза… ерные, вдавленные в череп, обжигающие… И самая характерная примета – рваный горизонтальный шрам под левым глазом – словно медведь когтем провел… – она чуть не задыхалась от волнения, сглотнула, словно проглотила теннисный мячик.

В каморке волостного писаря настала тишина. Вихри носились в голове. «Странно, – подумал Максим. – Всегда считал, что если я чего-то не знаю, то этого не существует».

Писарь как-то позабыл про свой «свободный разговорный». Заинтригованно рассматривал невесть откуда взявшуюся девицу, почесывал козлиную бородку. «Не дай бог еще про клад спросит», – мелькнула мысль.

Но Катя молчала. Ждала ответа.

– Ишь ты какая, – помотал головой Сидорчук. – Ты так говоришь, словно ясно видишь этого чудика перед глазами… Боюсь даже спрашивать, откуда он у тебя в башке завелся. Увы, не знаком мне данный персонаж. Но вот что я тебе скажу – колдуны, они тоже люди. И если уж деревня заболела да скоропостижно померла, то и колдуну ничто не мешало. Хотя и не факт – они же потчуют себя всякими отварами, снадобьями… умеют, хм, предохраняться. Но даже если выжил – чахнуть дальше одному на проклятой территории?.. Не знаю, не знаю. А ты уверена, что это деревенский колдун?

– Предполагается, – кивнула Катя. – Имелось в нем нечто магнетическое.

– Озадачила ты меня, – пожал плечами писарь. – Со старожилами бы тебе надо потолковать…

Как ни странно, но более толковую информацию предоставила бабка Василиса, когда огородами они вернулись на «пепелище». Бабка была добренькая, поскольку, как воспитанные люди, они заскочили в местную лавчонку, накупили консервов, хлеба, сыра, и в данный момент Максим с мрачной физиономией выгружал покупки на стол.

– Да что ж вы сразу не сказали? – всплеснула руками бабка. – Знаем мы про Чахловку и про Мансурово знаем… Вам же к бабке Аграфене надо – через два дома доживает, на той стороне. Совсем она старенькая, лет, почитай, за девяносто. Но память у бабки знатная – всю свою жизнь помнит, любые даты, события. Зайдите, если не боитесь – Аграфена любит поболтать. Смотрите только, чтобы не заболтала, а то она может.

– А чем же знаменита Аграфена, бабушка Василиса? – тут же сделалась кошечкой Катя.

– Так она же и сбежала с семьей из Чахловки, когда там люди подыхать стали! Просочились через кордоны, в Мансурово убегли, а потом полгода в лазарете лежали – проверяли их все, не зацепили ли смертельную заразу.

– Так если ей за девяносто… – Катя пошевелила губами, – то в девятнадцатом она совсем крошкой была?

– А как же, – хмыкнула Василиса. – Уж точно не было ей девяносто. Так и осели после в Астаховке. Отца-то ейного буквально через год на лесосплаве бревнами зажало, а мать Фенькина аж до тридцатого дожила, с Федотом из Гремячинской артели снюхалась, в стогу уединились, а Гришка – Фенькин воздыхатель – сгоряча и подпалил стог. Помню, как полыхало… Любовнички обуглились, а Гришку-придурка – в Оху на рудники… А Фенька с тех пор одна жила, дважды замуж выскакивала, дважды вдовой оставалась. С той поры и чурались ее мужики – словно Дьяволом меченную. Так что вы поосторожнее с ней…

Но чем-то бабке Аграфене эти двое понравились. Худое, донельзя морщинистое, согнутое клюшкой существо в цветастом платочке, приложив трясущуюся длань к уху, выслушало посетителей, потом подвело их к свету, еще раз осмотрело слезящимися глазами.

– Садитесь, – проскрипело, показав на лавку. – Сама-то я не помню, как мы в Чахловке жили, чего мне тогда было – годиков пять, а вот маманькины рассказы о тамошних обитателях помню хорошо…

И снова Катя хотела казаться невозмутимой, и снова ей это не удавалось – глаза блестели, ноздри раздувались. Бабка завела долгоиграющую песню. Отбрасывая словесную шелуху и рассказы о судьбах посторонних людей, картина выглядела так. Колдун (вернее, колдовская династия) действительно имел место. Двое их было в Чахловке – отец и сын. Про маманю этой славной парочки история умалчивает. Как звали отца, никто не помнит, а вот «юниор» был точно Горюн. То ли имя, то ли кличка, не поймешь. Жили эти двое на южной окраине села, на отшибе, под холмом, за которым начиналась глухая тайга. Отец, как водится, приносил пользу обществу. Хоть и хмурый был субъект, а сельчанам помогал. Травами и заговорами излечивал от головной боли, от язвы, сердца, желудка, совершал какие-то обряды, якобы не пускающие в деревню нечистую силу. А сынок служением народу себя не утруждал. Букой был. Боялись его – особенно ледяного взгляда. Как посмотрит, так дрожь по телу, и обязательно неприятность случится в этот день. На скотину посмотрит, так конец скотине – подохнет непременно… Колдун скончался – старый был, – так Горюн завернул его в мешковину, взял лопату и потащил в тайгу. Целый день его не было. А когда вернулся, так страшно было смотреть – вылитый вурдалак. Попался кто-то из сельчан в этот день ему на глаза – три дня потом трясун не унимался… И все – теперь деревня жила сама по себе, колдун – сам по себе. К людям не лез (а уж его, понятно, никто не докапывал), шлялся хмурой тучей по лесам, причем всегда по определенному месту – беседовал сам с собой. Кто его видел в ту пору, рассказывали – окончательно в лесовика превратился человек. Вылитое страшилище – не дай бог столкнешься. Мамаша Аграфены как-то увлеклась, собирая грибы, потом икотой страдала и избавиться не могла…

– Мне, кажется, все понятно… – пробормотала тихо Катя. Слышал ее только Максим. – Радиус поисков можно сузить… Правда, остаются неясности с храмом…

Неясностей с храмом Максим как раз не видел – плюс-минус километр, он представлял, где это. Но вот что касается остального…

От бабки Аграфены они плавно перекочевали к бабке Василисе и там не задержались. Пришлось ему тащить на себе Катину сумку, сделанную в Стране кленового листа. День промчался незаметно – уже темнело. С уходом зноя обострялись запахи – над деревней разносился аромат луговых трав и свежего навоза. Кудахтали куры, трещали сверчки в траве под заборами. Скрипучими мостками они спустились к озеру – по-вдоль камышей открывалась ровная дорога к лесу. Смеркалось как-то быстро – синева над головой наливалась, густела, уже просвечивали звезды, показалась обкусанная луна. У кого-то на подворье протяжно, тоскливо, как-то по-человечески выла собака. «Собачий вой – на вечный покой», – невесело подумал Максим.

– Я прижмусь к тебе, ничего? – девушка дохнула жаром в ухо. Ох уж эти телячьи нежности. Представив, как через полчаса они предстанут перед светлыми очами Аллы Микош, Максим вздохнул и обреченно кивнул. Она вцепилась ему в оба рукава одновременно.

– А поговорить? – проворчал он.

– О чем? – она усиленно делала вид, будто ничего не понимает.

– Тема колдунов в нашей городской беседе была нетактично с твоей стороны опущена.

– Давай позднее, ладно? Ведь есть такой хороший обычай, Максим, – не болтать языком, пока не сделано дело? Я точно знаю – есть. Сглазить можно…

– А еще есть обычай – никакого вранья и тайн от партнера. Или я не партнер, а носильщик твоих вещей?

– А еще защитник, – она как-то нервно прыснула и встала на носочки, чтобы укусить его в шею. – Давай потом поговорим, ну пожалуйста…

Выяснять отношения в темноте – не самое лучшее занятие. Кто они друг другу, чтобы выяснять отношения? Он вел ее краем озера – по топкой глине, зарослям тальника, – благо пафосные костюмы, дорогие ботинки и алмазные запонки остались дома. Катя шуршала дождевиком, хотя дождя не было, и вряд ли в ближайшие дни могло с неба что-то упасть.

Знакомая дородная тетушка (уже без карапуза) гнала гусей от воды. На пригорке с удочкой восседал рыбак, укутанный в непромокаемый плащ, дымил сигаретой и напряженно смотрел на поплавок. На лужайке неподалеку от рыбака паслась пегая лошадь с проплешиной на заднем месте. Услышав шорох за спиной, рыбак вздрогнул, покосился на проходящих.

– Клюет? – спросил Максим.

– Сейчас клюнет, – с заметным прибалтийским акцентом отозвался рыболов, глянул на поплавок и резко подсек. Что-то сверкнуло, рыбка отделилась от крючка, шлепнулась в воду. Рыболов затейливо выругался, путая знакомые и незнакомые слова.

– Надо же, – подивился Максим. – У нас проходят дни эстонской культуры?

– Не эстонской, а латвийской, – мужик сверкнул двухдневной щетиной. Потом задумался. – Хотя, возможно, и латышской. Кому как, молодой человек. Плохо, когда не знаешь толком ни русского, ни… ну, в общем, понятно. Вас что-то удивляет? – рыболов пристроил удочку на берегу, закопался в банку с червями.

– Да нет, мне без разницы, – пожал плечами Максим. – Какого только народа в глуши не перевидаешь.

– Например, таких, как вы, – согласился рыбак. – Столичный житель – и все туда же. Или ошибся?

– Не ошиблись. Неужели вы постоянно живете в Астаховке?

– Десятый год, молодой человек, – сверкнул белозубой улыбкой «местный житель». – К родне переехали с Сармите… Сармите – это моя жена. Вы знаете, здесь неплохо. А главное, не надо думать, как планировать свою жизнь. Суровая природа сама подсказывает решение. Вот только язык, вернее, этот чудовищный акцент… будь он трижды неладен…

– Да нет, у вас неплохо получается, – улыбнулся Максим. – И учиться никогда не поздно.

– Правда, бесполезно, – рыболов кашлянул в кулак. – Рыбки не желаете, молодые люди? – он вынул из воды садок с десятком бьющих хвостами сазанчиков.

– А вам самим не надо? – удивилась Катя.

– Не для пропитания сижу, – рассмеялся рыболов. – Процесса ради. Если у вас нет денег, отдам бесплатно.

– Да нет, отчего же, – засуетился Максим, выгребая из кармана мятые бумажки. – Я думаю, в затерянной глубинке деньги еще никому не вредили. А нам уж точно ваша рыбка не повредит.

– Держите, – протянул рыбак улов. – Садок потом вернете. Обязательно сделайте уху. Такая наваристая – просто пальчики оближете.

Он вытянул из мятой дешевой пачки сигарету и покосился на ободранную лошадь, которая тоже покосилась и придвинулась поближе.

– Отличная кобылка, – похвалил Максим. – Только, ради бога, никогда не курите на лошади. Одна неловкая капля никотина – и вы идете пешком.

– Так это не моя лошадь, – рассмеялся рыболов. – Приблудная какая-то…

Девушка Катя оказалась запасливой туристкой, прихватила в дорогу фонарь, что и спасло от множества неприятностей в ночном лесу. Но от падений спастись не удалось – саднила шишка на лбу, болели руки, изрезанные крапивой. Долго биться с лесом, впрочем, не пришлось – отблески костра доходчиво свидетельствовали, что они на верном пути.

«Стоянку человека» отмечали затоптанные кусты, обломанные ветки лапника, разбросанный мусор.

– Ну что, вредители полей и огородов, живы еще? – приветствовал Максим компанию, выбираясь на поляну. – Как же вы в лесу-то нагадили – лесника бы на вас спустить…

Хмурые студенты, кучкой восседающие у костра, подняли головы и молча уставились на прибывших. Красивее с той поры, как он исчез в зеленой бесконечности, эти трое не стали. На милом личике Аллы несмываемой краской рисовалось страдание. Генка ухмылялся, но получалось, как у истукана с острова Пасхи. Чеснокова была вылитой бабой-ягой в коллективе – косички врозь, глаза воспаленные – не девушка, а компьютерная графика. Лица измазаны чем-то жирным – мазь от комаров, догадался Максим. Явно перестарались.

– Я сейчас расплачусь, – хмыкнул Максим. – Вы даже из трупа слезу вышибете.

Все молчали. Смотрели Максиму за спину, где из мрака вырисовывалась Катя. Генка нарушил молчание и что-то пробормотал о перестановке кроватей в борделе. Алла тяжело вздохнула. Чеснокова что-то вынула из тряпочки, которую держала на ладошке, положила в рот и хрустнула, словно клоп, прибитый тапкой. Над поляной витал какой-то настораживающий запах. А в чугунке над костром побулькивало подозрительное варево.

– Что на ужин? – спросил Максим. – Паштет с трюфелями? Отварная осетрина под соусом? Лебедь с распростертыми крыльями и вызолоченным носом?

Он подошел и принюхался:

– Монастырская баланда?

– Тюремная, – поправил Генка. – Монастырская – похлебка.

– Мы очень нетребовательны, – каменным голосом сказала Чеснокова.

– Это мясо… – прошептала, как неживая, Алла.

– А где взяли? – не понял Максим.

– Само приползло…

Чеснокова издала завораживающий звук и сплюнула в тряпочку на ладошку – видимо, для пущей ферментации. Вздохнув, он приступил к нормальному приготовлению пищи. Слил бурду, пыхтящую в котелке, наполнил котелок свежей водой из пластиковой бутылки, пристроился чистить рыбу. Молчание становилось гнетущим, но он не обращал внимания. Через минуту рядом с ним пристроилась Алла с перочинным ножом, отобрала рыбу. Стала отдирать от сазана чешую. Отталкивая Катю, подобралась Чеснокова, вытянула из садка внушительную рыбину и взвизгнула, когда речная тварь взмахнула хвостом, чуть не отпустила ей затрещину. Генка кинулся отлавливать прыгающего по уголькам беглеца. Атмосфера немного разрядилась.

– Ну не умею я! – гавкнула Чеснокова. – Ни готовить, ни рыбу чистить, ни в тайге жить!

– Хозяйке на заметку, – ухмыльнулся Генка. – Если сомневаешься, что рыба сдохла, ищешь колотушку покрепче – и без жалости по башке. Затем запускаешь большой и средний пальцы под жабры… – Генка стал наглядно демонстрировать, как сделать из нормальной рыбы клочок разлохмаченного каната. Опарафиненная Чеснокова потихоньку захихикала. Но атмосфера до конца не разряжалась.

– Я понимаю, что не вписываюсь в вашу компанию, – тихо сказала Катя, опуская глаза. – Но прошу не забывать, что именно от меня исходило предложение найти коллекцию Шалимова. А также хочу напомнить кое-кому из сомневающихся: со ВСЕМИ вами я поддерживаю исключительно деловые отношения, и не надо никого подозревать в каких-то смертных грехах.

«Хорошие слова, – подумал Максим, сгружая чищеную рыбу в котелок. – Звучат примерно так: позвольте вас еще раз ввести в заблуждение».

Любопытство оказалось необъятным, как родина. Обида, что их оставили в лесу на съедение комарам и прочей лесной чуди, постепенно проходила. Всем хотелось знать, что будет утром. Максим хранил загадочное выражение лица, понимая в перспективах не больше окружающих. А та, что имела информацию, откровенничать не собиралась. Несколько минут она рыскала по окрестным пущам, свалила в ложбину у костра груду еловых лап, удалилась в спальный мешок, отвернулась. Конфликт исчерпался. Генка шутя позадирал Чеснокову, Чеснокова в долгу не осталась, и все расползлись оборудовать «спальные места». Ревность подстегнула страсть – Алла в эту ночь была нежна, как никогда, забыла, что кругом люди, что партнер небрит и страшнее трубочиста.

– Ну и ну… – бормотала она, вгрызаясь ему в щетину, – надо же мне пригреться на груди у такого монстра… даже в тайге он найдет перед кем потрясти своими бычьими тестикулами…

Он лежал, слушал, как трещит костер, и не мог избавиться от мыслей о предстоящем дне. Ночью он просыпался, вскакивал, вслушивался в звуки леса, подбрасывал дрова в костер. Волнение нарастало. Утро он встретил оголенным нервом. Чеснокова брюзжала, что от такой романтики у нее болят все косточки и не хочется никого видеть.

– Выпить нечего, Шуйский? – иронизировала она над Генкой, который с потерянным видом рылся в рюкзаке. – Выпил все?

– Опьяненные тобою не нуждаются в вине, – достойно отвечал Генка. – Скажи, Чеснокова, тебе на голову упала Пизанская башня? Я понимаю, бездуховная жизнь – духи забыла, но причесаться хотя бы раз в три дня можно? Любая женщина в глубине души мечтает стать женщиной мечты… Вот ты кем мечтала стать в детстве?

– Никем, – ворчала Чеснокова.

– Поздравляю, – обрадовался Генка. – Твоя мечта сбылась.

Выступали на рассвете – злые, невыспавшиеся, изъеденные насекомыми. Максим прокладывал маршрут, стараясь не отвлекаться на пустяки. План маршрута сидел в голове, он двигался прямолинейно, предпочитая не обходить, чтобы не сбиться, баррикады валежника, вырастающие на пути, низины с чавкающей жижей, заросли кустов, вооруженные шипами. Временами он оборачивался, поджидал отстающее войско. Закутанные в балахоны, дождевики, отдуваясь, давя прокравшихся под одежду кровососов, люди покорно брели. Он предупредил, что пройти предстоит километров восемь, – и те терпели. До Чесноковой, похоже, доходило, что они не просто так гуляют, и смешная до этого идея начинает трансформироваться в довольно интригующую – «А вдруг?». Она прикусила губу, упорно шла. Широко шагала Катя, дырявя посохом сочный мох. «Не такая уж она неподготовленная», – мелькнула интересная мысль. Пыхтел Генка, рыская глазами по сторонам. Даже Алла, плохо сочетающаяся с миром тайги, перестала стонать, терпела, временами поднимала глаза и отправляла беззвучные призывы в небо.

«Еще не поздно вернуться», – пробуждалась предательская мысль. Он не знал, что будет дальше, но был уверен: все произойдет СЕГОДНЯ. Напряжение зашкалило, когда тайга их выплюнула в странном месте. Словно просеку пробили в необитаемом районе – широкая, свободная от леса полоса, лишь кое-где заросшая кривоногими кустами. Возможно, здесь когда-то была дорога – с юга на север. Выбравшись из леса, они перешли поляну, заросшую сорной мелочью, и с удивлением обнаружили, что действительно стоят на заброшенной дороге, которую облюбовали репьи, чертополох и вьющиеся травы без названий.

– Смотрите, дорога, – изумленно бормотал Генка, садясь на корточки и выколупывая из-под ног слоистую каменную лепешку.

«Транспортная артерия» с годами разрушилась, но по-прежнему была приподнята относительно окружающей местности. От водостока ничего не осталось – все завалено, обросло сорьем. Сухую почву резали канавы, по которым шустрили изумрудные ящерицы.

– Нам южнее… – дрогнувшим голосом сказала Катя. От Максима не укрылась новая метаморфоза. Начальная стадия сексуального возбуждения – хочет скрыть волнение, но дышит тяжело, в глазах поволока… А ведь где-то рядом тот самый храм, который в пятидесятых зафиксировали бойскауты. Пять минут назад он помнил об этом, а теперь в голове царило какое-то тихое помешательство, вызванное непонятными причинами.

– Не знаю, куда это вы так дружно разогнались, – глухо сказала в спину Чеснокова, – но мой мочевой пузырь отказывается путешествовать в наполненном виде.

– Дорогая, вот канава, – сглотнув, сказал Генка. – Полезай в нее, мы не будем подсматривать.

– Хорошо, – подумав, согласилась Чеснокова. – Только точно не подсматривайте.

– Я вас умоляю, – взмолилась Катя. – Давайте поторопимся.

– Стоим и ждем, – процедил Максим. – С любым может случиться. – Сердце бешено стучало. Он пристально всматривался в окруженную кустами возвышенность, куда проваливалась дорога, и, кажется, догадывался, что там будет…

Через минуту подпрыгивающий от нетерпения Генка взмолился:

– Послушай, душа моя, тебя там моль еще не съела?

Посыпалась земля – все дружно повернулись. С распахнутыми от ужаса глазами Чеснокова выбиралась из канавы. Ноги срывались, она потрясенно открывала рот и не могла ничего сказать.

– Мне кажется, она там не одна, – прошептала Алла.

– Где? – не поняла Катя.

– Там…

Генка спрыгнул с дороги, помог подруге выбраться из канавы.

– Любовь моя! – раздраженно прорычал Генка. – Ты уже нашла клад?

Чеснокова лихорадочно замотала головой. Ткнула подбородком в канаву и замычала, как корова. Взорам подошедших открылось симпатичное зрелище – человеческий череп с забитыми землей глазницами…

Прошла минута молчания. Потом Генка начал ворчать, что на своей исторической родине во время раскопок одной из стоянок Золотой Орды он видел и не такое, однако спускаться в канаву почему-то отказался. Не пошли и другие – Катя судорожно сглотнула, Алла закатила глазки и спряталась за спины товарищей. Пришлось спускаться самому – зачем, спрашивается? Любопытство или что-то другое?

– Неудобно там как-то было… – обрела дар речи Чеснокова. – Тесно очень, а я же не картонная… Подвинула камень, а там такое…

– Дай-ка шанец, – Максим протянул руку, Генка засуетился, выкапывая из рюкзака саперную лопатку. Доворотив до упора увесистую глыбу, Максим отгреб слежавшуюся глину. Вскрылся скелет, вдавленный в узкую падь канавы.

– Не надо, Максим, – попросила Катя. – Выбирайся…

Одежд на человеческих останках не было, истлели – можно представить, как долго лежит здесь этот парень… Впрочем, какие-то выцветшие обрывки со стороны грудной клетки все же сохранились. Он потянул на себя кусок ткани, и тот разорвался. В руке остался кусок материи – его можно было перетереть пальцами – и пуговица круглой формы. Он счистил грязь, полюбовался на шершавую, немного ребристую грань, пожал плечами. Бросил Генке. Тот тоже ничего не понял.

– И что?

– Пуговица не с военного мундира, – пожал плечами Максим. – Вполне гражданский костюм. Например, гимназическая куртка. Или тужурка какого-нибудь купца.

– Постойте… – вздрогнула Алла. Было видно, как ее шея покрылась гусиной кожей. – Я где-то читала, что возле клада нужно совершить ритуальное убийство, чтобы дух мертвого охранял сокровища…

– Мимо, – поморщился Генка. – Неподходящее место для зарытия клада. Все открыто, ветры дуют… Что за бред, Аллочка?

«Обычный женский бред, – подумал Максим. – Хотя, возможно, и не бред».

– Ну и чего ты там завис? – не выдержал Генка. – Рад, что встретил брата по разуму? Ему в обед сто лет. Может, охотник – лег поспать и не проснулся. Или старообрядцы изгнали провинившегося…

– Я, кажется, знаю, кто это такой… – смертельно побледнела Катя, и все уставились на нее, затаив дыхание. Она и не почувствовала, что стала объектом внимания, – подтянула сумку, зашагала на юг, к косогору…

Они зачарованно смотрели на развалины древнего храма, которые распахнулись за поворотом, метров через четыреста. Нигде не написано, что это храм, но слишком компактный для крепости или деревни объект. И явно не погребальное сооружение. Спина покрывалась мурашками – упоминание именно этого объекта искал он в ГлоСе, о нем, недоговаривая, повествовала Катя, ЕГО он видел в своих снах, связанных с богатствами и изменением жизни к лучшему… Не очень выпуклая, практически идеально круглая возвышенность, окруженная каменной оградой высотой в человеческий рост – вернее, ее останками. В стенах зияли бреши, заросшие полынью, отдельные фрагменты просто упали и рассыпались на составляющие: их раньше скрепляла цемянка – известковый раствор с битым кирпичом и посудными черепками. От здания практически ничего не осталось. Не было ощущения монументальности и торжественности. Возможно, здесь когда-то произошло землетрясение, стены, замазанные изнутри глиной, завалились внутрь, и вся конструкция сложилась, как карточный домик. Не осталось ничего, дающего представление об архитектурной форме творения. Грудились каменные блоки, деревянные балки, пропитанные смолистой субстанцией и потому не до конца сгнившие. Благодаря расположению на возвышенности развалины не ушли под землю, образовав один из «культурных пластов», но ветра с песком и пылью потрудились на славу, сгладив острые углы, покрыв руины серым налетом, сквозь который прорастала трава и даже кусты…

Понятно, почему группа бойскаутов здесь не задержалась. Страшно в этом месте… Группа приблизилась к развалинам с северной стороны, обошла буйную растительность и попала на голый каменистый пустырь – своеобразный дворик.

Посреди площадки валялась груда деревяшек; отдельные фрагменты позволяли предположить, что когда-то это была телега. Человеческие кости, засыпанные песком, скалящиеся черепа. Как минимум пятеро нашли здесь смерть.

– М-да уж, – пробормотал Генка. – Не сказать, что все это воспринимается буднично…

– А я уже начинаю привыкать… – прошептала Алла.

– Смотрите, что это? – Катя села на корточки и вытащила из трещины продолговатый железный предмет, покрытый толстым слоем ржавчины. От приклада ничего не осталось, ствол покорежился, затворную раму съела гниль.

– Ни хрена себе, – присвистнул Генка. – Так вот как находили смерть неизвестные герои Гражданской войны.

– Это… ружье? – изумилась Чеснокова.

– Знаменитая «трехлинейка», – просветил Максим. – Изобретение капитана Мосина, 1891 год. Калибр 7,62 – три линии. Обойма пять патронов, стреляла почти на три версты, вес четыре с половиной килограмма. Я думаю, никто не станет спорить, что в 18-м году здесь что-то происходило? Гибли люди. И Даша Красавецкая должна была знать, ЧТО здесь происходило.

– Если осталась жива, – ляпнул Генка.

– Странно, – призадумалась Чеснокова. – Если в наших рядах потомок Даши Красавецкой, как бы она могла погибнуть в восемнадцатом году? Не срастается, Генка.

– Не подумал, – признал Генка.

– Моя прабабушка не участвовала в стычках… – разлепила помертвевшие губы Катя. – Она шла в обозе с Илюшей Кольцовым… Я не думаю, что нам стоит здесь задерживаться. Может быть, лучше…

– Стоит, – рассудил Максим. – Глупо идти вперед, не ознакомившись с тылами. Давайте разделимся. Генка с Чесноковой – будут полком Левой Руки – осмотрят храм и подвал. Остальные – полком Правой Руки – изучат прилегающую местность.

– Чего это вдруг? – испугалась Чеснокова. – У меня клаустрофобия. Я тоже хочу в полк Правой Руки.

– А может, не стоит? – Генка с подозрением покосился на черные негостеприимные провалы. – Не уверен, что там нас поджидает радостный сюрприз… Вот черт, терпеть не могу эту гадость… – Генка вдруг схватил камень и куда-то его запендюрил. Проследили за полетом. Любопытные вороны, пристроившиеся на крыше разрушенного здания, возмущенно каркая, взлетели.

– Зря ты это, – испугалась Алла. – Мы и так в чужом монастыре со своим уставом…

– Переживут, – обозлился Генка.

«И все-таки напрасно он это сделал», – думал Максим. В подвалах заброшенного храма их встретила тяжелая тишина. Похоже, здесь действительно случилось землетрясение – свет фонаря вырывал из мрака обвалившиеся стены – судя по толщине, не могли они обрушиться естественным образом. Прохода в подземелье не было – во всяком случае, визуально он не просматривался, да и слава богу. Не верил Максим, что коллекция спрятана в храме – не станет разумный человек это делать, если рядом тайга, в которой можно спрятать весь золотой запас Российской империи. Соваться в помещения храма тоже не имело смысла.

Генка сделал шаг, чтобы протиснуться между защемленными балками, под ногами хрустнуло, забились крылья в дальнем углу, он успел вскричать: «…твою-то мать», и, кабы Максим не подставил бедро, перекинув товарища через себя, еще одним блуждающим привидением в храме стало бы больше. Оттолкнул товарища подальше, сел на корточки и водил дрожащим лучом по искореженным стенам, по дырам в полу, замаскированным рухнувшими балками. Никаких каменных баб, культовых идолов. Парочка корытообразных углублений – и вся экзотика. Не Парфенон. Плюс эпидемия птичьего поноса… Делать в храме явно было нечего – потерял он историческую ценность.

Снаружи раздались крики – пришлось выбираться и бежать на свежий воздух – выяснять, во что влипли девчата. Сразу три привета из мира мертвых – бренные останки под развалившейся стеной: какой-то боец отстреливался и подхватил пулю. Еще один скелет на пригорке среди камней – вросший в землю, заметенный пылью. Из леса показалась растерянная мордашка Аллы – поманила рукой, показав еще одну «усыпальню» под открытым небом. У скелета, как ни странно, сохранились фрагменты одежды. Он лежал, окруженный кустами, в искривленной позе, погрузив плечо в сочный мох. Рядом с простреленным черепом валялись огрызки фуражки, сохранились фрагменты бушлата, даже истрепанный погон. Максим присел на корточки и лезвием перочинного ножа счистил грязь. Офицеры в Гражданскую на походных шинелях и бушлатах носили погоны с золотыми галунами, звездами и цветными просветами. У штаб-офицеров было два просвета, у младших обер-офицеров – один. У данного индивидуума просветов было два, что явно относило несчастного к «их высокоблагородиям».

– Ты хочешь что-то сказать? – он мрачно покосился на Аллу, которая как-то странно мялась и одергивала штормовку.

Девушка подумала и качнула головой:

– Пойдем отсюда, Максим…

Авангард отряда в лице озабоченной Кати уже осваивал опушку метрах в сорока левее храма.

– Идите сюда, – махнула она рукой. – Здесь дорога. Пойдемте скорее, это очень важно…

Одержимая каким-то бесом, она уже прорывалась через заросли того, что называла дорогой. А Максим чувствовал, что работает сила противодействия. Не он один это чувствовал. Алла покачивала головой, поедая его глазами. У Чесноковой выявилась чесотка, пожирающая энергию движения. Генка бормотал, что бывают дела важные, а бывают срочные – это разные дела, и не нужно их путать. Двести метров по заболоченной низине – они едва поспевали за Катей. Отворот в сторону – гнилые останки еще одной телеги, обглоданные кости неведомого животного. «Для одной лошадки как-то многовато», – сделал экспертное заключение Генка. Алла логично допустила, что лошадок было две, но Генка склонился к версии доисторического ящера (почему в Сибири не могли проживать доисторические ящеры?) – и даже произвел сравнительный анализ ихтиозавра и диплодока, на что Чеснокова заявила, что все динозавры были одинаковыми, просто разные археологи их по-разному собирали.

Народ конкретно сходил с ума, заговаривая себе зубы, чтобы приглушить страх. Они продолжали двигаться за «ориентиром», погружаясь в глухой кустарник. А потом Максим вдруг начал замечать, что с сознанием что-то происходит. Методичные отключения… На секунду, на две. Потом он спохватывался, что совсем не помнил, как пробрался через лощину, оставшуюся за спиной, как перемахнул через жгучий забор крапивы… Сильная угнетенность, как будто камнем придавило. Страх из всех пор… Все молчали, охваченные похожими чувствами. Волосы шевелились. Участок местности, в корне отличный от того, что осталось за спиной. Кусты сомкнулись, выдавив людей на странную площадку. Рельефная впадина посреди осинника. Кривые черные деревья с тонкими ветвями и чахлой листвой. Обрыв, ощетинившийся узловатыми корнями. Душно и очень тихо. Недоброй энергией напоено пространство. Она и действует на все живое…

И диссонанс, режущий глаза, – холмик в виде полусферы, заросший мелкой, практически газонной травкой. Казалось, это рукотворное изделие, причем произведенное недавно, чего, естественно, быть не могло. «Плохое место?» – недоуменно подумал Максим.

– Как-то не по себе мне… – заикаясь, пробормотала Алла.

Катя ничего не объясняла. Девушку одолевал зуд открытий. Она рухнула на колени в двух шагах от обрыва, начала ворочать слежавшиеся глыбы, горстями отбрасывала землю, мелкие камни… и вдруг взвизгнула, резко отшатнулась. Один из камней, за который она схватилась, оказался человеческим черепом.

– Ну, точно, – разлепил непослушные губы Максим. – Кого-то здесь прихлопнули, дабы дух охранял сокровища… Что и делает успешно – вон сколько страху нагнал…

– Неправильно, – качнула головой Катя. – Клад действительно какое-то время находился здесь – под обрывом, но потом его унесли. Не надо собирать металлоискатель… Гнетущая атмосфера – потому что здесь похоронен деревенский колдун… А череп принадлежит человеку, которого убил… – она опомнилась, позеленела. – Неважно, кто его убил… но не для того, чтобы что-то охранять… Я знаю, кто это был, кто убил и кого убили…

– Да хватит изъясняться загадками! – вскричал Максим, и все вздрогнули, изумленно выставясь на «старшего» группы. Но только не Катя. Она не слышала его! Такое впечатление, что поисковая собака, прежде чем взять след, обнюхивает оставленную человеком вещь…

– Здесь нет никакой коллекции, – сказала она глухим голосом. – Но я знаю, где ее искать. Максим, мы не зря наводили справки про Чахловку. Нужно найти эту деревню… вернее, то, что от нее осталось. Жилище колдуна на отшибе… Максим, ты же хорошо ориентируешься в пространстве – веди нас к Чахловке…

Все переплелось и запуталось. Он догадывался, что прочесывание храма и прилегающей к нему местности – предварительная рекогносцировка, проверка интуиции. Самое интересное предстояло дальше. В голове очерчивалась топография местности – пусть с огрехами, но он в нее верил. Метров пятьсот на северо-восток, сквозь осинник, низину, возможно, болото, кишащее гнусом. Но проходимый участок обязательно должен быть: ведь притащил же сюда колдун-младший тело колдуна-старшего…

Еще одно жутковатое местечко. Когда-то отвоеванное у тайги пространство вновь зарастало лесом. Трава по пояс, и не видно, что творится под ногами. Поселение за восемьдесят лет ушло под землю. Там, где были дома, остались изломанные, заросшие лесом вздутия, к которым даже страшно было подходить.

– Стойте здесь, – приказал Максим. – И без высочайшего соизволения – ни шагу.

– А можно мне с тобой? – робко спросил Генка. Видно, инцидент в храме не стал уроком.

– Можно Машку за ляжку, – грубовато отозвался Максим. И добавил: – И козу на возу. А не нравится выслушивать оскорбления – ламентацию напиши.

Неистребимы армейские замашки. Он вошел в деревню с восточной стороны, опираясь на клюку, как старый дед. Волосы шевелились на затылке – жуткая усталость от постоянного напряжения. Что такое сибирская язва и с чем ее едят? Много лет прошло, это понятно, а вдруг спрятался где-то живой микроб?.. Он стоял на чьем-то подворье, рылся глазами в хитро сплетенных обгорелых досках, фрагментах крестьянского быта, превращенных за десятилетия в заросшую свалку. В художественных картинах неистощимые на выдумку киношники примерно в таком духе представляют мир, погибший от ядерного взрыва. Никто при этом не знает, что такое ядерный взрыв (не доводилось как-то, имеются лишь расчеты и версии ученых) и какие его последствия, но фантазия работает: атомные электростанции, атомные подлодки (до какой ерунды ни додумаются), миллионы погибших, зараженная земля, дикие мутации…

Он перешагнул через явно не античные черепки, постоял у развалившейся печи, в которую юркнула белка. Медленно двинулся по деревне. Изучать весь этот ужас резона, наверное, не было, он вычислил направление на южную околицу и отправился в просвет между мрачноватыми горелками…

Нужный объект обнаружился за пределами деревни. По всей вероятности, это и был дом колдуна и его непутевого отпрыска. Хату в девятнадцатом году жечь не стали, вероятно, испугались. А возможно, колдун продолжал здесь жить – не палить же вместе с проживающим…

Он стоял под мощной липой, слушал, как ветерок перебирает листья, и не мог понять, что пытается подсказать ему дерево… Чаща начиналась в пятидесяти шагах – мохнатая, черная. Если двигаться прямо, то теоретически попадешь к храму. Слева – заросший шиповником лог, справа обрыв из наслоений ржавой глины и серого известняка. Он еще раз осмотрелся. Ошибки быть не могло, нет других домов на южной околице. Вдавленная в землю полухата-полуземлянка с обвалившейся стрехой и засыпанным проемом в черную глотку берлоги…

Он поднялся на бугор, отыскал свою компанию, мнущуюся на опушке, изобразил пальцем дугу – двигаться в обход. Стянул со спины рюкзак и принялся извлекать составные части металлоискателя…

Не было ни одного подтверждения, что именно здесь колдун зарыл коллекцию купца Шалимова. Но Катя задыхалась от волнения. С чутьем у девочки был порядок. Остальные тоже не находили себе места. Генка отправился рыться в ближайшие заросли, свалился в канаву. Алла держалась за Максима, пугливо стреляя глазками. Чеснокова тоже нашла себе занятие – в стороне от жилища наткнулась на трухлявую горку – то ли сортир, то ли сарай, использовала по назначению, а потом стала ходить вокруг да около, доламывая окончательно.

– Попрыгай лучше по землянке, – проворчал Максим, вскидывая металлоискатель. – Заодно и дурь пройдет.

Но соваться в неизвестность было страшно. Отложив металлоискатель, он сбегал к логу, отыскал жердину и с ее помощью начал освобождать проход. Бил по нависающей над лазом стрехе, расковыривал и сбрасывал на землю защемленные бревна. Свалился фрагмент кровли, взметнув пыль. Остальное вроде держалось. Подождав, пока уляжется облако, он спустился ко входу, пролез под заклиненным брусом и щелкнул пальцами. Генка протянул металлоискатель.

– А может…

– Нет, – отрезал Максим. – Стойте и не возникайте. И уймите Чеснокову – что-то она разбуянилась… – Опасливо посмотрел на впадающую в маразм девицу. Та уже сокрушила «сортир-сарай», нашла в полу связующую нить с подземным миром и улеглась на землю, приложив к ней глаз.

Следом за Максимом полезла взволнованная Катя. Бороться с женским инакомыслием сил не было. Он смирился. Только крикнул наружу, чтобы больше никто не пробовал это сделать – дескать, этот Буцефал не унесет толпу… Они ползли на коленях, осваивая тесное пространство. Приспособить металлоискатель было непросто, пришлось постараться. «Интерьер» помещения был, конечно, аховым. Крохотное оконце под крышей, затянутое сеткой паутины, обломки печи с кирпичным дымоходом на крышу, лаз в подполье, засыпанный землей и совершенно непроходимый, что вызвало бурю негодования. Несколько раз они подползали к выходу, чтобы глотнуть воздуха, и снова погружались в клоаку. В горле першило, пот заливал глаза. Металлоискатель работал, сообщая о случайных находках. Дважды бзенькнуло в районе печки: копаясь в трухлявой субстанции, они нашли почерневшую монету и обруч, которым стягивали бочки. Третья находка была еще лучше – источник металла обнаружился в заваленном подвале, на глубине примерно полуметра, Катя застонала от вожделения, Максим заработал лопатой, заглубился в прессованную землю и выудил… съеденную ржавчиной стальную каску Адриана М15 образца 1915 года, прозванную французским гребешком, неизвестно как оказавшуюся в Сибири и используемую в качестве котелка либо черпака для выбирания грунта.

– Он копал этой каской лаз… – возбужденно зашептала Катя, – чтобы спрятать коллекцию…

Хотелось плакать, но Максим рассмеялся.

– Он же не граф Монте-Кристо, право слово. Боюсь, разгадка этой каски прозаичнее.

Через час они выбрались на улицу, где за время их отсутствия ничего не изменилось. Чеснокова какой-то доской ковырялась в глиноземе, на куче гнилья восседал уморившийся Генка, задумчиво созерцая телодвижения подруги. У Аллы окончательно почернело настроение – откуда ей знать, чем там в землянке занимались эти двое? Обняла себя за плечи, понурилась.

– И что у нас в периоде? – сумничал Генка. – Бесконечность, как у числа Пи?

– Первый подход закончен, – буркнула Чеснокова, не отрываясь от своей доски. – Будем ждать очередного пришествия.

Алла хмуро подняла голову, уставилась на черную от грязи Катю. Был бы у нее пистолет, не задумываясь, поставила бы жирную свинцовую точку.

– Революция-дьяволюция, – снова сумничал Генка. – И когда же зарастут все стежки-дорожки, ведущие в смутное время? Имеется такое мнение, что война не закончится, пока не похоронят последнего солдата. Но в этом лесу мы видим такое множество солдат Гражданской, и никогда они не будут похоронены…

– Сплюнь, – пробормотал Максим, падая на землю и закрывая глаза. – Нам еще войны здесь не хватало…

Раздался оглушительный треск. Завопила Чеснокова дурным голосом. Он подскочил и стал свидетелем незабываемого зрелища – как Чеснокова проваливается в собственноручно вырытую яму! Треснули подпорки, невидимые с земли, хлынули комья в образовавшийся проем, и девица, не зная, за что хвататься, мешком свалилась вниз. Последними пропали дергающиеся ноги…

Генка привстал, недоверчиво уставился на рваную дыру, всосавшую подругу.

– Вот так штука… Чеснокова, ты куда?

Комизм и суровая драма шагали нога в ногу. Четверо удивленных стояли у провала в другой мир и напряженно всматривались в хаос бревен, распорок, земли с тонким слоем дерна. Самое время было высылать спасательную команду на выручку пропавшему члену экспедиции, когда в подземелье что-то заворочалось и раздался истошный визг.

– Душа моя, – вкрадчиво поинтересовался Генка, – у тебя там все в порядке?

– Нет, не все! – злобно выкрикнула Чеснокова. – Я упала, здесь мыши!.. Ой, мамочка!

– Сама-то целая? – ближе к теме спросил Максим.

– Откуда я знаю? – снова что-то заворошилось, раздались удары палкой (видимо, Чеснокова объявила войну грызунам), распалось трухлявое бревно, и наконец из мрака вылезла чумазая мордашка с горящими глазами.

– Может, все-таки поможете выбраться?

– А ты и там хорошо смотришься, – развеселилась Алла.

– Нет, надо помочь, – рассудительно заметил Генка, пристроился у края пропасти и вытянул руку.

– Не делай этого, – спохватился Максим.

Генка испугался, отдернул руку. Мелькнула конечность подпрыгнувшей Чесноковой.

– Тэ-экс… – зловеще прозвучало из подземного мира.

– Обвалишься, – объяснил Максим. – И нас с собой потянешь – здесь все гнилое, а Чеснокова это дело только усугубила. Давайте лучше составим ей компанию…

– А вы знаете, – каким-то другим голосом известила из «подполья» Чеснокова, – мне кажется, здесь что-то есть… Это похоже на старый сундук… Но он поменьше и какой-то вытянутый…

– Мать честная… – захлебнулась волнением Катя. – Это тот самый подвал, что был завален в землянке… вернее, его продолжение… раньше сюда можно было спуститься из сарая, а можно было из дома…

События неслись. Он оттащил ее, уже готовую нырнуть, передал Генке. Командирским рыком приказал всем отступить, лег на край и поступательными рывками стал сползать в яму. Навалилась темнота, в спину вперился ржавый гвоздь, он прыгнул вниз, дорывая штормовку.

– Максим, смотри… – вцепились ему в руку.

– Чеснокова, не приставай! – он пару минут сидел на корточках, давая глазам привыкнуть. Старый затхлый лаз – ширина такая, что руки не развести. Ходить можно лишь вприсядку. Стены обвалились, укосины прогнили, настил над головой угрожающе прогнулся. Обросший плесенью ящик, похожий на ящик для винтовок. Крышка съехала – то есть открывали, и неоднократно. Пыль десятилетиями въедалась в дерево и превратилась в седую спрессованную грязь. Руки тянулись приподнять крышку, посмотреть, что там – в ящике Пандоры. Волосы дыбом, поднялись, зашевелились, словно змеи горгоны Медузы…

– Максимчик, не могу поверить, Господи, мы нашли… – голос Чесноковой срывался, она упала на колени, потянулась к крышке. – Давай посмотрим, Максим, какая она, коллекция Шалимова…

Заскрипело трухлявое дерево. Жар ударил в голову.

– Не трожь! – он метнулся, ударил ее по рукам. Чеснокова отшатнулась.

– Ты что, офонарел?

– Прости… Не лезь, пожалуйста, Чеснокова, – от греха подальше, не надо…

– Но мы же не оставим это здесь?

Он сам не понимал, что нашло. Возможно, не понравился угловатый оскаленный череп, отделенный от скелета, – он лежал в сумеречной зоне, наполовину засыпанный землей, уставясь на кладоискателей черными глазами. Чеснокова его не заметила… Что там говорила Алла про дух мертвеца, стерегущий клад? Это, кстати, серьезно – как бы ни хихикали записные материалисты. Кому он мог принадлежать, этот череп, если не самому колдуну Горюну? Сибирская язва не щадила никого, даже колдунов. Он понял, что близится час, спустился в лаз, поближе к своим сокровищам, свернулся у стены… Не мифы, не легенды – немногим из кладоискателей, кому улыбнулась удача, удалось долго прожить. Духи земли, гномы, мертвые «сторожа» очень не любят, когда у них отнимают их собственность. Но не затем же они шли, чтобы полюбоваться и бросить?

– Посмотрим, Чеснокова, обязательно посмотрим, – бормотал он. – Но не здесь, давай поднимем эту беду…

Крышка вроде бы держалась. Он попытался приподнять находку за торец – хлынул пот, ящик оторвался от земли, но прогнулось днище. Пришлось оставить попытку. Два бруска, лишь частично подвергшиеся гниению, всунул под дно спереди и сзади, чтобы получились ручки.

– Еще один – сюда!..

Свалилась, конечно, Катя – взбудораженная, скулящая от волнения.

– Девчата, – распорядился он, – хватайтесь обе спереди, поднимайте. А я сзади, потом перехвачу… Генка, Алла, принимайте…

Нужно отдать им должное – находку не уронили. С тягучим скрипом, стонами, жалобами на хондроз оружейный ящик взгромоздили на край провала. Толкали все втроем, Генке, разумеется, отдавили ногу, Алла содрала ногти. Потом, суетясь, рыча от нетерпения, выбирались сами. Сгрудились, зачарованные, вокруг заплесневелой «древотары», не решаясь сделать последнее движение. Зубы выбивали чечетку.

– Открывать будем? – проблеял Генка.

– Боязно как-то, – выразила общее мнение Алла.

– Господи, неужели это то самое?.. – Катя благодарно посмотрела в небо. Стянула шапочку, и волосы золотистыми каскадами рассыпались по плечам. Генка покосился одним глазом на естественную женскую красоту – второй глаз при этом так и остался прикован к сокровищам. Смотрелось это странно.

– М-да уж, – не преминула съязвить Чеснокова. – Кто-то теперь может позволить себе целый автобус проституток.

– Отличная идея, – жизнерадостно сообщил знакомый голос за кадром. – А также бутылочку рома – на пятнадцать человек. А сундук мертвеца, уж позвольте, мы сами…

Реакцию на голос было трудно переоценить. «Начинается», – подумал Максим…

Мог бы и сразу догадаться, что тайга набита охотниками за сокровищами, как бочка селедкой… Слава богу, только двое. Хотя какое уж тут «слава богу» – у того, что помоложе, к бедру прижат помповый охотничий карабин, старший товарищ вооружен пистолетом – держался небрежно, по губам блуждала ерническая улыбка.

– Позвольте выразить признательность, молодые люди. Вы облегчили нашу задачу, хотя, должен признаться, немножечко мозгов бы кое-кому не помешало…

Максим быстро оценивал ситуацию, а толку? Позиция скверная, шансов никаких. Застывшая Катя с открытым ртом: цвет лица стремительно менялся с красного на зеленый. Алла превращалась в привидение, добротно обработанное лакриматором[10], Чеснокова – в дуру. У Генки обнаружилось несварение в желудке. А у двоих сегодня праздник – эмоции распирали, но они их тактично прятали. Парню немного за тридцать, черные кудри коротко стрижены, помечены на висках налетом седины. Глаза внимательные, насмешливые. Второй постарше лет на десять, круглолицый, щетина отливала свинцом, глаза лучились добродушием.

– Рыбку-то скушали, молодые люди?

– Скушали, – хрипло вымолвил Максим. – А вы не такой уж и латыш, уважаемый. На ходу импровизировали?

– Не надо обращать внимания, – улыбнулся человек. – Как видите, акцент в моей речи присутствует – правда, не вполне прибалтийский. Тянет иногда подурачиться. Вы же ничего не заподозрили?

– Просто удивился, – признал Максим.

– Обычная история, – пожал плечами субъект. – Я долго прожил за рубежом, а это накладывает отпечаток на выговор. Вашу спутницу Катрин Варден тоже несколько выдает произношение…

– Александр Витальевич, давайте не будем тянуть резину, – предложил чернявый. – Сейчас вы начнете углубляться в историю, а молодой человек с пылающим взором – поджидать удобного случая, чтобы на вас броситься.

– Конечно, Алексей, ты прав, – согласился несостоявшийся прибалт. – Но остается острый вопрос – что нам делать с компанией молодых людей?

И снова Максим не успел среагировать.

– Сволочи!!! – завопила Катя и бросилась пантерой на обидчика. Сверкнули коготки, готовые впиться в горло. Но мужчина не был простофилей – проворно отскочил, хлопнул выстрел! Катя пролетела мимо него и рухнула плашмя, зарывшись в пахучую прошлогоднюю листву…

Заголосила Алла, попятилась Чеснокова, машинально перекрестясь. Генка издал утробный звук и сделал шаг, самоотверженно прикрывая подругу.

– А стоило пороть горячку, Александр Витальевич? – неуверенно поинтересовался чернявый. – Вы могли бы справиться с женщиной как-то более гуманно. Ну, оттолкнули бы ее, скажем…

– Вот именно, – пробормотал Максим.

Стрелявший неодобрительно покосился на сообщника – словно проверяя, не на него ли направлен ствол помповика.

– Не знаю, Алексей, не знаю. Не уверен, что эта женщина дала бы нам спокойно доделать свои дела. Или ты готов был отдать ей свою долю?

– Лучше вы – свою, – ухмыльнулся парень.

– Просьба всем отойти от ящика, – вежливо сказал круглолицый, произведя выразительный знак пистолетом. – Да не разбредайтесь, господа, вы еще нам понадобитесь.

– Что вы хотите с нами делать? – пробормотала Алла. Девушке не хватало воздуха, хотя этого добра в округе было предостаточно.

– Решим, – ухмыльнулся чернявый, поднял помповик и обошел сообщника. – Вы не слышали, что надо делать, господа? Отойдите, пожалуйста.

Круглолицый поднял пистолет и, не стирая с губ простодушной улыбки, выстрелил напарнику в спину…

Чернявый круто повернулся с преображенным лицом, хотел что-то сказать (а сказать в такой ситуации можно многое), но только жадно глотнул воздух, изо рта полилось, он свалился боком, подвернув ногу.

Круглолицый поднял помповик, забросил за спину. Максим рванулся, но пистолет уже смотрел ему в грудь.

– Не надо, Максим! – взвизгнула Алла.

– Не надо, – согласился круглолицый. – На этом наше знакомство может быть прервано. В кучку, господа, в кучку, что вам говорил Алексей Ройд? Кстати, познакомьтесь – активист тайной монархической организации. Его прабабушка Фанни Каплан стреляла в самого Ленина.

– Какое вероломство, – покачал головой Максим.

– Это жизнь, молодой человек, – вздохнул круглолицый. – Полагаю, мой приятель поступил бы точно так же, потяни я резину. Никто не хочет делиться – закон жизни.

– Вас было только двое? – на всякий случай спросил Максим. Субъект пожал плечами.

– Пока да. Еще парочка стережет «Иртыш» в районе храма – коллеги, так сказать, Алексея. К сожалению – а то и к счастью, – сюда невозможно подъехать.

– Ну, с этими парнями вы тоже разберетесь. Как и с нами, Алексеем Ройдом, правнучкой Даши Красавецкой…

Он понял, что сказал что-то не то. Субъект расставил ноги и стиснул рукоятку. В глазах мелькнуло недоумение.

– Странно, молодой человек, – сказал он медленно. – Мне кажется, вы что-то напутали. Или вас сознательно ввели в заблуждение. У Даши Красавецкой не было правнучки. У нее имелся внук. Собственно, он имеется и сейчас – некто Кончак Александр Витальевич. Честь имею, господа, он стоит перед вами…

– Позвольте, – не понял Максим. – А кто же тогда?.. – он с содроганием уставился на неподвижное женское тело.

– Вас интересует, чем закончилась история в далеком восемнадцатом году?

– Да. Есть версия, что в живых оставались Даша Красавецкая, ее молодой человек Илья Кольцов и кто-то со стороны красных – один или двое…

– Не могу сказать точно, – покачал головой Кончак. – Это было так давно, даже не упомнить… Оставались, вы правы, четверо. Но финал истории гораздо драматичнее, чем вы думаете. Госпожа Катрин Варден не сказала вам всей правды. В частности, она скрыла, чьим потомком в действительности является. Это разумно – в данном случае вы могли бы не поддаться на уговоры. Представляю, что она наговорила… Хотя в общих чертах… она действительно являлась гражданкой Канады, долго собирала информацию по пропавшей коллекции, решилась на авантюру – поскольку финансовое положение у девушки стало аховым… А знаете, молодой человек, – он вновь наклеил на лицо простодушную улыбку. – Я, конечно, в курсе, чьим потомком является данная особа, имею версию случившегося, но многое бы отдал за достоверную информацию – что же, собственно, произошло в восемнадцатом году…

8 июня, 1918 год

Илья Кольцов сидел на заросшей чертополохом дороге и медленно приходил в себя. Кружилась голова. Он чувствовал, что постарел на много лет. Стервятники уже не витали над руинами храма – спустились и приступили к трапезе. Он потерял в этот день коллекцию, потерял Дашу – утраты невосполнимые. Финита ля комедия. Какая разница, что будет дальше?

Он закрыл глаза, чтобы хоть как-то сосредоточиться. Не киснуть. Утереть сопли. Оценить, что из целой кодлы вооруженных людей уцелели только он и двое чекистов, о которых вспоминать не хочется. Это очень положительный момент…

Странный звук отвлек Илью от невеселых раздумий. Чавкала грязь под ногами. Пока он выбирался из дурмана, чавканье стало громче, назойливее. Он поднял голову, оторвал ладони от висков. По тропе, пошатываясь, приближался… Илья не поверил своим глазам – жандармский ротмистр Малютин. Без фуражки, в разорванной куртке, с каким-то непривычно блуждающим взором. Взорвавшаяся граната пощадила ротмистра – в отличие от пятерых солдат. Чье-то тело защитило от осколков, но контузило основательно. Провалялся больше часа, ничем не отличаясь от мертвеца, очнулся, побрел по свежим следам…

– Приветствую вас, джентльмены, – буркнул ротмистр, приостанавливаясь возле Ильи. Качнулся, расставил ноги, чтобы не упасть.

– Я здесь один, – хрипло заметил Илья.

– Ну, кому как, – Малютин ухмыльнулся и опустился на колени. – Лично у меня перед глазами двое.

– Крепко досталось, ротмистр?

– Кому-то крепче, Илья Константинович… Страшно подумать, полтора часа провалялся. Ни хрена не помню… – офицер картинно ударил ладошкой по уху и зловеще осклабился.

– Бывает, ротмистр, – Илья пожал плечами. – Время только идет долго, а проходит быстро.

– Замечательно, что вы сохранили чувство юмора, – похвалил офицер. – Но с вами была девушка, нет? Или я пропустил что-то важное?

– Шерше ля фам… – отстраненно пробормотал Илья. – Знаете, ротмистр, я ее искал…

– Ищите лучше деньги, – засмеялся Малютин. – А женщина вас сама найдет.

– Не найдет, – покачал головой Илья. – Даша Красавецкая пропала. Она упала в овраг и… пропала.

– И коллекция Павла Афанасьевича Шалимова, насколько понимаю, не нашлась, – вкрадчиво сказал офицер. – У вас такой потерянный вид… И рюкзачок не полный. Не расстраивайтесь, молодой человек. Только неисполнившиеся желания не приносят разочарования. Найдете другую Дашу Красавецкую, будет у вас еще – и не одно – приобщение к женскому телу.

– Да пошли вы… – не сдержался Илья, чем совсем развеселил контуженого офицера.

– Замечательно, Илья Константинович, интеллигентного человека сразу видно. Простите, если тронул больные струнки.

– Может, снимем этот вопрос?

– Не рады вы мне, Илья Константинович, – вздохнул Малютин с наигранным удручением. – Я благодарен вам за то, что больше вас не вижу… И все-таки не обессудьте, милостивый государь, – голос офицера построжал, а в хищных глазах появилось что-то цепкое, прилипчивое. – Я вам всецело сочувствую, но вынужден сообщить, что ваш покорный слуга находится при исполнении и не резон особо вольничать при общении с ним. Могу и рассердиться, знаете ли. Стоит ли доказывать, что люди управляются не только голосом, но и пинками? Повествуйте, молодой человек, – что произошло за досадные полтора часа, что вышибло из моей памяти?

Не понравился Илье тон жандармского ротмистра. Холодная змейка ползла по спине. Впрочем, он не видел убедительной причины, почему он должен молчать. Он описал трагические события, которым был не только очевидцем, но и участником.

– Сочувствую, Илья Константинович, – сказал офицер, осмыслив сказанное. – Не женское это дело – гоняться по тайге за красными. Ну хорошо, любезный сударь, суду все ясно. Куда они пошли? Туда? – он обернулся и показал на густой осинник, в котором полтора часа назад исчезли двое преступников.

– Найдете следы, если хотите, – слабым голосом сказал Илья. – Вы собираетесь преследовать этих… Честно говоря, господин ротмистр, я бы вам это не сове…

– Минуточку, – соорудил циничную усмешку Малютин. – Мы пока еще не живем в Стране Советов и, надеюсь, никогда не будем. Выпить хотите, Илья Константинович? – Ротмистр отогнул ворот куртки, забрался во внутренний карман и вынул стальную фляжку с мелкой насечкой. – Не поверите, за четверо суток – ни единого глотка. Потрясающая выдержка, согласитесь?

– А теперь, считаете, можно? – удивился Илья.

– Теперь – нужно, – ротмистр отвинтил крышку, смачно отхлебнул, утер рукавом циничные уста, – замечательный напиток, Илья Константинович. Прямая поставка из Алаверди. Никогда не понимал, как у этих армян хватает терпения пять лет выдерживать коньяк. Не откажетесь ли выпить, мой друг?

– Откажусь, – поморщился Илья. – Не употребляю.

– Как хотите, – ротмистр пожал плечами. – Я думаю, сегодня вам это было бы очень кстати. Не хотите – как хотите.

Он завинтил крышку и отправил сосуд на место. Затем с таким видом, словно вспомнил что-то важное, запустил руку в противоположный внутренний карман и вынул компактный автоматический пистолет Браунинга. Илья не успел раскрыть рта, как черное дуло уже смотрело ему в грудь. «Ваше сердце под прицелом», – екнуло в груди.

– Постойте, ротмистр, вы спятили, ну, попугали – и довольно… – сползающая по хребту змея была уже невыносимо холодной – просто обжигающе холодной…

Глаза Малютина сделались нарочито печальными. Он взвел курок:

– Простите, Илья Константинович, как говорится, не имею ничего против вас лично…

Он хотел приподняться, но ноги повели себя предательски – просто отказали. Перехватило дыхание. Он видел, как ползет палец вместе со спусковым крючком.

– Да подождите же… – бормотал Илья, с тоскою понимая, что никто не будет ждать. Зачем откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня? Дуло приподнялось – теперь оно смотрело не в грудь, а в переносицу. Малютин прекратил издеваться, стер улыбку и нажал на спусковой крючок.

Взорвалась вселенная. Илья свалился с продавленного мешка.

Несколько минут жандармский ротмистр сидел неподвижно. Словно оцепенел. Потом извлек обойму, пересчитал оставшиеся патроны. Четыре свинцовых комочка – воевать пока можно. Вздохнул и спрятал пистолет. Ну что ж, все свободны, всем спасибо…

Он отволок Илью в ближайшую канаву, чтобы не мозолил глаза, посмотрел, как идеально вписалось тело в изгиб трещины, покачал головой. Не любил жандармский ротмистр никчемные человеческие жертвы, но если требовала необходимость – убивал, не задумываясь. Осмотревшись, он опустился на колени и развязал тесемки мешка.

– Ну что ж, – пробормотал, – недурственно, недурственно… Имущественный вопрос мы, кажется, решили…

Осталась парочка неотложных дел. Он отволок позвякивающий мешок до ближайшего боярышника, сунул в густую траву. Приступил к изучению следов, ведущих от тропы к лесу. Он ползал по траве, уткнувшись носом в землю, как заправский сыщик, сдавленно бормотал: «Интере-есненько, чертовски интере-есненько…» Затем вскочил, извлек пистолет и, глядя под ноги, вступил под полог влажного бора…

Он свалился им на головы – не прошло и сорока минут, – когда эти двое, смертельно уставшие, больные, сделали привал в покатой ложбине. Он спустился, держа пистолет, любезно улыбаясь, и эти оборванцы уставились на него, как на посланца самого Сатаны. Дружно поднялись – даже раненный в ногу паренек оперся на корявую клюку двумя руками, облизал сухие губы. В глазах второго мелькнула обреченность.

– Честь имею, господа-товарищи, – приветливо возвестил Малютин. – Я просто в восторге от слаженности ваших действий. Жандармский ротмистр Малютин – прошу любить и жаловать. Отдал бы честь, да руки заняты, – он покосился на солдатский парусиновый мешок под ногами Субботина. Не соврал мальчишка Кольцов. Ну что ж, как говорят в народе – бог дает денежку, а черт дырочку, и пойдет божья денежка в чертову дырочку…

– Сволочь… – Субботин в отчаянии дернулся, намереваясь упасть ему под ноги, Малютин отступил и засмеялся. Настроение поднималось.

– Пустая тщета, Яков Михайлович. Очень огорчен, что вынужден вас огорчить… – Малютин панибратски подмигнул.

– Ты кто такой, черт тебя подери? – прохрипел чекист, неприятно пораженный, что его в этой тайге знают. Впрочем, поражен он был не только этим.

– Так я же представился, – удивился ротмистр. – Верноподданный дворянин, неподатное сословие… В ссылке гостить изволили, Яков Михайлович? За организацию подпольной типографии в Петербурге и прочую антиправительственную деятельность в пользу партии проходимца Ульянова-Бланка? Не сиделось вам, однако, в ссылке – порезвиться хотелось, погеройствовать, покуда кровь молодая кипит. Нападение на купца Малашкина в Слюдянке – чьих рук дело? Ограбление коммерческого банка в Верхнеудинске – четверо злодеев в масках ворвались, убили двух жандармов и скрылись на поджидавшей их пролетке. Доказать-то не смогли, обидно, но наблюдали мы за вами, Яков Михайлович, весьма скрупулезно. Жаль, эпоха изменилась. Сняли с вас судимость, сели вы в поезд – и к своим паханам, в бунтующий Петроград… Увы, мы люди маленькие, незаметные, немногое в наших силах. Николай еще добавил, со своим повелением: «Ни кнутов впредь, ни заплечных мастеров никому не показывать». Додумался, гуманист. Вот и попрятались охранители, либерализм развели – пожалте-с, результат. Прошлый век без смут пережили, а в нынешнем – сразу две и с самого начала. Первую-то выдержали, а вот вторую… Но ладно, Яков Михайлович, ничего, избавила нас революция от студня на престоле…

Он сделал паузу в обличении царизма, добродушно улыбнулся (он умел, когда надо). Чекисты угрюмо молчали. «Злые люди ставят сети, гибнут жены, плачут дети», – всплыло невесть откуда.

– Занимательная лекция, – проворчал Субботин. – Я вспомнил тебя, Малютин. Не отличался ты в работе терпимостью к арестантам. Кто замучил Сашку Бекшерева? Всего лишь за то…

– Что двух жандармов к праотцам отправил, – ухмыльнулся Малютин. – Действительно, к чему такие зверства? Жандармы, в вашем понимании, не люди.

– Послушайте, – раненый боец выстрелил глазами в Субботина, потом опять уставился на пистолет, – чем болтать без толку, мы могли бы договориться…

– Договоримся, – согласился Малютин, выбрасывая руку с пистолетом. Пуля пробила грудную клетку, и сердце биться перестало. Петруха рухнул навзничь. Уставился в небо пронзительно-щемящим взором.

– Скотина… – Субботин сплюнул и прямо на глазах начал чернеть. Малютин пожал плечами. Он всегда считал, что трое способны хранить секрет, если двое из них мертвы.

– Где коллекция Шалимова, Яков Михайлович? – Он сместил прицел и разом скинул нарочитое добродушие. – Поверьте, у меня достаточно возможностей, чтобы превратить остаток вашей жизни в ад. Итак, вопрос повторяется – где коллекция Шалимова?

Субботин смотрел на него исподлобья, не открывая рта. Скончалась надежда в уполномоченном товарища Менжинского. Предсмертная усталость заливала негнущиеся члены.

– А какой мне резон тебе говорить об этом, Малютин? Ты же все равно меня пристрелишь… Так стреляй сразу – все равно ничего не скажу.

– Пристрелю, Яков Михайлович, – согласился ротмистр. – Но пристрелю одной пулей, деликатно, с чувством глубокого уважения и никоим образом не вызову вашего неудовольствия. Зачем вам муки перед смертью? Кстати, как вы относитесь к запаху жареных ног?

– Да стреляй же! – зарычал Субботин. – Не добьешься ни хрена, Малютин, не тяни резину…

«А ведь боится бравый комиссар, – вник в терзания Субботина ротмистр. – Интересно, его когда-нибудь пытали? Да черта с два его пытали. Даже не угрожали. Если что и пережил – то пару драк с благородным финалом «лежачего не бьют». Он может не бояться смерти, но учиться не бояться боли Субботину было негде, да и незачем. Попадись он в пятом или шестом году, всякое случалось, но он попался в двенадцатом, после Ленского расстрела – приисковые не хотели есть бычий член, а Субботин, оказавшийся поблизости, пояснял это массам. Был арест, вежливые допросы, отдельная, не столь уж гадкая, камера, неограниченные передачи с воли. Суд, адвокат, оплаченный из партийной кассы, минимальный приговор, допустимый гуманным Уложением о наказаниях. Отдельный закуток в «столыпине», конвоиры бегают на станцию – выполнять заказы узника. Деньги ему передавали. Вполне приличный Иркутск, съемная квартира на Портовой. С прислугой, правда, туговато, но это уж совсем барство…»

Он сбил его с ног одним ударом – Субботин не ожидал такого подвоха. Выхаркнул кровь изо рта вместе с отломившимся зубом, застонал от боли. Сделал попытку приподняться, опираясь на руку.

– Стреляй, не мучь…

– Да нет, дружище, мы пойдем другим путем… – В пистолете оставались три патрона, он выстрелил Субботину в правое запястье. Чекист свалился на спину, завопил от боли. Неприятные ощущения, можно представить. Он терял сознание от боли.

– Где коллекция, Яков Михайлович, не вынуждайте усугублять – ни вы, ни я этого не хотим.

– Да пошел ты…

Он схватил его за плечо простреленной руки, резко вывернул – Субботину пришлось перевалиться на живот. Надавил коленом на второй от шеи позвонок, одновременно захватил запястье здоровой руки и с силой его провернул. Не сказать, что он получал от этого удовольствие.

Мучительный стон, исторгнутый полуживым человеком, взмыл к кронам деревьев:

– Убей, падла-ааа…

Он приставил пистолет к уху, вывернув мочку. Со лба хлестал пот. Он чувствовал, что и сам скоро может лишиться сознания.

– Где коллекция Шалимова, Яков Михайлович? Не верьте, что вам было больно. Больно будет СЕЙЧАС.

– Хорошо, я скажу… – простонал истязаемый. – Это перед храмом, метров сто не доходя, в низине… Там кусты, за ними поляна, обрыв…

– Вот и благодарствуем за сотрудничество, – облегченно вздохнул ротмистр и слез с дрожащего тела. – Но вы же понимаете, Яков Михайлович, я буду плутать по этой низине до второго пришествия. Уж не обессудьте, но вам придется меня проводить. Или есть возражения? – дуло «браунинга» вновь уперлось в основание уха.

– Провожу, будь ты проклят, исчадие ада…

Это было довольно странное местечко. Словно наглухо закрытая комната, куда не проникают звуки с улицы. Физическая аномалия, не иначе – мертвая зона, обособленный от тайги участок, по стечению обстоятельств расположившийся в самом ее сердце. Бугорок, заросший пушистой травкой, – изделие явно рукотворное – хотя с чего бы в этой явно необитаемой глухомани?

Он сбросил наваждение, резко мотнув подбородком слева направо, да с такой силой, что брызнул пот со лба. К черту сраную мистику, от таких «негородских» похождений скоро точно уверуешь в нечистую силу… Он сжал рукоятку пистолета, навел поплывшую резкость, поймав ускользнувшего Субботина. На месте товарищ из ВЧК.

Субботин брел с повисшими руками, а когда идти стало некуда, рухнул на колени, не в силах ни поворотиться, ни посмотреть в глаза своему истязателю. Так и стоял на коленях, опустив голову, перед обрывом, оплетенным жилистыми корнями, выражая покорность судьбе.

…Вот он, бугорок, укрытый срезанным дерном. Издалека могло бы пройти, а вблизи бросалась в глаза нелепость и торопливость схоронения. Малютин ощутил, как что-то сдавливает сердце. Нехорошо становилось на душе, пакостно. Такое ощущение, что кто-то прячется в кустах и пристально за ними наблюдает…

К черту предчувствия и предугадания! Он выстрелил Субботину в затылок. Чекист упал лицом вниз. Всё.

– Вот так и с властью вашей голодраной будет, – мстительно пробормотал Малютин. – Сгубит вас ваша патологическая жадность…

Под лопаткой невыносимо чесалось. Он рухнул на колени, отшвырнул дерн, выволок из трещины скособоченный ящик. Бормоча: «Не дай бог обманул, сволочь, ох аукнется тебе на том свете…», он отодрал крышку, схватил первое, что попалось в руку, поднес к глазам, отметив машинально: тяжеловатенький предмет… И отшатнулся от оскаленной волчьей пасти – такое чувство, что живая и вот-вот вцепится в палец! Ну, наваждение, ей-богу… Да хватит с ума сходить! Он отшвырнул золотую фигурку зверя, выполненную скрупулезно, до мелочей – голова непропорционально крупная, страшная, макроцефал какой-то… Опять запустил руку, выгреб из вороха тряпок резной крест, похожий на трилистник, – в традиционном христианстве такие как будто не отмечались…

И тут нешуточная паника овладела Малютиным. Сердце сдавило – словно кто-то взял его в кулак и крепко сжал. Он окаменел, сидел на коленях и не мог пошевелиться. За спиной что-то прошуршало. Это уже не мистика – это полная хренотень…

Опасность не гипотетическая, он понял. За спиной кто-то был – и намерения у человека были не дружеские (непросто в данную минуту представить человека с дружескими намерениями). «Не спи, Малютин, замерзнешь», – приказал он себе. Правая рука, сжимающая пистолет, онемела, он не чувствовал рукоятку. Медленно повернулся, преодолевая нарастающее сопротивление…

За спиной стоял человек… А может, лесное существо из русских сказок… Не успел Малютин с полицейской скрупулезностью оценить экстерьер таежного обитателя. Заворожили глаза – глубокие, как колодец, колючие, черные. А остальное лишь попало в периферийное зрение: морда широченная, рост невелик, одежда из криво сшитых огрызков кожи, на ногах какие-то тряпочные обмотки, седые патлы, борода клочками… И рваный шрам под левым глазом, придающий созданию совсем уж неповторимый вид.

– Ты что такое, приятель? – хотел сказать Малютин, но вместо связных слов получилось козлиное блеяние. Он хотел подняться, но колени приросли к земле. «Гипнотизирует», – сообразил ротмистр и почувствовал, что начинает отключаться. Сонливость сразила – слиплись глаза, сознание кубарем покатилось с горы. Он не помнил, чтобы куда-нибудь падал, – просто перестал существовать…

Очнулся, когда солнце одолело половину небесной дорожки и уже клонилось к западу, просвечивая сквозь кроны. Он валялся на холодной земле, голова гудела, вместо памяти и сознания – чистый лист бумаги. Потребовалась уйма времени, чтобы голова заполнилась обрывками воспоминаний, а тело зашевелилось. Не настолько он еще истощился, чтобы поддаться галлюцинациям. БЫЛ лесной «господин» с рваным шрамом – не мог Малютин его выдумать! Такую рожу и после литра коньяка не выдумать!

Да и хрен бы на эту морду – главное, живой, вот только… Он вспомнил о чем-то важном, похолодел, приподнялся, завертел головой. Провели хитрого жандарма. А ведь так гордился он этим своим немеркнущим качеством – просчитывать любую ситуацию… Он лежал в том самом месте, где его лишили сознания. Поляна, окруженная кустарником. Загадочный холмик, труп Субботина (уж скоро пованивать начнет). Ни странного бородача, ни пистолета, ни… Он заскрипел зубами, вскочил и, наплевав на головную боль, принялся метаться по поляне. Коллекция Шалимова пропала! С собой уволок, мерзавец! Он бросился в кусты, потом опомнился, вспомнил, что по профессии он сыскарь, рухнул на колени, начал ползать по поляне, ища следы «снежного» человека. Не было следов! Только подошвы сапог – убитого уполномоченного и его собственные, – но с поляны они не удалялись, и в этом не было ничего сверхъестественного.

Нужно вернуть хладнокровие, выстроить мысли. У лубочного злодея не было сапог – обмотки на ногах. Умеет ходить по лесу, не оставляя следов… Он сел и начал мыслить строго и логично. Во-первых, странное место – с тяжелой аурой, как будто злые духи кружат над поляной и действуют на психику… Он слышал, что существуют вблизи глухих сибирских деревень так называемые плохие места – места, где похоронен местный колдун (или целая колдовская династия). В данных ареалах живому человеку лучше не появляться. А если уж появился, то будь любезен… Можно предположить, что Субботин просто по незнанию сунул шалимовскую коллекцию в одно из таких мест. Ведь холмик, усеянный сочно-зеленой и подозрительно однорослой травой, весьма напоминает могилу! Почему не допустить, что компания нарвалась на могилу колдуна, а тип, заставший врасплох Малютина, имеет к нему определенное родственное (или «наставническое») отношение? Совпали «посещения», а может, выстрел, добивший Субботина, привлек внимание. Не понравился злодей злодею, но убивать незнакомца почему-то не пожелал (бывает), предпочел забрать коллекцию – произвела она на него впечатление…

И что из этого следует?

А то, что рядом есть деревня! Не может страшноватый тип, у которого явно не в порядке с головой, обитать один в глухой тайге…

Вывод Малютину понравился. Пистолет украли, но офицер исполнился решимости и прикинул радиус поисков. Метров триста, четыреста. За спиной тропа, но это ни о чем не говорит. Деревня может находиться с любой стороны. Он надвинул на уши фуражку, застегнул куртку на все оставшиеся пуговицы и побрел к кустам, чтобы начать хождение по спирали…

Когда последний солнечный луч выстрелил по опушке золотыми брызгами, он уже знал, что банальной логикой здесь не обойдешься. Радиус поисков составил метров четыреста, и никакого жилья в округе не было. Он устал продираться сквозь щетинистые дебри, застревать в низинах, изобилующих тухлой жижей и гнилым буреломом, отбиваться от кровососов. Все чаще офицера охранного отделения посещала мысль о журавле и синице. Жестокое разочарование скрашивала мысль, что потеряно не все. Ориентиры он пока держал в голове. Сжившись с мыслью, что колдуны на дороге не валяются (да и что он сделает с ним, безоружный, разве что корягой по хребтине?), Малютин вернулся в «плохое место», откуда по следам двух человек – своим и Субботина – побрел в памятную низину. Труп бойца с простреленной ногой уже порядком посинел, разлагаться еще не начал, но мухи, жуки и прочая гадость уже прочувствовали, что такое пир на весь мир. Ну что ж, возможно, появится мишка косолапый, тоже полакомится… Он взвалил на хребет рюкзак с золотом – какой дурак придумал, что своя ноша не тянет? Включился компас в голове, он побрел на тропу, связующую с храмом. Сорок минут – и он выпал на открытое пространство. Глянул в канаву – не сбежал еще студентик? – потащился к кустам, где спрятал первый мешок. Глупостей он больше не допустит. Доволочь все это благолепие до храма, укрыть в подземелье (да неужто в древнем храме не найдется подземелья?), укрыться самому, передохнуть, набраться сил. Найти исправную винтовку, собрать патроны у мертвяков – и тогда сам черт не страшен. А дальше выверять каждый шаг – вспомнить, как размножаются ежики: очень, очень осторожно… Бог с ней, с коллекцией Шалимова, когда-нибудь он к ней вернется, а пока он и так владеет неисчислимыми богатствами. Война неактуальна, белые идеи – гнилое болото, он доберется до Харбина, а там – гуляй, душа, Далянь, Порт-Артур, любой портовый город, где можно купить билет на пароход, и здравствуй, нормальная жизнь. Он должен стать одним из немногих, кому принесет счастье грязное золото. Ведь в двадцать девять все только начинается…

8 июня, 2006 год

– …Естественно, узнав, что некая дама наводит справки о коллекции Шалимова, я тут же начал наводить справки о ней – особенно о ее дальних родственниках. И вышел на жандармского ротмистра Малютина, который в девятнадцатом году всплыл в Харбине, но не вернулся в Сибирь, в отличие от многих соотечественников. Два года в Китае, затем судьба заносит почтенного господина в Бирмингем, где он женится, обзаводится прибыльным ювелирным бизнесом. В начале сороковых господин Малютин перебирается в Даллас, но там проживает недолго – получает гражданство Канады и селится в окрестностях Монреаля. У него шикарный дом, приличная семья, включающая двоих детей (один из отпрысков, к сожалению, погибнет в автокатастрофе). Обеспеченная, сытая жизнь… Не поверите, но это действительно удачливый человек. Он прожил до восемьдесят третьего года и умер дряхлым стариком в окружении любящих родных и близких. Он просто боготворил свою очаровательную правнучку – розовощекую куколку по имени Катрин… Не каждому удается прожить такую жизнь, согласитесь? А Даша Красавецкая получила травму черепа, падая в овраг, в полном беспамятстве куда-то брела, на второй день вышла к деревне, где подверглась сексуальному насилию со стороны деревенского негодяя… К счастью, нашлись среди крестьян приличные люди, девушку отвезли в Братское, где она и прожила полгода у одной сердобольной бабушки, постигая азы крестьянского быта. Потом случайный «принц» в офицерской шинели, забравший девушку с собой, мытарства в армейском обозе, гибель офицера от пули бесноватого казачка… В двадцать первом Даша попадает во Владивосток, на последние деньги приобретает билет до Сан-Франциско. Исполненная тягот и лишений жизнь в Северо-Американских Штатах. Выходит замуж за простого клерка, переезжает в Центрально-Американскую Республику… Постоянные изматывающие головные боли, депрессии, неполадки с головой… Увы, Дарья Антоновна Красавецкая (в замужестве Винейро) дожила всего лишь до 1964 года, а ту информацию, которую вам предоставила Катрин Варден, можете засунуть себе в задницу…

Произнося данный монолог, круглолицый крепко сжимал рукоятку пистолета. Взгляд оставался пристальным, цепким, хотя на лбу заблестели бусинки пота. Такое ощущение, что человек изрядно потяжелел за пять минут. Он долго смотрел на вожделенный ящик, потом глубоко вздохнул и сделал нетерпеливый жест:

– Отойдите – вон туда. Чтобы я вас видел.

Он приблизился к ящику и вдруг задумался. Чело человека исказила поперечная морщина. Во взгляде появилась нерешительность. Гримаса, словно он почувствовал резкую боль. Но не стал останавливаться. Шумно выдохнул. Посмурневший, бледный, постаревший на десять лет, опустился на корточки перед тем, что так долго искал. Закрыл глаза, но, прежде чем Максим успел среагировать, очнулся, вскинул ствол:

– Ни с места…

Отбросил крышку, протянул руку, разворошив гнилую солому. Что-то блеснуло, отразив солнечного зайчика. «Лучше бы ему этого не делать», – подумал Максим. Человеку окончательно стало плохо. Он усиленно дышал, глаза блуждали. Потом он начал разминать грудную клетку – там, где сердце. Легче, видимо, не становилось. Дыхание делалось хриплым, неустойчивым. Он поднял глаза, надеясь отыскать кого-то из присутствующих, но вряд ли мог кого-то увидеть. Он терял контроль над собой. Разжалась рука – выпал пистолет. Он повалился на бок, задергался, как эпилептик, пена хлынула изо рта, закатились глаза…

Закончилось быстро – не успели ничего понять. Чеснокова продолжала изображать набитую дуру, Генка сообразил, что можно больше ее не прикрывать. Алла недоверчиво качала головой – туда-сюда, как китайский болванчик. Оцепенение, недолго продержавшись, слетело.

– К черту кладоискательство… – прошептал Максим. Осторожно подошел к ящику и опустил крышку на место. Быстро отпрыгнул – от греха подальше. Человек по имени Александр Витальевич был мертв. Пена вытекала из уголков рта, но глаза уже перестали блуждать, остановились.

– Ерундистика какая-то, – фыркнул Генка. – Ты чего струхнул, Максим?

– Не трогай, Максимушка, не надо… – жалобно попросила Алла. – Он не просто так умер… И мы умрем, если полезем в эту штуку… Ты же грамотный человек, ты все понимаешь… Жили мы без этой проклятой коллекции – проживем и дальше…

– Ну уж хренушки, – выбралась из ступора Чеснокова. – Вы совсем-то с ума не сходите. Может, еще про проклятие колдуна вспомните? Про духов земли, сторожащих сокровища? Этот подонок умер от сердечного приступа – ясно, как божий день. Переволновался – мечта как-никак сбылась. Все объяснимо, он же не мальчик уже.

– Мотор перегрелся, – согласился Генка. – Максим, открывай коробку, не бойся.

– И не подумаю, – замотал головой Максим. – Мы точно не знаем, что с ним произошло…

– Зато мы знаем! – раздался со стороны леса похабно-развеселый голос, и вновь спина стала покрываться коркой льда…

Подобное уже было в этой бесконечной истории – люди, чахнущие над златом, крестьяне-мародеры, посягающие на чужое… Он мог бы вспомнить, но не сейчас – в данный момент он вообще ничего не смог бы вспомнить. Из леса выходили трое – небритые, грязноволосые, одетые в домотканую деревенскую одежду. С охотничьими ружьями наперевес. Двоих артистов из этой тройки не нужно было представлять – волостной писарь Сидорчук и рыжий ухмыляющийся детина по имени, дай бог памяти, Борька. Третий – незнакомец: угрюмый, осторожный, лапа с внешней стороны запястья украшена татуировкой…

– Добывчивые вы, ребята, – оскалился оторвавшийся от коллектива Сидорчук. – Но и мы, по божьему присмотру, не такие уж пропащие на мозги. Кого ж вы околпачить-то удумали, кладоискатели хреновы? Историю родного края они, блин, изучают…

Максим заскрипел зубами. Идиотизм цветет и пахнет. Нет, чтобы сразу броситься к пистолету, Генке сунуть помповик – для пущей солидности… Хотя тоже вопрос – увидев перед собой вооруженных людей, крестьяне сразу бы стали палить. Уродует людей жажда обогащения.

– Да нам плевать, что вы такие ловкие, – сплюнул Максим. – Забирайте ящик, нам не жалко.

– Э, не-ет, – погрозил пальчиком писарь. – Вы сами нам это дело доставите. Здесь в лесу, недалече, лошадка поджидает – вот на нее в седельные сумки всю эту благодать и перегрузите, а там уж посмотрим, что с вами дальше делать.

– Правильно мыслишь, – хохотнул рыжий оболтус, – лично я хрен возьмусь за эту штуку. Вот пусть пацаны и таскают, а девчат мы того… совокуплять будем… гы-гы…

Они успели переглянуться с Генкой. Бледный шанс, но не пропадать же за бесплатно? И снова круговерть в голове, он смутно помнил последовательность событий. Работали инстинкты. Он рухнул на бок, перекатился, схватив подвернувшийся камень, швырнул в волостного писаря. И видел, как тот распахнул рот и выпучил зенки на летящую в лоб каменюку.

– Ух, е… – рядом что-то свистнуло – и Генка не стал рассусоливать. Воцарился бардак. Татуированный хлобыстнул затвором, но старую «берданку» заклинило. Рыжий испуганно присел – булыжник чуть не с ревом промчался над головой. Сидорчук потерял равновесие, оступился.

– Девчата, в овраг – и в лес! – завопил Максим.

Он не смотрел – лишь уловил краем глаза – Аллу с Чесноковой словно ветром сдуло. Прыжок – ах, как хотелось завладеть пистолетом мертвеца, – но тут рыжий шандарахнул наобум, за ним и писарь проснулся. Максима завертело, не успел опомниться, как оказался в другой стороне от мертвеца и пистолета. Докатился до канавы, но не стал в ней лежать (нормальная могила), скакнул в высокую траву – и кубарем, с гудящей головой, расцарапанный во всех местах, ввалился в тайгу…

Неизвестно, как с природной смекалкой, но с боевой подготовкой у крестьян было худо. И стрелки они были посредственные. Матюги неслись в спину, хлопали «берданки», но, присев за спасительную осинку, он уже понимал: уйти удалось всем. Девчата бежали первыми – уже исчезли. Генка корячился в кустах где-то справа, матерно крыл свое пристрастие к острым сюжетам.

– Беги за мной! – крикнул Максим и пальцем нарисовал дугу: – К храму…

Двое на «Иртыше» – пособники чернявого Ройда, – если они действительно остались у храма (а почему бы нет?), их не могли не заметить кладолюбивые крестьяне. Кончак и люди Ройда пасли студентов, банда Сидорчука пасла и тех и других – резонно допустить, что двое на «Иртыше» нейтрализованы крестьянами. Как-то запутанно все выходило… А последняя ли это партия, участвующая в игре?

Девчат они действительно потеряли. По компасу в голове брели через лес, вязли в буреломе, сдирали с себя налипшую паутину. Краткий отдых, когда у Генки заплелись ноги, и он упал, не сумев их расплести. Лежал и философствовал на тему, какое это счастье – делать то, что хочешь. А еще большее счастье – хотеть то, что делаешь. У храма на заброшенной дороге они нашли бесхозный «Иртыш» с двумя связанными парнями, которые корчили рожи и дружно мычали через кляпы. Вязали их крестьяне на совесть, поэтому отвлекаться не стали. Обшарили машину – никакого оружия. Плохо… Быстрый вояж вокруг храма – ни девчонок, ни писаря с архаровцами – ну, это и понятно, не бросят разбойнички свалившееся на голову «счастье», поволокут в лес, где припрятали лошадку, а уж потом станут выдвигаться…

– Знатно влетели, – бормотал Генка, вычесывая из затылка сухие листья. – Как ты думаешь, Максим, с нашими бабами все в порядке? Хоть убей, не могу додуматься, где их искать…

– Наши бабы не такие дуры, какими прикидываются, – утешал он приятеля, а заодно и себя. – Притаись, мы с ними еще встретимся, не волнуйся… Отличное место для засады, Генка. Эта дорога – единственная щель в тайге, откуда эта нечисть может вылезти. Давай-ка подождем…

«Нечисть» полезла буквально через десять минут. У сельчан действительно имелась крепкая коняга с притороченными к бокам сумками. Рыжий детина стегал животное – лошадь хрипела, продираясь по заросшей дороге. Все лицо у парня было в крови, бесновато сверкали глаза. Держась за круп, ковылял волостной писарь с разбитым носом. Третьего где-то потеряли. «Не продолжается ли кровавая жатва?» – насторожился Максим. Но все оказалось проще. Возможность уникальная и, видимо, последняя: Максим выкатился из-под куста, влетев рыжему под ноги. Парень завопил, выпустил поводья. Олух тот еще – испугался до смерти, даже не пытался оказывать сопротивление: он свалил его одним ударом, свернув нос, а потом бил самозабвенно, пока у нетопыря глаза не закатились. Метнулся на помощь Генке, который таскал за волосы писаря, а тот лупил его локтем под дых. Схватил Сидорчука за шиворот, поволок к ближайшей осине, где и влепил его лобешником в невозмутимый ствол… А потом случилось совсем невероятное. Дрогнули кусты, лязгнул металл – он запоздало сообразил, что вот и третий догнал… метнулся куда-то, не разбирая дороги. Грохнул выстрел, тряхнув шапку кустарника. Генки на виду уже не было, и то слава богу. Максим подпрыгнул… и застыл, увидев перед собой оскаленную харю. Зелень на лице густыми пятнами, кадык гуляет, как коленвал, но приклад уперт в плечо, ствол нацелен куда надо и вот-вот изрыгнет порцию свинца… Он застыл, как кролик, примеченный удавом. И наблюдал с благоговейным изумлением, как за спиной проходимца на кочке вырастает женская фигура – Алла Микош! Вся зеленая, чумазая, как кикимора, волосы сосульками, а в руках что-то ржавое, совсем не приспособленное для слабых женских рук. Пыталась наставить на негодяя, но руки тряслись. Он проморгался – револьвер! Самый настоящий «наган» времен Гражданской войны!

Почуяв неладное, проходимец обернулся. Алла надавила на курок. Что-то хрустнуло. Надавила еще раз – тот же результат. Совсем спятила… Татуированный нервно гоготнул. Она упорно продолжала давить. В механизме что-то со скрежетом сработало, надсадно провернулся барабан, хлопнул выстрел…

Парню пробило грудь. Он рухнул плашмя, захлебнувшись хохотом. «Не может быть», – подумал Максим.

Он подошел к трясущейся девушке, отнял револьвер, недоверчиво на него уставился. Бывают же чудеса в решете… Он обнял ее, ослабшую, падающую, усадил бережно на кочку.

– Спасибо, милая… Ты где взяла эту гадость?

– Т-там… – она ткнула куда-то подбородком. – С-скелет офицера с фуражкой, п-помнишь?.. И эта штука лежала под телом, во мху, я взяла и постеснялась говорить…

Какие мы порой застенчивые. И хорошо, что не показала ее раньше, – последствия могли бы быть хуже… Показалась обалдевшая Чеснокова с коктейлем, размазанным по мордашке. Прокашлялся Генка, собираясь ляпнуть что-то торжественное и по поводу. Но не успел. События неслись, как камень с горы. Послышалось рычание мотора, и с возвышенности, на которой располагался храм, съехал компактный вездеход, переоборудованный из внедорожного «Тунгуса». Из распахнувшихся дверей выскочили двое в камуфляже.

– Всем оставаться на местах! – прорычал громоподобный голос. – Военная контразведка!

«А вот это даже не рояль, а целое фортепиано в кустах», – с содроганием подумал Максим. Официальные структуры – это что-то новенькое. Хотя настолько ли они официальны в данной ситуации?

– Тикаем! – завопил Генка, и, что ни говори, мысль была стоящей. Взревел мотор – и тут рванулась лошадь с болтающимися сумками! Заржала, врубилась в кустарник, едва не раздавив в лепешку ошалевшего Генку. А дальше они уже не смотрели – кинулись в лес, наплевав на грозные окрики, и только уже в низине, увязнув в буреломе, обратили внимание, что в спину не стреляют…

Да, собственно, и не преследовали. Из машины вышли еще двое – вальяжные, степенные, в меру небритые. Задумчиво посмотрели на лес, где из темноты, из-под завалов бурелома моргали четыре пары испуганных глаз. Старший по должности (а может, и по званию) – рослый, атлетически скроенный, перекосил половину лица, изображая державные раздумья. Сплюнул в сторону, дескать, невелика потеря. А дальше четверо работали слаженно. Один уселся в вездеход, подкатил поближе. Другой привел лошадь, прядущую ушами, третий и четвертый перегрузили тяжелые сумки в нутро вездехода («И ничего-то с ними не случилось, – шипел Генка, – я же говорил, что все это лажа…»). Первый в это время навестил рыжего Бориску, который пребывал в тяжелом нокдауне, полюбовался, явно одобряя результат, перешел к татуированному, покачал головой – случай безнадежный. Отправился дальше. И тут случилось чудо – под осиной что-то резво заворочалось, подпрыгнул писарь с окровавленной рожей, стрельнул глазками и пустился наутек! Трое весело заулюлюкали. Четвертый тоже не растерялся, выхватил из кобуры пистолет какой-то странной угловатой конструкции. Однако выстрел не прогремел. Вместо пули вылетела капроновая сеть, расправилась в полете, превратившись в трехметровую летучую мышь и красиво накрыла беглеца!

– Ух ты… – прошипела Чеснокова. – Здорово…

Не самое потрясающее оружие в арсенале спецслужб. На вооружении разведвзвода Максима имелась сеть и покрупнее – настоящий переносной барьер, останавливающий автомобили. Он лично тормозил грузовик весом пять тонн, пылящий по шоссе со скоростью 70 километров в час…

– Подумаешь, – фыркнул Генка (как будто много в этом деле соображал), – я слышал, изобрели гель, распыляемый из баллончика – такой скользкий, что устоять невозможно, – выстрелил под ноги противнику, и тот начинает выписывать блатные… тьфу, балетные па, пока не брыкнется. А еще придумали прибор, передающий электрический заряд по ультрафиолетовому лучу. Попадает в человека и парализует – напрочь. Причем способен действовать на несколько километров…

– Генка, заткнись, – шепнул Максим. – Ишь, разговорился.

Содержимое сетки, награждая щедрыми пинками, отволокли к вездеходу и загрузили в заднюю дверь. Каракатица развернулась задним ходом, подмяла мощный куст и через минуту растворилась за храмом. Наступила тишина – словно не было никого.

– Нашли, называется, клад, – скорбно вымолвил Генка. – Ладно, хоть сами целы.

– Не уедут они далеко, – загробным тоном вымолвила Алла, и все изумленно на нее уставились. – Ну что вы на меня смотрите? – разозлилась она. – Не уедут они далеко, говорю, не отпустят их лесные духи…

– М-да уж, – почесал загривок Генка. – Что и говорить – диагноз…

Похоже, у всех немного съехала крыша. Он твердил себе, что не может оставить в лесу мертвую девушку. Какой бы ни была, а не мог ее бросить на съедение зверью. Плевать на Ройда, плевать на потомка Даши Красавецкой – эту публику не жалко… Все его прекрасно поняли, даже Алла, хотя и отказались возвращаться в Чахловку. Он помчался один – благо маршрут давно выверен, а лихие люди кончились – одних уж нет, а те далече… Он вырвался из леса, гадая, из чего будет делать волокушу, подбежал к тому месту, где лежали неподвижные тела… и аж присел от изумления, обнаружив, что Катя пытается приподняться, харкая кровью! Не зря, выходит, вернулся. Он рухнул на колени, перевернул ее на спину.

– Максим… – Она едва шевелила губами, закрывая ладошкой рану в нижней части плеча, словно стеснялась. – Ты пришел… а я уж думала…

– Не судьба тебе сегодня загнуться, – отрезал Максим. – Давай без сантиментов. Сейчас я тебя раздену, перевяжу, потом взвалю на плечо и прогуляюсь с тобой по лесу. А у тебя одна задача – поменьше стонать.

– Со мной все в порядке?..

– Ну, не сказать, что все, – он чуть не засмеялся. – Рана вроде бы сквозная, хотя крови ты потеряла много. Месяц в частной лечебнице за тысячу сибирских рублей, где, надеюсь, тебе не станут докучать расспросами о генезисе болезни. А потом собираешь манатки и уматываешь в свою Канаду.

Когда он вышел из леса, оправившийся от потрясения Генка, надувая губы, изображал духовой оркестр с литаврами. Алла пучила глаза, гадая, что такое хорошо, а что такое не очень. А Чеснокова, дабы убедиться в невероятном, но факте, опустилась на корточки и немного прошлась по-гусиному, вслушиваясь в звуки, издаваемые «покойницей».

– Прекрасно, когда люди не умирают, – выразил Генка почти гениальную мысль и предложил плечо в качестве опорной площадки.

Парней из «Иртыша» распутывать не стали – сами когда-нибудь распутаются. Отволокли в кусты и бросили комарам на съедение. Катю пристроили на заднее сиденье.

– Живо рассаживайтесь, – бросил Максим, проверяя зажигание. – Хватит уже, подурковали.

– Последняя придурь, если позволишь, – скромно кашлянула в кулачок Чеснокова. – След вездехода с другим не спутаешь. Сомневаюсь, что они поедут через Астаховку – наверняка попрутся объездными путями вдоль Курепки. Слишком уж заметная машина. Давай за ними прогуляемся, а, Максим?

Он задумался. Устами ребенка глаголала истина: минуя Астаховку, они быстрее доберутся до нормальной больницы. А вездеход действительно от храма повернул направо – в бездорожье…

Прошло без малого полчаса, когда с ободранными боками, проклиная все на свете, они вырулили на крутой обрыв заросшей камышами речушки и с трудом вписались в узкую тропу между пропастью и краем смородины. И… сердце едва не выскочило из груди!

– Стоп! – завизжала Алла, хватаясь зачем-то за рычаг.

Он врезал по тормозам и смотрел, покрываясь холодными мурашками. Потом осторожно покинул машину, подошел на цыпочках.

Берег в этом месте сильно подмыло – да и не приспособлена дорога для тяжелого транспорта. Под весом двухтонного автомобиля сместился пласт обрыва, ухнул в реку… Он присел на корточки, изучил протектор последней проезжавшей машины. Сомнений не было – мощные широкие шины с четко продавленным узором могли принадлежать только вездеходу. Следы обрывались на краю обвала…

Он вытянул шею и вновь почувствовал теснение в горле. В том месте, куда по логике вещей ухнул вездеход, красовался глубокий черный омут. Стена отвесно уходила в воду, река давала излучину, а прямо под обрывом вращалась обширная неторопливая воронка.

Он вернулся в машину и как-то странно посмотрел на Аллу. Девушка съежилась.

– Ну ни хрена себе… – передернуло Генку. – Не такой уж он, оказывается, и вездеход… Мне кажется, скоро счет жертв пойдет на второй десяток.

– Я чувствовала, – вздохнула Алла. – А вы мне не верили…

– А мы и сейчас тебе не верим, – дрожащим голосом заявила Чеснокова. – Давайте выйдем, посмотрим?

– Я с вами, – простонала Катя…

Они стояли на краю обрыва, угрюмо всматривались в черную бездну, ставшую новым пристанищем всемирно известной коллекции. Судьбе людей, находившихся в машине, трудно было позавидовать. От удара о воду они должны были потерять сознание, а потом уж поздно принимать какие-либо меры…

– Жуть рогатая, – вздохнул Генка. – Ну что ж, по крайней мере мы знаем место, где можно кое-что выловить… Послушай, Максим, а меня тут посетила глубокая идея. Почему бы нам…

– Нет, – отрезал Максим.

– Я не говорю, что сегодня. Но почему бы нам когда-нибудь…

– Нет, – отрезал Максим.

– Какие мы, черт возьми, суеверные, – метнулась на сторону Генки Чеснокова. – А вопрос, между прочим, можно ставить ребром. Враждующие партии приказали долго жить. Гражданку Канады от дела решительно отвергаем (Катя что-то булькнула, но всплеск души остался без внимания). Рыжий дядька, если и придет в себя, ни черта не поймет. Двое в Чахловке – покойники. Двое в лесу – не знают, куда поехал джип. Парни, нырнувшие в обрыв, если и трудились в военной контрразведке – вполне, может статься, действовали частным порядком. Так что извини, Максим, имеется сильное подозрение, что об этом омуте знаем только мы. Пройдут дожди, следы размоет…

– Нет, – отрезал Максим.

– Заладил, как попка, – ухмыльнулась Чеснокова. – Да шутим мы, неужто не понятно? Имеет право иногородняя студентка хоть немного помечтать?

Генка с Чесноковой понимающе переглянулись. Он смотрел на них со страхом. Неужели так ничего и не поняли?

Эпилог

– Ну что ж, господин Казаченко, – потрепал себя за сморщенные брыли профессор, – говоря англицизмом, сегодня полный дедлайн – последний срок. Непонятно мне, чем вы занимаетесь вечерами.

«Подшиваю валенки и принимаю хвойные ванны», – хотел отшутиться Максим, но как-то передумал:

– Вы правы, Леонид Осипович, я вообще не понимаю, чем занимаются наши студенты. Вот, скажем, в Макао студенты престижного вуза – разумеется, в свободное от сессии время – придумали машинку, которая стирает без воды и порошка.

– Да что вы говорите? – удивился профессор. – Каким же, интересно, образом?

– Под высоким давлением, – пояснил Максим. – Отрицательно заряженными ионами.

– Похвально, – покачал головой профессор. – А нашим вот студентам – лишь бы сессию кое-как протащить да сделать вид, будто сдали курсовые работы… Не спорю, господин Казаченко, тема интересная, ничего не имею против вашей курсовой, материал вы собрали дельный, правда, не совсем хватило усидчивости… А вот товарищи из вашей группы весьма добротно попаразитировали на ваших трудах. Но к оформлению подошли с душой – тут уж не отнять. В отличие от вас. Так что не обессудьте, за курсовую работу ставлю вам «удовлетворительно», но вот на экзамене можете рассчитывать на балл выше. Не слышу благодарностей.

– Вы хотите сказать, Леонид Осипович, – нахмурился Максим, – что ребята из моей группы уже сдали свою часть работы?

– Вчера, – кивнул профессор, – подкопаться было не к чему. Приди вы, скажем, позавчера, а не сегодня, разгром бы вашим товарищам был обеспечен.

«Сволочи», – подумал Максим, убрал в карман подписанную матрикулу, распрощался с Загорским и покинул кафедру истории.

– Да ладно, не обижайся, – перехватила его у бюста великого адмирала благоухающая духами Алла и потащила в укромный уголок с лавочкой. Но там уже было занято – какими-то остряками с биофака.

– Не лавочка, а гильотина, – хихикала блондинка, – такая неудобная, что даже пыль на нее не садится… Да не тяни ты манипуляторы к моим молочным железам! – зычные шлепки по рукам. – А то как врежу хелицерой по педипальпе!

– Пошли дальше… – шепнула Алла и потащила его в какую-то открытую дверь. Кабинет, слава Эросу, оказался незанятым. Она обвилась вокруг его шеи и очень долго не отпускала. Он что-то думал о мирном существовании двух нервных систем, о том, что мало кто верит в настоящую любовь… до первого приступа, что обижаться на некоторых представительниц человечества просто глупо – все равно потом выкрутятся…

Их спугнула стайка девиц, с хохотом промчавшаяся по коридору. Сессия на носу – плакать надо, а не смеяться.

– Пойдем, – сказал он.

– Куда пойдем? – она прерывисто вздохнула.

– Ко мне… И до первого экзамена из квартиры ни ногой… Учить не буду… Все равно получу отметку на балл выше.

Но в парке перед университетом их уже поджидали двое. Чеснокова чистила коготки и была задумчива, как десять Диогенов. Генка кушал эскимо и смотрел на подходящих так, словно выискивал на них схему расположения жизненно важных точек.

– Мужчина, – оторвалась от дум Чеснокова, – не могли бы вы остановиться и оказать небольшую услугу скромной девушке из бедного негритянского квартала?

– Молчи, женщина, – прошипел Генка, – говорить буду я… Знаешь, Максим, – Генка судорожно полез во внутренний карман, – мы тут с Чесноковой составили план первоочередных мероприятий по одному важному делу, которое уже не в силах обходить молчанием…

– Нет, – отрезал Максим.

– Хорошо, – покорно вздохнул Генка. – Зайдем под другим углом. Допустим, клад приносит несчастье тому, кто первым берет его в руки. Эту тему мы с Чесноковой переспали и обзавелись интересной задумкой – нам вовсе не обязательно первыми прикасаться к сокровищам. Вчера я навестил кружок водолазов на Пятницкой… хм. Нам достаточно лишь…

– Нет, – отрезал Максим.

– Хорошо, – вздохнул Генка. – Зайдем под третьим углом. Имеется мнение, что духи-охранители не трогают человека, нашедшего клад, если он не собирается им воспользоваться в корыстных целях. Мы же не собираемся так поступать, верно? Мы хотим сдать клад в Художественный музей и получить скромное вознаграждение на бедность, а заодно покрыть свои имена неувядаемой сла…

– Нет! – рявкнул Максим, обнял помалкивающую Аллу и зашагал дальше по аллее. Все уже были в курсе, что вчера ему звонили по телефону и вкрадчивым голосом пригласили в кабинет на улице Державина. В кабинете сидели трое и задавали вопросы. Он рассказал буквально ВСЁ… Правда, прикусил язык, когда история подошла к финалу и тихому омуту, в котором что-то водится. Почему он так сделал? Он врал с такой расторопностью, что ему поверили. Действительно, кому придет в голову, что испуганная молодежь кинется в погоню за серьезными мужчинами из военной контрразведки?

– Совсем сдурел, – сказала в спину Чеснокова. – Твоему психологу срочно требуется психиатр, понял?

– Поедем сами, – сказал Генка. – На кой нам сдался этот упаднический тип? Соберем команду, поступим по-умному. Утрем ему нос.

Максим застонал, сделав вынужденную остановку. Трудно сопротивляться жизненной энергии молодых. Ну как им объяснить элементарную вещь?

– Я знала, что мы заразим его оптимизмом! – возликовала Чеснокова. – Только ничего не говори, Казаченко! Топайте, куда топали. Сдадим экзамены, а потом поговорим. И не смотри так злобно, идите уж, полночь близится…

– Пойдем, – потянула его Алла, – Чеснокова права – тема требует разрешения. Мы не сможем жить под этим грузом. Вот только про Художественный музей… не знаю. С коллекцией умел ладить только купец Шалимов – и тот погиб от комиссарской пули. Мы же не хотим, чтобы в одну прекрасную ночь музей сгорел дотла? Или чтобы на него обрушился самолет?

Зеленые глаза, в которых что-то вспыхивало, смотрели пристально, без понимания. Неужто и она туда же. В глубинах организма зарождался страх. Пока еще комочек. Но что ему мешало превратиться в полноценную опухоль?

Он сбросил наваждение и повлек девушку на остановку, где было много людей и загорались витрины большого города…

Сноски

1

Зачетная книжка.

2

Заграничное шампанское.

3

Шнурок для нательного крестика.

4

Метис от русского племени с бурятами, тунгусами, монголами.

5

Малярийные комары.

6

Эмблему в виде серпа и молота ввели значительно позже.

7

Небольшая столовая.

8

Спокойное, безучастное отношение к жизни.

9

Резкая, желчная речь с нападками личного характера.

10

Слезоточивое отравляющее вещество.

Content

Евгений Сухов
Таежное золото

30 мая, 2006 год

Май – июнь, 1918 год

3 июня, 2006 год

5 июня, 1918 год

7 июня, 2006 год

8 июня, 1918 год

8 июня, 2006 год

Эпилог

Сноски