Галина Романова

Дороги богов

Автор сердечно благодарит: Качаеву Марину (Доброславу), жрицу Макоши, Игнатова Сергея (Млада), жреца Перуна и Андрея Медведева (Медведя), наставника и друга, за помощь и ценные советы, без которых эта книга никогда бы не получилась.

Часть 1

Суд богов

Глава 1

Это было в те давние времена, о которых ничего не помнят даже хранители седой старины. В те времена небо было много ближе к земле, по радуге можно было, как по мосту, попасть в иной мир или вернуться из далекого далека домой. На земле тогда жили совсем иные люди, и великие древние боги бродили по свету, запросто заходя порой на огонек. Пути их были неисповедимы и вели в никуда. Но любой человек мог ступить на Дорогу богов — для этого иной раз было достаточно открыть дверь и шагнуть за порог.

Кому-то моя история покажется глупым полудетским вымыслом, кому-то — басней скальдов, созданной поучения и развлечения ради, кому-то — бредом воспаленного болезнью разума, а кто-то усмотрит в ней кошмар, пережить который наяву, по счастью, не дано никому. И никто не в состоянии проверить мои слова — те, кому на долю выпала похожая судьба, ныне мертвы. Я и сам не верил бы себе, но сейчас, сидя у подножия священного дуба в ожидании смерти, ожидая, когда жертвенный нож перережет мне горло, я понимаю, что завершиться мой путь иначе просто не мог. Я, служивший богам последние несколько лет, должен был кончить жизнь здесь, убитый во славу Тора-громовержца, под каким бы именем его ни знали здесь, в чужой мне земле славян. Я должен умереть, ибо никто не может сойти с Дороги богов живым, однажды ступив на нее.

Вспоминая свою жизнь, я понимаю, что так предначертали мне Норны. Я с рождения шел к этой Дороге, рука Судьбы бережно и твердо направляла меня по ней, готовя к исполнению воли богов. Я не смел спорить…

Я — Олав, как меня звали в доме моего отца, великого хёвдинга Эрика Медведя; Тополь — как звала меня мать на языке своего племени; Волк — как прозвали меня Лесные Всадники. Зовите меня как хотите — срок моей жизни на исходе, и уже все равно, под каким именем я умру.

Моим отцом, как я уже сказал, был Эрик Медведь, великий хёвдинг из древнего и благородного рода Ильвингов. Я — четвертый его сын, рожденный от рабыни, по странной прихоти судьбы признанный отцом за родного…

Мою мать отец взял в бою. Отправившись на восток вдоль берегов северного моря, его драккар поднялся вверх по течению какой-то реки, на берегу которой стояло селение, где жила моя мать. Как всегда бывало в таких случаях, викинги напали внезапно, окружили город, перебили мужчин, а женщин и детей с подростками загнали на корабль. Моя мать была в числе пленных, но отец выделил ее из прочих. Всю оставшуюся часть похода она делила с ним ложе, и к тому времени, когда Эрик Медведь вернулся домой с богатой добычей, мать уже носила под сердцем меня.

Град Эрика Медведя, называвшийся Стейннборгом, Каменным городом, стоял на берегу моря. Справа и слева его окружали покрытые лесами горы, через которые протянулось несколько дорог к соседям. Наш град был богатым. Высокие, сложенные из камня стены окружали его. К широким большей частью распахнутым воротам от отмели-причала по склону шла утоптанная прямая дорога.

Внутри на дворе стояло три дома: большой, где жили семейные викинги, женский, где большую часть дня проводили женщины и младшие дети, и дружинный. Со всех сторон эти три дома, соединенные между собой переходами, окружали клети рабов, кузницы, конюшни, клети и навесы для хранения добра. В глубине двора, у самой стены, ютились маленькие наполовину вросшие в землю домики рабов-вольноотпущенников и случайно прибившихся к граду людей. Не будучи рабами, они тем не менее работали на Эрика Медведя, взамен получая покровительство. Там же, в отдалении, за своим забором жили боги. На небольшом холме рос старый дуб, под которым стояли резные изваяния богов — одноглазого Отца богов Одина, его сына воителя Тора-громовержца и подателя благ и урожая миролюбивого Фрейра. Там приносили жертвы, просили об удаче и благодарили за помощь и защиту.

Я родился в клети рабов и долгое время ничем не отличался от десятков других детей. Когда я появился на свет, отец взял меня на руки, окропил водой и дал имя, признавая своим сыном, но на этом его отцовские заботы обо мне кончились. Детства я почти не помню — у таких, как я, оно заканчивается гораздо раньше, чем у их свободнорожденных сверстников. Впрочем, дети свободных викингов от рабынь все же могли надеяться на то, что однажды отец вспомнит о них. Таким рано или поздно давали свободу, вводили в род и даже оделяли наследством — если у сына рабыни не было братьев. Но у моего отца уже было трое сыновей — старший наследник Торвальд Эрикссон и близнецы Гюнтер и Гуннар. Все трое были старше меня и в свое время тоже должны были стать покорителями морей. Отец больше занимался ими, не обращая на меня внимания. Возможно, сходи я хоть единожды в поход и отличись там, меня бы сразу заметили, но кто будет учить владению оружием сына рабыни? Кто выкует ему меч и доверит весло? Викинги все братья друг другу по крови, на боевом корабле каждый знает свое место, все уверены друг в друге — кто доверит в бою защищать свою спину рабу?

Началась моя пятнадцатая весна, когда наконец моя жизнь изменилась раз и навсегда.

Мои старшие братья к тому времени уже были викингами — близнецам Гюнтеру и Гуннару уже было по семнадцать лет, и целых два года они ходили с отцом в походы. Торвальд, бывший на два года старше их, уже имел свой драккар и бороздил моря отдельно.

В походы Эрик Олавссон Медведь отправлялся в начале лета и ходил по всему северному побережью до зимы, когда льды начинали мешать кораблям. В то лето он впервые вышел в море на четырех драккарах — самый большой, «Змей», вел он сам, второй, «Медведь», принадлежал с недавних пор Торвальду, на третьем, «Кабане», шли близнецы, а последним, четвертым, правил его вассал, дальний родич его жены.

Конечно, мы все ждали возвращения кораблей и в тот день, когда с мыса рыбаки увидели полосатые паруса, народ с раннего утра толпился у причалов. Здесь были жены и дети тех, кто ушел с Эриком Олавссоном и его сыновьями, некоторые рабы и викинги, из-за старости или увечий остававшиеся на берегу. Пришли даже простые жители нашего града.

Наконец передний драккар, «Змей», гордо вздымая оскаленную морду на носу, остановился с глухим стуком на отмели. «Медведь» и «Кабан» обошли его справа и слева, а четвертый драккар зашел сбоку. Но не успели они остановиться, как берег огласился приветственными криками — жены и дети узнавали своих, окликали их. Некоторые уже заходили в воду, и навстречу им в волны прямо с бортов прыгали викинги. Первым с высокого бока «Змея» соскочил сам Эрик Олавссон по прозвищу Медведь.

Я был на берегу, радовался вместе со всеми и жадно, как многие мальчишки, следил взглядом за сходившими на берег воинами. Некоторые из них были, как и я, детьми рабынь, которым улыбнулась судьба. Невольно выделяя их из толпы, я горячо завидовал им — викинги повелители морей, перед их именем трепещут жители всего побережья и даже на дальних берегах теплых морей о них вспоминают только шепотом, опасливо косясь по сторонам. Стать одним из них, вступить в боевую дружину, входить с мечом в поселки и города, забирая то, что приглянулось, не спрашивая ничьего разрешения, быть самому себе господином и подчиняться только вожаку! Это была моя заветная мечта. Моя мать была из иного племени, из числа береговых вендов. Она помнила свой родной язык и обучила меня, непрестанно повторяя, чтобы я помнил, кто я и откуда. Но, взрослея, я все меньше чувствовал себя вендом. Мой отец был викингом, и я хотел походить на него!

На берег перекинули доски-сходни, и викинги начали сносить с драккара добычу. Бочки, мешки, какие-то узлы… Отдельно спихивали прямо в воду захваченных рабов — нескольких крепких еще мужчин и двух женщин. На них тоже взвалили мешки и погнали на берег.

На суше из рук воинов добычу подхватывали встречающие. Добытое сообща и еще не поделенное надо было отнести в град, но личные вещи несли наособицу. Поход был удачен, и на берегу звенели радостные голоса.

Вместе с другими рабами я бросился разгружать добычу. Внутри у меня все ходило ходуном от зависти — я хотел, чтобы хоть часть этих мехов, кувшинов с иноземным вином, узлов с товаром, тканей, украшений было добыто моим мечом. Оставалось уповать на то, что однажды великий Тор-громовержец заметит и меня. Я был уверен, что он услышит мою молитву.

Поскольку я был все-таки сыном свободного человека, мне позволялось заходить в дружинный дом, где жили мой отец, братья и холостые воины. Поэтому я, отнеся свой узел, остался в огромном пиршественном зале, где пока еще было сумрачно и прохладно от каменных мрачных стен, но уже суетились рабы, убирая и готовя большой пир. Добычу свалили у камина, в котором можно было зажарить целого быка. Викинги задержались у корабля — они на своих плечах вынесли его из воды, оттащили под навес, осмотрели днище, сняли мачту и убрали весла и только после этого пришли в дружинный дом, где и, не дожидаясь вечера, устроили дележ.

Первым то, что ему было по нраву, отбирал сам Эрик Медведь. Потом наступал черед его сыновей, потом — кормчих и бедных родичей, сражающихся под его знаменами, а остальное разбирали простые викинги. Не смея приблизиться, прижавшись к стене, я жадно смотрел на них. Меня не прельщали золото и украшения, тюки тканей и шкуры, вино и рабы. Но среди этих никчемных для меня вещей были и редкие мечи, тонкие, чуть изогнутые, необычайно острые и легкие. Откуда их привезли, я не знал, но все бы отдал за такой меч. Я чувствовал себя викингом, я хотел быть таким, как они!

Эрик Медведь горстями черпал из небольшого бочонка золото и украшения — судя по всему, собранные с населения какого-то городка как откуп. Кроме драгоценностей, он взял себе те самые тонкие чуть изогнутые мечи, меха и яркие ткани — подарить жене, госпоже Идуне. Забрав свое, он выпрямился и вдруг заметил меня — забыв осторожность, я подобрался неприлично близко и едва не дышал в затылки викингам.

В первый миг, заметив его взгляд, я здорово испугался — отец мог подумать, что я собираюсь что-нибудь украсть. А рабу не положено было иметь что-либо свое — все, что его окружало, и он сам, принадлежало хозяину. За воровство убивали. Но отец не думал сердиться. Вместо этого он поманил меня и указал на связанные меха:

— Бери!

Я взвалил куль на плечо и пошел за Эриком Медведем, уже чувствуя себя счастливым. Следуя за отцом, я прошел в заднюю часть дружинного дома, где за перегородкой жили сам Эрик Медведь и его жена, госпожа Идуна. Рядом, в отдельной клети, сложенной только наполовину из бревен — низ был каменным, — хранились сокровища. Поскольку руки у меня были заняты, отец сам запалил от огня в камине смоляной факел, первым сходя в клеть.

Я застыл на пороге, не смея вздохнуть. До сих пор никто из рабов не сходил по высоким, вырубленным в земле ступеням — не должно рабам видеть сокровищ хозяев. В клети было темно — свет исходил только от факела в руке отца — и холодно. На полу стояли бочонки и кувшины, на рогожах и просто так валялись узлы, вдоль стен выстроились сундуки. В пазы меж бревен и плотно пригнанных друг к другу камней были вбиты крюки, на которых висели связки шкур, оружие.

Не дав мне осмотреться, Эрик Медведь ткнул факелом в узлы:

— Клади туда!

Я послушно свалил свой груз и, благо на меня не смотрели, остался стоять почти в середине сокровищницы разинув рот. Многое из того, что принесено сюда, вскоре покинет эти стены — золото и монеты будут переплавлены в слитки или женские украшения, меха и ткани оденут госпожу Идуну, кое-что пойдет в счет выкупа, когда Торвальду придет пора приводить в дом молодую хозяйку. Он уже давно собирал выкуп, но отец всегда будет рад помочь сыну. Что-то станет подарком соседу или вообще будет продано летом на торгу. Но, повторяю, меня это интересовало только потому, что все проданное можно было обратить в золото, а на золото купить оружие. Все мои ровесники, если не были детьми рабов, давно носили у пояса мечи — в пятнадцать лет не быть воином означало позор, с которым я не желал мириться.

Невольно выискивая взглядом мечи, я заметил, что Эрик Медведь, пройдя к стене, повесил на вбитый в стену крюк богато украшенную камнями и золотом уздечку, составлявшую часть его доли. Отец очень любил своего коня, носившего имя Слейпнир, в честь восьминогого коня самого Одина, и одаривал его как женщину, убирая самой дорогой упряжью. Седла, уздечки, попоны — у белого как снег Слейпнира было все. Несколько раз я видел красавца коня под седлом и не удивился жесту отца. Пристальнее вглядеться в уздечку меня заставило другое — крюк в стене очень напоминал крестообразную рукоять меча!

Я даже ущипнул себя — так хотелось иметь оружие, что оно уже начало мерещиться. Но тут отец отвел руку с факелом, и та часть клети погрузилась во тьму.

— Ты еще тут? — нахмурился он, заметив меня. — Пошел вон! Делом займись!

В два прыжка я выскочил вон.

Вечером был богатый пир, и даже нам, рабам, у стола нашлось место. На таких пирах запрещалось присутствовать лишь строптивым или наказанным за какую-то провинность. Мы сидели за нижними столами и пили пиво и брагу, как и викинги. Старые своды дружинного дома, что помнили еще прадеда Эрика Медведя, содрогались от заздравных кликов. Викинги орали хвалы своему вождю, вспоминали добрым словом его молодых сыновей, хвалили сами себя. Отдельно пили за кормчих, умеющих развернуть драккар в самом узком фиорде, обойти скалы в бурю и чуять под водой мели, как матерый волк чует засаду. Хвастались, кто сколько добыл рабов и золота, кто доблестнее сражался. Некоторые складывали о своих деяниях стихи-висы.

Меня охватил неуемный восторг. Подняв свой рог с брагой, я орал вместе с викингами громче всех рабов-трэллей, привскочив с места, и готов был броситься к верхним столам, чтобы быть ближе к тем, кому я от души завидовал и чья участь казалась мне единственной достойной человека. Я кричал до тех пор, пока кто-то из рабов — тоже венед, как и моя мать, — не дернул меня за локоть, силой усаживая на место.

— Нашел чему радоваться! — выговорил он мне. — Что в этом хорошего?

Я сердито вырвал руку.

— Ты ничего не понимаешь! — воскликнул я. — Они — лучшие, избранные! Викинги — повелители морей! Сами боги охраняют их!..

— Чтобы надевать рабские ошейники на всех прочих! — Венед уже достаточно набрался браги и стал необычайно разговорчив, чего обычно за ним не водилось. — Радуйся, конечно, мне-то что!.. Но тебе, трэллю, среди них никогда не найдется места!

Если бы мы оба знали, как мало осталось этого «никогда»! Но в тот час я обиделся и отвернулся от трэлля, с горечью сознавая, что он на сей раз был прав. В самом деле, как мне доказать отцу и остальным, что я достоин быть викингом? Меня ведь даже не ввели в род, я оставался рабом, как и все прочие.

Однако скоро моя печаль рассеялась. Шум за верхними столами поутих, люди замерли, подняв кубки и рога и оборотившись в одну сторону. На освещенное светом очага пространство медленно вышел Ольгерд-скальд.

В этот миг я и подавно забыл о недавней обиде! Ольгерд-скальд был лучшим певцом среди всех окрестных градов. Поговаривали, что он мог предсказывать будущее и накладывать чары. Ему были ведомы руны, и он был самым мудрым в округе, не считая жрецов, которым боги открыли тайны бытия. Скальд мог стать одним из них и наверняка был жрецом.

Поклонившись собранию, он принял из рук мальчика-раба арфу и запел. И сразу же в зале установилась торжественная тишина — затаив дыхание, мы слушали Ольгерда-скальда, что воспевал последний поход Эрика Медведя и его сыновей:

Лебединою дорогой гордые сыны Медведя

На драконах грозных моря шли за золотом и славой.

Девы битв на бурю копий звали богов посетивших

В мире Эгира могучем ждали они битвы пламя…

Нужно было родиться скальдом — каждому из них при рождении великий Один дал пригубить волшебного Меда Поэзии. Я, как и все прочие, преклонялся перед мудростью и умением Ольгерда и мечтал лишь об одном — совершить деяние, достойное быть воспетым им.

Мы, рабы-трэлли, покидали пир раньше хозяев, чтобы не мешать викингам веселиться. Оставались только женщины — как часто бывало, что у некоторых из них после такого праздника начинали расти животы. Немногим из таких везло — если отец ребенка хотел его признать.

Я вернулся в клеть рабов, пьяный от переполнявших меня радужных мечтаний, и сразу же забился в дальний угол, чтобы никто мне не мешал. Как горько было сознавать, что наутро я снова стану сыном рабыни, для которого закрыт путь к славе. Хоть бы случилось что-нибудь, что дало возможность моему отцу-хозяину заметить меня!

Клеть трэллей была еще одним большим домом, тоже разделенным с одной стороны на каморки, где жили семейные рабы. В основном это были мастера-кузнецы, оружейники, златокузнецы и прочие особо ценные трэлли, которым позволялись кое-какие привилегии. Остальные спали вповалку на настиле из соломы, особо не разбирая, где чье место. Каждый засыпал там, где успевал приткнуться.

Сегодня ночью я, пробравшись между спящими, прикорнул в углу неподалеку от двери — более теплые местечки в середине давно были заняты. Напряженно раздумывая, я лежал в темноте, и сон не шел ко мне.

Неожиданно надо мной кто-то задвигался, и еще прежде, чем легкая рука легла мне на лоб, я узнал свою мать. Будучи взрослым, я уже не спал рядом с нею, но она все равно как-то в тесноте клети догадалась, что я не сплю, и нашла меня.

— Что с тобой, Тополек мой? — прошептала мать. Она никогда не называла меня Олавом и ни разу не заговорила со мной на языке викингов, хотя знала его. Мать не забывала, кто она и откуда, и прилагала все усилия, чтобы и я помнил это. — Не спится?

— Я не могу больше, мама, — не выдержал я. — Отец сегодня вернулся из похода…

— Знаю, — с горечью вздохнула мать. — Опять…

— Мама, я так хочу быть как он! — тихо воскликнул я. — Я хочу стать викингом!

Ласково гладившая мои волосы рука замерла. В темноте я не заметил, как мать напряглась.

— Викингом? — прозвучал ее дрожащий голос. — Ты хочешь…

— Я хочу быть как отец! Хочу тоже ходить в походы, сражаться, брать добычу… Все бы отдал, чтобы отец взял меня в дружину!

— Нет! — вдруг воскликнула мать и обхватила мою голову руками. — Ни за что! Молись Свентовиду, чтоб не разгневался на тебя за неразумные речи!

Свентовид был богом ее племени, мать знала многих богов и помнила все праздники и молитвы, рассказывала о них былины-кощуны. И сейчас она истово повернула мою голову за уши к себе — в темноте ее глаза горели двумя свечками.

— Проси Проно и Свентовида, чтоб не отвернулись от тебя, неблагодарного! — приказала она.

— Не буду! — вдруг рассердился я. — Сама молись своим богам! А я хочу быть викингом, как отец!

— Как отец? — Мать неожиданно улыбнулась жалкой улыбкой, как бывало всегда, когда она вспоминала свой дом. — Как твой хозяин, Эрик Медведь, хотел ты сказать? Но не как отец!

Она отстранилась, но теперь уже я приподнялся и потянулся к ней:

— Ты чего, мама? Разве не Эрик Медведь мой отец?

— Теперь уж не узнаешь… — Лицо матери сразу потухло, она сжалась в комок. — Я была ведь хорошего рода, Тополь! За меня сватался наш князь… Князь Светан из рода Волка… Совсем скоро я должна была войти в его род и его дом, но мы не захотели ждать назначенного дня… У нас была всего одна ночь, а наутро пришли викинги!.. Эрик Медведь сам убил моего Светана на моих глазах, а меня в ту же ночь взял силой… Я не знаю, чей ты сын, но я так хотела родить моему Волку Волчонка!.. И теперь этот Волчонок вырос и хочет идти войной на земли своих предков!.. За что, боги! Почему вы не дали мне умереть? Почему сохранили жизнь? Чтобы я видела, как мой сын становится зверем? Чтобы я однажды взглянула в глаза своих сестер, приведенных им в рабство? Чтобы его проклинали на его родном языке, чтобы стал он врагом своего народа?..

Она почти кричала, и я бросился к ней, обхватил руками и силой заставил прилечь рядом со мной, чтобы она причитаниями не разбудила остальных рабов.

— Молю тебя, сынок! — лихорадочно шептала мать. — Оставь эти мысли! Не надо! Ради себя самого — не надо!.. Если бы ты знал, как тяжко мне жить здесь! Если бы не ты!.. Я живу только ради тебя, только из-за тебя, но, если с тобой что-нибудь случится, я не проживу долго — я просто не смогу дальше жить… Не надо!

Глотая слезы, мать еще долго сидела надо мной, гладила мои волосы и что-то шептала бессвязно. Свернувшись калачиком, я слушал ее голос, не внимая смыслу сказанных слов. Два чувства — жалость к матери и жалость к себе — боролись во мне.

Я уже был готов подчиниться матери. Успокоившись, она прилегла рядом — моя голова покоилась у нее на груди, — и я тоже чуть было не заснул, но вдруг словно какая-то сила заставила меня выпрямиться. Как наяву, вспомнил я неприметный жест отца в кладовой и понял, что не давало мне покоя.

Медленно, чтобы не разбудить мать и лежавших вповалку вокруг трэллей, я поднялся и крадучись выскользнул наружу. Огромный двор был погружен во мрак. Низкие осенние облака закрывали месяц и звезды, приходилось двигаться очень осторожно. В такие темные ночи чаще всего и совершались побеги. Но я не хотел убегать.

В дружинном доме пир уже закончился, и огромный зал был полон храпом и сонным дыханием спящих. Огонь в очаге еще дотлевал, кое-где дымились факелы на стенах, позволяя различить столы, скамьи и валявшихся на ворохах соломы викингов. Некоторые спали со служанками и рабынями, некоторые — в объятиях друг друга, некоторые поодиночке.

Пробираясь между спящими телами, я прокрался к кладовой, двигаясь ощупью, вдоль стены. Как обычно на празднике, стены зала были украшены шкурами медведей, волков и кабанов, рогатыми черепами оленей и лосей, различными мечами в дорогих ножнах, расписными щитами и прочим оружием. Бери любой меч и становись викингом! Но меня неудержимо влекло дальше.

Когда мои пальцы наконец нащупали тесовую дверь кладовой, я запоздало вспомнил, что она должна была быть заперта на замок. Если так, пришлось бы разыскивать ночью госпожу Идуну или отца, тайком утащить у них ключ или вовсе отказаться от затеи. Но тут я наткнулся на тяжелый кованый замок — и он дрогнул в моих руках.

Отец забыл запереть кладовую! От волнения и страха я чуть не отпрянул, но счел это добрым предзнаменованием и, про себя помянув великого Одина — ведь ему тоже приходилось воровать! — толкнул дверь.

Здесь было так темно, что я повернул обратно. Я не представлял, что буду искать, а попробуйте найти неизвестную вещь в полной темноте. Сняв со стены в зале факел, я вернулся в кладовую, воткнул его в гнездо и осторожно подкрался к висевшей на запомнившемся мне крюке уздечке.

Бережно, словно боясь, что она выдаст меня звоном золотых блях, я снял ее, положил на ворох шкур, и сердце мое радостно забилось. Крюк, вделанный в стену, на самом деле был рукоятью меча, давным-давно замурованного в камне! Не веря своим глазам, я ощупал рукоять, украшенную бледными камнями и сложной, потемневшей от времени и сырости чеканкой. Перекрестье изображало двух змей, свившихся между собой в смертельном поединке, а за саму рукоять можно было свободно взяться двумя руками. Прямое, гладкое, как поверхность воды, лезвие на три пальца торчало из стены так, что казалось — меч растет из камня.

Как во сне, забыв про все на свете, я гладил его, в полутьме ощупывал искусно вычеканенные тела змей, полированные камни на рукояти и чувствовал, что меня сюда привела высшая сила. В детстве я слышал много легенд и сказок о том, что герою или богу предлагалось испытание — выдернуть из камня или дерева оставленный там волшебный меч и тем самым доказать свое право именоваться героем или богом. Как любой мальчишка, я мечтал найти такой меч, и, конечно, я сразу схватился за него поудобнее и дернул за рукоять!..

Меч вышел из стены с легким скрежетом и остался у меня в руках. От неожиданности я чуть не отбросил его, но холодная рукоять уже начала нагреваться в моей руке, и мне показалось, что я держу живое существо. Выходило, что саги и легенды не всегда врут! И доказательство этого я познал только что!

Забыв в гнезде факел, я выбрался из кладовой в пиршественный зал, подошел к самому очагу и в неверном свете догорающих углей стал разглядывать свою находку. В оружии я ничего не смыслил, но сам вид длинного прямого тела, тускло сверкающего в отблесках огня, богато убранной рукояти и то, как легко и ловко меч угнездился в моей руке, — все говорило о том, что мне досталось необыкновенное оружие. Таких мечей я не видел ни у Эрика Медведя, ни у его сыновей и родичей, ни даже у самого ярла Готфрида Синеусого, когда он посещал несколько лет назад наш двор, торопясь на тинг в Бирке. Я без конца гладил его, переворачивал, взвешивал на руке и с каждым мигом чувствовал, как в моей душе зреет странное чувство, не испытанное мною ранее.

До сего дня и часа я не знал любви — мне шел всего шестнадцатый год. Конечно, я успел познать женщину — среди рабынь много найдется таких, готовых на все, — но истинную привязанность, вспыхивающую в сердце раз и навсегда, мне пережить не довелось. До тех пор, пока в моих руках не оказался этот меч. Я влюбился в него с первого взгляда, с первого прикосновения, как влюбляются только в сагах мужественные герои и боги.

От долгого пребывания в камне лезвие меча потускнело и походило на бока котлов и старых кухонных ножей. Подобрав на полу пук соломы и набрав в очаге золы, я принялся оттирать его. Мне пришлось перечистить за свою жизнь немало котлов, и я знал свое дело. Не успели прогореть и погаснуть последние угли в костре, как меч заблестел, как новый. И на его боку открылись выжженные руны. Они заставили меня окончательно уверовать в то, что это необычное оружие.

Две руны мне оказались знакомы — их часто чертила моя мать, пытаясь обучить меня знанию своего народа. Это были «человек» и «кано», символ свершения. Остальные были совершенно неизвестны, но и так выходило, что кто-то должен сотворить нечто, смысл которого скрыт от моего сознания.

После этого я отмел последние сомнения. Я добыл меч, подобного коему никогда не видели Ильвинги. Значит, он предназначался мне. Он скрывает какую-то тайну — я должен был ее знать.

Единственным человеком, которого я мог попросить о помощи, был Ольгерд-скальд. Ему были ведомы все руны, он знал все легенды и саги на свете, помнил деяния еще деда Эрика Медведя, великого конунга Хельги Хелигссона Бешеного, приплывшего в этот фиорд после того, как двоюродный брат отнял у него власть. Возможно, это меч моего великого предка, который он велел замуровать в стене как знак того, что больше никогда не покинет этого места. Прижимая к себе меч, я бросился в ночь на поиски скальда.

Ольгерд жил одиноко в маленьком домике у внутренней стены нашего двора, там, где на возвышении стояли изваяния богов и рос толстый священный дуб. На его ветвях вешали жертвы богам — два скелета принесенных по обету пленников еще болтались на толстых суках. Третий труп был еще свежим — Эрик Медведь однажды в юности дал обет приносить в жертву Одину одного пленника, если в походе он не потеряет ни одного человека.

Прокравшись мимо капища, стараясь не попасться на глаза богам — я сам себе виделся преступником, ведь трэлли не должны были брать в руки оружие, — я подкрался к двери дома Ольгерда-скальда и постучал.

Долго стояла тишина, и я успел уверовать в то, что скальд, как и все мужчины, сейчас спит в дружинном доме, один или обняв женщину, но вот изнутри послышался шорох, и дверь распахнулась.

Ольгерд-скальд стоял на пороге с плошкой жира в руке. Маленький огонек теплился на кончике фитиля, он прикрывал его ладонью от ветра. Скальд сразу увидел мое лицо, но не узнал — вскрикнув от ужаса, он отшатнулся назад.

— Уйди! уйди! — прошептал он срывающимся голосом.

Страх, что он сейчас поднимет тревогу, толкнул меня в спину, и я упал на колени.

— Не гони меня, Ольгерд Хальгримссон! — тихо воскликнул я. — Я не причиню тебе зла!

— Ты кто? — Скальд остановился и поднял плошку повыше.

— Олав, сын рабыни. — Не будучи введен отцом в род по закону, я опасался при посторонних именовать Эрика Медведя отцом. — Мне нужна твоя помощь, скальд!

— Что ж, — бледное лицо Ольгерда разгладилось, — войди.

Скальд был добр ко мне и многим рабам Эрика, а они в свою очередь уважали его. Переступив порог, я, путаясь и смущаясь, торопливо выложил свою историю и протянул Ольгерду меч, повернув так, чтобы были видны руны.

— Помоги мне, господин! Только ты можешь сказать, что они значат!

Меч лежал на столе рядом с плошкой, в которой горел жир. Ольгерд-скальд присел на лавку, вгляделся в руны, опасаясь коснуться меча пальцами. Он был уже не молод, был ровесником моему отцу, но сейчас лицо его осунулось, и скальд постарел сразу лет на двадцать.

— И ты… вытащил его из стены? — переспросил он. — В кладовой ярла?

Я кивнул. Ольгерд обхватил руками голову.

— Ты сам не ведаешь, что сотворил, — дрогнувшим голосом прошептал он. — И никаких знамений… никаких пророчеств… даже не верится…

— Ты можешь прочесть, что тут написано? — не выдержал я.

Ольгерд глянул на меня странным взором — словно перед ним стоял кто-то чужой, кто принесет ему смерть.

— Могу, — пустым голосом отозвался он и, касаясь пальцами рун, чтобы я видел, какая что значит, произнес: — Сия надпись значит следующее: «Человек, владеющий этим мечом, свершит Рагнарёк!»… Когда-то давно, путешествуя вдали от этих мест, я слышал от одного скальда легенду… Когда асы наложили кару на Локи, опустив его в подземелье и подвесив над его лицом ядовитую змею, чтобы ее яд капал ему на лицо, они решили уничтожить и самую память о нем, ибо в Асгарде не нашлось никого, кто бы молвил о нем доброе слово. А ужасное пророчество вельвы о том, что в день Последней Битвы Локи поведет в бой Сыновей Сурта против асов, жило в памяти Всеотца богов. И он решил ослабить силу пророчества — Меч Локи был тайно унесен из Асгарда и оставлен где-то среди смертных людей, чтобы навсегда исчезнуть. Когда Локи освободится, он не найдет оружия, и ему не с чем будет идти в бой, а завладевшему его мечом смертному окажется не по силам ноша бога… Так думали Асы. — Ольгерд-скальд печально вздохнул. — Но тот певец, рассказавший мне эту историю, потом добавил: «Однако Меч Локи не утерян! Вана-Фрейр, один из трех богов, отправившийся в путь, чтобы укрыть его, отдал меч на хранение в дом потомков его сына Ингви Волка. Придет час, и родится в роду Ильвингов великий воин, конунг, который обретет Меч Локи. В его жилах будет течь кровь богов, и в час Последней Битвы он сможет ступить на землю Асгарда. И Меч Локи исполнит свое предназначение!» Я вспомнил слова того скальда, когда несколько лет спустя судьба привела меня в этот дом. Эрик Медведь тогда был еще юн — ему едва миновало тринадцать зим. Был жив его отец, Олав Хельгиссон по прозвищу Волк. И в его доме ходила басня о таинственном мече, в незапамятные времена вмурованном в стену тремя всадниками… В тот миг, когда открыл тебе дверь, свет озарил твое лицо, и мне показалось, что я вижу перед собой самого Локи!

Ольгерд-скальд понурился, глядя на меч. Я стоял над ним, и сердце мое гулко стучало в груди, просясь на свободу. Придет час, и в роду Ильвингов родится великий воин, конунг, который обретет Меч Локи…

— Не может быть, — выдохнул я. — Неужели это правда?

Ольгерд-скальд долго молчал, уйдя в свои мысли, и я уже решил потихоньку покинуть его, когда он заговорил:

— Это случилось много лет тому назад… Ни тебя, ни меня тогда еще не было на свете, и история сия успела стать легендой. Прошло бы еще несколько лет, и она превратилась бы в сказку, которой верят лишь дети… Мне поведал ее один из старых трэллей, и я бы не поверил ей, если бы потом сам Эрик Медведь не показал мне меча…

В ночь, когда родился его отец, Олав Хельгиссон, среди зимы вдруг началась гроза. Была такая страшная буря, что никто не ведал, устоит ли дом и двор. Мальчик Олав родился на закате, когда непогода только разгуливалась, и первые часы его жизни прошли под грохот грома и блеск молний. Жрецы говорили в один голос, что родился новый великий конунг всего северного берега… А ровно в полночь на другой день, когда буря уже улеглась, весь двор был разбужен топотом копыт.

Сперва люди подумали, что это снова бушует непогода. Все пробудились и, подхватив вещи, бросились спасаться в горы. Но когда конунг Хельги и его жена, прижимавшая к себе младенца, выскочили из дома, глазам их предстало трое всадников. Все трое были похожи как близнецы — в черных одеждах, на вороных конях. Двери дома сами распахнулись перед ними, и все трое на конях проехали внутрь. Изнутри раздался треск и грохот — это сломалось родовое дерево, посаженное отцом Хельги в тот день, когда он решил построить здесь дом. Всадники потом растаяли в темноте, и, хотя все видели, как они покинули двор, никто не заметил, в какую сторону поскакали незваные гости.

Хельги и его жена не сразу решились вернуться в дом. Их родовое дерево валялось посреди пиршественного зала, вывороченное с корнем, словно здесь прошелся ураган, а в стене, там, куда достигали его ветви, торчал этот меч…

Хельги не сомневался, что все это знак асов. Он попытался извлечь меч из камня, но ничего не получилось. Тогда он стал ждать, когда же вырастет его сын, Олав, и в день, когда мальчик стал мужчиной, Олав Хельгиссон попробовал свои силы. Но меч остался где был. Тогда все решили, что до исполнения срока еще очень долго ждать, и успокоились. Но с тех пор все мужчины из числа потомков Хельги Хелигссона Бешеного пробуют свои силы, чтобы извлечь на свет Меч Локи… Право слово, я не верил, что это под силу кому бы то ни было, но тебе это удалось!

— Я тоже Олав! — сказал я. — Олав Эрикссон!

— Да, ты тоже Олав, и Рагнарёк свершится в свой черед, — вздохнул скальд. Он выглядел усталым и напуганным открывшейся тайной, но я не чувствовал страха. Мой меч, мое оружие придавало мне силы.

— Что мне теперь делать? — спросил я.

— Не знаю. — Ольгерд-скальд вдруг заторопился. Он вскочил, распахнул дверь, делая мне знаки, чтобы я поскорее уходил. — Мне кажется, что лучше бы тебе вернуть меч туда, где ты его взял.

— Ни за что! — Схватив меч, я прижал его к груди обеими руками. — Он мой!

Скальд посмотрел мне в лицо, и мне показалось, что передо мной глубокий старик — так изменились его черты.

— Тогда я ничем не могу тебе помочь, — прошептал он. — Одно знаю — добра этот меч не принесет ни тебе, ни кому бы то ни было другому!.. А впрочем, — вздохнул он, — поступай как знаешь. Дороги богов не для простых смертных, и всякий, ступивший на эту Дорогу, рано или поздно будет убит.

Так я впервые услышал о Дорогах богов, еще не подозревая, что сам ступил на одну из них. Делать мне здесь больше было нечего. Коротко попрощавшись со скальдом, я покинул его хижину у стены капища и поспешил домой. Ни разу, ни во время нашего разговора, ни позже, меня не посетила мысль — как мне быть завтра. Ведь добыть меч мало — нужно было еще покинуть двор Эрика Медведя.

Снаружи стояла такая темень, что я не мог отличить неба от земли. Тучи, казалось, ползли по верхушкам деревьев. Я двинулся наугад, держась ближе к стене капища в поисках тропы к дружинному дому, откуда можно было легко добраться до клети рабов. Но то ли двинулся я не в ту сторону, то ли боги уже обратили на меня внимание, но дороги я не нашел и отправился домой наудачу.

Неожиданно по лицу меня хлестнули ветви. Я ткнулся туда-сюда, но деревья окружали меня со всех сторон. Это был лес, начинавшийся за целую тысячу шагов от нашего двора. Не ведая того, я оказался довольно далеко от человеческого жилья.

В лесу было тихо и спокойно — ни ветерка. Только вздыхали деревья, шуршали первые опадающие листья под моими ногами да где-то ухала сова. Решив пойти наугад, я долго плутал, сам не ведая, куда иду, но потом остановился и сел на землю, решив дождаться утра.

Проснулся я уже поздним утром, когда солнце оторвалось от гребня гор вдалеке. Я уснул, свернувшись калачиком, прямо посреди тропы, прижав к себе меч. Ночью пал первый заморозок, и я здорово замерз. Волосы, рубаха и штаны мои заиндевели, и некоторое время я прыгал и дул на руки, чтобы согреться.

Решение, что мне делать, пришло само. Торопясь домой, я оказался в лесу, на тропе, ведущей неизвестно куда. Само собой разумелось, что я должен пойти по ней, а там поглядим — куда она меня выведет. На всякий случай мысленно попрощавшись с родными местами и матерью, я отправился навстречу судьбе.

Был уже почти полдень, когда впереди развиднелось. Прибавив шагу, я оказался на опушке леса. Впереди раскинулись луга, где пасся скот и лошади, и стояли маленькие фермы-сеттеры, где летом жили пастухи и работники. За ними на всхолмии над широким устьем реки лежал наш град. Просто удивительно, как далеко меня завело!

Торопясь вернуться домой как можно раньше, я почти сбежал по склону мимо коров и лошадей. Только у самой ограды я приостановился — при свете дня появиться на дворе с мечом я еще боялся. Но, пряча его в ямку у корней одиноко растущей сосны и забрасывая листвой, я твердо решил про себя — потихоньку попрощаюсь с матерью и уйду. Если мне будет угрожать опасность, на дворе мне делать нечего.

Меня никто не остановил, когда я перемахнул плетень, ограждающий скотный двор, и очутился на дворе. Но я уже намеревался потихоньку свернуть к конюшням, когда наконец почуял неладное.

На всем подворье никто не работал — рабы-трэлли, вольные слуги и сами викинги горячо обсуждали что-то. Слышались взволнованные голоса, люди суетились. Делая вид, что только что вышел из конюшни и еще по горло в работе, я приблизился к одной кучке трэллей, собираясь подслушать разговор.

Здесь меня нашла мать. Она вынырнула откуда-то и обвила мою шею руками, увлекая меня в сторону, подальше от чужих глаз и ушей.

— Хвала Латоне, ты живой! — воскликнула она шепотом, прижимаясь ко мне. — А я после того, как ты потихоньку ушел, места себе не находила!.. Где ты был?

— В лесу, за лугами, — ответил я. — Меня что-то повело, сам не знаю что. Я бродил без дороги очень долго, а когда рассвело, попробовал найти дорогу домой…

Мать придирчиво окинула меня долгим взглядом — моя одежда промокла насквозь от тумана и росы, в волосах застряли сосновые иголки, я был грязный, потому что спал на земле. При виде меня мать невольно улыбнулась:

— Как хорошо!.. Тебя не было здесь всю ночь, и это хорошо! Так всем и говори.

Я почувствовал тревогу:

— А что? Что-то случилось ночью?

— Ночью здесь случилось несчастье! — В голосе матери был страх. — Хозяин рвет и мечет — кто-то пробрался в его кладовую…

— Что украли? — Я тоже почувствовал страх: а ну как прознают про исчезновение меча?

— По счастью, ничего — воров успел заметить Ольгерд-скальд и спугнул их.

— Почему именно он? — Я говорил спокойно, а в душе у меня творилось что-то невероятное — ведь я видел Ольгерда, говорил с ним! Если он видел вора, то он видел меня! Но скальда не было в дружинном доме ночью!

— Ольгерд-скальд, — мать как-то сразу поникла, опустила голову, — он мертв…

— Что?!

— Сегодня утром хозяин, как обычно, решил посетить богов. Там он и нашел его…

Мать еще что-то говорила, но я уже не слушал — сорвавшись с места, я помчался к капищу.

Там уже собрались многие — вся семья отца, его родственники, почти все викинги, кое-кто из свободных слуг и даже рабы. Некоторым места за священной оградой не хватило, и они толпились снаружи. Из-за их голов было видно, что возле дуба что-то происходит.

Расталкивая людей локтями, я ринулся туда. Меня пинали, ругали за спиной, но я прорвался к подножию дерева — и застыл как вкопанный.

На одном из сучьев, где обычно вешали жертвы Тору и Одину, висел и труп Ольгерда-скальда. Руки его были свободны, на груди не было следа от удара копьем, но на земле валялся опрокинутый чурбак. Все выглядело так, словно скальд сам решил уйти из жизни.

Отец и братья стояли вокруг, тихо переговариваясь и оглядываясь. Заметив меня, Эрик Медведь впился мне в лицо долгим изучающим взглядом, словно увидел впервые. Потом сделал знак приблизиться.

— Тебя не было в усадьбе полдня — ты где-то прятался… Что ты видел? — требовательно спросил он.

По моему лицу всякий мог сказать, что я действительно что-то знаю — может, поэтому отец и спросил меня. Но не успел я открыть рот, как заговорил старший Эрикссон, Торвальд:

— Что тебе до этого паршивого трэлля, отец? — скривился он. — Даже если он и в самом деле что-то видел, правды не скажет — он трус, как и все рабы!

Я и в самом деле мог промолчать или придумать похожую на правду ложь, но не мог стерпеть.

— Я не трус, Торвальд Эрикссон, — сказал я. — Я был возле дома Ольгерда-скальда сегодня ночью, но готов присягнуть, что, когда ушел от него, скальд был еще жив! И в истинности своих слов я могу поклясться на мече.

— На мече? Откуда у тебя меч, недоносок? С каких это пор ты стал викингом, чтобы иметь право на оружие? Или ты украл его?

Стоявшие вокруг войны тотчас сомкнули вокруг меня кольцо. Эрик Медведь придвинулся ближе, и выражение его лица не предвещало ничего хорошего. Но я уже ничего не боялся и пропустил замечание Торвальда мимо ушей.

— Меч у меня есть, — сказал я. — Я заполучил его честным путем и пришел к скальду, чтобы спросить у него, ведающего руны и тайные знания, что мне делать с ним. Он не мог внятно ответить на мои вопросы, и я ушел от него. Я ночевал в лесу за пастбищами — вы можете спросить у пастухов на сеттерах, они подтвердят, что видели меня на рассвете в той стороне. Меч я спрятал недалеко от усадьбы, но могу принести его в подтверждение своих слов.

Моя спокойная речь, видимо, понравилась всем — никто не ждал, что мальчишка-трэлль заговорит так складно и уверенно. Отец помедлил и кивнул:

— Неси свой меч…

Я сорвался с места как заяц.

Когда я вернулся к капищу, держа завернутый в свою рубаху Меч Локи и протянул его отцу, лицо Эрика Медведя исказила гримаса удивления и ужаса. Он не верил своим глазам. Несомненно, великий хёвдинг видел не раз эту рукоять, бессильно торчащую из стены. В свое время он сам пробовал извлечь его, также пытали силы и его старшие сыновья. И вот теперь приходит невесть кто и забирает легендарное оружие себе! Оружие, с которым были связаны все семейные предания! Было от чего испугаться.

— Откуда ты взял его? — наконец прохрипел отец.

— Я украл его, — ответил я.

На меня воззрились с ужасом и гневом — раб сам сознался в воровстве. Но украденное представляло такую ценность, что мне позволили продолжать:

— Когда ты, господин, приказал мне отнести в кладовую добычу, я случайно увидел торчащую в стене рукоять меча. Я удивился, для чего следовало замуровывать благородное оружие в стену, когда его назначение — сражаться. Я давно мечтаю стать викингом, и мне не давал покоя меч в камне. Поэтому ночью я пробрался в кладовую, которая оказалась незаперта, и вытащил меч из стены. На нем я увидел руны и решил отнести его Ольгерду-скальду, чтобы он прочел их. Скальд сказал, что ничем не может мне помочь, и я ушел… Вот и все!

Не ведаю, какая сила вложила тогда мне в уста эти слова — в глубине души я трепетал от страха и слышал свой голос словно со стороны. Возможно, это сам Меч Локи, в благодарность за освобождение из камня, помогал мне — как знать! Во всяком случае, окружившие меня викинги не делали попыток остановить меня. Договорив, я протянул руки и отдал меч отцу.

Эрик Медведь, приняв Меч Локи на вытянутые руки, долго разглядывал его длинное тело, поворачивая то одним боком, то другим, проводил пальцем по рунам, иногда оборачивался на труп Ольгерда, который уже вынули из петли. Все ждали его решения, и он заговорил:

— Об этом мече еще во времена моего деда слагались пророчества. Говорят, его принесли сюда сами асы и назначили меч одному из потомков нашего рода, наиболее достойнейшему… Я сам в свое время пробовал силы, пытаясь определить, не мне ли выпала судьба владеть им, но потерпел неудачу. То же мои сыновья… Но теперь меч обретен… Я верю тебе, Олав. Ты невиновен, и в доказательство я могу дать тебе свободу и…

Он взглянул на меч в своих руках, но тут Торвальд выступил вперед и положил руку на лезвие меча.

— Ты можешь дать волю этому трэллю, отец, — сказал он, — и даже назначить ему пристойную награду, но этот меч останется в нашем роду. Асы предназначили его достойнейшему из твоих сыновей. Мне кажется, я имею на него права… А сыну рабыни негоже касаться справедливого меча!

Лучше бы он этого не говорил! Во мне словно лопнуло что-то. Я бросился вперед и зарычал, готовый даже вцепиться ему в глотку, как зверь:

— Я — Олав Эрикссон из рода Ильвингов, и ты не смеешь так говорить со мной!

В следующий миг я бы ринулся на Торвальда, коснись он только меча, но Эрик Медведь остановил нас. Опустив меч, он впился мне в лицо долгим взором, словно стараясь запомнить на всю жизнь.

— Оказывается, у меня есть еще один сын? — наконец медленно произнес он.

Глава 2

Холодный тяжелый ветер дул с севера, нагоняя на высокий каменистый берег темные волны. Море Нево привычно ярилось, наскакивая на землю, и, повторяя его атаки, по небу также ползли тучи, неся в глубь земель первые грозы.

Прищуренные глаза привычно-пристально вглядывались в даль. Где-то там, на окоеме, сейчас скрытом ночной тьмою, небо сливалось с Нево-озером, и казалось, что непогоду рождала сама ночь. Сырой воздух был уже напоен запахами воды, ветра, листвы и мокрого песка. Тишину давно разогнал ветер, но в его посвисте, шелесте листвы и плеске набегающих волн привычный слух легко улавливал знакомые спокойные звуки спящей земли.

Маленькая речка Каменка сбегала в озеро Нево. Сейчас ее робким водам мешали встречные волны и ветер, и речка тоже пробовала яриться и наскакивала снова и снова, пытаясь одолеть преграду и слиться с отцом-Нево. Нельзя было не сочувствовать маленькой упрямой речушке, которой наплевать на погоду.

На ее высоком берегу в полусотне шагов от берега большого озера стояла застава — сложенный из неохватных бревен детинец с рядами заборол и передней сторожевой башней, нависающей над единственными воротами. Земляной вал приподнимал детинец над землею, а опоясывающий заставу ров делал ее почти неприступной. «Почти» потому, что не рождалось такой крепости, какую нельзя было бы взять. Впрочем, за те без малого три десятка лет, что застава стояла тут, ничья чужая сила не входила в ее ворота. Даже викинги, что редко приплывают с миром, и то предпочитали обходить ее стороной и не тратить понапрасну времени. И небольшой поселок рядом мог чувствовать себя в безопасности.

Сейчас застава спала. Тьма стояла в дружинных молодечных избах и нескольких домах семейных воев. Мрак сгустился в неметоне, где спали боги. Посапывали во сне отроки и полноправные кмети, чутко дремали подле детских колыбелек женщины — всего четыре на почти шесть десятков мужчин. Только в конюшнях переступали с ноги на ногу лошади да в хлевах вздыхал скот.

Люди спали, доверившись нескольким дозорным, что единственные не спали в эту ночь. Двое неспешно бродили по заборолам, по пятам сопровождаемые лохматыми псами. Третий застыл наверху въездной башни. Чуть подавшись вперед и раздувая ноздри, он жадно ловил долетающие с озера запахи.

Зарница была пятой женщиной на заставе — четверо других были женами старших воинов-бояр: самого воеводы и его ближников. Это позволяло ей не забывать, кто она такая, но не более.

Два года минуло на днях, как, пройдя испытание, она была опоясана воинским поясом и названа кметем. И три года с малым пролетело над головой с той поры, как сбежала она чуть не из-под венца на заставу. Мать поплакала-погоревала, постояла у ворот укором и посмешищем, а потом и вовсе махнула рукой и ушла, напоследок бросив через плечо горькое слово: «Померла у меня дочка!..» Слышавшие ее вои тогда враз волной отхлынули от застывшей за их спинами Зарницы, и долго никто из них не мог заставить себя слово ей сказать. Хорошо воевода Ждан Хорошич не больно-то верил словам, что сказаны сгоряча. Девку-неслуха, что вопреки всем ушла из дома, гнать не велел — сам взялся за ее обучение. Зарница доверилась ему — Ждан Хорошич чуть не в отцы ей годился, старший сынок уж пятнадцатое лето встречал. Осиротевшая девушка вошла в его семью дочерью, которую боги так и не дали воеводе.

Только после того, как стала кметем, прочие воины перестали шарахаться от нее — теперь ее судьбу вершил тот же Перун, а домашние боги ее рода стали для девушки чужими. Тот, кто посвятил себя ратному труду, ходит на особом счету у богов. Кладя живот свой на алтарь заместо иной жертвы, воин в мирной жизни стоит выше простых людей.

Сказать правду, Зарница никогда и не мыслила себе другой жизни. Как-то так случилось, что в судьбе ее все складывалось одно к одному. До семи лет была она обычной девчонкой, как десятки ее подружек, — бегала в одной рубашонке босиком по грибы да ягоды в соседний лесок, возилась на дворе и за околицей, дома у печи качала обернутую тряпицей чурку, называя ее дочкой, пыталась помогать матери по хозяйству, порой путалась под ногами и зарабатывала незлой подзатыльник — изба была полна детьми: братья и сестренки ползали по полу и полатям. Боги дважды посылали матери двойни и однажды тройню, так что она то ходила тяжелая, то разрывалась между орущими малолетками, так что все заботы по дому рано легли на плечи отца и старшего брата. Зарница, как старшая дочка в семье, тоже начала приучаться к делам, да доползло откуда-то поветрие. Ведун Белоглаз успел вовремя разглядеть на том берегу Каменки растрепанную девку в белой рубахе, что махала полотном, нагоняя болезнь на поселок. Он загнал всех селян по домам, навесил на каждую дверь замок и, велев всем сидеть по домам, вышел навстречу растрепанной девке один…

Люди притаились, опасаясь даже до ветру за угол выскочить и скотине воды принести. Полдня ревели голодные коровы в стойлах — было то ранней весной, еще до Ярилина дня. Хозяйки одергивали малых ребят, чтоб ненароком не выглянули да не приметили лишнего — а ну как отвлечет нежеланный видок ведуна, ослабит его силу или вовсе переселится в любопытного сорванца моровая болезнь. Все сидели, ждали, когда ведун, проходя мимо, стукнет кулаком в дверь, давая знать, что можно выходить. Мать Зарницы, только недавно разрешившись от бремени тройней, не сумела уследить за дочкой-семилеткой. Взобравшись с ногами на лавку, девчонка отодвинула заслонку волокового окошка и высунула любопытный нос наружу.

— Дедко Белоглаз идет! — закричала она пронзительно на всю избу. — Живой! Один!.. А девки нету с ним…

Бросив малых, мать птицей ринулась на непутевую дочку и влепила ей затрещину:

— Подь отсель, егоза!

Зарница мышью ринулась прятаться на печку…

А на другое утро не смогла оторвать головы от постели. Металась, холодная как лед, и молчала, только дышала часто-часто. Мать, первая травница на село, поила ее целебными сборами, и Зарница успокоилась — настолько, что женщина бросилась звать ведуна.

Белоглаз пришел под вечер. Боком протиснулся в полуземляной влазень, потоптался на пороге и, прошептав что-то домовому, подошел к девочке. Зарница лежала вытянувшись и почти не дыша. Только по дрожанию жилки на тонкой шейке можно было сказать, что девочка еще жива.

Нагнувшись над больной, Белоглаз долго молчал, испытующе глядя на заострившиеся скулы, тоненький нос, бледные, плотно сжатые губки и синие круги под глазами. Зарница не двигалась, когда он водил над нею руками, окуривал ее дымком травы материнки и осиновых корней. Потом он срезал прядку волос, спалил ее на угольках, долго смотрел на пепел…

Мать из своего угла следила за ворожбой. Притихли и младшие дети. В избе воцарилась тишина, и получилось, что все ясно слышали негромкие, словно в раздумье, слова Белоглаза:

— Всякому свой срок приходит. Потухнет и эта зорька… Не жилица она на свете белом — не вскакивать малой в поневу, не носить кики, не бывать в дому хозяйкой…

Четверо близняшек — два мальчика да две девочки — залились разноголосым ревом, словно только того и ждали и что-то поняли, жалея старшую сестренку. Мать же не дрогнула. Молча, глядя в пол сухими блестящими глазами, собрала ведуну в узелок кое-какой снеди, с поклоном проводила до двери, о чем-то пошепталась с ним, не поднимая взора, а прикрыв за ним дверь, так же спокойно подошла к окованному сундуку с портами, откинула крышку и достала рубашку старшего сына — мальчишка недавно вырос из нее, и одежку схоронили, пока не подрастут младшие сынки. Расправив рукава, подошла к неподвижно лежащей Зарнице и молча быстро — девочка не шевельнулась и не подняла век — переодела ее в одежду старшего сына. Потом убралась сама, надела расшитый летник, в котором выходила только на праздники, нанизала на пальцы жуковинья, на запястья — обручья, на шею — ожерелья, в которых когда-то красовалась на свадьбе перед молодым мужем, и, тряхнув головой, прошлась по избе от угла до угла в плясовой…

Когда пришли с поля отец и брат, мать вовсю плясала у постели умиравшей дочери. И, вставшие у порога, они не ведали, что и думать.

— Нет у меня доченьки Зарницы! — крикнула мать, задохнувшись. — Сынок есть младшенький, Зорькиным его звать!..

Неистовая пляска матери сделала свое дело. Зарница наутро пошла на поправку и дня через три уже поднималась, а еще через некоторое время бегала. Но с того дня девочку как подменили — напрочь забросила она девчоночьи забавы, все больше тянулась к мальчишкам, рвалась помогать отцу и брату в мужичьем труде и даже сердилась, если ее кликали как-то иначе, не Зорькиным. Мать и ругала, и совестила неразумную, и случаем била — ничего не помогало. Зарница-Зорькин начала входить в пору. Ее подружки на посиделки бегали — а она в лес, зверя бить. Ни шитью, ни стряпне так и не выучилась, на парней не глядела, одеться и нарядиться толком не умела. Зато ворочала хозяйство наравне с братом и отцом и так навострилась на охоте орудовать сулицей, рогатиной да топором, что когда сбежала из-под венца на заставу, назвавшись Зорькиным, то никто из кметей и не помыслил, что явилась к ним девка. Косу толстую Зарница прятала под шапкой, благо дело было зимой, а на вид это был парень как парень — высокий, жилистый да гибкий. Разве что усы пока не пробились да голосишко подкачал. Так что пока не прибежала под стену заставы плачущая мать да не стала слезно молить отпустить дочерь неразумную, ни один не догадался…

…Зарница прищурилась, сплевывая. Что толку поминать давно минувшее! Три лета минуло с той поры! И давно уже жила она вместе с воями — разве что в мыльню ходила с их женами да спала отдельно. А так — дружинник и есть. И даже не болит сердце о том, что, проводив двадцать третье лето, до сей поры она не нашла никого по сердцу. Да не нужно ей было все это! Сколько себя помнила — не нужно! Побратимы-кмети уже и подзуживать, и смешками перекидываться перестали — привыкли и смирились, что никому не удастся заставить ее взглянуть ласковее.

Что правда, то правда — были среди них справные да пригожие парни. Девчонки на них гроздьями висли, мужатые бабы и то заглядывались. А вот не легла душа ни к кому. И не лежала вовсе!..

Ветер все катил на берег волну. В его завывании чудились живые голоса, и Зарница невольно нашарила на поясе обереги, одними губами шепча заговоры-отвороты против лиха. Мало ли кого принесет такая непогодь! Не поветрие, так злые духи разбушуются! А то и вовсе беду нагонит. Эдакий ветрище не к добру!

Девушка подалась вперед, прислушиваясь. Дедко Белоглаз всегда умел по голосу разобрать, что принес с собой ветер. Он бы не сплошал — переговорил с бурей, да и умолил ее повернуть и пройти стороной! Оставалась надежда, что старый ведун не спит сейчас в своей землянке на крутояре подле капища и чутко слушает ветер, прикидывая, надо ли чего бояться.

Можно было отвернуться, заставить себя не слышать воя и свиста ветра, не замечать его кликов, но Зарница только тревожнее прислушивалась. Не так давно пришла с реки Невы весть — появились урманские суда. Викинги шли не спеша, осторожно, да кто их разберет. Они ведь, сказывают, сперва подплывут к берегу вроде гостями, а потом алый щит на мачту вздернут — и на сушу, грабить и убивать. Воевода Ждан первую ночь уснул — до того все ждал нападения. А за ним и вся застава дремала вполглаза. Случись что — им первым ворога встречать.

И сегодня, как назло, такой ветер! Ой не к добру! Что-то принесет!..

Новый порыв вдруг донес чье-то тяжкое дыхание.

Зарница еле сдержалась, чтоб не метнуть на слух копье. Свесилась осторожно через стену в оконце-бойницу.

Внизу, у подножия стены, царила темень — хоть глаз коли. Тучи закрыли звезды, а дымно горящий факел озарял лишь часть стены и заборол. Но глаза давно привыкли ко тьме, и Зарнице почудилось, что на верху вала копошится какая-то тень. Не человек и не лошадь, а кто — не разберешь.

— Кто тут? — выдохнула Зарница, крепче стискивая древко сулицы.

Тень рывком придвинулась ближе, прижимаясь к бревнам стены:

— Не выдай!..

Голос был человечий. Молодой. Но мало ли кем может прикинуться нежить, чтоб напакостить человеку! И словно в подтверждение сомнений, издали донесся заунывный горловой вой — словно пели-выли оборотни.

— Даждьбогом светлым заклинаю — помоги! — перекрывая ветер, воскликнул неизвестный. — Человек я, как и ты! Зла ни тебе, ни людям твоим не причиню!

— Чур-Чурило, помоги, — прошептала Зарница, стискивая в кулаке оберег и чертя оберегающий круг. — Не выдай!

После такого всякий морок должен был растаять, как дым, но чуткое ухо различало под стеной быстрое дыхание.

— Гонятся за нами, — позвал голос, в котором сейчас было больше страха, чем может чувствовать дух. — Помоги!

Новый порыв ветра, безжалостно хлестнув по щеке, вернул способность рассуждать. Зарница вскинула голову — непогода ясно показывала ей, куда смотреть.

Тьма вдали, за лесистыми холмами да кручами берега, была непроглядна, но сейчас девушке показалось, что с запада неспешно, но неотвратимо вдоль берега Нево-озера надвигаются низкие клубы мрака — не то грозовые тучи, не то и впрямь чужая сила. А может, то и другое разом?

— Пресветлый Перун, победитель Змея-Волоса, заклинаю тебя! — вырвалось у нее, когда она увидела и осознала в глубине души, что этот мрак движется прямо на заставу.

У подножия стены еще дышали — видимо, у незнакомца не было сил идти дальше, и, оставив факел наверху, Зарница бегом бросилась вниз.

В воротах была потайная дверца, чтобы можно было незаметно выпустить гонца, уже когда прочие затворились, готовясь принять неравный бой. Протиснувшись в нее, девушка нос к носу столкнулась с парнишкой не старше пятнадцати лет, высоким, жилистым, добротно и тепло одетым. Он стискивал рукоять обнаженного меча, а за его спиной припадал к земле поджарый необычайно крупный молодой волк.

— Ты… пришла? — Даже во тьме парнишка сразу угадал в ней женщину. — Скрой нас, Светлыми богами заклинаю!

Здесь, внизу, вой ветра не был так отчетлив и многоголос, но зато постепенно нарастал глухой мерный рокот — словно скакало сюда десятка два всадников, ломая под копытами коней лед и поросли. Прислушиваясь к нему, парнишка, однако, не выглядел испуганным ребенком — это был воин, готовый встретить опасность.

— Ты кто? — дернула его за рукав Зарница.

— Отец при рождении назвал Радегастом, — глядя вдаль, отозвался парнишка.

— Откуда сам-то?

Радегаст обернулся на девушку. Его большие темно-серые глаза полыхнули во тьме как две звезды, и девушка почувствовала робость. Она бы не удивилась, если бы отрок, едва достававший ей до плеча, прикрикнул на нее, как на сопливую девчонку.

— Издалека, — ответил он, и Зарница ему поверила. — Помоги, — в который раз повторил он. — Они уж близко. Не чуешь разве? Веди куда-нибудь!

— Пошли. — Девушка взяла его за запястье, но Радегаст вывернулся.

— Один я не пойду, — решительно сказал он, и молодой волк припал к его ногам. — То не за мной — за ним охота идет. Я-то близ своих земель — укрыться могу и никто не достанет. А вот он… Он мой молочный брат!

Отрок положил руку на загривок волка, и тот выпрямился, вправду оказавшись крупным. Подрасти он еще немного, на нем можно было бы ездить верхом, как на лошади. Но сейчас могучий зверь поджимал хвост и скулил, как собачонка.

— Пошли к нам, — позвала Зарница. — Он не толще меня — как-нибудь пролезет!

Спасение было близко, но Радегаст покачал головой:

— Я не могу подвергать опасности людей.

И сказал он это таким тоном, что Зарница вдруг поняла: люди для него нечто большее, чем просто обитатели заставы и соседнего поселка. Она неожиданно почувствовала в отроке силу, которой не бывает у простых смертных, которой не обладают даже ведуны.

— Те, кто идет за нами, — не люди! — прозвучал голос Радегаста, и девушке стало ясно, что оправдались ее смутные подозрения. — И люди тут не помогут!

— Идем! — Не раздумывая и не сожалея о том, что бросила стражу, девушка ринулась прочь от заставы, увлекая за собой отрока. Только на миг шевельнулась в ней тревога о спящих побратимах, коих она бросала без защиты, но мысль эта растаяла — за Радегастом охотятся не люди. Значит, его надо увести от людей подальше — только так она могла как-то обезопасить заставу.

Отрок следовал за нею в молчании, его спутник-волк трусил рядом, то и дело пугливо озираясь. Пригибаясь, на ощупь, доверившись привычке, Зарница вломилась в густой подлесок рощи, что раскинулась на холме. Капище было недалеко — пробежать заросли, да и стукнуть кулаком в навесную воротину. Но отрок, поспевавший по пятам, уже тяжко дышал, шатаясь. Он не жаловался, но девушка нутром почуяла — не добежит. Тащить его на себе?

Задумавшись, она все-таки промахнулась, не рассчитав, с тропы, и все трое вдруг, ломая подрост, скатились по склону оврага на самое дно, где затаилась сырость и прелая прошлогодняя листва.

Здесь царила кромешная темень. Руки своей не видать. Зарница только слышала шумное, частое дыхание волка и хрипы отрока. Но сзади нарастал звук, которого она до сей поры не слышала, — конский топот.

Погоня! Только этого не хватало!

Времени не оставалось. Зарница упруго вскочила, нашаривая черен меча и готовясь сражаться. Радегаст с усилием поднялся, повис на ее локте:

— Против Охоты меч не выстоит! Уходить надо!

Девушка уже напряглась стряхнуть помеху, но тут поверх его головы в темноте разглядела-таки что-то на склоне и раздумала спорить.

— Туда, — сквозь зубы приказала она, толкнув отрока к наполовину вывороченной сосне.

Дерево каким-то чудом выросло на склоне оврага, ломая его корнями. Овраг продолжал расти, и талая вода понемногу подмывала корни. Под сосной уже образовалась приличная нора, но она все стояла, не думая крениться.

Вползли аж на четвереньках, чуя над головой рокот и гул копыт. Деревья закачались, заламывая ветви, застонали на разные голоса. Им завторил потревоженный леший. Где-то в чаще очнулись и спросонья заорали птицы. Поджарый волк подобрал под себя хвост и заскулил, как щенок. Погоня приближалась. Хотелось выглянуть, осмотреться, но в глубине души уже родился липкий страх.

И словно в ответ тайным мыслям, роща озарилась вспышкой молнии.

Радегаст и молодой волк притихли у дальней стены, боясь дохнуть. Зарница, припавшая на колени у влаза, спиной чуяла их взгляды. Они ждали от нее… Чего?

Не думая, что делает, девушка рывком выхватила из ножен нож и, закатав рукав, полоснула себя по руке. Боль на миг сковала тело, согнула его мало не вдвое, но Зарница уже смочила лезвие в отворенной крови и торопясь, пока было время, окровавленным ножом провела по земле черту, отделяя вход в нору от внешнего мира. И внутри родились слова, которых она не могла услышать ни от кого — ни от ведуна Белоглаза, ни от травницы-матери, ни даже от воеводы Ждана:

— Дедушко Чур-Чурило, батюшко Лес-Лешачок! Сварогом-дедом, Даждьбогом-Солнцем ясным, ветром-Стрибогом могучим заклинаю — не выдайте своих детей на расправу, ворогам на погибель-поругание!.. Ай не встанет вам в труд лиходею очи отвести, пути-дороги к нам замести, лихо-беду прочь унести… Тако бысь, тако есь, тако буди! Ключ да замок слова мои!

Новая вспышка молнии с бесплодных, еще не готовых разродиться грозой небес озарила склоны оврага, кроны качающихся дерев — и тени огромных всадников, застывших на той стороне!..

Зарница мышью метнулась вглубь и, не думая, что творит, обхватила руками Радегаста за плечи, закрывая собой. Ибо в краткий миг, что видела она погоню, показалось ей, что кони и всадники головами возвышались над деревьями.

Третья молния озарила вход в нору и конское копыто, впечатавшееся в землю у самой черты…

…А где-то там, прикрываясь непогодой, осторожно подняли якоря, бесшумно опустили на воду весла, и один за другим не спеша двинулись вперед драккары викингов.

Утро пробудило пересвистом птиц и звонким перезвоном падающих с листьев капель росы. Привыкшая вскакивать с рассветом, Зарница продрала глаза и ругнула себя за то, что проспала. Но прежде чем она успела вскочить и ринуться бежать, странная ночь напомнила о себе.

Девушка уснула сидя, привалившись к теплому боку молодого поджарого волка, что свернулся калачиком на голой земле в тесной норе. С другого бока к нему прижимался отрок в добротно сшитой и украшенной заговорным шитьем одеже. Он по-детски подтянул колени к животу и причмокивал губами во сне. Лицо его сейчас казалось безмятежным и нежным, как у всех детей, и стоило большого труда поверить, что за ним вчера гнались…

Припомнив ночные видения, Зарница на четвереньках выбралась наружу — да так и застыла, выпучив глаза. Ее черта-оберег наполовину стерлась, как проведенная много дней назад, а снаружи, у самой границы, в землю глубоко впечатались конские копыта — тут топтались две или три лошади. Трава на склонах по бокам не была порушена — лошадь словно спустилась с неба и потом снова взмыла ввысь, как птица.

Пока Зарница раздумывала, отрок и волк выбрались наружу. Вчерашний парнишка потянулся, сладко зевнул и улыбнулся девушке, прижимая руки к груди:

— Благодарствую, красна девица! За добро, за ласку, за дело великое! Ты жизнь нам спасла нынче ночью.

Зарница поднялась, отряхивая с ладоней и штанов листву. Указала глазами на конские следы:

— Кто они такие и почто гонялись за вами? Ежели духи или боги небесные…

Она осеклась, потому что Радегаст виновато потупился, а молодой волк полез ему носом под руку, ласкаясь.

— То я раньше тебе поведать должен был, — молвил отрок. — Не за мной — за ним более охота шла… Он ведь не ведаешь кто — самого Лунного Волка Фенрира внук!.. Далеко отсюда, в землях, тебе неведомых, жил он с родом своим. То брат мой молочный — матушка меня волкам на прокорм отдавала, они меня как родного воспитали, порой жизнью ради спасения моего рисковали, а теперь я долг отдаю… Дикая Охота, с коей сам Один-Ас выезжает, за родом его охотится. Мать его убили, отца тож… Он один остался. И его бы сгубили, каб не ты!.. От всех Светлых богов тебе за то поклон!

Он на самом деле отступил и поклонился чинно и с достоинством. Зарница стояла ни жива ни мертва. Она все еще не верила, с чем столкнула ее судьба. Наконец не выдержала душевной муки.

— Поведай, Радегаст, кто ты? — вырвалось у нее.

Отрок взмахнул длинными ресницами.

— Как и ты — Даждьбогов внук, — тихо ответил он. Но сказал это так, что Зарница поняла — перед нею стоял действительно внук пресветлого Даждьбога, Солнышка ясного. От осознания этого невольно закружилась голова. Захотелось склониться перед юным Божичем и сдерживало одно — память о том, что этой ночью спали они вместе, бок о бок, как простые люди.

Радегаст почуял ее смущение — по-мальчишески улыбнулся, протянул руку:

— Как звать тебя, поляница?

— Зарницей, — почему-то смутившись, ответила она.

— Зареница, — по-своему повторил отрок. — Благодарствую, Зареница. И прощай!

Он кивком подозвал волка, потрепал его по загривку. Зверь завилял хвостом, норовя лизнуть друга в щеку.

— Да ты что же, уходишь уже? — ахнула девушка. — Куда ж ты пойдешь?

Она запнулась, запоздало вспомнив, с кем говорит. Радегаст сверкнул на нее синими светлыми глазами:

— Здесь всюду мой дом… До темна обернусь.

— А то пойдем к нам на заставу.

Отрок взглянул на своего спутника и кивнул.

До заставы отсюда по роще было не так уж много ходу. Зарница широким по-мужски шагом шагала чуть впереди, судорожно тиская ратовище прихваченного копья. С той поры, как вспомнила про заставу, ее неотвязно преследовала мысль о воеводе. Что скажет Ждан Хорошич на ее самовольную отлучку? Добро, что ничего за ночь не приключилось, а ежели б на чужой земле дружина заночевала? Еще потешаться будут, девкой трусливой задразнят, а то и вовсе воинского пояса лишат! От этой мысли Зарнице становилось не по себе. Коль случится такое, куда она денется? Дома уж за три-то года все позабыли, какова она на лик-то! Не признают!

Роща стояла на холме, сбегая по склонам к Каменке. На противоположном берегу у брода стоял их поселок, а застава чуть ниже по течению. Капище с землянкой ведуна находилось как раз посередине между ними, и Зарница должна была выйти сперва к нему, а там уж свернуть — налево к поселку или направо к заставе.

Деревья раздались, впереди посветлело — и тут Радегаст весь подобрался и тронул девушку за локоть:

— Слышишь?

Зарница остановилась, прислушиваясь, и ноги ее приросли к земле. Там, впереди, со стороны Каменки, слышался шум.

Кричали люди — страшно, в рев; ржали кони, визжали женщины, а надо всем этим рос и высился разноголосый стук мечей и топоров о дерево, перемешанный с топотом и треском огня, — знакомый шум боя.

Зарница и Радегаст переглянулись.

— Это на заставе, — одними губами прошептала девушка и опрометью сорвалась с места.

Не чуя под собой ног, она вылетела из рощи, промчалась берегом Каменки, ныряя в кусты, чтоб ее не приметили до поры, выскочила на склон крутого невского берега и еле нашла силы остановиться, разлетевшись.

Заставы больше не было. Нет, еще стояли стены детинца, еще высилась над воротами сторожевая башня, еще виднелись внутри крытые дранкой и землей кровли, но их уже пожирал с веселым хрустом и треском огонь. Башня была охвачена пламенем целиком и кренилась набок, как подрубленное дерево. За ползущим дымом — ветер с ночи не думал стихать, и сизые клубы волнами катилась от пожарища как раз навстречу полянице — было еще видно, как последние защитники заставы сражаются на стенах. Сражаются с отчаянием и мужеством смертников, потому что ворота давно рухнули и викинги — викинги! — устремились в пролом.

В том, что это были именно урмане, сомневаться не приходилось — три драккара застыли на отмели, гордо выгнув носы с насаженными на них звериными мордами. На них оставалось совсем мало народа — высадка на берег была удачной, нападения врагов ждать было неоткуда.

Зарница выронила копье, с которым не расставалась с ночи, рванула себя за волосы:

— Эх, и зачем я только…

Сзади послышалось тяжкое дыхание бегущего зверя. Девушка круто развернулась Радегасту навстречу, нашаривая черен меча. Отрок только что сполз со спины волка и отступил. Если бы он не появился нежданно-негаданно из темноты, не попросил помощи, не заставил с собой идти, защищая его от погони, она бы успела заметить чужие корабли, которые подошли, верно пользуясь непогодой, ударила в чугунное било, подняла тревогу и заставу не взяли бы так легко. Они бы успели послать гонцов в поселок, и люди укрылись бы в лесных похоронках, отсиделись бы, пережидая беду…

Мысли эти молнией мелькнули в голове Зарницы. Сгоряча она было замахнулась на Радегаста, но тот выпалил, не думая уворачиваться:

— Не сердись на меня, Зареница! Не в силах моих горю твоему помочь, но знай — не оставят тебя Светлые! От беды оборонят большей!

— От беды? — взвилась девушка. — Горше той, что случилась, нет и не будет! Там ведь побратимы мои! Полягут они — поселок без защиты останется!

Отмахнувшись от отрока, она ринулась обратно по тропе, вверх по течению.

— Куда ты? — догнал ее отчаянный крик.

— Кровью своей позор с себя смою! — приостановилась Зарница и снова прибавила ходу.

Каменка была не широка, но глубока и холодна. Половодье только недавно схлынуло, и вода речки еще была полна остатней талой водой. Броды углубились — там, где пройдешь в середине лета по пояс в воде, сейчас окунешься по грудь, а то и выше. Но Зарница не чуяла ничего. Ноги сами вынесли ее к обрыву. Тело еще на бегу напряглось, привычные ноги толкнулись в берег — и вода приняла поляницу почти без всплеска. Вынырнув, девушка поплыла, далеко и размашисто загребая руками.

Она не рассчитала пути, и ее снесло течением саженей на тридцать, а то и более. Выбираться пришлось по обрывистому глинистому склону, цепляясь за пожухлый камыш. Оскользая на влажной земле, девушка наконец взобралась наверх и, не отряхиваясь, бросилась к поселку.

Он поднимался над Каменкой на всхолмии — десятка два дворов, обнесенных тыном. Ограждаться заставляла нужда — слишком часто ходили мимо торговые лодьи чужаков, и далеко не все их хозяева были настроены уважать посельчан. Застава заставляла их держаться подальше, но и сами селяне были не лыком шиты. В настоящем бою они, конечно, были слабы, но с сулицей, рогатиной да топором управиться всякий умел. И обошедшие окруженную заставу викинги наткнулись на отчаянное сопротивление селян.

Однако выстоять против налетевших внезапно воинов они не могли, и к тому времени, когда Зарница добежала, в поселок уже ворвались урмане.

Пронзительно визжали женщины, плакали дети. Страшно ревела скотина, силком влекомая со двора. Кое-где еще сражались, но большинство викингов нацеливалось грабить и убивать. С женщин срывали одежды, младенцев ловили на поставленные мечи и копья, старикам рубили головы, раненых противников бросали в пыли — не подохнет от ран к исходу битвы, будет с кем позабавиться.

Несколько урман гнали к кораблю полон, торопясь взять свое. Они увидели бегущую к поселку Зарницу раньше — девушка смотрела вперед, на родные стены. Тычками копий повалив повязанных пленников на землю — со скрученными руками люди не могли самостоятельно подняться и остались лежать шевелящимися мешками, — сразу трое викингов бросились воину-одиночке наперерез.

Девушка остановилась, поудобнее перехватывая меч. Щита у нее при себе не было — остался на заставе, — но так было даже лучше. Ничто не будет стеснять движений, а когда придет смерть, она встретит ее, как подругу. Падет в бою, и не стыдно будет ей взглянуть в глаза воеводе Ждану там, на том свете.

Мимо что-то свистнуло, и передний викинг повалился навзничь. Из горла его, уйдя до половины, торчала стрела. Второй приостановился — лишь для того, чтобы получить такой же гостинец в разинутый в крике рот. Третий укрылся было мигом переброшенным на грудь щитом — но стрела успела отыскать дорожку и укусила его в плечо. Вторая и третья почти одновременно вонзились в ноги повыше колен. Истыканный стрелами, как еж иглами, викинг опустился на колени, кривя рот в сдавленном крике.

Уже ждавшая сшибки, Зарница обернулась глянуть, кто пришел ей на помощь, и чуть не застонала, увидев Радегаста. Почти сухой, если не считать прилипших штанов и сапог, он стоял подле мокрого до шерстинки волка и спокойно, как на игрищах, оттягивал тетиву большого пластинчатого лука, готовясь послать очередную стрелу и добить раненого.

— Ты чего? — заорала на него Зарница. — Уходи! Жить надоело?

Радегаст не дрогнул — только стрела взвилась чуть выше и поймала за спиной девушки еще одного викинга, что, оставив полоненных, спешил на подмогу. Не добежав, он растянулся на земле лицом вниз. Но он был еще жив и, не выпуская меча из рук, пытался ползти.

Незваных защитников заметили. Кто-то из викингов оставил дела, подхватил копье и, далеко размахнувшись, метнул его. Зарница застыла на миг, не в силах отвести глаз от летящей на нее смерти, но потом тело привычно дернулось, припадая к земле, и копье, дрожа ратовищем, вошло в землю совсем рядом, в локте от ее ноги.

Выдрать его и послать обратно времени не было — встречь ей мчались викинги. Нескольких приостановили стрелы Радегаста — кто-то споткнулся, припадая на простреленную ногу, кто-то выронил топор, хватаясь за раненое плечо. Но остальные стрелы с глухим стуком вонзились в щиты без пользы.

Их было человек десять — считать Зарница не стала. Успев подхватить меч одного из поверженных викингов, Зарница отступила ближе к высокому берегу Каменки — в случае чего прыгнуть вниз, не даваясь врагу живой.

— Уходи! — не оборачиваясь, крикнула она Радегасту. — Ты успеешь! Уходи, ты должен!

Отрок не ответил, и девушка уже хотела обернуться, чтобы повторить приказ. Но в следующий миг викинги подбежали, беря ее в кольцо, и все прочие мысли умерли. Оставалось теперь одно — умереть в бою.

Зарница взметнула навстречу два меча, встречая врагов грудью, как положено воину. Мечи гулко стукнули о подставленные щиты, отскочили, отбитые, и замелькали было, перехватывая сыплющиеся со всех сторон удары.

Викингов было слишком много для честного единоборства, но задумалась об этом Зарница позже, когда поняла, что ее окружили щитами, не давая уйти. Они издалека углядели, что против них вышла девка, и хотели взять ее живой, постепенно сужая кольцо.

Остальное свершилось мгновенно. Щиты расступились, вооруженные топорами бородатые чужие воины рванулись к ней с трех сторон сразу. Выбитый тяжелым ударом сверху вниз меч выпал из руки, преломившись. Второй отбили тоже — и кто-то, бросившись на колени, сбил ее с ног.

Подняться не дали — навалились, заламывая локти и сдирая шлем и верхний кафтан. Зарница отбивалась, пока могла, но совладать с викингами не сумела. Ее рывком вскинули на ноги, придерживая за плечи и локти.

Длинная коса, которой еще не грозил нож жениха, выбилась из-под шелома, упала на грудь. Высокий плечистый викинг, волосы которого тоже были заплетены в две косы, сунул меч в ножны и поддел ее рукой.

— Хороша, — сказал он своим. Зарница знала едва десяток слов по-урмански, но слова викинга поняла сразу. — Жаль, что таких, как она, больше нет!

— Тут еще мальчишка какой-то был с псом, — вспомнил кто-то.

— Куда он делся?

Викинги завертели головами, озираясь. Догадавшись по их голосам, что они ищут, Зарница облегченно перевела дух — Радегаст все-таки ушел. Он не достанется врагам, и, значит, остальное не имеет значения.

— И тому гордись, Сигурд, — ответили ему. — Не каждый день встречаешь валькирию!

Викинги загомонили все разом. Зарница смотрела на них исподлобья. Судя по прорывающемуся смеху, ее не собирались убивать немедленно, но от этого ее участь не станет легче — наверняка убьют, когда придумают как.

— Старики говорят, встретить валькирию — большая и редкая удача, — со сдерживаемым смехом продолжал Сигурд, поигрывая толстой косой. — А уж взять ее в жены — и подавно!

Его последние слова потонули во взрыве понимающего смеха.

— Что верно, то верно!.. Повезло тебе, Сигурд! Только будь осторожен — валькирии дешево не даются!

— Ничего, у меня сил хватит. Ей понравится быть моею! — басом перекрыл гомон Сигурд.

Он за косу попробовал притянуть Зарницу к себе. Девушку еще придерживали за локти, не собираясь отпускать. Она резко мотнула головой, вырываясь, и плюнула в бороду викинга.

— Жирная свинья! — Это были едва не единственные слова, что она знала по-урмански. — Чтоб ты сдох!

Плевок повис на прядях взлохмаченной бороды, и Сигурд враз перестал улыбаться. Светлые глаза его сузились в две щелочки. Медленно, словно ничего не случилось, он снова поймал косу Зарницы и спокойно вытер ею бороду.

— Ты мне нравишься, валькирия, — процедил он. — И я, может быть, позволю тебе самой выбрать, какой смертью умереть, если ты сумеешь доставить мне удовольствие… Сволоките ее на драккар!

Зарница изо всей его речи поняла только слово «смерть» и уперлась ногами в землю, но чей-то тяжелый кулак врезался ей в живот, и ее, полузадохнувшуюся, волоком потащили берегом Каменки прочь от поселка.

Драккары стояли на мели у самого устья, в виду догоравшей заставы. Последние защитники ее были кто убит, кто повязан и брошен в трюм, и большинство викингов устремилось в поселок за новой добычей. Только несколько человек копошились среди догорающих строений, выискивая что-то.

Отчаянно отбивавшаяся Зарница все-таки сумела подняться на ноги и шла сама, но каждый шаг ей давался с трудом. Ее шатало, колени подгибались, но в тот миг, когда она случайно увидела разоренную заставу со следами свежего пожара на стенах и поднимающийся от гридниц дым, силы вернулись к ней. Пусть все погибли, но и она не будет жить. На заставе еще кое-где бушевало пламя — это будет самый лучший погребальный огонь, и позор будет смыт с нее очистительным жаром.

С отчаянным криком девушка рванулась из державших ее рук. Викинги не ожидали, что она сама ринется вперед — до этого ее приходилось тащить, — и руки их ослабли. Всего на миг, но и его Зарнице хватило, чтобы ужом вывернуться из тисков и опрометью броситься к пожарищу. Ноги сами донесли ее до прогоревших остатков стены. Она с маху перелетела через груду головешек и углей…

И нос к носу столкнулась с викингами.

Они подзадержались на пепелище, выискивая в дружинном доме кое-какое добро. Воины не ожидали увидеть живым еще одного защитника заставы, но опомнились быстро и, побросав вещи, схватились за оружие.

Но желание умереть, еще миг назад владевшее поляницей безраздельно, вдруг угасло, как свеча от порыва ветра. Кажется, само небо послало ей короткую и быструю смерть, но девушка застыла на месте, а потом что было прыти помчалась прочь, перепрыгивая через развалины и оставшиеся непогребенными трупы. Успеть добежать до берега Каменки, а там… Если ее и выловят, в теле уже не будет жизни.

Застава стояла на высоком берегу, в омуте которого жил водяной. Когда рубили крепостцу, нарочно пустили вниз по течению бревно, и оно, прошедшее десяток верст благополучно мимо отмелей и стремнин, задержалось только здесь. Окно подводного терема водяного не замерзало очень долго — хозяин Каменки любопытствовал, глядя на суету людей у себя под боком. Он не может не порадоваться гостю — сколько лет прошло с той поры, как перестали жившие на берегу люди отправлять ему красных девушек!

Оттолкнувшись, Зарница птицей бросилась с обрыва, краем уха, уже в полете, слыша удивленные и полные ужаса крики. Уже нырнув, она уловила два других всплеска — кто-то из викингов решился последовать за нею.

Не возьмут!

В тот миг, когда эта мысль пришла, кто-то изловчился и поймал ее за набрякшую водой косу, вытягивая наверх. Не задумываясь, девушка под водой нашарила не отобранный каким-то чудом нож и перехватила волосы у самого затылка, чтоб труднее было хватать сызнова…

И словно смертным холодом обдало сердце. Только что хотела смерти, а теперь пробудилась жалость к себе — не изведавшей любви и счастья, нецелованной, не познавшей мужа и не чувствовавшей, как во чреве сворачивается из крови дитя. И ничего этого уже не будет, и смутная тоска, что порой тревожила ночами, уйдет, чтобы потом родиться в душе новой девушки, века спустя…

Зарница не заметила сама, как вынырнула саженях в пяти от того места, где ушла под воду.

Викинги выбирались на берег. Один из них держал в руке косу, с удивлением разглядывая ее, — никак не мог понять, что это значило. Его товарищи, не пожелавшие мокнуть, из-за его спины увидели плывущую и закричали, указывая пальцами. Но Зарницу уже ничто не могло остановить. Не думая ни о чем, она гребла прочь от оскверненного берега, от прошлой жизни, от себя самой прежней.

За нею так и не бросились вплавь, но она поняла это, лишь когда выбралась-таки на берег, тяжко дыша и еле передвигая ноги. Ее шатало из стороны в сторону, в животе булькало — ныряя, она наглоталась холодных вод Каменки. Но, отползши от воды шагов на десять, вдруг неожиданно почувствовала, что не одна.

Странное чувство заставило ее поднять голову — и застыть с разинутым ртом. Сразу стало ясно, почему викинги не бросились ее преследовать дальше.

На берегу был всадник.

Могучий воин на массивном буром коне с долгой, чуть не до земли, гривой, обтянутый вороненой кольчугой с нашитыми зерцалами, в черненом шеломе и с темной же, под стать всему прочему бородой с легкими прожилками седины. Застыл, едва дыша, боевой конь; казался живым изваянием всадник. Положив на колени боевой топор, по лезвию которого змеились разводы вороненой стали, он молча испытующе взирал на Зарницу, и только кроваво-алый плащ бился на ветру за его спиной.

Всадник не шелохнулся, кажется, даже не сморгнул, но от него веяло чем-то, что заставило девушку молча опуститься на колени. И тогда он развернул жеребца и широким шагом поехал в сторону рощи.

Зарница поняла, что должна идти за ним — по-другому было просто невозможно поступить. Ноги сами выпрямились, и она зашагала следом.

На рассвете нового дня бурый конь шагал все так же широко и ровно, лишь на пологих склонах переходя на крупную рысь. Всадник за весь путь не шелохнулся в седле, не оглянулся назад и даже словно не замечал, что за его конем кто-то идет.

Зарница бежала за всадником. После омута тело онемело, но быстрая ходьба и бег разогрели ее, и после полудня она уже бежала легко и размеренно, словно на учениях. Вспоминалось, как в день посвящения в воины ей пришлось одолеть по жаре в кольчуге, со щитом и мечом, верст десять по лесу без дорог, прежде чем она выскочила на поляну, где ее ждали. Она должна была скрестить оружие с первым встречным не раздумывая, и ей в самом деле не дали и мига, чтобы перевести дух, напали сразу, с двух сторон. Тогда она положила все силы сражаясь, но сегодня от нее требовалось большее.

Ибо черный всадник не остановился даже на ночлег, только чуть сбавил ход. Зарница пробиралась по густому подлеску на хруст листвы и ветвей под копытами его коня. А на рассвете, когда стало все видно, черный всадник опять прибавил ходу.

Куда он ее вел, про то девушка перестала задумываться уже к вечеру второго дня. Молодое тело еще слушалось, но уже начинала подкатывать усталость. Новый рассвет застал ее неподвижно лежащей на дне оврага в куче прошлогодней листвы. Ноги и руки затекли и ныли, живот свело, но стоило ей увидеть над собой четыре плоских черных копыта, как откуда-то взялись силы. Может быть, их давало присутствие всадника, а может быть, они только что родились в ее душе, ибо только слепой мог не узнать в нем посланца богов. Не раз и не два озаряла разум шальная догадка — а ну как сам Перун явился ей! Всадник не давал к себе приблизиться, он всегда мелькал впереди неясным силуэтом и предстал перед нею во всей красе лишь раз, на берегу давно покинутой Каменки. Но сейчас, два дня спустя, уже начало мниться, что это было лишь блазнью, мороком и идет она за призраком-маньяком.

Правдой было только одно — изредка попадавшиеся следы конских копыт. Не будь их, Зарница уже давно упала бы на землю, не в силах подняться. Но она шла, пошатываясь, ничего не видя от усталости, то и дело спотыкаясь и падая, но шла…

Под ногами зачавкал топкий низкий берег ручья, ползущего в широкую реку, за которой привольно раскинулось до окоема не меньше моря озеро Нево. На глубоко вдающемся в его воды мысу высился частый тын, огромным кольцом охватывая добрую половину земли.

Зарнице некогда было озираться и раздумывать, куда пригнала ее судьба. Воротина, несмотря на поздний час, была приоткрыта. Она ввалилась внутрь, прошла меж двух ямин, в которых дотлевал огонь…

Всадник ждал ее там, в середине круга, слабо очерченного догорающими кострами. Он замер неподвижно, и девушка последними неверными шагами приблизилась к нему, к самым копытам его бурого коня, вдыхая густой конский дух, подняла глаза на спокойно взиравшее на нее лицо и за миг до того, как померкло сознание, успела понять — перед нею был сам Перун.

Глава 3

С этого дня и началась моя настоящая история. Из клети рабов я переселился в дружинный дом и стал слугой-отроком — как и многие мальчишки моих лет и моложе. Мы носили за викингами оружие, прислуживали им за столами, выполняли самую разную работу, в том числе и готовили драккары к новым походам. Остальное время уходило на обучение владению оружием — настоящий викинг должен был уметь метать копье, метко стрелять, сражаться мечом и топором, справиться, имея всего один нож, с тремя противниками.

Обычно викинги начинают проходить эту науку с раннего детства — в десять лет мальчишка получает свой первый меч, а в двенадцать может пойти в боевой поход полноправным членом дружины. Лишь вольноотпущенники вроде меня или разорившиеся фермеры вступали в дружину позже. Эрик Медведь был достаточно богат и могуществен в округе и даже в самом Бирке, когда ему случалось отправиться туда на тинг, и он мог позволить себе иметь большую дружину — почти в четыре сотни мечей. В его дружину люди шли сами, оставалось лишь выбрать из них достойных. Поэтому я мог гордиться тем, что отец выделил меня из толпы трэллей.

Осенью с севера начинают задувать холодные ветры — старики поговаривают, что это турсы из Утгарда каждый год наводят на нас холода в надежде ускорить приход Фимбул Винтэ, Последней Великой Зимы, после которой разразится Рагнарёк. Сказки о троллях хорошо слушать долгими зимними вечерами, сидя у очага, но в ту пору я трепетал, едва слышал эти истории. Ведь знак того, что Рагнарёк вот-вот разразится, ныне висел на почетном месте, в дружинном доме, над пиршественным креслом Эрика Медведя. Никто, кроме меня и умершего Ольгерда-скальда, не знал подлинного значения написанных на нем рун. Это сейчас, несколько лет спустя, я могу с уверенностью сказать — Ольгерд-скальд тоже стоял на Дороге богов и сошел с нее в небытие, когда настал его черед. Боги сами находят человека, который призван исполнять их волю, — при этом тот, кто до этого служил им, должен умереть, передав своему преемнику знания и силы. Преемником Ольгерда выпадало стать мне.

Но тогда я еще не задумывался ни над чем. Эрик Медведь решил не спускать с меня глаз и постоянно держал возле себя. Я исполнял только его приказы, подавал ему угощения за столом, носил его меч. Собственное оружие мне, пока не завершилось обучение, не было положено, но я знал, что когда-нибудь, принеся своему вождю клятву верности, я получу из его рук свой меч. Он ждал меня, и я, входя в зал для пиров, всякий раз бросал на него взгляд — как жених бросает издалека нетерпеливые взоры на невесту.

Той весной должно было состояться сразу два события: мой старший брат, Торвальд Эрикссон, брал за себя в жены дочь нашего соседа, госпожу Беруну, а вскоре после этого нас, отроков, должны были принимать в воины.

Я не знал, что нас ждет. Различным испытаниям нас подвергали всю осень, зиму и начало весны, но все это оказалось пустяками по сравнению с тем, что нас ожидало.

В один прекрасный день Эрик Медведь вышел на двор — снег уже стаял, и земля начинала подсыхать, — вручил мне меч и приказал защищаться. Я сперва не понял, в чем дело, но тут навстречу мне шагнул из толпы викинг Сигурд по прозвищу Кровавый Орел. Он поигрывал мечом, и я с тоской понял, что мне предстояло биться с ним.

Сигурд Кровавый Орел не дал мне и нескольких мгновений. Взревев, он бросился в бой, и я еле успел увернуться от страшного удара, готового раскроить мне череп. Спасаясь от смерти, я снова и снова уворачивался, ускользал, прятался, стараясь не подпустить противника близко.

Не подумайте дурного — я не терял времени даром всю зиму. Но справиться с Сигурдом не мог никто. Он был берсерком, и участь любого, кто поднял против него оружие, была страшна. Мои осторожные отчаянные выпады он гасил легкими движениями меча, и лишь то, что сейчас происходило всего-навсего испытание, спасало меня от гибели.

— Дерись! Ну дерись ты! — кричал он мне, когда я в очередной раз избегал столкновения.

Но встать на пути Сигурда я не мог. Стараясь поймать меня, он рассвирепел окончательно и уже только рычал и выл, кусая край своего щита. Потом берсерк вовсе отбросил его, рванул на себе рубаху и ринулся на меня.

Он гонялся за мной до тех пор, пока сам Эрик Медведь не дал знак:

— Довольно!

Услышав его крик, я опрометью кинулся к отцу на порог дружинного дома, а к летевшему за мной по пятам Сигурду поспешили остальные викинги. Первых он раскидал в стороны, как щенят, но подоспели другие. Его сбили с ног и окатили холодной водой. Только тогда берсерк несколько пришел в себя и сел на земле, вздрагивая и судорожно глотая ртом воздух.

— Ну и здоров этот малый бегать! — наконец прохрипел он. — Не стать ему викингом, если он так будет драться с каждым!

— Я же говорил, — послышался голос Торвальда, — он паршивый трэлль и никогда не станет воином! Его место в навозе!

Услышав его слова, Эрик Медведь оглянулся на меня. Я почувствовал, как краска стыда заливает мои щеки. Торвальд и близнецы Гуннар и Гюнтер недолюбливали меня, но если младшие братья просто не обращали на меня внимания, то Торвальд не упускал случая пройтись на мой счет.

— А ну-ка, выходи, — негромко приказал Эрик Медведь, и я послушно выступил вперед.

Кто-то подал ему меч и щит, и я оказался выставлен против отца. Без слов было ясно, что это означает, — если я отступлю и даже дрогну, не бывать мне воином никогда. В лучшем случае меня выставят за ворота, в худшем я вернусь в клеть рабов.

Мне не оставалось ничего другого, кроме как сражаться. Стиснув зубы, стараясь унять дрожь в ногах — Сигурд Кровавый Орел выжал из меня почти все силы, — я принял бой.

Отец сразу обрушил на меня всю свою мощь. Он сражался расчетливо, не теряя головы, проверяя меня и не давая никакой поблажки. Несмотря на то что уже был отцом взрослых сыновей, Эрик Медведь оставался отличным бойцом, с которым мало кто мог сразиться на равных. Не прошло и нескольких минут, как мой щит был весь иссечен, от косого удара гудела голова, а меч казался чересчур тяжелым. Отец загонял меня до полусмерти. Когда он наконец остановился, я сам себе казался быком, приведенным на бойню. Уронив щит и меч, я стоял посреди двора. Только молодость и гордость не позволяли мне упасть, хотя ноги подкашивались, а в глазах было темно. Я не увидел, как отец подошел, положил руку мне на плечо и заглянул в остановившиеся глаза. Но потом он заговорил, и я разобрал его слова:

— Что ж, ты можешь идти в поход!

На следующий день отец ввел меня в род.

Вскоре после этого Торвальд женился на Беруне, дочери нашего соседа. Я впервые сидел за одним столом с викингами как равный, пил с Сигурдом из одного рога и с удовольствием участвовал в игрищах. За весну Торвальд построил для себя новый драккар, названный «Олень», — на нем он собирался пойти летом в поход. Сигурд хотел идти с ним и все уговаривал меня составить ему компанию.

— Ты нравишься мне, парень, — говорил он, — хотя и сражаешься не как настоящий воин… Но я научу тебя всему! Держись меня, парень, и запомни — из тебя все-таки будет толк. Это говорит тебе сам Сигурд Кровавый Орел!..

Я еще колебался — мне хотелось иметь свой драккар. Но ведь и мои братья сперва ходили на кораблях отца — собственную дружину следовало заслужить.

Перед первым походом молодые викинги должны были принести клятву верности своему господину. Я с трепетом ждал того дня, когда я наконец смогу считаться по-настоящему свободным и уже ничто не будет мне угрожать.

Мы собрались в пиршественном зале — молодежь, старшая дружина. Отец и братья мои стояли на возвышении, а недавние отроки подходили к ним и по очереди произносили клятву, после чего получали из рук отца меч. Сегодня был великий день — я наконец коснусь Меча Локи.

Я ждал этого события с нетерпением, с каким, наверное, не каждый молодой муж накануне свадьбы ждет первой брачной ночи. Ноги сами вынесли меня вперед, я опустился на колени и заговорил. Голос мой звучал словно издалека, я не помнил произносимых слов. Отговорив, я уловил рядом движение и поднял глаза…

Подле отца стоял Торвальд и держал оружие, которым мне отныне предстояло владеть. Но это был не мой меч!

— А где?.. — вырвалось у меня, и тут же я увидел.

Меч Локи висел на бедре у Торвальда.

— Отдай! — Одним прыжком я оказался на ногах и потянулся к нему. Но Торвальд проворно отпрянул:

— Не смей!

Я уже кинулся на него, но тут отец сам схватил меня за руку.

— Этот меч принадлежит нашему роду, — веско сказал он. — То, чем владеет весь род, должно храниться у старшего в роду. Я признаю твои права, но Торвальд наследник — ему по праву достойно носить этот меч. А ты и так получил свою награду — большего я дать тебе не могу!

Он был прав — мне, еле признанному отцом сыну рабыни, случаем обретшему свободу и ставшему воином, выпала несказанная честь. Будь я единственным сыном, и тогда возникли бы споры. Так или иначе, но меча бы мне не отдали. Но от осознания этого мне было еще горше.

С тех пор прошло четыре года.

Совсем недавно женились и Гуннар с Гюнтером, и теперь все три сына Эрика Медведя плавали на своих драккарах, возвращаясь в родной дом только на зиму. Усадьба их отца разрослась вширь — это был теперь настоящий град, в котором, кроме викингов, рабов, вольноотпущенников, жили и ремесленники. Сам Эрик Медведь время от времени еще отправлялся в походы, но после того как жена Торвальда подарила ему после внучки долгожданного внука, все чаще стал оставаться дома. Он начал прихварывать и теперь встречал нас, своих сыновей, вернувшихся из походов, у причала.

Однажды став викингом, я так им и остался. Уже четыре года я вертел весло, плавая по морям. Мне очень нравилась такая жизнь, и я имел право чувствовать себя счастливым. Своего драккара у меня не было, и я ходил под началом близнецов Гуннара и Гюнтера. Торвальд, забравший мой меч, держался от меня подальше, наверняка опасаясь, что я смогу напасть на него в море и убить, попытавшись отнять Меч Локи.

Первое время я и в самом деле не находил себе места, особенно когда узнал, что Торвальд не хочет брать меня в свою дружину. Но прошло время, и боль немного стихла. Слишком много новых впечатлений обрушилось на меня, чтобы горевать о потере, да и уверенность молодости, что все еще образуется, поддерживала меня. В ожидании этого дня я только ласкал взглядом издалека длинное тело Меча в кожаных, украшенных серебром ножнах. Во время пиров он висел на видном месте, и я мог любоваться им сколько душе угодно, надеясь, что и он помнил меня. Хотя у меня не было опытного наставника, я нутром чувствовал, что придет мой день — Меч Локи привел меня на Дорогу богов, с ним мне и идти дальше.

Если бы не случайность, ничего бы этого не было.

В тот год Торвальд задумал, по примеру многих викингов, отправиться далеко на запад. Ходившие по тем морям люди утверждали, что за горизонтом есть новая земля. Торвальд собрал в свою дружину всех, кто так или иначе хотел поглядеть на эту землю, и отправился в середине лета в путь на двух своих драккарах — «Медведе» и «Олене», увозя с собой мой меч.

Однако, когда они уже отплыли довольно далеко, на мореходов одна за другой посыпались беды. Сначала их потрепала буря, забросившая их далеко к северу от намеченного пути. Потом выяснилось, что часть запасенной воды протухла, а с оставшейся они не одолеют пути. Когда Торвальд попытался повернуть в сторону Исландии, буря разразилась снова. «Медведь» был поврежден и с трудом дотянул до крошечного островка, где его кое-как смогли залатать. К тому времени уже наступила осень, и дружина, собравшись на тинг, потребовала вернуться домой. Торвальд был вынужден отказаться от своей затеи и поплыл обратно.

Они подошли к устью нашего фиорда уже поздней осенью, когда реки покрывались льдом. Здесь их подкараулила непогода — холодный северный ветер, прорвавшийся в фиорды с моря, подхватил оба драккара и завертел их. Кормчий всей тяжестью повис на руле, чтобы удержать старший корабль, «Медведь», на плаву. Торвальд бросился ему на помощь — и в этот миг драккар налетел на камни.

Он едва не перевернулся. От толчка кормчий выпал за борт, а Торвальда отбросило в сторону, и он сломал себе обе ноги. «Медведь» стал тонуть. Спасая тонущих, «Олень» принял их на борт, подцепил наполовину погруженный в воду драккар и поволок его к берегу.

Торвальда принесли к причалу на руках. Кормчий утонул, раздавленный бортом «Медведя». Несмотря на помощь опытных целителей, мой старший брат к весне так и не смог оправиться и с трудом ходил на плохо гнущихся ногах. Поэтому следующим летом он вынужден был остаться дома — с отцом, женой и детьми.

Близнецы Гуннар и Гюнтер ушли в поход одни. Но перед тем как покинуть дом, Гуннар, как родившийся первым из них, забрал у Торвальда Меч Локи.

Я уже сидел на весле, когда он поднялся на борт своего собственного драккара «Волк». Взглянув на брата, я не поверил своим глазам — на боку Гуннара висел Меч Локи!

Сигурд Кровавый Орел толкнул меня локтем:

— Привидение увидел?

— У него мой меч, Сигурд, — прошептал я. — Гуннар взял его!..

С Сигурдом мы за пять прошедших лет успели стать друзьями. Берсерку я доверил свою тайну, и он понимал меня, но сейчас только покачал головой:

— Меч принадлежит тому, кто им лучше владеет, Олав! Ни ты, ни Торвальд не сумели приручить его, и он ушел от вас… Может, это получится у Гуннара?

Берсерк был прав, но я не хотел это признавать.

Зайдя ненадолго в Бирке, близнецы решили отправиться с набегом на южное побережье моря, туда, где жили когда-то могущественные мореходы-бодричи. Еще и сейчас среди них рождались такие воины, с которыми лучше не встречаться. Откуда-то из тех краев была и моя мать. Я знал о цели похода, но матери не обмолвился о том ни словом. Если говорить честно, то я, став викингом, вовсе отрекся от нее. С каждым днем мы говорили все меньше и меньше, а потом я вовсе начал ее сторониться — мне было стыдно ее видеть.

Ни Гуннар, ни Гюнтер ничего не знали о тех местах, кроме того, что им рассказали их кормчие. Да еще отец часто хвастался, что там можно добыть лучшее оружие, украшения для женщин и самих женщин сколько влезет. Близнецы отправились в путь, надеясь на богатую добычу. Их не пугали рассказы других викингов о том, какими опасными врагами и сильными бойцами были бодричи и как часто они обращали в бегство драккары нападавших на их владения чужеземцев.

Скоро впереди показался берег. Здесь не было фиордов и скал, но у берега попадались острова — как большие, где можно было построить целую крепость, так и маленькие, пригодные для того, чтобы отдохнуть в безопасности. Они были покрыты густыми лесами, леса были и на берегу. Широкие спокойные реки выносили из глубины неведомой земли свои воды и разливались в устье привольно и величаво. Здесь течение их становилось слабым, и не составляло труда подняться вверх в поисках поселения.

Два драккара — «Волк» Гуннара и «Орел» Гюнтера — шли вдоль берега, постепенно приближаясь к нему. Кормчие искали удобное место для захода в устья рек. Косой парус ловил мало ветра — мы шли боком к нему, — и нам, простым воинам, приходилось налегать на весла.

Я греб рядом с Сигурдом, сидя на одном весле с ним. Мое оружие лежало рядом, положенное так, чтобы в случае чего его можно было быстро достать. Только что отдохнувший Сигурд присоединился ко мне, и я с удовольствием переложил большую часть работы на его плечи. Просидев свою смену на весле, я чувствовал, как ныли спина и руки. Если нам сегодня же предстоит бой, неплохо бы отдохнуть.

Сидел я спиной к приближающемуся берегу и хорошо видел только море и два острова, мимо которых мы только что прошли. Драккары оставили их далеко сбоку, островки были маленькими и на вид не представляли опасности. Но едва мы приблизились к побережью, как из-за каждого вынырнуло по кораблю и устремилось к нам.

На обоих драккарах тут же подняли тревогу. В свое время бодричи слыли хорошими мореходами, они посещали даже далекие теплые моря, но последнее время их звезда закатилась — тягаться с нами, викингами, не мог никто. В последнее время воинственные юты не давали им житья — захватывали подвластные бодричам и венетам земли, изгоняя потомков отважных мореходов все дальше на восток. И все-таки не возникало сомнений, что жители этих мест еще помнят деяния предков и зорко охраняют свои владения. Тем более, что в союзе с ними ходили часто венды. О схватках с ними бывалые викинги рассказывали жуткие истории — похоже, что все венды были берсерками.

Словно в подтверждение этому, из устья реки навстречу нам показались еще два корабля.

Одного взгляда на них было достаточно, чтобы понять: это были драккары викингов.

— Сыны Одина! — восторженно закричал Гуннар, потрясая мечом. — Нас четверо против двух!

Более широкие и низкие, без носовых фигур, в которых заключалась душа корабля, суда бодричей приближались по дуге, ловя ветер. Они не мчались прямиком на нас, а словно перерезали невидимую тропу, по которой мы могли бы уйти. Драккары, шедшие за нами по пятам, постепенно настигали нас.

— Сушить весла, — скомандовал Гуннар. — Мы должны их подождать…

— Куда? — вдруг истошно закричал кормчий. — Весла на воду, вождь! Ты разве не видишь? Это варяги!

Про варягов, наших родичей, покинувших ставший им чужим север, я слышал много и часто. Наша земля родила мало и редко, и, спасаясь от вечно маячившего призрака голода, с места снимались целые рода. Они откочевывали в земли англов и франков, оседали на восточном берегу и южном, у бодричей. Некоторые вовсе уходили подальше от берега моря и становились земледельцами. На земле древних мореходов варяги прижились тоже и защищали эту землю от своих же родичей.

Драккары варягов уже приблизились настолько, что можно было разглядеть видневшиеся из-за сплошного ряда щитов шлемы воинов. На миг щиты разошлись — в щели показался лучник. Он тут же спрятался, но успел пустить стрелу, и воин рядом с кормчим схватился за плечо.

— Поднять щиты! — запоздало распорядился Гуннар.

Наш драккар мигом ощетинился щитами и копьями.

Лишь некоторые остались на веслах и продолжали грести — остальные приготовились к бою. Я стоял над налегающим на весло Сигурдом и выглядывал из-за края своего щита.

Драккары варягов шли уже по пятам за нами — ветер, который нам приходилось ловить, им помогал, толкая в спину. Когда мы развернулись и бросились наутек, он наполнил и наши паруса, но таким образом понес нас на шнеки бодричей, которые встали поперек нашего хода и ждали, когда мы налетим на них.

Мы оказались зажаты со всех сторон. Можно было попытаться уйти, бросившись вправо и влево, но было слишком поздно.

— Наконец-то бой! — прохрипел, налегая на весло, Сигурд.

По его лицу было видно, что он ждет не дождется сшибки, но я его уверенности не разделял. Мне уже не раз приходилось проливать кровь, но сегодня я очень хотел, чтобы дело окончилось миром. Вот сейчас драккары подойдут ближе, рассмотрят нас, и мы разойдемся…

Преследователи разом приопустили щиты, и шквал копий и стрел обрушился на нас. Мы успели прикрыться щитами, и их удар не достиг цели. Среди нас тоже были хорошие лучники. Выждав, они разом привстали из-за щитов и выпустили свои стрелы. И они тоже не причинили варягам никакого вреда.

Увлекшись перестрелкой с чужими драккарами, мы чуть было не упустили из виду бодричские шнеки, а они тем временем, особо не спеша, подобрались так близко, что, когда на нас с противоположной стороны обрушился ливень стрел, весьма немногие вовремя сообразили, что к чему. Несколько наших воинов было убиты или ранено, прежде чем их успели закрыть щитами.

Деваться нам было некуда — враги окружили наши корабли со всех сторон. На них уже привставали смельчаки, раскручивающие над головой кованые якоря на длинных веревках, чтобы сцепиться борт к борту. С глухим стуком несколько якорей уже впилось в обшивку «Орла», на нашем драккаре концы успели обрубить, но это уже не могло нас спасти.

— К оружию, воины! — послышался приказ Гуннара.

Сигурд Кровавый Орел тотчас же бросил весло и выхватил свой любимый меч, которого он назвал в честь молота Тора — Мьёлльнир. Глаза его полыхнули диким огнем.

— Наконец-то бой! — воскликнул он и рванул на себе рубаху. Одежда клоками сползала с его тела, которое наливалось силой на глазах. Не пользовавшийся щитом Кровавый Орел вскочил на борт и взмахнул мечом, взревев как дикий зверь:

— Идите сюда! Ко мне!..

Все еще шедший по ветру «Медведь» не смог остановиться, и его поднесло к самому борту бодричской шнеки. С обеих сторон бросили якоря, подтягивая корабли друг к другу, — Гуннар решил атаковать врага несмотря ни на что. Он был уверен, что, напав первыми, мы сможем уйти и спасти свои жизни. По моему разумению, это было самым правильным решением.

Корабли столкнулись — и в тот же миг навстречу друг другу хлынули две толпы. Заорав что-то совсем уж нечеловеческое, берсерк Сигурд ринулся вперед, за ним — Гуннар. Они вдвоем приняли на себя главный удар, и мгновением позже на сомкнувшихся бортах закипел бой.

Я не думал ни о чем, не смотрел по сторонам. Прикрываясь щитом, я только старался следовать за Сигурдом, который вращал свой Мьёлльнир над головой и рычал сквозь стиснутые челюсти, прокладывая себе путь среди бодричей. Из-за его широкой обнаженной спины я мало что видел и не мог знать, как шел бой. На мою долю оставались лишь раненые и искалеченные враги, я добивал их не глядя и изо всех сил старался не отстать от берсерка. Мне не терпелось перебраться на чужой корабль.

Никто не заметил, как нас догнали варяги, но их драккар внезапно толкнул «Медведя» бортом так, что палуба заходила у нас под ногами. Не успели мы развернуться, как оттуда на нас хлынули новые враги.

Я все-таки успел и встретил варягов грудью. Сразу два копья стукнули мне в щит, и мне пришлось отбросить его, так как оба пробили его насквозь. Перехватив меч двумя руками, я бросился в бой…

Дальше я мало что могу вспомнить. Картины боя мелькали у меня перед глазами. Я сражался на залитой водой и кровью палубе у самого борта «Медведя», стоя спина к спине с Сигурдом. Вокруг нас все смешалось.

Я не заметил летящего в меня копья — в тот самый миг я уворачивался от опускающегося на мою голову топора. Оно просвистело надо мной, и совсем рядом послышался короткий вскрик — предназначенная мне смерть нашла незащищенную спину Сигурда.

Берсерк не почувствовал боли — не обращая внимания на рану, он продолжал сражаться, хотя жизнь уходила из него вместе с кровью. И он успел в прыжке достать какого-то рослого рыжебородого варяга, прежде чем золотые ворота Вальгаллы распахнулись перед ним. Он умер, не понимая, что за ним пришла смерть, и наверняка ворвался в чертоги Одина с боевым кличем на устах.

Задетый его мечом рыжебородый варяг покачнулся — поперек его живота шла не глубокая, но длинная царапина, и кровь уже стекала на его штаны. Несколько мгновений он смотрел на свою смерть, после чего медленно опустился на колени.

— Победа! Победа! — услышал я крик Гуннара, который, оказывается, был все время рядом.

Он вскочил на борт, призывая нас к последнему усилию, но ответом ему был не только наш боевой клич: ранеными медведями взревели варяги — Сигурд тяжело ранил их вожака.

На нас набросились со всех сторон. Бодричи и варяги, смешавшись, лезли на нас, тесня к борту. Тех из нас, кто успел перескочить на чужой драккар, перебили, и остались в живых лишь те, кто не покинул «Медведя». Но это означало лишь, что смерть мы встретим на его борту.

Но сдаваться мы не собирались. Ряды наши таяли, но никто не просил пощады, и сердце мое пело от счастья, когда я видел, как умирают мои товарищи. Мы до конца были воинами, викингами, которые любят жизнь, но умеют и достойно умирать.

Я мечтал погибнуть в бою и сражался, не думая ни о чем. Мой меч не знал отдыха, я не чувствовал ран, не знал, что такое усталость. Но вдруг снова над моей головой взвился топор. Не раздумывая, я вскинул меч — его лезвие столкнулось с тяжелой секирой… и преломилось с жалобным хрустом.

Мне показалось, что рухнул мир. Я остался с обломком меча в руке и лишь смотрел, как топор медленно опускается на меня. В тот миг вся моя жизнь промелькнула перед моим мысленным взором. Я уже стиснул зубы и приготовился шагнуть с палубы драккара на порог Вальгаллы, когда топор отклонился в полете и тяжело вгрызся в борт «Медведя». В следующий миг чужие руки схватили меня за локти…

Нас было двое против четверых, и мы потерпели поражение. Многие наши были убиты — не спасся бегством никто. Из почти семи десятков викингов, ушедших с близнецами Эрикссонами в поход, было убито шесть. Трое упали за борт и были раздавлены кораблями, остальные, в том числе и я, попали в плен. Из близнецов Эрикссонов был убит Гюнтер, а Гуннар тоже достался победителям. Его схватили в числе последних, когда он уже решился броситься за борт.

Кроме нас двоих, в плен попало еще семеро воинов, но трое вскоре умерли от ран, и тела их выбросили в море. Мы же, шестеро выживших, остались лежать на корме, связанные по рукам и ногам и сами себе напоминали жертвенных телят. Впрочем, так оно и было — вместе с нами на корме полулежал вождь победителей, рыжебородый старик и еще семеро воинов, павших от наших мечей. Их везли домой, чтобы там похоронить, а мы будем призваны сопровождать их в мире мертвых и вечно прислуживать там. Я поглядывал на когда-то гордого Гуннара — каково ему думать об этом! Вряд ли его отпустят даже ради выкупа, и не бывать ему на Вальгалле. Один не примет его в свою дружину, и девы-валькирии не поднесут кубок вина.

Что до меня, то я мог сожалеть об этом, потому что, хотя я был еще молод и рожден от рабыни, меч мой успел испить вражьей крови. Но разве не я исполнил древнее пророчество? И меня бы нипочем не взяли живым, если бы он был со мной, Меч Локи, отнятый братьями. Я бы сражался до конца и уже был бы на Вальгалле… Впрочем, повторяю — это меня мало прельщало. Я не хотел очутиться за столом Одина — я хотел жить.

Мысли об этом начали приходить мне в голову, когда я услышал, как переговаривались меж собой бодричи и варяги. К своему удивлению, я заметил, что понимаю их речи. Они говорили на языке, которому меня учила мать! Мать, которая ждала меня из каждого похода и которая наверняка тоже найдет в себе силы умереть, едва узнает о моей гибели. Эти люди были ее соплеменниками, и я мог бы жить здесь… Жить!

В небесах надо мной плыли облака, окрашенные кровью заката. Заходящее солнце бросало сквозь них огненные стрелы, порой невдалеке гулко вскрикивал гром — и тогда я, как, думаю, и все прочие, видел в тучах дев-валькирий, что скакали вслед за кораблями, подбадривая одних и утешая других. Затаив дыхание, я внимал их голосам, но стоило девам скрыться и снова обратиться в облака, я еще сильнее хотел жить. К концу пути дошло до того, что я стал мечтать о продаже в рабство. А кем я был до того, как вытащил меч из камня? И разве нельзя жить рабом?

Но моим мечтаниям не суждено было исполниться. Ветер к вечеру переменился, задув в паруса, и поздно вечером, почти ночью, корабли бодричей причалили к берегу.

Траурный алый парус в темноте казался черным, и немудрено, что вскоре после нашего появления среди встречающих поднялся плач. Не обращая внимания на позднее время, бодричи и варяги вышли на берег и вынесли корабли. Нас, развязав нам ноги, тупыми концами копий выгнали на сушу и затолкали, как овец, в темную клеть, где мы повалились на голую землю.

Голоса и шум снаружи раздавались глухо и обрывками. Усадьба не успокаивалась — ведь наутро должен был состояться погребальный обряд. Мы прислушивались, в тревоге гадая о своей участи, но потом усталость взяла свое, и вся клеть погрузилась в сон.

Жертвенных животных кормить не положено — по крайней мере, мой отец, будучи жрецом на капище Тора, никогда не задавал корма быкам и козлам, которых на рассвете собирался забить во славу богов. И с нами обращались не лучшим образом. Утомленные предыдущим днем, мы проспали до полудня и начали просыпаться, лишь когда громкие голоса зазвучали совсем рядом.

Я прислушался — раздавалось причитание женщин, гул голосов, бряцание оружия. Вдалеке невнятно слышалось бормотание жрецов, освящающих место погребения. Я не успел вслушаться в звучащие вокруг слова знакомого наречия, как вдруг к нашей клети подошли. Двери со скрипом распахнулись, и на пороге показалось пять или шесть человек — вооруженные, в броне. Впереди стоял воин средних лет — он прожил, наверное, на десять зим больше, чем я. Положив руки на бедра, он разглядывал нас с ненавистью и презрением. Против света я не мог разглядеть его лица, но стоило ему заговорить, как по тону голоса я сразу понял — это был новый ярл бодричей, несомненно, сын убитого нами рыжебородого старика.

— Ведите эту урманскую падаль к кургану, — скомандовал он и чуть посторонился.

Повторяю — я понимал его наречие, хоть и говорил он на языке матери не очень чисто, словно не был уроженцем этих мест.

Нас подняли тычками копий. Двое из шести ослабели от ран, их трясло в лихорадке, но их тоже поставили на ноги и погнали вон.

То ли молодость, то ли предчувствие чего-то необычайного придали мне сил, но я переступил порог клети одним из первых, оттеснив Гуннара. Поверив в гибель брата-близнеца и осознав неизбежность смерти, он утратил весь свой гонор. Только по богатой одежде и можно было признать в нем сына хёвдинга Эрика Медведя.

При свете дня усадьба, в которую нас привезли, оказалась настоящим селением, срубленным на высоком берегу широкой реки. Если бы не рассказы матери о своей родине, я бы подумал, что мы в фиорде — так широка была она. Дальний берег реки густо порос лесом, леса теснились и вокруг селения. На самой вершине холма стоял деревянный град-детинец, вокруг которого лепился посад, — места за высокими рублеными стенами хватало не всем. Мы провели ночь у самого берега, рядом с вытащенными на викингский манер кораблями. Капище, где жили местные боги, находилось на полпути между селением и причалами.

Там же сейчас насыпали курган. Один из кораблей был не просто вытащен на берег — его успели заново осмолить и оснастить, словно для долгого пути. Поставили новый косой парус, а по сходням сейчас люди сносили дары для покойников — одежду, оружие, золото, съестные припасы. Я ревниво провожал глазами дары — мне казалось, что Меч Локи должен быть там. Покойники уже лежали на ложах из шкур, готовые к дальнему пути, и жрецы в длинных белых рубахах с резными посохами в руках упрашивали их не терять из виду свой род и помогать оставшимся на земле. Им вторили женщины — они просили покойников передать приветы их умершим родственникам и даже звали некоторых из них вернуться в жизнь. Одна из женщин, в белой траурной рубахе, светловолосая, каталась по земле и причитала в голос, зовя мужа:

— Славомире… Славомир, голубь мой сизый, сокол ты моя ясный… Да на кого ж ты меня покинул, да на кого ж оставил?.. Ой, да пустите меня к нему! На что мне жизнь без милого друга?.. Ой, пустите послужить Славомиру моему в последний раз! Ой, пустите меня за ним!.. Как же он там один? Кто ему в чужой стороне напиться подаст, кто кудри его гребнем расчешет, кто приголубит и утешит?.. Кто согреет долгими ночами?.. Ой, пустите меня к нему!

Богато убранная, она рвала на себе украшения и рвалась на корабль. Тот самый новый ярл бодричей пробовал утешать ее, гладил растрепавшиеся косы, а потом сурово махнул рукой, и два жреца подхватили рыдающую женщину под локти и повели наверх. Она причитала, повисая на их руках, но не сопротивлялась и улеглась там у ног покойного, обнимая их и подставляя грудь удару жертвенного ножа. Осиротевший ярл стоял у борта и смотрел на женщину сухими прищуренными глазами.

Мы, шестеро пленных викингов, стояли чуть в стороне. При нас ввели на корабль широкогрудого могучего жеребца — любимого коня павшего вождя — и четырех кобыл, несколько коров и овец, затащили отчаянно визжавшую свинью и черную собаку. Потом туда же поднялись и девушки — многие старше меня, некоторые красивые, другие — не очень. Сейчас они были одеты так, что на их наряды завистливо поглядывали их пригожие молоденькие подружки, и гордо несли головы — не найдя жениха по сердцу в земном мире, они брали себе достойных мужей на том свете. Вместе с женой павшего конунга добровольно расстаться с жизнью решили еще несколько женщин — в основном одиноких, или же вдовы погибших вместе с вождем воинов. Все они были, согласно обычаю, задушены жрецами. В глубине души я ждал, что такая же участь постигнет и нас, но преемник рыжебородого — по разговорам я уже понял, что это тот самый воин и что зовут его на языке бодричей Рюриком Соколом, — сам запалил погребальный костер…

На следующий день, когда зола остыла и над пепелищем возвели земляной курган, нас снова привели туда. На сей раз женщин среди встретивших нас бодричей пополам с варягами было мало — всего две-три. Зато все мужчины и большинство подростков пришли с оружием. Предстояла тризна.

Рюрик, сейчас очень похожий на погибшего, как сын на отца — только волосы посветлее и обликом помоложе, — стоял на вершине свежего, еще не слежавшегося кургана, держа на отлете обнаженный меч, и холодно глядел на нас. Мы, столпившиеся у подножия, выглядели жалко — нас кормили всего однажды, вчера вечером бросили остатки поминальной трапезы — куски мы должны были подбирать с земли ртом, как псы. Рук нам не развязывали. Двое раненых ослабели и еле держались на ногах, у одного из них начался жар, и он стоял пошатываясь и глядя в никуда мутным взором.

Рюрик не дал нам осмотреться.

— Вы пришли сюда с огнем и мечом, принесли смерть, отняли у меня наставника, заменившего мне отца, осиротили других наших детей и должны принять кару богов… О великий Свентовид, — вскинул он голову к небу, — и вы, Даждьбог Сварожич и Прано-громовержец! Будьте мне видоками и примите жертву мою!

Я услышал имена богов, которым меня учила мать, и сердце во мне сжалось. Догадайся кто-нибудь обратиться ко мне на родном языке, позови — и паду к ногам этого Рюрика, вымаливая прощение и позволение до конца дней своих быть рабом у людей, говорящих на одном языке со мною. Но рядом стояли те, с кем я почти пять лет ходил под парусами, кто звал меня братом по мечу, рядом был и мой брат по отцу, Гуннар! Я не мог их предать. Я был викингом и должен был умереть как викинг.

Рюрик снова опустил глаза.

— Скажите им, что сейчас им развяжут руки и дадут их оружие, — обратился он к воинам, что охраняли нас. — Каждый из них будет биться со мной по очереди, один на один. Так воздам я честь и славу нашему князю Славомиру!

К нам подошли, но Гуннар не дал охранникам договорить.

— Скажите ему, что я знатен и богат, — заявил он, — и могу дать какую угодно виру, если отпустит он меня и моих людей и позволит вернуться домой.

Рюрик с интересом выслушал его слова и покачал головой.

— Я не верю викингам, — холодно отрезал он. — Никакая вира не вернет мне и другим сиротам отцов. Ты будешь убит!.. Бери меч!

Отступив чуть в сторону, он указал на груду оружия, валявшегося рядом. Я вытянул шею и чуть не рванулся вперед — там лежали наши мечи и щиты, отобранные при пленении. И конечно, среди них выделялся Меч Локи — я не мог не узнать его.

Гуннара освободили, и он, пошатываясь и разминая затекшие руки, подошел к груде. Двигаясь деревянно, словно уже был наполовину мертв, он взял Меч Локи и поднялся на курган, где его ждал Рюрик. Ему первому, как предводителю, предстояло принять кару.

Бодрич напал быстро, не желая тратить на врага время. Гуннар еле успел отбить первый упреждающий удар, как они посыпались на него со всех сторон. Прикрывшись щитом, брат отходил к склону, не ввязываясь в настоящий бой.

— Трус! Дерись, как мужчина! — послышались гневные голоса охранявших нас бодричей.

Кое-кто из викингов тоже вполголоса выражал неодобрение поведению вожака. Славившийся своей силой и ловкостью, Гуннар Эрикссон вел себя как зеленый юнец, впервые взявший в руки оружие воина! Но кто знает? Может быть, Гуннару и не хотелось жить — ведь он потерял все.

Громкие крики огласили поляну и курган, когда первый викинг упал на утоптанную землю. Рюрик выбил ногой меч из его слабеющей руки, труп откатили в сторону, и он указал на нас мечом:

— Следующий!..

С двумя другими противниками возни ему выпало еще меньше — оба они были ранены и еле держались на ногах. Рюрик милосердно прервал нити их жизней, и, похоже, они были ему за это благодарны.

Четвертым был один из самых старых воинов, Хельмут. Он повидал на своем веку немало и был единственным среди нас, кто не потерял присутствия духа. Когда настал его черед, он потянулся с хрустом, разминая руки, и молвил с кривой улыбкой:

— Потешим Одина! То-то он будет доволен!

Среди воинов Рюрика нашлись очень многие, кто знал северное наречие. Они встретили его слова с одобрением, переросшим в уважение, когда Хельмут первым начал бой.

Это сражение затянулось. Противники оказались достойны друг друга. Хельмут выбрал свой собственный любимый топор и работал им виртуозно. Глядя, как он играючи отражает атаки Рюрика, почти не двигаясь с места, многие удивлялись, как такой воин мог попасть в плен. Несколько раз его топор с хрустом врубался в щит молодого ярла и однажды расколол его пополам. Рюрик мгновенно отбросил обломки и перехватил меч двумя руками, а потом улучил миг и подхватил в левую руку второй меч, протянутый кем-то из зрителей.

Бой продолжался с переменным успехом, и страсти вокруг накалялись. Бодричи и варяги, толкая друг друга, подбадривали своего вожака криками, стучали копьями о землю. Мой последний оставшийся в живых товарищ, совсем еще молодой Хальгримм, впился остановившимся взглядом в противников и шептал пересохшими губами:

— Убей его, убей, Хельмут!

Согласно обычаям некоторых народов, среди которых числились и бодричи, если в таком поединке побеждал осужденный, отпускали его и тех, кто был с ним. Хальгримм очень хотел жить — он был на две зимы моложе меня.

В отличие от него, я мало смотрел на курган, не в силах отвести взгляда от Меча Локи. Он лежал на земле неподалеку от мертвого тела Гуннара. Лаская глазами его рукоять, я осторожно шевелил онемевшими пальцами, мечтая только об одном — чтобы снова хоть раз прикоснуться к мечу. Ничего другое не вызывало во мне такую страсть.

Громкие крики бодричей и стон разочарования Хальгримма вернули меня к реальности — старый Хельмут принял правый меч Рюрика на рукоять топора и получил удар левым мечом под ребра. Он пошатнулся, шире расставляя ноги. Лицо его посерело, но он крепче стиснул зубы и замахнулся снова. Рюрик ловко нырнул под опускающееся лезвие и всадил сразу два меча в живот викингу.

Хельмут рухнул, как подрубленное дерево. Тяжело дышащий победитель поставил ногу на вздрагивающее тело и указал на нас мечом.

— Теперь я! — взвился Хальгримм: убийство Хельмута пробудило в нем ярость.

Но — увы! — это была не ярость берсерка, делающая человека опасным бойцом. Хальгримм еле дождался, когда его освободят, и бегом ринулся к бодричу, на ходу цапнув с земли какой-то меч.

— Получай! — закричал он, замахиваясь.

То ли Рюрик сам начал уставать, то ли все недооценили молодого викинга, но первые несколько минут противники сражались на равных. Хальгримм даже начал теснить бодрича, заставив его отступить.

В это время я словно проснулся — не то чтобы я был трусом, но во мне жила отчаянная надежда выжить. Жить как угодно, жить рабом — но жить! А сейчас я был ближе к свободе, как никогда. Я изо всех сил молился всем богам, которых знал, за Хальгримма и следил за действиями Рюрика, жадно ожидая его ошибки. Он действительно допустил несколько промахов, но, к моему огорчению, мой товарищ ими не воспользовался.

Хальгриммом руководила ярость — прекрасный источник сил, но плохой советчик. Гнев и бешенство затуманили ему голову, и он перестал думать. Рюрик же сохранял холодную голову, памятуя, что этот бой у него не последний. Он медленно, упорно вел своего противника и наконец быстрым, неуловимым ударом меча пробил ему грудь.

Хальгримм упал, и что-то оборвалось у меня внутри. Вот он и настал, мой последний час! В этот миг я почему-то больше не ощущал себя викингом — я был просто человеком, который видит кошмарный сон и очень хочет проснуться.

Меня освободили и подтолкнули в спину, поскольку я продолжал стоять. Я сделал несколько шагов и вдруг, подняв глаза, встретился взглядом с Рюриком. Он стоял над телом Хальгримма и хрипло дышал, опираясь на меч. Он устал, провозившись с двумя последними противниками, но не получил ни одной серьезной раны и был готов продолжать бой.

— Бери меч и выходи, — выдохнул он.

И тут я заговорил.

— Я хочу тот меч, — сказал я на языке бодричей. — Он мой!

Рюрик был удивлен:

— Откуда ты знаешь нашу речь?

— От матери.

— Она была славянкой?

— Не знаю. Наверное… Она молилась Свентовиду и Латоне. И меня учила молиться так…

— Как тебя зовут?

— Олав. Мать звала Тополем.

Сделав несколько шагов, Рюрик подошел ко мне вплотную и пристально вгляделся мне в лицо.

— Похоже, ты говоришь правду, — наконец изрек он. — Что ты еще знаешь о своей матери? Чья она была?

Я вспомнил все, что она говорила мне о себе, и с ужасом осознал, что не удосужился спросить самого главного: кто она сама была по роду и где был ее дом. Если бы я знал, что судьба сведет меня с ее соплеменниками, я бы постарался узнать о них как можно больше, но увы!

— Она была высокого рода, — сказал я, — поэтому мой отец взял ее в наложницы.

— Кто твой отец? — последовал быстрый вопрос.

Проще всего было сказать имя ее жениха — князя Светана из рода Волка. Но я был Олавом Эрикссоном из рода Ильвингов, потомком самого Ингвио, сына Фрейра. Как мог я променять такой род на неведомого мне князя, который не успел стать мне никем!

— Мой отец — Эрик Олавссон по прозвищу Медведь, — ответил я, — а тот человек, — я кивнул на Гуннара, — был моим братом.

Взгляд Рюрика, еще миг назад теплый, враз похолодел, и он пробурчал:

— На твоем месте я бы проклинал такую родню!

— Почему? За что ты так ненавидишь нас?

— А за что же вас любить? — Рюрик быстрым шагом подошел вплотную, дохнул мне в лицо сдерживаемой ненавистью. — Я был совсем маленьким, когда моего отца, князя Годослава, убили юты. Они напали на наш город неожиданно, с моря. Отец и его дружина задержали их, чтобы женщины и дети могли уйти, но сами попали в плен. Город был сожжен дотла, а моего отца повесили, принеся в жертву своим богам… Повесили с копьем в сердце!.. Его народ стал изгнанником. Моя мать стала женой его младшего брата, князя Драгомира, но юты достали и его. Через два года он был убит в бою, и мы опять были вынуждены покидать только что обжитые места… А теперь пал и второй брат моего отца, Славомир, мой наставник и учитель! И тоже от рук викингов…

— Но я не ютландец, — попробовал возразить я, но Рюрик меня не слышал. В глазах его полыхнуло пламя гнева, и он указал мечом на землю:

— Выходи!

Стараясь ступать как можно тверже, я подошел к Мечу Локи и поднял его. Рукоять его еще хранила тепло ладони Гуннара, но мне показалось, что меч отозвался на мое прикосновение. Новый ярл бодричей смотрел на меня сузив глаза, и я понял, что он убьет меня. А я не мог допустить, чтобы меч самого Локи, только вдохнув воздух внешнего мира, опять был погребен под землей.

Я знал, что, спасая Меч Локи, приближаю Рагнарёк, Гибель богов, что иду против Одина, Тора и Фрейра, моего предка, но я ничего не мог с собой поделать. Вставший на Дорогу богов не принадлежит себе — он подчиняется законам, которые не ведомы и сильным мира сего, законам, которым повинуются даже боги. Сделав несколько шагов к вершине кургана, я вдруг повернулся и со всех ног бросился бежать.

Все были так поражены моим поступком, что никто не успел меня удержать и не подумал кинуться в погоню. Не чуя под собой ног, я вырвался из кольца бодричей и припустил к опушке встающего неподалеку леса.

Его зеленые стены вставали спасительно близко, и я одолел больше половины расстояния, когда за спиной послышался полный ярости крик Рюрика:

— Догнать!

Этот крик придал мне сил. Над моей головой засвистели стрелы, но судьба хранила меня — петляя, словно заяц, я ворвался под своды леса и помчался куда глаза глядят.

Я впервые был в этом лесу, не знал ни одной тропинки и бежал напролом, перепрыгивая через кусты и валежины. Позади и над головой грозно шумели потревоженные кроны — сами духи леса были возмущены моим позорным поступком. Бежать от честного боя, показав спину врагу, мог только последний трус, не достойный носить имя мужчины. Такой вообще не должен был жить на земле, поганя ее своим присутствием. Таких приносят в жертву богам, прося их простить тех, кто допустил труса в свои ряды, от них отрекается род, они становятся изгоями, скитающимися по свету без огня и угла, и кончают свои дни где-нибудь под корягой в болоте или в пастях волков зимней ночью.

Я был трусом — честную смерть в бою, а проще сказать, убийство на тризне бодричского вождя, я предпочел жизни. И мне казалось, что все боги отца и матери, двух родов, к которым я принадлежал, сейчас взирают на меня с отвращением и ненавистью. Я больше не был викингом, не был воином — я родился рабом и умереть должен был позорно, как раб.

Но, чтобы принять смерть, надо было остановиться и дать себя поймать. Рюрик наверняка снарядил за мной погоню — вряд ли он мог допустить, чтобы удрал один из убийц его наставника. Такое нарушение обычая боги, готовые принять жертву, не могли снести. Ради того, чтобы они не отвернулись от него и его рода, он должен был найти меня и убить. Но страх смерти был слишком силен в моей душе — и остановиться я не мог. Жизнь для меня стала милее и важнее чести.

Я бежал не останавливаясь весь день до глубокой ночи и даже после того, как в лесу стемнело и дороги стало не видно, все равно продолжал упрямо продираться сквозь заросли. Ветки хлестали по лицу, порой нога проваливалась в ямы. Я падал, поднимался, но какая-то сила продолжала гнать меня вперед, и я брел сам не зная куда до тех пор, пока не свалился посреди пути.

Я умер и вновь родился. Рассвет застал меня на дне неглубокого оврага. Я лежал, обеими руками прижимая к себе Меч Локи, скорчившись, словно младенец. Тело окоченело от ночного холода, руки и ноги болели, но, едва открыв глаза, я вскочил и продолжил путь.

Теперь я был совсем другим человеком. Что-то произошло со мной, пока я спал, — я стал никем, человеком без имени, рода и племени, бредущим куда глаза глядят, навстречу неведомому. Ничего не зная о будущем, я знал только одно — нельзя останавливаться. Надо спешить — уже не спасая себя, но торопясь к неведомой цели. Я нес меч, Меч Локи, которому назначено свершить Рагнарёк, и я должен был донести его до цели — даже если упаду и умру.

Путь мой лежал на восток. Почему так случилось, неизвестно. Это теперь я понимаю, что шел по Дороге богов, шел, подчиняясь их неслышным приказам. Тогда мне еще казалось, что я спасаюсь от погони — в ушах еще звучал последний крик Рюрика, слышался топот копыт и гомон всадников. Казалось вполне естественным стараться уйти подальше — но я уже хотел, чтобы подальше от Рюрика оказался мой меч, а не я сам.

…На четвертый день я начал выбиваться из сил. Я почти не спал, останавливался только для того, чтобы черпнуть из родника воды или сорвать с куста горсть поздних, случаем не съеденных птицами ягод. Я уже начал сожалеть, что с самого начала забился так глубоко в чашу — здесь не было даже охотничьих троп. Ни разу на пути не попался самострел, обломанная человеком ветка или другой признак близкого жилья. Первое время силы мне давали моя молодость и горячее желание выжить, но под конец иссякли и они. Пошатываясь, цепляясь за ветки, чтобы не упасть, я все-таки брел по глухому дремучему лесу, и казалось, что, стоит мне остановиться, больше я никогда не смогу продолжить пути.

И в этот миг впереди мелькнул огонек.

К тому времени в чаще давно стемнело и приходилось двигаться на ощупь, слушая шорох опадающей листвы под ногами и треск валежника. Толстые стволы деревьев вставали на пути, словно стражи, и приходилось обходить их, тратя и без того иссякшие силы. Я хотел есть и спать и мысленно призывал волков, чтобы они пришли и оборвали мои мучения, но едва глаза мои различили вдалеке свет, мысли враз прояснились.

Там были люди — друзья или враги. От людей я бежал, спасая свою жизнь, но сейчас все сомнения исчезли. Дым приносил дразнящие запахи жареного мяса. Подкрадывающийся голод оказался сильнее страха, сильнее всех прочих чувств, и я пошел на свет.

Уже на полпути стало ясно, что это небольшой костерок, разведенный одиноким путником. Пламя высвечивало тень пасшегося неподалеку коня и сидящего над костром человека. Они учуяли — меня одновременно. Конь всхрапнул, вскидываясь, а человек вскочил, когда я шагнул из кустов к огню.

Глава 4

Рассвет застал старшего жреца Перуна Огнеслава на ногах — старик привык подниматься до солнца и зачастую нарочно выходил приветствовать его за околицу. Но в ту ночь он почти не спал — неведомо откуда налетел ветер. Он принес какие-то вести, и старый жрец долго слушал его голос. Ветер не спешил открывать тайны. Яснее все стало, лишь когда в потревоженном воздухе запахло сыростью и откуда-то с низовьев Волхова долетел, постепенно приближаясь, дробный сухой грохот — Перун мчался сюда. Странно, но Ильмень-батюшка словно не замечал знамения приближающегося Перуна — а ведь должен был гневаться на громовержца за то, что тот однажды, послав свою молнию, раз навсегда отнял власть у Ильменьского хозяина, Змея Коркодела, коему бросали в холодные воды серебряные гривны, украшенных лентами и цветами белых коней и молодых бычков, а порой дарили и красной девицей. Молния в ту грозу попала как раз в изваяние Бога Коркодела и пожгла его — единственного на всю округу. Было это в стародавние времена, когда еще дед Огнеслава не народился и прадед только качался в зыбке. Тогда правил народом, пришедшим на берега Ильменя, правнук первого князя, Славена, Русова сына — Мирослав, прозванный Селянином. Он и сын его Земомысл порушили обычай приносить Коркоделу людские жертвы, а после знамения грозы, пожегшей изваяние Коркодела, повелел изничтожить его капища и сам вверг в огонь резные лики старого бога. На их места встали новые боги — Перун-громовержец и жена его Макошь-кудесница.

Долго тому противился бог Коркодел и дух самого Волха Славеновича, первого словенского князя, чьи сыновья и внуки основали вместе с жившими тут племенами, слившись с ними и дав им свое имя славян, все окрестные грады — и запущенный ныне Славенск, и древний Изборск, и селенье Перынь на том берегу Волховского истока, и Белоозеро, где жила весь, и обнесли стеной, проименовав наконец-то градом, торговую изобильную Ладогу и все иные-прочие. Не раз и не два восставал из глубин Волхова Змей Коркодел — топил торговые лодьи, рвал рыбацкие сети, утягивал под воду нечаянно ступивших в реку людей и коней. Не раз и не два напуганные люди спешили после задобрить обиженного бога по старому обычаю — когда серебром, а когда и девушкой. Перун за то порой гневался, но боги зачастую промеж себя живут много дружнее людей — не ревнует же Перун к Даждьбогу-Солнышку и скотьему богу Велесу! — и так постепенно повелось: люди чтили новых богов, но и не забывали старых. И — диво! — сколько раз уже на памяти самого Огнеслава такое бывало, что сливались в общее знамения, полученные от Перуна и Змея Коркодела, указуя, что оба бога советуют одно. Примирились, видать, друг с дружкой, хоть и не до конца.

Но то, что слышал старый жрец сегодня в голосе приближающейся грозы, заставляло забыть о примирении. Хоть и невнятно, но доносила буря о примчавшейся издалека грозе. Быть бою — и не Перуна со Змеем, как в стародавние времена приключилось: идти дождю стрелами, греметь громами мечам о щиты, течь по земле не воде из тучи, а крови, из раны пущенной.

За последние годы слишком часты стали такие вести, и жрец Огнеслав привык различать их. Во сне ли явится скорое будущее, в языках пламени, в следе лошадиного копыта, в полете гордого белого сокола — Огнеслав не сомневался более. Сколько раз он надеялся, что на сей раз помилуют боги, обойдут стороной его край, обнесут бедой! Не выходило. Долетавшие вослед пророчествам вести подтверждали небесные знамения. Почал было собирать землю в своей руке князь Гостомысл Буривоевич, в девятом колене потомок самого Волха Славеновича через среднего сына его, Владимира. Дальних-ближних родичей на свою сторону перетянул, сынам уделы роздал, дочерей замуж отдал — одну аж за море, за бодричского князя Годослава, коий с дружиной своей служил Гостомыслу в Ладоге. Но потом все как сглазили — восстала дальняя родня, ополчилась на Гостомысловичей. Сперва на родичей войной двинулись, а потом и промеж себя передрались. Старший брат среднего в сшибке зарубил, потом сам под стрелами и копьями викингов на Невском берегу смерть принял. Третий сын пал, пытаясь вразумить братьев, а последний, надежа-меньшенький, распрю переживший и всю жизнь под рукой отцовской ходивший, года два спустя на руках отца скончался от ран, полученных им, пока усмирял родню.

После того вовсе не стало мира на земле Руси. Много родни обидел в свое время князь Гостомысл, пока сыны его с дружинами в походы ходили да под его руку землю собирали. Теперь все они, как сговорившись, пошли на старика войной. Тот, пока мог, сражался, да только удача отвернулась от него. Хотел хоть для малолетних внуков кой-чего сохранить, да и малых самих не сберег. Ныне остались у него только трое внуков от старшей дочери, отданной за кривичского старейшину. Старший, именем Будимир, как в возраст вошел, стал похаживать на Ладогу, намереваясь подмять под себя, привести к покорности обильный торговый град. Сметка и удачливость его были велики, два меньших брата ни в чем старшему не перечили — не то что Гостомысловичи, кои меж собой передрались едва ли не раньше, чем пришла им пора себя в настоящем деле показать, на общего врага мечи обнажить. Одна беда — слишком много было у Волха Славеновича внуков и правнуков, и всяк хотел быть в роду первым. Вот и начал Будимир Ладожский то на одного князя рать собирать, то другого мечом воспитывать. Пока был жив меньшой Гостомыслов сын, старый князь на внука мало рукой не махал, а когда лишился последней опоры-защитника, забеспокоился, да поздно — вырос под боком орел, каких мало. Ходили по всему Нево-озеру и даже в иные земли его торговые лодьи. И Ладога приняла сына кривичского старейшины, назвала своим князем.

Про все это жрец Огнеслав уже слышал не раз. Дошла до него и весть об изгнании из Ладоги старого князя Гостомысла. После смерти последнего сына он долго метался по Руси, но не нашлось ни в одном городе для него места — одни побаивались Будимира, а другие и самого Гостомысла. Он высылал к городу своих людей — и хорошо, если их не гнали взашей. А ежели пускали, то жил старый князь непрошеным гостем, что сам себе и хозяевам в тягость. Так и кружил, теряя силы и власть, старый князь по землям, пока не прибило его к берегу Ильмень-озера, где стоял небольшой городец Перынь с капищем Перуну, при котором жил старый жрец Огнеслав. Тихий городок пришелся старику по нраву, и его стан всякому легко было увидать на том берегу Волхова.

У старого Огнеслава который день явление князя не шло из головы. Стучали топоры, повизгивали долота и пилы — дружина обустраивалась всерьез и надолго. Да только что принесет новое селение? Хотелось верить, что именно о нем нынче упреждал жреца Перун, да привычный ко всему Огнеслав не больно-то тому верил. А пора бы — князь Гостомысл уже навестил капище, принес Перуну дары, и вчера перед закатом притек гонец с вестью — князь-старейшина обещался быть на капище в полудень, велел ждать. Что повестит?

Вспомнив об упреждении, Огнеслав сердито помотал головой — совсем стар стал, забывчив сделался! Белый день давно, а он все у себя на пороге землянки сидит, ждет чего-то! Набросив на плечи меховую овчинную безрукавку и подхватив посох, старый жрец выбрался наружу и поспешил к капищу.

Огнеслав жил на окраине селения, у самого тына. Старший сын давно звал старика к себе, да еще с молодости полюбил Огнеслав одиночество и, как умерла жена, перебрался сюда. Привык подолгу сидеть один на пороге, глядя вдаль, а хозяйство его вела младшая внучка. То, что делала по дому девушка, старику вполне хватало.

Выйдя из селения, — как раз дозорные отворяли ворота стаду, что скоро выйдет на простор, — Огнеслав догнал двух младших жрецов. Тот, что помоложе, Милонег, услыхал шаги старика и, приостановившись, поклонился:

— Здрав будь, Огнеслав!

— И ты подобру-поздорову, Милонегушко! — отозвался старый жрец, кивая.

Милонег ему глянулся еще давно, когда призадумался впервые Огнеслав о помощниках. Еще мальчишкой он как-то сразу и навсегда полюбил бегать на капище, блестящими глазами следя за действами во славу Перуна. Огнеслав дождался, пока отрок подрастет, и понемногу взялся за его обучение. И прошлым летом Милонег тоже стал жрецом.

Старик шел не спеша, и молодые жрецы сперва держались вровень, а потом перегнали его, торопясь затеплить огни в ямах-кострищах вокруг изваяния Перуна. Они далеко обогнали Огнеслава, и, еще подходя к кургану, на котором в кольце костров высилось изваяние Перуна, старый жрец издали заметил, что за ночь стряслось что-то необычайное. Оба его младших помощника стояли у камня-алтаря и о чем-то вполголоса переговаривались.

Вот оно! Сухая гроза в небе над Волховом упреждала именно об этом!.. Это было первое, что пришло в голову Огнеславу, и он прибавил шагу.

Милонег и второй жрец, Ведомир, примолкли при его приближении и расступились, давая Огнеславу подойти и посмотреть самому. Старик сделал последние шаги — и замер, как споткнувшись.

На земле у ног деревянного Перуна, как раз между ним и алтарем, подтянув колени к животу, спала женщина. В мужских портах, с воинским поясом, косо срезанным разлохматившимся обрывком косы, грязная, почерневшая от худобы и усталости — но женщина! И чужая! Видимо, долгий, трудный путь так утомил ее, что незваная гостья не проснулась даже от мужских голосов над собой.

Уже занимался рассвет — на востоке протянулась первая алая ниточка: Дева Заря уже встала и вела Даждьбогу запряженных коней, готовясь проводить его в путь по небу. В роще неподалеку запели птицы, приветствуя просыпающееся солнце. Негоже было испытывать терпение богов — Перун мог и разгневаться на то, что его слуги забыли из-за такой помехи почтить его достойно. И так всю ночь гневался невесть на что!.. И не долго думая Огнеслав ткнул спящую посохом в бок.

Она взвилась как ужаленная, подхватываясь и тиская в кулаке боевой нож. Вскочила, пригибаясь для боя и горбя привычно плечи, но увидела перед собой старика, позади которого стояли два молодых мужика, и остановилась, хрипло дыша.

Может, она и была хороша, да только сейчас было не до того. Не зная, кто перед ним — человек или диво лесное, облик людской принявшее, жрец Огнеслав вскинул руки и нацелил твердый палец в грудь женщине.

— Даждьбог в небо, Змей в землю! Перун летит, грохочет; изок сидит стрекочет!.. Жаба в болото, змея под пень, солнце — на день! Коль жив человек — встань, не шелохнись. А коль диво лесное — вспять оборотись!.. А будь мое слово крепко…

Он еще не договорил, как женщина, словно подкошенная, рухнула перед стариком на колени.

— Прости, коль что не так измолвлю, — прохрипела она темными потрескавшимися губами. — Не гони сразу!.. Некуда мне идти!

Она покачнулась — не держалось усталое тело, и женщина оперлась о бок камня-алтаря. Она не дослышала слов, что произносил над нею Огнеслав, только все ниже и ниже клонилась ее голова. Но заговорные слова на незваную гостью не действовали — не спешил лесной оборотень снова становиться самим собой. Да и не смог бы он столько времени провести подле Перуна невредим — известно, как от Громовника бежит всякая нечисть! Женщина и впрямь была живым человеком.

Милонег понял это первым. Когда Огнеслав замолчал, отступя, он наклонился к незнакомке и тряхнул ее за плечо:

— Ты чья? Откудова пришла?

Женщина подняла на него глаза — синие, как небо весеннее. Они одни жили на ее лице.

— Зарницей дома звали, — отмолвила она тихо. — Из Каменецкого поселища я, что на берегу Нево-озера… Урмане на нас напали, кого порубили, кого в полон угнали, я еле ушла… Где я?

— Нево-озеро далече, — повестил ей Милонег. — То Перынь, Перунов погост. А тамо далее, — он кивнул на мало видный отсюда берег Волхова, — старый Славенск-град. Для нас Ильмень-озеро родное… Как ты сюда-то добралась?

— Того не ведаю. — Зарница качнула головой и поморщилась, пережидая слабость. — Сколь шла — не упомню… Одно скажу — вел меня вой, всадник на буром коне… Он урманам, что за мной гнались, путь застил. Досюда довел и сгинул…

Огнеслав уже разинул рот, чтоб возразить — капище не поле мимоезжее, что по нему всяк, кто хочет, может ездить в свое удовольствие. Но тут Ведомир приметил что-то на земле и тронул старика за локоть:

— Глянь-ка, владыка!

Оглянулись все — и приподнявшаяся над камнем Зарница ахнула, зажимая себе рот ладонью. На земле отпечатались четыре конских копыта — точь-в-точь по сторонам света вокруг изваяние Перуна, на полудень, полуночь, восход и закат. И более никаких следов — точно возник конь из ниоткуда и в никуда пропал.

Отведя наконец взгляд от следов копыт, Зарница почувствовала на себе оценивающий взор. Опершись на посох, старый жрец Огнеслав смотрел на незваную гостью, и девушка невольно зарделась — казалось, светлые с прищуром глаза жреца проникали ей в душу, выискивая там нечто тайное. Он пытался решить, достойна ли Зарница остаться.

— Сказали свое слово Светлые боги! — звучно, по-молодому молвил Огнеслав. — Коль явилась ты сюда, оставайся!.. Не гнать же тебя… Но уж тогда держись!

Зарница поклонилась старому жрецу, чувствуя, как дрожат ноги.

— Я, владыка, кметем была, — отмолвила она, — и труды мне ведомы!

Ее шатнуло, и не будь подле камня-алтаря, она бы непременно упала. Милонег первым подхватился, подставив ей плечо.

— Заря уж на небо вышла, — повысил голос Огнеслав. — Упустим время — не простит нам отец Сварог!.. Живо за дело!.. И ты, — он снова вонзил взор в лицо Зарницы, — отдохнешь и подмогни.

Ведомир бегом поспешил к кольцу костров — к первому лучу солнца они должны были гореть ярким пламенем. Милонег повел повисшую у него на плече Зарницу к маленькой землянке, что теснилась к тыну, ограничивающему капище. Жрецы при капище не жили — у всех трех были роды в Перыни, — но там зачастую ночевали ищущие приюта и защиты чужаки и отсиживались наедине с богами те, кто совершил перед родом непотребное деяние, вымаливая себе прощение. В землянку же уводили хворых и тех, кого нельзя было оставить у людей. Долгое время в землянке жила ветхая старушонка ведунья, но уж три зимы как она умерла, и с того времени хранили там целебные травы, обереги и складни-дощечки, где хранились летописи о прошлых временах.

Оказавшись наконец в полутьме землянки, Зарница со вздохом вытянула усталые ноги. Слабость подкатила волной, но передохнуть ей не дали — Милонег неслышно возник рядом, протянул корчагу цеженого меда из хранившегося в землянке бочонка. Девушка жадно выпила сладкий напиток. Враз прибыло сил — наверняка мед был заговоренный.

— Пересиди покамест, — улыбнувшись, молвил Милонег. — Как владыка позовет, тогда тебе силы понадобятся.

— На что? — Зарница вскинула на него глаза, и молодой жрец смутился.

— Вдруг какое дело сыщется, — уклончиво отмолвил он и, чтоб более не мешкать, откинул плетеную крышку короба: — Приоденься лучше.

Зарница сделала было движение — и он поскорее вышел, притворив за собой сбитую из горбыля дверь. Остался только огонек светца и распахнутый короб. Поставив корчагу на лавку, Зарница оглядела себя — за долгие дни блуждания по лесу рубаха и порты изгрязнились, местами порвались и потеряли свой вид. А в коробе сверху обнаружилась хоть и старая и ношеная, но чистая рубаха. Быстро обернувшись — не стоит ли кто под дверью, — девушка расстегнула пояс и стащила свою рубаху через голову.

Голоса и шум снаружи заставили ее решиться выйти. Неловко одернув на себе рубаху, которая оказалась ей велика, Зарница толкнула косую дверку и вышла.

Восемь костров в окруживших капище ямах уже полыхали вовсю — языки пламени поднимались ровно вверх, и дым завивался кольцами. Точно такой же огонь горел у камня-алтаря у подножия изваяния Перуну. Двое молодых жрецов — Зарница невольно задержала взгляд на Милонеге — стояли по обе стороны резной личины бога, а старый Огнеслав вышел навстречу нескольким всадникам.

Они подъехали к распахнутым ради них воротам и спешились. Последним с коня сошел старик, на вид казавшийся старше Огнеслава. Пока сидел в седле, он выглядел молодцевато, но, ступив на землю, согнулся и, вцепившись в поданный ему посох, неспешно пошел к жрецу. Справа и слева от него шествовали двое нарочитых мужей — бояре, догадалась Зарница, а позади теснились остальные. Десяток отроков остались снаружи при лошадях.

Старик поравнялся со жрецом и поклонился ему, силясь достать рукой землю. Судя по расшитой рубахе, богатому алому плащу, золотой гривне на шее и собольей шапке, всякий мог бы узнать в госте князя или старейшину рода.

— Ждал я тебя, князь-старейшина Гостомысл, — ответил на приветствие Огнеслав. — Гонец твой все мне поведал. Повести теперь ты, почто явился сюда, что за нужду до богов имеешь?

— Не стало мира и покоя на Руси, — двумя руками вцепившись в посох, заговорил князь Гостомысл. — Сам небось ведаешь, что князья из рода Славенова вершат!.. И мне не стало места ни в одном граде, как погибли мои сыновья-надежа… Потому порешил я с верной дружиной моей и боярами моими уйти сюда, где нет ни града, ни князей, и поставить новый город, свой. Ведомо мне, что тут уж живут люди, а потому прошу — испроси у богов позволения и совета: повелят ли они тут град рубить, иль еще куда мне уходить?..

Оглянувшись на своих спутников, он кивнул, и двое воинов выступили вперед. Они молча сложили к ногам жреца Огнеслава княжеские дары — свежебитую, сегодня на зорьке, дичину, два кожаных мешка с зерном и крупой, бочонок с брагой, длинную щуку и что-то завернутое в ткань — как углядела Зарница, то могло быть оружие, ежели судить по форме. Последним подошел безусый отрок и осторожно опустил на землю слабо трепыхающийся сверток — живую дань.

Огнеслав молча смотрел на дары. Потом оглянулся на младших жрецов. Те уже привыкли по глазам старика узнавать его повеления — подошли, забрали все.

— Что ж, — прикрыл глаза Огнеслав. — Испрошу у богов милости…

Люди мигом отступили, теснясь, ближе к выходу. Возле князя Гостомысла остались только два ближних боярина.

Снеся дары в землянку, Милонег и Ведомир ненадолго задержались там, и к Зарнице, которая все еще стояла как потерянная, подошел жрец Огнеслав.

— Не стой без дела, — сухо бросил он. — О судьбе гадать будем — освяти место.

— Как? — выдохнула девушка.

Старый жрец недовольно скрипнул зубами и отошел. Он весь уже был душой с богами и не терпел, когда его отвлекали непотребными, как казалось, вопросами. Растерявшаяся Зарница с удивлением посмотрела ему вслед и вздрогнула, когда сзади с нею поравнялся Милонег. Молодой жрец вложил ей в ладонь меч — возможно, один из дареных князем Гостомыслом.

— Обойди по кольцу костров место посолонь, — он указал рукой, куда идти, — замыкая круг, с заговором, чтоб никакая злая сила, ничьи лихие помыслы — человека ли, лесной иль водяной нежити, зверя-птицы ли — не посмели нам помешать… Слыхала, как такое слово молвится иль повторить?

Девушка взглянула в глаза улыбающемуся парню и кивнула:

— Справлюсь…

Все еще не расставшись с мечом, Зарница запрокинула голову, когда жрец Огнеслав, взмахнув руками, выпустил в небо сизого сокола, отловленного людьми князя Гостомысла. Только что он метнул жребий, как угоднее богам поступить с птицей, — и выпало ее отпустить.

Пронзительно и зло закричав, сокол стремительно взмыл в небо и начал подниматься кругами. Десятки пар глаз до боли всматривались в его полет, и только для одного из людей в каждом взмахе сильных крыльев ясно читался ответ. Что ж, полет ровен и гладок, птица не уходит далеко, не спешит укрыться в роще, не тянет за озеро, не мечется бестолково, как отбившаяся от стаи, не ищет места, где бы сесть. Соколу вроде как нравится летать в небе над Перынью.

— Ну, что он? — раздался надтреснутый голос князя Гостомысла. — Я не вижу его…

Жрец Огнеслав сердито качнул головой — слишком торопится князь. Ответ богов ясен, но как бы не вмешалась какая чужая сила!.. Переждав еще немного, он опустил глаза и взглянул на князя.

— Удачен жребий твой, князь-старейшина Гостомысл, — молвил он. — Боги благословляют деяние твое. Руби новый град на берегу Волхова!

— Мой новый град… Новый Город, — прошептал Гостомысл.

Вывернув шею, он попытался проследить взглядом птицу, но сокол уже растаял в синеве. На старческие глаза его наворачивались слезы, и потихоньку отошедшая в сторонку Зарница понимала старого князя — у нее тоже больше не было родного дома, дружины и ни одного знакомого человека на всем белом свете. Ей тоже нужно было место, где бы она могла преклонить голову. Перуново капище и старое селение при истоке Волхова — Мутной реке — готовы были дать приют всякому.

Как, последний раз поклонившись Перуну, даровавшему им добрый знак, гости во главе со своим князем покинули капище, Зарница не видела — внезапно в глазах потемнело, и девушка осела наземь, упираясь спиной в бревна ограды. Милонег, отвлекшийся на свои обязанности младшего жреца, заметил ее обморок позже. Бросив работу, он подбежал и вскинул Зарницу на руки, спеша унести ее в землянку.

Изнуряющий мучительный бег по лесам вслед за всадником на буром коне только сейчас сказался на Зарнице. Лишившись сил, она полностью пришла в себя много позже, уже в землянке, на наскоро устроенном ложе. На спиле пня рядом оплывал в глиняном черепке масляный светильничек. Рядом стояла плошка с отваром, над которым поднимался терпкий травяной дух.

Заметив, что девушка открыла глаза, над нею склонился Милонег. Опушенное первой бородкой лицо молодого жреца осветилось совсем юношеской улыбкой. Убедившись, что девушка его узнала, он приобнял ее за плечи, помогая подняться.

— Вот испей-ка, — молвил он, поднося к ее губам край плошки. — Трава девясил в саму Купальскую ночь взята, в семи росах вымочена. Старейшина Огнеслав сам ее сбирал.

Девушка послушно сделала глоток, потом другой. Воину не к лицу привередничать, особенно когда доподлинно ведаешь, что худа от этого не будет. Милонег не отпускал ее, пока плошка не опустела.

— Вот так, — снова улыбнулся он. — Старейшина говорил — ты выживешь…

— Я знаю. — Откинувшись, Зарница прикрыла глаза, прислушиваясь к себе. Теплое питье разливалось по телу, и ее слегка мутило — то ли с отвычки, то ли давал знать себя стоялый цеженый мед, которого она хлебнула натощак поутру. — Как давно я тут? — вспомнив последний день, решилась спросить она.

— Солнце на закат повернуло, — отозвался Милонег. — Да ты не бойся, — быстро добавил он, когда девушка бросила взгляд на притворенную дверь, — старейшина позволил тебе жить тут пока. Он сказал, — Милонег наклонился ниже, глаза его заблестели, — что от твоего слова добрый знак при гадании получен!.. Боги тебе силу даровали особую, не всякому мужу такая подвластна!..

В голосе юноши Зарница уловила странные нотки — он словно пытался внушить ей что-то. Нахмурившись, она вспомнила, как мелко дрожали ее колени и плыло перед глазами, когда она, держа меч на ладонях, пошла вкруг капища, глядя в землю и силясь вымолвить внятное слово, и как путались мысли. Она тогда только надеялась, что те обрывки заговоров, кои ей случалось слышать в прежнее время, сольются в один и будут угодны Перуну.

— Мне… некуда идти, — вспомнила она.

— Теперь и незачем! — Милонег коснулся ее руки. — Старейшина Огнеслав сказал — ты пока сможешь остаться тут, ежели не пожелаешь в Славенск идти… Ты богам угодна!

Девушка прикрыла глаза. Странные речи молвил старейшина, о чем думать, она не знала. Но деваться ей было некуда, а в Славенске ей был готов кров.

Силы возвращались медленно. Лишь несколько дней спустя Зарница смогла без посторонней помощи выбраться на свет и присесть у порога землянки, озираясь и как внове разглядывая резное дубовое изваяние Перуна, крепкие, неподвластные времени бревна тына, раскинувшиеся кольцом ямины с неугасимым огнем и широкие ворота, ведущие из святая святых на общий двор, где свершались праздники и гадания. И миновало еще время, прежде чем она смогла сама выйти за стену капища.

Милонег все время был рядом — с утра пораньше прибегал в землянку, приносил домашнего угощения, часами просиживал подле и отлучался крайне редко, по жреческим делам. Присаживаясь рядышком, всегда принимался мастерить что-нибудь — то кузовок из липового лыка, то вырезал ложку или солоницу для дома. Споро работали привычные руки, и так же складно текла его речь. Юноша — Милонег был на два лета моложе Зарницы — рассказывал девушке обо всем, что происходило во граде и что слышал в разное время от других. Он первым и вывел девушку за ограду поглядеть на привольные берега Ильмень-озера, на вдающийся далеко в темно-синие воды мыс Перыни, на низкие берега Волхова и град на его берегу. Показывал место, где в камышах залегал Змей Волхов, старший сын основателя града князя Славена. Был случай — пришли с верховьев чужие люди, захотели разорить и пожечь Славенск, но Волх недаром уже при жизни почитался великим чародеем — он вызнал о приходе врага заранее, перекинулся огромным чешуйчатым змеем и залег на глубине. А когда вражьи лодьи стали проходить над ним к беззащитному граду, поднялся со дна и всех потопил. На сушу выбрался едва один из десяти незваных гостей.

С той поры мало кто тревожил зря Славенск, но когда порушил князь Земомысл капища Змея Коркодела и воздвиг на его месте Перуна, стал чахнуть Славенск. Ныне это был вовсе малый град, едва три десятка домов, толпящихся за покосившимся тыном. И поговаривали старики, что не возродиться уже старому Славенску в прежней красе.

Но сейчас дичающие было берега истока Волхова оживали сызнова. На дальнем берегу в версте от Славенска день-деньской стучали топоры — плотничали пришедшие с князем-старейшиной Гостомыслом люди. Отложившие мечи да копья дружинники рубили терем князю, себе гридни да дружинные избы, ставили дома Князевым ближникам, конюшни лошадям да клети для рухляди. Обносили все стеной-тыном, намечая уже, где пройдет вал и ров, ограждающие новый город извне. За растущим детинцом уже закрепилось прозванье — Новый Город, данное до поры, пока не придумается более достойное.

Перед самым Перуновым днем, когда уже отобрали жертвы и готовились достойно поднести их богу, на капище снова прибыл гонец от князя Гостомысла. К тому времени между двумя селениями, как между концами, уже наладили переправу — туда-сюда сновали лодьи большие и малые, перевозя людей и добро. Дружина и ближние люди Гостомысла навезли с собой много добра, на которое меняли в Славенске домашнюю утварь, а поселяне ездили лишний раз взглянуть на новых соседей. Как-то уже само собой сложилось, что Славенск должен был давать Новому Городу дани, кормить две с малым сотни ражих воинов да Князевых ближников.

Гонец явился на капище не просто так — князь Гостомысл звал жрецов освятить Новый Город и слал дары — двух молодых быков, сыновей диких туров. Они были пригнаны загодя и ждали своего часа в детинце на княжьем подворье.

В преддверии праздника все трое жрецов находились на капище и равно слышали весть гонца. Старый Огне-слав, выслушав воина, покачал головой.

— Чтит Перуна князь Гостомысл Буривоевич, — изрек он. — Достойно и нам почтить князя за дела его и помыслы… Тако молвлю — Новый Город его освятим и дары примем. Ступай назад, сыне, да повести князю своему — назавтра будем!

Гонец почтительно поклонился старому жрецу, и Зарница, уже знавшая, что ей делать, поднесла ему братину меда. Приняв корчагу, воин на миг задержал взгляд на девушке — от него не укрылся ее воинский пояс и только начавшая отрастать косо срезанная коса. Но на капище всякая женщина — жрица и зря обижать ее негоже. Осушив братину, воин вытер усы, поклонился девушке и ушел.

Проводив его долгим взглядом, Огнеслав перевел взор на младших жрецов.

— Ведомир, — позвал он негромко, и названный качнулся вперед. — Завтра будь у князя… И кого хошь из молодших с собой возьми.

Ведомир — это само собой разумелось — со временем должен был стать преемником старого Огнеслава. Он оглянулся, и Зарница не удивилась, когда он кивнул ей.

Ее обучение началось исподволь и шло незаметно. Постепенно девушка поняла, что тот первый раз, когда ей повелели освятить место гадания, был испытанием — сможет ли она воспринять не столько разумом, сколько душой и телом науку жречества. С того дня не проходило ни праздника, ни малого обряда, чтобы в нем не участвовала она.

Старый Огнеслав и тянувшийся подражать ему Ведомир не умели или не хотели тратить на девушку лишних слов — просто подзывали и давали наказ. Сколько раз их слова сбивали Зарницу с толку! Не будь рядом всегда готового помочь, показать и рассказать Милонега, она бы не совладала и с половиной возложенных на нее дел. Юноша сам только год назад был посвящен в жрецы и еще свежо помнил собственное учение. А может, дело было в том, что он был молод и не женат.

Оправившись и восстановив силы, Зарница понемногу начала навещать свой новый дом. В Славенске, что долгие годы стоял неприметным и заброшенным князьями — даже ближние соседи, Ладога и Плесков, не посылали своих дружин за данями, — все знали друг друга, и, когда Зарница шла меж низких бревенчатых изоб, так похожих на ее родное селище, вслед ей летели придирчивые бабьи взоры. Ее молчаливость, неровно отрезанная коса и то, что ходила она в мужеской рубахе и портах и носила в ножнах меч, заставляли поселян держаться от нее подальше. Они жили в глуши, с внешним миром общались редко и не сговариваясь почитали Зарницу чужой. От расправы селян ее спасало одно — девушка жила при капище, а Перун не допускал подле себя скверны. Раз принял ее и не карает за ослушание, значит, она может жить здесь. Но все равно — хоть со временем люди привыкли к незваной гостье, стоило ей остановиться и заговорить с кем-нибудь, как матери тут же спешили увести куда подальше детей.

Зарница давно приметила косые взгляды, которыми селяне прожигали ее спину. Недалече от капища Перуна стояло другое — где молились Матери Макоши, прося урожая и исполнения всякой женской работы. Как бывали мужские праздники, так и порой все женщины селения собирались к богине восславить ее и поблагодарить за заботу. При Макоши тоже были свои жрицы, но обе они, как положено женщинам, имели семьи и детей, и только Зарница оставалась неприкаянной, извергнутой из рода и жизни. Она знала, что в Славенске ее недолюбливали, и навещала поселение только ради Милонега — молодой жрец, зная, что в простые дни на капище скучно, повадился почасту зазывать девушку в гости. Семья у него была большая, женских рук явно не хватало — на десятерых стряпала и шила одна Милонегова мать. Когда Зарница первый раз переступила порог ее дома, женщина было насторожилась, но потом пообвыкла и принялась приохочивать девушку к женской работе. То даст за щами следить, то отошлет к скотине, то велит и вовсе на стол накрывать, ровно Зарница уже тут хозяйка. Милонегу, старшему из семи братьев, было то в радость, а девушке раз от разу становилось тревожнее. И без глаз было видно — хотели ее прибрать к рукам в этом доме, ввести под эту крышу мужней женой. Ишь как горели глаза у хозяйки! Только зря разве Зарница в свое время изверглась из рода, сбежала в дружину, назвавшись парнем, отстояла, с бою взяла свое право жить своим умом и по-своему!

Мать Милонега твердо порешила заиметь в своем доме помощницу. Ей словно не было дела до того, что в Славенске на девушку смотрят косо. Лето уже кончилось, убирали последние огороды, вот-вот начнутся посиделки, за которыми неизбежно последуют свадьбы. Следовало спешить.

Как-то раз, поднимаясь на высокий берег Перыни от берега Ильменя, Зарница столкнулась с Голицей, матерью Милонега. Девушка с вечера поставила в затоне у ив верши и ходила проведать их. В плетеном коробе — даре того же Милонега — шевелилась рыба. Девушка уже размечталась, как сварит ухи и закоптит остаток над костром, и, хоть и приметила женщину, не обратила на нее внимания, пока Голица не поравнялась с нею.

— Доброго дня, ласточка! — с поклоном приветствовала женщина девушку.

Зарница до того не привыкла, чтобы на новом месте с нею заговаривал кто-то первым, что остановилась и, опустив тяжелый короб наземь, поклонилась:

— И ты здрава будь, Голица Вышатична!

— Откуда путь держишь? — спросила женщина.

— С Ильменя. За рыбой ходила…

— Богат наш батюшка Ильмень-то-озеро, — словоохотливо подхватила Голица. — Всего-то в нем обильно, всего-то вдоволь!.. Дивные места у нас! Не зря отсюда земля и язык наш пошел!

— Да, — кивнула Зарница коротко.

— Вижу я, по нраву тебе места-то здешние оказались? — продолжала гнуть свое Голица.

Девушка кивнула, обернувшись на озеро. Оно уже утратило свой ясно-голубой летний цвет и начало сереть.

— То-то! — старалась за двоих Голица. — И народ у нас доборый, месту под стать!.. Есть, конечное дело, всякие, но на каждого не угодишь!.. Все же больше хороших людей. Ты с ними добром — и тебе они тем же отплатят! Человек к хорошему привыкает быстро. Ты-то вот, касатушка, привыкаешь?

— Привыкаю, — эхом отозвалась Зарница.

— Не приметно что-то! — качнула головой Голица. — Раз привыкаешь, то и обычаев наших держалась бы!.. В гости-то что не заходишь почасту? Мы тебя ждем все с радостью!

Вот тому уж несколько дней, как забыла Зарница дорогу к избе Милонега — словно отваживало что-то от ласкового парня и его вечно хлопотливой матери, словно знала она про себя что-то особое.

— Не могу я почасту в доме твоем бывать, Голица Вышатична, — вымолвила Зарница.

— Почто?

— Радости нет…

Миролюбие матери как рукой сняло.

— Радости ей нет! — вскрикнула она, всплескивая руками. — Ишь чего!.. Да иная б на твоем месте в ножки мне за приглашение поклонилась бы! Я ж для тебя стараюсь, глупая! Ну, глянь на себя — кто ты есть? Ни рода, ни племени, живешь одна-одинешенька! А бабе одной нельзя — женщина на то и родится, чтоб к мужу прилепиться и род продлить!

— Я при капище живу… — попробовала остановить ее Зарница.

— И что? Добродея вон Матери Макоши требы кладет, а все же есть у нее и муж, и детишек уж двое. А ты? Да молила б богов, что они тебя приняли, не наслали за тебя на нас какой беды! А то ведь кто знает, что ты за человек!..

Голица прищурилась, и Зарницу как прорвало. Одним движением она развернулась к женщине, забыв про короб с рыбой, и та проворно отпрянула, сжимаясь в комок от страха.

— А вот это не твоя забота! — рявкнула Зарница, чувствуя, как поднимается в душе забытый было гнев. — Я живу как хочу и тебя спросить забыла!.. А коль попробуешь и далее мне дорогу заступать, я тебя не помилую!.. Ты не Добродея, тебя боги не слушаются, а я с ними говорить могу! И уйди с моей дороги! Не путайся под ногами!

Она сжала кулаки, и Голица, ойкнув, ринулась бежать.

Гнев отпустил так же быстро, как и накатил. Зарница бегом ворвалась на капище, как попало швырнула короб с рыбой и только тут взвыла, дернув себя за волосы. Что ж она наделала! Права ведь Голица-то Вышатична! И она сама сколько раз уж плакала ночами на холодном ложе своем, мечтая о несбывшемся. В ее роду незамужних считали порчеными, бесплодных вовсе изгоняли, а в прежние времена, сказывают, велели чуть ли не кровью позор перед родом смыть. Будь рядом дружина, побратимы кровные, не болело б так сердце. А здесь она одна, некем укрыться, никто ей не защита.

Не думая, Зарница сорвалась с места и поспешила в Славенск — отыскать Голицу Вышатичну, перемолвиться с нею словом. Милонег, ее первенец, должен был послужить ей заступой. Женщина простит, поймет…

Над озером вечерело. Солнышко-Даждьбог сдерживал бег коней перед тем, как спуститься на порог Девы Зари. С Ильменя тянул холодный осенний ветер. Порыв его на бегу толкнул Зарницу, обдувая лицо, и девушка замедлила бег. Разом нахлынули новые мысли — как войдет она, что скажет, что ей ответят… Коль явится с покаянными речами, Голица может и простить, Милонег — так тот вовсе счастлив будет, а потом…

Задумавшись, Зарница бежала все медленнее, а потом и вовсе пошла. А что, если все будет наоборот? За Голицей стоит род, а она кто? Гостья незваная! Да станут ли с нею вовсе разговаривать?.. Вспомнились косые взгляды и нарочитая тревога матерей, спешащих увести подальше детей…

Нет, никуда она не пойдет! Еще чего выдумала — прошения просить! У нее своя дорога, и ведет она мимо печи и детской колыбельки! Горько — зато честно!

Зарница вовсе остановилась, глядя на близкий уже тын, потом повернула назад, но не прошла и двух шагов, как опомнилась — за ее спиной стояла бабка, мать жрицы Макоши Добродеи, травницы и знахарки. Она выросла как из-под земли.

— Бабушка, — как к последней подмоге, кинулась к ней Зарница. — Ну почто мне судьба такая!.. Почто в Славенске не любят меня! Что я им сделала?

Старушка улыбалась морщинистым ртом. У ее ног лежала корзинка с травами — корни дягиля и лопуха, кисти ягод калины и крушины, стебли крапивы и хвоща с листьями.

— Может, беда твоя в том, что не сделала, касатушка? — молвила она наконец. — Они, чего от тебя ждать, не ведают!..

— Да не желаю я никому зла, бабушка! — всплеснула руками Зарница. — Мне ведь ежели не здесь, так и жить негде!

— Род тебя изверг али сама что?

— Нет у меня никого, бабушка, — развела руками Зарница. — Викинги всех порубили — каб не боги Светлые, и меня бы убили. А то отвел Перун глаза ворогу, в живых оставил — а на что?..

Девушка замолкла, увидев в глазах Добродеиной матери странный блеск.

— Коль сам Отец Перун за тебя заступился, ему и молись, — наставительно молвила старуха и наклонилась поднять корзину. — Перуну молись о заступе да Макоши — чтоб облегчила долю твою женскую… Да, слышь, к дочери моей заходи — она присоветовать может, коли что!

Зарница молча поклонилась старухе, и та пошла своей дорогой, вниз под горку, к Славенску. Девушка не отправилась за нею.

Милонег зашел к вечеру, когда уж солнце наполовину скрылось за окоемом. По давней привычке он принес домашних гостинцев, но не выложил их на стол с обычным присловьем: «Маслице коровье кушай на здоровье», а молча опустил на лавку узелок с караваем свежего хлеба и присел рядом с Зарницей.

Девушка только привстала от сложенного из обмазанных глиной камней очага, когда он спустился в землянку, и опять вернулась к своей рыбе. Посидев немного возле, Милонег кашлянул и, глядя в пол, тихо спросил:

— Ты с матушкой моей говорила… Почто так-то?

Было видно, как трудно давались ему слова. Зарница оторвала взгляд от языков пламени.

— Прости, коли что не так Голице Вышатичне молвила, — ответила она, — но они, — показала ладони, — к мечу привыкли… Каково им будет за прялкой-то?

Глава 5

В первый миг трудно было сказать, кто кого больше испугался. Вид изможденного грязного чужака с обнаженным мечом, внезапно вывалившегося из зарослей, способен напугать кого угодно, но незнакомец оказался не из трусливых. Его меч, до того лежавший рядом, вмиг оказался у него в руке, и он поднял его, готовый сражаться.

— Ты кто? — отрывисто спросил он, и я снова понял его речь — точно так же, только чуть грубее, говорили бодричи.

— Я устал, — прошептал я на языке племени моей матери.

Человек пристальнее вгляделся в мое лицо и указал мечом на землю у ног:

— Садись.

Я упал на опавшую листву. Уставшее тело не чувствовало ни холода земли, ни тепла близкого огня. Помедлив, человек сел снова, но меча из рук не выпустил — так же, как я своего.

— Откуда ты? — едва я немного отдышался, снова заговорил он, не отрывая от меня пристального взора.

Я мотнул головой:

— Пришел… Издалека. За мной гнались…

— Ты бодрич?

— Я никто. Был викингом. Наш корабль погиб. Никто не спасся.

— Твой корабль погиб, а ты жив? — Незнакомец покачал головой. — И ты слишком чисто говоришь по-славянски… Готов биться об заклад, ты не настоящий викинг… Ты не беглый раб?

Я еле сдержал свои чувства — незнакомец видел меня насквозь.

— Я хочу есть, — сказал я.

— Прости. — Он порылся в кожаном мешке, лежавшем рядом с ножнами, и достал завернутый в тряпицу хлеб. Отрезал ломоть, положил на него полоску коптящегося на углях мяса и протянул мне.

Затекшее тело отказывалось повиноваться. Руки словно налились свинцом, и я с трудом потянулся за угощением. Еле сдерживаясь, чтобы не проглотить его целиком, я сосредоточенно жевал, чувствуя на себе любопытный взгляд хозяина. Он терпеливо молчал, не желая мне мешать, но когда я проглотил последнюю крошку, заговорил.

— Ты ел, как волк, — сказал он. — Как твое имя?

— Отец назвал меня Олавом. Он был викингом, — ответил я. — Мать — Тополем. Она была из… из твоего племени, если ты молишься Свентовиду…

При упоминании одного из богов мой хозяин поморщился, словно я причинил этим неосторожную боль.

— Я молюсь Роду и Макоши, — неспеша молвил он. — Но и Свентовид мне не чужой… Зови меня Вороном. Когда-то давно у меня было другое имя, но от него, как и от прошлой жизни, ничего не осталось… Куда ты идешь, Олав Тополь?

— Не знаю. Мне некуда идти…

— Хорошо. — Ворон кивнул и сделал приглашающий жест. — Если хочешь, можешь идти со мной.

Я пылко поблагодарил, хотя мне показалось, что Ворон недоволен моим согласием.

Утром я проснулся от запаха дыма и, еще не открыв глаза, вспомнил все события последних дней. Ворон опять сидел над костром, словно не спал совсем. Лицо его, осунувшееся и понурое, говорило о том, что он и впрямь провел бессонную ночь. Он улыбнулся, когда я вскочил, хлопая глазами.

— Ты стонал во сне, Олав Тополь, — сказал он. — И звал всех богов подряд — от Одина до Макоши… Тебе хорошо спалось?

Я кивнул.

Только сейчас, при свете дня, я смог рассмотреть своего спутника. Ворон был зим на десять старше меня — ему было чуть за тридцать. Высокий, как я, крепкий и сильный человек. Чертами лица он напоминал бодричей, только горбатый нос и черные, тронутые сединой волосы, из-за которых он и был назван Вороном, отличали его. Светлая рубаха его была расшита по вороту и рукавам незнакомыми мне узорами, штаны были из кожи, у горла железная чеканная фибула закалывала плащ. По сравнению со мной, грязным и оборванным, он казался богатым красавцем.

Дождавшись, пока я поем, он затоптал костер, оседлал коня, и мы тронулись в путь. Как-то само собой получилось, что большую часть пути я проделывал пешком, ведя его крупного серого коня в поводу. Лишь иногда Ворон подсаживал меня позади себя на круп лошади, давая отдых.

Через несколько дней мы стали настоящими приятелями. Ворон много дней провел в пути, не общаясь с людьми. Встреча со мной спасла его от одиночества и молчания, и он охотно выслушивал мои рассказы. Еще не зная его хорошо, я решился доверить ему всю свою историю — от описанной матерью ночи накануне ее похищения викингами до нашей встречи у костра. Не таясь и не приукрашивая, я поведал ему все и, сам не зная почему, чуть было не проговорился, что готов был считать себя его рабом — только бы он накормил меня и позволил остаться при себе.

Ворон, хотя и был явно рад моему обществу, оказался молчуном и предпочитал выспрашивать, нежели рассказывать самому, но в продолжение моего рассказа он замолчал совсем. Идя рядом с его конем, я в тревоге вскинул глаза — мне показалось, что он уснул в седле. Но нет, Ворон не спал, но был погружен в мрачные раздумья. Казалось, он не слышал ни слова. Мое молчание вывело его из задумчивости.

— Странная история, — изрек он, и я понял, что он все-таки слушал меня. — Дай-ка мне твой меч!

Он остановил неспешно бредущего коня, и я протянул ему Меч Локи. Не знаю, почему я сделал это по первому требованию, полностью доверяя вчерашнему чужаку.

Ворон принял оружие двумя руками, осмотрел рукоять, ища в чешуйках выкованных змей какие-то знаки, потом долго разглядывал руны на его длинном теле. Он смотрел так, словно давно слышал о них и наконец смог узреть воочию. Ненадолго отрешенное суровое лицо его смягчилось, но потом новая судорога боли прошла по нему.

— Очень странная история, — повторил он, возвращая мне Меч Локи. — Я слышал о ней и рад узнать, что хотя бы часть ее оказалась правдой… Слушай, Олав Тополь! Я, конечно, не пророк, и мои предсказания не следует принимать всерьез, но сейчас мне почему-то кажется, что ты никогда больше не увидишь ни матери, ни отца, ни брата Торвальда. И тебе нужно как можно скорее забыть о том, что они у тебя были!

— Но почему? — вырвалось у меня. Я был готов поверить в то, что у меня больше не будет матери — она же говорила, что не сможет жить, если со мной что-нибудь случится, — но отец! Но брат!

— Ты мертв, Олав Тополь, — со вздохом сказал Ворон. — И лучше будет для тебя, если ты признаешь, что умер для привычного тебе мира и никогда уже не будешь жить жизнью обычного человека.

Я вспомнил ту маленькую смерть, которую пережил в ночь после побега от бодричей, когда поступился законами викингов и предпочел жизнь честной смерти, когда бросился спасать призванный свершить Рагнарёк меч, не думая о себе. Память твердила, что я должен признать это, но душа отказывалась верить.

— Но почему? — повторил я.

Взгляд Ворона, когда он посмотрел мимо меня, стал еще печальнее.

— Сам того не ведая, ты ввязался в чужую историю… Многие в разное время призываются свершить то или иное дело, но не все выдерживают испытание… Из твоего рассказа я понял, что все твои родичи по отцу — он сам, его отец и твои братья — по очереди примеряли свои силы, пытаясь подчинить себе Меч Локи. Но они оказались слишком слабы — кто-то умер, кто-то просто вынужден был отказаться… Справился только ты, и только тебе идти по этой Дороге дальше!

Так я второй раз услышал о Дороге богов. И тоже от одного из тех, кто стоял на ней. Впоследствии я узнал, что людей, идущих по этой Дороге, гораздо больше — просто все они идут в разных направлениях, и одни занимают середину ее, а кто-то скромно плетется по обочине, то и дело ожидая мига, чтобы шмыгнуть в кусты. Но свернуть с нее по собственной воле не может никто.

— И что мне теперь делать? — заговорил я после недолгого молчания.

— Ничего, — последовал ответ. — Не торопи смерть — она сама знает, когда за тобой явиться!..

Ворон всякий наш разговор переводил на смерть — я успел к этому привыкнуть.

— И последний совет. — Он уже тронул коня, и я прибавил шагу, чтобы держаться вровень с мордой его лошади. — Олава сына Эрика больше нет. Он умер — для всех. Даже если тебе удастся вернуться домой, там никто не обрадуется твоему возвращению. Поэтому выбери себе новую жизнь и живи ею.

Не знаю, что подвигло меня на этот шаг, но я тут же ответил:

— Я останусь с тобой. До конца!

Ворона явно испугали мои слова. Он снова осадил коня и обратил ко мне испуганное лицо:

— Даже не вздумай!.. А впрочем… поступай как пожелаешь! Но моя Дорога скоро закончится. Навсегда.

Прошло еще несколько дней, прежде чем мы вернулись к этому разговору.

Мы продолжали двигаться на восток и оказались в землях, о которых я ничего не знал. Нас окружали дремучие леса, как две капли воды похожие на те, где мы встретились. По сути дела, мы еще так и не выбрались из чащ, и мне начало казаться, что леса никогда не кончатся. Я вырос на берегу фиорда, в горах. Там не сыщешь густой чащи, зато было море, горы и сколько угодно неба. А потом были нескончаемые морские походы и берега чужих земель. Но я всегда был на просторе. Теснота существовала только в клети рабов, откуда я вырвался раз и навсегда. А здесь я истосковался по свободе и жаждал вырваться на волю.

На мой вопрос, когда кончатся леса, Ворон ответил по своему обыкновению загадочно:

— В свое время, но если бы это зависело от меня, то я бы пожелал, чтобы они никогда не кончались.

Чем дольше продолжался наш путь, тем молчаливее и печальнее делался мой спутник. Бывало, что за полдня из него не вытянешь ни единого слова. В его светлых глазах появился и не гас странный огонек — это был взгляд человека, живущего в постоянном ожидании смертельной опасности.

В свое время Ворон спас мне жизнь, вселил надежду и, сам того не подозревая, готовил к будущей жизни. Я чувствовал привязанность к нему и с радостью был бы у него рабом, если бы он пожелал. Но Ворон приказал мне раз и навсегда оставить даже мысли о рабстве, и я подчинился. Но тревожиться за свою судьбу он мне запретить не мог. Стремясь узнать, что к чему, я не отставал от него день и ночь, выспрашивая и выведывая, но время шло, а мой спутник не сдавался.

Наконец мое желание исполнилось. Пробираясь по бездорожью, мы наткнулись на тропу, и Ворон без раздумий свернул на нее, словно знал здесь каждую травинку. Мы проехали всего ничего, когда впереди развиднелось.

Мы стояли на опушке леса, на вершине крутояра, с которого открывался вид на холмы, поросшие островками леса. Между ними текла река — похожая на те, через которые мы неоднократно перебирались в пути. Где-то далеко, на горизонте, глаз различал распаханные поля и другие признаки близкого человечьего жилья. А надо всем этим было светло-голубое осеннее небо и сколько угодно простора.

Задохнувшись от необыкновенного зрелища неизвестной мне земли, я стоял, держа под уздцы серого коня Ворона. Тот сидел в седле, откинувшись назад. Внезапно раздался его короткий болезненный стон.

Я вскинул глаза. Мой спутник жадно смотрел на раскинувшиеся перед ним поля, и я готов был поклясться, что глаза его блестят от сдерживаемых слез.

— Что это за земля? — решился спросить я. — Это твоя родина?

— Это мой дом, — вздохнул он и крепче стиснул поводья. — Но моя родина далеко!.. Я из Гардарики… Слышал о такой земле?

Я с готовностью кивнул — у отца было несколько рабов из тех краев, викинги, побывавшие там, рассказывали чудеса об этом крае.

— Гардарика гораздо дальше, в той стороне. — Ворон махнул рукой к северу. — А эта река называется Лаба…

— Красивая! — сказал я, желая показаться вежливым.

— Что ты знаешь о красоте? — Ворон впервые рассердился. — Ты не видел Ильмера, нашего озера, не видел Славенска, города моих предков! Не видел реки Мутной и отражающегося в ее водах святилища бога Коркодела, Змея Волхова!.. Как бы я хотел умереть на родине, там, где пролилась кровь моего отца и где навеки упокоилась моя мать…

Совсем недавно он уговаривал меня смириться с тем, что я больше никогда не увижу мать и родных мест, и я не удивился теперь его словам. Но молодость не может смириться с неизбежным, и я не верил его словам.

— Что заставляет тебя так думать? — спросил я. — Неужели ты торопишься умереть?

— Я люблю жизнь, — таким мрачным голосом, что заставил меня усомниться в истинности этих слов, ответил Ворон. — Но я знаю, что за мои дела мне не положено счастья умереть на родине, в свой срок… Моя жизнь близится к концу, Олав!

— Ты болен?

— Я женат!

Недоумение, написанное у меня на лице, было красноречивее всяких слов. Взглянув на меня, Ворон вдруг спешился, разминая ноги, и вышел на склон, подставляя загорелое лицо осеннему неяркому солнцу.

— Ты нравишься мне, Олав Тополь, — заговорил он не оборачиваясь. — Не ведаю, в чем тут дело. По всему выходит, что я должен ненавидеть тебя — ведь теперь ты продолжишь мой путь, а мне надлежит уйти в сторону и из жизни… Но ты нравишься мне, и я ничего не могу с этим поделать!.. Что ты знаешь о Дороге богов?

Ворон никогда не заговаривал о ней, только раз или два упомянув в беседе, и я покачал головой:

— Только то, что по ней идут избранные богами…

— По ней идут сами боги, — поправил меня Ворон. — Их деяния слишком сложны для понимания смертных людей, и никто лучше них не может объяснить их целей. Мы, люди, им нужны, и они избирают лучших, кому доверяют и кто в мире призван исполнять их волю… У каждого избранного своя судьба, но одно их роднит и позволяет узнать друг друга — смерть. Жить ради богов означает умереть для остального мира, ибо не под силу смертным деяния богов. Каждый из нас, ступая на Дорогу богов, должен помнить это. Ступивший на Дорогу богов уже не может сойти с нее живым.

— Ты стоишь на Дороге, — догадался я.

— Да. И свой путь я прошел до конца. Боги больше не нуждаются во мне, раз я встретил тебя… Кроме того, однажды я ослушался их приказа и должен понести кару за свое упрямство… Меня радует одно. — Ворон улыбнулся вымученной улыбкой. — Что я перед смертью встретил тебя. У меня нет детей — ты будешь моим сыном. Тебе я передам все, что у меня есть, все знания, весь свой опыт. А после моей смерти ты продолжишь мой путь.

— По Дороге? — ужаснулся я. До меня только сейчас начало доходить, что происходит нечто важное и необыкновенное.

— По Дороге, — кивнул Ворон. Присев на траву, он жестом пригласил меня присоединиться. — Только не думай, что тебе удастся с нее свернуть, — добавил он, словно читая мои мысли. — Ведь ты ступил на нее в тот самый миг, когда той ночью выбрался из клети рабов, чтобы прикоснуться к Мечу Локи. И даже раньше — когда впервые задумался о выборе жизненного пути… Вспомни нашу встречу — как ты бежал по лесу, спасая Меч Доки, — ты не хотел, чтобы он снова оказался во тьме, там же, где его хозяин! Ты уже служил богам, и нужно было лишь, чтобы тебе встретился тот, кто мог помочь тебе, подсказать, наставить на истинный путь… И боги свели нас вместе. Помнишь, ты ведь сразу начал доверять мне! Все сходится одно к одному — я умру, а ты продолжишь путь.

Я сидел, обхватив колени руками, и не верил своим ушам. Чувства мои были напряжены до предела. Я не мог понять, что приключилось, как мне теперь жить, что делать. Ворон умрет, и что?

— А почему ты должен умереть? — заговорил я. — Я должен тебя убить?

— До этого дело не дойдет, — уверенно покачал головой мой собеседник. — Я же тебе говорил, что я женат!..

— Ну и что?

— А то, что я женился на ней против воли богов! — Ворон снова повысил голос. — Меня предупреждали против союза с нею и оказались правы — моя жена ведьма. Возможно, она дочь какого-нибудь бога или сама богиня, за черные дела изгнанная в мир людей, дабы смогла научиться добру… Боги, повздорив, часто изгоняют друг друга к нам. Одним в новом мире везет, другим нет. В Хиндустан приходил Будда — ему поклонялись как живому богу, сразу поняв его сущность. А Белому Христу в Иудее не повезло — хотя он вел себя как настоящий бог, его убили. Ты говорил, что бывал на земле саксов — так у них давно жили сразу несколько богов и богинь, и одним из лучших среди них был Мерлин… Твой предок, Ингвио, сын Фрейра, тоже был богом, сошедшим к людям. Боги приходили в разных обличьях и в разные времена. Возможно, они будут приходить еще, но нам с тобой этого знать не дано…

Я родился в Ладоге, и отец мой был младшим братом правившего там князя. Мать моя была его третьей женой, самой молодой и успевшей родить ему всего одного ребенка. Мне не было и года, когда моего отца убили в кровавой междоусобице. Мать убежала к своей родне в соседний городец, где я вырос. Меня прятали даже от соседей, но однажды всплыло, что я остался жив… Князь мог меня убить — и шестнадцати лет от роду я покинул родину навсегда. Уже на чужбине я узнал, что мой обидчик умер и власть взял себе его сын. Сейчас у него наверняка должны быть взрослые внуки, а то и правнуки. Да, скорее всего, сейчас должен править его внук… Со времени моего бегства прошло слишком много лет, не осталось в живых никого, кто бы знал меня в лицо — я ведь гораздо старше, чем выгляжу, и мог бы быть твоим отцом и даже дедом на самом деле, по числу прожитых лет! — но вернуться я не могу.

Все дело в моей жене. Не буду перечислять все дела, которые боги возлагали на меня в разные годы. Я странствовал по земле, сражался, передавал вести, смотрел и слушал. Здесь, на берегах Лабы, где тоже живут славянского языка люди, я обрел второй дом, сюда возвращался из странствий, и меня тут ждали слуги и дом. Но однажды на пути сюда я повстречал девушку, прекрасней которой не видел нигде. Ее звали Мстой… Я привез ее домой и назвал своей женой. Мста согласилась… А потом боги встретили меня на Дороге и через своих Судей передали, что я совершаю преступление, связывая свою судьбу с этой женщиной, и приказали выставить ее за порог. Я отказался. Тогда меня и присудили к смерти по Суду богов. И Суд должен свершиться.

Она долго не хотела становиться моей женой. Чтобы уговорить ее, я дал клятву, что буду исполнять все ее желания, что бы она ни захотела. Мста устроила мне испытание, проверяя мою честность, и уже под венцом взяла с меня еще одну клятву: дать слово, что, если один из нас умрет, другой должен будет последовать за ним. А недавно я получил весть из дома — моя жена опасно больна…

— Ну и что с того? — удивился я.

— Если она умрет, я должен буду исполнить клятву и расстаться с жизнью, — вздохнул Ворон. — Но если бы ты знал, как я хочу жить!

Теперь мне многое стало в нем понятно — и его нарочитая неспешность, когда мы просто ехали шагом, тогда как могли мчаться рысью, и то, что сейчас мы сидели на траве и глядели вдаль. Ворон надеялся задержаться в пути как можно дольше в надежде, что его жена успеет умереть до его возвращения. Тогда ее похоронят одну, а он останется в живых — ведь вскрывать могилы нельзя, чтобы не пробудить спящего вечным сном для мести живущим.

— Не понимаю, — сознался я, — почему тогда ты вообще едешь домой? Не хочешь умирать — не езди туда совсем! Почему ты должен исполнять эту клятву? Она ведь потребовала от тебя заведомо невозможного!

— Мста из их рода, — серьезно возразил мне Ворон. — Боги присудили мне смерть. Нельзя спорить с судьбой!.. И оставим этот разговор!

Он решительно поднялся с земли, подошел к коню и вскочил в седло.

— И потом, — добавил он, не глядя на меня, — я очень ее люблю и не знаю, смогу ли жить без нее.

Через несколько дней мы приехали в город, где жил Ворон.

Все поля, луга и леса, через которые мы проезжали, принадлежали людям, называвшим себя лютичами, одним из венетских племен. Они жили в народоправстве и управляли ими старейшины. В том городе, где жил Ворон, был свой старейшина, именовавшийся князем-воеводой. Ворон когда-то давно оказал ему помощь, и тот позволил чужаку жить среди них. Община дала ему дом, за которым в его отсутствие надлежаще приглядывали, а когда он завел молодую жену, то обзавелся и хозяйством.

Земля здесь родила обильно, не так, как на моем родном севере. Мы приехали в земли венетов в первые дни осени, когда в воздухе еще держится тепло и чувствуется дыхание лета. На полях уже всходили озими, на огородах зрели овощи — многие из них я видел впервые. Сады ломились от яблок. Глядя во все глаза на невиданное в фиордах изобилие, я невольно начинал любить эту землю за ее щедрость.

Город был очень похож на то памятное мне поселение варягов-бодричей, где я встретился с Рюриком. Тот же холм над берегом Лабы, те же сложенные из толстых, в два обхвата, бревен стены, над которыми высились кровли. Такие же ворота, над которыми была срублена башня, вал и ров. Вблизи града раскинулись дворы людей, которым не хватило места за оградой. Но подворье Ворона стояло за стеной.

Еще когда мы только подъезжали, он объяснил мне кое-что об обряде похорон, и я не удивился некоторому сходству обычаев с северными. Ведь земля едина, как и небо, мир мертвых тоже един, и добраться до него можно только по одной дороге. Поэтому я ждал распахнутых настежь ворот, белых холстин, означающих траур, проломанной стены и, самое главное, свежего кургана на соседнем холме, — знака того, что на погосте появился новый житель.

Но ничего этого не было, хотя присматривающие за домом люди и ходили присмиревшие и понурые. Перед Вороном, засуетившись, распахнули ворота. К нему сбежались женщины, оглашая двор причитаниями, из которых явствовало только одно — Мста была еще жива.

Бросив коня на дворе, Ворон широким, быстрым шагом устремился в дом. Я чуть задержался, озираясь.

На первый взгляд здесь все напоминало град моего отца — большой дружинный дом, клети для скота и припасов, пекарня и кузня, позади общинный дом слуг. Только все это было сложено из бревен, под деревянными крышами, а окна и кровли были украшены резьбой так искусно, что у меня захватило дух.

Узнав, что вернулся хозяин, на дворе засуетились люди. Коня куда-то увели, из двери в дверь засновали женщины. Все делалось без суеты, с приличествующей общему горю строгостью. Обо мне забыли, и я некоторое время простоял в воротах как потерянный, пока человек, запиравший их, не толкнул меня, чтобы я посторонился.

Наречие этих людей я понимал еще меньше — десяток слов, те, что по дороге объяснил мне Ворон. Кое-как расспросив какую-то женщину, я прошел в большой дом в поисках своего спутника и наставника.

Он был на женской половине дома, там, где сейчас говорили только шепотом и двигались на цыпочках. В спертом воздухе чувствовался запах пряностей и травяных взваров. В темном углу бормотали что-то над горшком две женщины-знахарки.

Постель хозяйки была отделена от лож других женщин, ткацких станков и сундуков с добром чистым полотном. Я осторожно подошел ближе, каждый миг ожидая, что меня погонят, — заходить к чужой жене, тем более когда рядом был муж, нельзя. Но я не знал тут никого, кроме Ворона, и хотел быть с ним.

Отогнув полог, я увидел невысокое широкое ложе, застеленное шкурами. Над изголовьем в стене торчал нож с костяной рукоятью, призванный отгонять злых духов. Пучки чародейных трав были разбросаны вокруг, ясно ощущался приторный запах каких-то зелий. Видимо, совсем недавно здесь был совершен над умирающей какой-то обряд.

На постели, вытянувшись, лежала молодая, моих лет, высокая и невероятно красивая женщина. Темные, как у Ворона, волосы ее рассыпались по ложу, обрамляя ее исхудавшее, но еще прекрасное лицо, на котором ярко горели большие бездонные глаза и алые губы. Лихорадочный румянец покрывал ее впалые от болезни щеки. Под рубашкой тонкого полотна угадывалось тело, столь соблазнительное, что даже я ощутил жгучее желание сжать ее в объятиях.

Что же говорить о Вороне, сидевшем рядом с нею и державшем ее тонкую руку в своих ладонях. Чуть наклонившись вперед, он жадно смотрел в ее лицо горящим взором. Оба молчали, глядя друг на друга, и по этому молчанию и напряжению я понял, что мой наставник действительно любил эту женщину и не мог представить себе жизни без нее.

Мста вдруг вздохнула и тихо заговорила.

— Умру я, — произнесла она печальным грудным голосом, от которого во мне все перевернулось. — Скоро уже…

— Не говори так! Не надо, — пылко оборвал ее Ворон. Поднеся ее безвольные руки к своим губам, он жадно целовал ее тонкие пальцы, не сводя с бледного лица горящих глаз.

— Устала я… Отмучиться бы скорее!

— За что боги так жестоки! — воскликнул Ворон. — Почему?.. Ведь ты ведунья, Мста! Поведай, за что нам эта кара!

Впервые в его всегда спокойном голосе прорвались слезы.

— Ведунья я, — прошептала женщина. — Тайные знания мне ведомы, людям о таких и не снилось… В обмен на них обещалась я хранить себя, не дарить сердца мужчине, не носить под сердцем дитя любви… А увидела тебя — и обо всем забыла… Не должна я была становиться твоею. Это расплата!

— Расплата, — глухо, спрятав лицо в ладонях жены, повторил Ворон.

— Умру — исполнишь, в чем клялся?

Мне показалось, что плечи Ворона вздрогнули. Он застыл, словно окаменел, потом медленно склонился ниже, словно от непосильного груза.

— Да, — еле разобрал я.

Мста откинулась назад, глубоко вздохнула, прикрывая глаза длинными ресницами. Я очарованно смотрел на ее прекрасное лицо, которое совсем скоро овеет холодом смерть, и мне показалось, что на нем промелькнула тень скрытого торжества. Умирающая радовалась. Но чему? Безраздельной любви мужа или чему-то еще?.. Мне вдруг пришли на ум слова самого Ворона: «Возможно, она одна из богинь, изгнанная на землю, чтобы научиться добру…» А что, если это правда?

Я не успел шевельнуть и пальцем — внезапно Мста открыла глаза, и я понял, что она учуяла меня. Огонь, полыхнувший в ее глазах при этом, заставил меня отпрянуть, задергивая полог, — столько в нем было страха и гнева.

Через некоторое время из-за полога вышел Ворон. Он осунулся, глаза утратили блеск. Передо мной стоял молодой старик. Он сжал мои плечи, словно ища во мне опору.

— Она умирает, Олав, — произнес он дрогнувшим голосом. — Как страшно!

Мне еле удалось увести его туда, где женщины уже приготовили нам умыться с дороги и поесть.

— Я люблю ее, — говорил он мне некоторое время спустя, когда мы уже сидели за столом вымытые, в чистой сряде и потягивали пиво после вечери.

Хозяин дома почти не притронулся к трапезе, ел только я, в котором никакое горе пока еще не могло победить голода и жажды. Мой наставник смотрел на меня с грустной отеческой улыбкой.

— Я так ее люблю, — продолжал он, — что мне временами становится страшно!.. Боюсь, не околдовала ли она меня? Она ведь вправду была ведьмой до встречи со мной!.. Вот сейчас мы сидим с тобой рядом, разговариваем, и я спокоен. Я даже могу смеяться, — он улыбнулся по-прежнему открыто, но улыбка тотчас же завяла, — а прихожу к ней — и словно теряю силы… Хоть бы кто сказал, что со мною!

— Она действительно околдовала тебя, — предположил я.

— Что ты можешь, мальчик, знать о колдовстве? Ведь ты же не чародей, не жрец и не ведун!.. Но меня тянет к ней. И я боюсь этого.

Глядя на его понурые плечи, его потухший, пустой взгляд и унылое, остановившееся лицо, я для себя твердо решил, что ни одна женщина никогда не заставит меня потерять голову от любви.

— Давай уедем! — попросил я. — Ты сам увидишь, что тебе станет лучше, когда ты покинешь этот дом!.. Не надо делать того, что не хочешь!

Ворон некоторое время смотрел в пустую кружку, надеясь на дне разглядеть ответ, а потом тряхнул головой:

— А может быть, ты и прав!

Мста умерла ночью.

Ворон не отходил от ее смертного ложа, и страшно было видеть его горе. Он в самом деле любил женщину, которой должен был бояться до глубины души. Любовь к ней и страх смерти смешались в его душе.

Что же до меня, то я не мог забыть странного торжествующего взгляда умирающей. Что заставляло ее испытывать радость, прощаясь с жизнью? Осознание того, что она забирает с собой и его? Когда я думал об этом, меня охватывал страх за участь моего наставника и друга.

Наутро началась суета похорон. Сошлись все соседи, деятельно включаясь в работу. Я оказался не у дел, и мне оставалось только слоняться по двору, прислушиваясь к малопонятной речи и стараясь уяснить себе значение некоторых незнакомых слов.

Ворон нашел меня ближе к вечеру, когда главное уже было сделано. В поварне кипела работа — там готовили на завтра поминальную трапезу. Мужчины проверяли оружие перед тризной, женщины собрали для покойницы добро, привели животных, которых отправят с нею на тот свет.

Ворон непередаваемо изменился за полдня. Я не узнавал своего наставника — так он постарел и обмяк. Взгляд когда-то живых и проницательных глаз потух, он ходил как старик и говорил вяло и тихо.

— Все кончено для меня, — сказал он, взяв мою руку. — Я недолго был твоим наставником, Олав Тополь, но рад, что встретил тебя. Ты как знак того, что жизнь продолжается… Я был бы рад объявить тебя перед всеми родным сыном и оставить тебе все, что имею, но ты стоишь на Дороге богов и кто знает, что ждет тебя в будущем. Я ни о чем не прошу тебя, кроме одного — возьми моего Серка. Он добрый конь, и я не могу допустить, чтобы он последовал за мною в тот мир.

— Что мне делать, когда… когда тебя не станет? — спросил я.

— Что хочешь. Если решишь остаться, скажи — тогда я еще успею перед старейшинами объявить тебя своим наследником. Если нет — уезжай, ведь тебя ждут Дороги богов. На всякий случай я прикажу приготовить для тебя припас. Все, что найдешь в тороках, твое!

— Едем вместе! — вырвалось у меня.

Мне показалось на миг, что в его потухших глазах мелькнул отблеск живого чувства. Но потом они опять погасли, и Ворон медленно покачал головой. Он смирился со своей судьбой.

Мста была чужеземкой, как и Ворон, а потому община хоронила умершую, не следуя всем обрядам лютичей до тонкостей, — ведь если человека чужой веры похоронить не по обычаям его родины, то душа покойника не найдет покоя и будет после смерти жестоко мстить живым. Но все же ее провожали в последний путь как подобает — на погосте вырыли глубокую яму, выложили ее изнутри деревом, словно это были стены полуземляного дома, накатили крышу, сделав домовину совсем похожей на жилища большинства общинников. Туда женщины снесли в расписных горшках бобы, вареное мясо и завернутый в тряпицу хлеб, спустили кувшин пива, сложили ее рукоделие, прочие вещи умершей, закололи двух свиней, петуха и собаку.

Ворон сам на руках внес в домовину тело своей жены, убранное в лучшие ее одежды. На лбу, руках, шее и поясе Мсты позвякивали обереги и украшения. Ступая осторожно, словно пьяный, он совсем уже спустился вниз, когда жрецы, только что призывавшие богов, остановили его. Плохо разбирая их наречие, я понял лишь, что над умершей не был проведен последний обряд, без которого тело нельзя было предавать земле.

— Не дам! — громко и страстно возразил Ворон на их тихие уговоры. — Не дам ее ломать!

— Но это надо!.. Если не преломить ей спину, она станет призраком, станет тревожить живых, пить кровь младенцев, душить женщин, — увещевали жрецы.

Ворон в испуге прижал тело Мсты к себе.

— Нет! — почти выкрикнул он. — Не дам!.. Она не такая! Нет!

И, плечом оттолкнув стоящего у него на пути жреца, он спрыгнул в яму, крепко прижимая к себе покойницу.

К нему бросились, попытались вытащить — он что-то кричал, сопротивляясь, но добровольных спасителей неожиданно оттеснили сами жрецы.

— Добровольная жертва угоднее богам, — сказали они, и их послушали.

Все это время я простоял в толпе словно в полусне — я не верил своим глазам настолько, что не предпринимал ничего. Происходящее казалось мне дурным сном. И только когда люди начали закладывать крышу домовины, я решительно протолкался ближе.

— Не зарывайте пока, — попытался объяснить я, — он ведь там живой!.. Оставьте ему дыру, чтобы дышать!

Лютичи плохо понимали наречие бодричей, на котором я говорил, но все же я переубедил их. Насыпая курган, они согласились оставить сбоку что-то вроде отдушины, хотя по их лицам было видно, что они считают меня немного помешавшимся — ведь Ворон сам захотел умереть, а свежий воздух только продлит его мучения. Я поступал вопреки их обычаям, но ничего не мог с собой поделать.

Поскольку умерла женщина, да еще и чужеземка, ограничились только поминальной трапезой, на которой мне кусок в горло не шел. Что-то произошло неправильное, что-то было не так — но я не знал что.

После пира я почувствовал, что не могу больше оставаться тут. Серый конь Ворона уже ждал меня оседланный и с притороченными к седлу мешками. Не проверяя, что там, я вскочил на него и покинул селение.

Хотя я провел здесь всего два дня, вокруг все напоминало мне о моем наставнике, а потому я спешил изо всех сил. И только когда местность по обеим сторонам дороги изменилась, я несколько успокоился и предоставил коню самому выбирать дорогу.

Куда ехать, я не имел представления. Кажется, Ворон говорил, что, если ты стал на Дорогу богов, то рано или поздно они сами найдут тебя, когда решат, что ты им нужен. Поэтому я ехал, куда глядели глаза моего коня. Серый отлично понимал, что его новый хозяин в седле держится плохо, и не спешил прибавлять шаг, бредя размеренно и спокойно. Я покачивался в седле и отчаянно думал.

Мне было страшно. На моих глазах произошло нечто невероятное. Ворон, единственный человек, кроме Ольгерда-скальда, кто был добр ко мне, умер из-за любви к странной женщине, в облике которой мне сейчас чудилось нечто зловещее. Я вспоминал ее лихорадочный румянец, блеск ее глаз и ту странную торжествующую улыбку, мелькнувшую на ее губах, когда Ворон подтвердил свою клятву уйти из жизни следом за нею. Уйти, хотя больше всего на свете он хотел жить… И сейчас он, наверное, еще был жив там, в темноте, наедине с…

Не знаю, что заставило меня поступить именно так, но я остановил Серка и, развернувшись, поскакал обратно. Я не игрушка в руках богов и не хочу, чтобы они играли нашими жизнями, как дети камешками.

Я спешил изо всех сил, но все же поспел к могильному кургану в самую полночь. Подъезжая, я заметил — а может, это сыграло со мной злую шутку воображение, — что над свежей могилой поднимался мертвенный голубоватый свет.

Серко заупрямился, осаживаясь на задние ноги, захрапел, пытаясь сбросить меня, когда я захотел на нем въехать на курган. Я не стал спорить с конем — было не до того. Я спешился и оставил его, бегом бросившись на свет.

Бледное сияние вырывалось из расщелины, которую я накануне упросил оставить во время обряда погребения. Не прислушиваясь, я тем не менее уловил странный звук, идущий изнутри, — словно там с шуршанием ворочалось какое-то огромное тело. Возможно, Ворон одумался, прозрел во мраке и решил исправить ошибку?

Обнажив меч, я с маху вонзил его в землю, увеличивая отверстие.

Не успев слежаться, насыпь подавалась легко — ее можно было разрывать руками. Привстав на колени, я лихорадочно работал мечом, и внутри у меня что-то радостно хрустнуло, когда Меч Локи стукнулся в бревенчатый настил. Там два бревна были пригнаны друг другу неплотно, оставляя щель. Человеку сквозь нее не протиснуться, но если расшатать их…

— Я здесь, Ворон! Потерпи! — крикнул я, желая ободрить своего друга. В ответ неожиданно раздался стон и… злобное шипение?!

Свет из расширившегося отверстия усилился настолько, что я мог бы в его сиянии разглядеть, что происходит внутри. Там действительно что-то шевелилось, но мне было не до того. Стиснув зубы, надрываясь, я расчистил настил сбоку от засыпавшей его земли и, собрав все силы, рванул на себя одно бревно.

Свет чуть не ослепил меня. Вместе с ним наружу вырвались звуки отчаянной борьбы и странный резкий запах — гниющей плоти и какого-то зверя.

— А ну, кто тут! — закричал я, замахиваясь мечом.

Меч Локи словно только и ждал мига показать себя в настоящем деле. Мой яростный размах пришелся наполовину в пустоту, но все же вторая половина его обрушилась на края настила. Щепки брызнули в разные стороны, и я, не удержавшись, полетел вниз.

Не успел я упасть, как меня ударило что-то живое и сильное, так что я отлетел к стене и рухнул на горшки с последним угощением, подавив их. Но в следующий миг я оказался на ногах, пригнувшись и готовый к бою.

То, что я увидел, заставило меня замереть на месте с разинутым ртом. Свет исходил от длинного тела огромной змеи, которая, яростно шипя, душила в своих объятиях моего наставника. Ворон отбивался от нее ножом. На теле змеи уже было заметно несколько длинных косых царапин, но она была слишком сильна, чтобы эти ранки могли повредить ей. На моих глазах она подмяла Ворона под себя. Несколько колец ее уже обвили его тело, прижав к нему левую руку. Он нанес ей еще один удар, располосовав бок, — и в тот же миг змея, отпустив его ноги, поймала правую руку хвостом.

Я свалился в этот миг — хвост, рванувшийся поймать руку Ворона, отшвырнул меня вбок. Когда я вскочил, змея уже праздновала победу — подняв голову, она начала медленно сжимать кольца, дробя своей жертве кости.

— Отпусти его! — закричал я и, пригнувшись в тесноте домовины, рубанул ее мечом.

Змея закричала — это был именно крик, а не шипение. Так кричит женщина в ярости. Боясь повредить Ворону, я ударил слишком слабо, но все же тиски ее колец ослабли. На белом лоснящемся теле появилась глубокая рана, из которой хлынула кровь.

Плоская голова змеи повернулась в мою сторону — свет золотистых глаз заставил меня оцепенеть.

— Он мой! — послышалось хриплое шипение, и оно разрушило чары.

Все еще держа меч двумя руками, я ткнул им в горло змеи. Она успела увернуться, но я все же задел ее, полосой снимая мясо с бока.

— Олав! Голову! — послышался голос Ворона.

Я заметил его — он старался выползти из-под отчаянно извивающихся колец змеи. Она все еще сжимала свою добычу в смертельных объятиях, но сила ее колец уже ослабла.

— Пригнись!

Припав на колени — по-иному тут было нельзя, — я размахнулся последний раз. Шипящая тварь устремилась на меня, но Меч Локи, словно зажив своей жизнью, описал дугу и со зловещим хрустом вонзился в змеиное тело.

Меня обдало брызгами крови. В умирающей твари оказалось слишком много сил — несмотря на то что я проткнул ее тело насквозь, плоская змеиная голова врезалась мне в живот, и я отлетел к стене. Тварь забилась на земляном полу в судорогах, колотя хвостом и шипя. В этот миг Ворон выбрался-таки из-под ее дергающихся колец и бросился на змею.

Вдвоем, мечом и ножом, мы добивали ее в меркнущем свете ее гладких колец. Под конец она совсем перестала дергаться — только время от времени последняя дрожь тревожила кровавое месиво, в которое мы превратили змею. Одновременно с ее жизнью погас и свет, и домовина погрузилась во мрак.

— Ворон, — позвал я в темноту, — ты жив?

Мрак отозвался хриплым дыханием. Я потянулся на звук и обхватил Ворона за плечи. Он навалился на меня, тяжело, с присвистом дыша. Мне показалось, что он ранен.

— Ты цел?

— Спасибо, — еле слышно отозвался он. — Ты пришел вовремя…

— Нам надо выбираться отсюда, — сказал я.

Ворон повис у меня на плече, скорее мешая, чем помогая. Приподнявшись, я нашарил развороченное отверстие в потолке, встал и выпростал руку, ощупывая пальцами осыпающиеся земляные склоны.

— Держись, — потормошил я Ворона. — Я вылезу первым и вытащу тебя.

— Не стоит!.. — отозвался было он, но я уже освободился из его объятий и полез вверх.

Мы выползли на вольный воздух и разлеглись на склоне. Ворон полусидел у самого провала, обхватив голову руками, и, покачиваясь, стонал сквозь зубы. Я осторожно потормошил его:

— Что там было?

Мой наставник встрепенулся, словно его снова схватили змеиные кольца.

— Не знаю, — глухо ответил он. — Сначала мне было страшно, но, когда вы меня засыпали, я почему-то успокоился. Даже хотел крикнуть тебе, что не стоит трудиться и оставлять отдушину — я ведь все слышал… Потом вы ушли, и я… Я долго сидел почти в полной темноте, не выпуская тело Мсты из объятий, потом уснул… Проснулся от того, что она схватила меня… Я думал, что умру во сне, но когда почувствовал ее кольца на своей шее, — Ворона передернуло от отвращения, — я захотел жить. Вспомнил про нож в сапоге… Потом пришел ты… Почему ты пришел?

— Я не мог иначе, — ответил я. — Если бы я уехал и бросил тебя наедине с… этой тварью, я бы не смог жить! Это ведь была она? Мста?

— Она, — вздохнул Ворон. — Ведьма, приходившая за моей душой…

Он поднял голову, оглянувшись на меня, и я увидел, что волосы его, еще недавно совсем черные, сейчас поседели.

— Зачем ты это сделал? — спросил Ворон. — Я был осужден на смерть!..

— Несправедливо! — воскликнул я. — Ты должен сам быть хозяином своей судьбы, не доверяя ее богам!.. Если ты был осужден, то их Суд ошибся! И ты должен заставить их признать это!

Глава 6

Лето кончилось, наступила осень с дождями и ожиданием зимы. Нескончаемой вереницей тянулись на юг птицы. Днем и ночью над Ильменем слышались их протяжные клики — журавли, утки, гуси и разная мелочь перелетная прощались с родиной. Перелетая с озера Нево, стаи приостанавливались на берегах Ильменя, как уходящий человек оборачивается на последнем повороте, чтобы еще раз бросить прощальный взгляд на покидаемый родимый очаг. Молодые вспоминали родину и трепетали перед долгой дорогой в светлый Ирий, старики вспоминали труды прошлых перелетов и старались оттянуть неизбежную встречу с тяготами пути.

На берегу, как вдовы, седели березы и роняли листву. Приникла к земле, выцвела отава. Держался только дуб на Перуновом капище, но и он после того, как отгремели последние грозы и заснул долгим зимним сном бог Громовник, как-то притих и поник, как старик, потерявший сыновей. Раненный стрелой Марены, Даждьбог тоже слабел и все с большим трудом поднимался по утрам на небо. Дни становились короче, и у солнца больше не было сил прогреть землю.

Осень была такой, как обычно, словно не было ей дела до людских тревог.

А вести, доходившие еще с лета в Славенск и только что срубленный Новый Город, коему так и не придумали имени до первых заморозков, были одна страшней другой.

Гибель поселка на речке Каменке и заставы рядом была далеко не единственной бедой того лета. Пройдя Невой и погромив по пути прибрежные починки, десятка три, каб не больше, драккары викингов напали на Русь. Не ожидая нападения от торговых гостей, была захвачена Ладога с пригородками. Часть викингов тем временем прошла берегом моря да реками до самого Чудинского озера, напала на Плесков-град и добралась по реке Смолке до богатого стольного Изборска. Оба града бились и, пожженные, пали. Самые отчаянные и ярые до боев и походов поднялись было рекой Свирью до Онего-озера и прошли Вытегрой аж до самого Бело-озера. Но там их ждали белозерцы вместе со своим князем Вадимом, и викинги, встретив достойный отпор, повернули назад.

Князя Будимира в то время не было в Ладоге — накануне он ушел в поход против двухродного брата своего Вадима Белозерского. До Будимира дошли слухи об усилении Вадима, женившего меньшого брата на дочери одного из мерянских князей. Под его руку вставали все окрестные племена, и Будимир не мог стерпеть усиления соперника — еще помнились усобицы сыновей князя Гостомысла, и его внуки не хотели забывать старого. Будимир прошел уж более половины пути, когда его нагнал на шатающейся лошади гонец со злою вестью о захвате Ладоги и гибели в бою младших братьев князя.

Забыв про высоко залетевшего родича, Будимир повернул назад. В Ладоге под защитой молодшей дружины и половины бояр оставались княгиня Златомира с малолетними сыновьями и младшие братья. От гостей торговых наслушавшись о нравах викингов, Будимир ужаснулся мысли о том, что ждало любимую и детей.

К Ладоге он подъезжал почерневший от бессонницы и свалившегося горя. Одна мысль билась в голове князя — только бы застать жену и детей в живых. Пусть викинги, пусть разор, пусть горькая слава труса — только бы еще раз взглянуть в синие, как вода в Нево-озере, глаза любимой, обнять детей…

До родных ладожских причалов оставалось всего десять верст. Сбившаяся колено к колену дружина — в десятках боев проверенные воины и ближние бояре — шла ходко и молчаливо. Шли на последний бой, умирать за князя и свои семьи. Все слова уже были сказаны, и последнее молчание плотно сжимало губы. Они отверзнутся только один раз — для боевого клича, но никак не для просьбы о пощаде.

Последние версты пролегали густым бором. Исполины дубы, клены и липы стояли плотно, точно витязи в строю. Полумрак царил в чаще, и из его глубины пристально и сурово смотрели на людей нездешние, нечеловеческие глаза.

Шли ходко, глядя вдаль, а потому, когда на изгибе лесной тропы внезапно из-за дерева навстречу шагнул высокий старик, Будимир не успел осадить коня и чуть не налетел на прохожего. Испуганно всхрапнув, жеребец взвился на дыбы, едва не скинув всадника.

Князь протянул было руку к меченосцу Мирославу за оружием, но старик не двигался с места. Опираясь на суковатый посох, он из-под нависающих на глаза седых спутанных волос смотрел в лицо ладожанину. Под их строгим светлым взором Будимир невольно остановился и окинул старика взглядом. Длинная холщовая рубаха с узором по подолу, широкий пояс, с которого свешиваются обереги, босые сильные ноги, литая гривна — и меньшего было достаточно, чтобы признать волхва.

— Прости, старче, — Будимир поклонился в седле, прикладывая руку к сердцу, — не приметил… Спешу я…

— Знаю. — Старик кивнул. — Ждал тебя.

— Почто?

— Слово есть. — Волхв прищурил светлые глаза. — За мной ступай!..

Не прибавив более ни слова, он повернулся и направился в чащу.

Будимир оглянулся на своих спутников. Ближние бояре и воевода тянули шеи, разглядывая старца. Прочие дружинники молча ждали. Почти половина из них поседела в боях, остальные были ровесниками князя, еще не достигшего тридцатилетия. Тихий ропот в их рядах был подобен шороху листвы над головой — люди верили своему князю и считали, что всякое его деяние оправданно. Но сейчас они спешили на бой…

Без слов, прежде чем князь открыл рот, ему по-отечески кивнул ближний боярин Твердята Немирич, служивший еще отцу Будимира. Он и двое его взрослых сыновей держались ближе всех.

— Слово ведуна уважить надобно, — кивнул старый боярин. — Ступай, князь!

— Но как же Ладога? — вырвалось у Будимира. Ножом по сердцу полоснула мысль — жена Златомира, дети…

— Все по велению божьему свершается, — вздохнул Твердята. — Ступай. Мы тут пождем.

— Перед боем не следует богов гневить, — вставил слово и воевода Войгнев.

Будимир по очереди обвел взглядом ближних дружинников, всюду встречая ту же уверенность в праве волхва. Потом вздохнул, спешился, бросил повод коня меченосцу Мирославу и, одернув плащ-мятель, шагнул с тропы в заросли буйно разросшегося подроста.

Старый волхв ждал его за ближними стволами. Он одобрительно окинул взором ладную фигуру князя.

— Идешь? — с легкой усмешкой вопросил он и тотчас, не требуя ответа, добавил: — Не страшись.

— Старче, там, в Ладоге, урманы! — вырвалось у Будимира. — Вина на мне — ушел, град без защиты оставил!..

Волхв покачал седой головой. Длинные волосы его заколыхались на спине.

— Не вини себя прежде времени, — изрек он. — Осудить лишь боги вправе — труса иль предателя… Ступай следом!

Опираясь на суковатый посох, он пошел в чащу. Бросив последний взгляд на видневшуюся позади прогалину с дорогой, Будимир последовал за ним.

Волхв пробирался по чаще без тропы, ловко огибая кусты и перешагивая через скрытые под мхом и травой поваленные деревья. Чаща здесь была на удивление нехоженая, словно богатая и обильная Ладога стояла не в десятке верст, а в сотне и даже тысяче, и тут никогда не ступала нога бортника или охотника. Непуганые белки-векши, птицы и куницы-харзы мелькали на ветвях. Однажды из зарослей сильным красивым движением выдвинулся кабан-одинец, сверкнул на князя маленькими глазками, хоркнул басом и не спеша ушел в чащу. Другой раз так же спокойно дорогу уступил старый лось с развесистыми рогами. Звери и птицы не обращали на волхва внимания и озирались только на его спутника. Впрочем, самому князю было не до любопытства — он более всего следил как бы не споткнуться, — чаща была столь густой, трава и подрост поднимались до груди, а сверху свет заслоняли ветви вековых деревьев. В таких лесах лешие бродят и среди бела дня.

Он не заметил, как начался подъем, и опомнился, лишь когда деревья впереди развиднелись и под ноги откуда-то вынырнула тропа. Петляя, как напуганный заяц, она повела волхва и князя по каменистому склону невесть откуда взявшейся покрытой лесом горы.

— Где мы, старче? — воскликнул Будимир, когда стена леса расступилась перед ним, открыв почти лишенную растительности макушку горы. Только несколько кустов торчало среди валунов.

Волхв бросил быстрый взгляд через плечо.

— Иди не оглядывайся, — проворчал он.

Тропа уверенно взбиралась вверх, и Будимиру ничего не осталось, как последовать за проводником. Поднявшись на гору, он огляделся — и ахнул.

Если он не ошибался, слева должен был виден берег Нево-озера, на котором стоял его стольный град, а чуть позади леса и вовсе расступались, открывая покосы и пашни вдоль реки Мутной. Но сейчас, сколько хватало глаз, вокруг расстилалась только чаща. Казалось, дремучий бор захватил весь мир.

Изменилось и небо — темные облака покрыли его от края до края, и какая-то серая дымка, словно осенний мелкий дождь-сеянец, висела в воздухе: туман или вечерний сумрак?

— Чего встал? — послышался оклик волхва. Старец стоял меж двух гладкобоких валунов, за его спиной открывался черный провал пещеры. — Ступай следом!

Идти назад смысла не было — какое-то тайное чувство говорило ему, что к дружине он без помощи волхва не выберется. Вздохнув, Будимир шагнул в пещеру.

Узкий и такой низкий, что приходилось сгибаться вдвое, ход повел круто вниз. Держась руками за стены, Будимир спускался наугад, только догадываясь, что впереди идет старый волхв.

Неожиданно старик отступил назад, и князь оказался на пороге небольшой округлой норы-пещеры.

Все было заполнено едким, удушливым дымом, от которого он сразу закашлялся. Прямо на полу, в углублении, горел костер, над которым висел небольшой котел с кипящей водой. От нее исходил пряный, дурманящий аромат. Вздохнув пару раз, Будимир почувствовал головокружение.

Его толкнули в спину — старый волхв удивительным образом оказался сзади. Ноги сами поднесли тело к огню. От едкого дыма из глаз хлынули слезы.

— Зри! — послышался строгий приказ. — Ныне провидишь!..

Отерев обильно струящиеся из глаз слезы, Будимир послушно взглянул.

Вода в котле бурлила, струйки пара поднимались с поверхности, застилая взор. Но вот словно невидимая рука отвела их прочь — и на князя глянул глубокий беспросветный мрак. Не сразу в глубине развиднелось и проступили до боли знакомые черты…

Стены Ладоги, местами порушенные, стояли на своем месте. Город жил как почетный пленник, которого за доблесть жаль убить, но и миловать нельзя. Казалось, даже издалека до дружины доносился плач жен и детей.

Качнулся, поднимаясь, стяг с родовым знаком Будимира — поющим зорю петухом, — и дружина, плотнее смыкая ряды, устремилась к распахнутым воротам.

Викинги, еще занятые грабежом Ладоги, заметили конных вовремя, но слишком поздно, чтобы помешать им прорваться к мосту. Те, кто возился на сидящих на мели драккарах, побросали вещи, похватали оружие и устремились было наперерез, но дружина ударила по ним сбоку. Передние ряды, сбитые с ног, застопорили движение задних, и этой заминки Будимиру и его людям хватило, чтобы ступить на мост.

Упоение боем, ярость и боль за семью, много дней точившая изнутри душу, замутили разум Будимира. Он ринулся в бой не раздумывая, желая только мести и гибели, и увлек за собой дружину, которая пошла за князем на смерть. Окунувшись в битву, князь перестал думать и чувствовать. Он весь был разящий меч и знал только, что за его спиной — люди, которые пойдут за ним до конца.

Будимир прорывался к терему. Он не оборачивался — краем слуха ловил привычный шум боя за спиной и с боков, и только. Он не чувствовал усталости и лишь удивился, когда конь под ним неожиданно стал заваливаться на бок. Перед глазами мелькнула его окровавленная шея — чей-то удачный удар почти отрубил жеребцу голову. Будимир еле успел выбросить из стремян ноги и, когда конь упал, вскочил одним прыжком. Сзади к нему прижалась чья-то спина, и он поднял меч, готовый продолжать бой…

Он сам не заметил, как на него навалилось сразу четверо. Кому-то из нападавших он пробил доспех, кому-то отрубил руку, но остальные окружили, смяли щитами и, выбив оружие, повязали.

На остатки своей дружины князь старался не смотреть. Едва шесть десятков воинов уцелело в страшной сече на городских улицах. Остальные устлали своими телами бревенчатые мостовые.

Ярл викингов встретил Будимира в дружинной горнице, где князь еще недавно держал совет с ближними боярами и старшими гриднями. Вокруг него толпилось около десятка воинов. Он разглядывал пленника с неприкрытым любопытством, а потом спросил неожиданно по-словенски, по-своему выговаривая слова:

— Кто ты такой, воин?.. Мне передали, что ты сражался, как берсерк!

Будимир был готов к смерти и промолчал.

Ярл обернулся к своим спутникам, зашептался с ними. Князь немного знал северное наречие, но, хотя можно было разобрать отдельные слова, прислушиваться не стал — ему было не до того. Но вздрогнул, когда услышал: «Ярл Будимер…»

— Ярл Будимер, — заговорил ярл, — я рад встрече с тобой! Ты показал себя доблестным воином и хорошим бойцом.

Будимир молчал. Его ошеломили слова викинга, и он с тревогой ждал, что последует за этим. А тот махнул рукой, и двое из тех, что привели князя, освободили его. Викинг улыбнулся одними глазами и приглашающе кивнул князю.

— Ты мой пленник, ярл Будимер, — объяснил он, — но я умею ценить доблесть хороших воинов. Здесь все, — он кивнул на окруживших собеседников викингов, — знают мою щедрость и снисходительность к побежденным…

От иноземных гостей и своих торговых людей Будимир много слышал об обычае викингов брать с побежденных выкуп. Каждый раз именно сильнейший диктовал свои условия. Люди могли тогда сохранить жизнь и свободу, но не будет ли выкуп бесчестьем? Как он, князь Ладоги, сможет после этого смотреть в глаза своим людям?

— Я в твоей власти, — сказал он глухо.

— Ладегьюборг, — выговорив на свой лад, ответил ярл, — богатый город. Здесь большой торг, много людей… Земля Гардарики обильна всем, а люди ее сильны и смелы. Но, как говорят, на всякую силу всегда найдется сила большая. Так вышло на сей раз. И может произойти еще не раз…

— Что ты хочешь? — перебил конунга Будимир.

— Я, ярл Будимер, хочу подружиться с тобой, — доверительно сообщил викинг. — Ты богат, я силен. Ты слаб, я беден. Найдутся другие сильные и бедные, кто захочет повторить мой поход и забрать твое богатство, и ты станешь беден. Чтобы такого не повторилось, я прошу у тебя часть твоего богатства…

— Сколько? Четверть, треть, половину?.. Все?

Последнее слово оказалось произнести очень трудно и страшно. Но победитель жестко покачал головой:

— Всего лишь столько, сколько смогут унести мои драккары.

О нравах викингов Будимир был наслышан много. Чтобы удоволить победителей, пришлось бы опустошить не только Ладогу, но и наведаться в соседние города. Оружие, железные изделия, золото и серебро, меха и ткани, рыбий зуб и мед — все пойдет в уплату выкупа.

— Кроме того, — заставил очнуться от раздумий голос ярла, — я хочу от тебя, ярл Будимер, подтверждения дружбы и мира со мной — знак того, что мы и на будущий год, и дальше тоже будем друзьями и союзниками…

— Что? — Будимиру показалось, что он ослышался. — Ты хочешь дани?

— Гардарика богата, — ответил викинг. — В ней много добра, много народа. На нее многие позарятся…

Он выжидательно замолчал, наблюдая за ладожским князем. Будимир стиснул зубы.

— Я в твоей власти, — молвил он через силу, — со мной ты волен делать что хочешь. Но под твою руку я не встану. И град свой не подведу!

После таких слов неминуемой казалась казнь, но ярл только усмехнулся, вызвав недоумение князя.

— Вот ты каков, ярл Будимер, — молвил он. — До чего же ты упрям!.. А я слышал, что ты сговорчив и нравом смирен, а сердцем добр и кроток, как и положено воину и мужу с возлюбленной…

Будимир вскинул глаза. Показалось ли?.. Нет, викинг смотрел ему в лицо и усмехался.

— Княгиня твоя все мне про тебя поведала, — сказал он довольным тоном. — И как жаль, что отец таких хороших мальчиков оказался глупцом и не захотел покоя и мира для своих сыновей!.. Как жаль, что он оказался столь слеп и слаб, что не сумел сохранить их…

— Они… живы? — против воли вырвалось у Будимира.

— В твоей власти сохранить им жизнь или погубить их, — сухо отмолвил ярл.

Он не был трусом, князь Будимир. Но одна мысль о том, что жена и дети в руках викингов и могут быть убиты в любой миг, лишала его силы. Он был готов рискнуть жизнями дружины и братьев, своей собственной, но жена и дети!.. Он не мог думать ни о чем другом. Пусть дань, любая! Русь велика и обильна, городов много, в Ладогу везут всякого добра вдосталь — лишнее смельчаки отправляют в Бирку.

— Где они? — вымолвил он и не услышал своего голоса.

— Здесь. — Викинг сделал жест в глубь терема, на двери, которые сейчас закрывали от князя своими широкими плечами его воины. По его знаку двое повернулись и скрылись во внутренних покоях.

Будимир перестал дышать. Он чувствовал на себе испытующий взгляд ярла и казнил себя за слабость. Но когда на пороге показалась его Златомира, испуганно и отчаянно разглядывая толпу недругов, тело отказалось служить. Собрав остатки сил, Будимир бросился ей навстречу:

— Мирушка!

Она вскрикнула и бросилась ему на грудь, вцепившись холодными пальцами в плечи. Княгиня не плакала, только прижималась всем телом, словно старалась закрыть собой от опасности. Вот-вот протянутся чужие руки, оторвут, разлучат…

Будимир поднял глаза на викинга. Он уже знал в душе, что согласится, и тот его понял…

Покачнувшись, Будимир отпрянул от котла. Удушье сдавило ему горло, запястья болели, словно и впрямь познакомились с ремнями викингов. Он чуть не вскрикнул, когда ему на плечо легла сухая старческая рука.

— Зрел ли, сыне? — вопросил волхв.

Князь судорожно кивнул.

— Велика и тяжка судьба твоя, сыне, — продолжал старец. — Через многие беды и тяготы лежит путь твой. Сумеешь ныне сердце в узде удержать — сумеешь и подняться высоко. Зрел ли, что ждет тебя впереди? Понял ли знамение?

— Поражение?.. Ярмо подневольное для Руси? — выдохнул князь.

Волхв сурово кивнул.

— Не хочу! Лучше костьми лечь, да вольному! Не бывало, чтоб земля словенская дань чужеземцам платила!..

Волхв легким касанием остановил поток гневных речей князя.

— Да, велика и сильна земля наша. Силы у нее немерено, воев несчитано, крепка она духом и телом, остра разумом. Всем таровата, всего вдоволь, — нараспев заговорил он. — В руке б сильной удержать ее — и не будет земли богаче и величавее… Коль есть в тебе сила и пыл, стань надеждой земли своей! На тебя, князь, ныне боги взирают!

Полумрак за спиной старого волхва вдруг рассеялся. Тени высоких, в доспехах и при оружии воинов с горящими нездешним сиянием очами встали позади. Впереди вырос седобородый витязь с мечом, сверкающим как молния.

Ноги Будимира подогнулись, и он упал на колени.

— Иду за тобой! — воскликнул он.

— Зри вдругорядь!..

Как был, стоя на коленях, Будимир повернулся к котлу. На сей раз дым и пар поднимались кверху и не ели глаза.

…Каменные стены заваленной добром клети. Догорает факел, озаряя сундуки, связки мехов, оружие и тюки тканей. По сваленному грудами добру медленно ползет чья-то тень.

Высокий костистый мальчишка в рваной одежде урманского раба-трэлля крадется меж сундуков и бочек. Горящий взор его прикован к причудливой формы крюку, вбитому меж камней. Воровато озираясь, он вскакивает на какой-то тюк, осторожно снимает висящие на крюке уздечки. Крюк на самом деле оказывается рукоятью меча, до самой гарды ушедшего в камень.

Мальчишка дрожит от волнения и страха, его чувства ощущаются даже сквозь пространство и время. Облизнув губы, он осторожно берется за меч… И тот легко выскальзывает из стены.

Яркое, ослепительно золотое сияние затопляет клеть…

…И снова видение.

Тот же парень — выросший, раздавшийся в плечах, в кожаных штанах викинга, в одной рубахе, без доспехов. В руках — меч. Тот самый, кончик еще мерцает золотистым светом, причудливой формы рукоять утопает в ладонях. Пригнувшись на чуть расставленных ногах, он медленно кружит вокруг своего противника — по облику судя, славянина ненамного его старше. Тот с мечом, но без щита, как и его противник. Осторожно отступая, он ждет, когда парень начнет бой.

Вокруг кольцом стоят вооруженные люди — дружина. Противники поднимаются на свеженасыпанный земляной курган — на нем уже лежат несколько трупов викингов. Все правильно, все по обычаю, это — тризна.

Начинается бой. Славянин в доспехах теснит молодого викинга. Тот отступает, отчаянно обороняясь. Удар, еще удар. Меч славянина вдруг делает неуловимо легкое стремительное движение — и рубаха викинга на плече окрашивается кровью. Парень морщится, кусая губы, но продолжает бой.

Еще несколько раз со звоном, не слышным издалека, столкнулись мечи — и снова викинг ранен. Царапина легкая, но десяток таких ран заставит парня истечь кровью. Славянин это понимает и меняет тактику. Теперь он стремится измотать противника…

И вдруг черты лица молодого викинга начинают расплываться. Он меняется на глазах и… Это уже Будимир Ладожский. Чуть постаревший, с сединой в отросших волосах и страшным блеском в глубоких глазах. Он крепко держит за рукоять золотисто сверкающий меч. Стоящий напротив него незнакомый рыжебородый славянин — враг, злейший враг.

И князь бросается в бой. Мечи мелькают так, что не уследишь. Звон клинков сливается в один монотонный звук. Рыжебородый пятится, отступает. Случайно его нога натыкается на тело убитого викинга. Заминка мгновенна, но Будимиру хватает и ее. Взлетает меч — и лезвие вгрызается в шею противника как раз над доспехом.

Голова рыжебородого запрокидывается, и он валится под ноги победителю…

Будимир не сразу понял, кто держит его за плечи. Последний бой был настолько живым, что он удивился, не обнаружив в руке черена меча. Куда его дели?..

Старый волхв взял в ладони его лицо, повернул к себе:

— Все ли зрел, сыне?

— Что это было?.. Где меч?..

— Боги весть тебе посылают, сыне. — Волхв отступил, оглядывая князя с головы до ног. — Жди гостей незваных. Супротив них выстоишь — первым князем на земле словенской станешь! Не выпускай из рук меча…

— Я понял, старче. — Встав с колен, Будимир низко, до земли, поклонился волхву. — И завет богов исполню.

Он шагнул к порогу.

— А на Ладогу сейчас не ходи, — покачал головой волхв. — Сила не та… Ворога одолеешь, только когда перемочь его силы сумеешь. Сейчас сунешься — напрасны станут пророчества… Ну, ступай, ступай. Иди все прямо, прямо. Да не оглядывайся! Оглянешься — окаменеешь!..

…Ноги сами вынесли Будимира к истомившимся в ожидании дружинникам. Не говоря ни слова, князь вскочил на поданного коня и развернул его прочь от Ладоги.

Предводитель викингов обжился в Ладоге. Его дружина сновала по окрестным землям, навещая починки и малые поселки, за данью. Силой всюду было сломлено сопротивление — непокорные ушли в леса, иные снялись с места с семьями и добром. Кое-кого из беглецов удалось вернуть — все их имущество отошло викингам, а они сами были погружены в драккары и отправлены на запад, на рынки рабов. Оставшиеся молча терпели. Они пока еще не привыкли с младенчества воспитывать своих детей на послушании викингам, но Готфрид-конунг был уверен, что такое время настанет.

Тревожило только одно — отсутствие бывшего ладожского ярла, Будимира. Он исчез где-то на просторах Гардарики, не давая о себе вестей, и викинги ждали нападения, затворившись в граде и готовые к бою. Но прошла зима, потом весна и лето, а словене не начинали войны. Правда, малые дружины подкарауливали небольшие ватаги викингов и порой вырезали их до последнего человека. При этом сами в плен попадались крайне редко.

В отместку конунг приказал уничтожить несколько починков вместе с народом и взял в наложницы княгиню Златомиру, жену Будимира. Но тот либо не слыхал о том, что свершилось с женою, либо не желал ничего знать и исчез вовсе.

В ворота Нового Города стукнул гонец. Всадник прибыл ко граду ополдень и, когда дозорные, узнав по оружию и платью дружинника, впустили его, крикнул, привлекая общее внимание:

— Слово к старейшине града!

Конь под ним шатался и еле донес седока до новых, не успевших как следует потемнеть от времени хором князя-старейшины Гостомысла. Старик был болен — с приходом осени здоровье его таяло, как снег под солнцем. Совсем не таким он недавно пришел сюда с дружиной и боярами основывать Новый Город. Прослышав, что явился гонец, он повелел ввести его к себе.

Гонец — воин в забрызганном грязью мятеле, пошатываясь и хватаясь за придверники, шагнул в княжескую светлицу. Гостомысл, собрав силы, приподнялся ему навстречу. Викинги редко наведывались в Новый Город, и поселения по берегам Ильменя были избавлены от большого разорения, но появление гонца и его вид ясно говорили о том, что от викингов следует ждать новой беды.

— Что стряслось? — вопросил Гостомысл, когда гонец, шатнувшись, отдал ему глубокий поклон.

— Старейшина, — выдохнул тот, — князь мой, Будимир Касатич, милости твоей просит в граде твоем его принять.

Гостомысл до белизны вцепился пальцами в высокие подлокотники стольца, сдерживая радость. Казалось, так недавно он сам был наполовину изгоем, и, как знать, ежели б не эта земля, не пришлось бы ему тоже просить у других князей пристанища! И этот самый Будимир, его внук, сын его старшей дочери и кривичского старейшины, когда-то мало не силой гнал надоевшего деда из Ладоги. Проще простого было отказать, но внук — ныне сам изгой, за ним по пятам еще недавно гонялись викинги, вырезая под корень всех, кто вступался за него. Ринули их лишь с берегов Белоозера, где княжили братья Вадим и Владимир. Викинги не посмели заходить так далеко и отступили, но и Будимир недолго оставался подле родичей-недругов — уж больно далека была потерянная Ладога.

И вот внук-изгнанник просит его о помощи! Как просто отказать! Но, потеряв сыновей, Гостомысл не хотел, чтобы та же участь постигла и его внуков.

— Где ныне князь твой? — спросил он у воина.

— На пути сюда. Я успею упредить его, ежели ты…

— Возьми сменного коня и поезжай встречь князю — скажи, что я принимаю его.

Гонец низко склонил голову и, махнув новый поклон, выбрался вон.

Будимир прибыл ближе к вечеру, сопровождаемый двумя с небольшим десятками своей дружины и несколькими боярами, за которыми следовали их люди. Воевода Войгнев и старший боярин Твердята следовали за ним по пятам.

Ради такого случая старый Гостомысл собрал силы и вышел на красное крыльцо встречать дорогого гостя.

Всадники въезжали в распахнутые ворота и спешивались, отдавая лошадей отрокам. Гостомысл едва признал в худощавом жилистом витязе, который сошел с коня последним, своего внука. Будимир потемнел ликом, осунулся. Чело его прорезали морщины, в усах и отросших по обету мести волосах мелькала седина. Он широким шагом прошел к высоким ступеням крыльца, где стоял Гостомысл, и, остановившись на полпути, наклонил голову.

— К тебе я притек, дедо, — тихо, покаянно молвил он. — Велишь ли гнать?

На подворье установилась тишина. Ближние люди обоих князей напряглись, выжидая.

— Радуется сердце мое, видя тебя, Будимир, — негромко молвил Гостомысл. — Будь гостем моим, ты и люди твои.

Он сам не радовался, говоря эти слова. Зная нрав своего внука, старый князь даже сейчас ждал от него неприятностей. Но отказать было нельзя.

Будимир рывком одолел последнюю ступеньку и обхватил старого князя руками, припав к его плечу.

Наутро стало известно, что Будимир остался жить в Новом Городе, под крылом у своего деда, который, переговорив с внуком, удивлялся произошедшей в нем перемене, повторяя про себя: «Не было бы счастья, да несчастье помогло». Пристроив своих людей на широком подворье князя-старейшины, он в ближайшие дни разослал во все концы, по всем градам гонцов, зовя князей на совет.

В назначенный день широкий двор терема князя-старейшины Гостомысла оказался полон. Пробираясь окольными путями, дабы не прознали рыщущие за данью и давящие непокорных ватаги викингов, в Новый Город съезжались князья. Из Белоозера прискакал Вадим, оставив город на меньшого брата, от Изборска добрались два брата Бориполковича, дети последнего князя, вместе с дальней родней. Пришли и некоторые из старейшин ближних родов — с Ростова и берегов Рареки. Все они, кто на себе, кто понаслышке, успели узнать, что такое викинги, повадившиеся хозяйничать на Руси, как у себя дома, и не удивились, когда, встретив их на пороге княжьего терема и проводив в горницы, ладожский князь Будимир после пира сразу завел речь о главном.

— Ведаю, что нет промеж нас мира, братья князья, — заговорил он. — Иные не рады меня здесь видеть. Но ныне враг на земле нашей и надлежит нам оставить наши споры ради общего дела. Призвал я вас сюда, дабы сообща, всем родом решили либо дать отпор незваным гостям, либо склонить перед ними головы.

Сидели в богато убранной палате, где лавки вдоль стен были устланы дорогой узорной тканью и выделанными шкурами. Грелись в шубах, опираясь на мечи, поглядывали друг на дружку. Земомысл, старший из братьев Бориполковичей, косился на Вадима и прочих князей, те отвечали ему столь же осторожными взглядами. Многие видели друг дружку впервые и знали о сидящих напротив ничтожно мало. Когда Будимир заговорил о борьбе, Вадим встрепенулся, оборачиваясь.

— Дать отпор? — фыркнул он. — И это ты говоришь, князь? А не сам ли недавно по займищам и починкам от них укрывался? А ныне о чем речь твоя? Опомнился? На хозяев земли гавкаешь, щеня?

— Тебе легко говорить! — взвились со своих мест оба брата Бориполковича, и их родичи подтянулись, готовые словом или делом поддержать князей. — Твое Белоозеро с бою не брали, воев не рубили, жен-детей в полон не гнали!.. Отсиделся за болотами-реками, за лесами да нашими спинами укрылся!.. Погоди, каб до тебя не добрались!

— Придет время — до каждого доберутся, — повысил голос Будимир. — Князья! Все мы здесь родня, все от одного корня род считаем — от Волха Славеновича, внука Русова. Нет меж нас любви, но ныне зову я вас на подмогу, собрать силы, поднять дружины и вывести их против урман, что засели в граде моем Ладоге, от отцов и дедов завещанном…

С этими словами он указал глазами на старого Гостомысла, который сидел тут же, глядя на сборище князей. Как хотел старик сейчас увидать среди них лица своих сыновей!

— А почто твоя Ладога? — мигом напустился на Будимира княжич Земомысл. — Уж коли считаться родством и знатностью, то мы поболее твоего достойны помощи! Изборск сыном Волха Славеновича, Избором Волховичем, основан был. Правнук его, наш прадед, Мирослав Селянин, и сын его, Земомысл Милославич, Славенском по наследству владели, деяниями своими в памяти людской остались, наравне с предками-щурами почитают их ныне!.. А ты? С нами в родстве, да только лишь по матери!.. Не ты, а мы должны на верхнем месте сидеть и на бой дружины звать!

— Верно, мы! — подхватил его младший брат.

Спутники обоих княжичей согласно закивали.

— Будимир Касатич нам не прямой родич, — высказался кто-то из малых князей, приехавших с Вадимом Белозерским. — Скажи слово, старейшина, достоин ли он сидеть меж нами вовсе?

Гостомысл не успел поверить, что с такой просьбой обращаются к нему, как Будимир взвился как ужаленный.

— Я вас, князья, на совет звал! — закричал он, еле сдерживаясь, чтобы не наброситься на говорившего с кулаками. — Викинги на земле нашей, а вы…

— Что на Руси враг, какого давно не бывало, нам ведомо. — Земомысл Бориполчич не собирался сдаваться, чувствуя поддержку и одобрение прочих. — И что с ним не совладать в одиночку, тоже на себе нами испытано. Я сам готов дружины собрать и в бой вывести, да и любого за собой зову. Иное дело в другом: почто ты, родович нам не по полному праву, над нами верх взять хочешь?

— А что, ты сам воеводой быть хочешь? — перебил его Будимир.

— Я по крови род от самого прародителя Волхова считаю! — ответил Земомысл. — Родовичи тут мои со мною, а твои где?

— Кривичские старейшины мною оповещены, — отмолвил Будимир. — Согласны они собрать народ и выйти на бой за Ладогу.

— Стольный град свой защитить хочешь, а о нас тебе дела нет! Что в Изборске викинги, то тебе не ведомо?

— Все мне ведомо. — По лицу Будимира было видно, что ему более всего хочется с кулаками броситься на Земомысла Бориполчича и прочих Земомысловичей, что начинали придвигаться ближе, стараясь держаться кучей. — Но помяни мое слово — ежели мы их из Ладоги выбьем, в Изборске им заведомо деваться будет некуда! Оттуда они сами уйдут — еще удерживать придется!

Кривичане, допущенные князем на совет, усмехались.

— Ты мне изгаляться брось! — Земомысл Бориполчич вскочил, притопнул ногой. — Ступай со своими кривичами Ладогу выручать, коль так! А мы сами с викингами управимся! Вадим Белозерский помочь даст — выбьем их из Изборска!

Названный вскинулся, готовый вставить слово, но Будимир не дал ему раскрыть рта.

— Сколь времени выбиваете! — фыркнул он. — Силенок маловато!

— Тебя про то не спросили!

— А надо бы!.. Я почто вас сюда созвал? Чтоб мы сообща выступили, всю землю против урман подняли, вернули себе то, что у нас отнято! Ведите свои дружины, князья, всех вас зову!

— Не ты ли и поведешь наших воев на урман? — подал голос один из князей.

— Я вас звал! — отмолвил Будимир.

— Он звал! — крутанул головой Земомысл Бориполчич. — Да каб не Славенск-град, отчина пращура нашего, Избора Волховича, нас бы здесь не было! Дружины дадим и людство кликнем — отзовутся люди, как один. Но уж ежели рядить, кто старшим будет, так не тебе, кривичу, наперед нас лезть! Мы — природные Волховичи! Нам и полки вести!

— Нам полки! Нам! — хором, отталкивая друг дружку, закричали его спутники.

Приехавшие с Вадимом ростовские князья и мелкие родовичи напряглись, поглядывая на Вадима, но тот помалкивал, хотя мог тоже гордиться своим родством, — как и правнуки Мирослава по прозвищу Селянин, он был прямым потомком Волха Славеновича. Но Вадим не лез вперед, поглядывая со стороны. Обороняя свое Белоозеро от викингов, он заслужил от народа прозвище Храбрый, но сейчас держался тише воды ниже травы.

Будимир ринулся вперед, шаря по бедру и порываясь выдернуть из ножен меч.

— Ты! — Глаза его наливались кровью. — Спорить вздумал?.. Смотри ужо у меня! Я старше — мне и честь!

Кривичане поднялись со своих мест, как один, готовые выступить за своего князя. Расправил плечи боярин Твердята, словно ждал приглашения на бой. В ответ повскакали с мест все прибывшие с Бориполчичами. Приподнялись и ростовчане. Вадим Белозерский крепче вцепился руками в край лавки, на которой сидел. Он не любил шума и свар и сейчас прикидывал, кто прав, чтобы встать на его сторону и своим словом утишить готовую назреть усобицу.

Будимиру глаза застила давняя, не дававшая покоя тревога за жену и детей, которые оставались в Ладоге на милости конунга Готфрида. Вести, что изредка доходили до него, были одна хуже другой — о том, как княгиня Златомира была силой взята конунгом в наложницы и, верно почуяв, что в ней назрел плод от насильника, лишила себя жизни. Судьба малолетних княжичей после этого стала вовсе черна — могло статься, что мальчишек уже убили, да свершено это втайне. Он столько времени не видел их, что одна мысль о том, что нельзя немедленно отбить город у викингов, что есть тому помехи, приводила его в бешенство.

— Честь тебе? — закричал он в лицо Земомыслу Бориполчичу. — Изволь! Выйдем-ка в чисто поле, там и испытаем, кому из нас больше чести следует!.. Иль ты боишься для справедливого боя меч обагрить?

— Нашел, кого мне бояться! Боги ведают, кому честь воздавать! Я суда божьего не страшусь, — отчеканил сурово Земомысл и отвернулся.

— Тогда идем!

Гостомысл наконец поднялся, воздевая дрожащую от волнения руку. Крут нравом и черен душой Будимир Касатич, страшно, ежели такому власть в руки попадет, — за то время, что прожил ладожанин в Новом Городе, его успели узнать. Горе делало его еще страшнее. Но он был ближе Гостомыслу, чем изборские князья.

— Стойте, витязи! — воззвал он. — Не лейте напрасно крови!.. Пусть свершится божий суд и ваши мечи рассудят, кому дружинами началовать!

Князья повскакали с мест. На ходу запахивая отороченный мехом мятель, Будимир первым рванулся к выходу. За ним, стараясь не отстать, поспешил княжич Земомысл со своими людьми. Остальные заторопились, теснясь в дверях и на ступенях входа.

На широком княжеском дворе гридни мигом расчистили место, оцепив его. Вынесли деревянное кресло для старого Гостомысла, укрыли его волчьей теплой шкурой и, когда старейшина сел, укутали еще и ноги.

Прочие князья остались стоять на крыльце, столпившись вокруг старика.

На оставленное пустым поле вышли с двух сторон Будимир и Земомысл. Оба скинули с плеч кафтаны, оставшись в одних рубахах, потом набросили кожаные подкольчужные куртки — отроки помогли натянуть кольчуги, укрепленные пластинами на груди и плечах. Люди в молчании наблюдали, как облачаются для боя князья.

Они уже встали друг против друга, готовые, надвинув на лбы шеломы, когда Гостомысл поднял руку, показывая, что желает говорить.

— Затеяли вы, молодцы, дело немалое, — молвил он, и оба спорщика нехотя обернулись в его сторону. — Поклянитесь же, прежде чем выйдете друг против друга, биться честно и без спора принять божий суд. И да пусть дарует всемогущий Перун победу тому, кого более желает видеть во главе полков!.. А теперь — вперед и да помогут вам боги!

Меченосец Мирослав с поклоном подал княжеский меч, привычным движением перекинул со спины на грудь щит и уже подсунул руку, чтобы снять его и передать своему князю. Будимир обнажил меч, взял лезвие двумя руками, ощущая ладонями его знакомые, как тело жены, очертания. В небе над головой ползли облачка. Где-то очень далеко, может, на другом конце света, катилась сейчас Перунова грохочущая колесница. Не видел грозный бог того, что готовилось свершиться на княжеском подворье Нового Города, и не мог помочь ни одному из спорщиков.

«Вонми мне, Перун-громовержец, — мысленно попросил Будимир. — Я чую свои силы, и сил тех для многого достоит! Пошли мне победу, а уж я не только во славу твою на поле брани потружусь — получишь ты от меня дары, каких давно не получал».

Вперед тяжело, горбя плечи для боя, шагнул Земомысл. Он держал щит высоко, а меч чуть на отлете. Он был молод — лет на пять поменьше жил на земле. Из многочисленного рода потомков первого Земомысла, сына Мирослава-Мирошки Селянина, после урманского разора осталась в живых едва половина, да и то молодежь и старики, ровесники старейшине Гостомыслу. Каждый держал небольшой городец в изборской земле, а кое-кто и через родню жены мог уже считаться кривичским князем, как и сам Будимир. Уж ежели кто будет спорить с ним, так только они. Но одолеть сейчас Земомысла Бориполчича — и весь этот край будет у него в руке.

Будимиру вдруг стало необыкновенно легко — словно повеяло свежим ветром. Чего ему бояться этого парня? Он не видел и не знал того, что пережил ладожский князь. И какое кому дело, кто ты по роду-племени?.. Не дав Земомыслу начать, Будимир ударил первым.

Говор, и без того еле теплившийся, погас вовсе, когда первый раз прозвенели мечи. Смешавшись, изборцы с ладожанами, ростовчанами и белозерцами одинаково завороженно внимали движениям князей и блеску их мечей. Некоторые беззвучно шевелили губами, моля богов о победе для своего князя.

Будимир был гораздо опытнее — еще мальцом он ходил в дальние походы, как его прадед Буривой, Гостомыслов отец. Он застал даже усобицу, развязанную своими дядьями. И сейчас он не спешил — бил изредка и наверняка, дожидаясь, пока не выдохнется, не допустит ошибки Земомысл. Ладожский князь был уверен в своей победе — с первых ударов, с первого шага. Изборец бился хорошо, правильно, но на стороне его противника была уверенность в своей правоте.

И постепенно это поняли все. Земомыслу никак не удавалось достать Будимира — всюду его меч натыкался на щит и меч ладожанина. Тот стоял несокрушимый и непобедимый, как скала, и выжидал.

И дождался. Чуть приопустился край щита, открывая плечо. Земомысл не замедлил воспользоваться приманкой — единственной оплошностью Будимира. Замахнулся — и его меч с размаху врубился в край щита, который Будимир успел вскинуть, подставляя рубящему удару.

Земомысл не успел сообразить, что остался почти безоружен, понял позже, когда, выбросив вперед правую руку, Будимир достал его, рубанув по боку. Кольчуга выдержала удар, но Земомысл пошатнулся, и второй удар довершил дело.

Рывком освободив из своего щита застрявший меч противника, Будимир спокойно стоял и смотрел на опустившегося на колени Земомысла. Княжич ловил воздух широко разинутым ртом и, опираясь на меч, пробовал подняться, но боль в боку мешала ему пошевелиться.

Переждав, Будимир оглянулся на Гостомысла.

— Суд свершился, — признал тот. — Перун на стороне Будимира Касатича!

Ладожане, пришедшие со своим князем, встретили это известие громкими криками. Некоторые обнажили мечи и вскинули их к небу, другие стучали о землю древками копий. Им вторили другие — почти все, кроме примолкнувших Земомысловых спутников. Двое поднимали князя, который бессильно обвисал на руках своих людей.

Проводив его взглядом, Будимир обернулся на видоков его победы. Как долго он ждал этого часа!

— Други! — позвал он и почуял, как утихают восторги — люди спешили примолкнуть, чтобы выслушать его. — Ныне спешите по своим градам и вотчинам — оборужайте дружины, созывайте охочих людей и ждите! Я позову вас! Мы раздавим урман!

Зарницу в те дни захватили с головой иные заботы.

После того давнего раздора с матерью Милонега Голицей она вовсе перестала показываться в Славенске. Лишь выждав месяц, решилась переступить порог дома жрицы Макоши Добродеи.

Та встретила ее радостно, словно любимую сестрицу, усадила к огню, поспешила накрыть на стол кое-какую снедь для угощения и долго беседовала с гостьей, отвлекаясь лишь на сына-малолетку.

Зарница внимательно следила за встречавшим свою вторую осень мальчишкой. Добродея поймала ее взгляд, крепче прижала к себе сынка.

— Хочешь такого же? — вдруг спросила она.

Зарница вздрогнула. До сего дня она как-то не задумывалась над этим — лишь когда вовсе не было житья от щемящей сердце тоски по любимому рядом, приходили мечты о своем доме и малыше на руках. Мигом вспомнив Милонега и сватовство его матери, она все-таки смущенно пожала плечом.

— Не ведаю, суждено ли мне это, — молвила она.

— Ничего. — Добродея улыбнулась. — Богам наши судьбы ведомы. Родишь еще…

Она сказала это так уверенно, что Зарница невесело усмехнулась:

— От кого же?

— Перуна проси, — ответила Добродея. — Ты ему молись, он тебе даст суженого!

— А как?

— А ты заходи ко мне еще как-нибудь. — Добродея спустила сына на пол, и тот проворно заковылял прочь. — Я тебя научу. К Перуновым жрецам с таким делом не всякая сунется, а Макошь о женской доле радеет. Она и тебя услышит, и иным богам весточку передаст.

— А можно ли мне-то? Я ведь… Перуну служу.

— Макошь Перуну супруга. — Добродея опять улыбнулась, ее круглое лицо расцвело. — Стало быть, можно!

С того дня Зарница зачастила в дом Добродеи. Порой там она сталкивалась с ее матерью, травницей. Старушка как еще одной дочери радовалась Зарнице. Она садилась на крыльце с корзинкой, выкладывала из нее собранные травы и подолгу рассказывала о каждой. Она не учила — просто говорила, не спеша припоминая о всякой былочке свое потаенное слово.

Изредка до Славенска долетали вести об урманах. Приносили их беглецы из Ладоги, несколько раз наезжали на лодьях и прибегали пешим ходом данщики.

Народ втихомолку перемывал кости князьям и их дружинам за то, что допустили урман до Ладоги и прочих городов и согласились на дань. Все поговаривали о том, что урман надо бить. Но как их побьешь, ежели их сила невиданная? Урмане и ранее нападали на починки по берегам Нево-озера, жгли дома, уводили людей. Им давали отпор, они убирались. Уходили и сами, и сейчас, когда нетерпеливые на все лады честили князей, находились и такие, кто считал, что и эти урмане рано или поздно уберутся — вот наполнят бездонные трюмы своих драккаров и уйдут. Всю Русь им под себя не подмять! Они сами рано или поздно намертво увязнут в ее просторах, да так, что некого будет гнать и бить — ежели не решат подобру-поздорову уходить сами.

Но шли дни, кончилась зима, началась весна, вскрылись ото льда реки и уже убрались обратно в берега, зазеленели поля, проскакал на белом коне рыжеволосый юноша с венком цветов на голове — вечный баловник Ярила. А урмане как повоевали Ладогу, так в ней и остались. Более того — начали отправлять свои драккары по рекам дальше, разведывать тайные починки и пригороды, где могли уцелеть непокорные новые данщики. А груженные товаром корабли один за одним отходили от причалов и держали путь в Бирку, Упсаллу и другие города населенного мира. Везли не только меха, лен, воск, золотое и железное узорочье, моржовые бивни и рыбий клей, но и наловленных в лесах рабов — светлокосых стройных девушек и крепких, годных для любого дела парней. А обратно текли пустые, везя новых викингов, жаждущих получить свою долю от богатств Гардарики.

Слыша про боль и горе земли, Зарница чувствовала свою боль и бессилие. Когда-то — сейчас уже казалось, что целую жизнь назад, — пал жертвой первого набега ее родной Каменец и защищавшая его застава. Был вырезан весь род девушки, кроме тех, кто сейчас проклинал судьбу на чужбине, в горьком рабстве. Могла быть там и она, кабы не сам Перун. Разве ж она ведала тогда, что к берегу пристал не удачливый грабитель, на свой страх и риск забравшийся в Нево-озеро, а один из драккаров, снаряженных конунгом Готфридом для похода на Русь! Утешало немного одно — девушка сама успела взять жизни нескольких викингов, мстя за родичей и побратимов.

Зарница начала чувствовать сомнение. Время шло, урмане хозяйничали на Руси, почти не встречая отпора и безжалостно карая всякого, кто решался спорить с ними. На что тогда Перун сохранил ей жизнь? Зачем она живет? Только ли потому, что увела в безопасное место отрока Радегаста, юного божича? Но такая плата не нужна за это деяние! Боги, видать, слишком мало ценят жизнь одного из них, раз платят за его спасение тоже спасением жизни! Иль есть что-то, недоступное слабой человеческой душе в их замыслах, сокрытое до времени?

Оставаясь одна на капище, — Добродея не раз звала ее перебраться в Славенск, да и Милонег продолжал настаивать, хотя и не так горячо, — Зарница полюбила сидеть на земле у ног резного изваяния Перуна. Бог грозы и войны стоял, обратившись ликом на восток, сжимая в руках меч и щит. Его янтарные глаза неотрывно смотрели вдаль. Он видел и слышал недоступное смертным и не замечал того, что творится у его ног. Зарница садилась, обхватив колени руками, запрокидывала голову и прислушивалась, пытаясь разобраться в охватывающем ее душу смятении. Целые рои мыслей кружились в голове, и ответить мог только Перун.

Но он молчал, и так долго, что постепенно Зарница привыкла уже не пытать его о судьбе, а просто приходить к нему. Тишина и покой, царившие на капище, усмиряли тревоги, заставляли мыслить об ином…

Привалившись к гладкому старому дереву, в котором навсегда уснула душа проклюнувшегося когда-то из желудя дубка, но возродилась новая душа — непонятная людям душа бога, Зарница снизу вверх смотрела на Перуна. Она давно перестала бояться его самого и капища — старый жрец Огнеслав и его первый помощник и советчик Ведомир не щадили девушку. Они заставляли ее заучивать молитвы-заклинания, запоминать приметы и поверья, учили обрядам, повелев раз и навсегда всюду следовать за собой и подмечать вершимое. Оба сердились, когда Зарница допускала ошибки, и призывали Перуна даровать им терпение с такой ученицей. Но больше года занятий сделали свое дело, и сейчас Зарница уже привычно шевелила губами, обращаясь к Перуну:

— …Вми призвающих тя! Славен и трехславен буди, оружия, хлеба и рода благость дажди… Громотворенье яви, прави над всеми. Вще изродно! Тако бысть, тако есть, тако буди… Перуне-батюшко, смутно в душе моей! Обрати свой взор на землю, взгляни на детей твоих!.. Не могу я больше так! За что? — едва не вскрикнула она, обхватив основание столба руками. — Сил моих больше нет! Перуне! Ежели нужна я, дай мне знак. А если моя жизнь для тебя ничего не значит, позволь умереть!.. Устала я…

Деревянный Перун под руками потеплел, оживая. Он прислушивался к голосу девушки, и, чувствуя его участие, Зарница заговорила громче, поминая не только грызущую ее боль за несвершившуюся месть, — припомнились напрасные обиды, неудачи и промахи, в коих она не была виновата, и не дававший покоя страх одиночества. Жалость к себе пересилила умение держать все внутри. Зарница приникла к боку Перуна, смахивая бегущие по щекам слезы и только радуясь, что нет рядом живых людей.

Нагретое за день дерево дышало, внимая. Падая на него, слезы впитывались без остатка, исчезая в теле бога. Зарница плакала впервые за долгое время, злясь на то, что разжалобила сама себя перечнем старых бед и минувших тревог. Хотелось бежать с капища, но сил не было, и девушка, постепенно успокоившись, так и заснула у ног Перуна.

…Ее пробудил порыв свежего ночного ветра. Тело первым вспомнило полузабытую воинскую науку — еще не успев открыть глаз, девушка напряглась, готовая вскочить и драться.

Но сражаться не пришлось — новый порыв принес запах влаги от близкого озера и ощущение полета. Такое с нею бывало и раньше.

«Я лечу, как в детстве», — подумала Зарница. И ей сразу стало легко и спокойно. Она открыла глаза.

И тут же чуть было не закрыла их снова, решив, что так прогонит сон. А пробуждаться не хотелось — ей давно не было так хорошо и отчаянно не хотелось просыпаться.

Но перед глазами стояло такое, что девушка тут же решила — она все еще спит. Ибо она плыла над незнакомым спящим городцом, затерявшимся где-то в дебрях. Внизу мелькнул тын, показались тесно прижавшиеся друг к другу кровли.

Зарница не поняла, как очутилась внутри одного из теремов. Окно было распахнуто, и желтое пятно лунного света лежало на полу. Она стояла босиком в пятне и ощущала тяжесть кольчуги на плечах и давящий на виски шелом — не хватало лишь оружия. Но девушке сейчас было не до него.

В покое высилось богатое ложе, на котором разметался мужчина немного старше ее. Зарница вдруг отчаянно захотела, чтобы он проснулся, и она увидела бы его лицо. Она сделала шаг, и человек вскинулся, пробуженный. Приподнявшись на локте, он с удивлением и ужасом смотрел на девушку.

«Глупый — не понимает, что он мне снится», — подумала Зарница. Она хотела улыбнуться ему, успокоить, но лицо словно окаменело и улыбки не получилось.

— Кто ты? — послышался голос человека. Он протягивал к девушке руку, но боялся дотронуться.

— Зарница… — шевельнула она губами.

— Перуница? — Человек не то не расслышал, не то собственное имя сорвалось с ее губ искаженным. — Магура Перуница! Ты ли?

Не решаясь снова говорить, Зарница опустила голову. Кто был этот человек? Может, ее суженый?

Мысль об этом заставила ее снова поднять глаза.

— Я жду тебя! — На сей раз она не ошиблась, тщательно выговорила каждый звук, и чело незнакомца прорезала морщина. Он вовсе сел на ложе, отбросив покрывало.

— Ты зовешь меня? — полуутвердительно молвил он. — Что ты хочешь от меня?

«Я так долго тебя ждала, так долго искала! Я так хочу, чтобы ты не во сне — явился мне наяву!.. Я надеюсь узнать тебя при свете дня, я сама жажду много спросить у тебя!» Зарнице отчаянно захотелось прокричать эти слова, но сон на то и сон, и не всегда человек властен над тем, что является ему в ночных видениях. И девушка с некоторым отстранением услышала, как с ее уст слетают чужие слова:

— Иди вперед!.. Не страшись ничего! Ты должен исполнить свой долг! Я надеюсь на тебя — ты все сможешь… Спеши, не медли! Иначе будет поздно! Нельзя более ждать…

Человек слушал, подавшись вперед. Едва Зарница договорила, он рывком вскочил с ложа, ступив на пол. Девушка едва не отпрянула — вовремя вспомнила, что все это ей лишь снится.

— Я знаю, что мне делать. — Человек смотрел сквозь нее горящими глазами. — Спеши в светлый Ирий, о Магура Перуница, спеши с доброй вестью! Я понял твой наказ и скорее погибну, но не отступлю!.. Только, боги, — он протянул ей руки, — не оставьте меня!

Его ладони почти коснулись ее груди — так близко он подошел. Зарница взглянула на его руки с некоторым замешательством и почувствовала, как ее обтекает новый порыв ветра. Незнакомец отдалился, стены покоя потемнели, закружились, потом исчезли — и снова вокруг была только пустота и лишь сырой ветер с озера толкал ее, влача куда-то…

Она проснулась ранним утром у ног Перуна и успела выйти навстречу поднимающемуся на холм Перыни Милонегу. Молодой жрец улыбнулся ей, прибавляя шагу, и Зарнице захотелось заплакать, потому что она поняла: тот человек из ее сна вовсе не был ее суженым.

Глава 7

Мы просидели на развороченном кургане до рассвета, глядя на меркнущие звезды, а когда рассвело, вернулись в селение.

Там нас встретили, как выходцев с того света. Женщины и дети с криком прятались по углам, мужчины вооружались и ждали нападения. Кто-то побежал к святилищу за жрецами и старейшинами, чтобы мудрые старики помогли изгнать пришельцев. В самом деле — перепачканные землей и кровью, грязные, усталые, мы были способны напугать кого угодно. Люди не хотели нас слушать. Я еле смог объяснить им, что нам надо, и они позволили взять второго коня для Ворона и запас снеди в дорогу. Узнав, что мы явились только за этим, селяне с радостью дали нам то и другое, и мы еще до полудня покинули их. Смыв грязь и кровь в ближайшей реке, мы пустились в путь.

Первые несколько дней мы спешили, загоняя лошадей и останавливаясь, лишь когда они начинали хрипеть и спотыкаться. Ворон спешил так, словно за нами гнались. Он сдержал неукротимый бег коня, только когда берега Лабы остались далеко позади.

Все это время я помалкивал, предпочитая лишний раз не беспокоить человека, который пережил ужасную смерть и избавление от нее, но наконец не выдержал.

— Куда мы едем? — спросил я.

Ворон встрепенулся, словно пробуждаясь от тяжкого сна.

— В Невриду, — не сразу ответил он. — Оттуда в земли, которые тебе, Олав, могут быть хорошо известны по северным сагам, — вы называете их Йотунхеймом…

— Мы едем в земли турсов? — ахнул я. — В Утгард?

— Почти. Мы проедем границей между Утгардом и Йотунхеймом, а дальше…

Он замолчал, неопределенно махнув рукой, и я не смог вытянуть больше из него ни слова. Ворон вообще стал необыкновенно молчалив и порой за день не произносил ни звука. Мне приходилось ловить каждое слово.

Постепенно мы углубились в дремучие леса, где единственными путями были запутанные тропинки, вьющиеся в зарослях. Порой их перегораживали упавшие стволы деревьев, выворотни или овраги. Мы то и дело спешивались и вели лошадей в поводу. Для ночлега выбирали прогалины у берега многочисленных ручьев и речек. Все они спешили в небольшие болотца, расположенные в низинах.

Леса нас окружали молчаливые, настороженные. Мы редко видели звериные следы, почти не слышали голосов птиц, но меня не покидало ощущение, что за нами постоянно пристально наблюдают. Ворон наконец заметил мою тревогу.

— Это леса невров, — объяснил он на одной из ночевок, когда я вертелся на месте особенно часто. — Почти все они природные оборотни — по крайней мере, способны раствориться даже в высокой траве и переговариваются голосами зверей. Они не допускают в свои владения никого чужого и зорко следят за ними. Если им покажется, что мы представляем собой опасность, нас убьют прежде, чем мы это поймем.

Он сказал это спокойно, словно рассказывал свой сон, и я с того дня старался изо всех сил показать, что не желаю лесам Невриды зла, — я даже старался не ломать лезущих мне в глаза веток, а осторожно отводил их в сторону.

Однажды Ворон поднял меня на ноги задолго до света. Продрав глаза, я удивился серому дыму, ползущему между деревьев. Это был туман — такой густой, что лошадей нам пришлось искать ощупью. Кони жались друг к дружке и плохо слушались повода. Мы кое-как оседлали их и осторожно тронулись в путь.

Ворон ехал чуть впереди, ведя Серого, на котором сидел я, в поводу и выбирая путь по одному ему ведомым приметам. Я только сейчас оценил в полной мере его мудрость, когда он, вернувшись к жизни, не захотел принять обратно своего любимого коня, оставив его мне. Конь понимал, что всадник на его спине плохой наездник и делал все за меня — мне оставалось лишь смирно сидеть на его широкой спине и настороженно пялить глаза в никуда.

Туман был настолько плотен, что я с трудом различал пальцы на вытянутой руке. Ворон вместе с конем, окружающий нас лес — все вставало по сторонам неясными тенями. Трудно было разобрать направление, невозможно оглядеться. Казалось, мы движемся наугад и вот-вот земля исчезнет из-под копыт лошадей, и мы упадем — не в простой ручей или овраг, а провалимся в бездну. Звуки глохли, и нельзя было понять, по траве или голой земле идут кони.

Постепенно просветлело — мы выехали из леса на открытое место. Здесь мы поехали чуть быстрее, и это родило первые звуки — под ногами что-то еле различимо захлюпало, словно жидкая грязь.

Долетевший словно издалека голос Ворона подтвердил мои подозрения:

— Мы выбрались на болото.

— И что теперь? — окликнул его я.

— Перейдем его, — отозвался мой наставник и надолго замолчал.

Мы продолжали движение тем же неспешным шагом. Ворон ехал впереди, я за ним. На болоте он отпустил повод Серого, и теперь каждый следовал сам по себе, полагаясь на удачу. Конь пошел пружинистым, скользящим шагом — под его копытами был напитанный водой мох, под которым скрывалась скользкая земля, а то и вовсе трясина, в которой ждут своего часа вечно голодные духи болот.

— Правь на мой голос, — послышалось вдалеке, и я пришпорил коня.

Серко сделал несколько шагов и резко остановился, наткнувшись на что-то мордой и оседая на задние ноги. Я чуть не вылетел из седла.

— Будь очень осторожен, — прозвучал совсем близко, но как-то приглушенно голос Ворона. — Это очень опасное место. Я поеду впереди. Старайся не отставать.

— Но как я буду следить за тобой?

— Старайся, чтобы конь шел прямо, никуда не сворачивал, — был единственный совет.

Дальнейший путь мы проделали в молчании, хотя я неоднократно пробовал заговаривать. Но мне либо не отвечали, либо отзывался фырканьем и храпом конь Ворона.

Развиднелось еще больше — подошло время рассвета. Теперь мы ехали в сером мареве, чуть темном у земли и светлом в небе. Сизыми тенями вокруг проплывали деревья. Но — странное дело — то ли ехали мы по гребню холма, то ли сами деревья были невысоки, но большинство из них были вровень со мной! Казалось, протяни руку — и коснешься их вершин. Отягченные листвой ветви колыхались чуть ли не у лица, но в то же время дотянуться до них было очень трудно — деревья словно отступали, когда я пытался до них дотронуться.

Я не помню, сколько времени продолжался путь. Туман поглотил все — время и пространство. Я доверился коню и решил не мешать ему. Серко сам находил дорогу.

Только ветер смог немного разогнать туман, и я с удивлением увидел, что подъехал к подножию небольшого островка твердой земли посреди однообразной равнины, покрытой болотной травой и тоненькими чахлыми сосенками, между которыми торчали кочки и тускло поблескивали озерца обманчиво спокойной воды. Кое-где виднелись проплешины голой земли — на некоторых оставались следы наших лошадей, словно мы уже несколько раз, блуждая по болоту, выезжали на это место. Ворон замер на коне на островке и холодным взором смотрел вдаль. Он не повернул головы, когда я к нему присоединился.

— Мы перешли болото, — только и сказал он.

— И куда двинемся теперь?

— Туда, — без колебаний махнул он рукой вперед. Там тоже простиралась болотистая равнина, ничем не отличавшаяся от той, которую мы пересекли в тумане. — Ты можешь отдохнуть и обсушиться, если хочешь.

Последнее было кстати — я промок, вспотел от страха и проголодался.

Болото мы одолели вечером второго дня. Сидя над костром, разведенным наконец на твердой земле, Ворон впервые за это время обернулся ко мне.

— Куда ты намерен податься? — спросил он.

— К богам, — не раздумывая, ответил я. — Ты говорил, что они осудили тебя — я хочу заставить их взять обратно свой приговор. Они должны простить тебя, и я все сделаю для этого!.. Только не знаю, куда идти. Ты поможешь мне?

— Никто не должен искать богов с тем, чтобы что-то требовать у них, — покачал головой мой наставник. — Если ты им нужен, они сами найдут тебя… А уж выслеживать их… Но все-таки спасибо тебе!

Он поднял на меня глаза, и впервые за очень долгое время я заметил в них проблеск живого чувства.

Выбравшись из болота, мы снова углубились в леса. Первое время я не замечал ничего странного в природе, но потом пригляделся и удивился — насколько я помнил, сейчас кончался первый месяц осени, стояла удивительная пора, которую в здешних краях называют «бабьим летом», но в этих лесах осень еще не наступала. В кронах деревьев не мелькало желтизны, еще звучали голоса птиц. По всем приметам тут продолжалось лето, хотя ехали мы все время на север.

Однажды я поделился своими наблюдениями с Вороном. Несколько оттаяв и снова став самим собой, он снисходительно улыбнулся моим тревогам.

— Мы едем по земле богов, — объяснил он. — Ни в одном описании мира не найдешь ты этого края — его просто нет ТАМ. Боги создали этот мир для себя и тех, кто им верно служит. Здесь время течет по-другому — ведь боги не ведают, подобно нам, старости и обычной смерти. Смотри пока, запоминай и удивляйся!.. Когда-то и я тоже взирал на все широко раскрытыми глазами…

Я слышал много историй и саг о волшебных странах, где живут духи и боги. Асгард — жилище асов — был где-то там. Герои отправлялись на битву со Злом именно в другой мир, где Зло могло принять осязаемое обличье. Ванхейм, Утгард, Мидгард, Хель-царство мертвых, золотой мост Биврёст, соединяющий небо и землю, который сторожит золотоволосый бог Хеймдалль, — все это было тут.

— А как мы попали в мир богов? — поинтересовался я.

— Помнишь туман на болоте? Я еще поднял тебя до рассвета?.. Боги дали мне знать и наслали его, чтобы мы прошли сквозь Врата в их мир.

— Врата? Какие они? Почему я их не видел?.. Как боги дали тебе знать? Как ты узнал, куда надо ехать? А что, если бы мы заблудились или промахнулись? Такое может случиться? — засыпал я вопросами Ворона.

Он с улыбкой выслушал поток обрушившихся на него слов и покачал головой:

— Право, порой я забываю, что ты уже взрослый, Олав Тополь!.. Твое любопытство сродни детскому!.. Боюсь, я не смогу внятно ответить на большинство твоих вопросов — я никогда не задумывался над ответами. Я никогда не видел Врат и называю их так потому, что так их зовут сами боги. Как я их почувствовал?.. Не знаю! Если ты когда-нибудь станешь на Дорогу богов, ты научишься этому сам — будешь просто ЗНАТЬ, и все! Так и я ЗНАЛ, куда ехать, я чувствовал, как чувствуешь тепло или холод, кожей, всем телом. Я боялся только за тебя — ты мог испугаться неизвестности и повернуть назад. Тогда бы мы оказались по разные стороны Врат и вряд ли когда-нибудь смогли бы встретиться!.. Да, прежде чем ты спросишь, хочу добавить: Врата всякий раз предстают в разных обличьях, так что не бросайся очертя голову в туман всегда, лишь увидишь его. Боги зорко охраняют свой мир от чужих и не допускают до себя любопытных — только тем, кто стоит на Дороге, открываются они!..

Я невольно обернулся назад — лес как лес, ничего удивительного:

— А назад? Как мы вернемся назад?

— Боги укажут нам путь, — был ответ.

— Значит ли это, что любая дорога там, в мире людей, может привести ко Вратам?

— Любая — если того пожелают боги.

Меня начали раздражать вечные ссылки Ворона на богов. Конечно, они всемогущи, но что-то странное есть в их могуществе. Почему они отгородились от мира людей, к чему столько препятствий? И к чему наши приготовления к погребению, когда умерший отправляется в иной мир, к богам, в лодье или пламени, если в мир богов могут проникнуть и живые? Тогда куда же ушли все умершие предки?

Я задумался непривычно глубоко. До сей поры подобные вопросы не волновали меня, и сейчас я чувствовал себя разбитым и раздавленным. Ворон скоро заметил мое состояние. Он подсел ко мне ближе и обнял за плечи.

— Мы, люди, знаем о мире слишком мало, — сказал он. — Боги скрыли от нас очень многое. Нам, избранным богами, известно больше, чем прочим, но это запретные знания. Хорошего они не несут. Вот почему мы, избранные богами, стараемся держаться подальше от остальных — чтобы не тревожить людей зря. Это трудно и больно, но можно научиться скрывать, что тебе что-то известно. Не думай об этом, забудь!

Ха, забудь! Мысли мои продолжали вертеться вокруг богов. Каковы они на самом деле? От размышлений о богах я перешел к цели своего путешествия. Сначала я пускался в путь, чтобы сказать богам, что они несправедливы к моему наставнику и другу, хотел потребовать у них смягчить его наказание. Но что я скажу им сейчас? Захотят ли они меня слушать?

Мы продолжали путь без тропы и цели — просто ехали куда глаза глядят, следя только, чтобы лошади не переломали себе ноги в валежнике. Несколько раз путь пересекали ручьи и небольшие речки. Иногда нам приходилось переправляться вплавь. Почему-то ни я, ни Ворон не думали о том, что если точно не знаешь, куда ехать, то можно не стараться перебираться непременно на другой берег, а идти вдоль выбранного. Но какая-то сила влекла нас вперед и вперед. Теперь, годы спустя, мне кажется, что это было известное желание людей спорить с судьбой, не отступать, а преодолевать преграды — пусть и предстающие в виде простых рек и ручьев.

Кроме диких зверей и птиц, никто из живых существ уже который день не попадался нам на пути, но вот однажды около полудня конь Ворона, ехавшего впереди, вдруг заупрямился и, захрапев, встал. Впереди, на узкой тропинке, на земле лежала крупная птица, пробитая стрелой. Судя по всему, умерла она недавно — кровь на перьях была еще свежая. Но, сколько мы ни прислушивались, никакие звуки не тревожили лес. Казалось, птицу потихоньку принесли сюда и положили.

Лицо Ворона посерело, когда он разглядел птицу.

— Это они, — уверенно сказал он. — И одному из нас от них грозит опасность… Я даже знаю кому!

Я подумал, что он слишком часто думает о своей смерти и ожидающем его наказании, но на всякий случай проверил, легко ли выходит из ножен Меч Локи. Если надо, я был готов драться с самим Одином.

Мы осторожно обогнули лежащую на земле птицу и поехали дальше, но не успели наши кони сделать и десять шагов, как вдалеке послышался истошный крик филина.

Филин — днем? Мы осадили коней.

— Нам в ту сторону, — определил Ворон. — Это они зовут нас.

И, не дожидаясь меня, свернул с тропы и углубился в заросли.

Филин кричал снова и снова, замолкая ненадолго, чтобы перелететь на новое место, и принимался орать опять. Чем дальше, тем больше я понимал, что он и впрямь ведет нас куда-то. Но страха я не чувствовал. Во мне воскресли все мои желания и помыслы, и я готов был на все.

Впереди немного развиднелось, и вскоре мы выехали на крутой склон, изрезанный террасами. Внизу текла неширокая река. Другой берег был точь-в-точь похож на наш — те же террасы, тот же лес. Но чуть ниже по течению через реку был перекинут старый, полуразвалившийся мост. На том берегу около него кто-то стоял. Высокий человек в светлом плаще вскинул руку, приветствуя нас. С его плеча сорвался крупный ворон и, каркнув, взмыл в небо. При виде ворона я почему-то подумал про Одина.

— Это один из Судей, — словно читая мои мысли, отозвался Ворон и повернул коня в ту сторону.

Мост под копытами лошадей трещал и подрагивал, грозя вот-вот развалиться. На середине мы спешились и тащили упиравшихся коней в поводу. Каждый миг я ждал, что прогнившие бревна и расщепленные доски не выдержат, и мы рухнем вниз, но все обошлось.

При нашем приближении человек в светлом плаще бесшумно отступил на шаг, прячась в зарослях. Я успел лишь разглядеть, что он высок, выше нас обоих, широк в плечах и по виду очень стар. Светлый плащ из линялой льняной ткани полностью скрывал его фигуру. Он указал длинным суковатым посохом на тропу позади себя и исчез в кустах.

— Нам туда, — с дрожью в голосе сказал Ворон.

Ни листика не дрогнуло вокруг, лес притих, не сводя с нас глаз. Коням передалось наше напряжение. Они дрожали всем телом и ступали так осторожно, словно боялись, что земля вот-вот разверзнется у них под ногами. Тропа, неожиданно широкая и торная в такой глуши, шла удивительно прямо. На ней не было следов ни копыт, ни колес, ни чьих-либо ног. Это была просто ровная, гладкая земля, но твердая, как камень.

Постепенно впереди развиднелось. Потом деревья и вовсе расступились, открывая нам неширокую поляну, на которой из-под земли выглядывал сруб полуземляной избы с покрытой дерном двускатной крышей. На коньке возвышался обглоданный дождями и ветрами череп огромного лося с развесистыми рогами. Подле полукругом стоял частокол из высоких, в два-три человеческих роста, шестов, на каждом из которых торчал череп человека либо лошади или тура. Частокол обрамлял поляну, в середине которой темнели пятно старого кострища и большой валун с выдолбленным на нем крестом, в углублениях которого можно было заметить пятна присохшей крови. Это был алтарь, на котором, очевидно, казнили провинившихся или приносили жертвы.

Выехав на поляну, мы с Вороном остановились на опушке, спешились и огляделись. Мой наставник указал мне на жертвенник, и я понял, что он всерьез боится оказаться там, — судя по размерам валуна, на нем вполне, мог улечься человек.

На первый взгляд мы были одни, но вот рядом что-то задвигалось. Мы обернулись — тот человек в белой накидке выступил из кустов. Он был высок ростом — на голову или две выше Ворона — и смотрел на нас холодно и отчужденно, словно на чужих.

— Один из них, — прошептал мне Ворон.

Оказавшись на поляне, он испугался, и мне невольно передался его страх. Я стиснул зубы, чтобы не поддаваться, — в конце концов, я пришел сюда не для того, чтобы падать перед богами ниц. Я хотел защитить моего наставника и друга.

Старец прошел мимо широким молодым шагом и уже на границе частокола оглянулся и сделал нам приглашающий жест. Ворон выронил повод из руки и как зачарованный двинулся следом.

Мы переступили невидимую грань в том месте, где кольев частокола не было, — иначе ограда образовывала бы полный круг. Теперь между нами и кострищем было всего каких-то шагов пять или шесть. В кострище среди золы и пепла оставалось еще несколько углей и непрогоревших головешек от недавнего костра. Среди них валялись обугленные кости — судя по обугленным копытцам, сожгли теленка или козу. Хорошо не человека!

Солнце, проглядывающее сквозь ветви, светило нам прямо в глаза, и я с трудом смог разглядеть в подробностях открывшуюся мне картину.

Когда-то это место, очевидно, впрямь было капищем — вокруг жертвенника в бурьяне обнаружились остатки вкопанных толстых бревен: возможно, изображений неизвестных богов. Некоторые из них были сейчас превращены в сиденья, на которых удобно расположились несколько человек.

— Судьи, — послышался за моей спиной хриплый шепот Ворона.

Я с любопытством окинул их по очереди взглядом, стараясь разобрать их черты против солнца.

Прямо напротив нас на самом высоком срубе, подавшись вперед, сидела высокая худощавая старуха с сильными жилистыми руками, одетая в длинное рубище, перехваченное широким кожаным воинским поясом, увешанным оберегами. Опираясь ладонями на колени, она вперила строгий сухой взгляд нам в глаза, словно старалась силой внушения заставить нас говорить. Темное резкое лицо ее дышало уверенностью, длинная полуседая коса лежала на коленях. Напрягшись, она словно готова была в любой момент вскочить и схватиться за оружие — обнаженный меч был воткнут в землю справа от нее.

Слева от нее, справа от нас удивительно прямо сидел коренастый могучий воин, уже немолодой, с выбеленными сединой волосами, оставивший позади немало лет и трудных дорог, но не сломленный, а лишь умудренный опытом. Густая грива волос и бороды покрывала его плечи, грудь и спину до половины. Сильные натруженные руки лежали на коленях, а из-под кустистых бровей спокойно смотрели проницательные глаза — словно отец взирал на любимого, но непутевого сына. Засмотревшись на старца — от той старухи веяло холодом, — я почувствовал к нему необъяснимое доверие и не сразу узнал в нем нашего провожатого. Скинув белую накидку, он остался в рубахе домотканого полотна и безрукавке из волчьего меха.

Напротив него, справа от старухи, на низком пне развалилась дородная рыхлая женщина средних лет — уже воспитывающая подрастающих детей, но еще не утратившая способности рожать. Когда-то она была красива, и круглое лицо ее не утратило миловидности, но его уже портили морщинки и капризные складки у губ. Она куталась в длинные пепельные волосы, как в накидку, а на груди и запястьях ее блистали золотые украшения.

У ее ног на земле удобно развалился худощавый гибкий молодой мужчина ненамного старше меня — высокий красивый полуобнаженный гигант, явно гордящийся своей статью и силой, с зазывной улыбкой, нежными синими глазами и золотисто-льняными кудрями, мягкой волной рассыпавшимися по сильным плечам, он всем своим видом выделялся из числа собравшихся. Но в его прекрасном лике, в блеске его глаз и улыбке, в небрежной позе молодого загорелого тела чувствовалась сила — опасная и вызывающая сила убийцы, знающего о своей безнаказанности. На поясе его висел в ножнах нож — несомненно для того, чтобы убивать. Он то и дело отводил глаза, оглядываясь на дородную женщину, и нежно, как большой кот, терся головой о ее колени. А она в ответ запускала пальцы в его кудри и ласкала их с любовью жены. Эти двое явно не замечали нас, но стоило мне задержать на них взор, как красавец оторвался от созерцания своей подруги и смерил меня презрительным взглядом.

— Что они делают тут? — молвил он недовольным тоном.

Ворон не выдержал. Оттолкнув меня, он шагнул вперед и упал коленями в золу кострища:

— Простите, Светлые!

Я, бросившийся помочь ему встать, застыл на месте — вспомнил, что передо мной были боги. На миг меня пронзил страх, но тут же он рассеялся, уступив место удивлению, — боги были слишком похожи на людей.

И эта мысль еще более укрепила меня в первоначальном решении — не покоряться им ни за что!

Сивобородый старец смерил меня пристальным взором и обратился к Ворону:

— Поднимись, витязь, и не страшись вины твоей, какова бы она ни была. Ибо по доброй воле явился ты на Суд, что уже само достойно похвалы и награды!

Ворон поднялся — раздавленный, трепещущий. Я впервые видел его таким — даже в день похорон Мсты, когда принял он решение следовать живым в страну мертвых за усопшей женой, не выглядел он таким подавленным. Я же еще сильнее почувствовал гнев, окончательно победивший во мне последние остатки страха.

— Ты забыл, что он совершил преступление, кара за которое его так и не настигла! — обратился к старцу красавец юноша. — Добро б было, исчезни он после того, как избежал возмездия, — так нет же! Явился и просит о снисхождении!

Его слова окончательно заглушили во мне почтительность и уважение.

— Кто бы ты ни был, — воскликнул я, — ты не должен отзываться так о моем наставнике! Он сделал для меня больше, чем вы все четверо, вместе взятые!

Старец при этих словах добродушно улыбнулся и кивнул красавцу, который даже привстал от возмущения. Но он не успел и рта открыть, как впервые пошевелилась старуха, сидевшая против меня. Ее холодный беспристрастный взор, казалось, проник до самого сердца.

— Ты слишком молод и горяч, мальчик, — сухим безжизненным голосом заговорила она, — и ты, видимо, не ведаешь, кто перед тобою, раз осмеливаешься говорить столь дерзкие речи!

Ворон порывисто схватил меня за локоть, осаживая.

— Не говори с нею так, — шепнул он, — это сама Судья! Она решает, кого карать, кого миловать. Все свершается по ее слову!

— Юноша непочтителен, — капризно протянула дородная женщина, поигрывая прядью своих волос. — Это говорит не в его пользу, сестра! Мне он не нравится.

Красавец у ее ног выразил согласие горячим кивком и весьма красноречиво потянулся к ножу на поясе.

— Он говорит как чужеземец, — согласился старец, — но он еще слишком молод и неопытен. Я чую в нем силу духа, которую не следует сбрасывать со счетов. Кроме того, он ведь недавно был призван?

— Да, о Светлый, недавно, — почтительно отозвался Ворон. — Он ничего не знает и последовал сюда за мною, опасаясь, что на Суде богов мне будет грозить опасность!

— И он оказался прав, — снова заговорила дородная женщина. Она выпрямилась так резко, что колыхнулась ее чуть отвислая грудь. Почувствовав на себе мой чересчур пристальный взор, она не смутилась, словно очаровывать было ее целью в жизни. — Ты ведал, что может тебе грозить за эту связь, но пошел на нее!.. Тебя предупреждали, но ты оказался слеп и глух и не внял голосу рассудка. Мы пытались тебя спасти, но ты сам шел навстречу гибели!

— Я любил эту женщину, — тихо ответил Ворон.

— Ты знал, кто она!

— Я любил ее…

— Может быть, я действительно ничего не смыслю в ваших делах, — снова вылез вперед я, которому надоело стоять и слушать непонятные речи, — но разве можно осуждать за любовь?

— Любовь простого смертного к богине? — Старуха подалась вперед, и я почувствовал резь в глазах, как бывает, когда взглянешь на солнце. — Любовь человека, который был для нас ценен, к богине, которая неоднократно пятнала себя черными деяниями, вызвавшими недовольство даже среди богов? Любовь к той, которая была недостойна любви, ибо убивала всех, кто оказывался связан с нею?

В этот миг я снова почувствовал страх:

— Кем же была Мста на самом деле?

— Богиней, призывающей к мести и войне. Смыслом ее жизни было толкать на разрушения и убийства. Спроси Ворона, что совершил он с ее именем на устах!

Я оглянулся на своего наставника. Лицо его было белее снега, в глазах горел безумный огонь, пересохшие губы что-то шептали — он не то взывал к душе умершей, не то поминал свои преступления. Догадавшись, что я смотрю на него, он отвернулся и закрыл лицо руками.

— Они правы, — глухо, в ладони, произнес он. — Мои руки по локоть в крови невинных… Я не должен был… Боги! — вдруг вскрикнул он, снова падая на колени. — Помогите! Пока не поздно, остановите мое деяние!.. Я отдам ради этого жизнь!..

Дородная женщина захохотала, откидываясь назад и колыхаясь, — нет, не пышным, а жирным чревом, которое мне захотелось пнуть сапогом. Красавец у ее ног улыбнулся недоброй улыбкой убийцы. Двое других Судей промолчали, но их молчание говорило красноречивее слов.

— Поздно, — наконец изрекла старуха, и от этого простого слова даже мне на миг стало холодно. — Сегодня пришла весть — умер последний сын князя Гостомысла, потерявший ранее двух малолетних детей. Твоя месть свершилась. У сына Буривоя нет прямых потомков, а те, на кого не пал твой карающий меч, теперь вцепятся в опустевший без власти край как голодные псы и разметут его по клочкам! Погибнет, не родившись, целая страна!

Я обернулся на Ворона. Он был близок к обмороку, и я подставил ему плечо. Но мой наставник с испугом отверг мою помощь.

— Нет! — вскрикнул он. — Ты не должен!.. Ты не знаешь!..

— Он говорил тебе, что он из рода потомков князя Волха, сына Славена? — в спину мне прозвучал вопрос старухи. — Ему не было и года, когда убили его отца и братьев в борьбе за власть. Мальчик выжил чудом и, покинув в шестнадцать лет мать, поклялся отомстить своим врагам. Через много лет, уже ступив на Дорогу богов и став одним из наших слуг, он вспомнил о давней клятве. В те поры уже давно умер его обидчик и даже его сын, власть оказалась в руках одного из его потомков, Гостомысла Буривоевича, правнука его врага… Не удивляйся столь большому сроку — наши слуги живут во много раз дольше простых людей, ибо мы ценим их и одаряем долголетием… Князь Гостомысл не был виноват в том, что совершил его далекий предок, но Ворон решил покарать его, раз не удалось наказать настоящего врага. В это время он встретился с Мстой. Она узнала его тайну и начала толкать на месть. Мы предупреждали его не один раз — он отмахивался от наших знамений. Богиня мести помогала ему — и вот разразилась кровавая междоусобица, в которой четверо братьев убивали друг друга и собственных племянников…

Ворон стоял на коленях, спрятав лицо в ладонях, и я ничем не мог ему помочь — едва я услышал о том, как из-за его дел родные братья убивали друг друга, во мне словно что-то остановилось. Так вот какова вина, за которую он ждал смертной казни!

— Никто не должен своей волей вершить судьбы мира! — провозгласила тем временем дородная женщина, откидывая пряди длинных волос назад и привставая. — Он виновен и должен понести кару! А поскольку первого раза ему удалось миновать, — тут она метнула в мою сторону неприязненный взгляд, — то новое наказание должно быть суровее, как кара за ослушание!

— Смерть! — воскликнул красавец у ее ног.

— Нет!

Сивобородый старец вдруг вскочил и на миг сравнялся ростом с окружавшими поляну дубами. Они отозвались на его восклицание грозным шелестом листвы — даже показалось, что в недрах небес глухо рокотнул гром.

— Нет! — звучным голосом возвестил он, и под его тяжелым взглядом ратовавшие за смерть замолкли. — Ты слишком уж строга, Девона!.. Помни, что он всего лишь человек, а человек слаб и может ошибаться.

— Будьте милосердны, Судьи! — простонал Ворон, не поднимая головы. — Я не мог иначе…

Сидевший у ног той, которую назвали Девоной, презрительно скривился:

— Когда Высшие приказывают, простые смертные должны бросать все дела и мчаться выполнять их приказы! Не можешь или не хочешь — значит, ты никуда не годишься!.. Когда-то я тоже был человеком, но спутался не с той бабой, проморгал удачу и поплатился за это! — Он вскинул глаза на Девону и потерся щекой о ее колени.

— Вот поэтому ты теперь ненавидишь людей, — строго кивнула старуха, сидевшая во главе.

Я заметил, что говорила она мало, зато зорко следила за словами и жестами всех на поляне.

Красавец вскочил на колени упругим движением хищника.

— А за что же их любить? — запальчиво воскликнул он. — Ты сама видишь, что они ни на что не годятся!

Этого я не мог стерпеть. Я забыл, что передо мною боги, и ринулся в бой.

— Ни на что не годятся? — закричал я в лицо светловолосому парню. — А это ты видел?

Меч Локи с готовностью вынырнул из ножен, и длинное лезвие блеснуло на солнце. Кончик его оказался под носом красавца, и тот застыл, скосив глаза. Все вокруг тоже словно окаменели. Я чувствовал на себе пристальные взгляды и понимал, что стал хозяином положения.

— Откуда он у тебя? — медленно произнесла старуха.

Краем глаза я заметил, что она осторожно приподнимается, и сделал предупреждающий жест. Она замерла, не сводя глаз с меча.

— Он пришел со мною, о Судьи, — подал голос Ворон. — Он первый раз здесь…

— Непохоже, — пробормотал красавец, облизывая пересохшие губы. Он боялся пошевелиться, поскольку кончик Меча Локи уже касался его кадыка.

Старец протянул в мою сторону руку ладонью вверх.

— Опусти свой меч, юноша, — примирительно молвил он, и взгляд его теплых глаз невольно заставил меня послушаться. — Мы не причинили тебе вреда, а если и обошлись с твоим спутником сурово, так он сам заслужил того. Ворон сам может подтвердить тебе это — мы никогда не караем зря!

— Мы готовы простить тебе неподобающее поведение — ведь ты вступился за друга, — добавила старуха, — и обещаем выслушать тебя и принять твои слова к сведению, если ты уберешь меч и спокойно поведаешь, где и как ты добыл его!..

— Я не отдам его! — заявил я, чуть отступив. — И говорить мне с вами не о чем!

— Его никто не тронет! — сказал старик. — Ворон! Объясни своему спутнику, где он и кто мы!

Ворон поднялся на ноги и взял меня за локоть, вынуждая отвести меч и убрать его в ножны. Сопротивляться я не мог — он встал между мною и теми людьми. За его спиной светловолосый красавец плюхнулся на траву и шумно перевел дух.

— Они правы, Олав Тополь, — сказал Ворон тихо. — Ты не должен был так себя вести… Да и я тоже хорош — забыл сказать тебе самое главное! Понимаешь, ты сейчас присутствуешь на Суде богов. Его собирают очень редко — если человек, вставший на Дорогу богов, совершил настоящее преступление. Обычно боги милосердны и на многое смотрят сквозь пальцы… Они имеют право казнить меня — ведь однажды я уже слышал Зов и не послушался, не явился на Суд — предпочел стать мужем Мсты. Я совершил преступление и должен ответить за него. Не совершай ошибки, пытаясь защитить меня! Ты ведь не знаешь, с кем говоришь!

— Мне того и не нужно, — заявил я было, но тут же пожалел об опрометчивых словах. — Неужели это — боги?

Ворон сухо кивнул и указал глазами себе за спину, по очереди называя каждого из Судей:

— Та старуха — Берегиня. Я не знаю ее настоящего имени, как, видимо, и остальные Судьи. Слышно, что могла она оборачиваться змеей и летать под небесами, а также, что повстречаться с нею одинокому путнику вечерней порой небезопасно. Ей подвластно колдовство — как злое, так и доброе. На Суде богов последнее слово всегда остается за нею — как она скажет, так и будет… Тот старик, что сейчас говорил с тобою, — Святобор, хозяин лесов и всего, что они таят. На Суде его слово — всегда в защиту осужденного. Уж если кому и верить, то только ему… Женщина, которую он назвал Девоной, насколько я знаю, сестра Берегини и повелевает она водой. Бойся разозлить ее, ибо на Суде ей доверено обвинять. Нрав ее ненадежен, как вода. Под стать ей и Буг — ее муж. Много лет назад он был одним из нас, но сумел завоевать сердце Девоны и стал Судьей и богом. Он — убийца и исполняет приказы, карая приговоренных к смерти. В истинности их слов сомневаться не приходится — ведь через них с нами говорят Высшие: Свентовид, Сварог, Перун и иные, доверяя Судьям доносить их волю до людей. Если ты мне веришь, Олав Тополь, всем, что дорого тебе, заклинаю — молчи и не вмешивайся! Пойми — мне самому опостылела жизнь, и я расстанусь с нею без сожаления!

Он обнял меня за плечи и умоляюще заглянул в глаза. После такой отповеди я не мог ему перечить и согласился.

Решив, что мы достаточно наговорились, Судьи окликнули нас.

— Поведай нам, как к тебе попал этот меч? — приказала та, которую Ворон назвал Берегиней. — Что ты знаешь о его истории?

Ворон незаметно толкнул меня локтем — мол, не молчи, — да и строгие глаза в мелкой сетке морщин не располагали к спорам, и я выложил этой старухе всю свою историю, начиная с рождения.

Меня слушали внимательно, но то и дело перебивали, требуя уточнить то одно, то другое. Они заставили вспомнить даже рассказы матери о ее первом суженом, князе Светане из рода Волка, и ее жизни на родине. Прослушав весь рассказ, Судьи переглянулись. В их глазах читалось редкое единодушие.

— Он тот, кто нам нужен, — наконец тихим голосом произнесла Берегиня.

— Я предлагаю оставить его, — сказал Святобор. — Обещаю найти ему укромное место в наших пределах, где он будет ждать…

— Я согласна, — кивнула Девона, снова успокоившаяся и играющая прядями волос. — Но только сперва давайте завершим с осужденным.

Ее муж приподнялся, но я опять не дал ему сделать и шага.

— Я никуда не пойду без Ворона, — сказал я, кладя ладонь на рукоять Меча Локи. Соскучившись без крови, он, казалось, дрожал — или у меня тряслись руки? — Я поклялся себе защищать его.

— Оставь! — отмахнулась Берегиня. — Однажды ты уже защитил его. А что толку?

— Да что мы его слушаем? — повысила голос Девона. — Он защищал преступника! Ворон нарушил наши законы, о которых ему отлично было известно. И он знал, что повлечет за собой его отступничество!

— По-моему, он достоин смерти! — поддержал ее Буг.

— Тебе лишь бы убивать! — тоже заговорила громче Берегиня. — Ничего другого ты делать не умеешь!

— Я только выполняю приказы. Ваши приказы!

— Будь твоя воля, ты убил бы всех!

— Но он всего лишь палач! — вступилась за своего любимого Девона. Наклонившись вперед, она обхватила пухлой рукой его обнаженные плечи, привлекая красавца к себе.

— Палач, но не Судья! — жестко отмолвила Берегиня. — Он не имеет права голоса и обязан лишь исполнять приказы!

— Но-но, сестра! — Девона сменила притворное возмущение на капризную улыбку. — Ты относишься к нему как к простому смертному, а ведь он один из нас!

— Он всего лишь один из нас, — вступил в перепалку Святобор, и опять его поддержало эхо из чащи леса, — а это — всего лишь человек и наш слуга. Человек слаб — он совершил ошибку!

— Так ты оправдываешь его? — ахнула Девона. — Вы сговорились!

— Не более чем ты — с Бугом!..

Это было невероятное зрелище, и, наблюдая за ним, я забыл, кто передо мною и зачем я пришел сюда. Светлые боги, которым привыкли поклоняться, ссорились, словно обычные люди!.. Впрочем, тут же одернул я себя, ведь и в наших сагах асы порой ведут себя как живые. Стоит вспомнить, какими словами поливал Локи асов и асинь на последнем пиру в своей перебранке! Если допустить, что половина того, в чем он обвинял Одина и его родню, правда, то обитатели Асгарда оказывались вовсе не такими уж непогрешимыми! Но это были наши боги, они были суровы и подчас жестоки, как мир поклоняющихся им людей. Глупо, если бог провозглашает идеалы, которые недоступны его почитателям! Скажи викингу: «Не убий!» — и он не поймет тебя, подумает, что ты оскорбил его. А как не красть, если у кого-то много, а у тебя — ничего? А как пройти мимо женщины, которая сама зовет тебя на ложе, да к тому же молода и хороша собой? А сотни и тысячи других запретов, которыми пестрят священные книги разных племен? За пять лет боевых походов я успел наслушаться много о разных верах — видел последователей Христа и Будды, Магомета и Рода и знал, что каждый должен верить в того бога, который ближе ему по сердцу и делам. Ведь, в конце концов, одно солнце на небе, одна земля под ногами и всех равно сечет дождь и обдувает ветер. Просто кто-то мерзнет при легком ветерке, а кто-то привык к штормам. И передо мною были не просто Судьи — это были те, кому где-то там, в мире, оставшемся по ту сторону Врат, приносят жертвы и возносят мольбы.

Я снова шагнул вперед. Ворон покосился на меня с ужасом, а спорившие замолчали. Я преклонил колено и обнажил меч, кладя его на остатки кострища.

— Оставьте нас, Светлые, — сказал я. — Не трожьте и позвольте идти своим путем!

Судьи переглянулись.

— Тебя мы отпустим, — сказала Девона. — Но речь не о тебе — мы решаем, как быть с твоим спутником!

Ты ведь не можешь спорить с тем, что провинившийся должен понести наказание?

— Он наказан уже достаточно, — возразил я, внутренне ужасаясь своим словам — давать указания богам! — Кроме того, я не брошу его и готов разделить его судьбу.

— Человек из рода Волка прав, — сказал Святобор. — Однажды мы уже казнили Ворона, но этот юноша спас его, вырвав из когтей смерти…

— Колец, — поправил я. — Это была огромная змея…

— Я не сомневаюсь, — словно не замечая моих слов, продолжал старец, — что он совершит и вторую попытку. Тебе, Буг, это должно быть известно лучше нас. — Он с улыбкой провел ребром ладони поперек своего горла, напоминая, как я чуть не перерезал тому глотку мечом.

Буг в который раз привскочил, но тут подняла руку Берегиня — и все смолкли.

— Он прав, — сказала старуха. — Нельзя карать дважды за одно и то же преступление… Мое слово — пусть Ворон уходит. И ждет.

Откинув косу на спину, она движением руки дала понять нам двоим, что мы можем убираться.

Ворон не верил своим глазам. Признаться, я тоже. Но спорить уже не мог — Судьи разом поднялись, оборачиваясь к нам, и я почувствовал себя маленьким и жалким перед их величием. Они могли сколько угодно спорить и ссориться — но их споры и ссоры были выражением их божественной воли. Они просто были богами своего народа и имели его нрав — вспыльчивый и порой резкий, решительный на слово и дело, но отходчивый и способный прощать и понимать, знающий о несовершенстве мира и не требующий совершенства от других.

Ворон очнулся первым. Он низко склонился, дергая меня за руку. Я вынужден был повторить его жест и оставался согбенным до тех пор, пока мой наставник меня не отпустил.

Мы выпрямились — поляна была пуста. Солнце тоже куда-то делось, и все стало видно ясно и четко. Прямо перед нами высился крытый дерном длинный дом-полуземлянка, торчали колья с черепами, стоял стеной бурьян, чернело пятно кострища. Но нигде не было следов присутствия Судей.

— Не понимаю, — медленно выдавил из себя Ворон. — Они оставили мне жизнь?

— Они простили тебя, — сказал я.

Мой спутник покачал головой. На плохо слушающихся ногах он подошел к кострищу и, достав из калиты на поясе огниво, принялся высекать огонь. Я пошел за сушняком.

Вскоре в полукольце кольев пылал костер. Мы бросили в пламя хлеба, плеснули остатки захваченного еще из дома Ворона пива, поделив его на три части. Мысленно поблагодарив богов за решение их Суда, мы посидели на траве еще немного и, дождавшись, пока прогорит сушняк, собрались и повернули в обратный путь.

Ворон молчал так долго, что я решил, будто боги все-таки наказали его, поразив немотой. Только на ночлеге он подал голос.

— Я не верю, — сказал он. — Что-то не так!.. Ах, Олав Тополь, мне было бы гораздо спокойнее, если бы я знал, что меня ждет — даже пусть смерть!.. А так живи и мучайся неизвестностью!.. И про тебя они ничего не сказали! Куда нам теперь?

— Утром решим, — ответил я.

Глава 8

Совет князей в Новом Городе был позже. Перед отъездом в свои вотчины все они зашли на капище Перуна почтить богов и поднести им дары.

Зарница была на своем месте, когда мимо нее прошли князья и их ближники. Огнеслав и Ведомир вышли навстречу, заговорили с гостями. Зарница не слышала ничего, и Милонегу даже пришлось толкнуть ее локтем, когда старший позвал ее. В человеке, что стоял впереди, она враз безошибочно признала незнакомца из ее сна! Он что-то такое повестил старейшине Огнеславу, из-за чего тот подзывал ее к себе!

Зарница подошла. У нее что-то спросили — она поняла только, что надо согласиться, и кивнула. Взгляд ее остановился на князе. Тот сперва не рассмотрел ее, но потом вздрогнул и шагнул навстречу.

— Перуница! — воскликнул он и сжал ее пальцы в своих. — Магура Перуница, ты!

Не ведая, что молвить, Зарница застыла. Ей стало страшно, но она понимала, что не должна выказывать своих чувств.

— Я помню тебя, о воин, — наконец нашлась она. — И рада встретить вновь. Но я не Магура, я…

Князь мягко сжал ее пальцы, показывая, что ничего не надо говорить.

— Сами боги, — молвил он, — сами боги посылали мне знак. — Отвернувшись от девушки, он поднял глаза на изваяние Перуна. — Ты увидишь, Перуне господине, что не ошибся во мне! Я до конца пройду положенный мне путь. Своим мечом клянусь тебе в этом!

Он все придерживал Зарницу за руку. Девушка поглядывала на Будимира и не заметила, какими глазами смотрел на нее старый жрец Огнеслав.

Потом князья разъехались по своим городам, и по Руси началась сперва незаметная, но потом все более явная возня. По дорогам вдоль берегов рек скакали люди, плыли на лодьях и шли пешими, пробираясь в починки и лесные заимки. Зайдя в город, они вели беседы и зачастую получалось так, что потом, проводив гонца, мужчины доставали припрятанное до времени оружие, проверяли крепость ковки и прочность насадки топора или рогатины, лишний раз пересчитывали стрелы в туле и уходили на неведомый чужой промысел — охотиться за двуногой дичью. А оставшиеся одни женщины и подростки настораживались, готовые в любой день сняться с места и уйти дальше в чащобы. Люди сбивались в ватажки и спешили в ближайший городец, где их привечал князь или старейшина и откуда путь им был один — на Ладогу или Изборск, где сидели урмане.

Выступать было решено по слову княжеского гонца, и сроки уже поджимали, когда он наконец ворвался в ворота Нового Города. Упрежденная стража сразу проводила гонца на княжеское подворье — и через малый час город ожил. В путь должны были отправиться с рассветом.

Зарница не знала о приезде гонца — весь тот день она просидела в землянке на капище, запертая в ней, одинокая, в посте, ожидая своей судьбы. Старый Огнеслав не забыл, как князь Будимир узнал Зарницу на капище, и в один из дней подошел к девушке и упредил ее, что вскоре ее ожидает последнее испытание.

За нею пришли раным-рано, когда только запевали петухи в Славенске. Задремавшая было на голой лавке, Зарница вскинулась, когда отвалился засов и внутрь заглянул Милонег. Суровый и важный против обыкновения, он поманил девушку и отступил, давая ей дорогу.

Окружив ее, трое жрецов в сосредоточенном молчании отправились прочь с капища. Огнеслав шел впереди, пристукивая посохом о землю. Ведомир и Милонег шествовали по бокам, неся что-то в мешках. Не спрашивая ни о чем и лишь осторожно заглядывая в нахмуренные отрешенные лица, Зарница поняла, что предстоит нечто значительное.

Огнеслав выбрал в роще неподалеку глухое место. На поляне буйно росла высокая и густая, несмотря на осень, трава, не знавшая ноги человека. Вокруг смыкали кроны стоеросовые деревья, коим не грозил топор. Стояла полная тишина, не нарушаемая даже шорохом ветра в вышине. Оставив Зарницу озираться, младшие жрецы прошли вперед и занялись костром, уминая траву. Огнеслав, что, выйдя, застыл, подняв лицо к светлеющему утреннему небу, очнулся и в первый раз обратился к Зарнице, легонько толкнув ее вперед. Девушка сделала несколько шагов ближе к готовящемуся кострищу и услышала позади себя тихое бормотание. Шагая широко и твердо, Огнеслав пошел обходить поляну по кольцу, бормоча заговор:

— Чур-Чурило, стар-перестар! Ты лежи-лежи полеживай, ты сиди-сиди посиживай, ты ходи-ходи похаживай и от нас отваживай!.. Чур-Чурило, стар-перестар!

Покрытая холодной осенней росой трава примялась под его ногами, образуя круг, в котором стояла Зарница, и уже затеплился, шипя, костерок. Милонег и Ведомир успели выйти из круга, оставив девушку наедине со стариком. Она успела вскинуть на Милонега глаза — и тут Огнеслав набросил ей на голову белое полотно.

Зарница застыла, забыв даже дышать. В ушах противно зазвенело, и она смутно услышала голос Огнеслава:

— Во имя Даждьбога-Солнца, во славу Перуна-громовержца! Старое отринь, новое прими!

Что-то толкнуло под лопатку, уколов. Ожидая большего, Зарница сжалась в комок, зажмурилась. Как сквозь сон, она почувствовала еще два легких касания к голове и шее и услышала бормотание Огнеслава. Что он говорил, девушка не разбирала — она умерла и для нее были запретны слова живых. Лишь отдельные звуки еще узнавались, но как мертвец-упырь не различает людей меж собою, так и она более не понимала смысла сказанных слов и ждала только одного — воскрешения. Хотелось закричать, но язык прилип к пересохшей гортани.

— Перуне светел, Перуне славен! Бог ночи и дня, бог, пославший огонь, бог всех людей, Перун-бог! Слава тебе во всевышних!.. Прими к себе деву сию, дай ей жизнь новую, одари ее силой да благостью своею! Пробуди ее ото сна смертного! Гой, Перуне светел! Гой, Перуне славен! Гой!

В два голоса клич подхватили Ведомир и Милонег. Эти крики долетели до слуха Зарницы, и она чуть было не отозвалась — крикнула душа, рванувшаяся ввысь. В следующий миг с нее сорвали полотно, и Огнеслав воздел руки к небу:

— Именем Перуна! Восстань, Перуница! И да будет имя тебе — Борислава!

Бережно, словно хрупкую ладошку новорожденной, старик принял ее руку и вывел из круга.

— Слава Бориславе! — возгласил он.

— Слава! Слава! — подхватили Ведомир и Милонег.

Они подошли к девушке с двух сторон, кладя руки ей на плечи. Но сама она видела только улыбающееся широко и светло лицо младшего из них.

— Мы принимаем тебя, сестра! Борислава, жрица Перунова! — молвил он.

Ведомир, оторвавшись на миг от новой сестры, поднес ей братину, в которой плескался заготовленный загодя мед. Зарница двумя руками приняла братину, поднесла было ее к губам — но помедлила. Обернулась на огонь, через который она перешагнула, выходя из круга, где умерла ее прежняя жизнь, и, поклонившись костру, плеснула на него из братины:

— Перуну — слава!

— Слава! — грянуло позади нее.

Выпрямившись и по глазам Огнеслава угадав, что поступила верно, Зарница сделала первый глоток и передала братину дальше по кругу Милонегу.

Они уже шли назад, все вместе, снова живые и равные между собой. Второпях объяснивший про посвящение Милонег отстал, и Зарница догнала Огнеслава.

— Поведай мне, владыка, — молвила она, — за что мне честь такая? Я ведь пока еще мало ведаю, ничего не свершила… Почему? Ведь ни опыта, ни над душами людскими власти у меня нет! Взять хоть славенцев…

Старик приостановился.

— Ты помнишь, как тебя признал князь ладожский? — помедлив, сказал он. — Он поведал о своем ночном видении… Этого достаточно!

Дружины со всей земли собирались на полпути от Нового Города до Ладоги, на берегу Волхова. Люди шли осторожно, стараясь не попасть на глаза урманам, которые за прошедшее время успели привыкнуть к видимости повиновения словен и понемногу теряли всегдашнюю бдительность. Напасть надлежало внезапно и скинуть врагов в Нево-озеро прежде, чем они заподозрят неладное. А там близка зима, когда викинги сидят по домам.

Жрецы шли с дружинами на равных. Многие из них были добрыми воинами, иные оказались сведущи в целительстве и должны были призвать помощь богов полкам. На подмогу рассчитывали, и Зарница заметила, как посветлел нахмуренным ликом князь Будимир, когда она первый раз попалась ему на глаза.

— Раз ты здесь, Перуница, — крикнул он ей издалека, — боги нас не оставят!

Кроме Зарницы и сопровождавшего ее по жребию Ведомира — просился Милонег, но ему выпал неудачный жребий, — здесь было еще трое-четверо жрецов и знахарей. Они прибыли из разных градов и внимательно присматривались друг к другу и верховодившему всеми ладожскому жрецу Силомиру, спутнику князя Будимира. Зарница среди них была единственной женщиной и опять чувствовала себя чужой.

Высланные Будимиром дозоры воротились от Ладоги с добрыми вестями — на их глазах ушли сразу два драккара и грузился еще один. Все три везли на запад награбленное добро, позорную дань и наловленных по лесам пленников, которых нужно было отбить, но, что важнее всего, на них уходила часть викингов — сила, которая могла оказаться решающей в битве. До весны они вряд ли успеют вернуться.

Будимир рассчитывал напасть на Ладогу, отбить город и сразу идти на Изборск, не медля, и вышибить урман и оттуда, пока они не опомнятся. Если все пройдет удачно, многие его противники надолго замолкнут. Заткнутся наглые Бориполчичи с Земомыслом-меньшим во главе, дальше в свое Белоозеро забьется Вадим, встанут под его руку многие мелкие князья, среди коих — чего себе врать — есть и потомки Волха Славеновича. С Будимиром-победителем никто не станет спорить, когда он продолжит то, что во дни его детства начали да не закончили братья Гостомысловичи. Им помешал, как ни странно, мир — не свалилась на головы общая беда, которая выделила одного, самого лучшего. Что ж, пусть и ценой потерь, он станет победителем и освободителем, которого придется слушаться тем, кому он подарит свободу.

Лелея свои мечты, Будимир просил жрецов о помощи в бою. Всякое дело следует зачинать с божьей помощью. И перед самым выходом на Ладогу на высоком берегу Волхова сыскали росший в отдалении дуб. Вокруг него кольцом раскинули восемь костров, по числу сторон света, вырыли ямину глубиной выше человечьего роста и привели двух молодых быков.

Дружины откликнувшихся на зов князей окружили крутояр с дубом плотным кольцом. Прочие воины, в большинстве простые люди, теснились позади. Кто-то забирался на деревья, но многие спокойно ждали, вытягивая шеи, кто где стоял — дуб был виден издалека.

Как самый старший, обряд моления и жертвоприношения должен был вершить Силомир, Будимиров жрец. Зарница и Ведомир наравне с прочими помогали ему — освятили место, затеплили священные костры, вторили его заклинаниям.

Все нарушилось в самом начале, когда еще не успели прозвучать все мольбы и нож не успел поразить жертвенных быков. От рядов дружин отделился один из воинов и решительным шагом направился к жрецам.

Подойдя, он поклонился Силомиру, потом отдал честные поклоны остальным жрецам и, наконец, всем собравшимся.

— Окажи мне честь, владыка, — недрогнувшим голосом молвил он. — Позволь в светлый Ирий к Перуну отправиться, самому его на помочь призвать! Принеси меня в жертву!

Слышавшие его слова жрецы переглянулись. Князья, стоявшие впереди своих дружин, были удивлены. Послышался ропот, и Силомир вскинул руку.

— Добровольная жертва богам угоднее! — возгласил он и обратился к воину: — По доброй ли ты воле решился на дело такое?

— Да, по доброй, — ответил воин.

— Не осталось ли за тобой долга неоплаченного, вины неочищенной, дела недовершенного, клятвы нерушимой, кои могли бы помешать тебе?

— Нет, — качнул допрашиваемый головой и быстро глянул на строй своих товарищей. — А что кинул, то кинул. Сам хочу Перуну послужить!

Силомир, казалось, колебался, и Будимир чувствовал его волнение. Если бы мог, он сам бы кинулся на жертвенный нож, заслоняя собой мир, но он был нужен здесь — и живым. По лицам воинов он подмечал, что весьма немногие осуждают порыв добровольного смертника — нашлись такие, что уже корят себя, почему не догадались назваться первыми.

Решившись, Силомир более не колебался. Шагнув в сторону, он сделал знак жрецам.

Зарница и Ведомир, стоявшие ближе, взяли смертника под руки, повели за дуб. Он не сопротивлялся, хотя и ступал с трудом — он не боялся кончить жизнь во славу Перуна, но ему был страшен сам миг перехода в иной мир.

Прибежал на подмогу еще один жрец, постарше Ведомира. Втроем они совлекли с добровольца кольчугу, подкольчужную куртку и рубаху. На оружии, которое он снял с себя сам и положил на траву, остался знак князя — дружинник наверняка был сиротой-одинцом, которого князь кормил, поил и одевал из своих запасов. Пока Зарница помогала ему надеть белую смертную рубаху, жрецы-мужчины плеснули в чашу из горшка с узким горлышком цеженого пива с приправой, коим всегда опаивали людей, добровольно решивших отдать свою жизнь богам. Воин не промедлил — осушил чашу одним глотком.

А за дубом слышался голос Силомира, взывающего к дубу:

Дуб-дубище, Перуна капище!

Дам тебе на требище Перуново огнище.

Славься, Дуб-дубище!

Сокол бело-сер, гой, востринушка!

Аки вспарываешь, аки взлетываешь

ты синь-неба свет Сварожича.

Ты лети-лети в светлый Ирий-град,

Да слети-слети ты к Перунию…

Зарница привычным слухом ловила закликание, повторяя про себя, чтобы запомнить.

Когда они с Ведомиром под руки вывели воина к кострищу и ямине подле, он уже двигался как во сне. Примесок к пиву сделал свое дело — смертник глядел в неведомую прочим даль и не слышал, что произносили жрецы. Губы его чуть слышно шевелились — он повторял про себя то, что скажет Перуну, когда они встретятся на небесах.

Зарница никогда прежде не бывала на таких жертвоприношениях и смотрела во все глаза. Силомир действовал спокойно и быстро. Одного за другим он короткими быстрыми движениями заколол обоих быков, переждал, пока помощники не соберут кровь в подставленные сосуды. После чего повернулся к человеку.

Его помощники уже разделывали быков: кости и кровь ждала яма, мясо — огонь, шкуру — распяленные сучья дуба. Когда Силомир приблизился к нему, воин вздрогнул, словно пробуждаясь от наваждения. Но отступать было поздно — его никто не тянул за язык, не тащил к дубу насильно, а Перун мог оскорбиться, если не получит обещанную добровольно жертву. Силомир протянул руку, коснулся выпачканными в крови быков пальцами лба воина — и тот качнулся, закрывая глаза. Двигаясь как во сне, он последовал за жрецом. Тот подвел его к костру, поставил на колени и…

Зарница зажмурилась. Ей показалось, что сейчас боги непременно должны разгневаться. Что-то было неправильно, но она не могла понять что. Возможно, дело было в ее страхе — не так просто стоять и смотреть, как на твоих глазах убивают безоружного человека.

Но потом все кончилось, и она с облегчением перевела дух, когда больше уже не было нужно смотреть на край ямы, где только что стоял воин. Девушка спустилась к берегу Волхова, сорвала с себя верхнюю, жреческую, рубаху и, оставшись в кожаных портах и короткой подкольчужной рубашке, зашла по колено в холодную воду, черпая ее горстями и остужая в ней пылающее лицо.

Полузабытая привычка воина заставила ее обернуться. На берегу стоял Ведомир. Жрец был спокоен, но что-то в его взгляде заставило Зарницу спросить:

— Ты это видел?

Он кивнул.

— Это было… ужасно! — вырвалось у девушки. — Он не должен был… Ты и владыка Огнеслав учили меня совсем другому!

— У него были другие учителя, — отмолвил Ведомир. — Ты помнишь, что владыка говорил о других землях, где чуть ли не ежегодно убивают во славу богов по человеку? Там не спрашивают, хочет или не хочет человек отправиться к богам. Те же урмане очень любят лить человеческую кровь.

— Но он же…

— Он сам выбрал свою дорогу, — возразил Ведомир. — На нашу землю пришла беда — его услышит Перун и даст нам помощь. Это — главное. И каждый жрец должен быть готов к такому.

Зарница хотела сказать еще что-то, но Ведомир уже отвернулся и стал подниматься наверх.

Ладогу окружали осторожно, следя, чтобы викинги раньше времени ничего не заметили. Леса, примыкавшие к городу мало не вплотную, помогали дружинам. А со стороны Нево-озера шли другие — остатки Будимировой дружины и бывалые охотники из числа простых людей вошли в воду и плыли под водой, дыша через полые камышинки, прикрывались плавучими охапками рогоза. На это опасное дело пошли, как давеча на жертву Перуну, только добровольцы — викинги наверняка стерегли драккары, хоть и вытащенные на мелководье. Они могли заметить нападавших и поднять тревогу. А тем было нужно незаметно пробраться в город и отворить ворота, сняв с них охрану.

Первые головы с прилипшими ко лбам волосами поднялись из воды у самых бортов. Свой, родной, водяной не выдал — не плеснув водой, несколько человек крадучись выбрались на мелководье. За ними шли другие, на ходу из охапок рогоза вынимая припрятанные в них и сохранившиеся сухими пучки стрел — тетивы на луках были непромокаемые, и те пронесли под водой.

На берегу горели костры, над которыми тенями маячили сторожа. Еще несколько урман прогуливались вдоль берега, почти неотличимые от ночного мрака, да на драккарах наверняка оставались люди. Поэтому нападавшие немного помедлили, озираясь. Несколько человек подобрались к драккарам, подтянулись через борта — нет, тихо. Перед рассветом у сторожей всегда ослабевает бдительность.

Луки поднялись, натягиваясь, одновременно. Каждый видел свою цель, каждый держал на прицеле урмана, и, когда послышался тихий свист старшого, стрелы вырвались разом, кучно, и также разом упали многие из тех, кто стоял или сидел.

Оставшиеся в живых повскакали, кто-то закричал, привлекая внимание, но полетели новые стрелы, и крик оборвался. С оставшимися схватились выбравшиеся из воды под прикрытием стрел засадные.

Пока они добивали охрану, лучники не мешкая двинулись наверх, к наружней стене Ладоги. Ворота были закрыты, но все добровольцы были ладожанами, многие были княжескими дружинниками и знали, где можно незаметно проникнуть в город, пользуясь тайными ходами. Урмане про них наверняка ничего не ведали. Ходы начинались на высоком берегу Нево-озера и над впадающим в него Волховом в зарослях, а завершались в нижних клетях крепостной стены.

Кроме стражи у кораблей, большинство урман отсиживалось в детинце, на бывшем княжьем подворье и в хоромах его ближних бояр и советников. По городу расселились немногие и чаще всего ватагами — конунг Готфрид до сих пор опасался словен.

Он понял, что дождался, когда его среди ночи потревожил шум и голоса. Бывалый воин, конунг пробудился мгновенно. Юная словенка-рабыня, которую он взял для утех, испуганно пискнула и метнулась прочь, как мышь, — викинг не смотрел на нее. Вскочив, он привычно торопливо одевался.

— Конунг, конунг! — звали голоса. — Тревога! Русы!

Он уже знал — на стене детинца трубили рога, поднимая воинов. Двери в его покои распахнулись, когда Готфрид уже был одет и разбирал доспехи. Двое телохранителей подскочили, принялись помогать натягивать панцирь и закреплять застежки.

Пока одевался, Готфрид успел все обдумать. Его не удивляло ночное нападение — он даже начал волноваться, что его так долго не было. Чего выжидали русы столько времени? Но они все-таки напали, и тем лучше — он раз и навсегда покончит с последними ростками непокорства. Дома рабы-трэлли тоже восставали, и было бы глупо не ждать подобного здесь.

Детинец уже пробудился весь и напоминал разворошенный муравейник. На стенах горели факелы, в их свете были видны викинги, что спешно выстраивались на заборолах, настораживая луки. Рог ревел не переставая, словно златорогий страж моста Биврест Хеймдалль уже трубил, знаменуя начало Рагнарёка.

Двое младших ярлов, дальние родичи Готфрида, соблазненные им в поход, встретили его на княжеском крыльце.

— Русы в Ладегьюборге! — в голос закричали они. — Они открыли ворота и вошли внутрь! Стража у полевых ворот успела поднять тревогу!

— Что с драккарами? — спросил Готфрид, уже предчувствуя ответ.

— Они в руках русов.

— Проклятье, клянусь Локи! Ну что ж, они за это заплатят!

Все трое ладожских ворот были распахнуты, и в них ворвались ждавшие первого знака дружины. Будимир был в числе тех, кто первыми проскакал по бревнам опущенного моста и влетел в город. Его конь перескочил трупы нескольких урман, зарубленных передовыми, не заметив их в темноте. Князь правил прямиком к детинцу. На миг всплыло в памяти давнее предсказание старого волхва — такой же уличный бой, под ним убивают коня, он принимает бой пешим, потом плен…

На сей раз все было не так! Отмахнувшись от дурных воспоминаний, Будимир бросился в бой.

Суматоха разбудила многих ладожан из числа тех, кто не утек из города в первый день урманского нашествия. Горожане спохватывались, спешно вооружались и выбегали на улицы, соединяясь с ратниками князя, так что к детинцу, где замкнулись урмане, добралась толпа чуть ли не вполовину больше той, что вошла в город вместе с князем. Задержавшиеся в посаде урмане были перебиты, не успев добраться до спасительных стен детинца.

Викинги Готфрида-конунга замкнули ворота изнутри. Раза два или три они пробовали сделать вылазку, но всякий раз, как распахивались ворота, внутрь летели тучи стрел. Далеко не всякая в темноте и тесноте находила свою цель, многие падали впустую или разбивались о доспехи, но воины стрел не жалели.

Будимир горячил коня. Только что его дружина, смешавшись с толпой простых горожан, отбила вторую попытку викингов вырваться из детинца. На пространстве перед воротами остались мертвые тела — раненых успели унести, но подобрать мертвых не получалось: викинги ждали на заборолах и стреляли во все, что движется. Детинец ощетинился, как еж, — выбросит укрытый щитами отряд, ударит и снова уберется за стены, не давая подойти.

Пробираясь меж конными и пешими в сопровождении десятка своих людей, с Будимиром поравнялся князь Вадим Храбрый. В отличие от изборских князей, которые отделались присылкой своих бояр с дружинами и остались сражаться за Изборск, он приехал сам.

— Что делать будем, Будимир Касатич? — молвил он, поглядывая на детинец, где в свете факелов мелькали шеломы викингов.

Противники перестреливались, но много стрел летело впустую. Редко кто валился наземь.

Будимир не ответил, но все было и так понятно — в детинце, кроме викингов, оставались и словене: холопы, девушки-рабыни, взятые некоторыми урманами для утех, и — страшно вспомнить — двое маленьких сыновей Будимира, если они еще живы.

Вадим угадал молчание князя.

— Урманам не будет пощады, — сказал он.

— Они убьют их, ежели уже не убили, — молвил Будимир.

Словно в подтверждение его слов, на стене послышался женский визг — кто-то из викингов догадался вытащить девчонку-рабыню и, укрываясь извивающимся тоненьким телом, как щитом, целился из лука. Пораженные воины промедлили — и стрелок, никем не сбитый, спустил тетиву.

Будимир качнулся, едва не падая с коня, — стрела ударила его в плечо и застряла меж сочленений бехтерца, увязнув в колечках кольчуги. Меченоша Мирослав успел подставить плечо, не давая князю упасть.

Дружинники вскинули луки, готовые ответить — но так и не выстрелили, а урман целился снова.

Опираясь на плечо Мирослава, Будимир выпрямился. По правому плечу и руке разливалась мертвящая тяжесть, но еще большая тягота поднималась из сердца.

— Не щадить! — выдохнул он сквозь зубы. — Никого не щадить!

Среди лучников нашелся один, болевший за своего князя больше других. Его стрела первой сорвалась с тетивы, ушла в ночь — и боявшаяся даже стонать от ужаса девушка бессильно повисла на руках удерживающего ее урмана. Другие стрелы ринулись в освободившееся место, ища цель.

Тяжелая урманская стрела, конечно, не раздробила плеча, но до живого тела достала. Будимир почувствовал это, когда меченоша Мирослав потащил его в сторону и, помогши сойти с коня, осторожно принялся извлекать ее.

Ранка была не опасна — подумаешь, кровь еще течет! Не замечая боли, Будимир с тревогой прислушивался к шуму и различал в нем твердеющий голос Вадима Храброго. Тот, словно ранение ладожского князя было делом мимолетным, уже отдавал приказы, и оставалось только удивляться, как быстро он додумался.

— Разбирай клети! Тащи к воротам!.. Огня!

Не выдержав, Будимир оттолкнул Мирослава, унимавшего ему кровь:

— Я должен быть там!

— Но княже!.. — попробовал возмутиться меченосец.

Будимир уже не слышал его — морщась от боли, он на окровавленную рубаху натягивал кольчугу. Захлопотав, Мирослав кинулся ему помогать.

— Побереги себя, княже, — только и повторял он.

У ворот снова кипел бой. Викинги, высовываясь, осыпали осаждающих стрелами, но и сами падали — затаившись в тени, лучники дружин спокойно снимали одного за другим урманских стрелков. А у ворот детинца, накрываясь щитами, люди сваливали колья, бревна и дранку разобранных клетей и заборов, складывая костер. Точно такие же груды росли вдоль стен.

Добыли огня, и в светлеющее небо взвились обмотанные паклей подожженные стрелы. Они падали на стены детинца, перелетали во двор и втыкались в крыши. Викинги бросились тушить их. Многие огни погасли сами собой, не найдя пищи, другие затушили, но их было слишком много, и там, где стрела находила дорогу в застреху, огонь оставался жив и медленно начинал разгораться. Дымки поднимались уже и от стен, и ворот…

Конунг Готфрид взирал на подворье с крыльца. Он водил своих викингов в вылазки из ворот, но был вынужден отступить. Эти русы сражаются отчаянно! И их гораздо больше числом! Зря он отпустил вчера три драккара — их хирды могли бы пригодиться сейчас!

Двое ярлов, дальние родичи, стояли подле. Они ждали приказов.

По ступеням взбежал кормчий:

— Мой конунг! Они подожгли нас с трех сторон! Горят стены, и на задах замечен дым!

Налетевший порыв ветра донес запах пожара. Вспомнилось, что осень стояла необыкновенно сухая — уже больше месяца как с неба не упало ни капли влаги. За первым порывом ветра налетел второй, третий…

— Они хотят выкурить нас отсюда, как крыс из норы? — процедил Готфрид. — Что ж, если они считают нас крысами, покажем им, как мы умеем кусаться!

Викинги не стали ждать, пока начавшийся с нескольких сторон пожар проломит стены и откроет путь ладожанам. Выстроившись в боевой порядок, они сами, отворив загорающиеся ворота и разметав завал, вышли на бой…

Глава 9

Уже не первый день пробирались мы по глухим лесам, где, казалось, не ступала нога человека. Порой приходилось спешиваться и вести лошадей в поводу. Подходящие тропинки попадались так редко, что по каждой мы шли до самого конца. Но всякий раз дорожки таяли, исчезая либо в густой траве поляны, либо на болоте, а то и выскочив к берегу реки. В этом случае приходилось двигаться наугад.

В эти края тоже пришла наконец осень — не такая, как у меня на родине, а светлая, золотистая, с высоким ярко-синим небом и редкими дождями. Иногда в вершинах свистел и завывал ветер, но нам, у подножия дубов и сосен, можно было не бояться непогоды.

Мы уже привыкли, что вокруг нет признаков человечьего жилья, когда вдруг нежданно-негаданно наткнулись на довольно широкую тропу. По ней мы могли ехать рядом, стремя в стремя. На утоптанной земле виднелись следы неподкованных копыт, ведущие все в одну сторону.

Спешившись, Ворон некоторое время изучал следы. Когда он оглянулся на меня, лицо его посерело.

— Дикари, — выдохнул он. — Если мы пойдем в ту сторону, — он указал по ходу следов, — нам конец!.. Я слышал много историй о Лесных Всадниках, и никто не мог сказать о них ни одного доброго слова. Они безжалостны и уничтожают чужаков на месте… Если Судьи захотят натравить их на нас, мы погибли!

— Тогда поехали отсюда, — поторопил его я.

Ворон еще немного постоял, пригнувшись и чутко ловя звуки леса. Но все было тихо, и он взлетел в седло. Повернув коней, мы как можно быстрее поехали в противоположную сторону.

Но у нас не хватило смелости свернуть с долгожданной дороги. Она была такая удобная, такая торная! Кроме того, она могла вести к поселению, на которое Лесные Всадники только что совершили набег. Эти люди наверняка настроены враждебно к кочевникам, которые небольшими ордами бродят по лесам и нападают на всех, убивая мужчин, а женщин забирая в рабство. Среди них мы можем остаться, продав наши мечи в обмен на приют.

Лошадям передалось наше возбуждение. С рыси они перешли на скок и незаметно для нас пролетели развилку.

— Ворон! — крикнул я на скаку. — Там был перекресток!

— Тем лучше! — отозвался он. — Значит, здесь много людей, что нам и надо!

Мы уже не скакали — летели, удивляясь, что до сих пор не наткнулись на признаки человечьего жилья. Дорога раз или два выходила на прогалины и небольшие поляны, однажды даже взлетела на курган посреди деревьев. На нем мне померещилось нечто похожее на заросший травой крепостной вал. Но кони уже разогнались. Они птицами перелетели остатки старой постройки — если это была она — и снова нырнули в океан зарослей.

Более молодой и легкий конь Ворона вырвался вперед, и мой спутник первым заметил вставшую на пути преграду. Внезапно он осадил коня так стремительно, что я налетел на него. Лошади еле удержались на ногах — нам стоило большого труда разнять их.

— О нет! — воскликнул мой наставник. — Только не это!.. Мы пропали!

Я взглянул. Впереди дорога раздваивалась снова, двумя узкими тропинками огибая большой валун, на котором были выбиты какие-то письмена. Только две руны были мне смутно знакомы — «человек» и «конь», их сочетание обозначало как раз «всадник». Остальные знаки были похожи на наши, северные, но отличались так, что я терялся в догадках. Но Ворон прекрасно понимал, что они означают.

— Это граница владений Лесных Всадников, — объявил он. — Эти земли принадлежат им, и никто не имеет права ступать на эту дорогу, будь то конный или пеший. Нам лучше повернуть назад!

— Туда? — Я кивнул себе за спину. — Откуда мы только что приехали?

Я имел в виду тропу со следами копыт, но Ворон кивнул:

— Помнишь развилку? — и первым тронулся в ту сторону.

Когда мы проезжали через курган, я снова обратил внимание на заросшие травой остатки вала. Ворон заметил мое любопытство — оказывается, так выглядят брошенные поселения лесовиков. Они большую часть года кочуют, оставив женщин, стариков и малых детей в таких поселениях. Только зимой воины живут вместе с семьями, охотятся и ждут весны. Едва потеплеет, воины уезжают, а женщины остаются возделывать скудные пашни и растить детей. В такие поры в поселениях остаются из мужчин лишь старые, калеки и больные. Рабов у них нет — пленных либо убивают во славу духов предков, либо оставляют жить наравне с собой. Но чужаков, пришедших без спросу и с оружием, ждет только смерть.

Доехав до развилки, мы свернули на вторую тропу и поехали по ней. Через несколько верст наши лошади, выдержавшие долгую скачку, стали тяжело дышать и спотыкаться, а потому мы остановились на заросшей бурьяном прогалине. Земля здесь была неровная, вся покрыта какими-то кочками. В середине прогалины обнаружился толстый пень — спил какого-то огромного дуба.

Привязав лошадей к кустам, мы наломали сушняка и разожгли костер у самого пня, благо под деревьями начали сгущаться тени — кончался еще один день.

Именно темнота и усталость помешали нам разглядеть, что бока пня и самый спил его были испещрены вырезанными знаками, в которых застыла присохшая кровь. Пока мы сидели на пне, смотрели на огонь и отдыхали.

Внезапно тишину прорезал далекий вой волков. Привязанные кони рванулись с привязи и заржали. Мы вскочили, хватаясь за оружие.

— Это они, — прошептал Ворон, — Лесные Всадники… Они шли по нашим следам!

Бросив все, он кинулся к седлу, пытаясь оседлать пляшущего на месте и храпящего коня. Волки — судя по вою, это была большая стая — охватывали нас полукругом, постепенно приближаясь. Не став тратить силы на усмирение лошадей, мы оставили непогашенный костер и бросились бежать через лес.

— Есть надежда, — выдохнул на бегу Ворон. — Лесные Всадники могут польститься на лошадей и припасы. Они оставят нас в покое…

Но его предсказанию не суждено было сбыться. Разноголосый вой докатился до нашей поляны. Послышался истошный визг одной из наших лошадей, но он быстро оборвался. Утих и вой, сменившись подобострастным тявканьем, — к волкам подоспели их хозяева. Некоторое время за нашими спинами стояла тишина, но потом вой зазвучал с новой силой — стая пошла по нашим следам.

Казалось, уже можно было услышать тяжелое дыхание зверей.

Дорога пошла вверх — мы поднимались по склону, который постепенно становился все круче. Налегке, с одним только оружием, подниматься было легко, но мы не учли, что по нашему следу идут не пешие, а всадники, которых сопровождают волки. Их переливистый вой был слышен сперва позади, но потом звери поравнялись с нами. Невидимые в зарослях, они держались вровень, словно состязались с нами в беге. Не обменявшись ни словом, мы с Вороном понимали, что победит тот, кто первым достигнет вершины склона.

Но первыми туда поспели лесовики.

Впереди чуть развиднелось, и мы выбежали на небольшую прогалину одновременно с несколькими всадниками. Можно было свернуть с дороги и укрыться в чаще, где коням не развернуться, но отступать было поздно. Нам нужны были лошади, и мы намеревались их добыть.

Нашим противникам здесь и правда было трудно — на вершине холма валялось несколько поваленных бурей деревьев. Перепутавшись ветвями, они лежали естественной преградой для лошадей. Мы с Вороном даже приостановились, подпуская лесовиков ближе.

Потом мы напали. Лесные Всадники до того не ожидали нападения двоих пешцев на четверых конных, что спохватились слишком поздно. Двое первых были сбиты с седел и заколоты мечами. Их товарищи попробовали было атаковать, но я недаром был викингом, да и мой наставник тоже не зря прожил жизнь. Уворачиваясь от конских копыт и зубов, мы все-таки повалили и этих врагов, после чего кинулись к лошадям.

Ворон первым вскочил в седло добытого коня, а я чуть задержался, добивая смертельно раненного, — от косого удара Меча Локи у него вывалились кишки. Я милосердно снес ему голову — и этой мгновенной заминки мне хватило, чтобы спастись.

Ибо засада, пожертвовав своей жизнью, все же задержала нас до подхода основных сил. В воздухе свистнули стрелы, и я заметил, как Ворон, уже натягивавший повод плохо слушающегося коня, вдруг схватился левой рукой за правое плечо и медленно сполз наземь. Пробив кожаный доспех с нашитыми на него железными пластинками, ловко войдя между двумя соседними чешуйками, в его плече глубоко засели две стрелы. Еще несколько пролетело так близко от меня, что мне стало страшно.

— Уезжай, спасайся! — крикнул мне Ворон, приподнимаясь на колено, но я, отпустив своего коня, бросился к нему, помогая удержать равновесие. Он сердито оттолкнул меня. — Если мне суждено умереть, то я, по крайней мере, не возьму тебя с собой! — сверкнул он глазами. — Ты молод и должен жить! У тебя Меч Локи, он нужен богам! Спасай Меч!

— Локи нужен богам, а мне нужен ты! — возразил я. — Ты еще жив, и я покажу этим лесовикам, чего стоят настоящие викинги!

У Ворона был с собой лук — хороший пластинчатый лук, вывезенный из Гардарики, купленный им на торгу в городе Ладоге в то давнее посещение, когда он разжег усобицу между сыновьями тамошнего князя. В память о поездке на родину мой наставник не расставался с оружием. Только он и мог его натянуть, но сейчас ярость придала мне силы. Вложив стрелу, я пустил ее наугад, метя в самые заросли на краю прогалины, и с радостью услышал шум падения тела.

— Ты убил себя, — убежденно покачал головой Ворон. — Теперь они не пощадят нас!

Всадники не торопились выходить из спасительных зарослей, пережидая, и мы, воспользовавшись заминкой, отползли в сторону, укрывшись за поваленными деревьями. Преграда не бог весть какая, но все же защищала от стрел.

Сев на землю, Ворон устроил на коленях бесчувственную правую руку.

— Распори на мне рубаху и доспех, быстро, — приказал он. — И вырежи стрелы. Потом перетянешь рану жгутом — оторви рукав.

Я опустился перед ним на колени, доставая нож. Викинги в походах сами лечили раны, и я знал, что надо делать. Сперва Ворон по привычке пробовал давать мне указания, но, убедившись, что я действую без ошибок и быстро, он замолчал и только кусал губы, пережидая боль.

— Огня, жаль, не добыть — прижечь рану. — Это были его единственные слова.

Покончив с этим делом, я осторожно выглянул из-за ствола. Стена леса чуть шевелилась — то ли от ветра, то ли от движения лесовиков, но их самих я не видел. Метать стрелы в призраки, просто так, не хотелось. Я с тоской подумал, что уже поздний вечер, скоро спустится ночь, и тогда…

Ворон почуял мою тревогу. Дотянувшись, он коснулся моей руки.

— Ждать нельзя, — прошептал он. В надвигающейся темноте его глаза лихорадочно блестели. — Ночью мы будем убиты. Надо рискнуть сейчас! У нас нет другого выхода…

— Но ты ранен, — попробовал возразить я. — Ты сможешь сражаться?

Тонкие губы Ворона тронула улыбка.

— Скоро ты в этом убедишься… Слушай. — Он торопливо притянул меня к себе. — Я чувствую — близок мой конец… Если что со мной случится… Я хочу сейчас сказать тебе то, что должен был сказать давно… Олав Тополь, судьба не дала мне детей, но, если мы когда-нибудь отсюда выберемся, я открыто, перед всем миром, назову тебя своим сыном. Я давно относился к тебе как к родному и хочу…

— Если мы выберемся отсюда, ты не пожалеешь о своих словах и будешь мне отцом, — сказал я.

Ворон притянул меня к себе, впился взглядом в лицо:

— А теперь — вперед!

Бросив косой взгляд наружу, я увидел, что, привлеченные нашей осторожностью, из темноты леса вынырнули приземистые тени и быстрым волчьим шагом устремились к нам. Несколько волков, посверкивая глазами, крались первыми.

Лесовики рассчитывали застать нас врасплох, но они просчитались самую малость. За миг до того, как волки должны были взвиться в прыжке, мы вскочили и сами бросились в атаку.

Первые два зверя погибли, разрубленные в полете, забрызгав нас кровью. Разрубив своего волка пополам, я отмахнулся от второго, краем глаза видя, как Ворон сражается с насевшими на него зверями. Подставив одному щит, он отбивался от другого. Я пришел ему на помощь — Меч Локи разрубил хребет зверю, как сухую палку, а вслед за ним был добит и четвертый волк.

Остальные звери отступили, и мы, расчистив себе путь, бросились на людей.

Они не стали принимать бой. Лишь двое-трое, самых горячих и молодых, сунулись было наперерез нам, но прозвучал короткий приказ, и они отпрянули. Я успел заметить поднятые луки…

— Пригнись!

Все, что я успел увидеть, — это был край щита, который Ворон выставил вперед, закрывая меня. В тот же миг его руки, спина, ноги и шея были утыканы стрелами. Несколько мгновений он стоял развернувшись боком к своим врагам, а потом покачнулся и рухнул навзничь.

Падая, он задел меня краем щита, и я нырнул следом за ним, припадая к земле. Между нами и лесовиками опять был валежник — корявые сучья того дерева, за стволом которого мы прятались вначале. Но теперь у меня не было времени ни на что.

Доспехи защитили Ворона, и ни одна стрела не нанесла ему смертельной раны — ни одна, кроме двух, попавших ему в шею. Из глубоких ран на горле толчками, в такт биению сердца, вытекала кровь. Мой наставник белел на глазах и отчаянно, с хрипами и судорогами, ловил ртом воздух, то и дело давясь кашлем, — наверное, часть крови протекла в легкие.

Я склонился над ним:

— Зачем? Зачем ты это сделал?

Мутнеющий взгляд Ворона остановился на мне.

— Ты… молод, — шевельнулись темные губы, на которых уже пузырилась пена. — Ты должен жить… Меч Локи… ты сохрани его… для своего сына или для Рагнарёка, пока не придет пора… Уходи…

— Нет! Я не оставлю тебя. Мы уйдем вместе!

Ворон попытался искривить губы в улыбке.

— Я ухожу первым… Суд богов свершился для меня. — Взгляд его поднялся к первым звездам. — Хотелось дожить до рассвета… Это судьба… Суд свершился…

— Тебе вредно много говорить. — Я не смотрел на умирающего, прислушиваясь к шорохам снаружи. Судя по всему, меня окружали. А может, они подумали, что мы оба мертвы?

— Тополь… Я так хотел успеть… назвать тебя сыном… Возьми, когда я умру, у меня на груди… оберег… ворон… пусть он хранит тебя, раз не смог — меня!

Кровь уже стекала по его подбородку на шею, которая вся превратилась в сплошную рану. Я взял Ворона за холодеющие руки. Он истекал кровью на моих глазах, а я ничем не мог ему помочь.

— Возьми. — Он закашлялся.

Я торопливо рванул его рубаху, расшитую когда-то самой Мстой, и там, под одеждой, успевшей пропитаться кровью, нашарил выкованную из железа фигурку ворона с распростертыми крыльями, подвешенную на кожаном шнурке. Я осторожно извлек ее на свет. Глаза умирающего смотрели сквозь нее.

— Это тебе… сын мой… — шептал он еле слышно и невнятно из-за мешавшей крови.

— Я сохраню ее, отец, — сказал я.

Не знаю, слышал ли Ворон мои последние слова. Он угас тихо и просто — кашляя, вдруг захрипел, вытягиваясь, и обмяк.

Закрыв наставнику и другу глаза, я выпрямился, стоя над ним на коленях. Мир вокруг меня умер, да и я сам чувствовал, что умираю. Передо мной лежал человек, который хотел и мог бы заменить мне семью. Он был единственным моим другом в чужом мире славян, в мире богов, среди Этих Лесных Всадников. На сей раз я оставался действительно один, ибо в глубине души чувствовал, что никогда больше не увижу родины.

Я хотел умереть и отомстить за его смерть. И те, кто заслужил мести, были совсем близко. Что ж, они узнают, каковы викинги на самом деле!

Отложив меч, я сбросил плащ и кованый доспех, стянул через голову рубаху и остался полуобнаженным. Потом снял сапоги и покрепче стянул порты поясом. На голую грудь я повесил оберег Ворона и, взяв в две руки по мечу, медленно встал, подставляя себя стрелам.

Смерть надо было встретить с открытым сердцем, и я шагнул навстречу врагам, не думая ни о чем. Мне было все равно, сколько их впереди, ждут меня стрелы или копья. Я даже не считал вышедших против меня и не чувствовал ничего. Я умер и вновь родился, и во мне новом не было и тени страха — я знал, что иду убивать…

Это потом мне поведали, что глаза мои были совершенно пусты — мертвы, лишены всякой мысли и чувства. Но тогда я просто шел один против всех, держа в каждой руке по мечу, шел сквозь врагов, и лесовики, вставшие было против меня, вдруг дрогнули и начали один за другим опускать оружие на землю, отступая…

— Здрав будь!

Звук человечьего голоса, пробившись сквозь туман в сознании, вернул меня к жизни. Я уронил руки и пошатнулся, стараясь изо всех сил удержаться на ногах и не показать своей слабости. Но стыдить меня было некому — чьи-то заботливые руки набросили мне на плечи плащ, приобняли за плечи, как раненого, повели за собой. Я шел как в тумане, подчиняясь ведущей руке, и послушно, как ребенок, опустился на землю возле маленького костерка.

Озаренные огнем, на меня смотрели дочерна загорелые лица — большеглазые, скуластые, напоминающие чем-то северян и одновременно прокаленных солнцем жителей южных стран, поклоняющихся Аллаху. Большинство были молоды, мои ровесники, но меж ними попалось несколько старших — один из них и привел меня к огню.

— Прости нас, — сказал этот человек, выговаривая слова очень чисто и старательно. — Мы не знали, что ты один из нас…

Я оглянулся на говорившего. Смуглолицый и темноволосый, как южанин, резкими чертами лица он тем не менее был северянином. Только горбатый нос и тонкие яркие губы портили впечатление. Он тоже был обнажен до пояса — его куртка, сшитая из шкуры молодого медведя, лежала на моих плечах.

— Кто вы? — спросил я.

— Нас называют Лесными Всадниками, друг, — ответил он. — Мы сожалеем, что сразу не распознали тебя и причинили тебе вред. Позволь узнать твое имя!

Обликом я нисколько не походил на лесовиков и поэтому уклонился от вопроса:

— Но как вы решили, что я — вашего племени?

— Волк всегда остается волком, даже если его выкормили вместе со щенками домашней собаки, — подал голос один из парней.

— Мы прочли это в твоих глазах, берсерк, — объяснил старший лесовик. — Кто был тебе тот человек?

— Мой приемный отец, — ответил я так, как считал нужным.

— Как тебя называть?..

Я уставился на огонь. Эти люди говорили на языке моей матери так, словно всю жизнь прожили с нею бок о бок, не коверкая по-своему слова, как бодричи или лютичи. Первый раз я слышал ее наречие из уст других — до сей поры я считал, что мать выдумывала эти слова нарочно, чтобы отличаться от других рабынь Эрика Медведя. Странно — я поймал себя на мысли, что думаю о старом викинге лишь как о хозяине моей матери, отцом он для меня больше не был!..

— У вас не было двадцать лет назад князя Светана из рода Волка?

— В нашей стае — нет, — ответил, помедлив, старший лесовик. — Но может быть, в других… Мы редко встречаемся с соседями и почти ничего о них не знаем. А ты знаешь кого-нибудь из его рода?

Я кивнул. В этот миг Олав, сын Эрика Медведя, умер — родился Тополь, сразу прозванный Волком.

Мы сидели у небольшого костра на краю той самой поляны, где совсем недавно я и Ворон хотели так опрометчиво остановиться на ночлег. Как оказалось, это и послужило причиной нападения — ведь мы по незнанию вторглись на землю погоста, где этот род, или стая, как они себя называли, Лесных Всадников хоронили своих мертвых. Тревожить покой спящих запрещалось без нужды, а уж тем более по ночам. Так что сейчас на поляне никого не было — из живых. Вокруг пня, на котором, оказывается, приносили поминальные жертвы усопшим предкам, лежало пятеро тел — четверо лесовиков и пятый Ворон. На рассвете их должны были похоронить по обычаям лесовиков — предав земле, чтобы они могли уснуть в ней, как дети в материнской утробе, ожидая нового рождения.

Ночью мне не спалось. Лесовики не обращались со мной как с пленником — я был для них скорее родич, который потерялся, но потом нашелся. Они относились ко мне настороженно — мало ли чего я успел нахвататься на чужбине — и на мои ошибки непрестанно, повторяли: «Ничего, привыкнешь!»

Но привыкать пришлось долго. Несмотря на усталость минувшего дня, я долго ворочался на постели из еловых лап после того, как уснул последний лесовик. Только несколько волков сидели у ног дозорного. Не выдержав, я поднялся, подошел и тронул его за плечо, предлагая сменить. Он не удивился — улыбнулся в темноте, кивнул и уступил мне нагретое место. Сидевший подле него волк внимательно обнюхал мою ногу, но не отодвинулся.

Лес смыкал вокруг нас высокие зубчатые стены. Где-то там переступали с ноги на ногу и фыркали лошади — их привязали на длинный повод, чтобы кони могли попастись меж деревьев. Волки бродили тут и там, и те их не боялись. За деревьями на поляне тускло светились огоньки на могилах — Лесные Всадники верили, что это духи предков чуют скорых гостей из мира живых и собрались встретить их.

Внезапно мне показалось, что я не один. Из чащи леса на меня смотрели чьи-то глаза. Я не видел их обладателя, но знал, где он, и понимал, что не могу ослушаться их немого приказа. Отодвинув прижавшегося ко мне волка, гревшего мне ноги, я встал и пошел на зов.

Кто-то мягко положил мне руку на плечо, приказывая свернуть. Полумесяц на миг вынырнул из-за кроны огромного клена, осветив высокого старца в длинном выбеленном подбитом мехом плаще с посохом в руке. Сивая борода и грива полуседых волос не оставляли никаких сомнений — передо мной был Святобор, один из Судей, бог лесов. Он стоял и смотрел на меня.

— Мне кажется, ты должен узнать кое-что, — наконец сказал он негромко, но все равно ветви клена, под которым мы стояли, тревожно заколыхались, словно кто-то потряс дерево. — Ведь мы расстались внезапно. Ты еще не понимаешь очень многого… Но я вижу нетерпение в твоих глазах. Спрашивай! Я отвечу.

— Ворон умер, — сказал я. — Он истек кровью от раны в горло на моих руках… Сам я оказался в обществе тех, кого он называл Лесными Всадниками, и судьба моя тоже висит на волоске…

— Ты ошибаешься. — Мне показалось, что Святобор улыбается. — Тебе ничто не угрожает, пока ты с ними. Лесовики наши преданные слуги. Они примут тебя в свою семью. Оставайся — лучшего дома не сыщешь!

Я оглянулся на оставленный костер. Волк все сидел у пня, вокруг вповалку спали люди, которые доверили мне, чужаку, свой сон. Люди, которые, если верить Ворону, не оставляют в живых пленных потому, что у них нет рабов…

— Кто они такие?

— Ты знаешь их. — Святобор тоже смотрел на спящий стан. — По крайней мере, слышал не раз… Это турсы!

Я чуть не вскрикнул — турсами называли огромных великанов, вечных противников Одина. Рыжебородый бог Тор ведет с ними нескончаемую борьбу, а те собирают силы, чтобы в день Рагнарёка выступить против Светлых асов вкупе с Сынами Муспелля и Огненными Великанами под предводительством Локи… Передо мной были… враги?

— Много лет тому назад, — догадавшись о терзающих меня сомнениях, заговорил Святобор, — в Асгарде произошла война. Асы сражались с турсами Утгарда и их правителем, Утгардалоки. Люди внешнего мира узнали про эту войну далеко не все, а лишь то, что донесли до них сражавшиеся в рядах победителей скальды, — многие из них вставали в свое время на Дорогу богов… Турсы Утгарда были разгромлены. Часть из них приняла подданство Асгарда и признала поставленного Одином правителя. Другие не захотели жить под властью асов и покинули Утгард. Вместе с семьями они откочевали сюда, в эту область Мидгарда, и стали скитальцами в лесах и горах. Они разбили наголову орды троллей, что селились здесь, и заняли их место. Мы приняли их под свою руку, ибо они отважные воины и верны клятвам. Правда, они не всегда чисты на руку и разные роды-стаи вечно ссорятся между собой, тратя силы в междоусобицах. Кроме того, они порой нападают на простых людей и воруют у них женщин, а те мстят Лесным Всадникам за это. В их жилах слились кровь турсов, лесных троллей и людей. Их трудно объединить и еще труднее ими править, но уж если лесовик что-то обещает, он исполняет клятву, чего бы это ему ни стоило!.. Так что гордись своей судьбой. Здесь ты будешь в безопасности, пока не понадобишься нам.

— Значит, вы отдали меня лесовикам… на сохранение? Но я не вещь, я живой человек и…

— И все же ты должен послушаться, — остановил поток моих слов Святобор. Он примирительно поднял ладонь, и я невольно притих, подчиняясь его спокойствию. — Тебе нужно где-то жить. В этой части обитаемого мира Лесные Всадники ближе всего тебе по крови. Сейчас они нужны тебе, а потом — кто знает? — может быть, ты будешь нужен им. Пойми, лучшего мы для тебя придумать не могли.

— Значит, я все-таки принадлежу вам?

— Не как вещь!.. Пойми, с этим трудно примириться, но рано или поздно ты поймешь. Считай, что тебя присудил к этому Суд богов.

— Ах так? — Я вспомнил о Вороне и о том, что мы уехали с поляны судилища достаточно быстро и не дожидаясь приговора. — Выходит, что его вы приговорили к смерти? Ведь он умер!.. За что, Светлые? Ведь он уже достаточно был наказан! Почему вы так жестоки?..

Святобор терпеливо ждал, пока я выдохнусь.

— Мы отнюдь не жестоки, Тополь. Суд богов простил твоего наставника и друга!.. Но — увы! — в делах сугубо человеческих нам не дано полной власти! Ворон слишком сильно поверил в свою смерть. Он был убежден, что умрет, — и умер. Мы не смогли бы его спасти, даже если бы и захотели… Но ты нам нужен. Верь, что будешь долго жить, и проживешь много лет.

— Ворон говорил, что с Дороги богов нельзя сойти живым, — вспомнил я.

— Только тем, кто отправился в путь за смертью, — возразил мне Святобор.

Я тогда не поверил ему — не привык беседовать с богами — и вскоре убедился, что оказался прав. Никогда не стоит верить богу, когда он обещает тебе долгую жизнь и земные блага, ибо в делах людских боги зачастую бессильны.

— Эти люди на тебя надеются, — напомнил мне о спящих Святобор. — Иди к ним. Утром поймешь, что надо делать. И прощай! Не ищи нас — мы сами отыщем тебя, когда придет нужда!

Он легонько толкнул меня в спину, приказывая вернуться к костру. Я сделал два шага и обернулся. Ни единый лист не дрогнул на кустах, не качнулась ни одна ветвь, но Святобор исчез бесследно и бесшумно, как умеют исчезать только боги.

Не чувствуя под собой ног, я вернулся к костру. Волку успело наскучить сидеть одному, и он, едва я уселся на пень, встал, зевнул и отправился бродить по окрестностям. Я был даже рад, что зверь оставил меня наедине со своими мыслями. Подперев щеку ладонью, я просидел у огня до рассвета, терзаемый сомнениями. Только с первыми проблесками солнца мои тревоги немного улеглись, и я решил: будь что будет.

Наутро свершили обряд — покойников уложили лицами на запад, сложив их, как младенцев во чреве. Каждому в последний путь снарядили его вещи, оружие; я от себя отдал Ворону на память маленькое простое железное колечко, напоминавшее мне о северной родине. Если правду говорят, что мир мертвых един для людей всех вер, то он встретит там мою мать и может передать ей, что я жив и здоров. Пока мы рыли могилы и укладывали мертвых, несколько Лесных Всадников отправились на охоту с волками. Они вернулись вскоре после полудня и принесли тушу молодого оленя и нескольких крупных птиц. Зверя мы разделали и закоптили на огне, а кровь и внутренности сожгли в честь предков. Птиц же, обжарив, отдали павшим — каждому досталось по последней земной трапезе. Засыпав мертвых землей, мы разобрали лошадей — мне достался конь одного из убитых — и тронулись к становищу Лесных Всадников.

Путь продолжался по лесам и перелескам несколько дней. Стаи лесовиков кочуют по бескрайним лесам Мидгарда — части Мира богов, — почти не сталкиваясь друг с другом. Если же две стаи встречаются, дело редко обходится без ссоры, особенно в голодный год. Тогда льется кровь, и меньшая стая отступает. Женщин и маленьких детей ждет плен, а из мужчин редко кто остается в живых — лишь те, кто успел удрать или отвагой заслужил право быть отпущенным на все четыре стороны.

Стаи наполовину оседлы — пока мужчины кочуют по лесам, нападая на обычных поселян и воруя у них зерно и добро, угоняя скот и при случае увозя пленниц из числа девчонок посмазливее, женщины, старики и дети отсиживаются в городце-крепости. Как правило, жилище стаи устраивается в глухом месте, на болотах или в непролазных дебрях, куда не пройдешь конным. За огороженным кольями земляным валом роют землянки по числу семейных женщин, в середине устраивают полукольцом еще одну — для холостых воинов, а внутри обычно вкапывают родовой столб с ликом бога. Женщины возделывают огороды, сажают и хлеб со льном, но на лесных полянах много не вырастишь — вот и приходится Лесным Всадникам красть зерно в селениях. Торговлей они промышляют редко, в основном меняя шкуры на ткани и железо. Золота и серебра у них мало — не имея пользы, они зачастую отдают красивые безделушки детям — поиграть. Только вожак стаи имеет право носить украшения из золота — прочим достается разве что медь или бронза. Стая живет на одном месте, пока не истощатся поляны или пока не явятся и не сгонят с насиженного места воинственные соседи.

Стая, подобравшая меня, была невелика числом — всего в ней было десятка три семей и еще почти двадцать холостых воинов. Считая подростков, при нужде берущихся за меч, и стариков, на которых лесовики оставляют свои семьи, набиралась сотня без малого. В каждой семье было помногу детей — иногда по десять и более. Женщины старались рожать больше, ибо младенцы нередко умирали холодной зимой или в голодные годы. Кроме того, частые стычки с соседями уносили немало жизней и требовалось восполнять убыль.

Оставив коней на поляне в нескольких верстах от крепостцы, мы прошли последнюю часть пути пешком, неся на себе и на волках небольшие тючки и мешки, — мужчины стаи как раз возвращались с очередного набега на землепашцев. Они везли домой зерно и кое-какую утварь, прихваченную в домах. Мне досталось нести мешок с зерном — без всякой тайной мысли сделать из меня раба, ведь и остальные воины тоже тащили каждый свое.

Уже когда мы тронулись в путь по узкой тропке в буреломе, старший набега — его звали походным вожаком — толкнул меня под локоть и вручил маленький кожаный мешочек.

— У одного из наших павших осталась молодая жена, — сказал он спокойно. — Он собрал это для нее — будет лучше, если вдова получит последний подарок своего мужа.

Я нащупал через хорошо выделанную кожу гребень, веретено и кое-какие другие женские штучки и, пряча мешочек за пазухой, подумал: почему вожак сказал это именно мне? Что было у него на уме?

Продравшись через заросли и валежник, мы вышли на холм, вершина которого была огорожена частоколом. Упрежденные табунщиками, женщины и дети уже растворили сколоченные из досок-горбылей ворота, перекрывающие вход-пролом в земляной насыпи, и стояли в проеме, не спеша выходить. Объяснялось это тем, что наше возвращение могло быть всего лишь ловушкой, — если нас по дороге захватила в плен другая стая, они могли заставить нас выманить женщин и детей наружу и переловить. Поэтому нам не доверяли до тех пор, пока мы не переступим порога. Такова была полная опасностей жизнь этого мира, где мне теперь предстояло жить.

Мы прошли внутрь крепости и сложили добычу у ног старейшин, что ждали вожака и его воинов у родового столба. Вырезанное лицо бога взирало на нас сверху, словно пересчитывая подношение, и вожак шагнул вперед, преклоняя колено:

— Великий предок Ломок Тур, в этот раз наш поход был удачен. Мы потеряли всего четырех воинов, но принесли много добычи и привели тебе нового сына, Тополя Волка. Благодарим тебя за заботу о нас и наших детях, которые не будут голодать этой зимой! Наши мечи принадлежат тебе, как и мы сами!

Ломок из рода Тура, как мне сказали, был одним из тех немногих вожаков-турсов, что вывели изгнанников из Утгарда в эти леса. У каждой стаи был свой хранитель-вожак, дух которого почитался наравне с богами.

У него просили совета, его молили о защите и помощи, к его подножию матери приносили новорожденных детей. Каждого вожака дух Ломка должен был усыновить при избрании его и утвердить власть, ибо звание вожака стаи не наследовалось сыном вслед за отцом.

Благодаря дух Ломка Тура, каждый воин подходил к родовому столбу, надрезал руку и мазал кровью основание столба. Когда дошла очередь до меня, я сделал то же самое, а вожак стоял рядом и смотрел, быстро ли впитывается кровь в сухое дерево — знак того, принимает ли дух Ломка нового сына в род или нет. Но Ломок Тур оказался ко мне благосклонен, и я был признан членом стаи.

Из четырех павших только двое были женаты — два других были слишком молоды для создания семьи. У одного из них старшему сыну было четырнадцать лет — он мог позаботиться о братьях и сестрах, кроме того, эту женщину уже брал в жены младший брат ее покойного мужа, согласно обычаю. И лишь подруга четвертого воина оставалась одна — у ее мужа не было братьев и некому было заботиться о ней на правах родственника. Если бы не я, ее детей бы взяли к себе соседи, но теперь выходило, что я должен был стать мужем женщины, чей первый супруг погиб от моей руки.

Мою нареченную подругу звали Лана или просто Лань. Она была на четыре зимы старше меня, имела двух дочерей четырех и трех лет и ждала еще одного ребенка. Как я узнал, на самом деле рожала она уже четыре раза, но всякий раз приносила своему мужу дочь. Согласно суровому закону лесной жизни, женщина считалась нахлебницей и годилась лишь на то, чтобы рожать детей и ухаживать за мужем после похода. Поэтому девочек нередко убивали — особенно если это был первый ребенок. У Ланы первый и четвертый ребенок были дочерьми, и отец убивал их, чтобы не кормить лишние рты. Окажись ее новый младенец, которого она носила, тоже девочкой, и мне предстояло лишить новорожденную жизни. С другой стороны, именно это влекло за собой постоянную нехватку женщин и девушек, вынуждая лесовиков нападать на соседей и мешать кровь с лесной нечистью, которой в этих чащах было множество. Но ведь гораздо легче получить взрослую женщину или девушку, чем тратить силы на долгое выращивание девочки, которая к тому же могла умереть в голодный год. Зато ни одна женщина, даже последняя дурнушка, при этом не могла остаться без жениха — хватали и волокли под венец всех, в том числе и овдовевших жен своих братьев.

Первое время Лана меня здорово боялась. Когда вожак привел меня в ее землянку, она уже знала от остальных лесовиков о смерти мужа и рыдала в голос, колотя себя по лицу. На кожаный мешочек, где погибший сберег для нее гостинец, она даже не взглянула и весь день шарахалась от меня, как от прокаженного. Это был первый и единственный раз после встречи с Вороном, когда я лег спать голодным.

Успокоилась она только на другой день и даже разглядела подарки, смущенно радуясь тому, сколько всего собрал для нее покойный. Но меня Лана по-прежнему не замечала, и мне стоило большого труда приручить ее к себе. Женщина согласилась, что будет кормить меня и обстирывать, но не более того. Я смирился — не всякая станет терпеть рядом с собой человека, убившего ее мужа и отца ее детей.

Оттаивать она начала много позже, когда заметила, что ее дочери тянутся ко мне. Мужчины-лесовики до определенного возраста не замечают своих детей, и, лишь когда мальчику приходит пора начинать учиться владению мечом, а девочка становится девушкой, они обращают внимание на своих отпрысков. Я же с удовольствием возился с малышками, благо, кроме походов, боевых учений, починки оружия и ухода за скотом и лошадьми, лесовику делать почти нечего. Никогда не думал, что буду находить удовольствие в играх с детьми! Это удивляло и пугало Лану. Обнимая росший с каждым днем живот, она из своего угла у очага смотрела, как я вожусь с девочками, и вдруг произнесла:

— Если у меня родится опять дочь, ты должен будешь ее убить.

Это были первые ее слова, обращенные ко мне за долгое время.

Я оторвался от девочек:

— Ты этого не хочешь?

Женщина смотрела в огонь.

— Мужчине нужны сыновья, — наконец произнесла она. — Наследники!..

— А тебе?

Она бросила на меня исподлобья настороженный взгляд, по которому сразу становилось ясно, почему ее назвали Ланью.

— Женщине нужен защитник, — ответила она. — Она слаба… Если сюда придут враги, дочери, даже подросшие, не смогут меня защитить. И на зимнюю охоту они не пойдут, и в боевой поход… И не принесут в дом добычу, а будут сидеть и ждать, когда за них это сделают другие… В лес должен ходить мужчина, а женщина — ждать его!

Я вспомнил, что на севере, у викингов, тоже думали похоже, ведь именно мужчины ходили на драккарах, и примолк.

Лана отчаянно боялась родить девочку и умолила-таки духов предков — в положенный срок мне в руки лег мальчик. Я принес ребенка к столбу Ломка Тура, признал своим сыном и нарек Вороном в честь моего наставника. Следовало еще и отдать ему железный оберег, переданный мне Вороном, но я почему-то не догадался этого сделать. И как мне пришлось совсем скоро о том пожалеть!.. Но тогда я еще не знал своего будущего и радовался, что есть на земле существа, которые стали для меня близки. Лана и ее дети были моей семьей, и я уже подумывал, что можно было бы рискнуть и покинуть Мир богов, наведаться в Мир людей, отыскать родной фиорд и усадьбу Эрика Медведя, донести до него весть о младших сыновьях и выкупить из рабства мать. Я бы привез ее сюда, в стаю, где люди говорят на ее родном языке и где она не стала бы стыдиться своего имени и своего рода.

Но эти мечты так и оставались мечтами.

Миновало целых два года. Я вошел в стаю, как будто и родился Лесным Всадником. Зимами мы отсиживались в землянках, охотясь или подъедая припасы, вычищали от мездры шкуры, чинили одежду и оружие, готовясь к весне. Едва стаивали снега и теплела земля, стая уходила в первый набег. Оставшиеся женщины рыхлили землю на старых росчистях, сеяли хлеб, репу и горох. Мы же до поздней осени пропадали в лесах, возвращаясь в крепость ненадолго — отдать добычу, справить праздники да проведать своих — не напали ли в наше отсутствие соседи. Я близко сошелся с вожаком, который был на десять зим старше меня. Мой Меч Локи был лучшим оружием среди тех, которыми располагали лесовики, и я скоро стал одним из первых бойцов. Порой только из-за него мы одерживали победу. Вожак как-то сказал, что если он погибнет первым, то его место займу я. В обычае Лесных Всадников выбирать вожаков из числа лучших воинов, и такое решение никого не удивило.

Лана с каждым днем привязывалась ко мне все больше. Маленький Ворон начинал ходить и тянулся ко мне, девочки звали меня отцом. Их мать только удивлялась — я был гораздо мягче нравом, чем большинство Лесных Всадников, и она не могла нарадоваться на судьбу, пославшую ей такого мужа. Высшей радостью для нее было подарить мне родного сына, и на второй год она наконец со стыдливой улыбкой сообщила мне, что тяжела. Я с нетерпением ожидал появления наследника — того, кто в свой черед будет владеть Мечом Локи.

Лана родила мне дочь.

Когда помогавшие ей разрешиться от бремени женщины сообщили эту весть, лица у них были печальны, да и сама роженица не выглядела веселой, несмотря на то, что родила легко и быстро. Я понимал ее чувства — она искренне мечтала подарить мне сына, а вместо него дала жизнь еще одной, пятой по счету, девочке.

Столько дочерей в одной семье — это было уже чересчур. Обычай лесовиков требовал, чтобы я избавился от лишнего рта, но я не был лесовиком по рождению. К удивлению всех, я принес новорожденную к родовому столбу Ломка Тура и назвал малышку Ланой, признавая ее своей дочерью. Я был уверен, что мой сын еще родится…

Если бы я только тогда все знал!..

Новости из внешнего мира в Дикие Леса доходят редко и смутно, только вместе со взятыми в плен и не убитыми сразу чужаками. Что же говорить о вестях из Мира людей! О том, что в год нашей встречи с Вороном на его родину, Гардарику, напали викинги и, захватив сразу несколько городов, осели там, собирая дань и жестоко расправляясь с непокорными, я узнал почти три года спустя.

К тому времени я успел привыкнуть к полной опасностей и лишенной многих удобств походной жизни Лесных Всадников и начинал забывать о Суде богов, чьим решением я был введен в эту стаю. Даже встреча с Вороном и его печальная судьба понемногу начинала казаться мне сном, после которого последовало пробуждение. Но однажды ночью я почувствовал неладное.

Это случилось весной, когда уже просохла земля и можно было пускаться в поход. Я долго ворочался на ложе из шкур подле Ланы, не смея потревожить ее и малышку.

Поднявшись, я потихоньку покинул землянку, задернув за собой тяжелый полог из шкуры кабана, — было уже тепло и двери почти везде поснимали. Темная безлунная ночь приняла меня в свои объятия. Смутно просматривалась односкатная крыша мужского дома и возвышающийся над ним столб Ломка Тура. Прочее пропадало в тени частокола и земляного вала.

Я взобрался на него. Лес отступал от поселения шагов на тридцать — сорок. Пересечь пустое пространство незамеченным было почти невозможно — если не заметят дозорные, наверняка обнаружат волки. Но сейчас я с содроганием заметил, что к самой ограде, одолевая последние шаги, идет человек!

Он шел как-то странно, словно у него не хватало сил, пошатывался и держался обеими руками за горло. Оружия, насколько я мог рассмотреть в темноте, при нем не было. Длинный плащ скрывал его фигуру. Незнакомец остановился как раз у того места, где притаился я, и поднял бледное лицо с закушенной губой…

Я чуть не упал с вала. Только несколько бледных звезд освещало землю, но даже в полной темноте я бы узнал этого человека.

Передо мной стоял Ворон!

— Долго же я искал тебя, — прошелестел тихий, усталый голос. — Не дают мне боги покоя… Не дают спокойно спать… жестокие…

— В-Ворон… — Язык отказывался мне повиноваться. Я торопливо коснулся ладонью оберега, поминая память Ломка Тура и прося его отвести ходячего мертвеца прочь. — Ты?..

— Не дают мне покоя, — прошелестело в ответ. Глаза Ворона была наполовину прикрыты, он смотрел в себя и словно не замечал меня. — А я домой хочу… В Ладогу… Сходить бы, глянуть на Нево-озеро… землицы бы кто на могилу бросил родной, весть принес, поведал, как там, как живут, кто из старых князей в живых остался… Покоя мне нет без того!..

Он зашатался, стискивая бледными пальцами горло, хрипло застонал. Пробудившиеся волки отозвались ему отчаянным заливистым воем. Оцепенев, я слушал их голоса.

— Натворил я дел, теперь вот мучаюсь, — продолжал Ворон. — Помог бы ты, дух мой успокоил… Навестил бы Ладогу, князей тамошних повидал бы — может, кто уцелел, может, не все друг дружку… Не так тяжко было бы мне…

— Я пойду, — внезапно решился я. — Пойду в Гардарику, только… Сейчас уходи! Я схожу туда, весть потом тебе принесу! И земли на могилу, родной… Как город-то твой звался?

— Ла-адога, — покачиваясь, прошептал Ворон.

Порыв ветра, налетевший внезапно, толкнул его, словно облако тумана, и он поплелся прочь, подчиняясь его толчкам. Уцепившись непослушными пальцами за колья тына, я смотрел призраку вслед и чувствовал, как капли холодного пота скатываются у меня по спине.

Не помню, как я вернулся домой, как уснул, словно мертвый. А пробудился уже с готовым решением, словно кто нашептал мне его во сне. Не говоря Лане ни слова, я вышел к родовому столбу стаи и стоял там до тех пор, пока вожак не заметил меня. Дождавшись, пока поблизости не соберется сколько-нибудь Лесных Всадников, я объявил им свое решение: выполняя обещание, данное погибшему другу и названому отцу, я отправлялся в Гардарику.

Лесовики признавали за каждым право решать свою судьбу. Меня отпустили сразу и даже пообещали, что позаботятся о Лане и детях, если я не вернусь. Если бы кто знал, насколько они окажутся правы!

Отпущенный на все четыре стороны, я без приключений выехал из Диких Лесов, миновал Врата в Мир людей — и там уже на следующий день услышал потрясшую меня весть о нападении викингов на гардарикские города.

Нужно ли говорить, что после этого я летел туда как на крыльях! Но, как ни спешил, приехал я поздно…

Глава 10

Княжий двор выгорел мало не наполовину — когда викинги вырвались, рассчитывая сокрушить ладожан последним решающим ударом, никому уже не было дела до оставшихся непогасшими огоньков, и те успели дорасти до настоящего пожара. Поэтому днем, не тратя времени, победители, едва сложив оружие, бросились отстаивать от пламени то, что еще можно было спасти.

Погорели почти все клети и конюшни, погубив в дыму и пламени много добра и коней. Княжеский терем и половина боярских хором уцелели, но на стенах остались следы гари и тления, а крышу терема едва отстояли. Стены и заборолы детинца тоже в двух местах зияли проломами.

Будимир и Вадим этого не видали, явившись в детинец много позже полудня. Викинги сопротивлялись отчаянно. Им удалось, не размыкая строя, вырваться из детинца, потеряв лишь малую часть своих, и устремиться к городским воротам и оттуда к пристаням на драккары. Беря жизни ладожан и платя своими жизнями, они все-таки добрались до драккаров и, бросив тех, что ждали на суше, попрыгали в качавшиеся на мелководье. Торопясь, не дожидаясь замешкавшихся, викинги кидались к скамьям, разбирая весла. Некоторых даже тут находили стрелы — среди вытащенных на берег драккаров затаились лучники и ждали своего часа.

Только пять из восьми драккаров сумели отчалить от берега и устремились в открытое море, подальше от Ладоги. Остальные засадные успели повредить, прорубив днище. Отставших викингов добивали на причале и спихивали тела в воду.

Только ближе к вечеру князья Будимир и Вадим Храбрый, чье белозерское прозвание каким-то образом стало известно, наконец вошли в детинец. Оказавшись запертыми, викинги, вымещая досаду и зло, порубили всех словен, оказавшихся под рукой. Их тела выносили и укладывали наравне с телами павших воинов.

Будимир только мельком глянул в сторону своих сыновей. Он ждал их смерти, боялся ее и теперь чувствовал лишь слепое безрассудное бешенство. Он рубился с викингами до последнего и сейчас еще не отошел от горячки боя. Поэтому, углядев краем глаза нескольких пленных, не медлил ни мига. Вытаскивая на ходу меч, шагнул навстречу.

Конунга, который наверняка отдал приказ зарубить мальчиков, среди них не было. Но Будимиру это было все равно. Пленные отпрянули, взглянув в его перекошенное лицо, — привыкшие проливать кровь и смотреть в лицо смерти, они тем не менее дрогнули.

Будимиру очень хотелось сполна утолить жажду крови. Ему вдруг вспомнились все рассказы о жестокости викингов, его позорное метание по городам и весям. Захотелось услышать, как будут кричать и корчиться от боли те, кто сам заставлял кричать и мучиться других. Но он всего лишь несколько раз взмахнул мечом и оставил на земле окровавленные тела.

Жизнь была сохранена только одному, последнему. Будимир заставил себя опустить меч и кивнул воинам: — Найдите жреца Силомира. Мы подарим Этого Перуну!

На следующий день после тризны зарядили наконец дожди. Небо, сухими от скорби глазами следившее за Русью-Гардарикой, разразилось поминальным плачем по погибшим. Дожди лили с такой неистовой силой, что Волхов вышел из берегов и едва не затопил мостки причалов, возле которых совсем недавно торчали чужие драккары. Сейчас там осталось всего несколько торговых шнек и лодей — большинство захваченных кораблей было разобрано и отдано огню, пойдя на погребальные костры. Возле Ладоги выросло несколько новых курганов. В одном из них, первыми между равными, уснули последним сном маленькие сыновья Будимира Ладожского и Владимир Белозерский, младший брат Вадима Храброго, павший в бою на причале.

Проводив в последний путь воинов и простых горожан, Зарница и Ведомир задержались в Ладоге, пережидая распутицу гостями ладожского жреца Силомира.

Ладожский князь после победы над викингами был особенно любим народом. Он да Вадим, чье прозвание повторялось на все лады, были главными героями. Ладожане гордились своим князем, хвастались им перед соседями, а женщины и девушки, зная, что двадцативосьмилетний князь потерял жену и двух сыновей, наперебой жалели его.

Самому Будимиру было не до бабьей жалости. Выбив урман из Ладоги и проводив павших, он с малой дружиной ринулся на Изборск, не то помогая соседям, не то утоляя жажду крови.

Он честно попытался помочь Изборску — не только платя за помощь боярскими дружинами, но и утоляя жажду мести. Молодой Земомысл принял помощь, но потом обошелся с Будимиром резко, не простив услуги сильного слабому. Считавший свой род без перерыва до самого Волха Славеновича через его старшего сына Избора, Земомысл Бориполчич по праву хотел быть первым. Старый Изборск мог стать стольным градом славянских князей, но выходило по всему, что сила не на его стороне.

Будимир вернулся в Ладогу в конце листопада-месяца с крепко засевшей в голове мыслью — пока на его стороне сила, пока не забыл народ, как он очистил свою честь, изгнав урман из Ладоги, стать великим князем. У него будет власть — ведь еще давно нечаянно встретившийся волхв предсказывал ему это!..

Все еще вынашивая эту мысль, он и посетил подворье жреца Силомира. Зарница и Ведомир уже готовились к возвращению в Перынь и ждали первых заморозков, утверждающих пути.

Девушка была на дворе, когда приехал князь со своими ближними. Его постоянный спутник боярин Твердята, уже носящий задумку оженить князя-вдовца на своей младшей дочери, шел за ним. Прочие остались у порога. Завидев Зарницу, Будимир улыбнулся:

— Добрая встреча, владычица!

Девушка поклонилась:

— Здрав будь, гость дорогой. Милости просим!

На порог выскочила жена Силомира, распахнула двери пошире, приглашая князя войти. Будимир прошел в дом, поклонился очагу-домовому, приветствовал хозяина и принял спешно поднесенное угощение.

О деле заговорили позже, когда Силомирова жена перестала подавать новые блюда и был допит бочонок пива. Князь приступил к делу сразу, не ведя окольных путей.

— Подмога мне ваша, владыки, надобна, — молвил он. — О большом деле я мыслю, без вас не обойтись!

— Ты ведаешь, княже, что мы супротив тебя не ходили, — отмолвил Силомир. — В чем нужда?

— Власти я жажду! — Будимир даже выпрямился, расправил плечи. — Чую — силы для того есть, народ за меня. Ладога была первым торговым градом, должна она быть и градом первым княжеским!.. Как дядья мои, хочу я собрать под свою руку всю Русь. Вы ведаете, что после боя с урманами многие на моей стороне. Изборск так потреплен, что не оправится в скором времени, Белозерск далече, а Новый Город да прочие и всегда слабы были. Как зачну под свою руку всех собирать — никто не посмеет супротив меня выступить!

Будимир говорил правду — он мог стать первым князем всей Руси, пока в памяти людей была свежа память об урманах. Дружина его разрослась, ее надо было кормить, а для того нужны были новые дани-пошлины. За защиту от урманских набегов малые города и починки будут ее платить — а коли откажутся, всегда можно сказать: раньше такого не было, зато урмане были. А теперь у вас есть защитники, за оборону платить надо. И ведь заплатят! А там будет сила, можно и других князей под себя поставить. И братьев Бориполчичей с упрямым Земомыслом во первых рядах. Пусть не кичатся родством, когда нечем его подкрепить! То верно, они суть прямые потомки Волха Славеновича, они да этот Вадим Храбрый из Белоозера, да только с годами разбавилась кровь пращура, жидка стала. Новая сила нужна, и этой силой будет он, князь Ладоги Будимир.

— А мы-то тебе на что? — нарушил молчание Ведомир, сидевший подле Силомира. — Наше дело в чем видишь?

— Народ на моей стороне — коль не есть, так будет, — перегнувшись через стол, громко зашептал Будимир. — Вы же, владыки, богов умолите! Все в их власти — и живот, и гибель! Подмога мне надобна от Светлых, от Перуна-громовержца да Даждьбога солнцеликого. Истинно ведь молвлено — без бога лишь до порога, а с богом всюду дорога… Вы Светлых умолите, а уж я за платой не постою — отдарю их хоть добрым молодцем, хоть красной девицей! Любые жертвы принесу! Прославьте меня пред богами, задобрите их ради меня!

Зарница вопросительно взглянула на Ведомира — одному ему она открылась, как страшно ей было в тот день у дуба, на жертвоприношении. Видать, тот воин достиг-таки Ирия и сумел шепнуть на ухо Перуну златокудрому пару слов о беде словенской, вымолить подмогу и удачу. Но что скажет громовержцу тот человек, коего для-ради княжьего дела на тот свет отправят? Не нажалуется ли? Не умолит покарать жестокосердого?

Такие сомнения владели не одной ею. Силомир промолчал, а Ведомир нахмурился:

— Непотребное молвишь, княже. Богов прогневать хочешь?.. И без того много крови пролито, не все еще оплаканы. А невинный Перуну не надобен!

— Да я ведь не свои дела покрывать вздумал чужой кровью! — прижал кулаки к груди Будимир. — Я такое задумал!.. Мне это дело — как война с урманами, столько же сил положить нужно, каб не больше! Видели, какова наша земля? Велика и обильна, на всех места хватает, а все же грыземся друг с дружкой из-за пустяка, родством считаемся, кичимся, кто достойнее из потомков великого Волха Славеновича, — горячо заговорил князь, наклонясь вперед и словно обнимая собеседников взором. — Каждый на свою сторону тянет. Изборск, Ладога, Новый Город со Славенском, Белоозеро, Ростов-град и иные прочие. И чтоб по-родственному кому помочь — такого нет. Я доподлинно ведаю, про что толкую, — сколько поскитался по земле, прежде чем удалось князей да старейшин на свою сторону переманить! А вот ежели б в единой руке все были, каждый свое место ведал!.. Вот о чем я думаю, вот что мне покоя не дает — единая власть по всей земле. И мне подмога надобна… Можете мне помочь?

— Мы во многом тебе помочь готовы, князь! — Ведомир выпрямился, расправив плечи. — Но не в таком деле.

Будимир взвился как ужаленный.

— Не в таком деле! — воскликнул он. — По-вашему, то дело неправое?.. А что тогда правильно? Пусть и дальше каждый на свой лад живет?

— Под чужую руку ни один град, ни один язык не встанет, — убежденно молвил Ведомир. — Словене люди вольные. Кому не задастся власть твоя, соберет пожитки да и уйдет. А то и затаится до поры, топор да меч вострить начнет. Как с такими воевать станешь?

— Не про то ты говоришь, жрец! — отмахнулся Будимир. — Как под себя землю собрать, я сыщу силы и умение. И народ в повиновении удержу. Только бы мне судьба не мешала. Задобрить бы богов! Пусть ведают Светлые — я ради их детей радею, ради них свое дело вершу!..

— Ради словен? — переспросил Ведомир. — А что же с князьями прочих градов и старейшинами решишь? Думаешь, пойдут они под твою руку, смогут у тебя подручниками ходить?

— Смогут! — уверенно кивнул Будимир. — Я смогу сделать так, что они даже захотят меня признать. Только спешить надо, пока Ладога сильна, пока я — победитель урман, пока прочие не опомнились… Так что?

Он вопросительно обернулся на жрецов. Но Зарница, встретившись с ним взглядом, отвела глаза — столько страсти, темной, пугающей, было в его взоре. Под его словами скрывались тайные недоговоренные мысли, как под гатью на болоте прячется холодная черная жижа без дна. Он задумал небывалое дело, но ради него должно было пролиться много крови — Будимир просто не мог без этого обойтись.

Помедлив, Ведомир встал.

— Прости, князь, — произнес он, прикладывая руку к сердцу, — но мы с Бориславой ворочаемся домой и подмоги оказать тебе не в силах. Прости!

Он вышел, и Зарница с облегчением сорвалась с места следом.

Силомир нагнал их на дворе.

— Что же вы так? — укорил он жрецов. — Почто упрямитесь?.. Я княжеские помыслы ведаю и разумею — нет в них для земли большой беды… Рассудите — урмане на Русь пришли потому, что земля наша всем обильна, а на богатый кусок всякий позарится. И согнать их удалось лишь после того, как вся земля под единую руку встала, как один. Так хорошо бы и дальше жить, да только, слышите, не успели догореть погребальные костры, как отпал Изборск, в своей воле жить захотел… Князь мне про то поведал! А того изборцы не чуют, что урмане и второй раз пожаловать могут. Достанет ли у них силы в одиночку с врагом совладать?.. А вот ежели б…

— Ты подле князя в Ладоге живешь, тебе с ним спорить не след, — примиряюще рассудил Ведомир. — А только не всякий князь захочет под чужой рукой ходить. И придется Будимиру Касатичу сызнова дружины вооружать — не против урман, против своих идти!.. А то усобие Руси во вред, врагам на радость! И так ему не только я, так всякий скажет…

Силомир только покачал головой.

Зарница больше всего тревожилась о том, как бы князь Будимир не захотел впотай встретиться с нею. Она уже со страхом вспоминала свой давний сон. Будимир его наверняка тоже помнил — ведь жрица явилась ему во сне и говорила от имени богов. А что, если они еще раз захотят выразить свою волю через нее?.. И вдруг именно о том, чего так боится Ведомир?

Всю дорогу до Славенска и ставшей родной Перыни девушка боялась засыпать ночами — а ну как вновь поблазнится, что летит она над спящей Ладогой, наклоняется над пылающим во сне челом Будимира и шепчет ему… А вдруг богам и правда нужна кровь — и не просто жертвенная, добровольно отданная, но и любая, из отворенных жил? Разве не идет впрок Перуну кровь ворогов, льющаяся в бою? Нет, они ведали, что творили. А убивать во славу кого угодно людей словен не учили от века. Князь Будимир, может, и прав, да только не с того начал.

Однако дни прошли, а все было спокойно. Дома, в Перыни, старый Огнеслав покачал головой, укоряя Будимира. Он не сомневался, что начатое благое дело обернется худом.

Весенняя ночь была неожиданно тяжкой и душной. Распахнутое настежь оконце не давало желанной прохлады. Раскинув руки, Будимир метался по ложу. Туманные видения тревожили его сон. Вставали какие-то лица, слышались приглушенные голоса, мелькали картины давних боев. И каждый убитый викинг злорадно скалился, словно ведал что тайное.

— Месть свершится!..

Вскрикнув, Будимир пробудился, рывком сел на ложе, отирая ладонью взмокший лоб. В покое стояла тишина — только снаружи доносились тихие голоса ночной стражи да шуршали мыши. Все было тихо и спокойно, но князю вдруг почему-то стало страшно.

Бесшумно распахнулась дверь. Не потревожив половицы и спавшего у порога холопа, в изложню шагнул высокий старец с суковатым посохом. Очи его горели, как два угля.

— Спишь? — воскликнул он, пристукнув посохом об пол. — Спишь и беды над собой не чуешь!

Приглядевшись, Будимир с содроганием узнал старого волхва, который несколько лет назад повстречался ему по дороге в Ладогу.

— Отче… — только и мог вымолвить он. — Но как…

— Молчи, неразумный!.. — Глаза волхва метали молнии, и не дрожавший перед урманскими мечами князь почувствовал, как по спине побежала струйка липкого холодного пота. — На тебя боги Пресветлые надежду возлагали, а ты веры их не оправдал!.. Гляди, землю упустишь, а с нею и жизнь саму!

Придвинувшись ближе, он ткнул пальцем в грудь князю, заставив его отшатнуться к стене.

— Что ты молвишь, старик? В чем вина моя? — нашел в себе силы спросить Будимир.

— Зри, неразумный!

Яркая вспышка света заставила Будимира зажмуриться, закрыть глаза руками. А открыть их снова он не поспешил… Ибо перед мысленным взором предстало новое видение. Всадник осадил невысокого косматого конька, озираясь окрест.

Скроенные из кожи и мехов одежды его скрывали ладную статную фигуру, длинный плащ вился за плечами. Выпрямившись в седле, он смотрел, казалось, в самое лицо Будимира. Черты его оказались странно знакомыми, и в тот миг, когда он чуть повернул голову, князь его вспомнил.

Тот самый парень-викинг, из камня добывший заговоренный меч и сражавшийся им с рыжебородым славянином. Теперь он чуть повзрослел, стал мужем и воином. Молодая бородка и усы делали его трудноузнаваемым, но меч, тот самый меч с причудливо выкованной рукоятью, был приторочен у него к седлу! И всадник любовно коснулся его ладонью. Потом тронул коня пятками и пустился в путь…

— Зрел?

Будимир отнял ладони от лица и кивнул.

— Он спешит сюда, — без обиняков сообщил старый волхв. — А по пятам за ним идет судьба. Сумеешь угадать, что угодно богам, — получишь власть и силу. А не сумеешь или сил не хватит… — Он сурово покачал головой.

— Перуном клянусь! Не минует меня чужанин! — воскликнул Будимир.

Старый волхв тихо покивал и, не прибавив более ни слова, повернулся, пошел к двери и исчез, не создав ни малейшего шороха. А Будимир до рассвета не сомкнул очей.

Глава 11

Еще на полпути я узнал, что этой весной князья Гардарики собрались и с дружинами и народом выгнали викингов за моря. Некоторые пали в этой битве, были и такие, о ком слава уже гремела, встречая меня на пути. Одним из таких героев был молодой — ненамного старше меня — князь Вадим, за отвагу прозванный Храбрым. Будто бы первым он с горсткой воинов прорвался к драккарам и сумел пробить у многих днища. Когда разбитые викинги стали скатывать корабли в воду, оказалось, что спасаться им не на чем — и в схватке у двух уцелевших судов пали многие волки морей.

Ладога, куда я добрался уже в конце весны, мне понравилась. Это был большой город на берегу озера Нево, стоявший в устье широкой реки. Еще издали, подъезжая, я увидел земляные валы, на которых возвышались сложенные из вековых дубов стены детинца. На склонах холма раскинулся посад. Накатанная дорога спускалась к берегу, где была пристань и стояли рядами клети для товаров. Несмотря на то что только кончалась весна, у пристани покачивалось на волнах больше десятка больших кораблей и несколько малых лодок. Среди судов я с удивлением узнал торговые шнеки и кнарры викингов, плоские насады бодричей и даже одно урманское судно. Малые лодьи принадлежали местным купцам. Торг у берега уже кипел — кто-то грузился, кто-то только подошел к берегу. Слышались крики и шум.

На меня сперва долго не обращали внимания. Как я узнал из разговоров, Ладога была княжеским городом. Здесь сидел собственный князь, коему принадлежало больше половины всех ладожских лодей. Он был в числе тех, кто совсем недавно выбил викингов из Гардарики. Об этом и кричал какому-то урману невысокий, крепко сбитый человек, судя по всему, купец.

— Здеся наша земля, и ты нам обычая не рушь, а не то вспомянем, как мы недавно с князем Будимиром вашего брата взашей вытолкали! — шумел он, наступая.

Ворон мне немного растолковал тонкости наречия ильменьских словен, которые населяли Ладогу, и я хорошо понял купца.

Слова его мне понравились — каждый купец еще и воин, ведь сколько надо смелости, чтобы пускаться с товаром в дальний путь! Тут и бури со штормами, тут и мели, и острые зубья скал, на которые ураган швыряет корабль, стремясь доставить наслаждение морскому великану Эгиру и Вана-Ньёрду, богу и хозяину морей. Тут и викинги, караулящие суда. И если столкновение со стихией влечет за собой гибель, то боевой драккар на горизонте заставляет сильнее биться любое сердце — бурю опытный мореход одолеет, а от волков морей — викингов — нет спасения.

Мирного дня ради ворота Ладоги были распахнуты настежь, и сторожа зорко вглядывались во всякого, кто проходил или проезжал мимо. Кое-кого останавливали, выспрашивали. Я им тоже показался подозрительным, ибо одет был по обычаю Лесных Всадников — в кожаные штаны и меховую безрукавку. Любой мог сказать, что я слишком долго прожил в лесу, — но это при том, что за спиной у меня висел круглый щит викингов, а у пояса болтался Меч Локи. Даже в грубо сработанных из кожи и лыка ножнах это было примечательное оружие.

— Кто таков будешь? — остановил меня вопрос.

— Издалека я, с Лабы-реки, — назвал я место, где жил Ворон. — Городец Полабец моя отчина. Я из лютичей.

Название это я выдумал только что, ибо у того селения имени не было отродясь. Ладожане мне поверили — я говорил с западным выговором, как лютич, которые, как мне пришлось скоро узнать, часто заходили сюда по торговым делам.

— А тут чего поделываешь? Ваших тут сей год не было!

— Князя я ищу, — ответил я наугад, ведь Ворон, если помните, посылал меня не только за этим.

— А на кой тебе князь наш сдался-то?

Сказать правду — я не хотел отвечать. Не станешь же рассказывать про друга-побратима, который тут несколько лет назад напакостил!

— Повидать мне надобно его да кое-кого из старых князей сыскать, — уклонился я от ответа. — Слово передать велено!

— Ну, ежели слово… Как звать-то тебя?

— Тополем Волком зовут.

— Езжай тогда, Тополь, к самому княжьему подворью. — Страж указал вдоль по улице. — Прямо, не сворачивая, до торговой площади. А тамо уж всякому видать его хоромы! Да гляди там! Князь наш крутенек нравом-то!

Я проехал, куда указали, и легко нашел княжеское подворье. За тесовым тыном-забором — в случае чего и отсидеться можно! — высились украшенные резьбой кровли. Видно было по всему, что хоромы возвели совсем недавно, — все верно, ежели рассудить, что викинги могли спалить старый терем. Ворота были прикрыты, но не заперты, и тут меня снова остановила стража.

Но я не успел сказать им и слова, как ворота распахнулись изнутри и на дорогу выехало десятка два всадников при оружии и в легких бронях — скорее не для боя, а для красы. Впереди на добром породистом жеребце, правя им одной рукой, рысил плечистый витязь на несколько зим меня постарше.

Дозорные мигом склонились перед ним. Это и был князь Будимир.

Я глядел на него во все глаза. По всему было видать, что Будимир был бывалым воином и по праву считался князем. Светлые глаза его смотрели из-под слегка нахмуренных бровей строго и холодно. Кольчуга с нашитыми на нее зерцалами и золотыми чешуйками сверкала на весеннем солнце. Он сразу углядел меня. В его лице, еще недавно спокойно-открытом, мелькнуло и пропало что-то хищное. Он окинул меня с ног до головы пристальным взором, задержал взгляд на Мече Локи и тронул коня, подъезжая вплотную:

— Откудова ты и кто таков?

Я разглядел на дне его глаз гордость и властность и ответил так, как считал нужным:

— Издалека. По своему делу приехал.

— Что у моих ворот делаешь?

— Тебя да кое-кого из старых князей повидать надобно.

— Почто? — быстро спросил, враз подобравшись, князь Будимир. — Дело какое? От кого?

По понятным причинам я не мог ответить ему честно — не скажешь же, что меня послал в дорогу призрак погибшего наставника! И про Суд богов этому человеку сказывать нечего — не поверит или не поймет.

Князь ждал, и терпение его истощалось.

— Дела особого нет, — признался я. — Друг у меня был из этих мест. Дал я ему слово, что съезжу на его родину, погляжу, как там и что…

— Выглядываешь, стало быть? — хищно оскалился Будимир. Иль мне только так показалось, потому что он подался вперед и впился мне в лицо испытующим взглядом. — А ну как прикажу тебя изловить да в поруб спустить? Что ты там запоешь?

— Прости, коли что не так сказал, княже. — Я поклонился в седле, чувствуя, что меня постепенно начинают забирать в кольцо Князевы кмети. — Я чужой в здешних краях. Мог по неведению не те речи повести. Зла я за душой не держу, да и тебя о том же прошу. А только слово я другу давал и его не нарушу!

Мой ответ, как ни странно, несколько успокоил князя. Но разве я ведал, что это было всего лишь его уловка!

— Добро, — усмехнулся он и откинулся в седле, покручивая выгоревший на солнце ус. — Тот не воин, кто слово нарушает… Но я полюбовно просить тебя хочу. Ежели ты только на меня поглядеть приехал — вот, гляди, не прячусь я! А ежели какое дело иное имеется, так поведай. Авось пособить чем можно!

Помощь мне была ох как нужна!

— Просил меня друг, чтоб я князей здешних сыскал, из старого рода которые, — повинился я. — Ты, княже, чай, родичей своих помнишь? Так присоветуй мне, как мне разыскать кого-нибудь из старых-то князей?

Даже тот, кто не знал князя Будимира совсем, понял бы в тот миг, что ему эта весть не в радость. При упоминании о старых князьях он потемнел ликом и подобрался в седле.

— Ежели ты князя сей земли ищешь, то ты его уже нашел, — отрывисто бросил он. — А ежели кого еще разыскать надумал, то вот мой сказ — нет никого. Кто в бою погиб, кто от болезни, а кого старость забрала. Я — ныне князь!

Дружина за его спиной при этих словах подтянулась, невольно равняя строй, и тут я, сам того не ведая, совершил ошибку.

— А Гостомысл-князь? — вспомнил я имя, прозвучавшее на Суде богов, когда обвиняли Ворона за развязанную им усобицу. — Буривоев сын, у которого все сыны погибли, друг друга перебив? Он и его родичи где? Живы?

Мне показалось, что князь Будимир почернел не то от злости, не то от ревности. Но потом он раздвинул губы в улыбке и рассмеялся. Жеребячьим раскатистым смехом зашлась и его дружина.

— Гостомысл-князь? — давясь смехом, переспросил Будимир. — Был такой, как же! Да вышел весь! Нету его более!.. Одряхлел старче, из ума выжил!.. Когда я мальцом был да босиком без порток бегал, держал он землю в руках, помнится. Да с тех пор много воды утекло! Не те ныне времена, гость далекий!.. Да что ты стоишь, — спохватился он и потянулся тронуть меня за локоть, — ты с дороги, чай, да и я спешу на заставу. Едем со мной — по пути побеседуем, а там и загостишь. И не надо тебе будет ни к какому другому князю ехать — у меня останешься!

Право слово, меня радовало приглашение, несмотря на то что сам князь Будимир вел себя странновато. Но я много дней провел в дороге и хотел отдохнуть.

Отказаться сил не было. Уже по тому, как сверкали глаза князя, я понял, что спорить он не хочет и не любит, чтобы ему перечили. Да и дружина его не располагала к спорам. Я принужден был согласиться.

Дорогой Будимир держал меня подле себя, выспрашивая о моем роде-племени и деле с дотошностью хорошего хозяина. Он все упирал на то, что я должен был остаться при нем и не ездить по другим князьям. На мой вопрос, почему так, он ответил коротко:

— Я — земли этой князь. А прочие смуту сеют иль вовсе мои подручные.

Застава, больше похожая на крепостцу лесовиков, тоже была недавно отстроена. Как сказал мне князь, она и селение при ней были пожжены викингами три года назад, так что мало кто из жителей уцелел. Над пленными устроили жестокую расправу. Лишь несколько человек добежали до Ладоги, подняв тревогу. Прочие затаились в лесах.

Воины здесь не теряли времени даром. Почти полсотни мужей моих лет и старше изнуряли себя в борьбе на мечах и врукопашную. Князь Будимир спешился и смешался с ними. Некоторые воины были его знакомцами. Он говорил с ними, хлопал по плечам, сам проверял брони и щиты. По всему выходило, что близок какой-то боевой поход, в котором мне, скорее всего, предстоит участвовать.

Так оно и случилось.

Для нас накрыли столы в дружинном доме, и князь Будимир вместе со своими кметями и мною, еще переждав во дворе, вошел в трапезную. По обычаю, открыв трапезу и плеснув на камни очага пива из турьего рога и бросив во славу Рода хлеба на угли, князь первым отведал мяса и рыбы.

Я здорово проголодался и налегал на угощение с удвоенным рвением. Но аппетит покинул меня, когда я невольно уловил часть беседы между князем и его боярами. Воевода заставы, именем Войгнев, тоже присоединился к беседе.

— Сегодня же гонца шли, — указывал ему Будимир. — Мне Земомысл-старший весть прислал — на снем зовет… Уж в домовину пора глядеть, а он туда же! И внука своего на меня науськивает!

— От стариков этих все зло, — поддакнул воевода Войгнев. — Он никак смириться не может, что Изборск его на поток был викингами взят.

— Раз град твой беден, то какой из тебя князь? — прогудел тихо один из бояр, необхватный в плечах витязь с пегой бородой. Двумя пальцами он мог, казалось, запросто сломать подкову.

— У меня одних торговых лодей полсотни по Нево-озеру ходит! — кивнул Будимир. — Ладога уж вон отстроилась, а давно ли в ней викинги хозяйничали? А Изборск все на ноги встать после разора не может. Да разве ж встанешь с таким-то князем! Прадед Земомысла, сказывают, сам землю пахал! Босой ходил траву коровам косить! Не коню своему любимому, а скотине! Правнук Мирошки Селянина — князь ильменьский! Смех!

— Не он один, — вставил воевода Войгнев.

— Ведаю, — ощерился Будимир. — Вот погодь, Вадима из седла выбью — тогда мало кому со мной спорить захочется!.. Пращуру Избору легче было — окромя старшего брата и спорить о княжении было не с кем! А тут — откуда только повылезло! И всякий род свой от Волха Славеновича считает!.. А наследовать князю Гостомыслу я должен по праву — внук его законный, от дочери Перемиры!..

Я перестал жевать. То ли и впрямь боги зорко следили за мной и позволили прикоснуться к тайне, то ли везло мне несказанно, но я случайно услышал такое, что не подозревал. Ясно было одно — усобица, семена которой были посеяны много лет назад Вороном, продолжалась. Теперь уже не сыновья Гостомысла — его внуки спорили о власти!

— Гостомысла Буривоевича ныне мало кто слушает, — вспомнил тот великан с пегой бородой. Окованный серебром рог он держал как иголку — кончиками пальцев, боясь раздавить. То был ближний боярин князя Будимира, именем Твердята, как его звал Будимир. — Сидит он в своем Новом Городе и сидит, смерти дожидается.

— Поговаривали люди — дурное, мол, семя в роду Гостомысловом, — осторожно вставил воевода Вой-гнев. — Братья друг друга поубивали, сыновцев своих тоже жизни лишили…

— Считаешь, что коль я тоже из его рода, то гниль дедову унаследовал? — прищурился Будимир. — А вот не бывать тому, чтоб дальняя родня у меня власть отбирала! Вадим — да, Храбрым его не зря величали на поле брани. Да только он сидит в своем Белоозере — и пущай сидит! А явится к деду в Новый Город или вовсе сюда — так мы ему покажем, где раки зимуют! Нам же сейчас надо Земомыслово гнездо раздавить, чтоб изборяне не смели и головы подымать, а пуще того — чтоб помогли, коли что, и против Белоозера выйти…

Я уже не мог спокойно сидеть. Не то чтобы меня тронула судьба неведомого мне города и его князей, деда и внука, просто я догадывался, зачем мне нужно было очутиться тут, в Ладоге, на воинской заставе в дружине князя. Усобица продолжалась, и я должен был сделать хоть что-то, чтобы помешать ей! Только как? У богов были явно свои цели, они не спешили открывать мне их. Так что же мне было делать?

Сейчас я думаю, что проще, чем остаться и махнуть на все рукой, придумать было нечего. Но тогда я запомнил только два слова — Новый Город. Где-то там сидел старый князь Гостомысл. Сидел, не зная, что его внук замышляет новую войну против его родичей. Ведь, насколько я понимал, все князья — и Земомысловичи из Изборска тоже — приходились друг другу родней. Стаей, как сказал бы Лесной Всадник. А в стае друг с другом не грызутся.

Не помню, как я выбрался из гридни и вышел на двор. Утоптанный сотнями ног, он уже был сух и каменно тверд, несмотря на весеннюю влажную пору. Позади дружинного дома высился еще один дом — для богов.

Врата в ограде были прикрыты. Я отворил калитку и прошел к резным изваяниям богов. Сразу, хоть и никогда не видел, я узнал Перуна — Прано-громовержца лютичей и бодричей, к которым причислял себя. Подле него стояла его жена, Макошь по-здешнему, чуть позади — остальные боги, имен которых я не знал. Тут же горел костер перед плоским камнем-жертвенником и виднелся холм землянки жреца. Услышав шаги, он выполз было на свет, но не стал мешать, когда я подошел и преклонил колени перед Перуном:

— Боже! Помоги мне!.. Я не ведаю, что делать, чую лишь, что должен что-то сотворить!.. Дай мне знак — и я свершу все по твоему слову!

Перун или кто еще — но кто-то из Светлых, несомненно, слышал мои речи. В костре затрещали головешки, сложенные шатром полешки рухнули, и небольшой уголек выкатился из пламени. Наклонившись, я подобрал его.

— Что тебе надо здесь, отроче? — послышался голос жреца. — Чего от богов требуешь?

— Я уже узнал все, что мне надо. — Я поклонился жрецу и не оборачиваясь вышел вон.

Кроме воинов на заставе были и отроки — подростки от десяти до семнадцати лет. Я остановил одного и попросил найти моего коня. Привыкший подчиняться таким приказам, подросток выполнил мою просьбу — и через некоторое время я уже покинул заставу. Выпустили меня беспрепятственно, но я понимал, что это еще не удача. Удачей будет, если князь Будимир не поймет, что я сбежал. Но неясное предчувствие не давало мне покоя — уж если ладожский князь замыслил войну с соседом, он позаботится о том, чтобы про это не узнали до поры. А тем более чужаки.

Однако мне долго везло — боги, очевидно, решили, что я пока нужен им в Гардарике. По крайней мере, погони за мной не было или, вернее всего, она была, но отправилась в сторону этого самого Изборска — ведь Будимир собирался воевать с тамошними князьями, и вероятнее всего, что я отправился их упредить.

Я же ехал в Новый Город. От меня не ускользнуло, что именно там сейчас жил старый князь Гостомысл, у которого Ворон почти что убил всех сыновей. Мне нужно было повидать его и испросить прошения для моего наставника. Без этого его дух не мог обрести покоя.

Новый Город располагался близко от Ладоги — по крайней мере, отыскать его ничего не стоило. Надо было лишь спуститься вниз по течению Волхова, на берегу которого стояли оба города. Именно так, рассказывали мне, рассуждал старый Гостомысл, когда, лишившись власти в Ладоге, решил покинуть ее.

Даже издалека было видно, что Новый Город действительно очень новый. Стены, выложенные из тех же дубов, еще не успели потемнеть от времени, и вокруг раскинулась вырубка-пустошь, которой еще предстояло обрасти посадом. Через узкий в этом месте Волхов уже была налажена переправа меж Новым Городом и ограниченным тыном поселением на другой стороне реки. Город, казалось, таким образом раскинулся на двух берегах Волхова, на каждом было по детинцу: старый, от града, стоявшего тут до прихода Гостомысла, и новый, срубленный его людьми. С ровной, как ладонь, долины было видно и широкий исток Волхова, и вдающийся в реку полуостров, отгороженный от остального мира густой рощей… Словно предчувствуя, что скоро мне придется познакомиться с ним ближе, я невольно загляделся в ту сторону — там мне показалось какое-то строение.

Но разглядывать я его не стал, а вместо этого поскакал в детинец Нового Города.

По сравнению с Ладогой это был неприметный городок, где многое еще строилось. Скорее всего, князь, когда пришел сюда, поставил заставу, населив ее семьями своих кметей и бояр, а также пришлыми ремесленниками и поселянами, жившими тут от века. Он подновил старый городец, соединив его с новым.

Тут тоже кипел торг — но какой-то робкий. Богатая, обильная Ладога перехватывала почти всех торговых гостей, и на долю Нового Города оставались те, кому из-за лени, медлительности или плохого качества товара не досталось места в стольном граде. Они шли на веслах вверх по течению, чтобы сбыть залежалый товар здесь.

Я шел по торгу, ведя в поводу усталого коня, и у всех выспрашивал про князя Гостомысла. Люди были так удивлены моему чужому виду и моему явному любопытству, что, показывая мне дорогу, они тут же бросались делиться новостью с соседями, так что о том, что какой-то чужеземец ищет их старейшину — так они именовали Гостомысла, — вмиг стало известно половине города.

У ворот княжьего терема меня встретили двое воевод. Кто-то из местных жителей забежал вперед упредить их, и меня узнали.

— Ты ищешь нашего князя? — спросил меня тот, что постарше. По богатой броне и хорошему оружию я признал в нем боярина — так в Гардарике зовут лучших воинов, ближних советников князя и зачастую его охранников.

— Я. У меня к нему слово.

— Откуда ты?

— Сам я лютич. Приехал сюда по обету, данному другу, и сперва заехал в Ладогу, попав к князю Будимиру, — ответил я.

Воеводы переглянулись, словно решая, допускать меня до Гостомысла или нет.

— Князь Будимир задумал худое, — сообщил я в надежде, что это заставит их действовать быстрее. — Ваш князь должен это знать!

— Старейшина Гостомысл стар и болен, он готовится покинуть этот мир, — качнул головой старший. — Пройди на двор, лютич, и пожди его решения.

Меня проводили в княжеский терем и оставили в гриднице, подобной той, на заставе у Ладоги. Только эта была срублена из свежего, еще пахнущего лесом дерева, была чище, просторнее и дышалось в ней как-то легче и покойнее. Девушка в светлой льняной рубахе с длинной, ниже пояса, косой принесла мне стоялого меда и, дождавшись, пока я выпью, убежала.

Старший воевода появился снова чуть позже. Встав в дверях, он сделал приглашающий жест:

— Старейшина Гостомысл будет говорить с тобой, лютич. Иди за мной!

Стараясь ступать как можно осторожнее, — ведь меня упредили, что князь стар и болен, — я прошел в чистую горницу, в которую через открытое окошко врывался свежий воздух с Волхова. Покрикивали чайки, залетавшие с Ильмера или, по-здешнему, Ильмень-озера.

В горнице было жарко натоплено, несмотря на почти летнее тепло снаружи. На широком ложе, покрытом меховым пологом, приподнявшись, лежал когда-то высокий сухощавый старец. На вид он провожал уже седьмой десяток зим. Длинная, совершенно белая борода его лежала поверх полога, как и грубоватые, жилистые руки. Он был в чистой белой рубахе. Видневшуюся из разреза темную шею охватывали тускло блестящая гривна и шнурок оберега. Когда я вошел и отдал поклон, старец повернул ко мне голову.

— Откуда ты и кто будешь, внуче? — прозвучал его слабый, смиренный голос.

Я склонился ниже. Почему-то подумалось, что скрывать свое происхождение перед этим стариком я не имею права.

— Мать моя была из племени лютичей, а отцом был… — Я замялся — слишком уж много выпало мне пережить после того, как я оставил мать. — Отца своего я не знаю. Когда-то давно жил я среди викингов, но потом судьба позволила мне вернуться на родину матери. Дома зовут меня Тополем, сыном Волка.

Гостомысл некоторое время молчал, глядя вдаль выцветшими светло-серыми глазами. Потом указал на лавку подле своего ложа.

— Расскажи, что привело тебя сюда, Тополь? — попросил он тихо. — Мне передали, что ты побывал в Ладоге?.. Какие оттуда исходят вести? Что Будита?

— Князь Будимир, — я присел, — ныне собирается пойти войной на город Изборск, на тамошних князей… Он еще что-то говорил про Белоозеро и его князя Вадима…

— Расскажи все, — со вздохом попросил Гостомысл.

Что я мог тогда поведать? Я виделся-то с князем Будимиром всего день и не успел узнать его. Но старый Гостомысл, видимо, отлично изведал нрав внука. В продолжение моего короткого рассказа он не издал ни звука — только слабо хмурились лохматые брови.

— Единственным князем всей земли хочет стать, — прошептал он, когда я остановился. — Ох, тяжеленько мне!.. Не ты ведь первый про него мне доносишь худые вести! — Он с усилием повернул ко мне голову. — Вот ты про князя Вадима поминал… Они вместях викингов по весне выгнали с земли нашей… Боги победу им даровали. Тогда вся земля, как один, поднялась. Если бы ты мог видеть, как они текли прочь, лиходеи!..

Я невольно вздрогнул — когда-то и я был викингом. И там, среди убитых или позорно бежавших, мог быть мой старший брат по отцу, Торвальд Эрикссон…

Старый князь сердцем почуял мою боль. Приподнявшись, он вгляделся в мое лицо.

— Что на сердце твоем, отроче? — требовательно-осторожно вопросил он. — Что ты затуманился? Аль был кто среди тех ворогов тебе близкий?

Он догадался! После этого отпираться было бесполезно.

— Я был викингом… по рождению, — признался я. — Но уж несколько лет как покинул север и живу в лесах близ Невриды. Там мой новый дом…

— Бежал, значит, от хозяев?

У славян, как я знал, были холопы — знать имела работных людей, которые зачастую сами продавали себя за плату и должны были отработать для заимодавца одолженное. Случалось, что и чужеземца, взятого в бою в полон, ждала такая же участь. Но вот каковы их законы и что говорят они о беглых рабах — то мне не было ведомо.

— Не от хозяев, — ответил я и в оправдание себя в который раз взялся рассказывать свою историю.

Гостомысл заинтересовался моими словами настолько, что не дослушал до конца.

— Как бишь звали того бодрича, что с тобой ратился? — перебил он меня.

— Рюриком, помнится. — Меня чуть не передернуло от воспоминаний. Интересно, держит ли он на меня еще зло? Ведь я мог считаться кровником за его дядю, а славяне-бодричи долго не забывают обид.

— Говоришь, что наречие его ты хорошо разумел?.. Вроде как по-славянски он говорил? — Гостомысл смотрел, казалось, в себя, уйдя в какие-то свои воспоминания.

— Я понять его мог.

— И отца его звали?..

— Я узником туда попал, мне не до того было, — честно ответил я.

Старый князь заметно опечалился, и тут память неожиданно пришла мне на помощь. Как наяву, увидел я прищуренные глаза Рюрика и услышал его голос — сквозь зубы цедил он горькую повесть о смерти своего отца и гибели родного города.

— Он говорил, что отца его величали при жизни как-то странно… Годислейвом!

— Годославом, верно? — враз оживившись, переспросил старейшина.

Я только покачал головой. Мне и невдомек тогда было, к чему старому князю эти подробности.

— Немного тебя постарше, по-славянски молвит чисто, — вслух рассуждал Гостомысл тем временем. — А в лике его сходства ты ни с кем не замечал?

Вот еще новости — к чему это ему было надобно? Иль хотел воротить меня ему? Но ведь прошло три года! Рюрик мог и не захотеть… А что до меня старику, когда земля загорается под ногами и надо думать, что с князем ладожским делать? Видимо, и впрямь князь Гостомысл выживал из ума на старости лет!

Но, как я вскоре убедился, эта мысль была ошибкой. Старик на ложе напряженно думал и вдруг окликнул меня словно издалека:

— А сыскать его город смог бы?

— К чему?

Гостомысл, казалось, был раздосадован, но не подал и виду.

— Велика и обильна есть земля наша, — со вздохом молвил он, — а наряда — сам видел! — нету в ней!.. Каждый град сам по себе, каждый князь себя великим мнит, каждый по-своему судит, что делать да как жить, у каждого своя правда… Хотел я собрать землю, чтоб была в единой руке, как в иных землях, в Сербии, Булгарии, во франкских и урманских землях, как на полуденной стороне отсюда, в Киевской земле… Сынов так хотел вырастить, да вот не судьба. Какие были витязи! Четверо!.. — Голос его мечтально задрожал. — Волос к волосу, голос к голосу… Внуков мне народили — все в отцов отроки задались… Думал я — большая семья, один за одного стоять будет, а не заладилось дело… И почему они перессорились, только боги ведают! А вот сцепились друг с дружкой, как псы голодные над костью одной. И того не помыслили, что земля наша велика и обильна, она всех прокормить может, всем на ней места хватит!.. За что боги так наказали меня? Четверо сыновей было да внуки подрастали — и никого не осталось!.. А на прочих надежды мало… Будита вот — он ведь единый внук мне, кто живой остался! Ему землю передать?

Не замечая больше меня, старый князь начал рассуждать вслух, как это часто бывает со стариками, и я весь превратился в слух по понятной причине — ведь я знал, кто поссорил между собой сыновей Гостомысла. Кто и как погубил их, заставив сражаться между собой и с дальней родней. Ворон не зря не мог найти покоя в могиле — проклятая душа его чуяла, что в родной стороне немирье и усобица. Потому и послал меня проведать старого князя — совесть мучила его и в мире мертвых.

— …Нет в Будимире того разума и силы, какая нужна для того, чтоб землю держать и судить по закону божьему, по справедливости! Никого он не слушает, окромя себя, — продолжал Гостомысл рассуждать вслух. — Ты не ведаешь, каков он!.. А он, хоть и внук мне, да не природный князь. Я землю собирал и дочь старшую за старейшину кривичского отдал. Пока отец его жив был, и внук в моей руке ходил, и род своего отца водил, а как сам править стал, так и пошло все наперекор мне. И прочие — Вадим тот и Земомысловичи… Каждый на свою сторону тянет, каждый под себя гребет, потому как у каждого есть своя вотчина, о которой он и печется, а о бедах всей земли ему и дела нет… Я вот сюда уехал, Новый Город основал, чтоб про вотчину, Славенск-град, более чем о других не думать… У князя не должно быть иной вотчины, кроме всей земли! Князь не должен владеть ничем, кроме всей земли, иначе он о том клочке, на коем сидит, и станет сердцем болеть! У князя должно быть все — или ничего!..

Гостомысл даже приподнялся с ложа, подхлестнутый своими словами, и я вдруг понял, как мог Ворон перессорить меж собой его сыновей. Ведь все четверо были князьями, а землю должен был держать кто-то один. Трое остальных оказывались лишними. Вот они и делили власть, пока остальные за их спинами делили землю. И доделились…

Задумавшись, я не заметил, как умолк, устав, князь-старейшина Гостомысл.

— Устал ты, отроче, — со вздохом прошептал он слабеющим голосом, — да и я не тот уже… Ты отдохни покамест, гостем побудь… Я потом уж позову тебя!

Тонкая, сухая рука поднялась и ударила в начищенное до блеска било, висевшее над ложем. Не успел звук замереть, как вошли два отрока годов по шестнадцати, рослые, суровые не по летам.

— Гостя устройте в тереме, — приказал им старейшина. — Да молвите, какие еще вести пришли?

— Нет вестей, княже, — с почтительным поклоном ответил один из них.

— Нету, — помрачнел Гостомысл. — Это к худу… Что ж, ступайте!

Мы вышли.

До конца дня я отдыхал — смыл с себя дорожную пыль, выспался. На другое утро, сразу после утренней трапезы, за мной явились сызнова — князь-старейшина Гостомысл требовал меня к себе.

Когда я вошел, старец уже не лежал. Он полусидел на ложе, переодетый в чистую рубаху с богатой ало-синей вышивкой по вороту, груди и рукавам. Длинная борода и грива седых волос были расчесаны и уложены. Гривна, знак княжьего достоинства, и обереги висели на шее. Князь казался еще слабее, чем накануне, но взгляд его был спокоен. В горнице, кроме меня, было еще несколько человек. Двоих из них я помнил — именно эти бояре-витязи встретили меня вчера у ворот. Остальные тоже, насколько я понимал по их одеждам, знакам власти и достоинства, были воеводами или советниками старейшины. Кроме нас, приметил я в углу еще одного старика. Он присел на лавку и приготовил лоскуты бересты и острую палочку-писало, готовый запечатлеть на деревянных листах сей день в назидание потомкам славянскими рунами.

Гостомысл дождался, пока я взойду, и только после этого обратился к ждущим его слова.

— Ухожу я к богам, — молвил он тихо, но твердо, и воеводы с боярами опустили головы. — Устал я от жизни, пора мне и на покой… Много раз с вами держал я совет о том, как остановить розмирье в нашей земле, как укротить нравных и остудить горячих. Да не выходило ничего — на каждом клочке земли сидит свой володетель, коему мои слова не в силу… Прошли те времена, когда старейшего молодшие слушали! Отчаялся я… думал — неужто придется умереть, а край бросить без защиты? Но боги просветили разум мой. Благодаря Тополю-лютичу, сыну Волка, — он слабо кивнул мне, — обрел я покой, а земля наша — защитника, коий будет призван восстановить справедливость и судить всех по ряду!.. Доброгаст, — повернулся он к одному из тех двоих, с кем я беседовал накануне, — помнишь ли ты мою Умилу?

Суровый великан-боярин вдруг улыбнулся задумчивой, далекой улыбкой.

— Как не помнить, княже, — ответил он. — Весь Славенск ее помнил…

— Дочерь моя меньшая ныне живет далеко. Отдавал я ее в жены князю бодричскому Годославу. Были от нее вести, — он говорил не спеша, и я углядел, что старик с писалом понемногу начал свою работу, выдавливая на бересте руны, — что есть у меня от нее внуки, и старшего сына зовут Рюриком…

Вот оно что! Я чуть не вскрикнул. Выходило, что тот рыжий ярл, который чудом не прибил меня три года назад на могильном кургане своего наставника, внук Гостомысла?

— Жили они в северной земле, но потом покинул зять мой с семьею те пределы и долгое время не ведал никто, что с ними сталось… До тех пор, пока не привели боги сюда бодрича Тополя, сына Волка. Он привез мне весть о моих внуках… Вы просили меня назвать своего преемника, того, кто продолжит мое дело. Так я по промыслу богов, самих пославших мне весть, избрал Рюрика Годославича, Умилы моей старшего сына. Наслышаны мы издавна о бодричах, нашего, славянского, языка людях, о законах, что правят ими. Мыслю, что лишь Рюрик Годославич и способен будет рядить землю и рассудит нас с Будимиром по справедливости. И приказываю вам, покуда есть еще в груди моей дыхание жизни, дать ответ — любо ли вам мое слово?

Воеводы и бояре-советники переглянулись. Старшим среди них был, несомненно, тот самый Доброгаст. Все поглядывали на него с немыми вопросами во взгляде — как ты скажешь, так и будет. И первым, перешептавшись с двумя-тремя воеводами, заговорил он:

— Согласны мы повиноваться слову твоему, княже! Пусть будет…

— Пусть, пусть будет, — закивали, вторя, остальные.

— Запиши, Нелюб, — простер руку к старику с писалом Гостомысл, — что порешили мы советом звать на Русь князя бодричского Рюрика, ибо земля наша обильна и велика, а наряда в ней нету. Да пусть приидет и вершит суд и оберегает уделы наши, ибо рода он княжьего по отцу и матери, витязь добрый и власти достоин!..

Я застыл столбом, не веря своим ушам. Гостомысл еще что-то говорил, указывая на то, что Рюрик подходит лучше, чем кто иной, — он иноземец и наверняка потребует их помощи и совета в деле управления страной, что он здесь будет чужим, поскольку по отцу он бодрич. Здесь не будет у него ничего своего, и он станет править Гардарикой так, как мечтал Гостомысл, — сердце его будет болеть обо всей земле, не деля край на ближнее и дальнее. Славянин по крови, Рюрик мог взять власть и удержать ее хитростью или силой…

Князь говорил, а мне слышались похоронные причитания. Я словно раздвоился — одна часть меня стояла здесь, у ложа умирающего старейшины, а другая воротилась на поляну, где когда-то состоялся Суд богов. И в ушах моих разноголосицей звучали и речи Гостомысла и гневные слова богини Девоны: «У сына Буривоя теперь нет прямых потомков, а те, на кого не пал твой карающий меч, вцепятся в опустевший без власти край и разметут его на клочки. Погибнет, не родившись, целая страна!.. Никому не дано своей волей вершить судьбы мира!»

Да, боги зорко следят за исполнением их воли и карают за преступления без жалости. Но они не могут ошибаться, играя на чувствах смертных, послушных их воле. И в том, что случилось, была вина не только Ворона — ведь семена раздора были посеяны еще до его рождения, ведь он оказался изгнанником тоже в результате усобицы, уже разгоревшейся между его предками. Он был карающим мечом в руках богов. Месть свершилась и…

Тут меня пронзил ужас.

Ворон, сам того не подозревая, был избран богами для свершения мести. Он потому и встал на Дорогу богов, что им нужен был кто-то, кто покарает потомков древних князей, сыновей Волха Славеновича, за нелюбие и братоубийство. За первой усобицей должна была последовать вторая и третья. Порой боги давали князьям роздых в надежде, что уцелевшие одумаются, но всякий раз с огорчением видели, что уроки пропали даром. Ведь, подумалось мне, и нападение викингов, о котором я слышал и которое подвигло меня на путь, тоже могло быть подстроено ими в надежде образумить враждующих родичей-князей. Но никто из них не внял предостережениям — и вот появился я. Появился, чтобы сыграть роль посланца богов и надоумить умирающего Гостомысла на мысль привести на Русь князя из чужих земель. Высшая кара, которую могли придумать Светлые! И покарать неслухов должен был я…

Я и Ворон. Мы оба стояли на Дороге богов, мы оба были карающим орудием в руках Светлых богов. Но он перестал быть нужен им, и они допустили его смерть. Теперь очередь была… за мной? Ведь судьбы наши были схожи! И Ворон говорил, что боги никому не позволяют сходить со своей Дороги живыми… Значит, Суд богов в тот далекий день свершился и надо мной тоже!

Если бы я только знал, насколько близок к истине, как скоро мне предстоит убедиться в правильности моих предположений!

На другой день поутру меня нашел сам воевода Доброгаст.

— Князь-старейшина повелел мне найти тебя, Тополь-лютич, — сразу заговорил он. — Ему с утра нездоровится — видать, до лета не дотянет… Но он приказал, чтобы я расспросил тебя о том городе, где ты виделся с Рюриком Годославичем, внуком его. Днями туда уйдут лучшие наши мужи звать нового князя на Русь. Ты волен отправиться с нами и проводить до города либо поведать мне дорогу туда.

Меньше всего на свете я хотел встречаться с Рюриком, опасаясь, что он вспомнит меня. Кроме того, во мне вдруг проснулась надежда: а что, если Гостомысл ошибся и это не тот Рюрик? Ведь если я указал ему на чужого по крови ярла, это выяснится в конце пути, и тогда мне придется несладко.

Я выбрал второе и как мог подробнее описал боярину Доброгасту путь до Рюрика.

В тот же день, отпросившись, я покинул Новый Город.

Выехав за ворота, я приостановился. Передо мной лежал путь домой — в Дикие Леса в землях, которые никогда не будут открыты для простых смертных, в землях, где живут боги и те, кто им служит.

Местность плавно понижалась к устью реки Волхов — как я помнил из рассказов Ворона, назвали ее по имени старшего сына первого князя этих земель Славена, Волха Славеновича. Он основал было здесь городец, в который ныне переселился старейшина Гостомысл, и, обновив его, стал звать Новым Городом. Был Волх Славенович колдуном и оборотнем, перекидывался огромным чешуйчатым змеем, залегал на дне Волхова и караулил лодьи с товарами. Люди откупались, бросая в воду когда часть добра, а когда и человека. Чтобы умилостивить вечно недовольного бога, жители городца построили в устье на полуострове святилище богу Коркоделу, где приносили ему жертвы. Но прошло время — и уже при правнуке его внуков, Буривое, отце Гостомысла, в святилище поселился новый бог. Я имени его не знал тогда — а жаль! Кто же ведал, что все может круто перемениться!..

Но тогда я просто ехал торной дорогой от пристани-торжища Нового Города к встающему впереди лесу, постепенно удаляясь от берега Ильмень-озера. Я еще видел полуостров и смутно различал на его перешейке частокол капища, мог разглядеть и еще один городец на берегу озера. Вокруг них лес отступал, оставляя по себе пятна пастбищ и пашен. А впереди меня ждала чаща, к которой я успел привыкнуть.

Случилось все внезапно.

Мой конь, жеребец Лесных Всадников, привычный чуять опасность и сам решать, как поступить, вдруг подобрался, всхрапывая и порываясь с места рвануться в бешеный скок. Любой лесовик на моем месте тут же доверился бы коню и, припав к гриве, умчался в леса, но я все еще оставался в душе немного викингом и помнил, что только трус без оглядки бегает от врагов. Силой смирив пляшущего коня, я обернулся, желая узнать, кто скачет за мной.

Лес, под крону которого я как раз въехал, тут еще был редок, и я сразу заметил нескольких всадников, что неслись на меня во весь опор, постепенно окружая. В них можно было признать княжеских кметей, и я приостановился, уверенный, что это ближний боярин старейшины Гостомысла Доброгаст послал за мной людей.

Это была моя ошибка, и она оказалась роковой. Всадники приблизились настолько, что я узнал одного из них — и почувствовал страх.

Прямо на меня скакал необъятный в плечах боярин Твердята, ближний человек князя Будимира.

В следующий миг я уже летел по лесу, припадая к гриве коня и отчаянно погоняя его. Ладожский князь нашел меня — и я должен поплатиться за попытку помешать ему.

Конь мой мчался так, словно смерть грозила именно ему, но я сам помешал спасти меня, по неведению подпустив княжьих кметей ближе, чем следовало. Конные окружали меня, постепенно сжимая кольцо. Спасения не было.

И тогда я осадил коня и обнажил Меч Локи, одновременно перекинув щит со спины на грудь. Жеребец подо мной завертелся, скалясь.

Я был готов сражаться — и не оставалось сомнений, что первого, кто сунется, настигнет смерть. Всадники придержали коней, выжидая. Я заметил, как двое-трое из них достают свернутые у седла волосяные арканы, которыми ловят коней, и понял, что меня хотят взять живым, не давая мне боя.

Я успел послать коня вперед, атакуя, чтобы у кметей не было возможности метнуть арканы, но чуть опоздал. Сразу две петли упали мне на плечи, а третья — на шею моего жеребца. Всадники ударили пятками коней, разворачиваясь, и меня вырвало из седла и бросило на землю…

Пришел я в себя ненадолго уже в плену. Связанный, я лежал на земле, а надо мною стоял ладожский князь Будимир. В руках он держал мой меч и, рассматривая его со всех сторон, любовно, точно лаская женщину, гладил тускло поблескивающее лезвие.

Разум во мне помутился от ревности. Рванувшись всем телом, я приподнялся, и князь Будимир отступил назад.

— Это не простой меч, — сказал он, проводя ладонью по его боку и поворачивая так, что руны стали ясно заметны. — О таких бают наши сказители… Их появление всегда бывает отмечено знамениями… Не так ли?

— Отдай, — молвил я.

Князь улыбнулся. Поудобнее перехватив Меч Локи, несколько раз взмахнул им, примеряясь. Нужно ли говорить, что меч сидел в его руке как влитой!..

— Это оружие словно создано для меня! — пояснил он. — И мне было предсказано, что оно окажется в моих руках, верша справедливую месть.

— Не гневи богов, князь Будимир, — попробовал усовестить его я. — Не для тебя и не для меня сей меч назначен…

— А для кого? — последовал короткий, быстрый выпад, и холодное лезвие коснулось моей шеи. — Для кого ты бережешь его?.. Моему сопернику?

Если бы это зависело только от меня, я бы поведал ему про Рагнарёк, Последнюю Битву меж богами Света и Тьмы, про вековечную распрю и орудие мести, ждущее своего часа. Меч наконец-то получил свободу, значит, День Гнева не за горами. От хранителя требуется только одно — не дать ему исчезнуть снова, сберечь до срока и отдать Тем, кто придет за ним…

— Ну а что ты делал у старика? — спросил Будимир. — Ежели откроешь все начистоту, подарю жизнь! Слово князя!

Как все было просто! Назвать имя Рюрика, открыть, что его задумал позвать старейшина Гостомысл Буривоевич на княжение, поведать потом, как и где его сыскать, и не только обрести свободу, но и остановить князя-иноземца, может быть, даже спасти Гардарику-Русь от злой доли!.. Но как узнать, что большее зло — человек, держащий меня в плену и замышляющий ни больше ни меньше как убийство своих сородичей, или неведомый бодричский конунг, с которым у меня когда-то были свои счеты? И за кого из них стоят боги? Кто им ближе? А может, хотят они, чтобы эти двое уничтожили друг друга ради кого-то третьего, мне не ведомого? Может, избран богами тот же Вадим Храбрый из Белозерска и Светлые хотят избавить его от соперников?

О, я мог бы много чего рассказать ладожскому князю, только все это не предназначалось для его ушей. И Будимир понял мое молчание по-своему.

— Что ж. — Помедлив, он убрал лезвие от моей шеи. — Ты не хочешь говорить — и не надо. Я сам все узнаю в свой срок!.. Эй! — крикнул он своим людям. — К Перыни!

Меня подхватили поперек туловища, как мешок, и забросили на спину моего собственного коня. Закрепили веревками, чтобы я не свалился, все расселись в седла и тронулись в путь.

Всадники ходко рысили узкой дорогой к берегу Ильменя, направляясь, судя по всему, к тому полуострову, мимо которого я проезжал недавно. Вывернув шею так, что она захрустела, я мельком увидел вдали стены Нового Города. С них наверняка видели всадников, но за дальностью расстояния не могли разобрать, что происходит. А ведь воины боярина Доброгаста могли бы спасти меня… Если бы я был человеком старейшины Гостомысла…

У меня заломило в затылке. Пришлось опустить голову, и я не заметил, как мы въехали на перешеек полуострова.

Князь оглянулся через плечо, выглядывая что-то позади. За ногами и спинами лошадей я видел, что там, на небольшом холме над берегом озера Ильменя, возвышается ограда капища.

— Туда его, — негромко приказал Будимир.

Он, видимо, уже был здесь, потому что нас на пороге при раскрытых воротах встречали жрецы. Было их трое — крепкий еще старец с седыми прядями в бороде, одетый в длинную некрашеную ряднину, покрытую вышивкой, с оберегами на груди и тускло посверкивающей на шее гривной. Когда-то это был могучий воин, и сейчас еще он мог играючи одолеть противника. Он опирался на посох с насаженным на него черепом волка и смотрел на всадников из-под взлохмаченных волос. За его спиной стояли плечо к плечу молодой жрец, без единого седого волоса в бороде и волосах, одетый так же, с длинным ножом в украшенных шитьем ножнах и — тут я невольно остановился, так что заработал укол копьем в спину, — женщина. Еще молодая, моих лет, в жреческом одеянии и при мече на поясе. Позади этих троих ждали еще несколько человек — то ли младшие помощники, то ли случайные зрители. Они держались в стороне и старались не попадаться на пути всадникам и жрецам. В глубине капища я разглядел поднимающий к небу ветви молодой высокий дуб и резные изваяния богов, возвышающиеся на пологом насыпном холме, по кругу которого были выкопаны ямы, в которых мерцали огни неугасимых костров. Дымы поднимались ввысь, напоминая почему-то могильные курганы.

Старший жрец шагнул князю Будимиру навстречу:

— Что надо тебе здесь, в доме богов?

— Ты сам знаешь что, — ответил Будимир резко. — Я уже говорил с тобой, жрец Огнеслав, о жертве, которую обещал Перуну за победу и во имя своего дела. Сегодня я пришел исполнить обещание и доказать, что многого стою!

Старец кинул на меня взгляд исподлобья:

— Его? Перун любит, когда на алтаре льется кровь, но отданная по доброй воле и людская ему не надобна!..

— Именно его! — прервал князь.

Я внутренне содрогнулся — у викингов приносить в жертву пленников было делом привычным. Этим занимались чаще всего сами вожди и хёвдинги, ибо такая жертва угоднее Отцу Побед Одину. Возможно, будь князь ладожский ближе знаком с обычаями столь ненавистных ему викингов, он бы давно сам повесил меня на первом же дереве со стрелой в сердце или вовсе отрубил голову. Но было, видать, что-то, чего я не знал.

— Ты помнишь, о чем мы говорили с тобой, владыка Огнеслав, — продолжал князь, — перед твоим отъездом из Ладоги. И я не отступлюсь от своего слова, ибо хочу, чтобы боги даровали мне победу. А этот человек еще и чужеземец и…

— Ты хочешь осквернить алтарь Перуна кровью иноверца? — ахнул старец и пристукнул посохом. — Опасайся вызвать гнев богов!

Как я понимал старика в этот миг! Я готов был верить чему угодно, потому что видел — жрец не хочет приносить в жертву человека! А я хотел жить! Что, если князь не переспорит жреца…

— Боги на моей стороне! Я князь, со мной сила и благословение их! Эта жертва будет угодна Светлым! Я так вижу! — воскликнул Будимир, взмахнув руками, и я понял, что погиб.

— Никому не ведомы помыслы богов! — упрямился жрец. — И не всякая жертва может быть принята! Бойся их гнева, бойся Суда богов!

Мне показалось, что с чистого неба полыхнул гром и блеснула молния. Откуда владыка Огнеслав мог знать о Суде богов? Прозрел ли вещей душой или сам стоял на Дороге?.. Окликнуть его, спросить и заручиться союзом!.. Но я не успел открыть рта. Из-за моей спины вперед шагнул человек.

— Гнева божьего я не страшусь, — спокойно возразил князь Будимир. — И кровь этого человека прольется на алтаре Перуна, ибо неведомо мне, какая новая беда грядет на нашу землю. Пусть эта кровь остановит ее. Я так решил, и не тебе, жрец, меня останавливать! Мой человек готов сделать все сам!

Незнакомец, стоявший ко мне спиной, подошел вплотную к владыке Огнеславу, о чем-то переговорил с ним и его спутниками — я не слышал. Потом старец с ворчаньем нехотя отодвинулся в сторону:

— Если хочешь ты умереть смертью безвременной, то иди, потому что богам неугодна будет твоя жертва!

Это было проклятие похуже всякого, слышанного мною за жизнь. Ибо не всякую жертву принимают боги. И бывало, что их гнев обрушивался со страшной силой на того, кто приносил на их алтарь недостойный дар. Один и Тор могли покарать вождя, принесшего в жертву раба-трэлля, — только свободнорожденный или вольноотпущенник достоин предстать перед Отцом Побед.

Я бы мог сказать очень многое, но меня толкнули в спину и заставили переступить порог…

Что рассказывать дальше! И так уже все ясно! Священные костры, зажженные жрецами, будут гореть всю ночь, а наутро княжеский колдун перережет мне горло во славу Перуна. Старый владыка Огнеслав отказался помогать ему, но мне-то что из того? Ночь уже перевалила за середину, и совсем скоро настанет рассвет — последний рассвет в моей жизни. Но я спокоен — я помню, что всякий, ступивший на Дорогу богов, должен умереть. Суд Светлых присудил меня к смерти, и я встречу ее достойно, как подобает викингу и Лесному Всаднику.

Но если бы хоть кто-нибудь мог понять, до чего же мне хочется жить!..

Глава 12

В тот день отгремела первая гроза, и старый жрец принес благодарность Перуну за благословение полей. По приметам выходило, что надо ждать доброго урожая.

Будимир, заставший Огнеслава и остальных перед изваянием, не стал мешать жрецам, но когда они, проведя зачин и благословив собравшихся гражан на трапезу, удалились, разыскал их у землянок. Подходя, он сорвал с головы шапку, отдал поклон и заговорил, равняясь:

— С нуждой я к тебе, владыка Огнеслав, и к вам, владыки!

Зарница невольно отступила на шаг, словно речь должна была пойти о ней. Будимир заметил ее напряженное лицо, но не повел и бровью, словно не узнал девушку.

— Я о благословении для дела моего богов просить хочу, — сказал он. — Испросите у Светлых для меня подмоги и удачи, а уж я любые жертвы им принесу. Меня вы знаете — я за свое дело и кровь девицы пролить готов, коли что!.. Вам их помыслы ведомы — замолвите за меня слово.

Огнеслав покачал головой, про себя удивляясь упрямству ладожского князя.

— Я помыслы богов чую, — молвил он. — Уж коли они благословения на что-то не дают, их проси не проси, а лишь хуже сделаешь. И вперекор им идти — самому себе яму рыть. Остановись, княже! Гляди, как бы худа не было!

— Это что же! — вспылил Будимир. — Без божьего благословения и жить не моги!.. А я докажу! Не вы — так мой человек все сделает, и Перун увидит, что я могу! Я докажу, что у меня есть сила и право той силой пользоваться!

Четверо жрецов молчали. Напоровшись на стену их немоты, Будимир отшатнулся и, как в последнюю надежду, вцепился в Зарницу, встряхнул ее за плечи:

— Ты-то веришь мне, Перуница? Ты мне во снах являлась — должна лучше прочих ведать, что на самом деле боги Светлые себе о нас, людях, мнят!.. Ну, молви слово, что я могу вершить задуманное! И что человек может заставить богов замечать себя и служить себе!.. Я буду самовластным князем и по-княжески буду решать, как мне говорить с богами, какие им жертвы нести!

— Худое ты задумал, князь! — попробовал усовестить его Ведомир. — Слухами земля полнится — о новой усобице печешься!.. Гляди, не истощилось бы терпение богов!

— Я во славу их кровь человека пролить готов! — Будимир, как сокол, вскинул голову, дернув кадыком. — Принесу жертвы — умилостливлю Светлых! Раз говорил и еще повторю — не поскуплюсь ни добрым молодцем, ни красной девицей!

Словно пред ним уже был назначенный в жертву Перуну человек, князь с силой сжал плечи Зарницы. Девушка онемела от пышущей из него ярости и разлепила губы лишь единожды, чтобы выдавить:

— Любишь без дела чужую кровь лить — гляди, как бы свою пролить не пришлось вскорости!

Услышав ее слова, Будимир отшатнулся, словно его ударили по лицу. Несколько мгновений он глядел на Зарницу, потом отодвинул ее от себя, прошептал: «И ты тоже!» — и, чуть пошатываясь, пошел прочь.

Четверо жрецов смотрели ему вослед.

— Быть худу, — вздохнул Милонег.

— Вот что, брате. — Огнеслав взял его за плечо. — У тебя ноги полегче. Поспеши-ка в Новый Город, к князю-старейшине Гостомыслу. Упреди его о замыслах Будимира Ладожского. Гостомысл Буривоевич ему дед. Должен усовестить внука… Ежели его еще можно остановить!

Милонег поправил пояс и, не сняв жреческой долгой рубахи, скорым шагом поспешил в другую от князя сторону — к берегу Волхова, где на причале стояли лодки.

А Огнеслав и Ведомир не отправились по домам — остались ждать князя Будимира. Они верили, что ладожанин еще покажет себя.

И не ошиблись. Ближе к вечеру, когда солнце начало клониться к закату и возле Перыни стали затихать игрища, а люди понемногу расходились, десятка два всадников подъехала к воротам. Упрежденные мальчишками, Огнеслав, Ведомир и Зарница вышли встречать.

Это был долгожданный Будимир со товарищи — узнался ладожский жрец Силомир, ближний Князев боярин Твердята и юный меченоша Мирослав, ведущий в поводу коня. Поперек седла был брошен связанный по рукам и ногам незнакомый человек.

Огнеслав вышел вперед, останавливая идущего впереди широким шагом Будимира:

— Что угодно тебе здесь, в доме богов?

Князь остановился, не выказывая ни страха, ни гнева.

— Ты сам знаешь что — спокойно ответил он. — Я обещал Перуну жертву за свои дела и сегодня пришел исполнить обещанное!

Связанный человек чуть пошевелился, приходя в себя. Его сдернули со спины коня, поставили на ноги. Старый жрец окинул его взглядом. Это был крепкий, сильный мужчина, еще молодой, по летам моложе князя. И по его лицу было видно, что он вовсе не желает умирать и жадно прислушивается к словам спорщиков, черпая в них надежду или поражение.

— Его? — качнул головой он. — Да, Перун любит, когда на алтаре льется кровь, но не людская и добровольно отданная.

— Именно его! — прервал Будимир. — Ты помнишь, о чем мы говорили с тобой, владыка? Я не отступлю от своего решения, ибо хочу, чтобы боги даровали мне победу. Они уже послали мне свой знак. Вот, гляди!

Князь махнул рукой, и меченоша Мирослав выступил вперед. На вытянутых руках он осторожно нес длинный прямой меч, рукоять которого напоминала сплетающихся в смертельном объятии змей.

— Сей меч мне богами предначертано было поднять против врагов земли нашей. — Будимир бережно коснулся червленой рукояти и кивком отпустил меченошу. — Уже и без него общими силами сумели мы скинуть урман с нашей шеи, а теперь и вовсе на нашей стороне победа окажется. Так пусть же жертва прославит бога, ради чьего имени я иду в бой. А этот человек еще и чужеземец и…

Не найдя сразу слов от возмущения, Огнеслав пристукнул посохом о землю.

— Ты хочешь осквернить алтарь Перуна кровью иноверца? — загремел его голос, обретая юношескую мощь, и многие спутники Будимира встревоженно переглянулись. — Опасайся вызвать гнев Перуна!

— Боги на моей стороне, — не сдавался Будимир. — Я князь, со мной сила. Эта жертва будет угодна Светлым — я так вижу!

Он верил в то, что говорил, — Зарница чувствовала его уверенность. Но неужто его чувства столь сильны, что он, неглупый, прозорливый, не догадывается о сомнениях?

— Никому не ведомы помыслы богов, — возразил тем временем владыка Огнеслав. — И не всякая жертва может быть принята. Бойся их гнева, бойся Суда богов!

Назначенный в жертву пленник при этих словах вздрогнул и сделал движение к старому жрецу. Поглощенный спором, тот не заметил этого, а Зарница пристальнее вгляделась в незнакомца. Он ведал что-то и хотел открыть тайну.

Больше она уже не слушала, с головой поглощенная свалившимся на нее новым чувством. Пленный не был урманом, он на вид казался славянином. Его пристальный взгляд, каким он следил за князем и жрецом, говорил о том, что ему ведома словенская речь и что его не зря изловил Будимир.

— Я так решил, — взмахнул рукой, как отрубил, тот. — И не тебе, жрец, меня останавливать. Если гнева богов боишься ты, то мой человек готов и сделает все сам!

Он махнул рукой назад, указывая, и Силомир, старый знакомый Зарницы и Ведомира по Ладоге, выступил вперед. На поясе его висел жреческий нож, на шее поблескивала витая гривна — знак его жреческого достоинства. Он сразу подошел к девушке. За полгода он прибавил себе уверенности и важности, и жрица отвела от него взгляд.

— Не думала, что ты решишься на такое, — молвила она.

— Однажды придет день, и ты поймешь, Борислава, что я должен был сделать то, что собираюсь свершить, — ответил Силомир.

— Ты идешь против богов!.. Человеческая кровь священна и не предназначена для жертвы!

— На нашу землю идет новая беда, пострашнее урман, — с явной неохотой открыл Силомир. — И пока ее провидит только мой князь.

Зарница ничего не ответила.

Поняв, что Будимира не переспорить, а сражаться с дружинниками нельзя, Огнеслав последний раз попробовал остановить упрямца.

— Если хочешь умереть ты смертью безвременной, то иди, потому как богам неугодна будет жертва твоя! — изрек он.

Это было пророчество, и только глухой не понял бы его смысла. Но Будимир лишь раздул ноздри.

— Я готов на все, — сквозь зубы выдохнул он и кивнул своим людям.

Пленника толкнули в спину и провели мимо замершего Огнеслава внутрь капища. Силомир задержался около Зарницы, словно ожидая ее слов, но не дождался и бросился догонять князя.

Никто не ушел с капища на ночь домой. В самое сердце прошли весьма немногие — жрецы, сам князь с неразлучным Мирославом и назначенный в жертву пленник. Спутники Будимира расположились снаружи — запалили костры, расседлали и пустили пастись коней, но брони не снимали, ожидая чего-то. Пришлый Силомир устроился в одной землянке, остальные жрецы в другой. Для Будимира Мирослав обиходил третью.

Зарница маялась, сидя на лавке. Огнеслав и Ведомир о чем-то тихо переговаривались — девушка не слышала. Она не сомневалась, что Милонег упредил старейшину Гостомысла о приезде князя Будимира, но ведь младший жрец не знал, зачем приехал ладожский князь. А так нужно было бы к завтрему привести сюда новогородскую дружину во главе с боярином Доброгастом! Он бы помешал Будимиру свершить непотребное дело! Огнеслав и Ведомир не оставят дела просто так, но, если Новый Город не позовет ратников, случится страшное…

Девушка не могла больше терпеть. Набросив на плечи темный плащ-мятель, она неслышно выскользнула наружу.

Спускалась темнота. Стан ладожан за пределами капища еще не затих. Слегка подсвечивали темноту догорающие восемь костров, отдавая свой свет первым звездам. Зарница приостановилась, слушая тишину.

Возле самого изваяния кто-то был. Туда отволокли связанного пленника и бросили наземь, как мешок с зерном. Но он был не один. Приглядевшись, Зарница узнала князя Будимира.

Ладожанин тянул к неподвижному лику Перуна руки.

— Ты все ведаешь, громовержец! — горячо шептал он. — Я не могу поступить иначе — сердце беду чует! Беда земле нашей грозит!.. Пусть, как стращает меня твой служитель, мне грозит безвременная смерть — я согласен! Но только отврати от Руси беду! Ты один знаешь, что грядет в будущем! Я на любое дело готов, любую жертву принесу, чью угодно кровь пролью — только отврати беду! Заклинаю тебя…

Припав к земле, Зарница с тревогой слушала голос князя. Он говорил странные вещи. Выходило, что не зря Будимир выбрал в жертву именно этого человека, — именно в нем видел он вестника беды. Она еле смогла дождаться, пока князь наконец не ушел в землянку, и только после этого крадучись приблизилась к изваянию Перуна.

Пленник сидел на земле, боком привалившись к основанию резного бога. Услышав над собой шаги, он встрепенулся, поднял голову и сощурился, разглядывая Зарницу в темноте.

— Выходит, мне не померещилось, — хриплым голосом молвил он, — ты женщина!

— Здесь меня зовут Зарницей. Я жрица Перуна. — Зарница осторожно коснулась ладонью бока камня-алтаря.

Пленник на ее слова опустил голову.

— Значит, это будешь ты, — еле слышно произнес он.

Девушка опустилась на колени, робко протянула руку — хотела дотронуться до его широкого плеча, но не посмела.

— Кто ты? — тихо позвала она.

Пленник снова поднял на нее глаза — и оба ненадолго застыли, переплетя взгляды.

— Я — Тополь, — выговорил он, облизнув губы. — Тополь, сын Ворона, из рода Волка. Я приехал издалека.

— Ты чисто говоришь по-словенски, — сказала девушка.

— Я славянин родом, но родился далеко отсюда.

Он смотрел на нее так спокойно и беззлобно, что Зарница почувствовала боль и жалость. До сего мига она сама не ведала, что заставило ее выйти из землянки, теперь же девушка вовсе раздумала уходить и опустилась на колени подле пленника.

— Откуда ты пришел, Тополь? — молвила она. — И за какое дело князь именно тебя назначил в жертву Перуну?.. Ты чем-то перед ним провинился?

Пленник поднял голову, вглядываясь в темнеющее небо, словно читал в первых проблесках звезд свою судьбу.

— В чем моя вина? — выговорил он, и видно было, что слово такое ему было непривычно применять к себе. — Может быть, в том, что я недостаточно хорошо служил богам… А может, в том, что служил слишком хорошо и забыл себя в служении им!..

С этими словами Тополь вывернул шею, высматривая резкой лик Перуна и его янтарные очи, в которых еще поблескивали последними искорками догорающие костры. Казалось, грозный бог уже смежил тяжелые веки, но еще следил за людьми у своих ног из-под ресниц. Зарница проследила за взглядом пленника, и ей невольно стало жутко. Как будто это было вчера, вспомнился тот странный всадник на буром коне, приведший ее сюда. Тогда она мало сомневалась в том, что воочию видела самого Перуна. И ей сызнова показалось, как кто-то невидимый встал над капищем, глядя из темноты.

— Кто ты, Тополь? — воззвала она. — По твоим речам я сужу, что ты не простой чужанин!..

Пленник обернулся на нее и долго ощупывал взглядом лицо девушки. Несмотря на сгустившийся вокруг полумрак, Зарница почувствовала его и покраснела, смущаясь. Во взоре чужака горел вызов.

— Откуда я? — неожиданно нарушил он короткое молчание и поелозил на жесткой земле, устраиваясь поудобнее и опираясь на основание изваяния связанными за спиной руками. — Я родился далеко на севере, в Свеаланде, земле свеев… И прежде чем попал сюда, прошел большой путь, но не жалею ни об одном дне и часе из прожитого!

Кому-то моя история покажется глупым полудетским вымыслом, кому-то — басней скальдов, созданной поучения и развлечения ради, кому-то — бредом воспаленного болезнью разума, а кто-то усмотрит в ней кошмар, пережить который наяву, по счастью, не дано никому. И никто не в состоянии проверить мои слова — те, кому выпала похожая судьба, ныне мертвы. Я и сам не верил бы себе, но сейчас, сидя у ног священного дуба в ожидании, когда жертвенный нож перережет мне горло, я понимаю, что завершиться мой путь иначе просто не мог. Я, служивший богам последние несколько лет жизни, должен буду кончить жизнь здесь, убитый во славу Тора-громовержца, под каким бы именем его ни знали тут, в чуждой мне земле Гардарики. Я должен умереть, ибо никто не может сойти с Дороги богов живым, раз ступив на нее. Теперь я в это верю и боюсь открывшейся мне веры…

Вспоминая свою жизнь, я понимаю, что так предназначили мне Норны. Я с рождения шел к этой Дороге, рука Судьбы бережно и твердо направляла меня по ней, готовя к исполнению приказов богов. Я не смел спорить…

Голос Тополя, тихий, ровный, чуть хриплый, тек словно откуда-то издалека. Он рассказывал о своем детстве в земле фиордов, в далеком Свеаланде, в Стейннфиорде, хольде своего отца, викинга Эрика Медведя, о том, как однажды ему, пятнадцатилетнему мальчишке-трэллю, который не видел впереди ничего, кроме обычной доли раба, вдруг открылось будущее, о каком только мечтают многие и многие его ровесники. Завидная доля викинга, свободного воина, подчиняющегося только своему конунгу и богам, покорителя стран и народов, поманила его искусно выкованной рукоятью Меча Локи, в давние времена вделанного в стену мужского дома в Стейннфиорде.

Долгожданная свобода, клятва верности и место на весле драккара. Морские дороги, бои, победы, добыча и пиры под песни скальдов… Потом опрометчивый, самонадеянный поход в Поморье, в земли бодричей и лютичей и гибель всего хирда. Молодой вождь бодричей Рюрик Годославич, пылающий местью за убийство викингами своего наставника, — и спасение. А затем предопределенная богами встреча с Вороном, сыном славянского князя из рода Волха Славеновича, убитого много лет назад в усобице, чей правнук был принужден с младых ногтей скитаться по чужим землям. И Дорога богов, открытая ему названным отцом, другом и наставником.

Зарница не ждала от пленника ничего подобного. Она уже давно сидела на голой земле, обхватив колени руками, и затаив дыхание слушала повесть Тополя. Ее собственные беды юности, тяготы отроческой службы в дружине, потеря родных и новое жреческое служение, встречи с Будимиром и викингами — все казалось отошедшим в сторону. Перед нею сидел человек, который один мог бы ее понять, которого сама судьба судила ей в побратимы, и кто знает…

Отвлекшись, девушка исподтишка разглядывала Тополя. Он был красив — так говорили ей глаза. Он был новым, необычным, не как все. Он был воином, который уважает воинов. Он бы не отнял из ее рук меч, не велел скинуть мужские порты и не засадил за прялку и ткацкий стан, как втайне мечтал Милонег. Подле такого сама захочешь надеть расшитую поневу и жемчужную кику, а не захочешь — будешь ведать наверняка, что он не разлюбит тебя за своеволие, а уважит твое желание. Все женское, что так долго загоняла внутрь Зарница после неудачного сватовства Милонега, пробудилось и вырвалось на свободу.

Девушка даже ахнула про себя, когда поняла, что ей отчаянно хочется обхватить руками эти напряженные плечи, почувствовать на своих плечах эти сильные, сейчас жестоко заломленные назад руки. Мужатые подруги Добродеи из Славенска порой делились с нею сладкими переживаниями, надеясь, что пробудят в ее холодной душе тоску по любви. Семена не погибли — пришел их срок, и они проросли…

Облизнув пересохшие губы, Тополь прервал рассказ. Оглушенная тишиной, Зарница вскинулась, по глазам, прежде слов, догадалась о невысказанной просьбе, бросилась бегом в землянку и принесла напиться. Пленник пил долго, стараясь не изронить ни капли, и, осушив чашку, поблагодарил взглядом.

— Благодарствую, Заря. — Он по-своему произнес ее имя.

— Еще! Говори еще! — чуть не вскрикнула она.

Тополь удивленно посмотрел на нее, но продолжил.

Когда с его уст слетели имена князя Будимира, его воеводы Войгнева и ближнего боярина Твердяты, Зарница невольно оглянулась на землянку. Про замыслы ладожского князя она слышала осенью, но с весны они напрочь переменились. Оставалось удивляться, что князь не повелел зарезать чужанина, узнавшего слишком много, прямо на заставе — помешала удача, случайность. Ну и Гостомысл, к которому Тополь успел приехать.

Она не сразу поняла, что рассказ кончился, поглощенная собственными думами.

— Что же теперь будет? — вырвалось у нее.

— Мне того узнать не приведется. — Тополь потянулся, пошевелил плечами. Руки затекли, пальцы похолодели, но жизни оставалось так мало, что он уже не думал о них. — Одно могу промыслить: ежели по зову старейшины Гостомысла явится укрощать вашего Будимира Рюрик бодричский, плохо ему придется. Имя Рюрика, коего князь-старейшина Гостомысл собирается звать в Гардарику, — вот что хотел выведать у меня твой князь. И убьет он меня не только потому, что богам нужна кровавая жертва, но и за то, что я ведаю кое-что, а с ним тем знанием поделиться не желаю!

Он выпрямился, насколько позволило затекшее усталое тело, и с вызовом взглянул на Зарницу. Беги, мол, девушка, к своему князю, рассказывай то, что тебе поведал смертник!

Она не тронулась с места — сидела как зачарованная, сраженная открывшейся ей правдой. Глаза обоих уже привыкли к темноте, и Тополь видел, как тени сомнений бродят по ее челу.

— Правда ли, что сами боги тебя на Русь направили? — наконец выдавила Зарница. — Что не собственным почином ты к нам явился?

— Пустился я в путь не по их наказу — Ворон, названый отец мой, о том просил, — сознался Тополь. — Но богам нет нужды приказывать дважды. Я сделал то, что им было угодно, и должен умереть, потому что больше не нужен. Одно хорошо, — он снова запрокинул голову, озирая небо, — рассвет еще увижу!

Далеко на востоке край окоема уже серел. До самых коротких ночей было еще больше месяца, но ночи уже укоротились, а они и так незаметно для себя проболтали довольно долго. Эхо донесло отзвук первого петушиного крика, зовущего новый день.

Зарница обернулась на неподвижный темный лик Перуна. Когда-то она тоже сделала то, что было угодно богам, и те отблагодарили ее на свой лад — позволили служить им и приносить жертвы. В этом они тоже были близки с Тополем.

— Ты еще увидишь и закат, — молвила она и встала. — Ты говорил про свой Меч Локи… Каков он был на вид?

— В простых ножнах, — все еще думая о своем, ответил Тополь. — На черене змеи, на теле руны, каких ты, верно, не прочтешь… Его забрал себе князь, когда меня связали. Он ничего не ведает о том, для чего Светлые берегли этот меч, и считает, что он назначен для него.

— Погодь меня здесь! — словно пленник мог уйти, попросила Зарница и скрылась в темноте.

Легкий шорох ее шагов поглотила ночь, и тогда только Тополь почувствовал страх. Он сам подробно поведал этой словенской жрице все о Мече Локи, который для него был ценнее чести. При мысли о нем отступал страх близкой смерти. Сам того не подозревая, Тополь продолжал ревностно служить богам, тревожась за судьбу доверенного ему оружия. Что с ним будет, когда его не станет? Где потом, в час Рагнарёка, искать его богам?

…Зарница возникла из темноты бесшумно, как призрак, и Тополь почувствовал радость, когда увидел у нее в руках свой меч. Этих змей он признал бы из тысячи похожих! Он рванулся привстать, но Зарница положила ему руку на плечо:

— У нас мало времени.

Вынув из ножен на поясе нож, она быстро перехватила на его запястьях ремень и подхватила за локоть, помогая встать. Поднявшись, Тополь оперся на ее плечо, медленно разминая тело. Пережидая короткий приступ слабости, он остановился, но Зарница дернула его за руку:

— Скорее!

Уже догадываясь, что она задумала, но еще не веря своему счастью, Тополь послушно направился за нею.

Само капище, где шумел молодой листвой дуб, стояло изваяние Перуна и горели костры кругом алтаря, было обнесено тыном. Кроме ворот, в нем был тайный ход, устроенный в давние времена по старой памяти. Как жрица, Зарница была обязана знать о нем, и сейчас она этим ходом, под землей, вывела Тополя на волю.

Стреноженные кони княжеской дружины бродили вокруг, подбираясь к самому капищу. На условный посвист лесовиков тихим фырканьем отозвался один жеребец — тот самый, с которого днем сбили Тополя. Приученный конь сам подошел на голос. Зарница набросила на его подставленную спину прихваченное седло и кожаный мешок с дорожным припасом, и втроем беглецы скрылись в темноте.

Роща раскинулась в полуверсте от капища. Мимо нее бежала к дальним огнищам дорога. Опасаясь слишком бдительных сторожей, беглецы не свернули на нее, а углубились в лес.

Остановились, только когда путь им преградил неглубокий, но густо заросший овраг. К тому времени Тополь уже вполне чувствовал свое тело и принялся седлать и взнуздывать коня. Тот, понимая, что до спасения еще далеко, сам подставлял бока и разевал рот для удил.

Бессильно прислонившись спиной к дереву, Зарница смотрела, как спасенный ею чужанин Тополь собирается для дальней дороги. Ей хотелось закричать, упасть на колени и отчаянно молить, чтобы взял с собою, но тот молчал, словно забыв о ее существовании. Не выдержав, девушка шагнула к нему и припала к его широкой спине, обхватив руками.

Тополь остановился. Накрыл ладонями ее пальцы, сжал. Зарница всхлипнула, кусая губы. Он медленно развернулся, придерживая ее за плечи. Молодой месяц лучом раздвинул ветки деревьев, освещая дно оврага, и в его серебристом свете девушка разглядела огонь в глазах чужанина.

— Заря, — прошептал он, беря в ладони ее лицо. — Зарница, жрица богов…

Губы его легли на ее губы, и мир закружился перед глазами Зарницы, проваливаясь в душный сладкий туман. Оглушенная, раздавленная, она бессильно застонала, откинувшись на его руках, когда, прервав поцелуй, Тополь склонился к ее груди. Мир потерял равновесие. Склон оврага вдруг стал неимоверно крут и скользок, и, сжав друг друга в объятиях, они вместе скатились вниз. В этом овраге он и взял ее — как дикий зверь, как голодный, дорвавшийся до пищи и не ведающий, скоро ли придется снова обедать…

А потом они долго лежали, прижавшись друг к другу разгоряченными телами и не сводя друг с друга жадных глаз.

— Я знала, — прошептала первой Зарница, — что придешь ты… Я ждала такого, как ты! И я верю — ты единственный, кто мне нужен!

— А ты — мне. — В этот миг Тополь не думал об оставленной в стае лесовиков Лане и ее детях. — Тебя послали мне боги!

— Боги! — Приподнявшись на локте, Зарница припала к груди Тополя, вдыхая запах его кожи и пота. — Я не ведаю, что теперь будет!.. Мне страшно — что нас ждет?

— Все мы умрем, когда то будет угодно богам. — Тополь коснулся ее плеч и сильнее сжал Зарницу в объятиях, успокаивая. — Но своих слуг они хранят… Может, и нас сберегут…

Сейчас он уже верил в сужденную ему долгую жизнь. Мягко отодвинув от себя женщину, сел, натягивая рубаху.

Сжавшись в комок и не спеша одеться, Зарница жадно смотрела на него, словно хотела запомнить навсегда.

Уже облачившись полностью и затягивая пояс, Тополь вспомнил о женщине. Он обернулся к ней, и Зарница вскочила ему навстречу как была нагая, но не стыдившаяся своей наготы. Тополь задержал взгляд на ее груди и, одолевая новый позыв плоти, полез за пазуху и снял с себя подаренный Вороном оберег — кованую фигурку раскинувшего крылья ворона:

— Прими на память. И береги себя!

Зарница ойкнула, когда хранившая тепло тела Тополя фигурка легла ей на кожу, бросилась к своим вещам и, путаясь в рукавах рубахи, достала свой оберег — громовое колесо, знак Перуна.

— Прими и ты, — дрогнувшим голосом молвила она. — Пусть боги сохранят тебя… — и не выдержала: — Возвращайся! Я буду ждать!

Выдернув из подола плаща суровую нитку, Тополь надел оберег на шею и взглянул в широко распахнутые глаза женщины. Но в следующий миг он уже сидел в седле и, последний раз взмахнув рукой, поскакал в темноте прочь.

Зарница стояла на дне оврага, прислушиваясь к удалявшемуся топоту копыт, а когда он растаял в шуме леса, зарыдала в голос, падая на колени.

Глава 13

Когда она, кое-как успокоившись, вернулась на капище, было уже раннее утро. Дружинники князя Будимира были готовы и ждали при оружии, а сам князь еле сдерживался, чтобы не дать волю захватившему его гневу перед ликом Перуна. Назначенный в жертву пленник исчез.

Издалека догадавшись обо всем, Зарница сама удивилась, как мало было в ее душе страха. Жизнь, казалось, была вся посвящена этому утру, и она вышла к капищу не таясь. В ее остановившемся гордом лице было что-то, от чего завидевшие ее дружинники молча расступились, и она в молчании прошла в ворота.

Князь Будимир уже знал о потере меча. Он мало не с кулаками наступал на Огнеслава и Ведомира, гневаясь, но жрецы были спокойны — князь мог бушевать сколько душе угодно, но он не посмеет тронуть жреца из страха вызвать гнев богов. Когда Зарница, не глядя по сторонам, прошла к изваянию Перуна, Будимир замолк и впился мутным от ярости взором в лицо жрицы.

— Где он? — выдохнул князь. — Ты ведаешь!.. Ответь!

Зарница не удостоила его взглядом, и Будимир осекся. Холодная, равнодушная, она прошла мимо, чуть задержавшись около Огнеслава. Старый жрец попытался отыскать взглядом ее глаза, но не смог.

— Ты помогла ему бежать! — в спину ей крикнул Будимир. — То неведомо тебе, что этим ты моим ворогам пособила!.. А, что с тобой говорить, — яро отмахнулся Будимир. — Баба — она баба и есть! Одно у них на уме…

Зарница развернулась, складывая кулаки, но, прежде чем первое слово сорвалось с ее уст, старый Огнеслав пристукнул посохом о землю.

— Думай, что говоришь! — прикрикнул он на князя. — То богам, знать, было угодно!.. Берегись вызвать их гнев — за речи непотребные Перун много с тебя взыщет!

Огонь полыхнул в очах старого жреца, и Будимир невольно оглянулся на изваяние Перуна, словно примеряя — слышал ли грозный бог его слова. Отвлек подошедший скорым шагом боярин Твердята.

— Княже, — басом прогудел он, касаясь локтя Будимира, — видоки доносят — с того берега, из Нового Города, люди переправляются, и навроде как дружинники! Не иначе как старейшина Гостомысл что проведал!

Будимир притопнул с досады ногой.

— Ладно уж, — сквозь зубы выдохнул он. — На вашей стороне ныне боги… Да как бы не пришлось вам на себе испытать вскорости мою правоту! Глядите — тогда поздно будет!

Взметнув полу плаща, как орел крыло, он развернулся и широким шагом выбежал с капища. Меченоша Мирослав подал ему коня. Птицей взлетев в седло, Будимир последний раз махнул рукой, и, сбившись в плотный строй, дружина на рысях пошла прочь.

Милонег приехал сразу же, вместе с дружинниками князя-старейшины Гостомысла. Спешившись у ворот капища, вбежал внутрь, оставив воинов самих разбираться между собой. Лицо его расцвело, когда он увидел Огнеслава и младших жрецов.

— Что было тут? — на бегу воскликнул он. — Мы не припозднились?

— В самую пору ты вернулся, — ответил Огнеслав. — Нынче ночью боги сказали свое слово, отказавшись принимать кровавую жертву из рук князя ладожского Будимира Касатича. Они даровали его пленнику свободу.

Зарница закусила губу при этих словах старого жреца. Она так и стояла подле Ведомира, глядя в никуда. Милонег обернулся на нее, начиная догадываться, в чем тут дело, но ничего не сказал.

Князь-старейшина Гостомысл не дожил до макушки лета. Отправив своего боярина Доброгаста послом в далекое Поморье к внуку своему, Рюрику Годославичу бодричскому, старик слег да больше уже не поднялся. Перед смертью он лишился языка, и ходившие за ним отроки никак не могли понять, что хочет умирающий. Так он и умер — с мукой на лице от того, что его последние наказы остались неисполнены.

Справив по князю тризну, не ведавшие ничего о его замыслах про Рюрика новгородцы собрались всем миром на торговой площади. Ругались и спорили почти до ночи и под конец, вдоволь наоравшись и намахавшись кулаками, постановили — звать на княжение Вадима Храброго из Белоозера. Кликнули выборных — и гонцы пустились в путь.

Прознав о кончине князя-старейшины, Вадим не стал медлить: поблагодарив послов за приглашение, собрался вмиг, ровно только того и ждал, и скорым ходом, обогнав самих гонцов, въехал в Новый Город.

Его встречали мало не всем миром — даже из Славенска и то прибыли старейшины, среди которых был младший жрец Ведомир.

Вадим проезжал по городу во главе своей старшей дружины и ближних бояр — остальная ее часть с княгиней, малолетним сынком князя Буеславом и добром отстала с полпути. Новый новгородский князь медлил на улицах нарочно — хотел, чтобы его как следует рассмотрели и привыкли к нему. Боги были благосклонны — за него по привычке стояло обороненное от урманского лихолетья Белоозеро, а теперь и град самого князя-старейшины Гостомысла пошел на поклон. Вот подрастет надежа-сынок Буеслав — и можно поспорить с самим Будимиром Ладожским. Выбить его из Ладоги — и сесть самому на всей Руси. А там и с Изборском дело уладится…

Вадим был почти счастлив, и гордые, небывалые замыслы теснились в его голове. И кажется, он начинал понимать перебивших друг друга Гостомысловичей и их сыновца Будимира Касатича — сладость власти опьяняла. И эти крики из народа, и эти лица, и распахнутые настежь ворота опустевших после смерти старейшины Гостомысла княжеских хором — все было за него.

Весть о вокняжении Вадима Храброго в Новом Городе скоро дошла до Будимира в Ладоге. Накануне боевого похода против Изборска появление супротивника под боком могло означать только готовящийся удар. Сомнений не было — у Вадима в Ладоге были свои глаза и уши, которые успели и донесли белозерцу о готовящемся ударе. И Вадим первым сделал шаг. Усилившись за счет Нового Города, он теперь будет рядом и станет зорко следить за ним, Будимиром. И как знать, не вздумает ли он помочь Бориполчичам, напав исподтишка на оставленную княжеской дружиной Ладогу?

Но отступать было поздно. Дружины пополнялись, в кузнях ковалось оружие и брони, отъедались перед походом табуны коней. Твердята и Войгнев клялись Перуном и Девой Перуницей, что перед ладожской дружиной изборская не устоит. Дело было за малым — решиться и выступить против соседей.

Но получилось так, что самого Будимира застали врасплох.

Из дальних выселок на берегах Невы-реки притекли доносчики — по реке к Нево-озеру шли десятка два с малым лодей. В ином каком случае и князь, и сами поселяне махнули бы рукой — мало ли купцов ходит туда-сюда по Неве, да эти были не простые. Непохожие на высоконосые драккары викингов, опознанные как торговые шнеки бодричей, кои частенько наведывались в Ладогу по торговым делам, они тем не менее везли все больше воинов, чем товаров. И мало того — вели их три словенских лодьи. Дозорные насчитали на каждой бодричской лодье более полусотни мечей.

Забыв про Бориполчичей и Вадима, Будимир стал готовиться к худшему. Ладога, почуявшая неладное, притихла.

Когда бодричи показались в виду города, на берегу их ждали мало не все мужчины. Княжеская дружина и бояре во главе с Будимиром впереди, прочие чуть поодаль, готовые пособить князю, ежели что.

От каравана из двадцати четырех шнек отделилось три — две бодричских и одна словенская. По посадке, оснастке и числу весел всяк, кто хоть раз бывал на море, мог сказать — словенские были торговые, на коих можно было и коней возить, и семью боярскую с добром и домочадцами перевезти, а бодричские — военными. Но остроглазы различали среди бодричей таких же округлых, низко посаженных торговцев, которые держались в кольце боевых шнек.

Лодьи пристали к берегу — словенская первой, за нею — бодричские. Гребцы споро закинули канаты, перепрыгнули на причалы, подтянули борта судов, перебросили бревенчатые сходни. Кто побойчее, перебегали на берег по веслам.

Со словенской лодьи сошли почти все, с бодричских едва половина. Наблюдавший за высадкой с жадной осторожностью Будимир невольно ахнул, признав среди словен Гостомыслова боярина Доброгаста и его людей. Боярин сошелся с одним из бодричей — среднего роста коренастым витязем в броне и при оружии. Тот надвигал на глаза шлем с прикрывавшей очи личиной так, что виднелись лишь щеки и губы в обрамлении светловатой чуть курчавой недлинной бороды. Бодрич был еще молод — ровесник Будимиру. Подле него все время держалось двое воинов — не то родичи, не то телохранители. Возле этой тройки на древке взвился в небо стяг с вышитым на нем знаком — атакующим добычу соколом, издали напоминающим вилы-трезубец.

Стоявший за спиной Будимира Твердята вгляделся пристальнее и прогудел на ухо князю:

— Рароги.

— Кто? — встрепенулся Будимир, не сводя глаз с приближающихся к нему чужаков.

— Бодричи-рароги, — объяснил Твердята. — От Сокола-рарога они род свой считают. Помнится, при князе-старейшине Гостомысле бывали они у нас, да и потом…

Будимир отмахнулся от боярина — едва прозвучало имя Гостомысла, он сразу все понял. «А что, если…» — мелькнуло в голове и погасло — бодричи и боярин Доброгаст подошли вплотную.

Не дожидаясь княжьего приказа, дружина разом ощетинилась копьями и мечами. Поудобнее взялись щиты, собрали готовых к скачке коней. Бодричский князь остановился, как налетел на стену, и обернулся на Доброгаста, молвил ему что-то — по-словенски, хоть и невнятно.

Боярин шагнул вперед, поднимая руку.

— Здрав буди, Будимир Касатич, князь ладожский, — негромко, но сильно молвил он. — Прими поклон и привет!

— Кто вы такие, гости непрошеные, и почто явились в град мой? — словно не признал боярина, выдавил Будимир.

— Прости, что незвано прибыли, — продолжал боярин, — но явились мы не ворогами. То князь Стардградский Рюрик Годославич с родовичами. Князь-старейшина Гостомысл Буривоевич, по родству своему, призвал его на Русь…

Рюрик, не снимая шелома, из-под личины разглядывал Будимира, и ладожскому князю очень не нравился его оценивающий взгляд.

— Почто зван был? — перебил боярина князь.

Доброгаст запнулся. Гостомысл очень ясно дал ему понять, почему призывает внука на землю предков его матери, и посол не скрывал от молодого бодричского князя ничего про Будимира Касатича. Рюрик понял намерения своего деда, но более никто не должен был знать об этом до поры. А что поведать такого, чтобы этот кривичский выскочка не догадался раньше времени?

Рюрик нашелся первым.

— Призван был я принять наследие, доставшееся мне от предков, — молвил он по-словенски с легким западным выговором. — Новогородский князь-старейшина Гостомысл Буривоевич мне дед и призывал меня по-родственному…

Будимир сам не заметил, как руки сжались в кулаки. Старейшина Гостомысл его дед! Так вот оно что… Князь еле заставил себя сдержаться.

— Князь-старейшина новогородский Гостомысл Буривоевич помер в начале лета, — ответил он. — И ничего о преемнике своем никому не поведал. Град его, Новым прозываемый, ныне руку Белозерска принял и князя оттуда взял… Опоздал ты, князь. Нет тебе здесь ни родни, ни земли! И в Ладоге я тебя принять не могу. Здесь я князь!

Дружина за его спиной надвинулась, вставая стенкой, как на волховском льду на весенней потехе — разве что вместо кулаков и дубин мечи да копья. Но Рюрик не отступил — его спутники также сомкнули ряды у него за спиной, а он воскликнул в гневе и запальчивости:

— Я землей этой был зван! И земля меня может принять или отвергнуть, а вовсе не ты!

— Тебя звал Гостомысл, а не земля! — отрезал Будимир. — Он умер, а потому — убирайся откуда пришел, а иначе я велю тебя невской водицей остудить! Ворочайся на свою лодью и ступай отсюда!

Воевода Войгнев поднял руку — вскинулись копья, нацелились на бодричей. Рука замерла, чуть дрогнула… Упадет — и полетят копья. И никто из бодричей не успеет добежать до лодьи.

Не боясь вызвать гнев князя, боярин Доброгаст бросился вперед, раскидывая руки.

— Погодь, княже, — взмолился он страстно. — Правду ли ты молвил, что помер князь-старейшина Гостомысл?

— Помер. В начале лета, — отрезал Будимир. — Уж и тризну давно справили…

— Прости, коли что не так скажу, а только дозволь мне гонца в Новый Город послать. Мой человек быстро туда-обратно обернется и все вести перескажет. Коль согласен, я сегодня же пошлю гонца. А до его возвращения дозволь задержаться князю Рюрику с родовичами и дружиной в твоей Ладоге!

— Не веришь мне, боярин? — нахмурился Будимир.

— Как тебе не верить, когда ты князю моему не чужой по роду-племени, — развел руками Доброгаст, — а все же… мало ли… Да и люду роздых дать надобно — ить не все ж к морям привычны. Пусть хоть малое время по твердой земле походят!

— В град не пущу! — свирепо раздул ноздри Будимир. — В том мое княжье слово!

— Нелепие творишь, — покачал головой Доброгаст. — Что им, как псам, под голым небом жить?

— Как хотят, пусть так и живут! — оборвал князь. — Я их не звал, не моя и печаль, как сих гостей принять!.. Сами пусть думают!

Доброгаст обернулся к Рюрику, у которого — видно было даже под шеломом — побелели скулы и ходили ходуном желваки. Когда боярин тихо заговорил с ним, он чуть не накинулся на посла Гостомысла с кулаками, и лишь соединенные усилия его спутников заставили князя бодричей согласно кивнуть.

— Добро, — услышал Будимир голос бодрича. — Переждем на берегу. А после сами себе земли поищем!..

Будимир не расслышал угрозы в его словах…

Бодричи подгребли к берегу в полуверсте от причалов, вытащили шнеки, и пока одни занимались их осмотром и починкой, другие споро возвели походные шатры для воевод и самого Рюрика. Уже вечером берег возле Ладоги напоминал боевой стан.

Боярин Доброгаст сдержал слово — его гонец пал на коня в тот же день и одвуконь ушел к Новому Городу. Проследив за ним, Будимир дал наказ послать вдогон человека — пусть-ка следит за боярским посланцем. В ожидании вестей он не находил себе места, метаясь по терему и подолгу простаивая на заборолах детинца.

Он был на стене, когда прибежал Мирослав. Запыхавшийся отрок на бегу выкрикнул главную весть:

— Княже! Гонец до тебя!

Встрепенувшись и словно пробудившись от тяжкого сна, Будимир ринулся вниз.

Всадника только что сняли с запаленной, едва держащейся на ногах лошади. Опираясь на руки кметей, гонец брел к дружинной избе, но остановился, когда перед ним вырос князь.

— Ну что? — выдохнул Будимир.

— Поспешай, княже, — ответил гонец. — Доброгастов гонец не в Новый Город — в вотчины боярские поскакал. Там речь держал перед людьми боярина Доброгаст. Ночь в терему провел, наутро далее отправился, да не один — в помощь ему еще людей отрядили…

— Так я и чуял! — взмахом руки прервал гонца Будимир. — Началось…

Оставив гонца, он помчался искать Твердяту.

Боярин был на своем дворе, когда явились от князя. Оставив дела, явился на зов, выслушал последнюю весть и на отчаянный зов-клич: «Что делать?» — ответил неторопливо:

— Мнится мне, Доброгаст недоброхотов твоих поднимает. Ну так и нам ждать не следует. Ополчение кликать нать! Покуда ты еще на земле нашей первый князь. Подымай Народ сызнова, на новых ворогов.

— Я еду, — Будимир, решившись, не хотел медлить и часа, — в Новый Град, до Вадима. Старшую дружину беру, а тебе, — он подошел, положил руки на плечи боярину, — Ладогу оставляю. Стереги город крепко, дружину до вестей от меня со стен не снимай. И смотри у меня!..

— Будь покоен, княже. — В душе Твердята ликовал от несомненной княжьей милости. — Твой труд главнее, тебе с Вадимом Храбрым беседу вести. Ты себя блюди, а уж город-то мы соблюдем!

Отмахнувшись от советов боярина, Будимир с размахом окунулся в подготовку к отъезду. Из старших дружинников под началом Войгнева отобрал сотню самых ярых и ражих и, дождавшись ночной темноты, втихомолку пустился в путь.

Стан ненавистных бодричей располагался чуть правее. В темноте в нем вспыхивали огни костров, ветер доносил отголоски ржания лошадей и затихающий шум человечьего поселения. После того как им велели селиться вне города, бодричи обустроились удивительно быстро и легко, словно степные кочевники, которым мало что надо для удобства.

Выводя сотню из ворот, Будимир ненадолго придержал коня, оглядываясь. Эх, будь бы у него больше воинов, а бодричей чуть меньше! Он бы разбил их, как викингов, наголову!.. Только бы Вадим не успел переметнуться к Рюрику! Они бы вместе прогнали бодричского князя, а там… Про это князь не думал — дальше все пойдет как было задумано уже давно.

Сберегая коней, сотня пошла берегом Волхова широкой волчьей рысью. Впереди скакали двое верховых с факелами, освещая дорогу и следя, нет ли преград и засады. В темноте не замеченное вовремя упавшее дерево может надолго задержать дружину.

Близкий лес встал впереди темной колышущейся стеной, когда Будимиру почудился конский топот сбоку. Прикрытые темнотой — осенняя ночь выдалась беззвездной и мрачной, — к ним спешили всадники.

Высланные встречь Доброгастовым сторонникам дозорные? Мысль об этом мелькнула в голове Будимира и пропала — конский топот донесся и спереди, и огни факелов, заметавшись, погасли.

Князь все же успел понять, что его люди напоролись на засаду, поджидавшую его здесь. Удивление вызывало иное — как смогли бодричи догадаться, как успели? Неужто Доброгаст настолько предался Рюрику, что насоветовал такое? Но конский топот раздался уже совсем близко, всадники, разворачиваясь кольцом, вынырнули из мрака — и все мысли умерли.

— К оружию! — прозвучал крик Войгнева.

В задних рядах бой уже вспыхнул — пользуясь темнотой, часть бодричей зашла сзади и ударила в спину. Другие навалились с боков. Поднес было окованный турий рог к губам трубач — и упал, зарубленный. Вспыхнули, освещая прогалину на опушке леса, факелы. При свете их полетели первые копья и стрелы — бодричи били из леса, скрытые от освещенных словен темнотой. И их было много. Слишком много.

Это был не бой — бойня. Не давая вырваться, рубили, кололи, резали. Кольцо сжималось все теснее. Спешенных людей Будимира согнали вместе и добивали, давя числом.

Сам Будимир был оглушен косым ударом по шлему. Кольчужная сетка, защищавшая висок, была разрублена, меч скользнул по голове, и князь пошатнулся, опуская меч. Второй удар пришелся плашмя, только лишая сознания, — его признали по богатой броне.

Он пришел в себя много позже. Бой был давно свершен, добиты последние его дружинники, а его вместе с немногими пленными, содрав с них кольчуги, поставили перед Рюриком. Тот сейчас только скинул шелом с личиной — и обернулся тем рыжебородым славянином, с которым Будимир уже сразился однажды в своих видениях. Только в том бою был при нем заговоренный меч со змеями на рукояти.

Рюрик сам вышел в бой и бился наравне с прочими — краем сознания Будимир заметил вмятины на его броне от мечей дружинников. Но заметил отстраненно, походя. Другое отвлекло его внимание — возле Рюрика появился боярин Доброгаст.

— Что я тебе говорил, княже? — молвил он Рюрику. — Сам пошел силу военную супротив тебя собирать!.. Не может он миром-то! Все ему кровь лить надобно!.. Ровно бешеный какой!

— С такими, как ты, сбесится любой, — огрызнулся Будимир. — Ведал бы я заранее, каков ты, давно б твои глаза вороны выклевали! Иноземцев на нашу землю навел, паскуда!

— То не просто иноземцы, — горячо вступился за бодричей Доброгаст. — Рюрик Годославич по матери нашего рода-племени, князю-старейшине Гостомыслу внук… — Он осекся, вспомнив, что и Будимир тоже был не чужой старому князю. — И призван он был на Русь суд судить над тобой и прочими князьями, кои безлепие творят на земле!

Рюрик смотрел на лицо Будимира холодными глазами. Несомненно, ему наедине Доброгаст говорил совсем иное, и это иное сейчас светилось в его взгляде.

— Бешеного зверя уничтожают, — медленно и как бы в раздумье произнес Рюрик.

И сразу все смолкли и придвинулись ближе, теснее смыкая кольцо. В ночи огни освещали посуровевшие лица и тускло поблескивающее оружие.

— Меня звала сюда земля, — с расстановкой промолвил Рюрик. — А ты мне помешал. И ты уйдешь с моей дороги…

Он не был трусом, князь Будимир. Рюрик еще не договорил, а он уже понял, что живым из этого леса не выйдет и больше никогда не увидит света дня. Его убьют прямо здесь, где только что легла его дружина, побежденная не столько воинским искусством врага, сколько числом и внезапностью нападения. Убьют и побеспокоятся, чтобы никто не нашел следов. Он сам бы поступил точно так же, попадись ему в руки Рюрик с Доброгастом. Но страха не было — только гнев и досада. Он уже упустил свой шанс — и не было смысла надеяться ни на что.

За спиной тихо всхлипнул Мирослав — страшно умирать в пятнадцать лет. Из ближних он один попал в плен живым — воевода Войгнев лег на землю вместе с большинством воинов. Правда, в Ладоге оставался еще Твердята, но что он сможет сделать, кроме как умереть?..

Будимир запрокинул голову, силясь разглядеть сквозь ветви хотя бы звезды. И в самый последний миг ему показалось, что одна все-таки мелькнула в разрыве облаков, — или это были очи с нетерпением ожидавшей его в Ирии Златомиры?..

Князь Будимир исчез, словно его и не было. Канула, растворилась в лесах Гардарики сотня его дружинников вместе с воеводой, и не было никаких вестей, куда они направились. Слухи ходили самые разные — побывал, мол, князь Будимир таки в Новом Городе, поимел беседу с князем Вадимом, да и ушел оттуда и подался не то на восход, в мерянские нехоженые леса, не то вовсе сгинул в Волхове с камнем на шее. Как бы то ни было, а вестей от него более не доходило.

Рюрик переждал, а потом послал боярина Доброгаста в Ладогу к княжьему наместнику Твердяте со словом — Будимир, мол, невесть где пропал, изгиб, не то бросил город, а он готов с дружиной своей и родичами послужить Ладоге и всей Гардарике и занять опустевшее место. Старый боярин, тешивший себя надеждой породниться через меньшую дочь с князем-вдовцом, настороженно принял посольство и долго не хотел допускать бодричей в Ладогу, ссылаясь на скорое возвращение Будимира. Но началась осень, а от князя не было ни слуху ни духу. И боярин скрепя сердце согласился. Но неладное все же заподозрил. Выждав, когда бодричи с Рюриком во главе займутся переселением и закладкой в детинце и окрест новых дружинных домов, он впотай послал гонца — да не к кому-нибудь, а к самому Вадиму Храброму. Память о том, что Будимир Касатич в самом деле намеревался навестить дальнего родича, прочно засела в его голове.

Нелегко далось боярину это решение — стольная сильная Ладога не шла ни в какое сравнение с молодым, только встающим на ноги Новым Городом. Одна радость — заложенный князем-старейшиной Гостомыслом город не пострадал от урманского владения, и сюда перебежало много мастерового люда из Ладоги и пригородов. По сравнению со спрятанным за волоками Белоозером Новый Город был ближе и выгоднее для торговли. За недолгое время жизни он успел расшириться вдвое — старое поселение Славенск, заложенное еще пращуром Славеном, тоже начало почитаться Новым Городом, вернее, его заволховским концом. Народ ездил туда-сюда на лодках, начали играть свадьбы и возить невест с того берега, а на Перуново капище в Перыни сходились все без разбора. Ежели дело так пойдет и далее, то появится у Ладоги сильный соперник.

У Твердяты для князя Вадима была всего одна весть — отправился-де князь Будимир Касатич к Новому Городу с малой дружиной, с тобой беседу вести, да и пропал. Держи, княже, ответ — не видал ли ты Будимира Ладожского, а ежели видал, то когда.

Вадим долго думать не стал. Не видал он князя Будимира и знать не знал, что он к нему путь держит. Но весть о появлении незадолго до того на Нево-озере бодричских шнек подсказала ему истину. Отослав гонца Твердяте, Вадим стал готовиться к встрече с Рюриком.

На его счастье, бодричский находник не лез куда не прошено, но все же точила душу весть о Будимире. Вот ведь как бывает — при жизни едва терпели друг друга, а приключилось худое — и враз вражда исчезла. Кабы ведать наверняка, что с ним! Кого винить! В том, что ладожский князь убит, Вадим не сомневался.

Не прошло и нескольких дней, как получил князь весть, а в терем его заглянули жрецы Перуна.

Услыхав весть о гостях, князь вышел им навстречу. Они ждали Вадима в нижней горнице — муж средних лет и молодая еще женщина. Обоих Вадим видал на капище и, подойдя, отвесил поклон.

— Здравы будьте, владыки! — первым молвил он.

Хлопнул в ладоши, призывая слуг, но жрец остановил князя движением руки:

— Дело у нас к тебе, князь, короткое! Не задержим долго!

Вадим развел руками:

— Что ж! Слушаю вас. С чем пожаловали?

— О князе Будимире весть у нас, — заговорила женщина низким, грудным голосом.

Нахмурившись, Вадим попытался вспомнить ее имя. Кажется, на капище ее звали Бориславой. Или как иначе?.. Но вслух молвить его он не успел — вслед за жрицей заговорил мужчина:

— Мы ведаем о гонцах, что прибыли к тебе недавно из Ладоги и просили держать ответ за то, что приключилось с Будимиром Касатичем. Ведаем, что пустился он в путь к тебе, да не доехал и исчез в лесах. Ведаем, что тебя в том обвинили. И ведаем, что ты сам, без нашего совета, от наветчиков отбился.

— Будь осторожен с Рюриком Годославичем, — подхватила жрица, и Вадим заметил, как напряглось ее лицо, словно вспомнила она в этот миг что-то зловещее. — Боги присудили, чтоб он пришел!.. Князь Будимир тому помешать восхотел и пал смертью. Не раться раньше срока с Рюриком — кабы худа не было!

— Как не ратиться?! — ахнул Вадим. — А ну как они войной пойдут на Новый Город! Аль не слышала ты того, владычица Борислава?.. Мне что же — признать, что гибели Будимира, родича моего, желал и то свершил?

Зарница покачала головой:

— Князь Будимир против богов пошел, непотребное им свершить надумал, — выговорила она с трудом. — За что и поплатился… Ему так на роду было написано, и не людям менять помыслы богов… А ты жди. И будь готов.

Она вдруг обняла чрево и тихо опустилась на лавку. Милонег, который с некоторых пор не отходил от нее, бросил на женщину вопросительный взгляд, но Зарница ответила ему строгим взором, и он шагнул навстречу Вадиму.

— Я, княже, при тебе буду, пока гроза не минует, — объяснил он. — И когда надо будет, советом помогу!

— Рати не надо, — выдохнула Зарница. — Я так вижу!..

— Коль то богам не в радость, я спорить не стану, — с видимой неохотой пошел на попятную Вадим Храбрый.

— Боги сами поведают, когда и что им угодно, — добавила Зарница и поднялась. — Пойду я… А ты, княже, советов слушайся! Храбр не только тот, кто на поле битвы. В мирном деле тоже отвага нужна не слабее воинской!

Милонег проводил женщину до ворот княжьего терема и скрепя сердце вернулся к Вадиму, который на всякий случай велел кликнуть себе воевод и бояр.

Зарница вернулась в Перынь одна. Она давно перестала бояться за свою участь и тревожилась только за чрево, но дорога была знакома и легка.

Первое время после исчезновения Тополя молодая женщина жила тихой, но твердой надеждой, что спасенный ею пленник не забудет доброты и вернется за нею. То, что он упомянул о ждавшей его жене и детях, не отложилось в памяти у жрицы Перуна. Он обещал — и он ее найдет.

Неладное с собой она почуяла лишь на Перунов день.

В тот раз на праздник собрались не только мужчины Славенска — явились и княжеские дружинники. Прибыл и сам князь Вадим Храбрый с малолетним сыном Буеславом. Мальчику недавно минуло двенадцать лет, и он на все взирал горящими от восторга глазами. На рассвете этого дня его, после испытания силы и ловкости, должны были опоясать взрослым ремнем, и он с нетерпением ждал свершения обряда. О походе Будимира еще не ведали, о бодричах-рарогах — тоже.

Исполняя свою часть обряда-зачина, Зарница отделилась от остальных жрецов и, обращаясь к ждущим людям, воззвала:

— Добры молодцы! Восславьте Перуна среброкудрого силой богатырскою, весельем молодецким!..

Ответом ей был слитный клич княжеской дружины. Вырвались из ножен мечи, взлетели вверх копья и грянули оземь древками. Завершая зачин, Ведомир — сегодня главным был он — вышел к народу, и Зарница, не дожидаясь его последних слов, метнулась к землянке. Она хотела принять участие в поединках и спешила сменить жреческое одеяние на воинское.

Все жрецы хорошо владели оружием — только старый Огнеслав не принимал участия в забавах по возрасту да Милонег, который с мечом был не силен, но зато вышел победителем на кулаках среди славенских ребят и мужиков. Зарница издалека наблюдала за тем, как бился молодой жрец. Она знала, что нравится Милонегу, что он мало не ругался с матерью, когда та упрямо заводила речи о свадьбе старшего сына, — подрос его второй брат и уже похаживал по девкам.

Если бы не появление Тополя, девушка все-таки смирилась бы и позволила ласковому и доброму парню назваться своим мужем и допустила бы, чтоб отросшую косу укоротил его нож. Лесовик Тополь разбил эти мечты, но сегодня, когда Милонег вышел победителем подряд из десяти боев, Зарница почувствовала к нему прихлынувшую нежность и гордость. Ей захотелось обнять парня, поцеловать его, и она стала пробираться к нему…

Но не дошла. Гораздо ближе к Милонегу, утиравшему разгоряченное лицо, оказалась какая-то девушка из Нового Города, пришедшая вместе с братьями. Она поспела первой и с поклоном подала победителю ковш с брагой. И Милонег улыбнулся ей так ласково и добро, как умел только он, принял ковш, осушил его и, возвращая, поцеловал девушку в губы!

Зарнице показалось, что ей в сердце вонзился нож. Застыв, она прижала руки к груди, ловя ртом воздух. Хотелось выместить хоть на чем-то досаду и ревность — и она решительно обнажила меч, прихваченный в землянке.

— Кто против меня? — звонко выкрикнула она, шагнув вперед. — Во славу Перуна!

Одновременно с нею в круг вступило еще несколько воинов-мужчин. С Зарницей как раз составились три пары. Люди отхлынули в стороны, чтобы не мешать поединку.

Девушка начала первая. Она давно не билась в полную силу — разве что прошлой осенью в бою с урманами да на прочих праздниках Перуна. Против нее вышел бывалый воин. Он с легкостью отбивал ее удары, хотя сам не мог перейти в наступление.

Зарница начинала злиться. На себя — что долго не брала оружия в руки, на собственное тело — что слушалось почему-то с трудом, на своего противника, который не спешит ни поддаваться, ни наступать, на Милонега — за то, что стоит рядом с той девушкой и смотрит на нее. А если она проиграет?.. Эта мысль впервые пришла ей в голову. Ну и пусть! Кому она нужна? Только Тополю, а он далеко и не сможет встать рядом и защитить…

От одной мысли об этом защипало в глазах и перехватило горло. Глотнув воздуха полной грудью, Зарница заметила летящий в голову меч, вскинула руку, принимая удар и спуская его по клинку, и от резкой боли в животе согнулась пополам.

Ее противник был опытным бойцом. Он успел заметить внезапно побелевшее лицо женщины прежде, чем она была сломлена подкатившей дурнотой, и успел отклонить меч в сторону. Свистнув, удар ушел косо, лишь краем скользнув по боку Зарницы, которая уже не почувствовала его. Согнувшись, выронив меч, она схватилась за живот.

Милонег был первым, кто подбежал и подхватил ее, не давая упасть. В другое время Зарница бы оттолкнула его — иди, мол, к той, которую ты целовал! — но перед глазами все было темно, и она позволила молодому жрецу вести себя куда-то прочь. Смутно, телом, а не разумом, она поняла, что ее сводят в землянку и помогают лечь…

А когда она открыла глаза снова, над нею сидела старая знахарка, мать жрицы Макоши Добродеи. Старушка мягко, по-матерински погладила Зарницу по мокрым волосам и улыбнулась успокаивающе.

— Занедужила я, бабушка, — призналась Зарница. — А что со мною — не ведаю! Только вдруг в глазах темно стало и внутри — боль…

— Мне уж поведали, — кивнула знахарка. — А вот ты мне скажи: крови твои давно не текли?

— На Ярилу вешнего — последние, — ответила девушка. — А что?..

— Недуг твой — самый обычный, бабий! — объяснила знахарка. — Коль миловалась с кем, должна то знать!

Зарнице понадобилось время, чтобы понять и поверить, что это правда. А когда поняла, отвернулась и закрыла лицо руками, не желая выдавать своих чувств. Тополь будет рад, когда вернется.

Глава 14

Дружины Рюрика появились в виду Нового Города в начале зимы. Заранее прознав о его приближении, оба города гудели, как потревоженные ульи.

Все это время от Вадима не отходил жрец Милонег. Исполняя данную Зарнице клятву, он изо всех сил убеждал князя не ратиться, а признать явную выгоду — уж ежели у них с Будимиром когда-то вышла ссора, то исчезновение противника пойдет всем на пользу. Вадим это понимал, но его возмущало то, что в гибели ладожского князя обвиняют его. И кто — чужеземцы, которые были в том заинтересованы, ведь Рюрик успел и занял опустевшую Ладогу! Но, не привыкнув спорить со жрецами, — тем более что испытание белого коня показывало, что боги против ссоры, — он решил пока сдержаться и выслал двух своих вятших бояр к дружинам бодричей с предложением решить дело сперва словом. Те обернулись в два счета и привезли весть, что князь Рюрик бодричский согласен.

Находившийся подле жрец Милонег тихо обрадовался ответу Рюрика и заторопил Вадима в путь.

Делать было нечего. Кликнув слугу, Вадим приказал готовиться к выезду трем десяткам лучших своих кметей и ждать его.

Он уже завершал облачение и медлил, раздумывая, не поддеть ли под свиту кольчугу, когда хлопнула дверь, и на пороге возникла княгиня. Хоть и делалось все быстро и без лишнего шума, женское сердце-вещун подсказало женщине, что ждет любимого мужа, и княгиня, раскинув руки, пала Вадиму на грудь:

— Ладо мое!.. Да куда ж ты… На кого меня бросаешь-то?

Вадим слегка сжал плечи жены.

— Полно, полно, ладушка, — тихо, на ухо, молвил он ей. — Не бросаю я — встречь гостям еду, слово надо молвить.

— Ведаю я, на какую ты беседу едешь! — Княгиня вскинула дрожащее лицо, кусая губы. — Мечами да копьями острыми будешь разговоры разговаривать!.. А мне горемычной что же?..

— Да не на брань я еду! — С досадой Вадим оглянулся на слуг. Говорить при них не хотелось — истинную причину поездки князя навстречу Рюрику ведали весьма немногие ближние люди. — И полно сердце раньше времени рвать, а меня оплакивать.

Понурившись, княгиня ткнулась лицом ему в грудь. Плечи ее напряглись — она сдерживала рыдания, в самом деле боясь голосить по еще живому мужу.

Ждавший на пороге Милонег шагнул к супругам и легко отодвинул женщину.

— Будешь его оплакивать — и впрямь не воротится назад князь Вадим, — сурово молвил он. — Жди его и верь!.. Я с ним еду.

Встретившись с ним взглядом, княгиня притихла и скорым шагом вышла. Она не спустилась его проводить с крыльца и не отпустила на последний погляд к отцу сына. Заметив отсутствие домочадцев, Вадим нахмурился, но посмотрел внимательнее на жреца Перуна и первым, взгорячив коня, выехал за ворота детинца.

Новый Город насторожился. Княжеская дружина вся при бронях и оружии стояла на стенах, с ними смешались горожане, кто был в силах и сметке держать оружие. Даже некоторым из женщин уже нашлось дело — они ждали начала возле котлов, где уже побулькивала смола. Князя и его малую дружину провожали настороженными тревожными взглядами. Кто-то кричал вслед напутствия, но большинство тихо ворчало в кулаки, восхищаясь отвагой Вадима, не зря носившего прозвище Храбрый, и одновременно возмущаясь его самонадеянностью. Двое воевод — выборный от горожан и князев, — стоявшие у ворот, сами распахнули створки.

— Ворочайся, княже! — последний раз прокричал чей-то голос.

Вадим быстро обернулся на скаку — но встретил только взгляд Милонега. Жрец сверлил его тяжелым испытующим взором, и на миг князь почувствовал себя неуютно. Кроме жреца, с ним было всего тридцать воев. Все отборные, проверенные, поседевшие в боях, с конца копья вскормленные, из шеломов вспоенные. С ними можно было надеяться отбиться и от сотни. Но Рюрик привел под стены Нового Города гораздо большую силу.

С замерзшей пристани, где под неглубоким еще слоем снега на берегу ждали вешней воды большие торговые и малые рыбацкие лодьи, князя Вадима ждали. Увидев женщину, что при их приближении подтянула к себе повод коня и, вперевалку шагая, двинулась навстречу, Милонег скоком вырвался вперед.

— Почто ты тут? — крикнул он. — Почто не бережешься?

Зарница вскинула руку, останавливая его. Под подбитой мехом свитой ее с каждым днем растущее чрево выпирало особенно заметно.

— Хочу ехать с вами, — просто объяснила она. — Мне… видение было. Перун знак подал!

Услышав про такое, Милонег сник, а поравнявшийся со жрецами Вадим помрачнел.

— Ведаю, о чем дума твоя, княже, — быстро заговорила Зарница, — но ты верь — то встреча добрая!.. Боги меня послали. Не тебе их ослушаться.

Вадим скрипнул зубами, но промолчал. Пользуясь тем, что он не торопит своих, Милонег сошел с коня и помог влезть в седло Зарнице, шепотом осудив ее за ненужную лихость. Из-за чрева женщина сделалась неповоротливой и тяжелой, но на коня села привычно плотно. От волнения она не чуяла, как от резких движений непривычно сильно толкнулся во чреве младенец. Боги вовсе не посылали ей видения — просто, в раздумьях о Рюрике, она вспомнила, что и Тополь, отец ее ребенка, уже встречался с этим бодричем и считал его своим недругом. Женщине самой захотелось поглядеть на князя бодричей и нового ладожского наместника.

Под ней была старая, но еще сильная, привычная ко многому кобыла. Повинуясь всаднице, она заняла место ближе к норовистому темно-гнедому жеребцу князя Вадима, который горячил своего коня, вымещая на нем досаду. По его внутреннему разумению, с врагами надо было сражаться, а не вести унизительные смиренные беседы. Но жрецы сумели убедить его в том, что мечи ничего не решают, и он был вынужден повиноваться богам.

Рюрик со своими боярами и советником Доброгастом выехал им навстречу, остановившись на полпути между причалами и раскинувшимся возле берега Волхова станом дружины. С ним было тоже около трех десятков людей, но его не снимавшая броней и державшая наготове оружие дружина была гораздо ближе. Стоит ему махнуть рукой и даже крикнуть погромче — и не спасут кони, и подмога из Нового Города не подоспеет вовремя. Вадим отметил про себя это и, разглядывая князя бодричей, заметил, что тот тоже недоволен присутствием женщины. Особенно его насторожило то, что Зарница, углядев Рюрика, больше не спускала с него внимательных глаз.

Вадим и Рюрик, съехавшись, тронули коней, равняясь друг с другом. Угадав бодрича по богатой броне и тому почтению, с каким даже дышали вокруг остальные, новогородец усмехнулся про себя. Рюрик был еще молод — на год или два старше самого Вадима.

— Приветствую тебя, князь, — первым, как положено хозяину, заговорил Вадим. — Что за дела привели тебя в земли Нового Города?

Рюрик чуть шевельнул рукой, подзывая к себе Доброгаста. Он не мог не заметить, что словене чувствуют свою слабину — они были почти одни против всех дружин бодричей, — но не трусят. А князь Вадим ему даже понравился — статен, красив, на коне сидит как влитой и держится хорошо. Смущало присутствие женщины. Из-под меховой свиты виднелся подол расшитого жреческого одеяния. Словене что, нарочно волхвиню сюда привели? Как бы не сглазила! Вон как смотрит!

— Ходят слухи, что нынешним летом в твоих краях пропал невесть куда князь Ладоги Будимир Касатич, — кашлянув, заговорил по его знаку боярин Доброгаст. — Он отправился к тебе с малой дружиной, да так и не воротился назад.

— Князя Будимира в моем городе видом не видывали и слыхом не слыхивали, — ответил Вадим. — Дошли до нас слухи, что пропал он неведомо куда этим летом — но пропал будто бы в своей Ладоге вскорости после того, как под ее стенами появился князь Рюрик с дружиной…

Рюрик дернулся ответить.

— Ведомо мне, что ты молвить хочешь, — резко сказал он, — хочешь поклеп на меня возвести, что убил я Будимира Ладожского! Но меня эта земля призвала, чтобы я лишь суд судил по наряду и справедливости. Про то мне поведал при первой встрече посол старейшины Гостомысла боярин Доброгаст…

При упоминании имени Гостомысла Вадим нахмурился, но сказал только:

— Ежели ты прибыл для того, чтобы надо мной за убийство Будимира Ладожского суд судить, что ж, я готов! Хочешь справедливым мечом обвинение утвердить или по закону испытать мою правоту пожелаешь?.. Что изберешь? Железо велеть раскалить иль доверить Волхову нас рассудить?

Рюрик, видимо, не ждал столь решительного напора новогородца. Он бросил быстрый взгляд на Доброгаста. Боярин раздумывал. Если Вадим станет настаивать на судилище, боги его наверняка оправдают — не зря он притащил за собой сразу двух жрецов. Они будут ворожить для него!.. А тогда окажется, что нечист Рюрик. Как в том случае оправдываться?

Зарница, переводившая взгляд с одного князя на другого, вздохнула, откидываясь назад. Главное слово было сказано, и женщина, поймав тревожный взгляд Милонега, тревожившегося сразу за нее и за князя, улыбнулась ему, радуясь и дивясь, как ее другу удалось утихомирить гордого Вадима. Она сама отчаянно молилась Перуну, прося его усмирить князей, и теперь мысленно благодарила бога за помощь. Рюрик ей почему-то не нравился — сколько ни приглядывалась, она не могла понять, почему боги на его стороне.

Тем временем Вадим легко спешился и бросил отроку повод коня. Помедлив, Рюрик последовал его примеру. За ними один за другим сошли с седел остальные и столпились двумя полукружьями позади своих князей.

Стараясь не глядеть на жрецов и сам дивясь на себя, Вадим кивнул Рюрику:

— Что ж, коль ты тут для суда, давай выбирай, каким судом мне очиститься!.. По нашей правде твой послух, мой очистник. Кто тебе про убийство Будимира Касатича на меня клепал? Ты сам? Иль он? — Вадим кивнул на боярина Доброгаста.

Он был далеко от своих дружин, один с малой горсткой воинов, с ним рядом были двое жрецов, которые не оставят его и успеют даже с того света наслать на убийц проклятие, вздумай Рюрик повторить то ночное деяние. Если Вадим не вернется от бодричей, оставшимся в городе станет ясно, кто виновен в гибели князя Будимира. А если вернется, то очищенный от обвинения и с затаенной думой.

Рюрик понимал, что в любом случае обретает в лице Вадима Храброго врага. Доброгаст еще накануне рассказывал ему басни об отваге и воинской силе его противника. Он сумел оборонить от викингов-урман Белозерск, ходил на мерян и мордву, сражался с булгарами и видел хазарские сабли. И это несмотря на молодость — Вадим встречал тридцать первую зиму. Но поделать ничего не мог — он пришел сюда не на год и рано или поздно должен сойтись с соседями.

— Я предлагаю тебе, князь, бой, — помедлив, сказал он. — Пусть справедливый белый меч рассудит нас. Выкликнешь ли ты того, кто будет твою честь отстаивать, или сам выйдешь?

— Моя честь принадлежит мне, — ответил Вадим. — Я в своих людях уверен, они за меня горой стоять будут. Но зря я никем рисковать не буду. На мне твой поклеп — мне и ответ держать.

— И я в своих людях уверен, — в тон ему сказал Рюрик, — а потому сам против тебя выйду.

«Сам. — Вадим почувствовал нечто вроде облегчения. — Знать, уверен в себе, ничьей жизнью рисковать не хочет. А то бы выставил кого ни есть, а себя бы приберег… Неужто впрямь он чист за Будимира?.. Кто ж тогда?»

Отрок-меченосец принял плащ и меховую свиту, помог закрепить на локте щит, с поклоном подал меч. Но не успел Вадим коснуться рукояти, как к нему шагнула Зарница. Женщина дотронулась кончиками пальцев до основания меча, словно привлекая внимание оружия.

— Перуна моли среброкудрого о защите, княже! — сказала она. — Боги на твоей стороне, не выдадут!

Она начертила пальцами на лезвии оберег-громовник и отступила назад. Рюрик проследил за женщиной с любопытством. Какое у нее лицо, какие глаза! Ну кто бы мог подумать, что бывают такие женщины, как эта словенская жрица!.. И почему он не встретил ее прежде? Где ж ее прятали боги? Рюрик успел подумать, что опоздал совсем ненамного — встреть он ее хоть год назад, и она носила бы сейчас его сына…

Князья ступили в круг. Бодричи и словене забыли дышать, когда они, чуть отведя в сторону щиты и насторожив мечи, стали сходиться. Вадим вспомнил, как давно, три с малым года тому назад, точно так же сходились Будимир Касатич и Земомысл Бориполчич из Изборска. Как похоже и непохоже это судилище на тот бой!

Зарница стояла в первых рядах. Милонег держался подле нее, но женщина не замечала его руки на своем локте. Жрец уже пытался увести ее прочь, чтобы не видела возможного кровавого зрелища, но женщина оттолкнула его. Прижав руки к груди, она не отрываясь смотрела на бой и только иногда вздрагивала, когда мечи противников сталкивались с особенно яростным скрежетом.

Так или иначе переживали все — словене были уверены в правоте своего князя и надеялись, что боги не предадут Вадима, а бодричи молились Свентовиду, вымаливая снисходительность к князю.

Рюрик оказался прекрасным бойцом. Обменявшись с ним первыми ударами, Вадим понял, что молодой бодричский князь тоже успел повидать много на своем веку. Сражался он по-своему, с приемами, мало знакомыми словенам, а потому сперва начал одолевать. Но потом Вадим распознал в его выпадах и замахах урманские, ютские и свейские приемы. Эти были ему знакомы — с викингами ему приходилось скрещивать оружие. Новогородский князь сразу успокоился.

И боги мигом повернулись к нему лицом. Рюрик замахнулся мечом широко, как викинг топором. Вадима метнуло в сторону. Уйдя от прямого удара, он поймал на лезвие меч бодрича, отбросил его вбок и, замахиваясь сверху вниз широким полукружьем, ударил в открывшийся бок…

Всего миг щит Рюрика был поднят чуть выше, чем надо, и этого мига хватило Вадиму. Добрая броня, сработанная в Поморье, освященная в храме Свентовида на острове Руян, выдержала удар, но Рюрика бросило на колени. Запнувшись об утоптанный снег, меч выпал из его руки, а потянуться и поднять его Рюрик не успел — кончик Вадимова меча лег ему на шею, предупреждая любое движение.

— Боги сказали свое слово! — возгласил Милонег, шагнув вперед.

Бодричи разом, как один, сделали движение, спеша обнажить мечи. Шевельнись Вадим — и на него бы бросились все. Но новогородский князь лишь перевел дух и спросил у стоявшего на коленях спиной к нему Рюрика:

— Что ты теперь скажешь? Кого будешь в гибели Будимира Ладожского винить?

— Не тебя, — глотнув, ответил Рюрик. Он проклинал себя последними словами — поспешил, не рассчитал силы. А ведь всегда против этого удара для противника не было спасения. Как успел уйти в сторону князь словен? Впрямь боги на его стороне! — Ты чист, — заставил он сказать себя. — Вижу теперь, зря верил я наветам на тебя!

Вадим медленно убрал меч и отступил назад, все еще держа оружие наготове. Его спутники тоже стояли, держа руки на рукоятях мечей.

Рюрик встал с колен, передал слуге щит. Надо было спешно придумать что-нибудь, что отвело бы подозрения.

— Я поверил наветам, потому как недавно на Руси и мало что ведаю о ее людях и ее князьях — лишь то, что мне дорогой рассказали послы, — извиняюще кивнул он на Доброгаста. — После исчезновения князя Будимира меня призвал оставшийся без главы город, и я поклялся, что сыщу тех, кто убил князя. Мне сказали, что он был в ссоре с тобой, и многие ведали, что он уехал к тебе. Поэтому я отправился в Новый Город, дабы ты сам ответил на поклеп. Теперь я вижу, что ты чист, и прошу тебя помочь мне сыскать убийц князя Будимира.

Это и впрямь было лучшее, что он мог придумать, потому что Вадим кивнул в ответ и добавил:

— Я разошлю по своим землям дружины на поиски следов ладожского князя. А тебя я прошу вернуться в Ладогу и клятвой подтвердить мир между нами.

— Боги готовы быть свидетелями вашей клятвы, князья, — возгласил Милонег.

«У них все готово», — подумал Рюрик, но спорить не стал, а махнул рукой, чтобы ему подали коня.

Весь путь до капища Зарница не ехала, а словно летела над землей. Тревога за князя Вадима не давала ей покоя. Рюрик ей все же не нравился, несмотря на то что с легкостью принял предложение подтвердить перед изваянием Перуна клятву о мире меж Новым Городом и Ладогой.

Лед на Волхове замерз и лишь чуть потрескивал под копытами лошадей. Тревога за дитя снова проснулась в Зарнице, и она на полпути подхлестнула кобылу, поднимая ее в галоп. Она услышала за спиной возглас Милонега, но не подумала остановиться. Только где-то в глубине души шевельнулась шальная мысль: а вдруг за ее скоком следят внимательные глаза обоих князей, тщась найти знамение? Тогда тем более придется держаться твердо!

Надсаживаясь, кобыла скачками вынесла Зарницу на заснеженный берег Волхова и рысью поспешила к Перыни. Остановившись перед воротами, где затворились, ожидая неизвестности, Огнеслав и Ведомир, Зарница осадила кобылу и соскочила наземь…

Резкая боль опоясала ее тело, бросив женщину на колени. Еле успев вцепиться в стремя, Зарница удержалась, не упала в снег, но подняться на ноги без посторонней помощи не смогла. Она только почувствовала, как ее кто-то обхватил поперек туловища и потащил куда-то.

Отмучившись на следующий день и разрешившись раньше срока недоношенным мальчиком, Зарница два дня провалялась в лихорадке в доме у Добродеи. Придя наконец в себя, она первым делом потребовала показать сына. Родившийся семимесячным малыш тем не менее оказался крепким и здоровым для своего нежного возраста. В его личике Зарница после пытливого разглядывания нашла сходство с Тополем. Осознание того, что сын все-таки похож на отца, наполнило ее таким восторгом, что она пропустила мимо ушей новость о том, что оба князя, Рюрик и Вадим, на капище перед ликом Перуна утвердили клятву хранить и держать мир меж Новым Городом и Ладогой и обещали сыскать вместе убийц Будимира Ладожского. Но в ворота своего города Вадим Рюрика и его бодричей так и не пустил — даже боярин Доброгаст с трудом смог пробиться на бывшее свое подворье. Напрасно простояв под стенами Нового Города две седмицы с малым, Рюрик был вынужден вернуться в Ладогу.

После этого наступило долгое затишье. Зима шла спокойно и мирно, будто и не было ничего той осенью. Никого особо не задевая, Рюрик сидел в Ладоге, обживаясь на новом месте, Вадим оставался в Новом Городе, прочие князья на своих столах. Только весной, когда начал набухать водой снег и в лесах закричали вороны, предчувствуя тепло, а в берлоге заворочался медведь, князь бодричей ожил, словно и его пробудило от спячки исподволь возвращающееся тепло. До того рассылавший по соседям лишь послов якобы на розыски пропавшего Будимира, а на деле не вспоминая более о нем, он отправил несколько своих дружин под водительством родовичей по другим городам: одну послал в Изборск, другую — в Белозерск, третью — в Плесков, что на Чудь-озере. Каждой дружине был дан строгий наказ — стеречь от ворогов землю и при нужде немедля посылать гонцов в Ладогу за подмогой. По первости ходил с ними сам — договаривался с князьями о плате за воинскую службу, помогал устроиться на чужбине.

К началу лета уже во многих городах Руси — у словен, кривичей и даже среди мерян — появились Рюриковы дружины. Его люди сидели всюду, а с первой водой вместе с ранними купцами опять приплыли бодричские шнеки — новые дружины перебирались поближе к Гардарике. Рюрик встречал их, принимал на службу и сразу посылал в какой-либо град.

Через два года дошел черед и до Нового Города со Славенском. Долго, скрепленный клятвой, данной пред богами, Рюрик стороной обходил город Вадима Храброго — словно и не было его на свете. А в конце лета вдруг появился на Волхове драккар, и на берег сошли викинги-ободриты. Едва ступив на берег, они заявили, что их послал на подмогу и службу князь ладожский Рюрик Годославич.

То, что Рюрик рассылает своих воинов по сотне-другой в разные города, не скупясь и не считая остающиеся в Ладоге мечи, яснее слухов говорило об его усилении. Бодричи прибывали — казалось, весь народ собрался переселиться на Русь. А что среди них попадались и викинги, пошедшие на службу к князю воинственных ободритов, так с давних пор среди народа фиордов находились люди, готовые продать свои мечи кому угодно. Бывало, что согнанный с земли ярл поднимал дружину и отправлялся искать счастья на стороне. В Ладоге оседали викинги, в Изборске, отправлялись на юг, к далекому Киеву, мимо стен которого лежал путь из варяг в греки, и далее к самим грекам. Теперь им платил князь ладожский Рюрик Годославич.

По первости Вадим хотел было отказаться, но он привык слушаться жрецов, а Милонег теперь редко покидал княжеский терем. И князь согласился, позволив пришельцам рубить себе крепость в виду Нового Города.

Новогородцы глухо возроптали. Слишком мягок показался им князь, носивший прозвание Храбрый. Он не только не дал отпора чужаку, явившемуся под стены города с боевой силой, но и заключил с ним ряд о мире и поклялся в том именем Перуна. А теперь принял на службу и присланную Рюриком дружину. Эдак настанет час, когда он и вовсе согласится встать под руку иноземца!

Верная дружина и бояре помалкивали. Они ведали нрав своего князя и понимали, что лишь забота о народе движет им. Князь не хочет напрасно лить кровь, не желает попусту махать мечом. Но простые люди потихоньку ворчали в бороды:

— Видать, чем приворожил его Рюрик-то!.. Вон как дело повернулось — князь Будимир ему с рук сошел, он и возрадовался! А наш-то ему все потакает — его ратную силу к себе пригласил, точно мы сами, без варягов, не сумеем собой управить!.. Это он чего же — нас на иноземцев променял, что ли?

Ропот стал слышнее, когда выяснилось, что за службу варяжской дружине платить должен город. Объявили, что полюдная дань увеличивается — с каждого дома дополнительно люди должны давать по кунице аль горностаю. А нет того — бобрами да белками долг отдавать.

— Это что же выходит? — недоумевали люди. — Князю плати, варягам плати… А за что? Мы службы их не видели, платить не станем!

Эти голоса стали раздаваться все слышнее. Когда Вадим проезжал по городу, вслед ему порой неслись выкрики:

— Посадил варягов на нашу шею!.. Гляди, сам им спину не подставь!.. Забыл, как нас на рать против Рюрика созывал? Что, храбрость твоя водой утекла?

Вадим терпел, молчал, но с Руси приходили одна за одной все новые вести. Везде, где садились присланные Рюриком дружины, народ сперва удивленно качал головами, а потом начинал перешептываться. Если не князь, то в каждом поселении был свой старейшина или посадник и его признавали за власть. Ему несли полюдье, в его дружину уходили от родных очагов сыновья. Появление бодричей, которых за то, что пришли морем, упорно звали варягами, а кое-где по старой памяти и вовсе урманами и викингами, было еще одной тяготой. Сотни две ражих парней надо было кормить, обувать-одевать, давать им место для постройки крепости. Люди платили, но поварчивали на своих старейшин и князей.

Земля горела под ногами Вадима Храброго. С каждым днем Новый Город становился все более похож на потревоженный улей. В сторону спешно выстроенной крепости варягов-бодричей обращались гневные взгляды. Именитые люди Нового Города и Славенска, приходя к князю, вели злые речи:

— Не хотим быти под варягами! Мало они крови нашей попили, мало зла сотворили, люда извели, что мы теперь по доброй воле их на шею посадили?.. Аль забыл, как прошлой зимой сам рать собирал, готовился в бой идти? Никак опоили тебя чем Рюриковы чародеи!.. Иль сердце заячье проглотил?

Устав слушать обидные речи, Вадим приказал, и вскоре на княжеском подворье начались сборы. Привычная к походам дружина споро, без лишней суеты, укладывала добро, собирала все, что могло пригодиться. Люди собрались так, словно навеки покидали родные места, разве что не спешили поджигать опустевшие клети и хоромы. Глядя на них, кое-кто из горожан бросал все дела и спешил домой — собирать пожитки и отправляться вслед за князем. Князь был свой, природный, а варяги — пришлыми, и доверяться им без князя не хотелось.

Таких оказалось много — вслед за дружиной князя и бояр в путь двинулось десятка четыре, как бы не пять подвод. Остающиеся провожали глазами Вадима Храброго, что верхом, вместе с сыном Буеславом, выехал за ворота во главе своих людей, и чесали затылки, не ведая, радоваться или печалиться.

Князь Вадим выехал из Нового Города как раз перед Перуновым днем, а седмицы через три в опустевший град перебрался Рюрик с дружиной, оставив в Ладоге часть своих людей.

До всего этого Зарнице было мало дела. После родов она перебралась по настоянию Милонега в его избу. Голица Вышатична враз оттаяла и приняла молодую женщину как родную. Любимый сынок-первенец тянул с женитьбой, несмотря на все старания матери и отца, грозился мало не из дому уйти. И вот теперь, казалось, все утряслось.

Сама Зарница переселилась в Славенск более из-за сына. Несмотря на то что родился недоношенным и маленьким, мальчик, которого она в память отца назвала Волчонком, сыном человека из рода Волка, рос крепким и горластым. Однако зимовье в землянке при капище могло его погубить. В избяном тепле младенцу было лучше. Разрываясь между сыном и женской работой, которой понемногу начала наделять ее Голица, Зарница все дни проводила в думах о Тополе. Он обещал и не мог не вернуться за нею.

Так в ожидании прошло время. После того как сыну миновал год, женщина снова начала появляться на капище, исполняя обязанности жрицы. Только тогда она и услышала о разосланных Рюриком по городам дружинах, о появлении в Новом Городе варягов, принятых на службу Вадимом Храбрым, и о нестроениях в народе. В Славенске воду против варягов мутил Огнеслав и его родовичи — старый жрец гадал по воде и огню, и выходило, что землю ждут еще беды от них.

В спешный отъезд Вадима из города Зарница долго не могла поверить — это более походило на бегство. Но поверить ей пришлось — когда в начале осени на капище приехал Рюрик. Приехал налегке, из только что занятого детинца, почтить богов и перемолвиться словом со жрецами.

Провозившись с сыном, Зарница чуть припозднилась и пришла, когда бодричский князь был уже на капище и беседовал с Огнеславом. Старый жрец сутулился, обеими руками цепляясь за посох, словно ему было тяжело стоять, и угрюмо молчал.

Рюрик замолчал, когда увидел Зарницу. В его взгляде вспыхнул тот же огонь, каким он смотрел на нее без малого три года назад, в первый приезд под стены Нового Города. Жрица подошла вплотную.

— Что Вадим-князь? — спросила она, не дав бодричу раскрыть рта. — Где он?

— Почем я ведаю, — ответил Рюрик. — Ты как живешь, жрица?..

Зарница не обратила внимания на его вопрос.

— Новый Город ныне твой, — сказала она. — Ежели Вадим жив, то ты его выгнал?

— Нет. — Рюрик обиделся. — Он сам ушел!..

Знатный бодрич заговорил о чем-то еще, но Зарница уже отошла. И до самого конца, пока, принеся Перуну жертвы, Рюрик не уехал, держалась поодаль и не проронила ни одного лишнего слова.

Осев в Новом Городе, который, как он слышал от Доброгаста, завещал ему в наследие князь-старейшина Гостомысл, Рюрик взялся за дело рьяно. Варяги, несмотря на осень, начали спешно укреплять город, надстраивать над детинцем заборолы и обносить Новый Город второй крепостной стеной. Рубили крепко, на века. Пользуясь тем, что перед зимой торговые гости схлынули, подновили пристань у Волхова. Строились до зимы, а когда лег снег и Марена-зима сковала льдом Волхов и сам Ильмень-озеро, потекли в разные стороны дружины — собирать дань-полюдье. Чтобы прокормиться самому и кормить дружину, Рюрик увеличил дань в два раза и потребовал к обычной еще по шкурке куницы или соболя. Люди удивлялись, ворчали, но о Вадиме с конца лета не было ни слуху ни духу, и поселянам ничего не оставалось, кроме как признать нового князя.

Так прошло время. Разослав всюду своих людей, Рюрик прочно утвердился в Новом Городе. Собирал дань, рядил суд, разбирал дела, раза два летом ходил походом вокруг Ильменя. Однажды выслал на подмогу в Белозерск две сотни дружинников против чуди белоглазой, что, собравшись ордой, пошла на город. Дружина привела богатый полон и заодно покорила добрую половину того края, обязав старейшин платить дань.

Все чаще стали появляться в Ладоге и Новом Городе викинги. Одни приходили с товарами, другие спешили привычным путем из варяг в греки, третьи оседали у князя на службе. Этих новичков Рюрик и отправлял в дальние города устраивать новую жизнь, усиливая свои дружины, — Русь-Гардарика оказалась неимоверно большой, и его первая дружина просто затерялась на ее просторах.

Оказавшись в городах, которые не надо было брать с боя, которые сами открывают им ворота, викинги и варяги осмелели. Малочисленные Рюриковы дружины — лишь в Изборск и Белозерск он смог послать по сотне мечей да в Ладогу две, а остальным городам досталось вполовину меньше — смешались с пришлыми. Устроив житье, викинги отправлялись за данями, и бывали случаи, когда врывались в дома и чинили людям обиды.

Первым не выдержал Изборск. Земомысл Бориполчич долго помнил обиды — не простил Будимиру Ладожскому своего позора на поединке и втайне возрадовался, когда тот исчез незнамо где. Дружину Рюрика сперва принял холодно — отвел им место на окраине города, близ горы Журавлиной, да и забыл про бодричей. Те долго сидели тихо-мирно, а когда появились среди них викинги, принялись забирать свое. Много было учинено обид — где скот отберут, где пограбят, где девку зазря обидят. Вынужденные кормить своего князя с дружиной, изборцы не выдержали и ночью, окружив крепость, напали на сонных дружинников, перебив их всех. Земомысл Бориполчич в сем деле своим помогал.

От ночного побоища уцелели немногие: загоняя коней, едва десяток воинов вырвался из изборской земли и примчал к Рюрику, доложив, что вся дружина полегла под мечами земомысловых людей.

Рюрик не сдержался. Не долго думая он поднял на ноги дружину и скорым шагом направился к Изборску. Месть его была короткой и жестокой — Изборск был взят и пограблен. Земомысл Бориполчич пал в бою, остальные его родовичи вынуждены были поклониться Рюрику.

Но это было только начало: пока Рюрик усмирял Изборск, то же самое произошло в Белозерске. Там напали на терем его воеводы и перерезали всех, кто не успел выскочить. Дом и подворье подожгли. Получив весть о новой беде, Рюрик метнулся туда…

По земле запахло дымом и кровью. Поднимали головы против викингов и варягов люди, нападали на дружины, не давали дани — в ответ вострились мечи и копья. Рубились все. Вспоминали последнее нашествие урман, когда три года викинги сидели по прибрежным городам и посылали драккары вверх по течению для грабежа и сбора дани. Так же тогда ломали сопротивление народа, и так же люди брались за топоры и мечи. Но если урманам было куда уходить, то Рюрик вцепился в эту землю намертво и покидать Русь не собирался.

Слухи доходили до Славенска, настораживая и пугая. Через Бессона, сына Огнеслава, Зарница знала все в числе первых и чуяла свою вину — когда-то ведь ее использовали боги для своих дел: сначала — чтобы поднять на бой против урман Будимира Ладожского, а потом — чтобы помешать ему расправиться с бодричем Тополем. От Тополя старейшина Гостомысл узнал о Рюрике и призвал его на Русь… А позже она же с Милонегом отговорила Вадима от битвы с бодричским князем. Все было бы не так, разразись тогда бой. Тогда Рюрик еще не был так силен.

И вот однажды, когда дошли новые горькие вести, ноги сами в поздний час вынесли ее из дому. В наступающих сумерках Зарница добралась до пустого капища и припала к основанию резного изваяния Перуна.

— Аль не ведаешь ты, что на земле творится? — горячо зашептала она, заглядывая в лицо богу. — Открой очи свои, взгляни на наш мир!.. Кровь детей твоих в реках вместо воды течет, птицы и звери дикие беду чуют, от людей хоронятся! Аль боги отвернулись от детей своих, что допустили сие?

Среброкудрый Перун молчал и глядел вдаль янтарными глазами.

— Ведаю, что и моя вина в том есть, — помолчав, продолжила Зарница. — Но я ваши наказы исполняла, вашими дорогами ходила, с них не сворачивая… Но уж если и виновна я, то прочих-то казните за что? Будимир-князь — он невинную кровь в жертву хотел отдать и за то поплатился… А Вадим? А изборские князья?

Перун молчал, и его молчание было страшнее самых грозных слов. До боли в глазах Зарница вглядывалась в резное строгое лицо, плотно сжатые губы, нахмуренные брови. Сгущавшаяся темнота мешала разглядеть их до черточки, и жрица напрягала зрение.

Внезапно ее пронзила холодная дрожь. Резкий порыв ветра, налетев с Ильменя, зашевелил листву на священном дубе, тряхнул дерево, осыпав с него первые листы. А когда он иссяк, Зарнице почудилось, что она не одна. Кто-то стоял позади, глядя на нее.

Женщина медленно обернулась и обомлела. За ее спиной стоял худенький юноша, почти мальчик, в черной подкольчужной куртке и длинном плаще. Темные, как у хазар, волосы кудрями рассыпались по плечам.

На скуластом бледном лице углями горели большие глаза.

— Не бойся меня, — по-словенски очень чисто прошептал он и протянул тонкую руку. — Со словом я к тебе, жрица Перунова…

— Кто ты? — Она поднялась, не сводя глаз с мальчика.

Тот улыбнулся веселой и хищной улыбкой.

— Коль имя тебе мое надобно, можешь Пеплом звать, — ответил он. — А откуда я пришел, то не твоя забота… Все нам ведомо, — другим, серьезным тоном продолжал он, — и не только у тебя сердце болит за землю словенскую.

— Кто послал тебя, Пепел?.. Тополь?

Мальчик улыбнулся, тряхнув головой.

— Тополя самого боги послали, потому как он всего лишь гонцом их был. Как и я. — Он махнул короткий скомороший поклон. — Каковой можешь стать и ты, коль меня послушаешься… Ибо обратили уже на тебя очи боги Пресветлые. В тот день, еще во времена давние. Помнишь?

Зарница кивнула:

— Значит, боги не забыли меня?

— Эх, владычица, это люди частенько забывают богов. Боги людей до самой погибели в памяти держат!.. А тех, кто на Дорогу богов ступит, вовсе пуще глаза берегут и зря не тревожат. Вот и сейчас — коль согласна ты по слову богов на Дорогу их встать, должен я тебе наказ их передать…

— Согласна! Согласна я, Пепел! — Зарница порывисто, не раздумывая, шагнула к мальчику.

— Что ж. Слушай…

Боги не правят миром людей. В начале времен они жили в нем бок о бок со смертными, как братья, и помогали людям в их делах, передавая свои знания. Но времена изменились — люди хотели, чтобы все за них делали Бессмертные боги. Они стали мелочно требовать то одного, то другого, и боги ушли в другой мир. Но память, бессмертная память о прошлых годах, проведенных на земле, не оставляет их. Они давно простили людям те обиды, из-за которых распалась связь народов, и хотели бы вернуться, но мир переменился. Теперь богам нет места среди людей, как прежде. Они могут только наблюдать за деяниями своих младших братьев и подсказывать им ответы в исключительных случаях, изредка осторожно вмешиваясь в течение жизни. Но за все свои дела люди отвечают сами, и боги тут ни при чем…

Последние шаги до подворья Милонега Зарница одолела бегом и ворвалась в избу, словно за нею гнались. Голица Вышатична с испугом обернулась от печи. Меньшие братишки Милонега, сорванцы-двойняшки, отпрянули за печь. Признав мать, маленький Волчонок один бросился ей навстречу, но в его порыве было столько страха, что Зарница подхватила сына на руки и застыла, с силой прижимая его к себе.

— Ты не виновен! Ты ни в чем не виновен! — как заговор, истово повторяла она. — Я одна все натворила — мне и ответ держать!

В ту же ночь Зарница попрощалась с сыном, поклонилась Голице Вышатичне и, не побывав последний раз на капище, пустилась в путь.

Вадима Храброго она нашла в Ростове. Приехав туда с верными ему людьми, князь с головой ушел в дела, и ныне маленький городец, где большинство народа были мерянами, разросся чуть не втрое. Кроме дружинников и бояр князя, его пополнили беглые мастеровые из Нового Города и ближних к нему земель — люди бежали от Рюрика. Приют они находили в Белозерске и Изборске, но после того, как там начались нестроения, потянулись и оттуда. Меряне же, обрадованные тем, что у них князь природный, а не пришлый из-за моря, сами несли дань и посылали своих сыновей в дружину. Князь жил мирно, проводя время на охоте, в поездках по новым землям и разбирая споры и тяжбы. Приезд нежданной гостьи внес в тихую, размеренную жизнь свежую струю.

Вадим сразу вспомнил жрицу Перуна и пригласил взойти в гридню, где ради нее слуги накрыли спешно стол. Проведшая целый день в седле, Зарница не стала отказываться и заговорила о деле лишь после того, как утолила первый голод.

Вадим спокойно выслушал ее и пристукнул кулаком по колену.

— Диво мне такое слышать, владычица! — молвил он. — Вдвойне диво, что от тебя!.. Иль запамятовала ты, как сама когда-то отговаривала меня от боя с Рюриком и его дружинами? Как на мир пыталась дело свести да как в спутницы мне набилась, когда я по твоему же совету в его стан для беседы поехал?.. Что ж теперь-то? От слов своих отрекаешься?

— Отрекаюсь! — тряхнув головой, решилась Зарница. — Ведаю — моя есть вина во многом! И хочу я теперь хоть часть ее искупить — потому и приехала, дитя малое бросила, ради других сыновей и их отцов-матерей!.. Огонь и дым по земле стелятся, реки кровью текут! Люди гибнут! Земля зашевелилась!

— Так то земля. — Вадим склонил голову набок, оценивающе наблюдая за жрицей. — А я что же? Новый Город мне однажды путь показал…

— Так за тобой же из Нова Города потом люди побежали! Вернись с дружинами, кинь кличь: за тобой не только Новый Город — и прочие города потянутся! Торопись, князь!.. Думается мне, по весне Рюрик сызнова викингов кликнет — непокорных усмирять! Ему что! Он, как и все, власти жаждет, ибо велика земля наша и всем обильна! Как за нее не бороться!

— Власти… как все, — отведя взгляд, повторил Вадим.

— Из-за нее и Будимир Ладожский погиб, — вставила Зарница. — И Рюрика тут вина больше, чем чья-то!..

Князь опустил голову, размышляя, но Зарница видела, чуяла, что не сомнения — иные мысли терзают его.

Наконец Вадим поднял глаза на жрицу, и она наконец поняла, за что его прозвали Храбрым.

— Я вернусь в Новый Город, — просто сказал он. — И снова стану его князем. Или погибну, как Будимир.

Прикрыв глаза, Зарница в мыслях горячо поблагодарила Перуна и всех прочих богов.

Нестроения в народе не прекращались всю зиму, и даже приход весны их не погасил. Дружины викингов-наемников, выколачивающих дань из местного населения, встречали либо опустевшие заимки, либо засады. Воинов-бодричей гнали отовсюду. Получив отпор, они возвращались на место со свежими силами и желанием отомстить — но натыкались на дружину Вадима Храброго. Оставив в Ростове жену и подрастающего сына, он носился по земле и бил варягов, где находил. К нему толпами шли люди — воеводы и сотники не успевали испытывать новичков, примеряя их на годность к ратному делу. Особенно много воев пришли из Ладоги — некоторые из них служили еще под началом Будимира и воеводы Войгнева.

К тому времени, когда начали сходить снега, а реки вскрываться ото льда, варяги-бодричи были изгнаны отовсюду, кроме Нового Города. В этой войне Рюрик потерял почти всех своих бояр и советников, среди которых были и его дальние родичи. Он забился в завещанный ему дедом Гостомыслом город, как зверь в нору, и ждал.

Зарница все это время редко отлучалась от князя, была его советчицей и одним из его воевод. Старые воины, многие уже наполовину седые, как-то сразу признали ее право вести их в бой — то ли потому, что Борислава Перуница, как прозвали ее, сама носила воинский пояс, то ли из-за ее звания жрицы, то ли потому, что по пятам за нею шла удача. Бросаясь в бой, Зарница чувствовала пьянящую радость, и лишь одно мешало ей — разлука с маленьким сыном.

С тех пор как уехала из Славенска, она не видела Волчонка, и именно поэтому, когда Вадим подступил под стены Нового Города, не выдержала. Оставив свою сотню на берегу Волхова в виду пристаней, в одиночку, наказав ждать ее к рассвету, по хрустящему и сочащемуся водой льду перебралась через Волхов и поспешила в город.

Славенск насторожился, ожидая последнего часа. Здесь не было дружинников ни Рюрика, ни Вадима — ополчение прижало бодричей к берегу истока Волхова, а готовый треснуть под ногами лед мешал Рюрику уйти прочь. Но когда битва начнется, отчаяние наверняка бросит побежденных на хрупкий волховский лед. Многие погибнут, но часть доберется до Славенска, что в любом случае не сулило городу ничего хорошего. Поэтому тесовые, прошитые полосами железа ворота были закрыты, и на стене сторожили усиленные дозоры. Зарницу признали не сразу.

Уломав наконец дозорных и убедив их, что опасности пока нет, женщина скользнула в потайную калитку и бегом бросилась по уснувшим давно улицам к дому Милонега.

Пока жила в бесплодном ожидании Тополя в избе младшего жреца, Зарница успела много передумать и перечувствовать. Немало тому способствовал Волчонок. Мальчик рос, и чем старше он становился, тем меньше оставалось в нем черт его настоящего отца, зато он все больше походил на Милонега. В три года он был уже так на него похож, что только сама Зарница и младший жрец помнили истину — все прочие, а особенно Голица Вышатична, верили, что Волчонок — сын Милонега. И мальчик сам тянулся к отчиму, невольно изумляя мать такой искренней привязанностью.

Дворовые псы залились лаем, когда она стукнула в калитку. Не вспомнив Зарницы, они готовы были порвать привязи и кинуться на нее, но, на счастье, на крыльцо вышел разбуженный лаем Милонег.

— Кого там принесло? — крикнул он в темноту.

— Милонег! Отвори! — позвала Зарница.

Ахнув, молодой жрец ринулся через двор, прикрикнул на собак и настежь распахнул калитку, протягивая к незваной гостье руки:

— Живая!.. А мы уж думали… Какими ж судьбами?

Зарница позволила себя обнять и отстранилась не сразу:

— Спешное дело у меня, брат. Я ненадолго отлучилась и скоро должна назад спешить!

Обхватив ее за плечи, Милонег повел Зарницу в дом.

— Откуда ж ты примчалась? — спрашивал он на ходу. — Где пропадала?

— У Вадима Храброго, в Ростове-граде, — коротко объяснила жрица. — Ныне выпала удача — вернулась ненадолго, дом да тебя проведать.

В избе с ее приходом пробудились мало не все. Семья Милонега, его меньшие братья, еще отроки высунули носы из-под овчинных пологов, которыми укрывались на ночь. Голица Вышатична прищурилась в темноте на вошедших, по голосу распознала Зарницу и торопливо поднялась, одергивая рубаху, засеменила к печи, вынимая из загнетка горшок с уже остывшим варевом. Милонег усадил женщину ближе к камням очага, присел рядом, не сводя глаз. Зарница коснулась ладонями печи, здороваясь с домовым.

— Ненадолго я, — повинилась она, когда Голица Вышатична поднесла ей в мисе щей. — Сына увидеть — и сразу назад.

Волчонок проснулся от голосов и шагов, выглянул из-под одеяла, сонно моргая. Встретившись с ним взглядом, Зарница рывком поднялась, подошла к сыну и подняла его на руки. Он сперва не признал в незнакомой похудевшей и ставшей словно выше ростом и потемневшей женщине в теплой мужской справе свою мать, забился, вырываясь, попробовал закричать.

— Чего ты, огонек мой? Чего напугался? — Зарница крепче прижала сына к груди, унимая. — Это я, я!.. Не признал?

Милонег торопливо раздул огонь на подернувшихся пылью золы углях. При свете мальчик, устав вырываться, взглянул пристальнее и, узнав, сам бросился на шею:

— Мама!

Милонег подошел к Зарнице вплотную, осторожно коснулся ладонью ее плеча. Обнять бы ее сейчас вместе с сыном!.. Голица поняла, что будет мешаться, и полезла на свое место на полати.

— Мы так тебя ждали! — сказал Милонег.

Зарница отняла от макушки сына лицо:

— Спасибо тебе, брат! Не было и нет у меня друга надежнее, чем ты!.. Об одном прошу тебя — сбереги моего сына!

— Да ты что? — Зарница не шевельнулась, не сдвинулась с места, но Милонег все равно бросился впереймы — удержать, не дать переступить порога. — Уходишь?

— Я ненадолго, — в который раз повторила Зарница. — К рассвету уж в ополчении быть надо… Иль ты не слыхал ничего?

— Слыхал, как же. — Лицо Милонега помрачнело. — Еще с зимы до нас разные вести доходить начали… И про Вадима с Рюриком мы слыхали, и завтрашнего дня ждем с тревогой… Великий бой будет! Про то все знамения говорят! Но тебе-то что в нем? Что тебя на битву зовет? У тебя сын!.. Оставайся!

Словно поняв что-то страшное, маленький Волчонок крепче обхватил мать ручками, но Зарница покачала головой.

— Не могу, — вымолвила она. — Мое место там, Милонег! Когда-то я допустила ошибку, неверно истолковав знамения богов… Возможно, завтра я искуплю свою вину.

— Да ты и так… — начал было Милонег.

Зарница не дала ему договорить — отстранилась, шагнула к порогу.

— Мое место там, — жестко повторила она. — Я жрица Перуна и в бою должна быть с воинами.

— А я? — Милонег не выдержал. — Как же я?.. И Волчонок… Как же мы будем, если ты… если тебя…

— А ты… — Зарница помедлила, чувствуя, что ноги сами не идут из избяного тепла наружу, — ты сбереги мне сына. Ты добрый, мудрый, сильный. Ты сумеешь его вырастить, как родного. Я потому и ухожу, что ведаю — мой мальчик остается в надежных руках.

С этими словами она оторвала от себя руки сына и передала его Милонегу. Жрец послушно принял Волчонка, обнял его, не сводя глаз с Зарницы.

Помедлив, женщина полезла за пазуху, вытащила и сняла с шеи кованый оберег — фигурку ворона, что когда-то давно, в ночь зачатия этого малыша, отдал ей в обмен на громовник Перуна его отец, бодрич Тополь, сын Ворона из рода Волка.

— Запомни, Волчонок, — медленно, пристально глядя в глаза сыну, молвила она, — этот оберег — все, что осталось у меня от твоего отца. Он был из рода Волка — потому и ты Волчонок… Когда-нибудь — я верю — он придет, а пока носи его знак и помни обо мне!

Мальчик притих, съежился, чуя страшный смысл материных слов. Он без сопротивления позволил Милонегу уложить себя в постель и прикрыть одеялом, свернувшись под ним калачиком от страха.

Молодой жрец догнал Зарницу уже у калитки.

— Ты что? — ахнул он, ловя ее за локоть. — Умирать собралась? Почему с сыном простилась, как будто на смерть идешь?.. Не пущу! Не могу тебя пустить! Как ты не понимаешь, что ради тебя я сам умру? Ты и сын твой мне дороже всех на свете! Ты нужна мне, Зарница…

Зарница уже шагнула за порог, но тут остановилась и пристальнее вгляделась в лицо Милонега, словно увидела его впервые. Раздумав идти сразу, помедлила, потом достала из-за пояса нож и отрезала отросшую на три ладони косу.

— Наши судьбы в руках богов, — сказала она, вкладывая ее в руки остолбеневшего Милонега. — Но каждый человек свою судьбу делает сам… Коли будет суждено мне вернуться — стану твоею. А не вернусь — сохрани Волчонка! Ради моей памяти…

Закусив губу, Милонег стронулся с места, обхватил Зарницу одной рукой, другой прижимая к сердцу короткую косу, отыскал ее сухие, обветренные губы, поцеловал… Жрица сама не стала длить прощания — мягко отстранила друга, последний раз кивнула ему и, на ходу надевая кожаный подшеломник, скорым шагом, почти бегом, ринулась прочь по улице.

Не чуя под собой ног, она спешила к Вадимовым полкам. Очертя голову бежала по хрупкому, трескающемуся под ногой льду Волхова и приостановилась лишь однажды — когда на глубине заворочался потревоженный хождением водяной, повернулся с боку на бок и толкнулся снизу в лед. По ледяной коре прошла трещина, и Зарница замедлила шаг, выбирая окольный путь. Добежав наконец, она мало не без памяти рухнула на землю у костра, вся дрожа и никак не успокаиваясь.

Как-то незаметно она задремала, а когда пробудилась, ополчение уже пришло в движение. Впереди, у стен Нового Города, начинался бой. Спросонья жрица вскинулась, хватаясь подряд за все, и не успела еще до конца прийти в себя, когда порыв битвы подхватил ее и бросил вперед.

Дождавшись своей очереди, тело принялось привычно делать свою работу, а мысли, вместо того чтобы умереть до срока, толпились в голове. Глядя на прущих вперед, кричащих что-то людей, сцепившихся в поединках с викингами-наемниками и бодричами, Зарница не переставала удивляться, как со стороны озирая сумятицу тел под стеной. Эти бодричи и викинги были одного корня с Тополем, чужаком, которого она повстречала почти пять лет тому назад и потеряла через несколько часов. Выходя на последний бой к стенам Нового Города, она еще боялась, что встретит его среди людей Рюрика, ждала и отчаянно не желала узнать в бою, отгоняла от себя саму мысль о том, что увидит полузабытое, когда-то любимое до невозможности лицо залитым кровью…

Теперь страх прошел. Его здесь не было и быть не могло. Здесь вообще не было того, кто был нужен ей, кого она ждала всю жизнь, о ком порой всплакивала в подушку, на кого гадала еще в девчонках, кому мечтала нарожать сыновей. Он был на земле, он жил совсем рядом, бок о бок и терпеливо ждал своего часа. А она, как слепая, ходила, перешагивая через его сердце, как через досадную помеху, и лишь теперь поняла, обо что на самом деле спотыкалась.

Милонег… Имя-то какое нежно-сильное! А сердце!.. Да разве есть где другой человек с таким сердцем? Нет, на земле он один, и она дойдет до него. Пусть не будет больше за спиной крыльев — зато не будет и усталости, гложущей душу. Она научится любить Милонега, станет уважать его мать и родню, со временем привыкнет, почувствует себя счастливой и нужной. И родит ему детей… Ну и что, что подходит тридцатая весна! Пора, пора. Боги посылали ей испытание, сведя с Тополем, чтобы она научилась ценить истинную верность и преданность. И она сама станет верной и преданной…

Мечты, сродни девичьим легким сладким мечтаниям, закружили, увлекая разум за собой, и, подчиняясь им, рука, держащая меч, сама невольно замедляла движение…

Она увидела опускающийся на ее голову топор и вскинула меч, отводя удар в сторону, но лезвие преломилось с коротким сухим звоном, и пала темнота…

А когда она снова открыла глаза, шум боя уже откатился прочь, к пристаням, и там стихал сам собой. Вокруг все было тихо и серо-светло, как вечером в снегопад. Боли не было, тело не ломило после долгой трудной работы, и, приподнявшись на локте, Зарница увидела, что по перепаханному сотнями ног и копыт бело-алому снежному полю, переступая через упавших, к ней идет молодая женщина. В кольчуге, шеломе, с мечом в руке и щитом, переброшенным за спину. Толстая длинная коса лежала на ее груди, вздрагивая в такт шагам, а в левой руке девушка несла сделанную из окованного серебром человечьего черепа чашу.

Вглядевшись пристальнее, Зарница наконец поняла, что к ней идет она сама — молодая, от силы двадцати лет, еще полная сил и надежд, с той, первой, еще не знавшей ножа, косой, похожая точь-в-точь и все же не такая. Рванувшись встать навстречу нежданной гостье, Зарница почувствовала, что тело ее не слушается.

Девушка склонилась над нею.

— Я… — хрипло вымолвила Зарница и закашлялась, — прости, Перуница, что я…

— Ничего. — Девушка ласково улыбнулась и, припав на колено, поднесла к губам жрицы чашу. — Испей, ты устала, сестра моя!

Зарница послушно сделала глоток. Крепкое, словно иноземное, вино обожгло язык и теплом помчалось по телу, возвращая ему силы. Отстранившись, девушка протянула ей руку.

— Я пришла за тобой. Тебя ждут, — сказала она.

Пальцы их переплелись, но Зарница еще медлила.

— Кто, Перуница?

— Они, Светлые. — Девушка потянула ее за собой. — Нам пора. Мы и так чересчур задержались тут…

Зарница поднялась. Тело слушалось легко, как в прекрасном сне. И как во сне, она обернулась на Новый Город и Волхов. Они расплывались в сером тумане, и тени людей были едва различимы.

— Но я не могу так уйти, — попробовала она возразить. — Ведь у меня… я…

Память уходила. Еще мелькали в сознании чьи-то знакомые лица, но имен их жрица вспомнить уже не могла.

— Не бойся. — Девушка потянула ее за собой. — Ты все поймешь потом… Не бойся!

— А я и не боюсь. — Зарница улыбнулась и сделала шаг вслед за Магурой Перуницей, девой битв…

Уже перед закатом, когда уцелевшие дружины Рюрика отступили от города и бросились в Ладогу, а на берегах Волхова отзвучали стук топоров и звон мечей, Милонег, движимый тревожным предчувствием, разыскал тело Зарницы. Жрица Перуна лежала среди прочих павших и смотрела в небо светлым спокойным взором, а на губах ее дрожали капельки — то ли свернувшейся крови, то ли застывающего вина Магуры Перуницы.

Восстание прокатилось по Руси из конца в конец, и Рюрик, не найдя нигде опоры и потеряв почти всех своих приближенных, был изгнан за море, на свою родину. Ему и остаткам разгромленных викингских дружин позволили убраться подобру-поздорову, не желая даже преследовать и добивать поверженного врага. Очистив землю от чужаков, Вадим Храбрый вернулся в Новый Город и снова был назван его князем — оставаясь им до самой смерти.

Часть 2

Недоносок

Глава 1

Несколько дней вовсю гуляла метель, наметая сугробы до самых крыш. Ночами потрескивал мороз, но к утру четвертого дня, как раз к самому перелому-Срече, как-то сразу все утихло. Последние ночные порывы ветра прибили пургу к земле, а ближе к полудню раздвинули тяжелые снеговые тучи, и наконец-то проглянуло солнце.

Сразу повеяло теплом, и в ответ с вершин сосен, встающих стенами на соседних холмах, закричали первыми почуявшие близость весны вороны. Им отозвались волки. Шел их месяц — лютый, — и звери уже готовились продлить род. Наступали дни перелома, когда посреди зимы вдруг с полудня протягивается тонкая легкая рука весны — ободрить заждавшуюся природу.

Навстречу солнцу и первому настоящему теплу ожили крепость-детинец на высоком берегу реки и поселок, спрятавшийся от близкого северного моря за ее спиной. Просидевшие почти все это время по домам, высыпали наружу дети. Широким вольным шагом шли взрослые — не было нужды пригибаться от ветра и барахтаться в снегу. Даже спешившие к проруби за водой женщины нет-нет да и приостановятся, подняв к проглядывающему небу разрумянившиеся лица.

Именно в это время к воротам крепости и подошли четверо парней.

На дружинном дворе звенели мечи, слышались молодые сильные голоса. В разгулявшуюся непогодь только самые отчаянные рисковали высовывать носы из крепости, и теперь дружинники и отроки наверстывали упущенное. Морозец еще пощипывал нос и щеки, но от этого только веселей шла воинская потеха: опытные кмети наскакивали на сбившихся в кучку отроков, как матерые псы на щенят, уча их сражаться.

Ворота по случаю погоды и мирного времени были распахнуты, и четверо парней еще на подходе заметили жестокую на первый взгляд забаву. Отроки уже взмокли, раскраснелись и тяжело дышали, а старшие воины атаковали их с безжалостностью учителей. Один подросток пропустил боковой удар и покатился в снег, хватаясь руками за бок. Будь это в настоящем бою, мальчишка был бы убит, но тут он только окунулся головой в сугроб. Вышедший против него воин сопроводил его пинком пониже спины.

— Вставай и дерись! — приказал он.

Отрок поднялся, вытирая лицо, залепленное снегом.

— Бери меч и выходи! — коротко велел ему наставник.

Видимо привычный к подобному, парень потянулся к оброненному учебному деревянному мечу — и воин тут же ударил его по руке своим.

— Не подставляйся, — объяснил он. — Ты открыл мне спину — я бы мог запросто снести тебе голову… Вставай!

Бой возобновился. Защищаясь от града сыплющихся на него ударов, отрок сделал попытку прорваться в кольцо оборонявшихся приятелей. Наконец ему это удалось, и его наставник удовлетворенно усмехнулся в усы.

Топтавшиеся у порога парни во все глаза смотрели на забаву. Бывалые воины сменяли друг друга — отроки не успевали отдыхать. Они все шире и резче взмахивали мечами, вкладывая в каждый рывок явно последние силы. Но взрослые безжалостно заставляли их сражаться снова и снова. Двое-трое, упав в снег в очередной раз, уже не попытались подняться и намеревались притвориться уставшими или тяжелоранеными. Их подняли пинками и прогнали прочь.

— Трусы и слабаки спят голодными! — напутствовали их отдыхавшие воины.

Услышав этот возглас, один из отроков приостановился и осторожно повернул назад.

— Я не трус, — больше себе под нос возразил он.

Его услышали. Один из отдыхавших поманил его.

— Не трус, говоришь? — протянул он хищно, с прищуром смеривая отрока долгим взглядом.

Парень, поняв, на кого нарвался, с шумом втянул в себя воздух, но повторил заметно севшим голосом:

— Не трус…

— Тогда выходи, — предложил воин. — Один на один!

Казавшаяся нескончаемой забава остановилась. Отроки с видимым облегчением роняли на снег деревянные мечи и щиты — бой до полного изнеможения последнего противника здесь устраивался чуть ли не каждый день. Поэтому передышка была более чем желанна. А сейчас еще и предстояло развлечение — сам вожак вызывал одного из них, известного своим упрямством Неждана.

— Не трус, говоришь? — Вожак-воевода, высокий коренастый светловолосый человек, резко отличавшийся от прочих полноправных кметей, — любому было ясно, что он родился в землях викингов, — вразвалочку вышел на утоптанный снег и кивком подозвал кого-то из младшей дружины: — Принеси мой меч, — затем повернулся к Неждану. — А давай проверим!.. Дайте ему боевой меч!

Этого оказалось достаточно, чтобы Неждан побелел, ибо выйти один на один против вожака, да еще и с боевым оружием было равносильно самоубийству. Кто-то из кметей уже обнажил меч, протягивая его отроку.

— Нет, нет! — воскликнул Неждан. — Я… не могу! Я…

— Ты трус. — Вожак не повел и бровью. Подле него уже стоял дружинник с его боевым мечом, но он даже не скосил глаз в его сторону, сверля взором Неждана. — Ты не можешь быть в стае! Ты — щенок!

— Я не трус. — От боязни, что его могут выгнать. Неждан утратил страх. — Но я никогда не бился боевым оружием…

— Значит, сегодня твой первый раз, — невозмутимо перебил вожак.

Не сводя глаз с отрока, он потянул из ножен меч. Неждан бросил взгляд на холодно заблестевшую сталь, на сверкнувшие на длинном прямом теле меча выдавленные в неведомые времена руны — и выхватил боевой меч из рук ближайшего воина.

Он бросился на вожака первым, но тот отбил его выпад одним движением кисти. Неждан повторил попытку — с тем же результатом. Но только он захотел занести руку для третьего удара, как вожак сам выбросил вперед руку с мечом. Длинное лезвие, казалось, изогнулось в его руках, и Неждан только ахнул от удивления, когда меч вывалился из его вдруг ставших безвольными пальцев. Рука ниже локтя онемела вся от короткой резкой боли в запястье.

Вожак скучающе взглянул на него, не спеша возвращая меч дружиннику.

— Кто твой наставник? — спросил он Неждана.

— Всемил, — ответил тот.

Названный протолкался вперед.

— У него слабые руки, — молвил вожак. — Но очень много гонору. И запальчивости… А это не смелость!

Не спеша повернулся и вразвалочку направился к стоявшему в глубине дружинному дому.

Забава сама собой сошла на нет. Отроки разбрелись, глядя на бой Неждана с вожаком, сами кмети не торопились их собрать.

Тут-то и попались на глаза дозорным четверо парней, что во все глаза глазели на забаву.

— Эге, а вы тут откуда?

Парни были пришлые. Только один из них, тот, что держался чуть впереди и с независимым видом поглядывал на остальных, был смутно знаком кметям — он был местным, из поселка. Но его спутники явно добирались издалека.

Он-то и держал ответ.

— Примите в отроки, — решительно начал он.

— Мы в дружину хотим! — поддакнул кто-то за его спиной.

Услышав эти слова, все, кто был на дворе, высыпали наружу. Отроки толкали друг дружку, полноправные кмети сверху вниз оглядывали новичков. Все парни были как на подбор — высокие для своих лет, плечистые. Видно, что эти-то, особенно после того, что только что видели, не будут лезть на рожон. Старшему было около восемнадцати лет, остальным чуть меньше. Судя по лыжам и торчащим за спиной топорам и сулицам с луками, они испытывали свою силу и ловкость в лесу. Возможно, кому-то уже случалось схватываться с волком или медведем.

Кто-то из младших сбегал за отошедшим недалеко вожаком. Он прошел вперед, уперев руки в бока, оглядел всех четверых и фыркнул в усы:

— А вы хоть знаете, куда пришли?

— Знаем, — за всех ответил местный. — Тебя Тополем звать. Они в самую заметель до нас дошли, конец непогоды переждали у нас на дворе. Я им все рассказал.

— Так уж и все? — протянул вожак, по очереди окидывая взглядом гостей. — А они знают, что в нашей стае не каждому место найдется? Знают, что за право драться под моей рукой надо сразиться с таким же, как ты? Знают…

— Знаем, что твою дружину не иначе как волками кличут, — подал вдруг голос один из парней. — И что псы у тебя натасканные — кому хошь глотку порвут!

Парень говорил смело, и вожак поманил его ближе.

— Ты кто таков будешь? — молвил он. — Как звать-величать?

— Наш род живет в трехдневных переходах выше по реке. — Парень указал на серую подо льдом реку в окружении лесов и холмов. — Я словен, Стойко прозывали. То из соседнего села ребята — Яккун да Юге.

Названные были корелами. Они кивнули вожаку, когда их назвали, но не подошли ни на шаг.

— Ладно, Стойко, — сказал вожак. — Раз ты все знаешь, то должен понимать, что иначе я взять вас в стаю не могу… А ну-ка, ребята, покажите им!

Он шагнул в сторону, и навстречу пришлым, чуть помявшись, выступили четверо отроков постарше. Они отложили мечи и шли вразвалочку — им предстоял бой на кулаках.

Стойко первым понял, чего от него хотят. Он проворно скинул в снег плетеный короб с лямками, отстегнул лыжи и шагнул навстречу, поправляя пояс и хлопая рукавицами.

От первого удара он увернулся, потом сам попробовал достать противника. Но отрока натаскивали воины, которых не зря называли волками, — он не давал прикоснуться к себе, а если кулак Стойко и оказывался близко, то лишь для того, чтобы парня тут же метнуло в снег.

Нырнув в сугроб раза два, на третий Стойко разозлился и бросился на противника с намерением поймать. Тот рванулся было в сторону, замахиваясь, но парень молнией поднырнул под замах, сграбастал его в объятия и сжал, силясь приподнять над землей.

— Эй, пусти, медведь словенский! — завопил отрок, вырываясь. Резкими чертами лица и темными всклокоченными волосами он напоминал булгар и немного хазар.

Стойко напыжился, и ноги отрока оторвались от снега, но тут вожак вскинул руку.

— Пусти его, — кивнул он Стойко, и тот послушно разжал руки.

— Сила в тебе есть — то и так видно. Жаль, что ты не ведаешь куда ее растратить… Что ж, стая тебя этому научит!

Все понявший Стойко опять сгреб в охапку своего недавнего противника, но уже от радости.

— А копье и щит носить станешь… — вожак обвел взглядом старших воинов, раздумывая, — Медведю!

Чуть сутулый великан за его спиной усмехнулся в густые усы. Стоявшие вокруг захохотали понимающе. Несколько отроков бросились к Стойко, подхватили его короб, потащили к витязю, дорогой охлопывая по плечам и спине.

— Медвежонка к Медведю, — раздавались веселые голоса. — Ну, теперь держись — два Медведя в стае будут!

Проводив сузившимися от усмешки глазами Стойко, вожак повернулся к остальным:

— Ну а вы на что способны?..

Уже позже, когда все новички прошли первое испытание и смешались с отроками и наставниками, с любопытством озирая все вокруг, неожиданно выяснилось, что их на самом деле было не четверо, а пятеро. Пятый прятался за чужими спинами и, только когда все парни разошлись, обнаружился чуть в отдалении. Сперва он держался на расстоянии, как одичавший щенок, но потом осмелел и подкрался было ближе, а когда понял, что остался один и ничья спина не загораживает его от любопытных глаз, снова шарахнулся назад. Его бы и не заметили — мало ли поселковых парней, что еще не вышли годами или не подошли по силе и сметке, с завистью издалека смотрят на стаю! — но его осторожность невольно бросилась в глаза. Отступив на шаг, он продолжал завистливо-пристально смотреть на дружинников, и его углядели.

— Эй, парень, а ты чего ж? — весело оскалил зубы дозорный на воротах, посторонившийся, чтобы пропустить вожака. — Забоялся иль так пришел?

Вожак, уже ступивший внутрь двора, остановился, оглядываясь через плечо. Задержались и другие. Оказавшись в кольце внимательных глаз, парнишка дернулся было бежать, но помедлил, исподлобья глядя на собравшихся.

Парень был чужим. За двенадцать лет, что стояла тут застава, вожак успел узнать в лицо большинство здешних жителей — каждый должен знать свою стаю. Но его тут не встречали ни разу.

Новичок был мал ростом — едва доставал вожаку макушкой до груди, был тощим, грязным и каким-то помятым. Он зябко кутался в вытертый полушубок, который был ему явно маловат, а кроме небольшого мешка у ног и суковатой палки, на которую он опирался, как старик, при нем ничего не было — ни лука в налучье, ни даже лыж. Зато он чуть не с ног до головы был облеплен снегом — видимо, ночевал не под крышей и пробирался по лесам без дорог. На вытянувшемся, совсем детском лице голодным огнем горели круглые синие глаза в обрамлении длинных ресниц. Их затравленный тоскливый взгляд заставил вожака задержаться на пороге.

— А ты что ж? — окликнул он новичка, останавливаясь.

Тот пугливо втянул голову в плечи и заторопился уходить, но вопрос ждал ответа.

— Земля, чай, не куплена, — просяще-настороженно отозвался он недетски суровым севшим голосом. — Постою — и дальше себе пойду.

По-словенски говорил он чисто, со смутно знакомым Тополю выговором — видать, явился из глубины словенских земель.

— А ты разве не к нам шел? — Тополь раздумал уходить, приглядываясь.

— Нет, — мотнул головой отрок. — Я мимо, своим путем.

Он нагнулся, поднял мешок, забросил его на плечо, примерил палку и, бросив последний прощальный взгляд на распахнутые ворота, сделал шаг прочь. Но вожак успел заметить короткий вздох.

— Куда идешь? — бросил он в обтянутую полушубком спину.

Отрок развернулся так быстро, что это могло быть понято как желание войти в ворота, но то, как он при этом втянул голову в плечи, говорило само за себя — паренек отчаянно ждал и боялся удара в спину.

— Куда глаза глядят, — нехотя отозвался он. — Ну, пошел я… Бывайте здоровы!

Помедлив, он поклонился издалека, и Тополь вдруг понял, что не может отпустить его просто так. Несколько воинов и отроков вернулись, остановившись подле вожака и с любопытством разглядывая паренька. Он вышел из леса как невиданное диво и собирался уходить. Но в глазах его было что-то почти неразличимое, что тревожно трогало сердце.

— А я-то думал, ты проситься к нам шел. — Вожак шагнул ближе, вглядываясь в лицо отрока. — Или ты струсил?

Он протянул руку, но парнишка отпрянул с проворством дикого зверька.

— Никого я не боюсь, — хмуро отрезал он. — А только все равно ведь не примете… Хотя что вам! У вас-то псы стоялые, кормленые — что стоит спустить их на волчонка приблудного!..

Он кивнул в сторону дружинников — впереди маячила высокая массивная фигура Первуна Медведя, только что взявшего в выученики Стойко, уже прозванного Медвежонком. Вокруг него стеной стояли лесовики, и правда походившие на свору насторожившихся псов.

Тополь окинул взором свою стаю:

— Да ты, никак, драки ждешь?

— Да ладно тебе, — моляще оборвал парнишка, отступая. — Сам уйду… Палкой гнать не придется…

— А что? — живо спросил Тополь. — Гнали?

Парнишка вскинул на него страдальческие глаза — и опустил их.

— Часто, — прошептал он совсем тихо. — Я ведь изгой. С лета брожу без огня и угла… На голоса вышел людей посмотреть…

Понурившись, он стоял у ворот, и видать, совсем не хотелось ему уходить опять в никуда, в неприветливый зимний лес.

— Как звать тебя? — спросил Тополь.

— Мама Волчонком звала, — не поднимая головы, отозвался парнишка. — А те, у кого в приймаках жил, Недоноском…

— А который тебе год?

— Шестнадцатая весна пойдет…

На вид парнишке было меньше. Решив оборвать разговор, он встряхнул мешок, поправляя его на плече, и вперевалочку неспешно пошагал по тропе мимо поселка к берегу реки навстречу опять поднимающемуся ветру и короткому зимнему дню.

— Ну, вот что, парень, — решившись, рубанул ладонью воздух Тополь. — Сумеешь против моего человека выстоять — не придется тебе в сугробе эту ночь ночевать!

Волчонок развернулся на пятках как ужаленный. В его огромных глазах вспыхнул жадный недоверчивый огонь, безумная надежда, перемешанная со страхом. Роняя мешок и палку, он шагнул было обратно — но остановился как вкопанный.

— Не пойду, — вдруг с мигом вспыхнувшей злобой ответил он. — Знаю я вашу доброту! Лучше уж замерзнуть в снегу, чем с вами, викингами вонючими, под одной крышей!.. Пропадите вы все пропадом, звери!

Словно испугавшись своих слов, он зажал себе рот рукой, озирая враз подтянувшихся воинов. Разговоры потухли, люди плотнее сомкнули строй. И в наступившей тишине угрожающе-тихо прозвучал голос вожака Тополя:

— А скажи-ка, гость мимохожий, почто ты мою стаю лаешь?

— То уж мое дело, — огрызнулся отрок. — Тебя забыл спросить… С вами, как с людьми, а вы на клочки порвать готовы… Чего глядишь? Пускай псов своих, вон у них уже слюни текут!

В толпе воинов послышалось недовольное ворчанье — мало кому пришлись по душе злые слова. Но Тополь не успел рта открыть, как вперед выскочил Всемил:

— Дозволь мне, вожак!

В толпе заворчали сильнее, когда воин выступил на утоптанный снег, оправляя полушубок. Рослый осанистый Всемил был одним из самых ловких и сильных бойцов. Рядом с ним нескладный Волчонок казался вовсе заморышем. Втянув голову в плечи, он покорно ждал, когда подойдет его противник.

Всемил шел словно на потеху, но едва он протянул руку, как Волчонок отпрянул с завидным проворством, припадая на колено. Растопыренные руки воина схватили пустоту. Но Всемил не был бы одним из лучших бойцов, если бы дал какому-то заморышу обмануть себя. Он выровнялся и замахнулся снова…

И опять Волчонок увернулся от него легко, словно у него не было костей.

Это разозлило Всемила.

— Ну, держись, Недоносок! — рявкнул он, сжимая кулаки. Потеха кончилась, начинался настоящий бой.

Парнишка сообразил это быстро. Махнув рукой, он опрометью бросился бежать, но запнулся обо что-то в глубоком снегу и растянулся во весь рост.

Стая грянула дружным хохотом. Всемил приостановился и, наклонившись, поймал его за шею, прижимая к снегу.

— Попался, Волчонок, — прошипел он, занося другую руку, чтобы примерно отлупить мальчишку.

Но Волчонок не желал покорно лежать животом на сугробе. Не пытаясь подняться, он перевернулся на спину с быстротой змеи, сжимаясь в комок, неуловимым движением сунул руку в сапог, и не успел Всемил размахнуться для удара, выбросил вперед и вверх правую руку…

Стая ахнула в голос. Всемил застыл с поднятой рукой, разинув рот и выпучив глаза, потом медленно поднес вторую ладонь к животу, качнулся и, как подкошенный, рухнул на колени, заваливаясь на бок.

Вскочив на ноги, Волчонок стоял над поверженным, судорожно сжимая в кулаке нож. На лезвии еще были заметны следы крови.

— Я не хотел, — пролепетал он, не отводя глаз от корчащегося на снегу Всемила. — Он сам! Сам!..

Всякий, кто заглянул бы в этот миг в лицо Тополя, почувствовал бы страх. С окаменевшими скулами, белое, с остановившимися глазами, оно было перекошено от бешенства и ужаса. Всемил был его человеком, воином его стаи, за которую он, вожак, был готов перегрызть глотку любому. Более того — Всемил был мужем его дочери. Перед глазами сквозь туман ярости проступило бледное личико Ланы, прижимавшей к себе недавно родившегося сына. Как он встанет перед нею, как скажет?..

— Взять его, — тихо, одними губами, выдохнул Тополь.

Стая, сомкнув ряды, молча двинулась на Волчонка. Тот отступил, не выпуская ножа из руки и только переводя испуганно мечущиеся глаза с одного сурового холодного лица на другое. Одному против всех ему не выстоять — расправа будет короткой и жестокой.

— Да нате! — вдруг тоненько вскрикнул он, срывая с головы шапку и с маху бросив ее на снег. — Нате, убивайте!.. Все одно не жить…

Кмети остановились, словно напоровшись на стену. Они первыми разглядели то, что так долго высматривал в глазах Волчонка вожак Тополь, — непроходящий страх и отчаянную решимость. Такие глаза бывают только у того, кто видел, как убивают его родных, и самого чудом избежавшего гибели, чтобы потом медленно сгорать заживо от горького осознания невозможности мести. Парнишка действительно хотел умереть.

— Стойте-ка, парни, — нарушил короткое тягостное молчание глухой голос вожака, и лесовики готовно отпрянули в стороны. Тополь шагнул к приросшему к сугробу Волчонку, который смотрел на него с робостью и осторожностью замученного зверька, не ведающего еще, что несет судьба — спасение или новую муку, но уже уставшего верить и разочаровываться.

Тополь сверху вниз глядел на парнишку. Всемила уже подняли и унесли в крепость — еще до заката вожак будет знать, опасна ли рана. А до заката оставалось не так уж много времени — солнце касалось макушек сосен на соседнем холме.

— Охолонь малость, — бросил Тополь парнишке. — Мои псы, ты верно сказал, стоялые, кормленые, да только они волчат не грызут… Поздно уж. Чем тут стоять, пошли с нами.

Он махнул приглашающе, повернулся спиной и ушел в ворота. Ждавшие его у порога свернули за ним. Потом двинулись те, кто только что наступал на Волчонка. Один из них оглянулся и поманил его:

— Чего встал?.. Пошли, тебе говорят!

Парнишка вздрогнул, как от удара. Очнувшись, он осторожно поднял со снега шапку, отряхнул ее о колено и, подхватив свой мешок, крадучись, переступил порог.

На утоптанном до хруста дворе он потерянно остановился, кося глазами по сторонам. Отроки проворно убежали в глубь двора, туда, где углом высилась крытая тесом и землей крыша дружинной избы. Семейные воины расходились вправо и влево, к полуземляным избам, где их ждали жены и дети. Холостые шли к гридням, вплотную примыкавшим к дружинному дому, где сейчас собирали вечернюю трапезу. Через приоткрытые двери постепенно густеющими клубами начал выползать дым — гридницы и многие избы-полуземлянки топились по-черному, сберегая тепло.

Забытый всеми, в том числе и вожаком, пригласившим его войти, Волчонок постоял немного, а потом потихоньку, благо никто не обращал на него внимания, повернул назад. Но еще не донес ноги, делая первый шаг, как за спиной тяжело бухнули, закрываясь, ворота. Отрок бросился было к дозорным, что, закутавшись в долгие, до пят, тулупы, опираясь на копья, стояли у воротин.

— Чего застыл? — весело бросил ему один из дозорных. — Сбежать надумал? Нет уж — попался, так терпи!

— Да ладно тебе, Твердята, мальца пугать, — осадил напарника второй. — И так вон белый от страха… Да ты шапку-то одень — глянь, уши-то уж малиновые!

Волчонок все теребил в руках старую драную шапку, которая была ему явно велика, — видать, кто-то раньше сжалился и отдал ее изгою. Он вскинулся было, но уже решил что-то для себя и только буркнул, прижимая шапку к груди:

— Не боюсь я никого…

Но говорить и тем более спорить с дозорными ему расхотелось, и он отвернулся от ворот, бессильно уронив руки. Он был пойман.

— …Ты все еще тут? Что стоишь как потерянный?.. Пошли, неча зря мерзнуть!

Шедший в дружинную избу Тополь окликнул застывшего посреди пустого двора Волчонка. Тот взвился, словно его вытянули хворостиной, глянул через плечо дикими белыми глазами — и сник. Повесил лохматую нечесаную и немытую голову и послушно поплелся за вожаком.

В дружинной избе уже собрались почти все. Сновали, никак не успокаиваясь, отроки. Стойко и трое его товарищей еле поспевали за остальными, уставляя длинный, добела скобленный стол горшками и ендовами и раскладывая караваи свежего хлеба, испеченного только что. В горшках уже дымилась рассыпчатая каша. Пар поднимался вверх, мешаясь с дымком от сложенного из камней очага, что горкой высился у противоположной от входа стены. Некоторые кмети и молодшие уже собрались здесь и ждали только опоздавших и самого вожака.

Здесь трапезовали те, кто не завел своей семьи, — женатые предпочитали лишний раз проведать жен и детишек. Но случалось нередко, что и они не хотели нарушать братства и возвращались по домам только переночевать. Поэтому в длинной, шагов на тридцать, трапезной за столами не было пустых мест.

Втолкнув упирающегося Волчонка в трапезную, Тополь прошел на свое место во главе стола, подавая пример. Все тотчас же заспешили, рассаживаясь на лавках и беря ложки.

Прежде чем приступить, Тополь привстал с лавки, вынул нож и, прижав круглый хлеб к груди, разрезал его. Отделил краюху, принял у отрока из рук братину с медом и с поклоном плеснул его на огонь в печи, помянув-угостив духов-хранителей. Только после этого, садясь, он кивнул — и тут же, наваливаясь на столы, изголодавшиеся за долгий день кмети набросились на еду. Отроки только успевали подавать. Сами они присядут за общий стол чуть позже, когда вносить станет нечего.

Волчонка никто не поманил к себе, не пригласил сесть рядом, не пододвинул ему миску, не протянул хлеба и резную ложку. Оказавшись с мороза в тепле, показавшемся ему жарким и душным после холода снаружи, он некоторое время потерянно стоял у порога, борясь с желанием потихоньку выскользнуть вон, но тепло и густые запахи сытной еды, от которой он отвык, приковали его к полу. И он стоял, тиская в руках шапку, не решаясь расстаться с нею хоть на миг и глядя в пол, чтобы хозяев не смущали его голодные взгляды. Не хотелось ничего просить у этих людей.

Несколько раз его задели локтями сновавшие отроки. Новички Стойко, Яккун и Юге замешкались, помогая накрыть на стол, и последними оставались на ногах. Пробегая мимо наконец-то к своему месту на дальнем конце стола, Стойко пихнул замершего Волчонка:

— Примерз, что ли? Поди!

Очнувшись наконец, Волчонок запихал шапку за пазуху и крадучись стал пробираться к успевшим накалиться камням очага у дальней стены. Столы стояли ближе к одной из стен, на которой были развешаны щиты и мечи воинов, и он невольно выбрал другой путь, вдоль ряда небольших, затянутых бычьим пузырем и забранных слюдой волоковых окошек. Здесь меньше сновало отроков и можно было быть уверенным, что его не заденут локтем, а значит, меньше будут обращать внимания. А у него еще оставался в мешке изрядный кус хлеба — хватит на вечер и назавтра. А там… Если успеть дотронуться до камней печи, вверяя себя домовому духу-хранителю, то, может, не тронут…

Подобравшись к очагу, он осторожно прикоснулся ладонями к нагретым камням. Огонь, добрый хранитель этого дома, был доволен приношением и не обдал жаром непрошеного гостя. Наоборот, пламя вспыхнуло, поднимаясь выше, чтобы согреть прибегшего к защите и покровительству огня.

Долгожданное, отвычное тепло было неожиданно приятно. Отдавая себя на милость огню-оберегу, Волчонок прижался к камням всем телом, впитывая тепло. Только тот, кто несколько дней проспал в сугробе, сооружая из еловых лап настил, может понять, что такое наконец ощутить настоящее тепло. Вот так простоять бы всю жизнь, не открывая глаз и забыв обо всем на свете…

Не донеся куска до рта, Тополь вполоборота смотрел на заморенного мальчишку, который, зажмурившись, прижался к каменной печке, обнимая ее и словно стараясь слиться с обмазанной глиной кладкой и ища у печи защиты. Розовые отсветы пламени резче очерчивали его острые скулы, делали глубже глаза. Сейчас он не просто казался — и был на деле заморышем, Недоноском. Вожак уже не сердился на парнишку — он только что побывал в землянке, где жила Лана с мужем и новорожденным сыном. Всемилу повезло — его спас толстый меховой полушубок и воинский пояс, а также неопытность и слабость его невольного кровника. Нож Волчонка только пропорол ему кожу на животе, не задев внутренностей. Несколько дней он полежит, потом еще столько же побережется, дождется, пока заживет рана, оставив небольшой шрам, и все забудется.

— Эй, ты, — позвал он негромко, но Волчонок сразу очнулся и торопливо выпрямился, словно боялся, что его накажут за что-то. Но рук от камней печи не отнял, добирая последние остатки тепла. — Иди сюда. — Подвинувшись, Тополь освободил место на лавке и поманил Волчонка. — Нечего зря столбом стоять.

С усилием оторвавшись от печи, парнишка прошел к вожаку, присел на край, одарив Тополя недружелюбным взглядом исподлобья, все еще не верил и не ждал ничего хорошего для себя.

— Есть небось хочешь? — спросил тот.

Волчонок промолчал. Впрочем, на этот вопрос ответа не требовалось — по его худобе и голодным глазам, которые он старательно отводил от накрытого стола, можно было догадаться обо всем. И Тополь обтер свою ложку и подвинул миску с рассыпчатой, сдобренной салом кашей, положил рядом солидный кус хлеба:

— Ешь.

Несколько долгих секунд Волчонок дикими глазами смотрел на все это, а потом торопливо схватил хлеб и ложку и, давясь, спеша, пока не передумали и не отняли, набросился на кашу.

За столом мигом установилась тишина. Кмети и отроки один за другим откладывали ложки, ставили на стол братины с медом и оборачивались на изголодавшегося парнишку. Мало кто из них мог вспомнить, когда ему самому приходилось так истосковаться по пище. Только самые старые воины, лесовики, пришедшие сюда за своим вожаком, знали, что такое долгожданная сытость после многодневного поста.

Волчонок ел жадно, некрасиво, чувствуя обращенные в его сторону взгляды, и давился кашей от смущения. Отвернувшись, чтобы не мешать парнишке, Тополь нашел глазами отроков-новичков. Стойко Медвежонок и два его приятеля-корела сидели на дальнем конце стола, и в их взглядах исподтишка светилось неприкрытое любопытство.

— Стойко, — позвал Тополь, и отрок даже вздрогнул, удивляясь, как воевода запомнил его с первого раза. — Где вы трое устроились?

— Там. — Стойко мотнул светлой головой. — Со всеми, в дружинной…

— Возьмете с собой и его. — Вожак указал им на уписывающего кашу Волчонка. — Найдите ему место. Пусть с вами поживет пока…

Услышав его слова, Волчонок поперхнулся и закашлялся. Тополь спокойно стукнул его ладонью по тощей спине, стараясь не выбить из хрупкого тела дух, пододвинул ближе братину с пивом, но потом подумал и крикнул на дальний конец стола:

— Молока в поварне спросите!

За столами прокатился сдержанный смешок, но молоко сыскалось на удивление быстро — словно снаружи кто-то подслушивал и тут же ринулся исполнять приказ. Когда перед ним поставили корчагу, Волчонок покраснел до корней волос, понимая — его считают слишком малым, чтобы он мог пить что-нибудь другое.

— Я, — севшим голосом попробовал возразить он, — не младенец…

— Пей, — сухо приказал Тополь, отводя глаза.

Сидевший подле наполовину седой лесовик толкнул мальчишку локтем:

— Когда вожак приказывает, нельзя раздумывать!

Давясь и стараясь не глядеть по сторонам, Волчонок под пристальными взглядами всей гридницы осушил корчагу и, поставив ее на стол, облизнул белые молочные усы. Глаза его повеселели, но все равно он дернулся отскочить, когда Тополь рядом с ним встал.

Остальные тоже потянулись, поднимаясь и расходясь прочь. Задержались только отроки, убиравшие со столов. На сидевшего Волчонка они не обращали внимания, и он, помедлив, осторожно поднялся и крадучись направился вон.

— Погодь малость, — остановил его голос одного из отроков, и он понял, что улизнуть потихоньку не удастся. — Нам вожак что сказал?.. С нами пойдешь!

Глава 2

Длинный дружинный дом был поделен перегородками на несколько частей. Холостые воины и отроки жили отдельно в гридницах, здесь же трапезовали и собирали большой Совет. Отделяли ото всех хворых, раненых, да еще у вожака Тополя имелась своя ложница — отгороженный угол в самом конце дружинного дома.

После вечери он вышел на воздух, прошел до конюшен и хлева, заглянул на поварню и в уже закрытую до завтра кузню, свернул ненадолго к землянке Ланы.

У дочери Тополь бывал редко — долго не мог простить ей, что девушка вышла замуж не за лесовика, предпочтя ему словенина. Потому и Всемила никак не выделял из стаи — кметь и кметь, как все прочие. Со дня свадьбы заглядывал к Лане всего раза три-четыре — больше поглядеть на внука, да еще сегодня — справиться о раненом муже. У Всемила застал его отрока Неждана — парень был по-своему крепко привязан к наставнику и позаботился раздобыть для него снятого молока и свежего хлеба. Лана, родившая совсем недавно и еще не умевшая без доброго совета и перепеленать малыша правильно, разрывалась между раненым мужем и маленьким сыном. Она не спросила ни о чем, когда вожак вошел, зато Всемил, который успел поверить, что не умрет, приподнялся на локте:

— Что решили с Недоноском, вожак?

Неждан видел паренька в трапезной и поведал об этом наставнику.

Все в стае знали, что слово вожака было решающим, когда дело касалось нападений на его воинов. Вожак должен насмерть стоять за любого в стае, но уж зато и стая держалась его до последнего вздоха. Быть изгнанным из стаи означало позор, который смывается только кровью, — все слышали о том, как порой изгнанные воины бросались на меч, потому что не могли больше жить в одиночестве. Стая была настоящей семьей даже для тех, у кого был дом, жена и малые дети.

В который раз за день запищал маленький сын Ланы. Женщина бросилась к младенцу, хватая его на руки и не зная, что делать — вроде сыт и сух. Проследив за дочерью взглядом, Тополь качнул головой:

— Утром скажу.

— Гнать его надо! — воскликнул Неждан. — Почто явился?

— Пото, что и ты! — чуть повысил голос Тополь. — Сказал — после решу, значит, после! И кончено!

Поднявшись, он вышел из землянки по покатым, уже обтоптанным ступенькам.

Снаружи уже стемнело. В разрывах сизых туч мелькали звезды. Снег казался свинцово-серым. Темными громадами выделялись дружинный дом, ограда капища и конюшни с хлевами. Кузницы и кладовых отсюда было не видать, зато тут и там виднелись бугорки занесенных снегом крыш полуземлянок. В отверстия над дверями тянулись дымки. Почти все они стойко поднимались кверху, знаменуя назавтра морозец.

Запахнувшись в полушубок, Тополь вернулся в дружинный дом, прошел к себе, по пути приостановившись и взяв из печи уголек. От него затеплил лучину на светце, медленно опустился на крытую шкурой постель.

И здесь к нему впервые подкатило забытое чувство тревоги. Что-то произошло сегодня или случится очень скоро, и судьба милостиво предупреждает его об этом.

Одинокая вдовья ложница была почти пуста. Кроме широкой постели на дубовой низкой лавке и скамьи против нее, в клети ничего не было. Голые скобленые стены были пусты — только на одной из них висело оружие вожака. Два меча и щит.

Подняв глаза на них, Тополь замер, непривычно ощущая, как захолонуло сердце. Раньше оно никогда не болело — тем удивительнее была нынче тупая сосущая боль. Длинный, идеально прямой меч в простых кожаных ножнах, не украшенных ни прошивкой, ни плетением, казалось, излучал свет. Лучина бросала на причудливо выкованную рукоять кровавые отсветы — чудилось, что переплетенные змеи медленно шевелятся, разминая затекшие в неподвижности тугие тела.

Тополь прикрыл глаза. Не было нужды извлекать меч из ножен, чтобы оживить в памяти выдавленные на его теле руны: «Тот, кому принадлежит этот меч, свершит Рагнарёк».

Меч Локи, оставленный асами много лет назад смертным людям, потомкам сына Фрейра, Ингвио, когда тот решил уйти из Асгарда и прожить жизнь смертного. Много лет он был замурован в камень в стене кладовой мужского дома далеко в Свеаланде, потом нежданно обретен — и вот теперь смирно висит на стене, извлекаемый для тех же дел и так же часто, что и любой другой меч.

Но в чем же дело? Почему сегодня так трудно успокоиться, почему болит ни с того ни с сего сердце? Неужели кончилась спокойная жизнь и стая Лесных Всадников скоро понадобится кому-то?..

Прошлым летом минуло шестнадцать лет, как он вернулся из Гардарики. Примчался, загоняя коня и до дрожи в руках боясь погони. Если бы не та женщина, жрица Перуна, он бы наутро был зарезан во славу богов, а его меч получил бы тот князь ладожский Будимир. Но боги оказались благосклонны — или просто невнимательны, и ему удалось спастись.

Тополь сам не помнил, как домчался до заповедных лесов на границе между Мидгардом и Утгардом, где кочевали лесовики. Чудом он сыскал свою стаю, обнял Лану — и поклялся, что никогда больше не покинет их по своей воле или прихоти судьбы.

Лана была счастлива с мужем, стая лесовиков тоже признала Тополя, сына Волка, за своего. И даже вожак стаи все внимательнее приглядывался к чужаку. По обычаю Лесных Всадников, вожак называет своего преемника из числа лучших воинов, приближает его к себе и начинает готовить к обряду. Несмотря на то что по рождению он был чужаком, Тополь по своему уму и сметке должен был стать вожаком, и он оказался одним из советников предводителя.

Вскоре после возвращения из Гардарики Лана однажды вечером призналась мужу, что тяжела опять. Мудрые старухи нагадали ей, что на сей раз это будет непременно сын, и предсказание сбылось. Узнав о рождении мальчика, Тополь впервые пожалел, что поменялся с Зарницей, жрицей Перуна, оберегами. Именно родному сыну, первенцу, хотел отдать он кованую фигурку ворона. Но за спасение жизни расстаться с нею было не жалко — ведь иначе не было бы и этого малыша, которого Тополь назвал славянским именем Гостомысл.

Но все-таки его спасение из Гардарики было делом слепого случая, а не велением богов, и знамение этого пришло очень скоро. Маленький Гостомысл родился в конце весны, когда женщины начинали засевать репища и пашни, а мужчины ладили сбрую и чистили оружие перед новым походным летом, а в середине того самого лета на их становище напали.

Стаи лесовиков встречаются друг с другом очень редко и больше с оружием в руках, а потому потомки Ломка Тура ничего не слышали о том, что на севере в одной стае сменился вожак и новый предводитель повел своих на войну с соседями. К весне стая захватчиков прошла далеко на юг, но о ней по-прежнему неоткуда было узнать — стаи кочевали далеко от границ соседних владений, а уж если и собирались нарушить границу, то нападали исподтишка и уничтожали всех, кто мог оказать сопротивление. Объединяться для отпора врагу здесь не умели и не хотели — приди с таким предложением, тебя зарубят прежде, чем ты откроешь рот…

Враги не рассчитали самую малость — напади они на рассвете, и становище было бы разгромлено: неспособные выдержать долгий переход и слабые мужчины были бы уничтожены, старики и мальчики зарублены, а женщины и девочки — особенно молодые и пригожие — угнаны. Но пришлые промедлили самую малость, переждали день в засаде и вместо рассвета налетели на отходящий ко сну стан сразу после заката.

Они не знали, что как раз в это время воины стаи возвращались из похода, отягченные добычей и потерявшие ранеными лишь троих из почти сотни уходивших воинов. Желание поскорее увидеть свои семьи заставило их гнать лошадей, что было сил, и они поспели к становищу одновременно с грабителями.

За земляным валом городца-крепости в свете огней крутились тени всадников, звенело оружие, слышались крики и ржание коней. Вожак потомков Тура оставил в стане, кроме юношей, не успевших встретить семнадцатое лето, и стариков, еще десяток лесовиков, и поэтому захватчики встретили неожиданный отпор. Но силы были слишком неравны, и защитникам пришлось бы плохо, не появись подмога.

Лесовики вылетели из леса, задержавшись только для того, чтобы обрубить поводья заводных коней, навьюченных добром. Сомкнувшись стремя к стремени, они ударили в спину грабителям, рассекли их строй и ринулись в бой.

Хозяева дрались отчаянно, защищая свои семьи, так что нападавшие забыли про женщин и детей, и те бросились бежать вон из крепости. Но против без малого сотни бойцов стаи Ломка Тура враги вывели в бой более пяти сотен мечей, и скоро защитники были взяты в кольцо и прижаты к земляному валу городца…

Тополь хорошо помнил тот бой. Словно вчера это было — отчаянная сшибка, завертевшийся клубок конских тел, мечей и щитов и рассеченное мало не надвое тело прежнего вожака. Он рухнул с коня прямо под копыта жеребца Тополя. В тот же миг он понял, что должен делать. Прежде чем убийца вожака спешился, чтобы сорвать с его шеи золотую гривну, Тополь привстал на стременах и двумя руками всадил Меч Локи ему в спину. Потом сам соскочил с коня, разомкнул с усилием защелку и надел гривну вожака себе, уже сидя в седле.

— Все за мной! — закричал он и ринулся на сомкнутую стену врагов, увлекая за собой уцелевших в бою лесовиков.

Им удалось вырваться из кольца, и Лесные Всадники рассыпались по порушенной крепости, метаясь среди горящих крыш землянок. Повсюду валялись трупы — нападавшие убивали стариков и подростков, следя только, чтобы не зарубить девочку вместо мальчика. Молодые женщины почти все уже были либо уведены в плен, либо успели укрыться в лесу, но кое-где еще слышались их отчаянные крики.

Землянка, где жила Лана с детьми, уже загоралась. Тополь издалека увидел жену, которая, слепо распахнув глаза, бежала прямо на него, прижимая к груди младших детей — полугодовалого Гостомысла и двухлетнюю Лану. За ее юбку цеплялся отчаянно ревущий четырехлетний Ворон. Двух ее старших дочерей видно не было — вероятнее всего, их уже украли. За Ланой скакали двое чужих лесовиков.

Тополь налетел на них, ударив ближнего конем. Забыв про женщину, те сцепились с новым врагом. К ним поспешили другие — кто-то углядел золотой знак вожака…

Спасать женщин и детей было заботой Лесных Всадников, но вожак должен беречь и всю стаю. Тополь и сейчас, много лет спустя, не мог ответить себе, что заставило его поступить именно так. Но, заметив, что силы неравны, он отступил. Лана уже вырывалась из чьих-то чужих рук, подсаживающих ее в седло, защищая детей своим телом. Маленький Ворон лежал на земле, в пыли и грязи. Когда Тополь подскакал, женщина отчаянным усилием бросила ему детей:

— Уезжай, спасай их!..

Этот крик долго еще отдавался у него в ушах.

Упавшего Ворона могли затоптать пляшущие под седлами жеребцы. Нагнувшись, Тополь за рубашонку подхватил пасынка, перебросил через луку седла и повернул коня. Следовало подумать о других — стая гибла в неравном бою. Только его голос, голос вожака, заставил воинов повернуть морды коней к спасительной чаще…

Погоня шла по их следам целый день. Уцелевшие лесовики уходили прочь тайными тропами, через могильники и болота, чтобы сбить преследователей со следа и заставить искать обходные пути. Почти все кони несли двойную и даже тройную тяжесть — несколько женщин и девушек успели запрыгнуть к воинам в седла. Некоторые везли детей — своих или чужих.

Остановили загнанных коней только глубокой ночью из боязни, что лошади переломают ноги в валежнике.

Выбрались на поляну и здесь, в лунном свете, наконец поредевшая стая смогла оценить свои потери.

Из почти сотни мужчин осталось чуть более трех десятков, среди которых было несколько раненых. Женщин и девушек вырвалось всего двенадцать — в основном молодые и бездетные. Еще столько же детей и подростков успели подхватить на седла всадники. Стая потеряла все — дом, табуны запасных коней, свои владения, даже своего духа-покровителя, оставшись только с тем, что удалось унести.

Помочь выжить мог только набег на соседей — нужна была пища для детей и женщин, помощь раненым. Новый вожак стаи Тополь, сын Волка, — когда увидели у него золотую гривну вожака, никто не решился возражать и с оружием в руках пытаться оспорить власть, — повел стаю в чащу, куда редко заглядывали даже дикие звери. Пройдя бездорожьем и потеряв в оврагах нескольких коней, стая выбралась на болото. Проплутав по трясине, люди нашли небольшой островок сухой земли, где оставили раненых и женщин с детьми. Защищать их Тополь отрядил десять человек — самых старших и опытных, а сам с остальными отправился на поиски других стай Лесных Всадников.

Им повезло только через несколько дней бесплодных скитаний впустую. Посланный вперед разведчик наткнулся на проложенную лесовиками тропу. В конце ее обнаружилась небольшая крепость за знакомым земляным валом, стоявшая на высоком берегу реки. Судя по всему, она стояла тут давно — река хорошо защищала стаю от нападений воинственных соседей, прорвать налаженную оборону нечего и пытаться, но выбора не было.

Пришлось ждать, пока большая часть мужчин стаи не уйдет в поход-набег, и только после этого Тополь повел своих в бой.

Со стороны реки земляной вал был чуть ниже. Под покровом ночи переплыв реку, всадники напали именно тут.

По обычаю Лесных Всадников, в набеги ходят далеко не все. Искалеченные в предыдущих походах, старые, а также слишком молодые воины зачастую остаются дома охранять женщин и детей. В этой стае все было так, и, когда воины Тополя вскарабкались на вал, их встретили копья и стрелы.

Но что могли сделать вчерашние мальчишки против закаленных бойцов, которым к тому же нечего было терять! Легко разметав заслоны, всадники углубились в городец, вламываясь в дома и хватая все, что попадется под руку. Стараясь держаться вместе и не останавливаясь нигде надолго, они пролетели городец насквозь и, с наскоку одолев вал с противоположной от реки стороны, опять ушли в леса, но теперь уже с добычей. Впереди скакали десять всадников, тяжело нагруженные награбленным и украденными женщинами. Десять других прикрывали их отход.

Тополь знал, что за ними должна быть погоня. Поэтому он вскоре приказал свободным от ноши всадникам чуть отстать и свернуть с прямой тропы вбок. И не ошибся — не успел затихнуть вдали топот их удиравших товарищей, как позади послышался шум.

Тополь и остававшиеся с ним воины напали на погоню сзади. Страшен был этот короткий натиск на полном скаку! Несколько лошадей рухнули вниз головой, пробитые копьями навылет, другие, схваченные арканами, заплясали на месте, теряя седоков. Не ожидавшие этого мальчишки — мало кому из них было больше шестнадцати зим — были разбиты во мгновение ока.

Мстя за гибель родной крепости, стая Ломка Тура поубивала почти всех. Лишь пять или шесть из двух десятков попали в плен живыми. Сбитые с упавших лошадей, они были оглушены падением и пришли в себя слишком поздно. Связанные по рукам и ногам, они извивались на земле, скрипя зубами от ярости бессилия и отчаяния. Не в обычае лесовиков было оставлять жизнь пленным, если это не женщина, способная рожать, или совсем маленький ребенок. Порой убивали даже мальчиков, достигших определенного возраста, чтобы быть уверенными, что подросший пленник не задумает мести.

К засаде в конце боя вернулись и те десять лесовиков, что везли женщин и припасы, так что пленников окружало двадцать пар глаз. Все молчали, ожидая слова Тополя, — вожак должен был решить, какой смерти предать чужаков. Но Тополь сам был чужим. Придерживая за узду своего храпящего от запаха крови и смерти коня, он пристально смотрел на пленных. Мальчишки изредка бросали на него взгляды — их судьба зависела от него. Но все равно были поражены, услышав от него:

— Я оставлю вам жизнь и свободу, если вы согласитесь породниться с нами и останетесь в нашей стае. Дети Ломка Тура уходят из этих лесов, и там, куда мы направляемся, нам будет нужен каждый меч… Если вы не хотите жить и иметь вожаком меня — вы умрете.

Пленные мальчишки много чего хотели ему сказать — это было видно по их глазам, — но после такого предложения все слова застряли у них в горле. Воины стаи недовольно заворчали, но спорить с вожаком по-прежнему не хотели — ведь в этом набеге они не потеряли ни одного человека. Лишь двое отделались легкими ранами.

Захваченные девушки и женщины столпились перепуганной кучкой в отдалении, не смея и пикнуть. Их даже не требовалось охранять особо строго, так они были напуганы — всех их выхватили из теплых постелей. И так уж совпало, что одна из них оказалась сестрой кого-то из пленных. Сообразив первая, что случилось, она растолкала лесовиков, бросилась к брату, обняла его и, захлебываясь слезами, запричитала, умоляя не спорить и согласиться.

— Ради меня, — повторяла она. — Ради меня…

Мальчишка понурился, клоня лохматую голову…

Всем им вернули лошадей, но на всякий случай до конца пути держали с завязанными глазами и под жесткой охраной, чтобы никто не решился сбежать. Пополнившаяся стая вернулась на островок среди болота, где ждали вестей от своих уцелевшие остатки рода Ломка Тура. За почти тринадцать дней отсутствия воинов никто из чужаков не открыл их убежища, но сырость и полуголодное существование сделали свое дело. Раненые поправлялись с трудом, а чудом спасенные дети болели. Хуже всего пришлось маленькому сыну Тополя и Ланы Гостомыслу — холод и болотная гниль убили малыша, и Тополю по возвращении показали маленький свежий холмик.

Здесь же, у могилы, над пленными провели обряд введения в род. Поскольку деревянное изваяние вожака-предка было утеряно, сыскали поблизости живой тополь, надрезали ему кору, после чего все способные держать оружие мужчины смешали свою кровь с выступившим соком. Пленных мальчишек заставили сделать то же самое, после чего надрезанную кору осторожно приложили снова к дереву и замазали его рану землей.

На болоте стая Тополя прожила еще некоторое время, дожидаясь, пока не оправятся раненые. Ближе к зиме она снялась с места и отправилась в долгий путь…

Целых три года они бродили по лесам, нигде не задерживаясь дольше, чем на два-три дня. Еще несколько раз Тополь водил стаю в набеги — теперь брали только добро: зерно, шкуры, коней и скот. Деваться было некуда, но однажды…

Тогда он проснулся среди ночи от неясного предчувствия. Никто бы не смог внятно объяснить вожаку, что подняло его со сна, но он знал, что вот-вот должно было что-то произойти. Знал точно так же, как в ту далекую ночь, когда ему привиделся умерший Ворон, знал и как много раньше, когда неведомая сила заставила его, тогда еще мальчишку-трэлля, прокрасться в дружинный дом и тайком вытащить из стены Меч Локи. И теперь он знал, что боги отыскали его.

Он не удивился, когда ноги сами вынесли его за пределы поляны, на которой расположилась на ночлег стая. Под ноги попалась тропа, которая вывела его к реке. В стае знали, что они идут вдоль берега, но вряд ли кто подозревал, что он настолько близок. Ночь была тиха и празднична. Ни единый лист не колыхался на ветках, мирно подмигивали звезды с неба, как глаза девушек, а поперек русла лежала серебристая лунная дорожка. Она манила к себе, звала ступить на блестящую дробящуюся полосу света…

Бегом вернувшись в стан, Тополь среди ночи поднял всех и повел к реке. Точно в том месте, где была дорожка, обнаружился брод, по которому легко прошли кони и люди. На переправу ушел остаток ночи, так что рассвет застал стаю сушащейся на чужом берегу.

Берег был действительно чужим, в чем все смогли убедиться очень скоро. Тополь не сомневался, что ночью стая прошла через открытые для нее богами Врата, и не удивился, когда, наткнувшись на местных жителей, узнал от них, что выбрались они в устье реки Невы, за три версты от того места, где она впадает в Варяжское море.

Здесь много лет назад выходцы из приладожских земель, словене, основали поселение, где жили бок о бок с местными племенами — корелой, весью и чудинами, изредка забредавшими в эти края. Мимо безымянного поселка летом сновали туда-сюда торговые и боевые лодьи — то купцы из разных стран плыли в Ладогу на торг, то ладожане рисковали сами отправляться в Бирку и Аркону, то наведывались далеко не с мирными целями викинги.

И так уж получилось, что эти последние явились очень скоро.

Оказавшись неожиданно вне Мира богов, Тополь еще не решил, что ему делать, — идти в Гардарику отчаянно не хотелось, а до берегов Лабы, где когда-то он повстречал Ворона, дороги были далеки и небезопасны. Однажды днем явились незваные гости. Увидев с берега подходящие драккар и две шнеки, Тополь почувствовал, как бешено забилось сердце, а где-то в животе родился давно забытый страх.

Пришельцы были вовсе не свеями, урманами и даже не ютами — на берег торопливо сходили славяне-бодричи, в предводителе которых он неожиданно узнал Рюрика Сокола, своего давнего врага-знакомца.

Бодричи уходили из Нового Города, откуда их выгнали восставшие горожане во главе с новым новогородским князем Вадимом Храбрым. Уходили озлобленные, пылающие местью. Поселок словен в невском устье казался незащищенным и открытым грабежу, но едва Рюрик и его дружина бросились вперед, навстречу им из леса ринулись лесовики.

Оголодавшая, уставшая, живущая который год с оглядкой стая так огрызнулась на незваных гостей, что Рюрик, хоть и было под его началом чуть не вдвое больше людей, отступил перед нежданными защитниками словен-поселенцев. Бодричи ушли, а к стану лесовиков на другой день явились старейшины поселка и попросили-разрешили пришельцам срубить рядом с ними град. И даже сами, не давая вожаку раскрыть рта, назвали дань, которую поселок обязался платить за оборону от викингов.

Тополю ничего не оставалось, как согласиться. Он был почему-то уверен, что Рюрик еще вернется.

И оказался прав. Горячий нравом сын князя Годослава действительно появился в этих местах не для того, чтобы остаток дней своих вспоминать о новой родине, которую он имел, да потерял. Не ведая за собой вины, он ушел в Поморье за родичами отца, убежденный, что они пойдут за ним, да не одни, а с родами и дружинами. И три года спустя уже не три — более трех десятков драккаров и шнек вошло в Неву.

Но теперь на ее высоком берегу уже стояла новенькая деревянная крепость, к которой понемногу перетеснялись избушки поселян. Ничего не стоило отомстить за давнее поражение, но Рюрик спешился и ограничился коротким наскоком — показал, кто здесь теперь хозяин, и отстал. А может, был твердо уверен, что маленькой крепостце нечего тягаться с его воинством и опасности она представлять не будет.

С тех пор оставленная в покое стая так и жила на одном месте. С помощью и советом местных поселян срубили дома, отрыли, по обычаю лесовиков, землянки и зажили спокойно. Молодые холостые парни из окрестных поселков скоро проведали про городец-заставу и немало удивили Ворона, явившись чуть ли не в первую зиму проситься в дружину. Вслед за ними потянулись и семейные — люди старались селиться ближе к крепости-защитнице. Изредка добегали даже ладожане и новогородцы, не примирившиеся с властью бодрича Рюрика. От них, пусть и с запозданием, узнавали новости — о сражении Рюрика с Вадимом в Новогороде и страшной прилюдной казни князя, о появлении у Рюрика наперстника и советника из западных булгар, некоего Вокила-Вольги, который все ладил оженить Рюрика на своей сестре Ефанде и наконец добился своего, о рождении у нового новогородского князя сына, прозванного на варяжский манер Ингварем. Наведывались и сами бодричи — но не с войной, а за данью и выражением послушания. Тополь принял гостей с честью, но платить дань отказался, не побоявшись ни растущей силы бодричей, ни прямых угроз. В конце концов стаю оставили в покое — в устье Невы то и дело наведывались по старой памяти викинги, и Рюрику было выгодно иметь против них заслон. Но заплатить за покой вожаку все же пришлось — не то заложником, не то по доброй воле, желая поглядеть своими глазами на Гардарику, с бодричами ушел отрок Ворон. Миновало уже три года, как он пропал, и с тех пор не было от него никаких вестей.

Но дружина понемногу росла и за двенадцать лет увеличилась вдвое. Не считая отроков, за вожаком теперь шло почти восемь десятков воинов. Половину из них составляли лесовики, остальные — словене, корелы и даже весь. Словенином был и Всемил, уже скоро год как женатый на Лане, дочери вожака. После исчезновения Ворона Тополь очень не хотел расставаться с последней памятью об исчезнувшей жене, но дочь влюбилась, и он не стал ей мешать. Но со дня ее свадьбы в его душе словно что-то надломилось — оставшись совсем один, он замкнулся в себе, и казалось, более ничто не сможет пробить броню, в которую он заковал свою душу…

И вот что-то переменилось. Покой оказался нарушен раз и навсегда. Забыв о сне, откинувшись на скобленую стену, Тополь до рези в глазах вглядывался в висящий на стене меч. Что произошло? Что случится? Неужели боги вспомнили о нем?

Обычно они никогда не объявляют о своих намерениях прямо — чаще всего посылают гонца или знамение. Умеющий читать знаки богов с первого раза понимает, что они хотят. Для непонятливых и требуются гонцы… Но кто гонец? Наверняка кто-то из новоприбывших отроков — ведь до их появления все было спокойно! И кто тогда?.. Стойко Медвежонок или…

Словно подброшенный, Тополь поднялся и, ступая бесшумно, как настоящий волк, выбрался из ложницы.

В длинном доме царили уже мрак и тишина. Только кое-где слышалось сонное дыхание спящих, кто-то ворочался с боку на бок или похрапывал. Волки стаи спали вповалку на полатях и лавках вдоль стен. Не потревожив никого, Тополь прокрался мимо и вышел к клетям, где спали отроки. Совсем недавно в одной из них с подружкой жила и его дочка Лана. Девушки вышли замуж в один день, и клеть опустела. Теперь там спали дети — молодые лесовики десяти — двенадцати лет. По сохранившемуся в славянских землях обычаю мальчишки с этого возраста становились воинами и проходили обучение воинской науке вместе с пришлыми отроками. От Диких Лесов пошло и обыкновение называть их щенками, отличая от словенских, весских и корельских мальчишек.

Между двумя клетями был оставлен узкий проход, из которого открывались выходы в сени. Но не успел Тополь занести ногу через порог, как скорее кожей, чем слухом почуял в сонной тишине дома странные звуки.

От них давно отвыкли здесь, где слабость духа не прощалась даже женщине, не то что мужчине и воину. Но Тополь все равно узнал их с первого раза — тишину нарушал сдавленный плач.

Глаза давно привыкли к темноте, и вожак, сделав шаг, увидел Волчонка. Недоносок, скорчившись, сидел на полу у двери и, обхватив колени руками, отчаянно рыдал, зажимая себе рот кулаком, чтобы не разреветься в голос и не привлечь чужого внимания. Он был так поглощен своим тайным горем, что не заметил, как подошел вожак.

Наклонившись, Тополь потряс Волчонка за плечо.

— Чего тут сидишь? Выгнали? — кивком указал на дверь в клеть отроков.

Спрятав лицо в коленках, Волчонок лишь потряс головой.

— Тогда чего не спишь?.. Говорить не хочешь? — Получив еще один молчаливый отказ, вожак силой поднял Недоноска на ноги. — Пошли-ка со мной!

Мальчишка попробовал было упираться, но Тополь просто обхватил его за плечи, и, побежденный силой, он последовал за вожаком.

Вернувшись в ложницу, Тополь сел на лавку, притянув к себе заупрямившегося Волчонка. Парнишка еще всхлипывал, утирая кулаком щеки, но глаза его уже высыхали — в них теплился незнакомый вожаку огонек.

Он потряс мальчишку за плечо:

— Давай выкладывай, в чем дело!.. И не бойся правду сказать — у нас в стае не принято гостей обижать…

— Никто меня не обижал, — пробурчал Волчонок, отворачиваясь.

Тополь за плечи развернул его к себе:

— А чего ж тогда?

— Уйти я хотел.

— Эвон!.. А чего ж не ушел?

Нахохлившись, Волчонок так долго молчал, что Тополь уже решил, что упрямый мальчишка так ничего и не ответит, когда тот тихо заговорил:

— Не ведаю сам… Меня ведь свои, словене, от ворот гнали, как пса бешеного, а вы… в дом пустили, за стол усадили, как ровню себе… А ежели б знали, за что выгнали меня, сами б на ножи подняли… Знаю я вас!..

— Ничего ты не знаешь, — оборвал его вожак. — И никто б ничего не узнал в стае, если б ты сам не рассказал. В нашей стае кого только нет!.. Есть и такие, кому в ином месте показываться опасно, — кто из Ладоги, кто из самого Нового Города утек. Сами не говорят — мы не спрашиваем… И про меня, как я к стае прибился, тоже не больно-то болтают. Так что забудь про свои страхи — не веришь, так помалкивай!

Волчонок сидел на лавке, поджав ноги и нахохлившись, и не отрываясь смотрел на огонек лучины. Тополь сбоку видел, каким одержимым, нездоровым блеском горели его глаза. Он мельком успел подумать, что мальчишка назавтра непременно свалится в жару, но тот нарушил его мысли, заговорив:

— Я ведь взаправду сирота… Отца не видал в глаза, а мамку убили, когда я совсем малой был — четвертое лето на земле жил… Я и не помню, как то случилось — знаю, что ушла она и не вернулась… Мы под самым Новым Городом жили. Меня род кормил… Не материн — она, мне сказывали, из чужих краев была, а что до отца, так его в поселке и в глаза не видели… Мамка, помню, сказывала — его Волком звали, а более ничего… Я при пастухе жил… Он меня научил немножко — как у волка овцу отбить, как с татем управиться один на один…

— Так что когда ты Всемила… моего человека порезал, то его науку вспомнил? — перебил Тополь.

Волчонок кивнул:

— А тем летом викинги пришли… За данью иль еще за чем… Ну, среди них был один, которому я глянулся… Он, верно, думал, что раз силен и здоров, да меч на поясе, так и все можно!.. А я чего — род за меня не вступится — некому!.. Ну, я переждал, пока он уснет, да и полоснул его вот этим самым ножом по горлу. — Глаза Волчонка хищно сузились — он словно въяве переживал ту давнюю обиду. — А наутро его, конечно, хватились, сыскали… Переполошились все — видели ж, как он со мной уходил!.. Одно добро — боги меня не выдали. Жрецы на нашем капище меня до ночи укрыли — викинги с ними тягаться не посмели, они богов чтут, хоть и не ихние… А как стемнело, меня потихоньку из поселка вывели, да и сказали: иди, мол, отсюда подальше да жилья сторонись. Викинги-то, они нынче повсюду, авось и повстречаешься где с кровниками своими… Я и пошел… Всех боялся. Я ведь, пока не научился язык за зубами держать, много кому за добро-ласку про себя рассказывал! Люди слушали, а наутро за порог выставляли… Вот я и решил, что больше никому, никогда…

— А теперь что ж?

— Теперь мне все равно, — повесил голову Волчонок. — Делайте со мной, что хотите!

Тополь сверху вниз посмотрел на его понуренную голову и притянул сжавшегося в комок Волчонка к себе.

— Здесь нет твоих викингов, — сказал он, — и не найдется никого, кто завтра захочет выставить тебя вон. Живи тут сколько хочешь. Наша стая еще не позволяла ни одному из волчат голодать и мерзнуть на снегу.

Волчонок вскинул на Тополя заблестевшие в темноте глаза.

— Я для тебя… что хочешь сделаю, если ты не врешь! — пылко промолвил он. — Кем хочешь буду!

— Добро-добро. — Тополь потянулся взъерошить лохматые вихры, но рука замерла в воздухе. — Отдохни сперва, обживись, а там поглядим!..

Прижатый к его боку Волчонок сперва напрягся, но потом успокоился и даже перестал дрожать, прижавшись теснее. Видать, несладко пришлось мальцу одному по полям да лесам плутать! Этак и вовсе зверем станешь!.. Тополь поелозил на лавке, устраиваясь поудобнее.

Недолгое время оба молчали. Парнишка притих, пригревшись, а вожак снова хмурился, уйдя в свои мысли. Померещилось ему то давнее предчувствие беды или нет?.. И Волчонок ли тому виной? Как узнать?

Раздумья нарушило тихое сопение. Тополь глянул — Волчонок сморился в тепле и крепко спал, привалившись к его боку. Во сне на его лице разгладились тревожные горькие морщинки, и он казался обычным парнишкой пятнадцати — шестнадцати лет.

— Говорил — волчонок, а на деле — щенок бродячий, — усмехнулся Тополь.

Волчонок на эти слова заерзал, почмокал во сне совсем по-детски губами, но не проснулся. Стараясь двигаться как можно осторожнее, Тополь приподнял его на руки, отнес на свою постель, уложил там и поплотнее укрыл шкурой медведя, сам устроившись на лавке у лучины.

Глава 3

Звонкий раскатистый удар в медное било разорвал тишину на заставе. То был знак для отроков и кметей — воины поднимались до света.

Наученный узнавать этот звук прежде, чем он через стены и двери достигнет слуха, Тополь вскочил за миг до него, отбросив плащ, которым укрывался. Засидевшись с Волчонком, он так и лег спать в одежде, сняв только сапоги, и теперь рванул с плеч надоевшую рубаху, переоблекаясь в свежую исподницу.

Суета разбудила его гостя. Волчонок вскинулся, спросонья хлопая в темноте глазами, отбросил, мало удивившись, тяжелую шкуру.

— Случилось чего? — услышал в темноте вожак его сонный голос.

— Ничего, — отмолвил тот. — Спи давай!

Толкнул привычно в темноте дверь, шагнул наружу и услышал за спиной торопливое:

— Я с тобой, вожак!.. Не оставляй меня!

— Сказано было — спи! — бросил Тополь через плечо, выходя.

Снаружи уже горели костры, и возле них ждали воины. Лесовики, как всегда, поспели первыми и начали замерзать в ожидании — некоторые пробовали схватываться на кулачках, чтобы разогнать кровь и скоротать время. Кто-то в полутьме признал вожака, полушутливо пихнул его в бок, приглашая размяться. Тополь походя отмахнулся — задира увернулся, едва не припадая на колени.

У самого большого костра огромной бесформенной тенью выделялся Медведь — тот самый мальчишка из чужой стаи, которому когда-то Тополь оставил жизнь. Сейчас он и его сестра были оба семейные, имели детей. Стойко Медвежонок приплясывал босыми ногами на снегу рядом. Найдя его взглядом, Тополь вдруг понял, что новичок покинул теплую постель одним из первых — остальные отроки, в том числе и Всемилов Неждан, только сбегали по ступеням на двор.

Ждали последних. Тяжелая дубовая дверь гулко бухнула в очередной раз, но никто не простучал пятками по снегу, вбегая в круг. Обернувшись, Тополь с удивлением узнал Волчонка. Мальчишка выбрался из дружинной избы и застыл на крыльце, расширенными полусонными глазами озирая двор и людей у костров на снегу. Мимо него пробегали опоздавшие — он только чуть отодвигался, давая им дорогу.

— Ты чего тут забыл? — окликнул его Тополь. — Живо в дом! Досыпать иди!

Волчонок захлопал глазами, умоляюще взглянув на вожака:

— Я с вами!.. Не гони меня!

Проще всего было поймать его за ухо и оттащить обратно в дом, повалить на постель и укутать шкурой, но Тополь не привык нянчиться с малышней. Пасынка Ворона он воспитывал в строгости — в десять лет мальчишка уже скакал босиком на снегу, а в двенадцать лет впервые пошел в бой, когда в устье Невы заметили драккар ютов. Поэтому он лишь махнул рукой и отвернулся от заморыша-Недоноска, поворачиваясь к остальным.

Их всех ждала предрассветная воинская потеха. К утренней трапезе они соберутся разгоряченные, с малиновыми от морозца щеками, жарко дышащие. После такого подъема любой холод днем покажется игрой, и, когда старшие воины вручат молодым деревянные мечи и копья и начнут гонять до изнеможения или решат схватиться на кулачках, никто не станет зря кутаться в полушубок. Сколько раз так бывало — разошедшиеся борцы скидывали их, оставаясь в рубахах, которые темнели от пота. Снежинки таяли в облаках пара, поднимающегося над спинами.

Дозорные растворили ворота, словно открыли ход в потусторонний мир, — снаружи было еще темно. Только вблизи отсветы костров высвечивали утоптанный снег, припорошенный ночной поземкой. Вожак первым выскочил в темноту, привычно устремляясь через равнину к близкому высокому берегу реки — мимо остающегося сбоку еще досыпающего поселка, мимо корабельного дома, мимо маленького островка березовой рощи, где летом в Ночь Солнцеворота под кустами целовались влюбленные. Туда, где поднимал лобастую голову пологий склон. Нева здесь делала поворот, и склон смотрел на восток. Каждый день первые лучи солнца падали на него — и каждое утро здесь встречали новый день воины стаи Ломка Тура.

За ночь ветер нагнал снеговые тучи, но не смог уже заволочить ими все небо, и в разрывах поблескивали звезды, а впереди, на восходе, небо от земли уже отделяла золотисто-розовая полоса рассвета.

Подбегая, Тополь невольно замедлил шаг и остановился у раскидистой березы, которая росла на самом краю и каким-то чудом цеплялась корнями за обрывистый берег. За его спиной тяжело дышала стая — смешавшиеся в одно полноправные кмети, отроки и щенята, лесовики, словене и корелы. Медленно, распрямляясь, вожак поднял руки, обращаясь к пробуждающемуся солнцу:

— Даждьбоже великий, Даждьбоже могучий! Приди в Мир людей, озари его теплом, добротой своею! Взгляни на нас, детей своих, и возрадуйся!.. Тебе славим, солнцеликий Даждьбоже Сварожич! Тебе зовем!

— Тебе славим!.. Тебе зовем! — отозвалась единым выдохом за спиной стая.

— Все от тебя, отец наш! Наши мечи — тебе! Наша жизнь — тебе!.. Славься, солнцеликий! Гой!

— Гой, солнцеликий! — грянуло позади так, что, казалось, содрогнулись покрытые снегом холмы.

— Гой!.. Гой!.. Гой! — обрадованно подхватили спросонья дали.

Шагнув под самый обрыв, Тополь поклонился полоске рассвета, которая стала чуть ярче, словно солнце и впрямь услышало зов и заторопилось начать новый день.

Стая рассыпалась по берегу, торопясь спуститься на лед Невы. Там были проделаны проруби, которые наверняка затянуло за ночь ледком. Снег обжигал босые ноги, и воины вперемешку со щенятами спешили бегом. Кто-то на бегу толкнул соседа. Тот не остался в долгу, догнал зачинщика, пихнул его обеими руками в спину, и оба, сцепившись, покатились по склону, угощая друг друга тычками и затрещинами.

Их поймали уже внизу, в сугробе, растащили облепленных снегом так, что с первого взгляда и не признать, кто подрался. Но противники не думали яриться и рваться из рук. Оба хохотали во всю глотку — сцепились, оказыватся, сам Медведь с Медвежонком.

— Смотри, не засни вдругорядь на бегу! — крикнул отроку Медведь и, легко поведя плечами, стряхнул с себя висевших на нем. Потом раздвинул удерживающих Стойко парней и поволок его за собой.

Прорубь и правда за ночь замерзла, но Тополь не медлил ни мига. Углядев это еще на ходу, он прибавил шагу и, толкнувшись обеими ногами, прыгнул. Тонкий хрупкий ледок сломался с сухим хрустом, плеснула черная вязкая вода. Успев ухватиться руками за край, Тополь на одних руках вынес себя на лед, отряхнулся, как волк, и отступил в сторону, потому что к полынье уже подоспели другие. Бывалые воины прыгали первыми, обламывая лед по краям и дробя льдины. Отроки и щенята поотстали — только Стойко, которого не отпускал от себя Медведь, с ним вместе окунулся в ледяную воду Невы и сейчас фыркал и изо всех сил скакал на снегу, пытаясь согреться.

— А ну, живо! — махнул рукой жмущимся отрокам Тополь.

Более опытные парни, не первый раз выскакивающие из дома до рассвета, уже устремились к полынье, но всех опередила знакомая невысокая тень. Откуда-то взявшийся Волчонок выскочил вперед и замешкался уже у самого края, взмахнув руками.

— Ты тут откуда? — удивился Тополь. — Я тебе что наказывал? Домой, живо!

— Да он с самого начала тут был, — сказал кто-то из старших. — За нами увязался…

Волчонок остановился у самой полыньи, переводя взгляд с вожака на темную воду и обратно. А потом вдруг сжал кулаки, зажмурился — и прыгнул…

Мигом припав на колено, Тополь за ворот выдернул Недоноска из воды, прежде чем он нырнул с головой, и поставил перед собой.

С мальчишки ручьями текла вода. Сгорбившись, он стоял перед вожаком, поджимая пальцы на ногах, — Тополь поздно заметил, что Волчонок был, как все, босиком.

— Зачем ты явился? — напустился на него вожак. — Я тебе что — мать родная?.. Пасти тебя тут некому!

— Я с тобой… хотел, — шмыгнув носом, тихо ответил Волчонок. — Не гони меня!

Он вскинул глаза, и Тополь, несмотря на темноту, заметил, что на длинных ресницах его дрожали то ли слезы, то ли капли невской воды. Но нянчиться с детьми вожак отвык и только погрозил пальцем:

— Заболеешь — пеняй на себя… А сейчас — живо домой и грейся!

— Я не заболею! — смахнув влагу с ресниц, веселея, сообщил Волчонок. — Я двужильный!

Но Тополь уже отвернулся от него.

— Неждан! — позвал он отрока. — Иди-ка сюда!.. Всемила твоего нет — я заменю его сегодня!

Отрок так и скакнул навстречу — не часто выпадает такое, чтоб сам вожак обратил на тебя внимание. И бывалые воины, и отроки, и совсем зеленые щенята порой из кожи вон лезли, чтобы заслужить хвалу. Неждан был заранее готов на все и не удивился, когда Тополь встретил его на полпути и, захватив за локоть, крутанул, бросая в снег:

— Не спеши… Вставай!

Неждан послушно поднялся, отряхиваясь, и, повинуясь манящей руке вожака, снова пошел на него. Теперь он двигался медленнее, осторожнее, и Тополь, чтобы разогреть его, неуловимо быстрым движением ушел в сторону, оставив отрока подкрадываться к пустому месту:

— Не спи!

Еще раз или два Неждан бросался на вожака, но тот не давал даже дотронуться до себя, не то чтобы поймать, но сам то и дело возникал за спиной или у плеча отрока и кидал его в сугроб, раз за разом сбивая с ног. Дождавшись, пока Неждан не начал тяжелее дышать, он оставил отрока и кивнул щенятам, что уже начали замерзать:

— А ну-ка, давайте все разом!

Второй раз приказывать мальчишкам было без надобности. Завизжав, они скопом ринулись на вожака, который встречал их чуть присев и раскинув руки. Такая забава с мелкотой радовала его, заставляя забывать о прожитых годах, о пропавшем где-то на просторах Гардарики Вороне и собственных нерожденных, несужденных сыновьях.

Щенята напали, как всегда, все вместе, размахивая кулаками с удвоенным рвением — начали замерзать на снегу. Справиться с ними было гораздо проще, чем казалось со стороны, — накидываясь, они больше мешали друг дружке, и сейчас вожак с привычной легкостью ушел от них. Кого-то пришлось бросить через голову, кого-то развернуть за выметнутую вперед руку и послать в сугроб, сопроводив легким пинком, но остальные сбились и пробежали мимо.

— Что ж вы, щенята? — подзадорил их Тополь. — Вот он я!

На сей раз он встретил их плечом, как старый опытный волк. Мальчишки окружили его, не давая улизнуть, и он завертелся в кольце, обеими руками ловя локти, колени и запястья и отбрасывая прочь нападавших. Но его броски и рывки, которые могли бы вмиг раскидать десяток взрослых противников, а кое-кому повыбивать зубы и переломать руки, только отталкивали щенят вон из круга, не причиняя вреда никому. Со стороны это и впрямь могло показаться похожим на возню старого волка с волчатами.

Кто-то не в меру ретивый зашел сзади и запрыгнул на плечи, обхватывая за шею. Обычно потасовка на этом заканчивалась — на удальце висли остальные, заставляя вожака согнуться под их соединенной тяжестью. Но тут кольцо мальчишек словно взорвалось — кто-то налетел сзади и принялся расшвыривать их направо и налево, угощая полновесными тумаками. Щенята бросились врассыпную, сверкая пятками. А уже припавший на колено вожак нос к носу очутился с Волчонком. Парнишка с присвистом дышал через стиснутые зубы.

— Опять ты? — Тополь резко выпрямился. — Что еще?

— Все на одного… нечестно! — выдохнул Недоносок.

Собравшиеся вокруг воины залились дружным смехом — хохотали даже щенята, выбиравшиеся из сугробов. Сам вожак усмехнулся в усы и цапнул-таки Волчонка за ухо.

— Много ты понимаешь, — осадил он парнишку. — Честно-нечестно… Подрасти сперва, а там и разбирайся что к чему!.. И вообще — не лезь не в свое дело. Ты не в стае, ты гость, и не тебе нам мешать.

Волчонок стрельнул в него прежним настороженным взглядом, но Тополь уже отпустил его ухо и вскинул руку:

— Домой!

На востоке за холмами полоска рассвета успела вырасти вдвое, и в сердце ее разлилось золотое пламя, такое яркое, что больно было глазам. В низине Невы еще густела тьма, и тени не спешили сворачиваться, прячась до следующей ночи. Но наверху темнота уже отступала, и все вокруг серело тенями в сумраке.

Все мигом оставили забавы, перестав кидать друг друга в снег, и бегом бросились к берегу, в лоб беря крутой склон. Здесь было пробито несколько тропинок, по которым сейчас и взбегала стая.

Тополь привычно обогнал большинство своих и потому не видел, как увязавшегося за щенятами Волчонка кто-то толкнул на бегу так, что парнишка споткнулся и окунулся в сугроб. Пока он выбирался из него, стая пробежала мимо, и ему пришлось одолевать последние шаги в одиночестве.

Хоть и клялся, что с ним ничего не случится, назавтра Волчонок все же жестоко простыл. Весь день он с лихорадочно-восторженно блестящими глазами вертелся поблизости от воинов разинув рот, глазел на забавы, с настойчивостью приблудившегося щенка не замечая, что всем мешается. Но уже за вечерней трапезой Тополь приметил, как горят его щеки и мелко дрожат губы. Несмотря на то что в трапезной было жарко натоплено, Волчонок никак не мог согреться и с трудом заставил себя поесть. Заметив, что с парнем творится что-то неладное, Тополь подозвал Стойко и строго-настрого приказал ему устроить Недоноска в их клети.

А наутро, когда опять чугунное било возвестило о начале нового дня, Волчонок не выбрался на двор.

В то утро никто не путался под ногами, не брался растаскивать возившихся с вожаком щенят, но Тополь почувствовал его отсутствие и, едва пройдя в ворота, сразу отправился в клеть отроков.

Волчонок метался на лавке в жару, и даже с первого беглого взгляда было заметно, что он весь горит. Скинув одеяло, он разметался на постели и что-то шептал пересохшими темными губами. Вожак склонился над ним, трогая ладонью пылающий лоб.

— Погодите, я сейчас… сейчас встану… — прошептал Волчонок в забытьи. — Я с вами!.. Подождите меня, я…

Он рванулся привстать — широко распахнутые глаза смотрели мимо вожака. Тополю пришлось приложить усилия, чтобы заставить парнишку лечь, — в тощем теле оказался действительно немалый запас силенок. Вот только пошли они не на то.

Удерживая продолжавшего просить не оставлять его Волчонка за плечи, Тополь обернулся на вошедших следом Стойко, приятелей-корелов и теснящихся у порога отроков.

— Медведю накажите — пусть сестру свою кликнет, — приказал он. — Да в баню его, хворь гнать!..

Сестра Медведя, как и любая другая женщина-лесовичка, была травницей и, если надо, ведовицей, да такой, что порой знахарки-корелинки да словенки только ахали, удивляясь. Когда-то Роса заглядывалась на Тополя — вожака-вдовца, — особенно когда поняла, что тот не обижает ни ее брата, ни остальных пленных мальчишек. Все лесовики молчаливо одобряли выбор Росы — негоже вожаку ходить одиноким, следовало продолжить род. Но Тополь первое время все скорбел по Лане, к которой успел привязаться крепче, чем думалось, а когда боль утраты немного утихла, то выяснилось, что девушка, устав ждать, уже пошла замуж за другого. Но она не забывала вожака и с готовностью спешила на его зов, не замечая ревности мужа.

Волчонка отпарили в бане до малинового жара, выгоняя болезнь, а потом закутали в медвежьи шкуры и уложили в землянке Росы ближе к каменному очагу, в тепло, где женщина принялась поить его отварами и молоком с диким медом.

Бывало такое и прежде — кто-нибудь из отроков случайно проваливался под лед или застуживал грудь, задержавшись в лесу на охоте или в дальнем дозоре, случалось и старым ранам воспалиться, не давая житья. Вожак знал, кто из воинов его стаи здоров, а кто хвор, с кого спрос меньше, а кого надо гонять до седьмого пота, но, пока не изберет себе преемника, он никого не выделяет, разве что подрастающих сыновей. Не имея семьи, Тополь не прикипел ни к кому, а тут вдруг зачастил в землянку Росы.

Волчонок не поднимал головы с постели без малого три седмицы — видать, хворь поймала его еще зимой, в лесу, а тут предутренний бег босиком по снегу да ныряние в прорубь доконали мальчишку. Сейчас он медленно выздоравливал, борясь со всеми недугами враз, и не проходило и дня, чтобы Тополь не спускался по расчищенным ступеням, отворяя забухающую дверь. Хлопотавшая у огня Роса вскакивала ему навстречу, торопливо убирая распущенные волосы под плат, улыбалась беспомощно и ласково и сторонилась, уступая место у постели больного. У нее уже было четверо детей, к лету она должна была снова родить, и всякий раз, попадаясь вожаку на глаза, женщина смущалась и словно бы обижалась за то, что из всех детей ни один не был похож на Тополя.

Не глядя на женщину и ее младших детей — первенец уже полгода как жил в дружинном доме среди прочих щенят, — Тополь проходил к постели. Первые дни Волчонок больше спал и во сне казался совсем маленьким и беспомощным. Он очень исхудал и словно светился изнутри. Вожак садился рядом, а Роса вставала за его плечом.

— Он будет жить, — как-то сказала она. — Он очень сильный!

В полутьме землянки Тополь над своим плечом увидел очень близко ее напряженное лицо.

— Он сильный, — повторила Роса. — Как ты.

С утра стояла ясная, почти весенняя погода, и ее дети выбежали наружу сбивать сосульки. Только младший сынишка посапывал в колыбели, и в землянке они были одни. Роса положила руку на плечо Тополю и, когда он обернулся к ней, осталась стоять так близко, что он чувствовал ее запах. Женщина смотрела на него во все глаза, она ждала его слов, его рук на своем теле, может быть, даже чего-то большего. Не было сомнения, что она все еще продолжала его любить, но вместо того чтобы прикоснуться к женщине, Тополь поднялся и за плечи отодвинул ее от себя:

— Поставь его на ноги.

Еще несколько дней спустя Волчонок понемногу начал оживать и выходить. За время болезни от него остались только большие светлые глаза и острый нос. Роса перешила ему кое-какую одежу от старшего сына и мужа, и он первый раз переступил порог ее землянки в обнове. Отвыкнув за время болезни от людей, он опять держался настороженно.

Волею судьбы оказавшись среди словен, лесовики понемногу перенимали их обычаи, благо часть воинов в стае была из этого народа. Только справляли они праздники на свой лад и зачастую в свои сроки.

Волчонок первый раз после выздоровления вышел из землянки Росы именно в один из дней празднования Комоедиц — начала весны и встречи нового года по обычаям лесовиков. Убегая поглядеть на игрища — младенец в люльке и надвигающееся новое материнство мешали ей, как бывало, участвовать в катаниях с горок, — Роса накоротке объяснила Недоноску в чем дело, и он, крадучись подобравшись к распахнутым настежь воротам, издалека с робким любопытством глазел на крутой склон над Невой, где уже несколько дней горели костры, на чугунных противнях пекли блины — это лесовики переняли от местных жителей, — а цепляющаяся за самый край береза была увешана лентами, кожаными поясками и даже бусами и обручьями, снятыми с девичьих шей и рук. Береза — дерево просыпающегося медведя-бера — нынче была именинницей.

Веселились все — стар и млад, женщины и дети. Отроки, которым летом еще предстояло пройти испытание и встать в ряды воинов, молодые воины старались вовсю — лихо съезжали с горы кто на корельских коротких лыжах, кто запросто, на своих двоих, красуясь перед девушками. Схватывались бороться друг с дружкой и ряженым в медвежью шкуру Медведем. Сегодня утром, согласно обычаю, он сподобился изображать просыпающегося хозяина лесов, и на его выпирающие из-под звериной шкуры плечи особенно ласково поглядывали девушки, которых по жребию метали в загодя приготовленную «берлогу». Уловив зазывные взгляды, давно женатый Медведь потихоньку отыскал своего выученика Стойко и, схватившись с ним в потешной борьбе, шепнул на ухо пару слов. Обнявшись, два «медведя», как их называли за глаза, скатились с обрыва, поднимая облака снежной пелены, под визг довольных девчонок и смех воинов. Ненадолго они скрылись за кустами, а потом ряженый зверем выбрался, нарочно громко и недовольно рыча, словно удирая от спрятавшегося там противника. И мало кто заметил, что плечи его стали чуть уже, а сам он меньше ростом — там, за кустами, Медведь отдал шкуру Стойко, чтобы парень мог вдоволь позабавиться с льнущими к нему девушками — все равно ни одна не разглядела его лица там, во тьме снежной «берлоги».

На все это Волчонок смотрел издалека, стоя в проеме распахнутых ворот. Сперва он хотел найти Росу, но женщина уже скрылась в играющей толпе. Растущее чрево мешало ей, и она держалась ближе к кострам. Разложенные кольцом, они окружали воткнутый в землю шест — совсем скоро здесь будет разложен большой костер, где сгорят все беды и горести прошедшего года.

Даже сторожа у ворот во все глаза смотрели на праздник, с нетерпением ожидая смены. Они тянули шеи, ловили дразнящие запахи свежего печева и потихоньку облизывались, предвкушая, как сами включатся в веселую суету. На Волчонка ни один не обращал внимания, и он понемногу осмелел. Выбравшись за ворота, парень пошел к играющим.

Навстречу ему от веселой толпы отделился отрок и бегом устремился к крепости. Посланный с каким-то поручением, он мчался сломя голову и непременно налетел бы на Волчонка, который еле успел отпрянуть.

Неждан — это был он — остановился как вкопанный. Волчонок плохо помнил его, а отрок успел хорошо разглядеть новичка еще в первый день. Поблизости никого не было, никто не смотрел в их сторону, а вид у Волчонка был вовсе не воинственный, и Неждан, раздумав бежать по делам, остановился совсем, сунув большие пальцы за пояс.

— Кого я вижу! — притворно удивился он. — Непобедимый воин пожаловал!.. Чего тут бродишь? Аль потерял что?

С ним очень давно никто не заговаривал, а если и говорили, то все больше именно так — сухо и резко. Все — кроме, пожалуй, Росы и вожака. Привыкший встречать холодный прием, Волчонок только покачал головой:

— Ничего… Шел просто.

— И куда же?.. Иль мне того знать не положено?

— Нет, — осторожно ответил Волчонок, понимая, что этот ответ может ему дорого обойтись.

— Не-ет? — прищурился Неждан. — Ишь мы какие!.. Я-то здесь стайный отрок, а ты невесть кто и должен понимать, что, когда тебя спрашивает кто-то из стаи, ты должен отвечать!.. Куда шел?

— Это мое дело, — отговорился Волчонок. — Людей посмотреть…

— Смотри, да издаля, — махнул рукой Неждан на опушку леса невдалеке. — А сюда ни ногой… Недоносок!

В другое время Волчонок бы развернулся и послушно ушел, чувствуя, что за спиной у его обидчика стоят люди, которые не оставят от него и мокрого места. Но он уже три седмицы прожил здесь и помнил заботу Росы… И вожака, который… И он остался стоять где стоял.

— Земля не куплена, — возразил он. — Где хочу, там и стою, а ты мне не указ! Я иду своей дорогой, а ты иди своей.

На празднике нельзя было ссориться — это повестила ему Роса. Иначе все ссоры и раздоры унесешь с собой в новый год и еще долго будешь маяться. Поэтому и веселились все, показывая богам, добрым и злым, что они счастливы и сильны, — известно ведь, что зло не пристает к веселью. И Волчонок всем своим видом старался доказать, что не хочет драки.

— Иди себе, — предложил он. — Я так… ничего…

— Что? Струсил? — воскликнул Неждан. — Трус!.. Как же! С ножом против безоружного ты смел, а нынче и хвост поджал!.. Трус!

Волчонок взвился как ужаленный:

— Я не трус!.. Я…

— Трус! Паршивый Недоносок!.. Тебе не след даже стоять рядом со мной!.. Пошел прочь!

Неждан уже размахнулся, чтобы толкнуть Волчонка в сугроб, но тот ловко увернулся и в следующий миг сам бросился на обидчика с кулаками. Обученный борьбе, отрок мгновенно поймал выметнутый кулак в вершке от своего носа и бросил Недоноска в снег, вывернув ему руку так, что тот взвыл. Не выпуская его запястья, Неждан уже хотел было впечатать противника коленом в снег с головой, но Волчонок вдруг вывернулся ужом и, не обращая внимания на боль в руке, врезал отроку головой в живот.

Сбитый с ног, Неждан упал, и противники, сцепившись, покатились по снегу, угощая друг друга тумаками, пуская в ход кулаки и колени и едва не зверея настолько, чтобы начать грызть друг друга, как настоящие волки. Неждан был при ноже — именно оружие делало его самоуверенным, — но в пылу драки не вытащил его — забыл… Вспомнил лишь однажды, когда одолел более легкого и слабого Волчонка и пригвоздил его коленом к снегу. Он уже замахивался, но тот, изловчившись, выбил нож из его руки. Он отлетел в сторону. Оба противника разом ринулись к нему животами по снегу — но поздно…

Женщины у костров первыми заметили драку и закричали, зовя мужчин. Оставив игрища, те бросились к дерущимся и еле смогли растащить в стороны царапающийся, извивающийся и дергающийся клубок. Неждана удерживали трое отроков, повисая на локтях, а Волчонка схватил за локти сам Медведь — Недоносок бился в его железных объятиях и рычал, как зверь.

Оба противника успели порвать друг на друге одежду — у Волчонка была разодрана даже новая, первый раз надеванная рубаха, — и разбить в кровь лица. Синяки и ссадины делали их похожими, как родных братьев. На перемешанном снегу остались клочья рубах и подкладки полушубков, пряди вырванных с корнем волос, пятна свежей крови и нож.

Всемил увидел его первым и не мог не узнать собственного давнего подарка Неждану. Пользуясь краткой заминкой, он наступил на рукоять и втоптал нож в снег, позаботившись вовсе встать на него, чтобы никто не заметил.

Вожак подоспел из-под кручи, когда недавних противников еще не усмирили, и оба предстали перед ним во всей красе — разодранные, с синяками и дорожками крови, бегущими по лицу. Оба смотрели одинаково враждебно.

При появлении Тополя гомон стих. Вожак обвел глазами собравшихся:

— Кто начал?

— Он! — рванулся из державших его рук Неждан. — Он на меня бросился!.. Я по делу в крепость шел, а он…

В ответ Волчонок забился в объятиях Медведя, но вразумительного ответа от него не добились, кроме отрывистых:

— Трус!.. Трус! Сам трус!

— Кто видел начало? — словно не слыша противников, повторил вопрос Тополь.

— Да никто, — переглядываясь, заговорили люди. — Женщины закричали, смотрим — а тут они…

— Вожак! — перекрыл сдержанный гомон громкий твердый голос Всемила. — Это нарушение обычая!.. Драка на празднике! Что говорят законы стаи о нарушении обычаев?

— Изгнание!.. Наказание!.. — заговорили все разом. — Если воин — оружия лишить!

— Смерть! — выкрикнул чей-то одинокий голос, но тут же погас, словно сам испугался себя.

— Вожак! — поддержанный собравшимися, Всемил заговорил громче и увереннее. — Второй раз в нашей стае льется кровь! И оба раза ее проливает чужак!.. Недоносок не в стае! Защити свою стаю, вожак!

— Защиту стае! Защиту! — согласно загудели голоса лесовиков.

Согласно древним обычаям Лесных Всадников, каждый обиженный член стаи имел право на защиту всей стаи от любых посягательств чужаков. Если воин стаи обидел другого, дело разбирали и виновного изгоняли, приравнивая к чужим. А повздоривший с чужаком воин мог разобраться с обидчиком сам, а мог натравить на него стаю — как сам желал. Оказавшись волею судьбы далеко от родных лесов Мидгарда и Йотунхейма, лесовики еще крепче вцепились в законы своего племени и сумели привить их новым дружинникам из словен, корелов и веси.

Словно оглушенный обрушившимися на него криками, Волчонок только ошалело ворочал головой. От него не ждали слов в свое оправдение — уже решилось, что он чужак и должен ответить за обиду.

— Он первый назвал меня трусом! — закричал он, стараясь перекрыть голоса вокруг. — Я не хотел! Не хотел драки!.. Я защищался! У него был нож!

Всемил глубже, до хруста снега, вдавил костяную рукоять в наст.

— В тот раз ты тоже не хотел, — сурово оборвал он. — И тоже защищался!

Волчонок взвыл и, развернувшись, впился зубами в державшую его руку.

Медведь переносил и не такое, но от неожиданности ахнул и ослабил хватку. Этого оказалось достаточным, чтобы Недоносок вывернулся из полушубка и освободился. Не дав стоявшим вокруг схватить себя, он с рычанием прыгнул на Всемила:

— Ты вр-решь!

Воин встретил его ударом кулака в грудь, и мальчишка упал в снег. На него навалились сразу четверо, подняли, заломили руки и стянули пояс, закручивая его вокруг запястий. Волчонок бился и кричал, закатывая глаза. На губах его показалась розовая пена. Он затих только после того, как кто-то, догадавшись, вылил ему на голову ведро воды. Придя в себя, он захлопал глазами с удивлением и испугом, словно только что проснувшись.

Медведь осматривал красные следы зубов на руке.

— Хорошо кусаешься, — проворчал он. — Не зря тебя назвали Волчонком!

— Таким волкам не место в стае! — гнул свое Всемил. — Однажды он сбесится!

Все собравшиеся видели последний поступок Недоноска, и вожак, который больше не сомневался ни в чем, кивнул:

— Запереть в порубе. Его судьбу решит совет стаи!

Глава 4

За двенадцать лет жизни на новом месте в стае Лесных Всадников произошли большие перемены. Лесовиками их называть в полной мере стало трудно — из восьми десятков воинов, ныне встававших под руку Тополя, почти половина были словене и корелы. В прошлом году воинский пояс заслужили два весина, а четыре лета назад прибилось даже несколько викингов из числа урман. Все они имели жен из местных родов, и даже в замужестве за лесовиками жило несколько словенок, а дочь самого вожака, Лана, выбрала себе в мужья словенина.

Все приходившие знали, что у стаи свои законы и общее с прочими только отношение к вожаку-воеводе: любой член стаи был готов перегрызть за него глотку, но и сам чувствовал себя за вожаком как за стеной. Стая была семьей крепче, чем простая воинская дружина, ибо многие в ней приходились друг другу близкой или дальней родней. В стае не возбранялось постигать воинскую науку девушкам и женщинам, а детей, — щенят — начинали натаскивать с пяти-шести лет. В двенадцать подросток уже мог считаться воином, а с пятнадцати заглядывался на девушек, ладя себе семью. Несколько лет спокойной, некочевой и свободной от набегов соседей жизни в соседстве с довольно мирными словенами немного изменили часть обычаев, но все равно лесовики продолжали цепляться за старину. Взрослые, помнившие родные Дикие Леса, потихоньку вздыхали, оглядываясь на подрастающих детей, — они уже не до конца были лесовиками, а их дети и внуки вовсе обещали влиться в этот народ, растворившись в нем без остатка.

Поэтому так порой непривычны и нарочито суровы были обычаи, от которых лесовики не спешили отказываться.

По одному из них все споры следовало решить до главной ночи, когда празднуется весенний солнцеворот. До этого дня оставалось немного времени — уже послезавтра совершится последний обряд: запылает на обрыве большой костер Зимы.

Совет стаи назначали на завтрашний полдень — Тополь давал время стае поразмыслить, а самим виновникам еще раз вспомнить все подробности и лишнее время помучиться неизвестностью. Да и так сразу рушить веселье тоже не годилось. Связанного Волчонка отвели в полуземляную клеть-поруб возле капища, а Неждана заперли в клети отроков. Вообще-то оба виновника ссоры должны были сидеть в равных условиях, но Неждан был в стае, а Волчонок нет.

Убедившись, что оба драчуна заперты и забрав ключи себе, Тополь вернулся на склон. Там уже снова румянились на железных листах блины, кто-то катился с горы, кто-то обнимал румяную от морозца и смеха девушку, кто-то пробовал задирать все еще наряженного в медвежью шкуру Стойко, но веселье уже угасло. Даже костры, казалось, потрескивали не так звонко. Тополь заметил, что борцы старались действовать нарочито осторожно, словно боялись друг друга, — несомненно, они помнили сегодняшнюю драку.

Вспомнив о Волчонке, Тополь сам почувствовал, как праздничное настроение покидает его. Сам собой ожил в памяти тот вечер, когда заморыш бочком сидел рядом с ним у стола и, давясь, ел кашу. И ночной разговор после… Тополь не сомневался, что Недоносок говорил правду, — по крайней мере, это было похоже на нее… Но нарушение законов стаи!.. Для чужака путей два — изгнание и смерть. Оба обиженных им — Неждан и Всемил — живы и здоровы, поэтому мальчишке оставят жизнь, но прикажут убираться подобру-поздорову. А можно ручаться, что ему где-то там, у нового огня, повезет больше?

Уйдя в раздумье, Тополь сам не заметил, как ноги вынесли его из толпы, и опомнился только в крепости, у самого капища.

Лесовики на новом месте строились по-старому, только по мере необходимости внося перемены. Землянки и ограждающий крепость вал были остатками их прежнего обиталища, как и длинный дружинный дом, но его рубили на манер славян — из бревен, приподняв над землей. У местных же жителей было заимствовано и капище, где двенадцать лет назад поселился новый бог взамен утраченного предка Ломка Тура. Звался он по-славянски — Перун. И других богов подле него лесовики не терпели.

Вблизи Перуна не жил никто — не было больше у стаи старейшин. А жертвы приносил сам вожак по праздникам. На капище, устроенном по обычаям лесовиков, возле резного бога были вырыты у самой ограды землянки — там коротали ночи наедине с богом посвящаемые в воины и ждали своей участи провинившиеся. Сейчас в одной из них сидел Волчонок.

Собранные из горбылей ворота были прикрыты, но еще не доходя до них, Тополь понял, что на капище кто-то есть. Мигом подобравшись, вожак крадучись одолел последние шаги и припал глазом к щели в тыне. Даже не вглядываясь, он узнал в стоявшей на коленях женщине Росу.

Она давно ускользнула с праздника — покормить младшего сынка и прибраться в землянке. Но оказывается, вместо того чтобы возиться с детьми, женщина пропадала здесь!

Крошечное, в две ладони, окошко землянки было устроено на самом верху. Та представляла собой яму в человечий рост высотой и длиной достаточной, чтобы мог улечься взрослый мужчина. Деревянная крышка закрывала ее сверху, придавливаемая камнями и дерном. Стены были отвесными, и выбраться без посторонней помощи было трудно.

Наклонившись вперед и чуть не опираясь чревом на свежеразвороченную мерзлую землю, Роса торопливо просовывала что-то в окошко.

— Тяни сильнее! Еще, — услышал Тополь ее голос. — Она пролезает!

Нечто темное, бесформенное было в ее руках. Половина его уже скрылась в землянке и понемногу уползала внутрь. Наконец снизу дернули со всей силой, и руки женщины освободились.

— Старайся не спать и не ложиться, — наклонившись к окошку, заговорила Роса. — А не то замерзнешь!.. Ты еще так слаб!.. А в шкуру завернись — все-таки сбережешь тепло!.. Хлеб съешь сейчас, не береги — я позже забегу, еще принесу. Тебе тепло нужно… Жаль, сбитень не передать — уж больно высоко для тебя!

Рядом с Росой на снегу стоял горшок, от которого валил пар. Землянка была вырыта с расчетом на высокого мужчину, который мог выпрямиться в ней и даже поднять над головой руки. Волчонок же макушкой еле доставал вожаку до груди — он не мог дотянуться до окошка, а если и дотянется, то наверняка разольет варево.

Он, видимо, что-то сказал, потому что Роса замахала руками:

— Не благодари! Я ведь просто… Ты же только встал — и снова застудиться можешь… — Ей ответили. Она покачала головой: — Не думай про него плохо! Он добрый, просто ему трудно… Вожак одинок, может быть, больше, чем ты!.. За ним вся стая!.. Ты верь в лучшее, верь… Даже если выгонят — все равно несколько дней отлежишься у меня, поправишься совсем… А там весна… Все будет хорошо!

Чрево мешало ей протянуть узнику руку, и она гладила землю и снег около окошка.

— Я пойду? — как-то робко произнесла она скоро. — Ты пережди — я вернусь попозже!.. Придумаю что-нибудь!

Не зная, как поступить с принесенным сбитнем, она все же подняла горшок и, прижимая его к животу, пошла с капища.

Тополь взял ее за локоть, когда Роса переступила порог:

— Что ты здесь делала?

От неожиданности она вскрикнула и чуть не выронила горшок. Но тут же справилась с собой — Роса была лесовичкой, привыкшей смотреть в лицо мужчинам и, если надо, готовой заменить их в ратном деле или мирных трудах.

— Сам должен знать! — воскликнула она. — Сам меня звал, чтоб его на ноги поставила!.. Сам заходил мало не каждый день проведать — должен знать, что он весь хворый сюда пришел! Нашел куда засадить! Он же там так застудится — до вешней воды не оправится! Кого завтра судить будешь? Больного!

В глазах у Росы стояли слезы. Тополь держал ее за плечи, и она не вырывалась.

— Что ты принесла ему? — спросил он наконец.

— Шкуру медвежью — пусть укроется, — стихнув, ответила женщина, — хлеба да вот сбитень наскоро сварила… Да он не дотягивается — маленький еще!.. А что? — вновь вспыхнула она. — Если он не в стае, так его уже и загубить можно? Сколько он у меня жил? Иной давно бы в стае своим стал, а на него все ополчились, как назло!.. Что вы за люди-то такие!..

Не выдержав, она разрыдалась, кусая себе руку, чтобы хоть как-то сдержаться.

Не став утешать плачущую, Тополь молча забрал у нее горшок и шагнул через порог на капище.

Деревянный Перун следил за ним спокойным строгим взглядом. Стараясь не глядеть на грозного бога и лишь мысленно испросив у него прощения за то, что его покой и уединение нарушила женщина, да еще и ждущая дитя, Тополь прошел к землянке и склонился над окошком. В темноте нельзя было разглядеть ничего внутри.

— Волчонок, — позвал он.

Ответом была тишина.

— Не бойся — отзовись!

— Я тут, — наконец послышалось снизу.

Припав к снегу, Тополь наконец смог различить его бледное лицо. Он уже вытер кровь из разбитого носа и губ, и на щеках остались грязные разводы, слегка размытые подозрительными влажными дорожками. Завернутый в дареную Росой шкуру, — запоздало подумалось, что ее муж должен вечером хватиться пропажи, — он походил на пойманного зверька. Тополь некстати вспомнил, как этот зверек три седмицы назад прижимался доверчиво к его боку, и понял, что не прийти сюда он не мог.

— Постой, я сейчас!

Окошко было слишком узким, чтобы в него можно было двумя руками просунуть горячий горшок. Утвердив его на своей шапке, чтобы не остыл, Тополь достал нож и стал расширять отверстие, отбрасывая в сторону ошметки земли и щепки.

Наконец оно расширилось настолько, что вожак легко просунул в него горшок. Руки ушли мало не по плечи, но Волчонок со своей стороны дотянулся и принял его. На миг их пальцы соприкоснулись — и оба отдернули руки, едва не расплескав теплое варево.

Выпрямившись, Тополь тщательно отер ладони о снег. Он знал, что Недоносок смотрит сейчас на окошко, и буркнул, вставая:

— Пожди до завтра.

Роса встретила его у порога — сообразила наконец, что ей нельзя было заходить внутрь. Слезы у нее уже высыхали, и она бросилась к вожаку с улыбкой.

— Спасибо!.. Я люблю тебя! — выпалила она и, дотянувшись, коснулась губами его щеки.

Тополь не успел ни обнять, ни оттолкнуть женщину — в следующий миг она отпрянула сама и с удивительным для ее положения проворством убежала прочь.

Совет стаи собрался следующим полднем — никто не хотел дольше тянуть с решением. Из просторной дружинной трапезной вынесли столы, оставили только скамьи вдоль стен да развешанные вокруг мечи, секиры и щиты — знаки воинской доблести собравшихся здесь. Сошлись все — полноправные кмети и молодшие, отроки, еще не готовые надеть воинский пояс, и щенята. Пришли даже женщины. Те, что погорластее, проталкивались вперед, более тихие жались у дверей.

Тополь сидел у каменной печи, по-хозяйски положив руку на нагретые камни. Обнаженный меч — он единственный из лесовиков мог прийти сюда с оружием — лежал у него на коленях. Поглаживая чеканных змей на рукояти, он осматривал собравшихся. Его удивило, что в первых рядах стояла его дочь Лана с ребенком на руках. Прижимая к себе затихшего с перепугу младенца, она во все глаза смотрела на Всемила, стоявшего подле с Нежданом. У отрока все лицо покрывали синяки, правый глаз был прищурен, и он то и дело трогал вспухшую, разбитую губу и покачивал языком едва не выбитый Волчонком зуб. Долго теперь ему держаться в стороне от празднеств, и вряд ли какая девчонка захочет сегодня одарить его улыбкой!

В рядах напротив задвигалось — помогая себе локтями, вперед протиснулась Роса. За нею следом двигался Сокол — ее муж. Догнав женщину, он схватил ее за руку, что-то шепотом выговаривая, но Роса вывернулась с неженской холодной яростью и отвернулась.

Двое воинов привели Волчонка. Заморыш кутался в дареную медвежью Шкуру мало не с головой и поблескивал исподлобья горящими глазами. Поставленный в середине очищенного для него свободного пространства, он остался стоять понурившись и не шевелясь. Сокол узнал шкуру на его плечах и опять дернул Росу за локоть, привлекая внимание, но женщина снова осадила его.

По сравнению с Нежданом Волчонок казался особенно жалким — лохматый, грязный, с оставленными кровяными разводами на щеках. Разглядев «зачинщика», стая взволнованно загудела. Воины толкали друг друга локтями, кивали на Недоноска, указывали пальцами. Тот стоял втянув голову в плечи и медленно заливался краской. Если бы мог, он бы провалился сквозь землю.

Тополь молчал, слушая сдержанные голоса. Когда Волчонка поставили рядом с Нежданом, он вдруг ясно понял, что хочет сделать. Только надо было решить, как спасти мальчишку. Дав стае наговориться вдосталь, он поднял руку.

Гул понемногу затих.

— Стая! — негромко заговорил он. — Издавна мы живем по общим законам — все равны перед стаей, все равно защищены ею. Даже щенок может рассчитывать на то, что за его спиной стоит стая… Если кто-то ссорится в стае, то мы все в ответе за раздор… И вот случилось невероятное — пролилась кровь одного из нас!

— Двоих, — поспешно уточнил Всемил.

— Двоих, — невозмутимо кивнул вожак. — И оба раза виновен в пролитии крови чужак, вчерашний гость, не по своей воле задержавшийся здесь!.. Вот он перед тобой, стая. Что ты предлагаешь сделать с ним?

Люди перешептывались, не спеша высказываться.

— Отпустите меня, — вдруг тихо прозвучал голос Волчонка. Он по-прежнему не поднимал головы. — И я уйду…

— Куда ты пойдешь? — отмахнулся вожак.

Мальчишка первый раз поднял голову. Глаза его ярко блестели в полутьме горницы. И в этих глазах Тополь увидел опять ту же отчаянную надежду — он услыхал в словах вожака то, что тот сам не замечал. Вожак поймал его взгляд…

— Что скажет стая? — позвал он.

— Выставить его за ворота, да и дело с концом! — воскликнул Всемил, и его поддержали нестройные голоса. — Стая должна защищать своих бойцов!.. А он никто!

Подняв руку, вожак дождался, пока голоса утихнут.

— Ты прав, Всемил, — кивнул он. — Волчонок нам никто — просто приблудившийся щенок. Он не знает наших обычаев и не может знать, когда и как следует поступить… Но знаешь ли ты сам обычай стаи — не рвать щенят? А тем более не стравливать их между собой?

Тут загомонила вся стая — ведь избитый Неждан был отроком Всемила и переживал нанесенную наставнику рану как собственное бесчестье. Тополь удовлетворенно отметил, что некоторые высказывались в защиту Недоноска.

— Он не в стае! — закричал Всемил. — Почему ты защищаешь его, вожак?

— Потому, что когда-то мы все были не в стае, — осадил его Тополь. — И ты, и я, и многие здесь! В стаю приходят не только по праву рождения. Воин стаи может встать под ее защиту, если сам не может совладать с обидчиком… И здесь уже стая должна решить, кто из двоих, — он указал на Волчонка и Всемила, — более достоин защиты!

— Он чужак! — вскрикнул Неждан. — Он не может…

— Он больше не будет чужаком, если кто-нибудь возьмет его в отроки.

Волчонок переводил горящие глаза с одного спорщика на другого. Когда до него дошел смысл сказанного, он рванулся к вожаку, выпрастываясь из шкуры:

— Возьми меня к себе, вожак! Я…

Тополь остановил его взмахом руки:

— Погоди! Что еще скажет стая?

— А что тут говорить? — вдруг во всю силу голоса закричала Роса. — Он за одним столом с вами сидел, под одной крышей спал! У меня в землянке сколько пролежал, пока хворал!.. Вы-то такими не были и такого не пережили, как он!.. Гляньте, какой он тощий! Да под силу ему одному-то прожить? Пропадет он!

Женщины могли приходить на совет стаи и даже давать советы — но это не значило, что к их словам прислушивались. Но крик Росы словно сломал начавший намерзать лед.

— Да ладно уж, — сказал кто-то. — Пусть бегает со стаей!.. Ртом больше, ртом меньше!.. Только кто ж его примет?

— Да как же его принять, когда на нем кровь? — снова закричал Всемил. — Как своим назвать, когда он еще не оправдался?

— Верно! Верно! — раздались голоса. — По обычаю!.. Если на нем кровь, пусть очистится сперва!.. Пусть ответ держит по обычаям стаи!

Это подхватили многие, если не все. А обычай гласил одно — поединок. Одолеет Волчонок — сразу и от обвинения очистится, и место законное в стае обретет. А потерпит поражение — и должен будет покинуть стаю навсегда.

Тополь смерил взглядом затаившего дыхание Недоноска и Неждана — последний уже шагнул вперед, складывая кулаки. Он был выше ростом, старше годами, опытнее и неизмеримо сильнее. И почему-то было ясно, кто из них двоих выйдет победителем на сей раз.

— Что ж, — медленно произнес вожак и встал, опираясь на меч. — Божий суд — так божий суд!.. Волчонок! По обычаю стаи ты можешь сам выйти на бой или выставить вместо себя кровника. Тебе выбирать!

Ошеломленный, тот захлопал глазами.

— А у меня никого нет, — прошептал он. — Только ты…

За спиной послышался смех — нашел кого выбрать!.. Но в следующий миг Роса, что, заслышав про божий суд, вертелась на месте, умоляюще заглядывая в лица лесовиков, вдруг, как в последнюю надежду, вцепилась в локоть брату Медведю. И тот, помедлив, толкнул в спину своего Стойко.

— Вожак когда-то оставил мне жизнь, — спокойно прогудел он.

О том давнем бое знали только старики — лесовики не больно любили выставлять напоказ свое прошлое. Поэтому неожиданное заступничество Медведя для большинства было удивительно. Волчонок — тот просто застыл, хлопая глазами.

— Ну что? — подал голос Тополь. — Принимаешь очистника?

Недоносок обернулся на него.

— Если ты ему веришь, то верю и я, — торжественно сказал он вожаку.

Тополь подал знак, и люди немедленно отхлынули в стороны, освобождая место для поединка. Поскольку вышел отрок, еще не препоясанный мечом, против него не мог выйти полноправный кметь, и Всемилу пришлось выставить Неждана. Лана умоляюще заглянула ему в лицо — оно было перекошено от сдерживаемой ярости.

Противники вышли вперед вразвалочку. Оба стоили один другого — хотя Неждан был старше почти на год и все это время пробыл отроком, но Стойко недаром уже отзывался на прозвище Медвежонок — о его силе успели сложить легенды. Этой зимой, перед тем как уйти в дружину, он одной рукой задушил матерого волка, и не одна девичья слеза скатилась по щеке, когда парень покинул родные места. Чуть пригнувшись и свободно свесив вдоль тела руки, он спокойно, с бесконечным терпением кружил против Неждана, и тот не выдержал — начал первым…

Дальше никто не понял, что произошло. Чуть отстранившись, Стойко перехватил летящий в него кулак Неждана, крутнул за запястье так, что отрок взвыл, и, захватив противника сзади за пояс, поднял над собой! Вопреки всей воинской науке, он подержал брыкающегося Неждана на весу, а потом размахнулся и приложил его об пол.

Неждан вскрикнул и остался лежать, корчась от боли в спине и вяло суча ногами. Он сделал было попытку подняться, но Стойко шагнул к нему — и отрок остался лежать, постанывая и кусая губы.

Его победитель оглянулся на своего наставника.

— Уши бы тебе оборвать за такой бой, — покачал Медведь головой. — Что скажешь, вожак?

Когда бой начался, Волчонок, на которого перестали обращать внимание, уселся у ног вожака и почти не смотрел на бойцов. Он обернулся, только когда вся стая ахнула, как один человек, над упавшим Нежданом, но тут же с тревогой и мольбой снова поднял глаза на Тополя.

Внезапная усталость навалилась вдруг на плечи вожака, и он еле заставил себя встать, опираясь на меч. Всем было ясно, что он скажет, но самое страшное было в том, что ему очень не хотелось произносить этих слов.

— Суд богов свершился, — услышал Тополь свой голос. — Боги на стороне Волчонка… Путь он бегает со стаей… Кто доверит ему свое копье?

— Позволь с тобой остаться! — умоляюще воскликнул Волчонок. — Я все для тебя делать буду, только не гони!

— Это нарушение обычая, — устало осадил его Тополь. — Ты теперь в стае, Волчонок, и должен будешь многое узнать — что следует делать, а чего нельзя… Так вот, вожак не берет отроков в обучение — он приближает к себе только своего преемника…

Ему очень хотелось, чтобы эти слова прозвучали серьезно, но то, что произошло только что, сломило его волю. Суд богов… Свершился Суд богов — Волчонок может остаться в стае… Значило ли это, что мальчишку послали сюда сами боги? Зачем? Что же будет?

Задумавшись, Тополь отмахнулся от евшего его глазами Волчонка, и тот, очевидно, решил, что вожак согласен, потому что вскочил с места со счастливой улыбкой.

В ту полночь провожали Зиму. Лесовики, для которых весна была особенным временем года, встречали ее по-своему — ведь для них именно весна была порой свадеб, весной зачинались дети и стаи собирались в первые походы-набеги. Поэтому и последний день Комоедиц стая справляла по старым обычаям.

Загодя наготовили снеди на долгую ночь — рассыпчатые каши, свежее жареное и вареное мясо, откупорили бочки с медом и пивом, испекли хлеб. Над обрывом у березы сложили кучу — собрали весь мусор, копившийся чуть ли не с первых снегов. Его ссыпали грудой вокруг шеста, на который уже водрузили обмотанное лыком и соломой колесо — знак Солнца. Сюда же снесли хворост и дрова — столько, чтобы хватило на всю долгую ночь.

Последний пир в старом году начался поздно ночью — перед самой полуночью. Собрались в гриднице все — пришли даже женщины-лесовички и щенята. Было тесно и душно так, что пришлось настежь распахнуть все волоконные окошки и растворить двери. Сидели за общими столами впритирку, касаясь локтями, и в молчании трапезовали. Все, что не съедят и не выпьют сейчас, пойдет в костер — накормить духов и богов, и до рассвета ни у кого не будет во рту и крошки.

Волчонок в мешанине локтей, плечей и спин ухитрился протиснуться вплотную к Тополю. Он вообще весь день не отходил от него далеко — отлучился ненадолго, когда обрадованная за своего питомца Роса утащила новоявленного отрока к себе отмыть грязь и кровь и немного приодеть. Она же немного рассказала ему о встрече новой весны, и мальчишка сейчас молчал, сосредоточенно двигая челюстями. Говорить лишнее было нельзя, поэтому многие вовсе немели до утра и обменивались лишь знаками — мир как бы ненадолго умирал.

Вожак поднялся первым и поклонился сидящим. Все тотчас же зашевелились, вылезая из-за стола, по-прежнему молча и стараясь двигаться как можно тише. Каждый мужчина брал с собой ложку. Женщины подхватывали остатки еды.

Тополь задержался в гриднице для того, чтобы погасить в печи огонь. Тот уже умирал в душной горнице, пожрав все подложенные еще днем дрова.

На пороге его ждали воины стаи. Женщины уже ушли к будущему костру со снедью, оставались только мужчины. Все они, каждый сам про себя сотворив молитву духам-хранителям, разложили на резных перильцах и высоких ступенях крыльца ложки — в каждую плеснули загодя приготовленной воды. За ночь вода замерзнет и скажет судьбу: настынет горкой — жить еще долго, а образует вмятину — жди скорой беды. Бывало, что вода исчезала вовсе — это сулило смерть. А бывало, что она намерзала и трескалась — тогда судьбу распознавали по трещинам и разломам.

Все, что можно было сделать в уходящем году, было сделано — если что и забыли, то, знать, такова судьба — не разделаться с делом еще долго. После этого в крепости погасили все огни — даже в землянках и кузне. Последним убили огонь на капище перед изваянием Перуна — испросив прощение у бога, Тополь сам наступил на угли ногой, закидав их после снегом: огонь именно убивали.

Все еще молча, в темноте, стая стеной вышла к обрыву. Глаза уже привыкали к ночи и легко нашли дубовую толстую чурку с давней черной вмятиной и бревно с веревками, нужные для добывания живого огня. По соломинкам кинули жребий, кому добывать живой огонь для этого года. Счастливцы, отмеченные богами, взялись за веревки, равномерно вращая бревно во вмятине, а Тополь присел возле, ожидая рождения нового огня. Люди вокруг притихли вовсе, забывая даже дышать, чтобы не спугнуть новорожденного, а когда пополз дымок и первый язычок пламени лизнул скрученную полоску бересты, все ахнули и вскинули руки, приветствуя новый огонь. Тополь, стараясь не дрогнуть рукой, осторожно перенес тлеющую бересту на свитое для нее гнездо из сухого мха и раздул маленький костерок. Потом поднялся и зажег большой костер, готовясь совершить приношение богам…

Уже заалела на востоке полоска зари, знаменуя приход нового дня и нового года. Словно передав рассвету свои силы, на обрыве у березы догорал большой костер — еще высился обуглившийся шест, на котором каким-то чудом удерживались остатки колеса. Груда мусора, в котором сгорели прошлогодние обиды, болезни и тревоги, осела, превратившись в золу и пепел. Только кое-где еще тлели головешки. Женщины разбирали их и разносили по землянкам, зажигая от них огни в очагах. Тополь сам, как и положено вожаку, возобновил неугасимый огонь перед изваянием Перуна и в гриднице. Новое пламя с готовностью принялось пожирать заготовленную для него пищу — верный признак того, что боги остались довольны оказанным почетом и посылают свое благословение стае.

Совершая положенные обряды, Тополь нарочно медлил, не спеша выходить на резное крыльцо, где были разложены ложки. Вместе с ним задерживались и остальные, хотя кто-нибудь из самых нетерпеливых потихоньку бросал любопытные взгляды на свои ложки, проверяя, исполнилось ли загаданное. Но обычай стаи гласил — ждать, пока не даст знака вожак. А он загонял внутрь себя страх — только вчера свершился Суд богов. Что он присудил ему, Тополю, сыну Ворона из рода Волка?

Но наконец тянуть стало невозможно, и он вышел на крыльцо.

Влазень в гридню был устроен высоким, со ступенями и резным навесом, где по причелинам текли небесные реки и сияло солнце, а в извивах туч угадывались змеи и огненный знак Перуна. Колесницу солнца влекли двуглавые кони — оно вырывалось из пасти одного змея, чтобы, свершив положенный круг, пропасть меж острых зубов второго. Среди принятых в стаю словен оказалось два мастера резьбы по дереву — они-то и изукрасили крыльцо.

Ложки были разложены там, где их оставили накануне, — каждая на своем месте. Правда, сыскались две-три таких, что оказались сдвинуты, а одна даже переложена. Ее владелец, из принятых викингов, двумя пальцами поднял ее, с недоверием вглядываясь в ровный, словно срезанный, намерзший край, и, поймав взгляд вожака, отвернулся. Что сулил этот знак — предательство или просто уход его из стаи, — могло сказать лишь время.

Ложки Медведя и Стойко остались лежать, словно их никто не трогал. Лед намерз в них доброй горочкой. Меньше повезло Соколу, мужу Росы — ровный край был рассечен надвое, словно был сложен из двух половинок, не слишком притертых друг к другу. У Неждана тоже лед намерз горкой, и отрок ходил довольный. Что же до Всемила, то он, быстро схватив свою ложку, никому не показал, что в ней, и отвечал всем, что знаки добрые. Но правду из него не смог вытянуть никто.

Ложка вожака была вырезана из зуба земляного крота — огромного черно-бурого зверя с торчащими из пасти клыками и длинным хоботом на морде. Охотники-лопари с северного берега Невы как-то отыскали подохшего земляного зверя — перед смертью они всегда вылезают на поверхность и их убивает солнечный свет. Шкуру они взяли себе, мясо наморозили и отдали собакам, а два клыка распилили и принесли лесовикам в дань. Грязно-желтоватая со светлыми разводами кость пошла на разные нужды.

Сейчас ложка, выделявшаяся среди прочих цветом и узором на ножке, лежала на своем месте, но перевернутая выпуклым краем вверх. Само по себе это уже было недобрым знаком, и Тополь боялся коснуться ее, чтобы узнать еще больше. Но вожаку не годится трусить, и он, собравшись с духом, протянул руку…

Как он и ждал, льда в ней почти не было. Недобрая рука судьбы перевернула ее в том миг, когда вода только начала застывать, и большая часть вылилась. Под ложкой и сейчас обнаруживалось пятно вытекшего льда.

Это могло означать только одно: скорую и наверняка страшную смерть! И до новых Комоедиц ему уже не дожить…

Узнав свое будущее, люди понемногу начали оборачиваться на вожака — ведь от его собственной удачи зависит во многом и судьба стаи! — но прежде чем хоть кто-то увидел страшный знак и раньше даже чем сам Тополь решился убрать ложку с глаз долой, чья-то рука быстрее молнии выметнулась вперед — и на место костяной ложки Тополя легла простая деревянная с благодатно намерзшей горочкой. А костяная исчезла в чужом кулаке.

Мгновенно обернувшись, Тополь нос к носу столкнулся с Волчонком. Уже втягивая голову в плечи, Недоносок смотрел снизу вверх с вызовом, в котором чудилось нечто большее, чем упрямство.

— Я… я хотел поменяться, — пролепетал он. — Хотел просить… чтобы ты отдал мне свою… Хотел раньше — не успел…

Засмущавшись, он повесил нос и принялся торопливо сковыривать ногтем из чашечки костяной ложки остатки намерзшего льда.

Он не мог не знать об обычае — ему все успели рассказать. Но именно поэтому Тополь промолчал.

Глава 5

Весна в тот год выдалась поздняя, но дружная. На другой день после празднования Комоедиц захолодало. С севера доползли снеговые тучи, засыпавшие на две седмицы снегом все вокруг. Лишь когда они, истощив силы, убрались восвояси, начало теплеть, но и то ночами долго еще потрескивал мороз. Лишь к празднику Ярилы вешнего стаяли сугробы и робко зазеленела на солнечных склонах первая травка. Береза у обрыва в свой срок пробудилась от зимнего тяжкого сна и украсилась сережками, повесив ветки чуть не до земли. Дождавшись появления первых птиц, с пением отомкнули чрево земли, и женщины-лесовички начали похаживать на репища-огороды, а мужчины стали готовиться к пахоте.

Праздник вешнего Ярилы был днем свадеб у лесовиков — уговорившись еще у священного костра на Комоедицы, юноши и девушки у зацветающих деревьев и просыпающейся земли просили благословения, а у ломающих лед рек — плодородия и сил. Именно в эти дни год назад Всемил и Лана соединились в новую семью.

Зазеленело все быстро, чуть ли не в седмицу оделись листвой деревья, а склоны травой и первыми цветами. Птицы прибывали ночами и, отоспавшись после трудного пути из далекого Ирия, приветствовали новый год и оплакивали не долетевших песнями. Вскрылась Нева, и несколько дней по ее руслу в море ползли, набрасываясь на берега и друг на друга, с отчаянием обреченных льдины. Весна стремительно катилась в лето.

А потом пришло и оно — долгожданное, благодатное, щедрое на труды и дары. В прежние времена, дождавшись, пока на дубу лист развернется в половину ладони, лесовики уходили в походы-набеги. Те стаи, кто хуже перенес зиму, шли первыми — пытаться отбить у более богатых соседей остатки зимних припасов. Сильные и хорошо перезимовавшие стаи посылали своих воинов дальше и больше к иноплеменникам.

Но уже который год стая Ломка Тура в начале лета оставалась дома. Дань, которую в прежние времена приходилось забирать силой, теперь несли и везли им сами поселяне, добираясь порой издалека. Привозили гостинцы и для отроков. Походы совершались от случая к случаю и больше морем и вдоль берега, защищая подвластные земли от набегов урман, свеев и датчан-ютов. Но застаивались в стойлах боевые кони, приученные красться по следу врага, как псы, и уходить от погони в лесных дебрях, путая следы. Мечи и секиры не ржавели в ножнах, но лесовики год от года все тоскливее поглядывали на кромку леса по-над ближними холмами. Здесь не походишь уже набегами по окрестным лесам, врываясь в починки, хватая разбегающихся визжащих девчонок и лихо сшибаясь с защищающими своих женщин мужьями. Те же девчонки, кого в прежние времена везли бы, кусающихся и вопящих, брошенными поперек седла, а потом долго приручали, как диких хорьков, теперь сами висли на шеях и вертели подолами, заигрывая. И не было нужды в грабежах, и отступил навсегда призрак голода. Но что в том радости для того, кто привык к иной жизни — опасной и тяжелой, но неизмеримо более яркой и полнокровной! Для Лесных Всадников в этом мире не было места и оставалось два пути: либо смириться, забыть свой язык и обычаи и слиться со словенами и корелой, переженившись на них, либо уйти… Но куда уйдешь, если о Воротах в родной Йотунхейм знал только вожак, да и тот не мог сказать, откроются ли они еще раз? Потому и ворчали старшие лесовики и с большим пылом и не находящей выхода яростью натаскивали щенят, готовя их к битвам, в которых мальчишкам так и не придется сражаться…

Что же до самих щенят и отроков, то они не мучились сомнениями, к вящему огорчению их родителей и наставников. Как всякая молодежь во все времена, они радовались весне и начавшемуся лету, постигали трудную воинскую науку и улыбались пригожим словенкам из поселка, перешептываясь с ними под ракитами о любви.

Новички прижились в разноплеменной стае легко — уже все привыкли к тому, что на вечерю вместе сходились в гриднице, а в бою укрывались одним щитом лесовик и словенин, корел и отбившийся от хирда викинг, чудин и весин. Стойко Медвежонок стал частым гостем в землянке своего наставника Медведя и уже уговорился со старшим из Медведевых щенят, что если боги будут благосклонны, то в свой черед подросший отрок будет носить копье и щит именно за ним, Стойко.

Что же до Волчонка, то ему спокойная сытая жизнь, когда нечего бояться и не от кого бегать, пошла на пользу. За три неполных месяца он окреп, посвежел и отъелся на добрых харчах Росы. Лесовичка так и продолжала заботиться о нем, несмотря на то что в самый день начала ледохода родила после четырех мальчишек первую девочку и разрывалась в домашних заботах. Первое время Волчонок никак не мог наесться досыта, помятуя о полуголодной жизни после изгнания из Новогорода, и часто забегал в ее землянку после общих трапез. Отъевшись, он раздался вширь, раздобрел и уже не казался заморышем, хотя не подрос ни на волосок и изо всех отроков оставался самым маленьким.

Первое время Тополь не часто обращал на него внимание, хотя само собой разумелось, что Недоносок усыновлен им. Он даже нарочно ставил его, обучая борьбе, против других отроков и даже полноправных кметей, и когда дошло до мечей, то даже не повернул головы, когда узнал, что для маленького ростом Волчонка не нашлось подходящего оружия. Так и рубился тот первое время мечом, на две ладони длиннее нужного, пока кто-то не сжалился и не перековал его.

Но потом заморыш оказался неожиданно одним из самых ловких отроков. Освоившись и набравшись силенок, он стал побеждать одного за другим сперва своих ровесников, а потом и старших отроков. В начале лета уже опытные бойцы не гнушались схватиться с ним в поединке. Тогда-то Тополь и начал чаще подзывать его к себе.

Волчонок отзывался охотно. Сила и ловкость его и впрямь вызывала уважение и любопытство — казалось невероятным, чтобы такой малыш мог запросто опрокинуть любого опытного бойца. Но тем не менее весьма немногие лесовики могли с уверенностью сказать, что победят Недоноска. Его даже Недоноском начали кликать с оттенком уважения — обидная кличка стала оберегом.

Травень-месяц выдался жарким не по-северному. Лишь изредка прогрохочет гром, разгоняя духоту, исхлещет землю струями воды и градом — и опять с чистого неба зорко следит за людьми недремлющее око богов — Солнце Даждьбог. Старики ворчали, ожидая неурожайного года, но на репищах все так и лезло из земли, особенно в низинах, так что можно было пока оставить заботы.

Скрываясь от жары, отроки и их наставники прятались в роще над высоким берегом Невы. Там, в кружевной тени берез, чьи листья не успели пока огрубеть, позванивали мечами, метали сулицы и топоры и схватывались на кулаках. Сугробы исчезли, и те, кто отлынивал от борьбы зимой, охали, когда их прикладывали спиной или боком о примятую траву.

Тополь подошел от берега реки и сразу выхватил глазами коренастую, крепко сбитую невысокую фигурку. Сопя от натуги, Волчонок схватился с Медвежонком Стойко — каждый силился оторвать соперника от земли. Будучи меньше ростом, Недоносок наконец изловчился и, чуть ослабив хватку, боднул Стойко головой в живот. Медвежонок ахнул, хватая ртом воздух, и Волчонок неуловимо быстрым движением опрокинул его, стряхивая с себя. Только привычка помогла Стойко устоять на ногах.

— Хорошо, — похвалил Тополь, — иди-ка сюда!

Волчонок развернулся на пятках, подхватываясь, словно его укусили. Он глубоко и тяжело дышал после боя, но уже широко улыбался и готовно шагнул навстречу вожаку.

Дождавшись, пока он подойдет, Тополь махнул рукой, норовя захватить парня за шею, но тот увернулся и, сам поймав выметнутую руку, припал на колено, выворачивая вожаку плечо. Но Тополь сам прижал свободной рукой ладонь Волчонка к плечу и крутанулся на одной ноге, вынуждая противника кувыркнуться, отпуская его.

Упруго вскочив, Волчонок снова устремился на вожака, но за первой удачей хлынули промахи. Вожак не зря был вожаком — он швырял Недоноска на землю, ловя его за руки, колени, локти и шею. Раз за разом прикладываясь к измятой траве, парнишка вскакивал с упорством, которое все больше нравилось Тополю. Он сам не заметил, как бой превратился в игру, где оба противника получали равное удовольствие. Вожак сам начал поддаваться парнишке, однажды позволив вывалять себя в земле.

Когда он растянулся на траве, раскинув руки, наблюдающие за сшибкой ахнули, а Волчонок застыл, хлопая глазами. Снизу вверх взглянув в его расстроенное лицо, Тополь вдруг расхохотался от души. Удивление и растерянность, которые выказал Недоносок при этом, развеселили его еще больше. Он смеялся так, как давно уже не мог себе позволить.

Поднявшись наконец, Тополь вытер выступившую слезу и потрепал вспотевшего Волчонка по волосам:

— Молодец! Наш человек!.. Давно такого не было у нас в стае.

Недоносок доверчиво блеснул глазами:

— Правда?

— А то нет!.. Ну, хватит на первый раз?

— Как ты хочешь, вожак!

— Не устал, победитель? — рассмеялся Тополь. — Ладно, до другого раза.

Скинув грязную на спине рубаху, он отер ею лицо и потянулся, расправляя захрустевшие плечи. Он улыбался, вспоминая бой, и исподтишка любовался мальчишкой, но когда тот тоже стянул мокрую от пота рубаху и вытерся ею, Тополь словно примерз к земле. Улыбка сползла с его лица, когда он увидел на крепкой мальчишеской груди висящую на шнурке кованую фигурку ворона — свой собственный оберег, когда-то давно отданный в обмен на громовое колесо Перуна женщине-жрице Зарнице, там, в Новогороде!

Не узнать кованого ворона он не мог — казалось, старый оберег тоже заметил прежнего хозяина. Он поблескивал на потной коже Волчонка, раскинув крылья, и словно говорил: «Вот он я! Смотрите все!»

Подняв наконец все еще сияющие глаза на вожака, Волчонок сразу заметил перемену в его лице.

— Откуда это у тебя? — Тополь протянул было руку прикоснуться к оберегу, но парнишка проворно отпрянул, закрывая ворона ладонью, и рука повисла в воздухе.

— Это мое! — воскликнул Недоносок. — Честно!.. Я не крал ее ни у кого!..

Давно в его глазах не было такого страха, и Тополь заставил себя отступить.

— Я не обвиняю тебя ни в чем, — стараясь говорить как можно спокойнее, сказал он. — Я хочу знать, откуда у тебя этот оберег!

Волчонок забрал фигурку в кулак.

— Это от мамы, — произнес он так тихо, что Тополю пришлось поднапрячь слух. — Я ее плохо помню… Она отдала мне его, когда мы виделись последний раз. Я тогда четвертое лето только и жил на земле…

— Ты помнишь, как ее звали?

— Я спрашивал… Зарницей…

…И все словно оборвалось. Тополь сам не помнил хорошо имени той случайной женщины, спасшей ему жизнь накануне жертвоприношения Перуну. Он думал, что ее ждет наутро жестокая кара — ведь она сторожила пленника. И когда она отдалась ему в овраге над озером, он был уверен, что нарушившая верность своему богу жрица хочет порадоваться жизни напоследок. Для него же та ночь в лесу была всего лишь вызовом, гордым кличем — «Я жив и буду жить!». И вот он, Волчонок, ее след…

Не ответив на немой вопрос мальчишки, Тополь повернулся и слепо, как смертельно раненный, побрел прочь.

Ноги сами вынесли его к нависшей над обрывом березе. Дерево отчаянно цеплялось корнями за берег и держалось тут лишь до тех пор, пока не взыграет однажды непомерно высокая волна, не взметнется громадная льдина, не заберутся на пологий ствол озорные мальчишки, невольно мешая своей тяжестью, а то и постепенно, исподволь, подточат корни талые воды — и тогда однажды не выдержит у дерева сердце и ослабнут корни. Сорвется береза вниз и повлечет ее, умирающую, по реке в море, пока не выкинет где-нибудь у чужих берегов.

Точно так же и он — далеки вроде беды и тревоги, крепки корни, но судьба неумолимо делает свое дело, и как знать, когда поддастся, перестав держать, эта жизнь и его самого сорвет с кручи и потащит куда-то… Только ему тогда уже будет все равно.

…Так вот о чем зимою упреждал его меч! Боги знали, как заставить его вновь служить себе. Они нарочно, так ловко, как умеют только они, отыскали его сына, вывели мальчишку на заставу, божьим Судом подтвердили право Недоноска жить тут и дали им повстречаться, узнать друг друга, чтобы потом сказать Тополю: «У тебя на земле есть продолжение, теперь ты полностью принадлежишь нам!» Вспомнилось гадание на Комоедицы — будущее сулило ему смерть. Во Имя богов…

Рядом зашуршала трава, и не оборачиваясь Тополь угадал Волчонка. Недоносок присел на комель березы, обхватив колени руками, и уставился на реку. Нева уже ушла обратно в берега и текла мирная и спокойная, как всегда.

Тополь покосился на него.

— Она может упасть, — сказал он. — Берег крутой!..

Его самого поразили вырвавшиеся у него слова, но Волчонок удивил его еще больше. Мальчишка обернулся на цепляющиеся за берег корни и ответил:

— Не упадет!.. Она сильная и хочет жить!

В его словах почудился вызов. Что знал Недоносок? Стоял ли на Дороге богов или просто сказал первое, что пришло в голову?

Тополь обернулся на Волчонка. Тот упрямо сидел на комле березы, поглаживая ствол рукой. Кованый оберег-ворон висел у него на шее. Почувствовав взгляд вожака, он оглянулся и прикрыл фигурку ладонью.

— Это у меня осталось от матери, — виновато объяснил он. — Я не хотел никому показывать…

— Носи-носи, — быстро кивнул Тополь. — Хорошо, когда есть память… Мне вот от своей матери ничего не осталось!.. А что ты знаешь о нем?

Волчонок отнял ладонь, разглядывая оберег.

— Мама рассказывала мало, только когда я спрашивал об отце… Я не понимал, почему его нет с нами. Она объясняла, но я был мал и не запоминал ничего, кроме того, что он был воином из чужой страны и принадлежал к роду Волка. Поэтому меня и назвали Волчонком… Может быть, он был викингом — у них ведь тоже почитают воронов…

— Твоя мать… она умерла…

— Ее убили — это я знаю точно. — Волчонок поджал губы. — Мне сказали на капище, где мы жили, пока она была жива… И убили те самые викинги… может, и мой отец…

Тополь почувствовал холод при этих словах отрока.

— Я не знаю, где и как умерла твоя мать, — осторожно молвил он, — но точно знаю, что твой отец не мог этого сделать. Когда тебе было четыре лета, — он помедлил, подбирая слова, — он был слишком далеко…

— И ничего не знал о нас с мамой?

— Не суди его… он не мог…

— Лучше бы он умер! — неожиданно воскликнул Волчонок. — Умер на самом деле, чтобы я хоть знал, что он ни в чем не виноват!.. А мог или не мог… Знаешь, вожак, — он сполз с дерева и подсел ближе, — я ведь сперва хотел его отыскать — ну, когда меня выгнали из Нового Города! Я решил так, чтобы было куда идти… Но потом подумал: а вдруг мы пройдем мимо и не узнаем друг друга? Он же меня никогда не видел, как и я его… Да и что я ему скажу?

— И что он скажет тебе, — кивнул Тополь.

Волчонок взглянул на него с радостной благодарностью:

— Лучше пусть у меня совсем не будет отца, которого я не знаю, ведь уже есть ты, вожак!

Выносить этот восторженный взгляд Тополь больше не мог. Поднявшись, он широким шагом пошел, почти побежал по крутому осыпающемуся склону вниз, к берегу Невы.

После того случая он уже не мог, да и не хотел не замечать Волчонка. У него достало сил и терпения больше не возвращаться к этому разговору — и так уже ясно, что Недоносок затаил обиду на отца и привязался к вожаку именно потому, что не считал его таковым. Тополь исподтишка любовался парнишкой — его удалью, сноровкой, силой и ловкостью, жадно отыскивая в его еще по-детски округлом лице знакомые черты. Тот бегал за вожаком, как собака, заглядывал в рот, ловя каждое слово, и расцветал в улыбке, если Тополю вздумывалось обратиться к нему. Подорвать правдой такое доверие вожак не мог — пусть уж лучше живет как привык. Если с вожаком что и случится, то только после того, как Волчонок пройдет Посвящение. А тогда стая его не выдаст — это будет семья покрепче той, которую он сам не мог дать Недоноску. А так порой хотелось, чтобы мальчишка называл его отцом! Хоть раз!.. Но стоило подумать об этом, как в памяти неумолимо вставали все недобрые предчувствия — Суд богов свершился. Осталось узнать, каков вынесенный ими приговор. Не окажется ли лучшим, чтобы Волчонок вовсе не привыкал к нему как к родному человеку — не так страшно будет потерять…

После встречи лета, когда отзвучали в лесах последние птичьи голоса, для отроков наступили горячие деньки. Неумолимо подходило время Посвящения, и выученики с их наставниками тратили последние дни и часы, изнуряя себя в борьбе и ратных забавах.

Наконец этот день настал.

Живя в Йотунхейме, лесовики посвящали молодежь в воины в самые первые дни лета, перед началом набегов. Двенадцать лет жизни среди словен, бок о бок с чужими народами, изменили обычай. Теперь отроки получали воинские пояса позже чуть ли не на три седмицы — перед светлой Купальской ночью, когда солнцеликий Даждьбог празднует свою свадьбу с Девой Зарей. На другое же утро Месяц, соблазненный красотой юной жены Солнца, похитит ее, заставив Даждьбога горевать в одиночестве и в скорби о потерянной любимой, и начнет уменьшать дни, удлиняя ночи. Именно в эти, самые короткие в году ночи лесовики в прежние времена и отправлялись к соседям за девушками. И, услышав от словен давнюю быль о любви и ревности богов, с легкостью изменили обычай.

Переменился и сам обряд. Когда-то давно посвящаемых отроков — а воином у лесовиков считался каждый мужчина, проживший на земле пятнадцать лет, — ждали тяжелые испытания, из которых не все выходили живыми. Теперь нравы смягчились, что было не по нраву тем, кто обретал звание воина по старинке.

Делали так: сперва мальчишек, одетых в смертные белые рубахи, на несколько дней запирали в темной тесной землянке, где они должны были в тесноте и мраке ждать начала, постясь и словно умерев для мира. Яму-землянку заваливали землей и камнями наподобие могилы, и матери посвящаемых рыдали и резали себе руки, окропляя кровью насыпь. Их дети умирали — чтобы родиться вновь.

Потом ночью землянку разрывали. Полусонных и уже начинающих задыхаться в тесноте мальчишек вытаскивали наружу, завязывали им глаза, бросали поперек седел и мчали в чащу. Там всадники сваливали свою ношу на полном скаку в траву — и удирали. Иногда посвящаемых еще и связывали. Каждый подросток должен был сам освободиться и самостоятельно вернуться домой.

Тем временем опытные воины поджидали посвящаемых на всех тропках и миновать засады запрещалось, ибо они были призваны мешать отрокам вернуться в селение. Кроме того, необходимо было сперва добыть оружие — только победив одного из старших воинов и забрав себе его оружие, мальчишка мог показаться на глаза старейшинам. Иногда приходилось убить старшего, но чаще было достаточно обезоружить его. Некоторые отроки гибли в этих поединках, другие не могли отыскать в себе силы и мужества выйти с голыми руками против вооруженного человека и предпочитали навсегда уйти в леса. Третьи побеждали — и становились лучшими из лучших.

Сейчас все было по-другому. Отроков также запирали на день-два в землянки на капише Перуна, чтобы потом выдернуть из земли и увезти в чащу. Их также оставляли где-нибудь, сброшенных с седел, и также оставляли на произвол судьбы. Но теперь уже отрокам не требовалось плутать несколько дней, чтобы вернуться. Каждый заранее знал, в какую сторону надо идти, и, дождавшись рассвета, отправлялся в путь.

На пути, указывая, верно ли он идет, посвящаемого ждали трое опытных воинов. С каждым он должен был сразиться — с первым на кулаках, со вторым на ножах и увернуться от разящего копья третьего. Каждый побежденный воин указывал отроку дорогу дальше — последний же защищал дуплистое дерево, тяжелый камень или волчью яму с острыми кольями на дне. Там был загодя спрятан меч. Отрок должен был его достать и суметь уйти от погони — те же трое воинов мешали ему вернуться с оружием на капище. Если отрок не мог уберечь меча, его посвящение откладывалось на год. Но если же он врывался в ворота с оружием в руках, вожак препоясывал его воинским поясом, новообращенный братался с Перуном и тремя своими противниками и принимался в стаю…

Проехавшись по земле на животе, Волчонок сперва не поверил своим глазам, когда решился обернуться, — пущенное в него копье вонзилось в землю как раз там, где он только что стоял. Сокол, муж Росы, еще не успел выпрямиться после броска.

Он не зря прожил в лесу почти полгода — едва вдали стих стук копыт, Недоносок уже вскочил на ноги и, на ходу срывая с глаз повязку, устремился легкой волчьей рысцой по следам. Уже светало, можно было не ждать утра, и он спешил.

На первого ждущего его кметя — рослого жилистого словенина — он налетел скоро. Тот явно не ждал Волчонка так рано. Отрок не стал с ним долго возиться — намеренно подпустив ближе, швырнул на землю, успокоил ударом кулака и, забрав нож, поспешил дальше. Он помучился только со вторым противником — сперва пришлось побегать поискать его, поскольку не спросил у первого, где тот затаился, а потом так хотелось привычно полоснуть его ножом по горлу, как волка или татя! — но пришлось сдержать себя. Но наконец тот растянулся на траве с приставленным к кадыку ножом и, опасаясь говорить, знаками показал, куда идти дальше.

Сокол ждал его на поляне, на противоположной стороне которой рос когда-то расщепленный упавшим деревом белый явор. Его похожие на растопыренные ладони листья призывно махали издалека. Там, в длинной черной щели, наверняка был спрятан меч, но чтобы его добыть, непременно нужно было выйти из зарослей — иначе к явору не подберешься. Решившись, Волчонок показался — чтобы тут же длинным скользящим рывком ринуться прочь…

Теперь он был у цели, и Сокол, поняв, что промахнулся, наигранно-грозно погрозил кулаком, исчезая в кустах. Он ничего не сказал о дороге дальше, но в том не было необходимости — вокруг начинались знакомые места. Мимо поляны с явором бежала тропинка, которая через версту петляния по лесу выходила на поселковые огороды, откуда уже можно углядеть рощу и крепость на высоком берегу.

Отряхиваясь от лесного мусора, Волчонок встал и осторожными шагами направился к явору. Тот из глубины кроны углядел отрока и притих — только чуть подрагивали листья. Рваная рана на прямом стволе успела оплыть свежей корой. Поднявшись на цыпочки, Волчонок осторожно запустил руку внутрь…

Накануне молодшие кмети, прошедшие Посвящение в прошлом году, вовсю стращали новичков, расписывая, на какие козни идут старшие, чтобы усложнить дело отрокам. Говорили о ловушках-самострелах, о ядовитых змеях, запущенных в дупла, о ложных волчьих ямах и даже пойманных и посаженных сторожить настоящих волках. Волчонок, которому на долю досталось меньше этих басен, все же зажмурился и перестал дышать, ожидая, что вот-вот коснется сухого чешуйчатого тела и ощутит боль от вонзившихся в запястье зубов… И он едва не отскочил, когда пальцы и в самом деле наткнулись на что-то холодное.

Это оказалась рукоять меча. Ощупав ее, Волчонок вытащил упрятанный в ножны меч и немедленно обнажил его, разглядывая.

Это было настоящее боевое оружие, совсем как то, каким владел вожак и старшие воины стаи. Острое прямое тело с наваренной сталью и тянущимся вдоль желобком для стока крови. Рукоять была украшена чеканным узором солнечных крестов, среди которых был выдавлен знак мастера — голова тура. Так клеймили все мечи, откованные Полозом, кузнецом стаи Ломка Тура.

Меч был совсем новый, еще не пробовавший крови. Вскинув его над головой, Волчонок поймал им луч солнца, скользнувший меж ветвей, и ему показалось, что меч улыбнулся. Забыв обо всем, Недоносок разглядывал его, поворачивая то одним боком, то другим, пробовал, как тот сидит в руке, и чувствовал, что наконец нашел то, что искал.

— Я назову тебя Друг, — прошептал он мечу, и ему показалось, что новонареченное оружие отозвалось, шевельнувшись в руке.

Это и в самом деле был друг — настоящий, который не предаст, пока жив, и не изменит даже после смерти. Друг, который всегда станет на защиту и никогда не усомнится в твоей правоте. С ним можно было отправляться куда угодно, даже на верную смерть…

И сейчас он дрогнул, выпрямляясь и напрягая молодое тело. Почувствовав его нетерпеливую дрожь, Волчонок стремительно обернулся — за его спиной стояли трое…

Это были его недавние противники, которые только что пытались помешать ему достать меч. Теперь они не допустят, чтобы посвящаемый донес его до капища.

Всякий подобный поединок проходил по-разному — старшие выходили по очереди или сразу, трое на одного, бились не сходя с места или пускались в погоню, уговаривались о бое до первой крови или до обезоруживания противника. Но на сей раз никто не успел произнести ни слова — прижав меч к груди, Волчонок зайцем метнулся прочь.

Всего верста по лесу, а там пойдут огороды, где можно будет сразиться свободно. И Волчонок бросился к опушке напрямик.

Но его преследователи тоже прекрасно знали лес, и не успел Недоносок одолеть половину расстояния, как впереди зашуршали кусты и мелькнула чья-то тень. Его окружали, не давая уйти без боя.

Но он так просто не дастся! Если им хочется сразиться, пусть сперва попробуют поймать! И Волчонок, к удивлению преследователей, повернул прочь, в чащу…

Петляя, как заяц, он уходил все дальше и дальше, мало глядя под ноги и только слушая, как сзади и чуть сбоку потрескивают ветки под ногами воинов. Двое были лесовиками и умели не хуже настоящих зверей бежать по лесу. Насторожившись, Волчонок следил за более шумным словенином, который был явно зол на него за то, что мальчишка-новичок так легко с ним разделался. Прислушиваясь больше к тому, что делает он, Недоносок сбился с пути.

Не зная, куда бежать, он держался тропы, что вела его в чащу. Но, вынужденный больше следить за тем, что творится за спиной, он потерял ее из виду и побежал напрямик. Под ногами затрещал валежник, с шелестом упруго распрямлялась крапива, хлестали по лицу ветви орешника. Спасаясь от близкой погони, Волчонок не раздумывая ринулся туда, где стена зарослей вставала выше и гуще всего.

С первых шагов начался становящийся все круче спуск. Запахло сыростью. Ноги скользили на гладких стеблях травы, обильно растущей по склону. Вынужденный приостановиться, цепляясь за ветви, Волчонок увидел впереди неширокий ручей, пробиравшийся по заросшему дну оврага. Люди здесь не ходили — обрывистые берега его знали только следы зверей. Но тем лучше — погоня остановится, собьется со следа…

Сзади трещали кусты.

— Эй, Волчонок! Стой!

Его увидели. Медлить было нельзя. Не примериваясь, он прыгнул…

Шум падения тела и всплеск воды мигом вывели погоню к цели. Трое воинов встали над обрывом, глядя, как мокрый с ног до головы Волчонок выбирается на обкатанные водой камни. У них было время, и все трое спустились к берегу ручья. Сокол первым ступил в ледяную воду, загораживая отроку путь вверх по течению. Словенин также отрезал дорогу вниз. А сверху, подняв тучу брызг и на миг ослепив всех троих, спрыгнул второй лесовик, которого Волчонок чуть не порезал ножом.

— Сдавайся или дерись, — сказал он.

Берег, к которому стремился Волчонок, был круче. Забраться на него без посторонней помощи было невозможно, но и без того отступать было некуда. И отрок двумя руками взялся за рукоять Друга:

— Попробуйте подойдите!..

И, не дожидаясь, пока нападут, бросился в бой первым.

Солнце уже перешагнуло полдень и понемногу начинало катиться к закату. Было самое обеденное время, когда даже во время страды люди прячутся от жары в тень под телеги и под кусты.

Первые прошедшие испытание отроки начали появляться на капище перед самым полуднем — одни или в сопровождении наставников. Приходили и старшие кмети, испытывавшие молодежь. Приносили мечи — некоторые окрашенные кровью. Мало не под руки привели Всемила — ему опять не повезло, и отрок, с которым он дрался, ранил его в голову, не рассчитав удара. К тому времени его воспитанник Неждан уже был на капище, вернувшись одним из первых. У самых ворот в крепость он столкнулся с Медвежонком и бросился наперегонки, стремясь обогнать Стойко. Они ворвались на капище одновременно, и Тополь с радостным облегчением приветствовал обоих. Стая пополнилась двумя отличными бойцами.

Ближе к закату вернулись последние. Ждали только Волчонка и тех, кому жребий выпал испытывать его.

Они появились чуть позже, когда в толпе собравшихся начали раздаваться осторожные голоса о том, что впервые за двенадцать лет придется отправляться на поиски отрока. Вездесущие щенята, для которых день Посвящения был лишним поводом поразвлечься, увидели их первыми и поспешили донести эту весть до собравшихся. Но их словам поверили лишь после того, как все четверо показались в воротах.

И Волчонок, и его противники были перепачканы в грязи с ног до головы. У словенина рубаха была разорвана и на плече белела свежая повязка, уже начавшая пропитываться кровью. Остальные выглядели не лучше. Руки у них были изранены так, словно они дрались с рысью. Недоносок, кроме всего прочего, был еще и мокрый до нитки. На его осунувшемся лице жили только прыгающие губы — большие глаза смотрели мимо собравшихся. Кто-то было рассмеялся, подивившись на вид всех троих, но весельчака успокоили подзатыльником — такое горе светилось в глазах Волчонка.

Руки он держал за спиной, а рядом с ним шагал Сокол, держа на весу обломки меча. В установившемся молчании они прошли сквозь толпу и остановились перед Тополем, который ждал их у изваяния Перуна. Он еще держал жертвенный нож, которым его сын сейчас должен был отворить себе кровь, вступая в стаю и посвящая себя Перуну, но уже понимал, что это действо сегодня явно не свершится.

Подойдя, Волчонок остановился, повесив голову. Он не дрогнул, когда Сокол положил к его ногам обломки.

— Что случилось? — Тополь наконец справился с изумлением.

— Все шло как обычно, вожак, — ответил Сокол, выпрямляясь. — Пока мы не загнали его в ручей, что в овраге у болота…

За спиной присвистнули — это было невероятно далеко.

— Он споткнулся, и ему некуда было отступать, — не обращая внимания на шепоток сзади, продолжал Сокол. — Мы предложили ему бой или сдаваться, и он сразился с нами. Со всеми тремя сразу, в воде… Он хорошо сражался, и мы уже хотели прекратить… Мы прижали его к камням и второй раз предложили ему отдать нам меч… Он не согласился добром, а ведь ты знаешь, вожак, что он должен был либо победить, либо проиграть… Он победил, и мы сказали ему это, предложив следовать за собой. Он не поверил и бросился на нас… Мы защищались — он дрался как одержимый… А потом вдруг остановился и сломал меч о колено. Потом мы его еле заставили идти сюда — он так сопротивлялся, что нам пришлось его тащить силком… Он только у ворот успокоился…

Тополь посмотрел на понурившегося Волчонка, обломки меча у его ног, окинул взглядом кметей:

— Все было так?

Двое других согласно кивнули:

— Так!..

А словенин добавил:

— Он пытался удрать от нас, вырваться из оврага, но не мог этого сделать. Когда понял, что это невозможно, пока мы здесь, он и сломал меч… Иначе он бы нас убил!

Не верить его словам было невозможно — повязка на его плече пропиталась кровью, и он побледнел, с трудом сохраняя достоинство.

Тополь обернулся к Волчонку:

— Зачем ты это сделал?

Недоносок захлюпал носом, потом вытер лицо рукавом, размазав грязь по щекам еще больше, и что-то пробурчал. Наклонившись, вожак разобрал:

— Они хотели забрать Друга…

— Что?

— Мой меч. — Отрок вскинул лицо. По щекам бежали к подбородку светлые дорожки. — Они хотели забрать мой меч… Я назвал его Другом, а они хотели… И я решил, что лучше умереть, чем отдать его…

Выпрямившись, Тополь обвел взглядом собравшихся.

— Все слышали его ответ? — повысил голос он. — Что скажешь, стая?

Уже открывший рот, чтобы молвить свое слово, Всемил только махнул рукой — он только что был ранен одним из новичков, и теперь его вряд ли послушают. Остальные сдержанно загудели.

— Хорошо сказано, — перекрыл нестройный говор голос кузнеца Полоза. — Он чтит честь меча!.. Будет воином!

— Он достоин быть в стае, — сказал Сокол. — Я сражался с ним и знаю, что молвлю!..

— Он будет воином! — торопясь показать, что теперь может вести равные со всеми речи, воскликнул и Стойко.

И Медведь, покосившись на своего воспитанника, усмехнулся в усы и кивнул:

— Будет.

Тополь оглянулся на Волчонка, плечи которого напряглись, когда он услышал эти слова.

— Что ж, стая сказала свое слово, — выждав, пока стихнут речи, заговорил он. — Скажу и я… Волчонок, сын человека из рода Волка, может стать воином и войти в стаю… Но только чуть позже, — добавил он, когда Недоносок вскинул на него сияющее недоверием лицо, — когда его меч будет перекован заново. Ты так защищал его и свое право им владеть, что было бы неправым делом разлучать вас. Пока же дай руку!

Волчонок без колебаний протянул ладонь. Он только чуть напрягся, когда, протянув его руку за запястье над огнем, вожак порезал ему кожу, выпуская кровь. Несколько капель упало в языки пламени, и те взметнулись вверх в нетерпении — огонь принимал жертву. Продолжая удерживать Волчонка за руку, Тополь заставил его приложить окровавленную ладонь к основанию изваяния Перуна, темному от пролитой ранее жертвенной крови.

— Внемли гласу моему, Перун Сварожич, — сказал он, вглядываясь в строгое суровое лицо бога, — и взгляни на детей своих. Сегодня в стае родились новые псы, новые братья для нас и воины именем твоим. Мы принимаем их в род и стаю. Ныне и навек мы одной крови!

Отпустив руку Волчонка, он отворил кровь и себе, накрывая свежий алый след своим. Потом протянул парню ладонь, и тот готовно схватил ее, отвечая на пожатие.

— Теперь мы одной крови, Волчонок из рода Волка, — сказал Тополь.

Следом за ним к костру потянулись и остальные — в день Посвящения все воины стаи мешали свою кровь, еще раз подтверждая свое братство и родство между собой и новичками. Каждый касался порезанной ладонью основания изваяния Перуна, накрывая след предыдущего без различия, кем был — вчерашним отроком или полуседым кметем, лесовиком или словенином. Но Тополь видел только стоявшего по ту сторону костра Волчонка и чувствовал громадное облегчение — он сделал все, что мог, и готов ко всему, даже к смерти, ведь эти люди не дадут пропасть Недоноску, своему кровному побратиму.

Глава 6

В один из следующих дней, осмотрев и кое-где обновив после долгого зимнего сна ждущий своего часа драккар, половина стаи отправилась в поход. Осев в Новогороде после казни князя Вадима, Рюрик Годославич не давал спуску викингам и нарочно засылал своих людей подалее в устье Невы и море с дозорами. Не считая себя людьми Рюрика в полной мере, стая Ломка Тура несла точно такую же службу. Года три тому назад у них тоже появился драккар.

Было это так. Как-то воропники, уходившие берегом Невы, прибежали назад с вестью, что у берега недалеко отсюда появились викинги. Они успели пограбить несколько малых селений, порезав скот и уведя тех жителей, кого не успели убить. Обрадованные безнаказанностью, грабители двигались как раз навстречу стае и должны были выйти к крепости дня через два-три.

Оставив на стенах малую дружину, стая пошла им навстречу и настигла викингов в одном селении. Вышли они на шум битвы — викинги только ворвались за тын и рубили последних уцелевших мужчин, попутно хватая женщин и детей. Новый противник свалился им на плечи как снег на голову.

Большинство пришельцев в том бою были перебиты, и лишь несколько раненых попали в плен. Грабители оказались урманами, среди которых попадались люди иных племен — юты, селундцы и даже два сакса. Стая готова была разорвать пленных за то, что они сотворили, и Тополю удалось отстоять лишь самых молодых, предложив им выбор — ходить под его рукой в стае или умереть. Такое предложение могло исходить от победителя и его редко отвергали — и они согласились. Встали в ряды стаи и оказавшиеся в трюме рабы-трэлли.

Все это вожак делал с одной-единственной целью: драккар, на котором приплыли урмане, был совершенно цел и странно напоминал ему тот корабль, на котором он ходил сам, когда был лет на двадцать моложе теперешнего и звался Олавом. Принятые в стаю викинги поднатаскали не знавших лодей лесовиков, и теперь уж который год стая ходила морем в дозоры.

Отойдя на два дневных перехода прочь от невских берегов, драккар остановился в облюбованном давно заливе небольшого каменистого островка с крутыми берегами и шапкой леса на макушке. Мимо него редко какая ладья пройдет незамеченной, а для тех, кто пробирался на Русь окольными путями, высылались к соседним островкам дальние дозоры. Уходившие ватажники вернулись нежданно скоро, и их лодья неслась к берегу так прытко, что еще издалека всем стало ясно — пришли недобрые вести. Разбившие стан на галечном пологом откосе воины повскакали с мест. Кто-то закричал, зовя ушедших в лес остальных.

Уводивший десяток воинов к другому берегу невского устья, Всемил первым, пробежав по веслу, спрыгнул на берег, прежде чем лодья остановилась. Упрежденный сторожами Тополь уже сходил по склону ему навстречу. Он сразу заметил, что ватага вернулась с убытком — вместо девятерых на веслах сидели лишь шестеро.

— Что случилось? — подойдя, спросил он.

— Викинги, — коротко ответил Всемил, останавливаясь. — В устье идут с северной стороны, — кивнул он назад, на открывающуюся за спиной реку.

— Успели перевидаться? — Тополь указал глазами на шестерых кметей на веслах.

Всемил качнул головой:

— Они нас не видели. Трое наших с малой лодкой берегом идут, доглядают!..

— Смотри, — прищурился Тополь, — удальство такое до добра не доведет!.. Сами хоть вызвались?

— А то нет! Корелы все трое — ежели и попадутся, викинги не скоро догадаются, кто их послал!

— Не бережешь ты людей, Всемил, — сухо обронил вожак, но тут же словно забыл об этом. — Далече викингов кинули?

— Коль поспешат, назавтра здесь будут.

— Мы их ждать не станем, — усмехнулся своим мыслям Тополь. — Поведешь, покажешь!

К тому времени собрались у прибоя все воины. Они слышали обрывки разговора вожака и Всемила и перешептывались, обсуждая новость. Впрочем, все уже было ясно, и когда Тополь обернулся на людей, встретил одинаково горящие глаза и тянущиеся к ножнам руки. Вышедшие в поход первый раз вчерашние отроки лезли вперед, забыв о свежих мозолях от весел. Волчонок, который мольбой и упрямством уломал вожака взять его с собой, протолкался ближе всех. Он смотрел с такой преданностью и пылом, что, кажется, прикажи ему вожак — и вплавь бы бросился навстречу викингам. Тополь вспомнил, как мальчишка до последнего не слезал с него, уговаривая. У викингов в шестнадцать лет мальчик уже давно был воином и мужем, но вожак не мог применить этого к так недавно найденному собственному сыну.

— Выходим сейчас же, — приказал он, отвечая на немые вопросы, и добавил, взглянув на Волчонка: — А ты жди нас здесь.

Все тотчас же бросились сворачивать стан: затаптывать костры, собирать вещи и снимать драккар с отмели. Волчонок не двинулся с места.

— За что? — тонко воскликнул он и вцепился в рукоять меча. — Почему, вожак? Ведь это мой первый поход!

— Вот потому и пережди на берегу, — попробовал объяснить Тополь.

— Боишься, струшу, да? — мгновенно завелся Недоносок. — Боишься, подведу стаю?.. Я все равно пойду, или ты стащишь меня на берег силой!.. Но я от тебя никуда, хоть режь!

После того как стал одним из псов стаи, Волчонок переменился. Если прежде он ходил тише воды ниже травы, то теперь, чувствуя себя среди своих, ожил и завоевал славу первого задиры. Он словно припомнил разом все обиды, которые претерпел за жизнь, и воздавал за каждую придирку сторицей, словно вершил кровную месть. Если раньше отроки старались его не замечать и долго не воспринимали всерьез, то теперь они начали его сторониться, опасаясь буйного нрава. Он с кулаками отвоевал себе право всюду сопровождать вожака, куда бы тот ни направился, и не спал у порога в его горницу только потому, что Тополь пригрозил выпороть его, как сопливого щенка. Подобное обычно не спускалось никому, но на сей раз Недоноска молчаливо одобряли старшие лесовики, которые в его неуживчивости, упорстве и упрямстве видели желанные для них отголоски старых, дедовских нравов, когда каждый в стае должен был сам отвоевывать себе место под солнцем, не прячась за спины родни и друзей.

И сейчас Волчонок, ловко обогнув вожака, в два прыжка заскочил на борт драккара, который в память о прародителе стаи Ломке Туре носил это имя, и деятельно взялся за работу — подхватывал с берега вещи, укладывая их, первым взялся за шест, отталкивая корабль от берега.

Воропники вернулись в свою лодью, и Тополь с борта «Тура» махнул им рукой:

— Идите вперед — укажете дорогу.

Лодья сорвалась с места. Была она узкой и длинной, легко входила в любую протоку и могла укрыться в камышах. Ей не страшна была отмель и даже заболоченные затоны. Пока «Тур» разворачивался, она вылетела далеко вперед. Всемил, которому дали свежих гребцов, сидел на носу, глядя вдаль.

Они обогнули остров и нацелились на соседний, до которого в тихую погоду можно было добраться и вплавь. Кроме этих двух островов, ближайшей сушей был матерый берег, но уж до него человеку и при попутном ветре один на один с морем не добраться.

За тем островком уверенно летевшая вперед лодья чуть замедлила ход, потом вовсе приостановилась. Из-за прибрежных камней ей навстречу выплыла вторая лодка — поменьше, схожая с обычной рыбацкой. В ней сидели трое оставленных в засаде корел. Подошедший «Тур» принял их на борт, и они повестили, что викинги прошли мимо островка не так давно, направляясь к устью Невы. Услышав об этом, Тополь дал знак поспешать.

Чужаков заметили, только когда прошли почти половину расстояния до берега. Всемил вдруг приподнялся на носу лодьи, вскинул руку. Не отходивший от носа «Тура» Тополь подался вперед.

— Асмунд! — позвал он. — Похоже, они?

Асмунд был одним из викингов и бессменным кормщиком «Тура». Не выпуская правила из рук, он глянул из-под ладони:

— Точно викинги, вожак!.. И вроде как свей!

У самого Тополя никогда не было так зорко зрение. Он видел корабль, но не мог на таком расстоянии отличить торговую шнеку от боевого драккара.

— Обгоним, Асмунд? — Он вскинул глаза на небо. С утра на нем не было и облачка, а теперь откуда-то наползли тучки, предвещая на завтра непогоду.

Тот тихо засвистал в бороду, шевеля губами.

— Должны, — изрек он наконец, — коли Вана-Ньёрду будет так угодно.

Словно откликнувшись на зов, драккар в спину толкнул боковой ветер, и Асмунд отдал приказ поднимать парус. Чуть замедлив бег, чтобы принять на борт и Всемила с его людьми, «Тур» оделся светло-серым с ало-черной турьей головой посредине парусом, и, повернув драккар чуть боком, Асмунд повел его наперерез незваным гостям.

Гребцы налегали на весла, помогая кораблю. Ненадолго пришлось упустить свеев из виду, но они вскоре снова появились — по-прежнему чуть впереди, но уже гораздо ближе. Будто нарочно не замечая драккара, они шли прямиком к устью Невы.

— Хорошо идут, — проворчал кто-то. — Будто кто ворожит для них!

— Ворожит или нет, то нам не важно, — обронил Тополь. — Но, каков бы ни был их ведун, сейчас ему придется иметь дело с нами!

«Тур» летел, нацеливаясь на борт свейского драккара. Там наконец заметили преследователей и ударили веслами сильнее. Но вожак как в воду глядел — если и улыбалась до сей поры удача викингам, то появление хозяев побережья расстроило ее. Асмунд всем телом налег на правило, заставляя драккар, рванувшийся по его знаку вперед, лечь на борт. Он чуть не черпнул воды, но проскользнул-таки перед носом свеев, отрезая их от берега и вынуждая отойти в открытое море.

Пришельцы были далеко не трусами. Они сразу поняли, чего от них хотят, и, когда корабли сблизились настолько, что уже можно было обмениваться знаками, на свейском драккаре подняли щит выпуклой стороной — вызов на бой.

— Парус долой! — крикнул Асмунд.

Половина гребцов тут же бросила весла и кинулась выполнять приказ. Остальные еще гребли вполсилы, поглядывая через плечо на не спеша приближающихся свеев. Те разбирали оружие, снимали с бортов щиты. Засуетились и лесовики, доставая длинные можжевеловые луки и натягивая на них немокнущие тетивы из оленьих жил. Повинуясь новому приказу Асмунда, который сохранял спокойствие, словно ему давно наскучили все походы и бои, «Тур» поднял часть весел и, покачиваясь на волнах, стал приближаться к противнику.

Все это свершалось как бы без участия Тополя. Вожак стоял на носу у высоко вздернутой на форштевне бычьей головы с длинными рогами — головой драккара был череп настоящего дикого тура. Опираясь на обнаженный меч, он только что вскинул на левом локте щит, принимая вызов, но бездумно — рука сама сделала привычный жест. Он застыл, как ледяная глыба, а глаза жадно, до боли, впились в приближающийся корабль.

Еще когда начали сходиться, он смог рассмотреть его и поразился тому, каким странно знакомым показался ему свейский драккар. Этот черно-красный с прямыми полосами парус, эти вырезанные змеи вдоль бортов, эта оскаленная драконья голова с посеребренными клыками. Память упорно и настойчиво копалась в обширных закромах, а когда он увидел и самого хёвдинга, стоявшего на носу с секирой в руках, сердце вдруг заныло, потом забилось, как пойманная птица, а память наконец извлекла с самого дна последнего сундука давно забытые детство и юность.

На него уверенно, лоб в лоб, шел «Дракон», любимый драккар его отца, Эрика Медведя, а тот, кто стоял впереди, готовый начать битву, был не кем иным, как Торвальдом Эрикссоном, его старшим сыном и единокровным братом Олава!..

«Вот оно», — обреченно стукнуло где-то внутри. Вот о чем упреждали все знамения, вот к чему готовили боги. Только в их власти свести их вместе — двух братьев, расставшихся полжизни назад. Меч Локи упруго шевельнулся в руке, поудобнее устраивая свое тело. А что, если он чуял, что сегодня поменяет хозяина? Тополь невольно бросил на него вопросительный взгляд, но Меч Локи уже притворился обычным оружием.

У весел с той и другой стороны оставалось не так уж много народа. Гребцов надежно прикрывали щиты их товарищей — хирд свеев стоял стеной, и такой же стеной против него ждала стая. Только на миг поколебалась она, когда щитоносцы разом приопустили щиты и в свеев метнулись стрелы. Метнулись, гулко бухнули в крашеное и обтянутое кожей дерево — и вот уже снова подняты две стены. Свеи еле успели ответить, но с обеих сторон не было заметно потерь.

Но в следующий миг корабли, плывущие более по воле толкающих их друг к другу волн, сошлись, и обе стены дрогнули, рассыпаясь. Взвились над бортами железные крючья, впиваясь в вырезанные бока и накрепко стягивая два драккара. Со стороны они напоминали борцов, что сжали друг друга в смертельных объятиях.

Битву достойно было начинать вождям, но Тополь, с трудом стряхивая с себя оцепенение, промешкался, и Торвальд ударил первым. Ему подали копье. Примерившись одной рукой, он размахнулся — и ударом вынесло из строя кого-то из молодших дружинников, образовав брешь. Ее тотчас же затянули, но мига хватило — свеи разразились победными кликами и ринулись через борт.

Их встретили щиты и копья. Сразу несколько викингов повисло на вздернутых их тяжестью древках, роняя оружие и хватаясь руками за животы. Но остальные запрыгнули на «Тур», ведомые Торвальдом Эрикссоном.

Перед Тополем оказалось сразу двое свеев, и он привычно, не думая, вступил в бой, в то же время невольно подмечая, что вершит брат. Подле него он заметил молодого парня, двадцати зим, не более. Сын? Выросший Эрик Торвальдссон? Да знали ли эти двое, против кого поставили их боги?

На «Туре» и «Драконе» все смешалось. Стая все-таки сумела остановить натиск свеев, не дав им перебраться на корабль. Десяток самых отчаянных смяли викингов слева, перебравшись на «Дракон». В первых рядах смельчаков Тополь узнал Сокола и Неждана. Добро! Всемил был где-то рядом. Шелом сбился с его головы, и облако светлых волос мелькало в гуще битвы, как огонек.

Силы с обеих сторон оказались равны, и скоро битва рассыпалась на десятки поединков. Каждый рубился с тем, кто был ближе. Раскидав насевших на него свеев — хорошо ни один не оказался знаком! — Тополь отмел от корела прижавшего его к борту врага боковым ударом. Меч Локи исполнял свою работу привычно-легко, и все-таки в глубине сердца, перетекая от держащей его ладони, полнился страх — а ну как предаст, а ну как дрогнет в руке?

И только помнилось, как рухнул, зашатавшись от страшного удара в голову, Всемил.

Не слишком близко у сердца держал словенина Тополь — только и всего, что пошла за него дочка Лана.

А после того, как давняя ссора развела их с Волчонком в разные стороны, и вовсе сравнял его вожак с прочими воинами. Но тут словно сломалось что-то с хрустом внутри — и, расшвыривая всех, кто попадался на пути, Тополь пошел на помощь к родичу. Мгновенно проснувшаяся ярость смыла тревогу и нарождавшийся страх. Какой-то викинг вырос на пути, но был отброшен к борту и неловко приложился головой. Оглушенный, он остался там лежать, и кто-то из расторопных лесовиков уже наклонился — связать первого пленника. Заметя это краем глаза, Тополь уже перешагнул через другого, не посмотрев, свой или чужой, отметил лишь, что тот умирал от раны, и, еле отбив опускающийся на поверженного меч, встал над Всемилом.

Викинг, чей удар он отвел, мигом забыл о раненом. Перед ним был новый враг, и Тополю ничего не оставалось кроме как сражаться — его противником оказался тот молодой парень, которого он уже раз видел подле Торвальда. Кованная несомненно в Гардарике личина закрывала его лицо под шлемом. Из-под нее сверкали лишь пронзительно-синие с прозеленью глаза.

Не желая губить, может статься, родного сыновца, Тополь отбил его занесенный меч и уже хотел приложить молодого викинга рукоятью, оглушив, но совсем забыл, какой меч у него в руке. Меч Локи вдруг, что бывало крайне редко, зажил своей жизнью и устремился вперед. Тополь изо всех сил рванул его назад — и только поэтому окровавленное острие не вышло у молодого викинга из спины. Меч вошел ему в бок, разрубив броню, и парень схватился за края раны, медленно опускаясь на колени.

Всемил был ранен в бедро, и левая нога его уже вся окрасилась кровью. Припав на колено, он наполовину заслонился щитом, пользуясь им как опорой, и продолжал отбиваться, но если бы не Тополь, последний удар стоил бы ему жизни. Молодой викинг упал совсем рядом с ним, и Всемил оттолкнул его.

Только тогда он заметил вожака.

— Ты? — Глаза его недоверчиво заблестели. — Вожак!..

— Береги силы, — коротко осадил его тот.

Всемил с облегчением опустился на палубу, отложив меч и обеими руками стискивая ногу, стараясь хоть так унять кровь. Рана была глубока и опасна, бегущая руда никак не желала униматься.

— Вожак! — позвал он. — Если я умру, ты…

Тополь не отозвался, не прикрикнул на вздумавшего умирать прежде смерти — на него надвигался тот, чье появление враз заставило его забыть обо всем.

Торвальд Эрикссон, старший брат!

Теперь, когда они были так близко, что могли бы даже сквозь шум боя услышать голос друг друга, отпали последние сомнения. Это и в самом деле был он — уже наполовину седой, с потемневшим и изъеденным морщинами лицом, которое наполовину закрывала взлохмаченная пегая борода. Утративший прежнюю подвижность, но обретший пробивную силу порока, которым вышибают заложенные засовом ворота. Воины стаи разлетались от него в разные стороны — хёвдинг искал встречи с вожаком, как и полагалось в бою: вожди сами выясняют отношения между собой.

У ног Тополя сидел в луже крови Всемил, его человек, которого он не мог и не хотел бросить. Отступать он не стал, и Торвальд разразился коротким лающим смехом, бросаясь в бой.

Тополь еле успел поднять щит — секира врезалась в дерево и разломила его со звонким хрустом. Левая рука онемела до плеча, и Тополь с трудом увернулся, сбрасывая обломки щита под ноги. Торвальд описал секирой гудящую дугу — она тяжело бухнула в мачту за спиной вожака. Строеросовая лесина отозвалась сдержанным гулом. На краткий миг секира застряла в ней — Торвальд напряг под броней плечи и выдернул ее, но этой мимолетной заминки его противнику хватило, чтобы уйти в сторону, уводя хёвдинга от мачты и раненого под нею.

Они сошлись в двух шагах от борта, и ослепленные боем их дружины раздались в стороны, освобождая место. Не надеясь найти новый щит, Тополь успел подхватить меч Всемила и осторожно отступал, еле успевая отбивать удары секиры. Меч Локи, еще вымазанный в крови, взлетал, как попавшая в силок птица, рвался из рук, и Тополь отстраненно следил за ним. Не было сомнений — он признал человека, когда-то державшего его в руке. Только что он испил крови, и как знать, что пробудилось в его загадочной душе? Ведь Локи был предателем. Вдруг также способен предать его и меч?

Торвальд теснил его к борту. Он не мог не видеть, как упал его сын, и жаждал отмщения. И оно свершится. Сейчас Тополь будет убит — за то, что пролил кровь своего родича, и потому, что так распорядились боги…

Он знал, что так будет, и не удивился, когда нога запнулась о чье-то распростертое тело, и он, взмахнув руками, рухнул на скамью, крепко присушив локоть о край.

Вся стая — или так только показалось в последний миг? — ахнула как один человек. Торвальд занес секиру.

— Во имя Одина! — прорычал он, начиная замах…

Тополь еще успел последний раз поднять Меч Локи — не остановить, так хоть отвести в сторону смертельный удар, — но тут сбоку послышался низкий горловой рев, и что-то темное промелькнуло мимо. Опускавшаяся секира наткнулась на непреодолимую преграду, скрестилась с нею — и была отброшена в сторону, как перышко!

Приподнявшись на локте, Тополь с удивлением узнал невесть откуда взявшегося Волчонка, который с рычанием остервенело рубился с Торвальдом. Он размахивал мечом так, словно напрочь забыл воинскую науку, но тем не менее мало-помалу теснил викинга, тот просто не мог выстоять против такого напора.

А это было практически невозможно, потому что Недоносок неожиданно для всех оказался настоящим берсерком. Он просто отодвинул возвышающегося над ним на три головы викинга к борту и свалил прижатого к краю Торвальда страшным косым ударом в плечо. Меч разрубил викингу руку до самой кости. Торвальд перехватил секиру здоровой рукой, но еще дважды взметнулся меч — и он тяжело рухнул за борт. Даже не проводив его взглядом, Волчонок двумя руками покрепче перехватил черен своего Друга и пошел рубить направо и налево.

Тополь поднялся, ощущая в теле странную легкость, — после пережитой близкой смерти жизнь вдруг наполнилась яркими красками, звонкими звуками, движением и светом.

Бой замирал. Прорвавшихся на борт «Дракона» лесовиков оттеснили назад, но лишь для того, чтобы туда, спасая свою жизнь, устремились пять или шесть викингов. Пока большинство отбивались, двое отчаянно рубили арканы и выдергивали крюки, которыми были связаны два корабля. Но драккары сцепились намертво, и, поняв, что уйти на корабле не удастся, уцелевшие бросились к борту и попрыгали в море.

Несколько горячих парней тотчас вскочили на скамьи, готовые последовать за ними.

Одним из первым оказался Волчонок. Видя, что враги уходят, он с рычанием прыгнул вперед, и Тополь еле успел броситься следом:

— Назад!.. Оставьте их!

Повелительный голос вожака возымел привычное действие. Прыгать раздумали, и поднятые руки одна за другой опустились.

Крик Тополя остановил и Волчонка, нагнав его уже в прыжке и заставив вернуться назад. Пригнувшись и пошире расставив ноги, Недоносок стоял рядом с вожаком и дышал хрипло, с придыханием и еще клокотавшим в груди рыком, с каким только что добивал викингов. Бросив на сына косой взгляд, Тополь невольно поежился — ему вдруг померещилось, что подле него застыл, напрягая поджарое тело, крупный волк. Дабы избавиться от наваждения, Тополь положил ему руку на голову. По телу Волчонка прошла дрожь, и вожаку на миг почудилось, что под пальцами его в самом деле улегается вздыбленная на загривке звериная шерсть.

— Не стоит их преследовать, — сказал Тополь больше для него, чем для остальных. — Даже если они доберутся до берега благополучно, в чужом краю им прожить будет трудно.

Волчонок встряхнулся, выпрямляясь с видимым усилием, и обернулся на вожака. В его светлых глазах медленно таяли золотистые звериные искорки.

— Мы победили? — спросил он по-детски наивно.

Чтобы окончательно вернуть ему человеческий рассудок, Тополь сгреб его за плечи:

— Да. Больше они сюда не сунутся!

Это и в самом деле была победа. Почти половина хирда Торвальда Эрикссона лежала на палубах двух драккаров, не подавая признаков жизни. Некоторые умерли от страшных ударов — в лицо или живот. Двоим-троим отрубили по плечи руки. Тополь сильно подозревал, что это было делом рук Волчонка, — после того, как он свалил противника намного сильнее и выше него, казалось уместным думать именно так.

Победители очищали палубу. Трупы викингов сбрасывали за борт, в трюм сволакивали попавших в плен. Многие из них были ранены. Лесовики, не привыкшие брать пленных, давно бы прирезали всех, но вожак успел остановить занесенные ножи.

Опираясь на плечо Волчонка, Тополь прошел по палубе «Тура». Он направлялся ко Всемилу, который все еще сидел под мачтой. Над ним склонилось сразу несколько человек. Кровь уже унялась, но ее вытекло столько, что раненый еле дышал. Он побелел, под глазами залегли синие тени. Бессильно обмякнув на руках товарищей, он покорился своей участи и позволил делать с собой все, что угодно.

Наклонившись над зятем, Тополь коснулся рукой его похолодевшей щеки.

— Всемил! — позвал он. — Ты слышишь меня, Всемил?

Ресницы того чуть затрепетали. Приоткрыв мутнеющие глаза, парень нашел Тополя и Волчонка рядом.

— Вожак, — прошептал он потемневшими губами. — Ты?..

— Я. Все хорошо, Всемил.

— Знаю… Слышишь, Волчонок? Вот и кончился наш бой! — Он слабо улыбнулся. — Теперь тебе не с кем спорить… А помнишь, как ты меня порезал?.. Я видел сегодня, как ты сражаешься! Если бы я знал раньше, что этим все кончится!.. Ты ведь и меня тогда — как этих… вслепую!..

— Ты бредишь! — решительно перебил его Тополь. — Давай набирайся сил!.. Осторожнее с ним, — обратился он к парням, поднимавшим раненого.

Двое словен покрепче бережно подняли Всемила, собираясь перенести на корму «Тура», где уже устроили навес для раненых. При этом один из них случайно задел до сих пор лежащего на палубе подле мачты молодого викинга. Тело еще не успели выкинуть за борт, и сейчас, когда словенин, споткнувшись, досадливо пнул ногой труп, он вдруг застонал.

— Надо же! Живуч! — проворчал войн.

Уже отвернувшийся Тополь оглянулся и вернулся к поверженному. Опустившись на колено, он перевернул лежащего лицом вниз и сорвал с головы шлем с личиной.

В небо смотрело совсем молодое лицо, обрамленное пушком юношеской бородки. Сине-зеленые глаза подергивались дымкой, из угла прикушенного рта текла струйка крови. Молодой викинг был в сознании, но смотрел нарочито мимо склонившихся над ним людей. Лицо его уже исказила предсмертная мука, и Тополь, как ни вглядывался, не мог найти в нем сходства с кем бы то ни было.

— Отнесите этого к нашим, — распорядился он, выпрямляясь.

— На что? — перешагивая через скамьи, подошел Асмунд. — Его рана наверняка смертельна. Он не выживет. Но даже если бы и так… Ты, видимо, плохо знаешь свеев, вожак. Это не простой викинг, и он вряд ли согласился бы ходить под твоей рукой. А продать его в Ладоге ты не сможешь!.. Лучше убей его, как велят ваши законы.

Он говорил по-словенски, но Тополь ответил ему на северном наречии, общем для свеев, урман и ютов-датчан:

— Я знаю свеев лучше, чем ты думаешь, Асмунд. И ты скоро в этом убедишься… А пока займись им. Он не должен умереть от этой раны.

Кормщик и молодой викинг, слышавший поневоле весь разговор, поняли его слова по-своему — для них они означали, что для пленника придумана другая смерть. Это было в обычае викингов — развлекаться с пленными, и оба не удивились. Асмунд легко подхватил молодого викинга на руки и бережно понес к остальным раненым. Тополь провожал его тревожным взглядом — ему то страстно хотелось, чтобы парень выжил, то он был готов молить всех богов, чтобы он умер. И все потому, что пленник был сыном его старшего брата. Брата, которого только что отправил в Вальгаллу его собственный сын… Боги, боги, что же вы наделали? Это ли вы задумывали? И для чего?.. И как теперь жить?

Убрав последние свидетельства боя, победители отцепили захваченный драккар, захлестнув его гордую шею якорной веревкой, и, развернувшись, пошли к берегу. Раненым следовало оказать помощь и лучше это было сделать на суше.

Только на берегу Тополь смог наконец задуматься о своей стае. На сей раз обошлось без больших потерь. Всего четверо лежали на носу, как полагается храбрейшим: завернутые в плащи двое лесовиков, один Словенин и молодой корел Юге, вчерашний отрок. Несколько было раненых, среди них двое — тяжело. Но если о Всемиле можно было не беспокоиться, то второй явно умирал.

Услышав о нем, Тополь подумал, что ослышался, и попросил повторить, а когда поверил своим ушам, отправился взглянуть собственными глазами.

Лежа у разведенного костра и прижав руки к груди, глядя в небо, умирал Сокол, муж Росы.

Тугая повязка охватывала его грудь и успела покраснеть от крови. Топор одного из викингов мало не насквозь разрубил ему грудь, и теперь Сокол еле дышал, захлебываясь кровью. Каждое движение отзывалось мучительной болью в разрубленных ребрах.

Когда Тополь опустился подле него на колени, он оцепенело смотрел в небо, изо всех сил сдерживая дыхание, — только когда не дышал, он не испытывал боли. Почувствовав возле себя движение, он скосил глаза вбок.

— То… То… — попробовал заговорить он. Вместе с воздухом изо рта вытекла струйка крови.

— Молчи. — Вожак дотронулся до его начавшей холодеть руки. — Не мучай себя!

Непослушные пальцы зашевелились, пытаясь ответить на пожатие.

— То… Тополь… — сделав над собой усилие, выговорил-выкашлял с кровью Сокол, — Роса!..

Он глухо застонал от боли, жмуря глаза. По вискам его текли слезы.

— Тебе нельзя говорить, — попробовал успокоить его вожак. — Успокойся — она не будет забыта стаей. Ты же знаешь!..

Переждав приступ, Сокол снова открыл глаза.

— Роса… твоя, — еле слышно, одними губами, выговорил он.

— Что? — Не веря своим ушам, Тополь наклонился над умирающим.

Но Сокол смотрел в небо светлеющими глазами. Губы его что-то говорили — возможно, он уже видел своих родных и называл давно погасшие имена.

На легкой лодке двоих расторопных молодших отправили вперед, так что драккары встречало мало не все население крепости и большая часть жителей поселка.

«Тур» первым ткнулся носом в отмель, и Тополь сбежал по веслу на землю. Первым его встретил Медведь. Обнявшись с вожаком, он нашел среди сходящих на берег Стойко и подмигнул парню.

Когда на берег стали выносить раненых и умерших, многоголосый говор и сдержанный плач прорезал высокий отчаянный крик.

Кричала Роса, вышедшая встретить мужа. Изо всех сил прижимая к себе маленькую дочку так, что девочка от боли расплакалась, она осела на землю и зашлась в безудержном визге-плаче. Это был полный боли звериный крик самки, потерявшей самца. Она легко перекричала других вдов. К ней бросились, поднимая и забирая у нее ребенка. Женщина забилась на заботливых руках и немного стихла только после того, как на нее вылили ведро воды.

Из пленных же не умер никто, и даже тот зеленоглазый, которого и впрямь звали Эриком, что выпытал у него приставленный ухаживать за ним в свободное время Асмунд, не собирался прощаться с жизнью, хотя и не радовался тому, что остался жив.

Встав в воротах крепости, Тополь внимательным взглядом проводил пленных. Он не мог отделаться от мысли, что допускает ошибку, за которую скоро придется поплатиться. И он все еще думал об этом, когда подошел посланный отрок и доложил, что всех свеев заперли в клети.

Вечером, смыв в бане кровь и напряжение похода, стая собралась в гриднице за обычной трапезой. За поселком у рощи уже вырывали домовину, куда завтра сложат тела павших и разведут над ними священный костер. Завтра будет тризна.

Взяв в руки первый каравай, Тополь поднялся, обводя взглядом затихающую гридницу. Даже суетившиеся отроки остановились, вперяя в него взгляд.

— Не дело разговоры заводить перед честной трапезой, — заговорил вожак, находя поочередно взгляд каждого, — но хочу я у стаи прежде совет спросить… Когда-то давно, два десятка зим тому назад, я тоже ходил в хирде одного викинга. И случилось так, что судьба отвернулась от нас в последнем бою. Мы тоже, как те, что сейчас заперты в клети на задах, попали в плен. Нас ждала смерть — как ждет она всякого, окажись он в руках врага… Но боги помогли мне спасти жизнь — и вот я здесь, вожак нашей стаи. Но если бы не знак богов, не посланная мне удача, не было бы тут ни меня, ни вас… И вот я хочу спросить у тебя, стая, должны ли мы ныне поступить так же? Должны ли испросить у богов знака о том, как нам поступить с этими людьми? Кто знает, какая судьба ждет их потом!

Когда он начал говорить, вокруг царила внимательная тишина, но по мере того, как смысл сказанного начал доходить до воинов, в гриднице родился и пополз недоуменный шепоток. Наконец со своего места тяжело поднялся Асмунд.

— А я в таком случае хочу спросить у тебя, вожак, — заговорил он, — с каких это пор ты задумался о судьбе пленных настолько, что спрашиваешь совета у стаи?

— Затем, Асмунд, чтобы напомнить тебе, как ты сам оказался в стае, — молвил Тополь.

Кормщик раздул ноздри, сжимая кулаки и борясь с собой.

— Он прав, — неожиданно донесся голос одного из старших лесовиков, брата погибшего Сокола. — Не в обычаях лесовиков брать пленных, и ты оставлял жизнь пленным всего трижды — в год, когда нас разбили и выгнали с родных земель, потом когда мы взяли драккар и наконец сегодня. Те два раза стая была согласна с тобой и потом не жалела о приемышах. — Он покосился на Медведя и Тополя-младшего, первенца своего погибшего младшего брата. Сын Сокола впервые сидел в гриднице со взрослыми мужами, заступив в ней место отца согласно обычаю. — Так держи перед стаей ответ — на что тебе понадобилось спасать им жизнь?

Тополь крепче стиснул руками каравай:

— Когда я ходил на драккаре викингов, меня звали Олавом Эрикссоном. А тот хёвдинг, против которого мы сражались, звался Торвальдом Эрикссоном, и у нас в руках его сын Эрик. Его отец — сын моего приемного отца…

В гридне повисла понимающая тишина. Лесовики хорошо знали, что такое родня, — в стае все считались друг другу кровными родичами или побратимами. Но остальные не желали этого признавать.

— Ты хочешь, вожак, чтобы мы согласились оставить жизнь твоей бывшей родне, хотя эти люди сами проливали кровь наших побратимов? — гнул свое брат Сокола. — Будь справедлив, вожак! Иначе не пришлось бы держать ответа перед стаей!

Сидевший сбоку от Тополя Волчонок напрягся, сжимая кулаки. Он был готов броситься на говорившего через стол и достать его голыми руками. Тополь не удивился бы, разглядев в его глазах медленно загорающийся огонек ярости, но он не смотрел на Недоноска.

— Мне не нужна их жизнь, и я сам могу убить их во славу стаи и в память о павших, — спокойно ответил он. — Я просто хочу испросить у богов знака — что нужно им? И прежде чем исполнить свой долг, посоветоваться с ними — дадут ли они какой-нибудь знак!

— Обратиться к Перуну? — подал голос кто-то из словен. — Добро! Пусть так.

Стая загудела, обсуждая предложение вожака. На том и порешили.

Глава 7

Погребали мертвых у рощи на всхолмии, там же, где с давних пор провожали покойников в иной мир и жители поселка, и нескольких окрестных починков.

Лесовики не сжигали своих умерших, просто возвращали тела земле, из которой все вышли. Но последнее время вместе с лесовиками рядом ложились и словене, и корелы, и обряд поневоле пришлось изменить. Теперь павших опускали в домовину, над которой затем зажигали погребальный костер. И общий пепел засыпали землей.

Погребальный костер был уже сложен, и словенский ведун вместе с вожаком лесовиков совершили последние обряды, когда привели пленных свеев. Оставалась малость — узнать у богов, отправятся ли пленники рабами вслед за павшими в иной мир или останутся на этом.

В том бою уцелело всего пятеро, и они явились все вместе — четверо несли пятого. Торвальд Эрикссон все еще оставался на грани жизни и смерти. Его рана могла воспалиться, но молодой викинг держался твердо. Когда его принесли и осторожно опустили на землю на плаще, он пошевелился и попробовал подняться. Двое его хирдманнов опустились на колени и помогли ему сесть, подставив для опоры свои плечи.

Пока пленных вели и они устраивались у подножия погребального костра, за ними зорко следили десятки внимательных глаз. Все — от собравшихся на тризну поселян до щенят — коршунами смотрели на свеев, подмечая каждое движение, каждый взгляд и вздох. Замечали даже, как скользят по земле их тени, не пролетит ли внезапно птица, не сожмет ли собственное сердце предчувствие. То, что даже пред лицом явной смерти пленные заботились о сыне своего хёвдинга и держались твердо, заставило кое-кого из воинов уважительно покачать головами, но это не могло быть ответом богов.

Ведун, упрежденный заранее, обратился к солнцу, воздев руки:

— Боже великий, Даждьбог огнеликий! Свете преславый, отец огнесущий! А буде ты наш покровитель и заступник от коляды до коляды! А яви ты намо силу и благость свою! Боже великий, Даждьбог огнеликий! Свете могучий, благо несущий!

Тополь, не мешавший ведуну закликать Даждьбога, махнул рукой ждущим в стороне отрокам. Проворно подбежав, один из них протянул ему маленькую плетеную корзинку, где сидел в спешке пойманный дикий голубь-вяхирь. Приняв корзинку, Тополь шагнул к ведуну. Тот должен был выпустить птицу и по ее лету разгадать ответ богов.

Свеи попритихли, понимая, что происходит нечто значительное. Они не сомневались, что ведун молит своих богов перед тем, как принести их в жертву.

Ведун некоторое время стоял, подняв руки и прислушиваясь к неразличимому для прочих голосу Даждьбога. Когда же он открыл глаза, Тополь ждал наготове с голубем. Приняв птицу, ведун погладил маленькую головку — вяхирь сидел очень смирно, словно гордился собой.

— Лети, Даждьбогов вестник!

Ведун резко подбросил птицу вверх, и тотчас же отроки разом вскинули луки. Лесовики от века гадали только так: успеет выпущенная на волю птица укрыться от стрел в лесной чаще — боги дают добрый ответ. Падает наземь подбитая — боги не дают благословения. Тополь успел мельком вспомнить, сколько пришлось в прошлые годы уламывать упрямого ведуна, который стоял на том, чтобы не вмешиваться в деяния богов и не менять их заветы по-своему. Но он и слыхом не слыхивал о Йотунхейме, где не знали иного общения с богами.

Три стрелы взвились свечками ввысь — и уже выравнивающий полет вяхирь вдруг кувыркнулся через голову и, вразнобой махая крыльями, упал обратно. Стрелявшие бросились к нему — голубь был еще жив и отчаянно трепыхался. Так, бьющегося, окровавленного, его и поднесли вожаку с торчащей в боку и пронзившей птицу мало не насквозь стрелой.

Тополь вздел голубя, показывая:

— Боги сказали свое слово!

— Смерть! Смерть викингам! — отозвались воины.

Ведун помалкивал. Принесла нелегкая людей из дальних земель — творят, что хотят, на свой лад. Ох, не к добру все это! Как бы впрямь не прогневались Светлые боги на чужаков, да и на него заодно, за то, что слов да обещаний их слушался и против не шел!

Тополь молча свернул птице шею, бросил на сложенный костер. Он тоже не радовался знаку богов. Среди тех, кто сейчас будет убит, и его сын, Эрик Торвальдссон. Страшное дело поручили боги своему слуге! Своими руками убить свою кровь. Хуже только лишить жизни родное дитя!..

Тополь оглянулся туда, где среди молодших кметей стоял Волчонок. А что, если бы боги потребовали его жизнь?..

Нет! На такое он не пойдет! Чужого сына еще мог, пусть и без радости, но своего!.. Зачем служить таким богам, которые требует от людей в знак любви отдать самое дорогое — своих детей?

Он не будет послушным рабом богов. Он исполнит их волю — но подарит викингам смерть, о какой они мечтают, — эти люди умрут с оружием в руках, как воины, и после смерти перед ними откроются ворота Вальгаллы. Там, за кубком доброго пива, они повестят остальным о своей кончине, и даже если это дойдет до ушей самого Одина… Да пусть они там передерутся, эти боги!

Но его мелкие сомнения не слышны Светлым. Богам нет дела до того, что думает и чувствует каждый человек. Они наделили людей свободой воли и могут покарать труса или преступника, но сомневающегося только наставят на правильный путь.

— Принесите им мечи, — приказал он и, уже зная, что воины его послушались, направился к пленным свеям.

Эрик Торвальдссон сидел на разостланном плаще, поддерживаемый своими спутниками. Двое других стояли у него за плечами. Он снизу вверх бесстрашно взглянул на вожака и стиснул зубы, чтобы сдержать рвущийся наружу гнев.

— Негоже, — заговорил на северном языке Тополь, — отправлять героев в обитель богов без спутников. Вы последуете в Мир мертвых за своими господами. Но вы храбро сражались, и боги дарят вам последнюю милость — каждому из вас позволят умереть с оружием в руках, как воину.

Эрик Торвальдссон, на которого он смотрел, даже не скосил глаз в его сторону.

— Неплохо придумано, — наконец прохрипел молодой викинг, облизывая сухие губы. — Клянусь бородой Одина, если бы ты попал к нам, я бы смог оказать тебе такую же милость…

Не в силах бездействовать дольше, Тополь оглянулся и махнул рукой кметям, чтобы принесли оружие для викингов. Эрик Торвальдссон внимательно следил за людьми.

— Боюсь, — промолвил он с невеселой усмешкой, — что я не смогу порадовать тебя достойным поединком…

Тополь отвернулся, поглаживая и ощупывая рукоять Меча Локи. Прикосновение к знакомым змеям успокаивало. Он не заметил, как один из викингов, поддерживающих сына хёвдинга, тот, что постарше, вдруг подался вперед, вперив взгляд в его оружие.

— Эге, хёвдинг, — услышал Тополь за спиной его голос, — сдается мне, что я уже где-то видел твой меч!.. Кто ты?

Погребальный костер и ждущая начала тризны стая исчезли. Тополь стремительно развернулся к викингам, отыскивая глазами говорившего. На него смотрел человек ненамного старше его самого.

— Что ты сказал? — переспросил вожак.

— Я сказал, — викинг выпрямился, все еще придерживая плечо Эрика Торвальдссона, который тоже внимательно прислушивался к разговору, — что видел похожий меч в доме моего хёвдинга, в Стейннхейме. Как он попал к тебе?

— Не все ли равно? — Тополь крепче сжал рукоять. Померещилось ему, или кованые змеи потеплели и словно бы задышали? — У мечей, как и у людей, часто бывают сложные судьбы… Ты не мог ошибиться?

— Может, я и ошибаюсь, потому что уже почти два десятка лет, как он исчез. Я мог забыть, как он выглядит, но только про этот меч до сих пор поют скальды во всей округе… Довольно долго, лет сто, он торчал в стене Стейннхейма, оставленный там самим Одином в наследство одному из потомков первого хозяина поместья. Его пытались вытащить из стены многие, но он, как красавица Герда, не покорялся никому. До тех пор, пока какой-то мальчишка-трэлль, по слухам, незаконный сын последнего хозяина, Эрика Олавссона по прозвищу Медведь, однажды ночью не сладил с ним…

Но трэллю нельзя владеть таким оружием. Эрик Олавссон дал ему другой меч и взял в хирд, а тот самый забрал по праву старшего его первенец Торвальд Эрикссон… Впрочем, ему пришлось с ним расстаться через несколько лет — получилось, что однажды летом он остался дома, и его второй брат, Гюнтер Эрикссон, ушел в поход с прадедовским оружием. Но видно, правду говорят скальды — есть мечи, которые сами выбирают себе хозяев. Гюнтер Эрикссон не вернулся из похода… И если я не ошибся и это тот самый меч, то ты убил Гюнтера Эрикссона!

Молодой Эрик Торвальдссон, собрав силы, наконец сел прямо и потянулся дрожащей рукой к Мечу Локи. Тополь отпрянул.

— Гюнтер и Гуннар Эрикссоны погибли не от моей руки, — выдавил он. — Я лишь забрал у их убийц то, что по праву принадлежало мне.

— Значит, ты и есть, — викинг вскочил, — ты и есть… тот мальчишка-трэлль?

— Да. — Тополь бросил быстрый взгляд на свою стаю, отчаянно желая, чтобы они все исчезли или оглохли. — А вы — у меня в гостях…

Он отступил, не давая викингу сказать еще что-то и чувствуя на своей спине пристальные взгляды людей. Те уже все поняли — боги сказали последнее слово, и свеи должны быть пощажены.

Прогорев, потух погребальный костер, насыпали над пеплом домовины курган, заколов молодого жеребца и быка с коровою для жертвенного пира. Отгремела мечами и щитами тризна, опустели бочонки с пивом и медовухой, стихли песни и клики, и жизнь стаи понемногу начала возвращаться в прежнее русло.

Гостей-пленников поселили в полупустой пока клети отроков, что в дружинной избе. Слабого после ранения Эрика Торвальдссона устроили отдельно, и ходить за ним вызвался сам Асмунд-кормщик. Он же распорядился вытащить на берег «Дракон», осмотрел его бока и днище и решил, что будущей весной, буде наберется достаточно народа, можно выйти уже на двух кораблях, а не то продать его хоть и в Ладоге. Пока же, отдав последний долг павшим, в боевой поход на «Туре» ушла вторая половина стаи, под началом Медведя. Тополь сам бы с удовольствием отправился с ними, но не мог оставить Эрика. Тревога за парня не давала ему покоя — ни отпустить, ни уговорить его остаться вожак не мог.

С прибытком вернулась ватага Медведя. Драккар, правда, не добыла, зато везли золото, серебро, оружие и два бочонка иноземного вина, взятые на погромленном варяжском корабле. Грабитель даже не дошел до словенских берегов и не успел натворить бед. Трюмы, в которых на обратном пути сидели бы захваченные пленники, оказались пусты. Медведь побросал в них тела варягов и потопил драккар в открытом море. Все его ватажники вернулись живыми, хотя почти половина имела отметины мечей и стрел побежденных.

Медведь пришел перед самым Перуновым днем, и его воины гордились на празднике своими шрамами, похваляясь больше ими, нежели воинским умением. Тополь и ведун-арбуй закололи заранее отобранного быка, и на кургане, где спали павшие в боях, до рассвета не смолкали боевые крики, звон клинков и конский топот.

Нарушив все обычаи — лесовиков и словен, — Тополь ушел с тризны, не дожидаясь рассвета. За спиной на кургане горели костры, и в их свете мелькали черные тени пеших и всадников. Псы стаи сцепились — кто на мечах, кто на кулачках, а кто в седлах, и приученные кони хватали друг друга за гривы зубами. Не имевшие детей женщины, отроки и щенята тоже были там — кто выказывал свою удаль, кто во все глаза смотрел на бойцов, кто слушал сказания о старых временах. Женщина-лесовичка могла натянуть лук, от которого словенка надорвала бы чрево, билась в кулачном бою стенка на стенку, без седла скакала на коне и разве что в походы на равных с мужами не ходила. Стаи по полгода оставались без воинской защиты, женщинам волей-неволей приходилось уметь все, и ни один вожак Лесных Всадников не мог отказать девке, если та желала стать воином. Другое дело, что всякая хоробрствовала до поры — пока не поведет ее милый друг весной рука об руку вокруг зацветающего краснотала.

Крепость уже спала. В такой день дома оставались старые, малые и хворые, да дозорные ходили по заборолам, завистливо вздыхая. Не замеченный никем, Тополь пробрался в свою ложницу и сорвал с плеча плащ, с маху швырнул на лавку узорный пояс с мечом.

Все валилось у вожака из рук. Улетев дальше всех, канула в воды Невы стрела, будто кто толкнул под локоть, пролилась из братины пенная брага, не порадовала сердца слишком легкая победа в рукопашной — его противник споткнулся на ровном месте, а более никто не пожелал схватиться с вожаком на кулачках, — и даже безобидные шутки побратимов казались нынче особенно колкими. Он знал, что завтра на него будут коситься, но не мог оставаться дальше на кургане. Мысленно испросил прощения у павших и, стащив через голову расшитую праздничную рубаху, растянулся на ложе.

Поджидавшая своего часа усталость навалилась, словно подкравшийся ворог. Тополь уже смежил веки, когда снаружи послышалось и мигом прогнало сон легкое царапанье в дверь.

Вожак упруго вскочил:

— Кто там?

— То я, — долетел прерывистый женский шепот. — Роса… Пустишь ли?

Прежде чем Тополь успел молвить хоть слово, она толкнула дверь и тенью скользнула в темную ложницу, с головой закутанная в мужнин зимний плащ и потому казавшаяся чужой. Вожак поднялся ей навстречу, и женщина шагнула ему в объятия, припав к груди. Тополь заметил, что она вся дрожит.

— Случилось что? — шепнул он.

Спешный ночной бег к вожаку мог означать только одно: стряслась какая-то беда. И он почти поверил в это, когда в ответ на его слова Роса ткнулась носом ему в грудь и разрыдалась.

— Да ты чего? — ахнул он.

Сколько уже миновало времени с тех пор, как последний раз плакали у него на груди женщины! Даже Лана и та предпочитала лишь осторожно всхлипывать, застенчиво утирая слезы кончиком пальца. Роса рыдала мало не в голос, словно у нее только что умерли все дети разом. Усадив плачущую женщину, Тополь обнял ее за плечи, оглаживая по голове и выбившейся из-под плата косе.

— Успокойся, Роса, не надо, — повторял он. — Все минет, вот увидишь!.. Все перегорит!.. Ты потерпи немного! У тебя дети — дочка маленькая… Тебе ее поднять надо, сыновей вырастить… Я знаю — это трудно одному, я сам после Ланы…

— Тополь! — вскрикнула Роса, подняв зареванное лицо, и, вырвавшись, сама обвила его шею руками, поворачивая к себе. — Тополь, это я во всем виновата!.. Я какую ночь уснуть не могу! Давно б по словенскому обычаю за Соколом ушла, да дети держат, а если б знала, что такая мука будет жить, то и на детей не поглядела бы — умерла бы!.. Я ведь… смерти его желала! Понимаешь ты? Смерти!

— Да ты что? — Тополь попробовал снять с себя ее руки, но Роса вцепилась в него мертвой хваткой, и он оставил эту затею. — Не верю я тебе, Роса!.. Как можно мужу, отцу своих детей, своему защитнику смерти желать?

— А вот можно! — страстно закричала женщина, и Тополь чуть не бросился зажимать ей рот рукой, опасаясь, как бы кто не подслушал. — Можно!.. Если бы ты только знал, сколько слез я пролила за эти годы, сколько ночей не спала!.. А впрочем, что я! — Вдруг, сама отпустив его шею, Роса отвернулась, бессильно уронив руки. — Ты же ничего не видел, ничего не замечал… А что я первенца вопреки мужниной воле твоим именем назвала?.. А младший мой сын — он ведь родился, когда твой Ворон ушел! Я тогда решила — пусть будет в стае новый Ворон… А моя дочка… Ты знаешь хоть, как её зовут?

— Как? — выдохнул Тополь, чувствуя, что уже знает ответ.

— Ланой! — зло выкрикнула Роса. — Я так хотела, чтобы хоть кто-нибудь из моих детей был от тебя!.. Ты ведь мог меня взять тогда, после нападения на нашу стаю, и я бы не спорила!.. Почему ты этого не сделал?

— Я не хотел, — сознался Тополь. — Это было бы…

— Это было твое право! Ты вожак и мог получить лучшее!.. Я ждала, думала — хочешь сперва для всей стаи новые охотничьи угодья найти, а ты… Я к Соколу от отчаяния кинулась. Он мне прохода не давал! Думала — забуду… Сперва так оно и было. Ребенка его полюбила, ждала… А родился — и пожалела, что не на тебя похож. Да только поздно было!

Она уже совсем успокоилась и сидела рядом на ложе, опустив плечи и кусая губы. Только мокрые щеки говорили о том, что она недавно плакала. Сейчас ее можно было выставить за дверь, но Тополь сидел рядом и смотрел на женщину.

— И что же теперь? — нарушил он короткое молчание.

Роса вскинула на него лицо. Глаза ее заблестели в полутьме. В них отражался огонек светца. В его мерцающем свете можно было заметить, как меняется лицо женщины.

— Я столько лет терпела, — зашептала она, подавшись к нему. — Знаю обычаи: есть муж — терпи, каков бы ни был! Но я надеялась, верила, ждала — вдруг его убьют! Если бы он чаще дома обедал, я бы ему в варево нашла что подсыпать, чтоб он скорее к пращурам отправился… А так… Сколько я молилась! Сколько ночей не спала!.. Вы в походы уходите, а я загадываю — пусть лишь один из вас вернется, и хотела, чтобы вернулся ты!.. Пока он был жив, я мечтала, как обрадуюсь, что освободилась от него, ведь его брат женат, он не сможет взять меня в жены по обычаю лесовиков, и ты, вожак, должен будешь распорядиться мною… А тут один путь… А когда сбылось, что загадывала, — не веришь, такой меня страх взял! Умерла бы — да дети малые держат!.. А если ты сейчас скажешь, что я сама виновата, то и они не удержат!

В глазах ее полыхнуло такое пламя, что Тополь вдруг поверил — Роса сделает так, как говорит. Понадеявшись на обычай лесовиков сообща воспитывать сирот, она убьет себя на кургане.

— Не делай этого! — прошептал он. — Слышишь? Не смей этого делать!

Он протянул руки, и Роса бросилась в его объятия, прижалась к его груди, блаженно вздыхая.

— Я люблю тебя, — сказала она, устраиваясь в кольце его рук поудобнее. — И тебе нет нужды стыдиться того, что я пришла сюда тайком, ночью, — все про то знают или догадываются!.. И я смогу родить тебе детей…

— Но Роса… — от свалившегося на него Тополь наконец отошел, и у него едва не вырвалось заветное, что он сам боялся доверить кому бы то ни было, — ведь у меня уже есть…

Волчонок! Случайно прижитый сын, всерьез считающий отца своего викингом, а значит, заранее ненавидящий его потому, что викинги были причастны к гибели его матери и один из викингов был его обидчиком, из-за мести коему он сам был осужден на изгнание. Мелькнуло в памяти, что за последние две с малым седмицы Недоносок и близко не подошел ни к кому из пленных свеев, спутников Эрика Торвальдссона, и за столом садился нарочито подальше — даже край братины после них отирал рукой, словно боялся опоганиться.

Роса поняла его раздумья по-своему.

— Твой сыновец? — Уже угнездившаяся, она подняла голову, заглядывая ему в лицо и улыбаясь. — Да, он твоего рода, но ни он, ни Лана не смогут заменить тебе настоящего сына!.. А я рожу! Вот увидишь! Я смогу подарить тебе сыновей и дочерей — сколько захочешь! Я сильная!

От нее терпко пахло душистыми летними травами. Роса прильнула к Тополю, уверенная, что вожак не сможет прогнать ее, обнимая его за шею и заглядывая ему в глаза. Губы ее подрагивали в ожидании поцелуя. Но Тополь не мог так запросто. Он слишком долго ждал от жизни совсем другого, и срок ожидания еще не вышел.

— Прости, Роса, — он напряг руки, отодвигая женщину, — но Сокол умер совсем недавно… Ты должна понимать — мы должны подождать. Кроме того, ты же знаешь, эта зима будет сороковой в моей жизни!.. Потерпи до новой весны. Если и ты, и я будем живы на Комоедицы, вот тогда я встану с тобой рука об руку перед живым огнем.

Благодарно просияв, Роса послушно отодвинулась, все еще касаясь его плеч руками. И она, и Тополь знали, что значит для лесовика сороковой год. Он считается переломным — доживешь до сороковой весны, значит, проживешь еще столько же зим и лет. С тех пор как появился Волчонок, предчувствие скорой гибели так часто посещало вожака, что он был уверен — до новых Комоедиц ему не дотянуть. А если все-таки удастся обмануть судьбу, тогда — что ж… И в день начала нового года родится новая семья. Он привыкнет к Росе и попробует наконец насытить свое сердце, остававшееся голодным столько лет.

Женщина словно прочла что-то в его глазах. Мягко, осторожно потянулась к нему и коснулась губами его губ…

Малое время спустя она тихо выскользнула вон, по-прежнему кутаясь в мужнин плащ. Во влазне было темно, в дружинной избе царила полная тишина, и Роса, улыбаясь своим думам, сперва наступила на что-то живое, а потом уж поняла, что она тут не одна.

Первый крик, готовый сорваться с губ, замер. Она шарахнулась назад, уже собираясь распахнуть дверь в горницу вожака и нырнуть обратно под защиту его рук и широкой уверенной спины, когда тень, на которую она наступила, поднялась, и Роса скорее по знакомому сопящему дыханию признала Волчонка.

Прищуренные глаза Недоноска светились в темноте, как у лесного кота, и в их сиянии не было ничего доброго. Он лежал на полу, свернувшись калачиком у порога, когда его разбудил толчок.

— Волчонок? — слабо улыбнулась Роса. — Ты что тут делаешь?

Тот угрюмо смотрел на нее исподлобья, раздувая ноздри.

— Ты что, сторожил Тополя? Я тебя разбудила? — Роса протянула руку, чтобы, как бывало, потрепать вечно лохматые русые вихры парнишки, но тот отпрянул с проворством дикого зверька. — Ты обиделся?.. Прости, я не заметила тебя!.. Что ты молчишь?

— Не ходи сюда, — выдавил Волчонок.

— Почему? — удивилась Роса.

Волчонок промолчал, отводя глаза, и это молчание было яснее всяких слов.

— Глупенький, — улыбнулась женщина и, не обращая внимания на его сопротивление, все-таки потрепала его по голове. — Я люблю его!.. А ты не ревнуй! Когда-нибудь ты сам вырастешь и поймешь, что это такое. А пока не сердись…

— Если ты придешь сюда еще раз, — потупя взгляд, тихо молвил Волчонок, — я тебя не пущу.

Первым порывом Росы было метнуться назад, к вожаку — пусть рассудит. Но вместо этого она внимательнее посмотрела на упрямо склоненную голову Недоноска и скользнула мимо. Парень знал, что говорит, — до новых Комоедиц у нее на Тополя не было никаких прав. А там поглядим…

Как началась худая полоса в ночь после Перунова дня, так она и длилась на другое утро. Чтобы разогнать подступающую тревогу, Тополь вторично ходил в боевой поход. Но единственный драккар викингов, встреченный на десятый день, едва завидев «Тур», показал корму и ринулся удирать во все лопатки, так что догнать его не удалось. Его преследовали почти трое суток, выбиваясь из сил, и загнали в открытое море, но так и не сумели настичь.

Пришлось возвращаться ни с чем. А дома ждала новая неудача — пока вожак гонялся за урманами, самовольно ушли, пользуясь предоставленной им свободой, гости-пленники свеи. Их драккар «Дракон» был давно готов к отплытию и ждал своего часа в корабельном доме. Никто не подумал задержать людей Эрика Торвальдссона — тем более что с ними ушли викинги кормщика Асмунда.

Узнав про это, Тополь сразу понял, почему, едва появился второй драккар, Асмунд стал готовить себе замену из словен и отправил с Тополем малоопытного парня. Не иначе как сговорился с Эриком Торвальдссоном в надежде, что кормщик-новичок не совладает с норовистым «Туром». Асмунд как в воду глядел — урмане ушли от погони, но драккар все-таки вернулся в крепость.

Впрочем, о предательстве Асмунда Тополю задумываться было некогда — вместе с этими новостями пришла и еще одна.

Уже третий день как его ждали.

Незнакомый всадник подъехал к воротам крепости поздно вечером, перед самым закатом, и, несмотря на окрики стражи, не перемолвился с ними словом до нового рассвета. Привязав коня к кустам, он разлегся прямо на земле и лишь утром сообщил, что приехал, чтобы повидать вожака. Весть о том, что Тополя нет, его не смутила — он ответил, что готов ждать его возвращения хоть целый год, и отказался пройти в ворота и сказать, зачем приехал в стаю. По виду, одежде и речам его выходило, что он тоже из лесовиков, но держался он со стаей Ломка Тура настороженно, как с недругами.

Выслушав повесть Медведя о странном госте, Тополь махнул рукой — давай его сюда.

Приезжий явился в гридницу к вечере. Отроки уже подавали на столы последние миски и ложки, и вожак уже держал в руках каравай и нож, готовясь угостить домашний огонь. Бесстрашно шагнув из-за широкой спины Медведя, приезжий легко и весело поклонился всей стае.

Был он невысок ростом, худощав и гибок, как девушка, с улыбчивым красивым безусым еще лицом, на котором задорным огнем горели черные глаза. Такие же темные непослушные волосы шапкой торчали на голове. По виду он и правда ничем не отличался от лесовиков — разве что висевший за спиной меч был украшен золотом, а на узорном поясе болтались в богатых ножнах два длинных иноземных ножа. Сорвав с головы шапку, он засунул ее за пояс, скинул дорожный плащ-мятель и, не спросясь, легким шагом, проскользнул мимо отроков к печи, коснувшись ее кончиками тонких по-девичьи пальцев. Этот жест напомнил Тополю Волчонка. Тот, сидевший неподалеку, весь подобрался, словно почуял в приезжем угрозу.

— Вечер добрый, гость дорогой! — окликнул его вожак. — Гляжу я, не первый раз ты в путь отправился, раз сметлив так! Кто ж ты таков да откуда прибыл?

— Твоя правда, хозяин ласковый, не первый день я в дороге, — на наречии лесовиков, удивительно чисто отозвался гость, обратив на Тополя ласково-насмешливый взгляд. — А только прежде, чем беседу заводить, пригласил бы ты меня хлеб-соли твоей отведать! А там авось и сыщется, что хорошего друг дружке сказать!

Не дожидаясь приглашения, он прошел к дальнему концу стола и присел, молча ожидая, пока и его оделят ложкой. Тополь сдвинул брови, но кивнул, и близстоящий отрок обслужил гостя.

До самого конца вечери тот не вымолвил ни слова, но едва вожак поднялся, вскочил тоже и решительным шагом последовал за ним, на ходу подхватывая с лавки мятель. Не спускавший с приезжего глаз Волчонок бросился было за ними, но гость захлопнул дверь перед самым его носом.

Оказавшись в своей горнице, Тополь второй раз за вечер посмотрел на гостя. Мальчишка больше, чем раньше, показался ему девчонкой в мужских портах с отрезанной косой — только блеск глаз не позволял усомниться. Он с независимым видом обвел взглядом стены клети и задержал взор на Мече Локи. Веселая ухмылка враз сошла с его губ.

— Тебя ли, — облизнув губы, заговорил гость, — звали прежде Олавом Эрикссоном, четвертым сыном Эрика Олавссона по прозвищу Медведя из рода Ингвио-Фрейра?

— Да, меня, — кивнул Тополь.

— И не тебя ли, — мальчишка по-прежнему не смотрел на него, — назвал своим приемным сыном Ворон, княжич из рода потомков Славена, сына Русова?

— Меня.

— Тогда, — гость наконец-то оглянулся на хозяина, — я приехал к тебе. Зови меня Пеплом, сыном Падуба.

— Зачем ты приехал, Пепел, сын Падуба?

— Затем, что близок Срок, и ты должен последовать за мной.

— Куда?

— Там узнаешь, — последовал короткий беспечный ответ…

Тополь медленно опустился на лавку. Вот и все. Кончилось долгое ожидание. Больше не будет он просыпаться на рассвете с томительным предчувствием — что принесет новый день — и не станет долго ворочаться до полуночи с боку на бок, не в силах уснуть. Вот и отыскали его боги, нашли для своего слуги дело. И не странно ли, что оба раза судьба явилась ему в обличье безусого мальчишки: первый раз предупредив о скором расставании с привычным покойным житьем Волчонком, а второй раз — с Пеплом.

— Раз ступивший на Дорогу богов не имеет права сойти с нее по своему хотению, — громом ударили в тишине негромкие внятные слова гостя. — Ты должен пойти за мной!

— Зачем? Что угодно от меня Светлым?

— Того мне не ведомо. — Пепел взглянул на него по-взрослому спокойно. — Ты последуешь за мной туда, где тебя ждут. Там все скажут те, кто знает лучше меня… Ты не можешь отказаться, ибо Меч Локи должен свершить то, ради чего его сберегали в Мире людей столько лет.

— Рагнарёк? — до Тополя наконец дошло, что происходит. — Я должен… свершить Рагнарёк…

Последняя Битва, гибель богов и людей! Локи, плывущий на корабле мертвецов из Мира мертвых… Смертоносное пламя, пожирающее все живое… Огромный Змей Йормундгард, Лунный Волк Фенрир, огненный великан Сурт… И он на их стороне!

Опустив руки, Тополь снизу вверх смотрел на этого невысокого худенького мальчишку, который нарочно косил глазами по сторонам, борясь с усмешкой, и ему хотелось кричать от гнева и бессилия. Именно сейчас, когда он начал жить, когда судьба, кажется, готова начать дарить ему все то, в чем отказывала столько лет!.. Но не потому ли она вдруг расщедрилась, что отлично знала: ему не придется попользоваться ее дарами? Удивительная, истинно божественная жестокость — так ревновать тех, кто по-настоящему ценен для богов!

— Когда мы должны ехать? — тихо спросил Тополь.

Пепел со вздохом опустил напряженные плечи и широко, по-детски улыбнулся:

— Чем скорее, тем лучше!.. И обязательно одни.

Они пустились в путь на рассвете, не дожидаясь, пока ухнет на дворе чугунное било, поднимая отроков на утреннюю потеху. Еще вчера вечером, вопреки настояниям Пепла, Тополь сам сходил к Медведю и потихоньку от остальных поведал ему, что должен отлучиться. Пообещал вернуться, как только отдаст старый долг, и оставил стаю на него. Что бы ни случилось, Медведь, брат Росы, сумеет быть хорошим вожаком. С ним никто не станет спорить, доказывая, что более достоин власти. А для Росы это будет утешением.

О госте знали почти все в стае, о том, что Тополь уезжал, — только Медведь, но уже выводя оседланного и навьюченного припасами коня за ворота, Тополь неожиданно столкнулся с Волчонком. Он еще успел удивиться, почему у ворот нет сторожей, когда ответ сам шагнул ему навстречу.

По всему было видно, что Недоносок следил за Тополем с вечера. Наспех одетый, он тискал ладонью рукоять Друга, и глаза его двумя свечками горели в предрассветных сумерках. Увидев навьюченных коней, он всплеснул руками и бросился к Тополю.

— Так я и думал! — воскликнул он. — Почто, вожак? Почто бросаешь? Что я тебе сделал?

— Не твое дело, — решительно заступил ему было дорогу Пепел, но Тополь отодвинул вестника в сторону.

— Не спрашивай меня, Волчонок, — ответил он. — Я по своим делам еду.

— А я? Мне с тобой можно?

— Нет.

— Не оставляй меня, вожак! Возьми с собой! — отчаянно взмолился Волчонок, кидаясь к нему, и обнял, словно стараясь защитить от неведомой опасности. Тополь про себя поразился порыву Волчонка, но тут Пепел досадливо поморщился, и вожак, к удивлению и возмущению Недоноска, оглянувшись на проводника, отодвинул его в сторону.

— Тебе нельзя, — оборвал он. — Оставайся здесь… Здесь твой дом, твоя стая. И жди меня… я скоро.

Более даже не покосившись на Волчонка, он вскочил в седло и вслед за Пеплом поехал к берегу Невы в сторону от поселка.

Глава 8

Пепел знал дорогу назубок. Первые дня два они загоняли лошадей, словно опасались погони, и лишь на третье утро, когда вокруг раскинулись глухие малохожие леса, сдержали коней.

Двигаться приходилось осторожно — Пепел, словно нарочно, выбирал места, заваленные буреломом. Полуповаленные стволы вековых дубов и яворов, закрывая путь, переплетались ветвями; огромные выворотни корячили пласты земли с дерном, наполовину скрывая ямы; копыта коней тонули в опасно хрустящем валежнике, в котором порой прятались валуны. Спешившись, они вели лошадей в поводу.

Доверяясь проводнику, Тополь помалкивал, но когда ближе к вечеру на пути неожиданно попался глубокий овраг с крутыми склонами, густо поросшими ежевикой, и Пепел немало не колеблясь повел коня через овраг, он остановился.

— Мы что — хотим переломать лошадям ноги? — спросил он.

Мальчишка оглянулся через плечо, весело фыркнул.

— Мы хотим всего лишь сократить путь, — беспечно объяснил он. — Там за березой начинается нужная нам тропа.

Он указал на дальний склон, но, сколько ни вглядывался, Тополь не смог отыскать среди деревьев ни одного белого ствола.

Не дожидаясь, пока он наглядится по сторонам, Пепел бестрепетно повел своего коня вниз. Приземистый костистый жеребец лесной породы, задирая морду, последовал за хозяином. Тополь про себя помянул недобрым словом неопытного мальчишку, который собрался ломать ноги коням, но последовал за ним, задержавшись только для того, чтобы сорвать с себя плащ и обмотать коню морду, — жеребец пятился от темного провала оврага и храпел. Оказавшись в темноте, он сразу притих и, как пришибленный, двинулся за человеком.

Спускаться оказалось проще, чем можно было подумать. Склоны, густо поросшие ежевикой, оказались каменистыми, и камни торчали из земли, как ступени влазня в землянку. Подъем Тополь одолел уже вовсе без труда и наверху столкнулся с Пеплом, который ждал его, сидя в седле.

— Вот береза, про которую я говорил, — объявил он, похлопав рукой по толстому, искривленному давней болезнью стволу, стоящему подле.

Разматывая плащ с головы коня, Тополь оглянулся — приметное дерево росло над самым краем оврага, не заметить его с той стороны было невозможно. Он даже бросил взгляд на ту сторону — на противоположном склоне гордо показывал из кустов бока обточенный человечьими руками валун. Раньше его там не было.

Ухмыляясь во весь рот, Пепел пережидал удивление своего спутника.

— Это что же — Врата? Мы прошли через Врата? — догадался Тополь.

— Конечно, — кивнул мальчишка. — А теперь едем! Нас и так заждались.

За стволом березы и правда обнаружилась приличная тропа, по которой они и продолжили путь.

На другой день леса кончились, и они вступили в горы.

Мир неуловимо быстро изменился. Тополь покинул крепость над устьем Невы в самом начале осени, когда в косах берез только появляется первая седина, а здесь уже завершался месяц листвень — листва на деревьях полыхала осенним пожаром и мерно сыпалась с ветвей. Стоило тронуть березу, явор, ольху или рябину, как с них дождем обрушивалось на землю облако листвы. Порывы ветра оголяли заросли на глазах.

Склоны становились все круче, а тропа все уже, и скоро опять пришлось большею частью идти пешком, ведя коней в поводу. На пути не попадалось ни приметных деревьев, ни камней с высеченными на них знаками, но Пепел пробирался вперед так уверенно, словно его тянули на веревке.

Потом зарядили дожди. Ветер словно загодя готовился к приходу осени. Он пригнал откуда-то тучи и настелил их в небе в несколько слоев. Стиснутые со всех сторон тучи не выдержали — и разразились потоками ливней. Дожди в один день смыли с лесов остатки ярких красок осени, превратили толстый шуршащий под копытами коней ковер листвы в мокрую подушку. Огорченный провалом своей затеи с тучами, ветер носился под дождем, мокрый, холодный, злой, и, как голодный пес, трепал ветки, срывая последние листья.

Дорога стала вовсе плохой. Тропа размокла от дождей, вечером нельзя было отыскать ни единого сухого прута для костра, так что приходилось обходиться давними припасами и сушить одежду на себе. Лошади, перебивавшиеся отавой и желудями, спали с тела.

Пепел не обращал внимания на непогоду. Дождь, ветер, холод, сырость — ему все было едино. Он засыпал на подушке из мокрой холодной листвы, завернувшись в плащ, а утром вскакивал как ни в чем не бывало и тормошил Тополя, торопя пуститься в путь. Он стал малоразговорчив, и от него нельзя было добиться ни одного сколько-нибудь вразумительного ответа ни на один вопрос. Тополь даже начал потихоньку проникаться уверенностью, что его проводник заблудился.

Тем временем последние долины остались позади, а с ними и леса. Путники пробирались высокогорными лугами, где среди полегшей и вымокшей отавы кое-где попадались корявые деревца или заросли стланика. Здесь вовсю гуляли северные ураганные ветры, и именно они принесли весть о том, что приближается море.

Его тихий басовитый гул они услышали как-то под вечер на третий или четвертый день пути, когда ненадолго прекратился вой ветра в камнях. Северное море рокотало где-то далеко впереди, неимоверно далеко — и в то же время удивительно близко.

— Скоро, — прошептал Пепел, по-собачьи нюхая воздух.

В ту ночь выпал первый снег.

Он все еще шел, мелькая в сереющем вечернем воздухе бесформенными ошметками, когда за его плотной завесой вдруг неожиданно возник крутой обрыв. Рокот моря, упрямо и остервенело бьющегося лбом в скалы, гас, увязая в баюкающем колдовском шепоте падающего снега, и угольно-черная каменная громада вставала из волн, как призрак.

Это был огромный замок-башня, вырубленный из скалы, на которой он стоял. Высокие стены с заборолами, надвратная башня и высящиеся за нею остроконечные кровли, увенчанные искусно вырезанными из того же камня головами невиданных зверей, опирающийся на столбы пролет моста — все каменное, нигде ни щепки дерева. Так, по крайней мере, казалось в надвигающихся ночных сумерках изумленному Тополю. Только в полузабытых сказаниях скальдов и повестях, рассказываемых лесовиками о далеком прошлом Йотунхейма, слышал он о домах, построенных из камня, но не верил этому до сего мига. И вот оно, жилище богов, встающее из моря, перед его глазами!..

В душе родился страх, приковавший его к земле, и, если бы не Пепел, что, ведя уставшего коня в поводу, первым ступил на шероховатый камень моста, он бы не решился шевельнуть и пальцем.

В надвратной башне, сложенной из каменных глыб, в узких окошках горел огонь. Проем ворот был открыт, и, словно зубы насторожившегося зверя, в полутьме тускло поблескивала кованая решетка — каждый прут был толщиной с хорошее копье и был заточен не хуже. Упади она — пронзит насквозь и человека, и коня под ним. Должно быть, боги следят, чтобы никто зря не переступал порог их обители, и карают недостойных страшной смертью. Но все обошлось, и они ступили на двор, который оказался выложен деревянными плитами-горбылями, как улицы в городах Гардарики.

Несколько человек выступили из темноты, приняли лошадей, уводя их вглубь, а Пепел, спокойно взяв Тополя за руку, поднялся на высокое крыльцо, украшенное затейливой резьбой. Камень ожил под рукой неведомого мастера — листья, травы, цветы, змеи и птицы казались живыми, только оцепеневшими под чужим взором. Не дав рассмотреть убранства всхода, мальчишка шагнул внутрь замка.

Узкие проходы оказались сложенными из дерева — где чуть ошкуренных бревен, где тесаных досок, покрытых резьбой и росписью. Лишь кое-где для опоры потолка были оставлены каменные столбы, изузоренные снизу доверху, — на них крепились освещавшие путь факелы.

Поскрипывающие под ногами ступени вели вверх. Затаив дыхание, Тополь послушно шел за Пеплом, который шел по обители богов так уверенно, словно родился и вырос в этих стенах.

Наконец они остановились. Дальше путь им закрывал тяжелый полог, скроенный из звериных шкур. Из-за него снизу пробивался слабый золотистый свет и тепло — после ветра и снегопада снаружи это ощущалось особенно ясно. Чувствовалось, что там горит огонь. Слышались голоса.

Пепел вдруг заволновался, сунул острый нос в щелку, нырнул обратно и, приподнявшись на цыпочки, жарко зашептал Тополю на ухо:

— Встанешь, где я укажу! Смотри и слушай, запоминай, только — чур! — ни звуком, ни шорохом себя не выдай!.. Гляди, чтоб они тебя не заметили!

Отступив затем на полшага, он толкнул Тополя на свое место у стены между округлым боком каменного столба и шкурой, от которой крепко и тяжко пахло зверем, и исчез прежде, чем Тополь успел открыть рот.

Оставшись один, он попробовал выглянуть наружу.

Прямо перед ним открывался вид на узкий длинный зал, дальний край которого терялся в полумраке. Освещен был лишь ближний — здесь жарко горел огонь в открытой печи-каменке, подле которой висела шкура, за которой укрылся Тополь. В середине зала придвинутый ближе к очагу стоял стол с остатками трапезы. Вокруг него расположились… люди?

Шестеро сидели у стола на лавках и резных стольцах, еще трое стояли, сложив руки на груди, за их спинами.

Во главе стола, положив на него руки, спиной к Тополю, сидел мужчина средних лет с сединой в длинных рыжих волосах в расшитой славянским узором рубахе. За его спиной замер плечистый парень в одежде из хорошо выделанной кожи. Двуручный меч в украшенных золотом ножнах висел у него на спине.

По правую руку от рыжеволосого сидели две женщины — помоложе, лет двадцати от силы, по всему видать, словенка, крепко сбитая, в боевом доспехе, с лежащей на коленях толстой косой. Женщину рядом с нею Тополь сперва не разглядел и узнал лишь когда она повернулась к стоявшему за спиной у молодой хоробрки воину — это была встреченная им много лет назад на Суде богов Берегиня. Старуха не переменилась ничуть и тоже красовалась в доспехах и кольчуге. Ее собеседник — смуглый узколицый витязь, облитый кольчугой с ног до головы, как змея кожей, — выслушал ее тихую речь, сказал: «Да, матушка, сейчас» — и вышел неслышными шагами.

Напротив женщин сидел юноша, почти мальчик, с первым пухом над верхней губой. За его спиной тенью замер коренастый воин, чем-то неуловимо похожий на Пепла — то ли блеском черных глаз, то ли резкими чертами лица. Возле мальчика плечом к плечу двумя глыбами доспехов и плоти высились два витязя — один явно словенин, а может быть, викинг, а второй грубыми, полузвериными чертами лица напоминал тролля, каким его описывали скальды. Все они, полуобернувшись, внимательно слушали десятого — красивого юношу не старше двадцати зим, худощавого, в наброшенной на плечи волчьей шкуре. Ссутулившись и опершись локтями на стол, он смотрел на всех из-под гривы длинных, лохматых, давно не чесанных волос и почти выкрикивал, нервно дергая шеей:

— Мы все в опасности! И ваши планы тоже! Один совсем выжил из ума! Он не хочет слушать никого. Он замыслил самоубийство — готов погубить всех, прикрываясь речами о возможном конце света и не желая внять мирным предложениям. Должны погибнуть все — женщины, дети… Я, из-за моего отца, не имею никакого влияния в Асгарде — я там даже не появляюсь! — и ничего не могу поделать!

— Что же ты предлагаешь? — прозвучал хриплый, каркающий голос тролля.

— Вы должны его остановить! — Юноша даже подпрыгнул. — Страх ожидания лишает его остатков разума! Каждый день я с содроганием жду, что он приведет в действие свой безумный план!.. Но я ничего не знаю о том, что он задумал! Один ничего не говорит даже Тору! Он не доверяет никому!

— Откуда такие сведения? — спросил коренастый воин за плечом безусого мальчика.

Юноша покраснел до корней волос и потупился, бросив быстрый взгляд на сидевшего во главе стола рыжеволосого человека.

— Внучка Тора, прекрасная Эрна, дочь Труд… Я встретил ее однажды и… Она нравится мне, — закончил он совсем тихо.

— Можно ли доверять девушке? — с сомнением покачал головой коренастый.

— Она внучка Аса-Тора, старого друга моего отца! — взвился юноша. — Спросите у господина Фрейра, если не верите мне!

Рыжеволосый человек, чьего лица Тополь до сих пор не видел, но от упоминания чьего имени затрепетал, медленно кивнул и поднял руку:

— В Аса-Tope нет причин сомневаться. Но что думают остальные? Уверен ли ты, что отвечаешь за всех асов?

— За всех никто не может отвечать, — тихо ответил юноша, — но если мне позволят говорить…

Напряженное молчание, воцарившееся за столом, просто приказало ему продолжать.

— Я думаю, что, если Аса-Top станет во главе асов, мало кто захочет спорить. Аса-Top обижен недоверием отца и мог бы уже сейчас согласиться на многое — даже пойти на переговоры. Один всю жизнь не давал ему свободы, сковывал его волю — он будет рад избавиться от лишней опеки в обмен на сотрудничество… Но вы должны ему помочь! Одина надо остановить, пока не поздно! Я прошу вас — поспешите! Ведь он может начать свой Рагнарёк в любой момент и тогда…

Скорчившись, он закрыл лицо руками. Неслышным кошачьим шагом вернулся смуглый человек в кольчуге, наклонился к уху Берегини, что-то ей прошептал, и старуха довольно улыбнулась.

— Твои слова услышаны, — молвила она мягко, — а только что получены и добрые вести… Ты можешь спокойно идти, юноша. Сливень проводит тебя — до восхода солнца ты будешь дома.

Смуглолицый обошел стол, подойдя к юноше, тряхнул его за плечо, призывая следовать за собой. Тот поднялся и послушно пошел прочь.

Оставшись одни, остальные переглянулись.

— Похоже, медлить больше нельзя, — с сомнением протянула русоволосая девушка.

— И начнем немедленно, — поддакнула Берегиня и сделала знак рукой.

Около ее плеча немедленно возник Пепел, с улыбкой заглядывая ей в рот.

— Он здесь? — не глядя на мальчика, спросила Берегиня.

— Да, госпожа, — почтительно ответил тот.

— И давно?

— Слышал достаточно.

— Пусть войдет.

Тополь отпрянул, ускользая за резной столб, когда Пепел направился прямо к нему, но мальчишка откинул шкуру и взял его за руку, выводя в зал.

Когда он вошел, все обернулись в его сторону, а Берегиня медленно приподнялась.

— Старый знакомый, — мягко заговорила она. — Рада тебя видеть.

— И тебе привет, Берегиня-матушка, — кивнул Тополь.

Вокруг тихо заговорили, переглядываясь и улыбаясь. Сама Берегиня прищурилась, вспоминая их последнюю встречу.

— Ведомо ль тебе, кто перед тобой, что ты так непочтителен? — спросила девушка, откинув на спину косу.

— Этот человек всегда был горд и отважен не в меру, — объяснила ей старуха. — Но тем не менее я рада, что он здесь, а не в рядах наших недругов… Мне, о Перуница, он приглянулся еще много лет назад, когда я увидела его впервые.

— Раз так, — девушка выпрямилась, — тогда повести ему, где он и кто мы.

— Прости, о Светлая, — нашел в себе силы заговорить Тополь, — но я ведаю, кто предо мною!

Перуница ахнула, задохнувшись от изумления, и обвела глазами собравшихся.

— Он предерзок! — с гневом и восхищением вымолвила она. — Но это мне по нраву!

Поднявшись, девушка плеснула в чеканную, отделанную серебром братину пива из бочонка на столе и двумя руками протянула ее Тополю:

— Что ж, тогда отведай, гость дорогой!

Тополь подошел на негнущихся ногах. Его со всех сторон пожирали взглядами — не пожирали, а пронзали насквозь. Простые смертные не могли так смотреть. Эти видели его насквозь, каждую его мысль, каждый миг прожитой им жизни. Здесь не было нужды называть свое имя, вести речи о роде-племени — все знали и так. И знали лучше тебя, годен ли ты на что-нибудь. Следя лишь, чтобы не дрогнули руки, он принял братину и, взглянув поверх нее на Деву Перуницу, не отрываясь, выпил все до дна.

Собравшиеся не сводили с него глаз. Рыжеволосый Фрейр единственный смотрел на него с неприкрытым жадным любопытством, и Тополь краем сознания вспомнил, что ведь род Олава Эрикссона по прозвищу Медведь идет от Ингвио, его сына. Пращур оценивал его, своего потомка. Если бы он знал еще и о Волчонке!.. Нет, пусть уж лучше не знает — мало ли, что богам придет в голову.

Крепкий хмель ударил в голову, закружил, будя молодецкое удальство. Сама Магура Перуница, дочь Перуна Сварожича, поднесла ему пива! Когда Тополь с поклоном протянул опустевшую братину девушке, страх уже прошел, и он кивнул на то место, где только что сидел красивый юноша в волчьей шкуре:

— Кто это был?

— Нари Утгардский, — послышался в спину голос Фрейра. — Сын Локи.

— Один сгубил всю его семью, — тихим басом заговорил викинг-великан рядом с троллем, — а на него самого наложил заклятье — при свете дня он бегает по лесам и горам волком и лишь ночью может оборачиваться человеком. На острове Руяне есть ведуны и волхвы, которые могли бы помочь ему в беде, но отрок сам не желает этого, пока не отомстит за родителей.

— Ведомо ли тебе, — послышался сзади голос Берегини, и Тополь вздрогнул, пробуждаясь от дум, — почто призвали мы тебя?

— Ведомо, о Светлые, — ответил Тополь и кожей почувствовал, что всем — и даже тому, похожему на тролля, — понравилось такое обращение. — Я знаю о Рагнарёке… И я принес сюда Меч Локи, без коего он не может свершиться.

С этими словами он потянулся снять с пояса ножны с мечом. Странно, но сейчас, когда пришла пора исполнить то, что от него ждали столько времени, вдруг оказалось, что расстаться с оружием проще, чем он думал. Он так его берег, так рвался к Мечу Локи, так ревновал, когда его касались чужие руки, а теперь отстегивает и не чувствует боли. Видимо, правда — оружие богов не для людей и хорошо, если люди будут это понимать. Мечом Локи самому Локи и владеть. И совесть его будет чиста — не он, а сам отвергнутый Ас-полукровка поплывет на корабле мертвецов, чтобы сразиться с Хеймдаллем Златорогим Стражем…

— Локи не может уже принять участие в Рагнарёке, — словно услышав его мысли, отчеканил Фрейр. — Больше — никогда!

Обернувшись к говорившему, Тополь с удивлением увидел, что в чуть прищуренных, страшно остановившихся глазах Фрейра светится самая настоящая скорбь.

— Но как же! — воскликнул он. — Ведь скальды поют…

— Не всегда следует верить тому, что поют скальды, — покачал головой человек за спиной Фрейра.

— Значит, что же? — Не выдержав, Тополь обернулся на собравшихся. То ли пиво, поданное Перуницей, оказалось крепче, чем он привык, то ли дело было в чем-то еще, но он не чувствовал страха перед богами. — Что же тогда должен сделать я?

— О, самую малость, — небрежно молвила Берегиня. — Всего лишь помочь нам остановить Рагнарёк!

— Неужели он так близок?

— Вовсе нет, — серьезно заговорил тролль. — Он неимоверно далек и неизвестно, произойдет ли вообще. То, что ныне асами принимается за Последнюю Битву, на самом деле всего лишь отчаянное нежелание Одина ждать конца. Он искусственно торопит гибель мира, замышляя скорее самоубийство, нежели разумное деяние. Мы же хотим остановить его и убедить не тратить силы впустую.

— Но я не вижу связи! Почему — вы? Какое дело Перуну и Свентовиду до Одина и Тора?

Викинг-великан рядом с троллем встрепенулся при этих словах, словно его окликнули по имени.

— Вообще-то никакого, — серьезно заговорил он. — Нас, тех, кого ты называешь богами, много в разных мирах и землях. Мы живем здесь и отсюда наблюдаем за вами, людьми, помогаем вам, а порой и прямо указываем, что делать. Над нами и вами один закон мироздания, которому подчиняется все живое. Наши миры связаны меж собой тьмою незримых нитей, открыты сотни Врат, соединяющих Мир богов с Миром людей. Боги испокон веков вели меж собой борьбу за умы и сердца людей, и все было хорошо. Но ныне все переменилось…

Ты слышал о Христе?.. Это был обычный бог, но у него вдруг появилось неожиданно много сторонников.

Он подчиняет себе не тела, а души, и число его почитателей множится изо дня в день. Люди бросают своих богов, добром или силой их принуждают отрекаться от них. И связи меж нами становятся все слабее, Врата между Мирами закрываются одни за другими. Наш голос все тише, тем, кто нам верен, все труднее достучаться до нас. Настанет время, когда закроются последние Врата, связь миров будет прервана. Мы окажемся разъединены. Тогда и грянет настоящий Рагнарёк — бой между богами за право жить в мире и властвовать над людьми, Единственная Последняя Битва…

Ошеломленный Тополь во все глаза смотрел на говорившего.

— Почему — Единственная? — вымолвил он.

— У нас хватит сил лишь на один удар, — спокойно, как о давно решенном, ответили ему. — Проломим стену — значит, будем жить. А не удастся — что ж… Значит, всему конец… Мы не погибнем, но люди, которые в нас верят и надеются на нас, окажутся без защиты. И в этой Битве нам понадобятся силы всех — Одина и Перуна, Аполлона и Митры, Вишну и Кетцалькоатля, ибо, пока на Земле есть хоть один человек, который верит в нас, мы не имеем права уходить, бросив Мир людей на произвол судьбы.

— Но неужели мы, люди, для вас, богов, настолько ценны?

Позади мягко скрипнуло сиденье под сильным телом. Обернувшись, Тополь встретился взглядом с поднимающимся со своего места Фрейром. Страшный, леденящий кровь в жилах взгляд вана приковал его к месту, выжал на висках и лбу пот. Он попытался шевельнуться, но не мог двинуть даже пальцем. Удушье сдавило горло и грудь.

— А как же иначе, — прозвучал мягкий, спокойный голос, и Тополь почувствовал, как сжавшие его грудь тиски начали медленно разжиматься. — Ведь вы наши дети, наши потомки прямо или косвенно… Когда-то, — он выпрямился, отвернулся, глядя в недоступную прочим даль, — я был человеком, готовился стать жрецом… Это было по вашему счету более тысячи лет назад. В те поры шла война — асы воевали с богами моего народа, называвшегося тогда ванами или венетами. Чтобы спасти свой народ, я пожертвовал собой и стал одним из богов, как и ты, ступив на Дорогу. Я обрел могущество и долголетие, но не забыл того времени, когда был обычным человеком. И когда мой единственный сын, мой Ингвио, захотел уйти к людям, я не удерживал его. Он прожил короткую простую человеческую жизнь, и от него пошел род Ильвингов, а так же те, кто называют себя Детьми Волка…

В этом месте Тополя как ударило. Ясно, словно узнал про это только вчера, вспомнил он слова матери — ее жених, с которым она провела последнюю ночь перед нападением свеев и от которого, как она надеялась, и был зачат Тополь Олав, носил имя Светан и был из рода Волка… Выходит, он тоже был Ильвингом и родичем убившему его Эрику Медведю?

Фрейр опять прочел его мысли.

— Это просто совпадение, — сказал он. — Поверь, мы ничего не подстраивали. Просто я очень хотел, чтобы Меч Локи не был утерян!

Эти слова напомнили Тополю о его предначертании.

— Прости, о Светлый! — воскликнул он. — Но если скальды не все лгут — а я помню одного скальда, который сказал мне правду! — то ты не должен здесь находиться! Ведь ты принят асами в семью и в день Рагнарёка должен будешь защищать Асгард! Почему ты здесь?

Фрейр снова обернулся на Тополя, прожигая его насквозь тяжелым взглядом.

— Я здесь, — отчеканил он, — потому, что дал клятву над последним приютом моего друга… Ты прав, Тополь, сын Ворона из рода Волка, скальды иногда говорят правду, но Локи был моим другом. Об этом знают лишь те, кто сейчас слышит мои слова, и я верю, что они — и ты! — будут молчать об услышанном!

Со всех сторон на Тополя обратили испытующие взоры. Они упирались в него, словно наконечники копий: одна неосторожная мысль — и все они вопьются в живое тело, в разум, в душу, раздирая их на клочки. Под этими взглядами он почувствовал себя обнаженным.

— Вы не будете разочарованы во мне, Светлые, — как со стороны, услышал он свой голос. — Я сделаю все, что от меня требуется, но я не один. У меня есть стая, я — вожак… Вы правы — мир меняется, и для моей стаи в нем нет места ни в Гардарике, ни в Йотунхейме…

— А ты знаешь ли в самом деле, с кем говоришь? — выпятил челюсть тролль. — Ты только справь дело, а там уж я сам позабочусь, чтобы в моих владениях нашлось место для твоей стаи!

Пепел, который так и вертелся поблизости, не встревая в разговор, но подмечая все, подкрался к Тополю сзади и шепнул заговорщически:

— Ррадаш, великий князь троллей! Ты первый смертный, кому он что-то обещал!

Тополь быстро обернулся к мальчишке, но он уже отпрянул за спину Берегини. Пепел явно тут был своим.

Повернувшись к воину за своей спиной, Фрейр сделал ему знак рукой:

— Проводи гостя, Скирнир.

Почтительно кивнув хозяину, тот подошел к Тополю и жестом пригласил следовать за собой. Тополь послушно направился за проводником, провожаемый внимательными взглядами сидевших у стола и, спохватившись, обернулся уже от двери:

— Но Светлые, как я смогу заменить вам Локи?

— Когда проникнешь в Асгард, поймешь сам, — последовал загадочный ответ.

Два дня спустя, оставив лошадей в лощине, Тополь и Скирнир пешком одолели припорошенный первым снегом склон и, укрывшись за кустами, увидели Асгард.

Хоть и твердил себе, что скальдам нельзя верить, — по крайней мере тем, кто сам не стоял на Дороге богов, — Тополь все же был немного разочарован, когда слуга Фрейра как-то слишком буднично указал ему на Обитель богов. Асгард высился на крутобоком скалистом утесе, по скатам которого к вершине вели всего две или три горные дороги. Несколько мостов, выкованных из железа, — творение карликов-цвергов, объяснил Скирнир, — было перекинуто с утеса на соседние над проваливающимися в пропасть обрывами. Уже вечерело, и снизу поднимался мрак, и казалось, что пропасть обрывается в бездну. Крепостные стены и торчащие из-за них островерхие крыши, украшенные черепами огромных оленей и кованым узорочьем, тоже были каменными, но, по словам того же Скирнира, внутри попадалось много деревянных строений — целиком из камня были только замки Одина, Тора и Хеймдалля.

Асгард был погружен во мрак — только на башне, возле которой притаились Тополь и Скирнир, в узких окнах-щелях блестел огонь. Там несла стражу охрана Вечнободрствующего Хеймдалля. Стояла мертвая тишина — разве что подвывал ветер в камнях да пошумливало неподалеку в шхерах море.

Не дав как следует насмотреться, Скирнир потянул Тополя за собой — прямиком к мосту, не прячась и не медля.

— Хозяин мой живет не здесь, — объяснял он дорогой. — И наведывается редко — когда Один на пир зовет, а в последнее время такое не случается… Особенно после того, как у Одноглазого тайны от остальных асов завелись. Хозяин мой с тех пор, считай, вовсе отсюда убрался и на глаза не показывается. А мы, слуги, приходить можем — знатные асы на нас внимания не обращают — только и следят, чужак или нет пожаловал. Меня Хеймдалль знает, со мной и ты легко пройдешь. А вот дальше — как повезет. Там главное — не попасться и все втайне свершить, чтоб Один не заподозрил ничего до поры. Вот, держи! — Вытащив из-за пазухи кожаный мешочек на шнурке, Скирнир развязал его и достал кольцо с впаянным в него камнем. — Когда все кончится, вынь камешек и разбей — это будет знаком для богов.

Тополь взял кольцо, ковырнул ногтем камень — на вид простой яхонт, каких много. Как его разобьешь? Тут, поди, не всякий златокузнец справится!

— Как это — когда кончится? — спросил он. — Мы разве ни с кем ратиться не станем?

— Хорошо бы так! — серьезно кивнул его спутник. — Кому биться-сражаться и без тебя сыщется!.. Но самое главное — есть у Одина то, что, по его словам, приблизит гибель Мира! Господин мой думает, что Отец богов не лжет — карлики-цверги оживили для него голову Мимира, отделив от тела. Почему бы им не сделать еще что-нибудь? Мы с тобой должны найти это что-то и проследить, чтобы Один не пустил его в дело…

— А если не успеем?

Скирнир ничего не ответил, отмахнувшись, — они уже подошли к воротному проему, и навстречу им распахнулись окованные железом створки.

Люди, шагнувшие из ворот, были до того похожи обликом на викингов, что Тополь едва не поверил в басни скальдов сызнова, — все ведь твердят, что после славной гибели на полях сражений герои попадают на Вальгаллу, где служат Одину и пируют в его чертогах. Но потом догадался — наверняка эти воины попали в Асгард точно так же, как и он сам в свое время в Йотунхейм — через Врата.

Скирнир гордо шагнул вперед, откидывая полу расшитого сверху донизу изнутри золотой нитью плаща:

— Мое имя Скирнир, слуга Вана-Фрейра! Этот человек со мной — он из дома моего господина.

Воротина при этих его словах распахнулась шире, и в свет факелов вступил высокий худощавый человек. Пышные золотистые волосы волнами падали ему на плечи, обрамляя надменное некрасивое лицо. Придерживая у горла сколотый золотой фибулой плащ, он сверху вниз поглядел на пришельцев. За ним юноша оруженосец нес боевой шлем с золотыми рогами.

— Давно что-то не появляется здесь твой хозяин, Скирнир-человек, — молвил ас. — Опять, верно, отправился в странствия по землям смертных?

— Истинно так, Златорогий Страж, — склонил голову на грудь Скирнир. — Нет ему покоя с тех пор, как покинул дом Ингвио-Фрейр, его единственный сын.

— Дети вечно задают родителям лишние заботы, — высокомерно, словно многодетный отец, отозвался Хеймдалль. — А что же ты тогда здесь делаешь, да еще не один? Скучно стало без хозяина?

— Я всего лишь человек и слуга, — развел руками Скирнир. — Я служу моему господину, но когда его нет, становлюсь сам себе хозяином. Мог бы солгать я, да не могу — раз богам можно бродить по земле, отчего бы и нам, людям, не побродить по ней, благо есть на что посмотреть, пока не грянула Последняя Битва!

Хеймдалль при этих словах быстро оглянулся на виднеющийся в щели ворот Асгард.

— Ты прав, человек, — с важной почтительностью промолвил он, — там есть, на чем остановить взор, и есть, чему удивляться. Жаль будет, коли все это погибнет в огне Рагнарёка, но иного пути остановить расползающееся по миру зло у нас нет, кроме как сразившись с ним. Даже если мы падем в этой битве — что ж, мы умрем с честью, как герои!.. И трусом будет твой хозяин, Скирнир, если в нужный миг его не окажется в наших рядах!

— Мой господин не трус, хоть и не любит вида пролитой крови! — покачал головой Скирнир. — Но может быть, он успеет вернуться из своих странствий к началу?..

— Тогда он должен спешить — Отец богов говорит, что ждать осталось очень недолго: может быть, Рагнарёк свершится даже сегодня! — таинственно прошептал Хеймдалль.

Глаза его при этом горели пламенем битвы. Такой взгляд Тополь видел только у одержимых и отшатнулся, едва не выдав себя, но Скирнир вовремя дернул его за руку, увлекая за собой в проем ворот.

— Вовремя мы, — шепнул Скирнир на ухо Тополю, когда они быстрым шагом проходили во внутренний двор. — Теперь бы найти то, из-за чего Один потерял здравый смысл!.. Впрочем, как поют ваши скальды, он никогда им не отличался. Хоть в этом они правы!.. Но что взять с простых смертных! Каждый рассказывает о том, что ему ближе, и так, как ему видится…

Тополя уже начала раздражать словоохотливость его проводника, но он молчал и терпел, надеясь только, что в нужный момент Скирнир замолчит и займется делом.

Глава 9

Подземелья чертогов Одина дохнули им в лицо холодом скал, на которых они стояли, цепляясь, словно деревья корнями, и Тополь только тут получил ответ на мучивший его всю дорогу вопрос: почему послали именно простого человека, не обладающего могуществом бога, и зачем в таком случае с ним отправился Скирнир, немного выучившийся у хозяина чародейству.

Людей здесь было много. Мужчины и женщины, с оружием и без, они сновали по чертогам по своим делам или просто слонялись, убивая время до вечерней трапезы, до которой, судя по текущим откуда-то соблазнительным запахам, оставалось совсем немного времени. На двоих праздношатающихся просто не обращали внимания, а уже бывавший в этом месте Скирнир не давал Тополю сбиться с дороги, свернув не туда и тем привлекая внимание. Следуя за ним по пятам, Тополь добрался до самых дальних покоев — туда, где обитал сам Один. Он мог выйти навстречу непрошеным гостям в любой миг из любой двери — при мысли об этом Тополя пробирала дрожь.

Звонкий раскатистый звук рога пронесся по ходам, созывая всех на честной пир. Люди разом заспешили в одном направлении, и только Скирнир и Тополь приостановились. Неприметная, окованная позеленевшей медью дверь вела в неизвестность. Ее обнаружили в самом конце глухого полутемного хода в дальнем конце чертогов.

— Кажется, нам сюда. — Скирнир осторожно попробовал ладонью тяжелый замок. — Цверги сработали!

— Ключ нужен, — предположил Тополь.

— Нужен, — согласился Скирнир. — Ты вот что! Пожди меня тут, никуда не уходи. Окликать станут — стой будто на страже и никого не пускаешь. А я разведаю — может, и правда удастся без шума замок отпереть!

Ободряюще хлопнув Тополя по плечу, он проворно исчез за поворотом, вливаясь в поток тех, кто спешил на пир к Одину. Тополь остался стоять спиной к двери, поглядывая по сторонам. Довольно скоро он остался один — нигде не было слышно даже шороха. Только издалека приглушенно доносился шум пира.

Время шло, а Скирнир не появлялся — то ли добыть ключ оказалось труднее, чем он думал, то ли вовсе забыл о брошенном им человеке. Снова в груди родилась глухая рокочущая ненависть к богам. Они всегда, что бы ни случилось, во всем будут пользоваться руками, телами и душами людей, забавляясь с ними по своему разумению и хотению. Что им до него, простого человека, волею случая ступившего на их Дорогу? Он бы рад был с нее сойти — да сами же боги не позволяют…

Шум пира усилился и как-то неуловимо изменился. Привыкший подмечать, что творится в гриднице и дружинном доме, Тополь сразу почуял неладное. Уж не драка ли там?

Послышался топот бегущих ног. Еле успев вспомнить наставление Скирнира, Тополь выпрямился перед дверью, расправляя плечи. Мимо спешили несколько воинов. Один из них приостановился:

— Здесь никто не пробегал?

Тополь едва не разулыбался от облегчения — во-первых, спешили явно не к нему, а во-вторых, незнакомец говорил на северном наречии, которое он не успел забыть.

— Кроме вас — никто, — ответил он. — А что случилось?

— Кто-то украл у Одина ключи от хранилища сокровищ, — объяснил воин. — В чертогах тревога.

— Здесь никого не было, но, клянусь бородой Странника, в эту дверь никто не войдет, пока я здесь, — как мог торжественнее пообещал Тополь.

— Будь настороже. — Воин хлопнул его по плечу. — Мы скоро вернемся!

Они убежали, а Тополь прислонился к двери, чувствуя, как в душе просыпается забытый страх. Скирнир взял-таки ключи, но это не осталось незамеченным. Его ищут, все ходы и выходы наверняка уже закрыты, а двери будут охранять. Никого пока нет только здесь. Значит, он должен спешить…

Оглянувшись по сторонам, Тополь обнажил Меч Локи и примерился к замку. Тот был сработан карликами-цвергами и наверняка был заговорен, но и оружие Локи тоже чего-то да стоило.

— Я запутался — не знаю, кому верить, — прошептал Тополь мечу. — Хоть ты мне помоги — мы же с тобой столько лет вместе!.. Говорят, твой первый хозяин погиб? Значит, теперь твой господин я!.. Помоги мне, если я поступаю как должно.

Перехватив черен меча двумя руками, Тополь размахнулся и, как топором, рубанул им по замку.

Вспыхнуло короткое сине-белое пламя, взметнулись искры. Железное тело замка взвизгнуло от удара и, разрубленное, упало на пол. Отведя дрожащий меч, Тополь торопливо сорвал с двери остатки замка и толкнул ее.

Навстречу открылась тьма спускающегося вниз хода, глубокого и сырого, как звериная нора. Тратить время и искать огня было некогда, и Тополь, выставив вперед меч, стал спускаться. Вырубленные в материнском пласте земли спрессованные до твердости камня ступени были ровны, и идти оказалось легче, чем он думал вначале.

Но ступеней через двадцать пришлось остановиться — спуск кончился, а стены раздались в стороны. Очевидно, ходы расширялись и раздваивались, как лисья нора, что немудрено, — если это и есть нужные подземелья, Один позаботился бы о том, чтобы сбить незваных гостей со следа.

Ответ подсказал сам Меч Локи — видимо, дух его прежнего хозяина немного перешел в его оружие, наделив собственной волей. Сбоку что-то зашуршало по камням. Крыса, каких много всюду, но Тополь крутнулся на пятках, готовый к бою. Кончик меча описал дугу и в темноте задел что-то с глухим стуком.

Протянув руку, Тополь нашарил в темноте торчащий в стене крюк, на котором висел кованый светильник — горшочек с ручкой, наполненный маслом. Висел даже плетеный шнурок фитиля.

Кремень всегда был при нем — ни один лесовик не отправляется в путь без двух хранящих искру камешков. Несколько ударов — и замерцал слабый огонек, раздвигая темноту. В знак благодарности Тополь при его свете коснулся сцепившихся меж собой змей губами.

— Выходит, я на верном пути? — шепнул он мечу. Тот слегка поблескивал в неверном свете огонька и ничего не ответил.

Судя по всему, это расширение хода было сделано лишь для того, чтобы было где оставить светильник. Дальше ход шел вниз, и Тополь снова пустился в путь. Следовало спешить.

Ход кончился внезапно — последняя ступенька превратилась в пол, а из мрака навстречу выступило нечто. Остановившись на пороге, Тополь застыл, не веря своим глазам.

Ему казалось, что он стоит на дне глубокого высохшего колодца, дно которого и занимало то, что он искал. Как-то сразу отпали все сомнения — второй такой вещи просто не могло существовать. Это было оно — творение подземных карликов-цвергов. И даже не разбираясь в его строении, Тополь сразу понял, что видит перед собой оружие. Оружие, созданное и призванное для того, чтобы уничтожить Асгард, обеднить Мир людей и приблизить настоящий Конец Мира.

Но на первый взгляд в нем не было ничего пугающего. Обликом оно походило на огромный самострел, собранный из бревен и цепей толщиной в руку, настороженный и готовый к бою, с вложенной в него единственной стрелой, высокой, в три сажени с малым и толщиной с тело взрослого человека в доспехе. Она была собрана из железа и тускло светилась во мраке холодным голубоватым светом.

Тополь обошел самострел со всех сторон. Он был один, здесь не было Скирнира, который мог бы сразу догадаться, что надлежит с ним делать, но одно было ясно — эта «стрела» не должна была полететь к своей цели. Извлечь ее со дна колодца он не может, значит, надо испортить либо ее, либо самострел, да так, чтобы не успели починить. Тем более — обдало холодом, — а вдруг есть и другие? Тогда надо спешить вдвойне!

Установив светильник на камне подальше от «стрелы», Тополь примерился и рубанул по ней мечом. Верное оружие оставило на ее теле лишь вмятину, а внутри что-то хрустнуло.

Откуда-то сверху донесся шум. Ну конечно, ведь тот воин обещал прийти опять! Он уже понял, что в дверь кто-то проник, и проник легко — не было следов битвы. Теперь сюда бежали люди.

— О Локи, — крепче стиснув черен меча, прошептал Тополь, — вот он я! Я пришел сюда, чтобы сделать твое дело. Прав я или нет, но я сделал выбор. Так помоги мне!

И замахнулся.

Меч Локи описал свистящую дугу и с маху врубился в гладкий бок «стрелы». Тополь судорожно сжал руки и поэтому почувствовал, как, словно живая, «стрела» сопротивляется вонзившейся в ее тело смерти, пытаясь вытолкнуть наружу чужеродный металл.

В ответ Меч Локи напрягся, наливаясь тяжестью. Тополь налегал на него всем весом, и легкая дрожь, родившаяся внутри «стрелы», передавалась ему через меч. А тот, зажив своей жизнью, слегка вибрировал, едва ли не дыша, и — двигался! Не спеша, уверенно и неотвратимо, он вгрызался в бок «стрелы», пропарывая его.

Из разреза посыпались искры, запахло паленым. От непривычного противного запаха Тополь морщился, отворачивался от искр, грозивших поджечь одежду, но не мог сдвинуться с места, чтобы не помешать Мечу Локи делать свою работу.

«Стрела», покачиваясь, казалось, стонала, как человек. Рукоять меча нагрелась, обжигая руки даже сквозь кожаные рукавицы, но главное уже свершилось. Содрогнувшись последний раз, «стрела» вдруг вздрогнула и рухнула, как подрубленное дерево, ломая опоры самострела и обрывая цепи. В узком колодце она не могла упасть наземь, только ударилась о стену, но этот последний удар довершил дело — края разреза, сделанного Мечом Локи, разошлись, внутри «стрелы» что-то звонко, стеклянно хрустнуло, и наземь плеснула темная жижа, в темноте похожая на кровь змея.

Этот громкий хруст, однако, не смог заглушить шаги вбегавших, и Тополь еле успел развернуться навстречу страже. Меч Локи блеснул в свете прихваченных ими факелов.

Он был один и подмоги ждать было неоткуда. Но дело свое он сделал, и Тополь принял бой.

Он рубился один против всех до тех пор, пока на дне колодца невозможно стало ступить от тел упавших и его не притиснули к покосившейся, треснувшей поперек «стреле». Тогда сомкнулись щиты, не давая поднять рук, а потом его смяли числом, вырвали меч и волоком потащили наверх.

Он все еще боролся, когда его вытащили из подземелья и, проведя коротким ходом, втолкнули в полутемный зал, в середине которого высился покрытый затейливой резьбой столб, а рядом в двух обложенных камнем очагах жарко, до духоты, горело пламя. Позади них на помосте стоял столец с высокой спинкой и опорами для локтей. Когда двери распахнулись, с него стремительным полузвериным рывком поднялся человек.

Тополя протащили к нему и мешком швырнули на пол:

— Вот этот смертный, о Великий Один!

Один! Впервые в жизни Тополь был рад, что не удержался на ногах и упал. Поднять голову и взглянуть в лицо своей смерти не было сил. Те боги, кто послал его, могли читать в его душе, как на развернутой бересте, и могли, хотя и не хотели, заглянуть в самое сердце, вызнавая то, что и сам Тополь считал давно забытым. Но разгневанный Один не станет осторожничать с врагом. Вот сейчас он вглядится попристальнее единственным глазом и…

— Что это? — раздался над ним голос, полный гнева и изумления. — Откуда он здесь?

Тополь осмелился скосить глаза назад и заметил по тени от очага, что Отцу богов протягивают Меч Локи. В следующий миг его пнули сапогом под ребра:

— Откуда у тебя этот меч?

Тополь медленно выпрямился на дрожащих руках. Один, подсвеченный пламенем очагов, возвышался над ним скалой, на которой маяком в ночи горел единственный глаз. Меч Локи, как показалось, бессильно обвис в его руках.

— Ты же всемогущий, — услышал Тополь свой голос и ужаснулся сказанным словам. — Ты можешь читать в умах и сердцах людей их самые сокровенные мысли и тайные желания — по крайней мере, так поют скальды у меня на родине! Так узнай сам, как я получил его, я же не раскрою рта!..

Сколько раз, еще в юности, беседуя с Вороном, и потом, оставшись один, он осмеливался поднимать голос против богов, укоряя их и возмущаясь. Совсем недавно он говорил с ними как с равными, не стесняясь. Но если раньше все сходило с рук, то теперь излишняя смелость грозила бедой. Однако все было кончено.

Взгляды их встретились. Огонь полыхнул в единственном глазу Одина. Он разгорался, заполняя собой весь мир. В нем исчезали, испаряясь, все мысли и чувства. И Тополь внезапно почувствовал, как исчезла в руках предательская дрожь. Он выпрямился и, как жар близкого костра, ощутил на себе гнев бога. Один пытался и не мог пробить стену в его душе. Сознание этого наполнило Тополя восторгом.

— Что это у тебя?

Возглас Одина застал его врасплох. Одноглазый не зря восхвалялся скальдами за необычайную зоркость и, видно, не зря отдал глаз за глоток мудрости. Пусть и поздно, он приметил подаренное Скирниром кольцо и решил, что именно оно дает силы человеку.

Сразу несколько рук протянулись к нему — отнять. И Тополь снова пал на пол, укрывая его своим телом. «Когда все кончится, разбей камень!» — сказали ему. Тогда он подивился, можно ли разбить камень и как, но сейчас не было времени. Чувствуя, как в него вцепились сильные руки, ногтем ковырнул камень и сунул его в рот.

Его вздернули, ставя за колени перед Одином и выламывая руку. Одноглазый сразу заметил, что камень исчез. Размахнувшись, он ударил — и Тополь покатился по полу, зацепившись за край обложенного камнями очага. Зубы клацнули, и попавший между ними камень скользнул острыми гранями по нёбу и провалился в гортань. Судорожно глотнув, Тополь почувствовал, что проглотил яхонт!

Не пробуя подняться — все равно не дали бы — и только ворочая во рту языком, пробуя на крепость зубы, Тополь услышал над собой голос Одина:

— Ты не хочешь говорить — что ж, это твое право. В конце концов, ты только орудие в чужих руках, а с теми, кто послал тебя, я буду говорить по-другому. Но ответь: зачем ты это сделал?.. Это благородная война нашего народа, мы веками жили с мыслью о ней, мы ждали ее — и вот… Ты уничтожил цель нашей жизни!

Совсем не такие слова ожидал он услышать от Одина — проклятия, угрозы, все, что угодно, но только не это! Руки, удерживающие его на полу, чуть ослабли. Подняв глаза, Тополь снова встретился взглядом с Отцом Побед. Тот стоял над ним, как никогда прежде сильно походя на человека, — немолодого, умудренного жизнью и уставшего от тревог и суеты мира.

— Но если цель вашей жизни, — этому наполовину седому воину, а не правителю Асгарда отвечал Тополь, — если ваша цель — умереть, если вы, асы, погибнете, то что станет с людьми? Вы же оставите тех, кто верит в вас, без защиты и веры! И это в то время, когда уже слышны первые отголоски беды, которая надвигается на Мир богов!..

— Я не хуже тебя, смертный, чую ее, — оборвал Тополя Один, — и, в отличие от тех, кто послал тебя, знаю — Мудрость Мимира дала мне знания об этом! — богам не выстоять против Силы, что приходит в Мир! Мы потерпим поражение… Но Асгард не сдастся в борьбе — мы уйдем сами, не дожидаясь позорного поражения… Ушли бы — если бы не ты!

— Глупо праздновать труса, когда битва еще не начата, — возразил Тополь. — Тот, кто боится, погибает прежде смерти… Подумайте, асы! — Он рванулся оглянуться по сторонам, вглядываясь в силуэты в полумраке зала. — Ведь на вас смотрят, в вас верят, на вас надеются люди! Не уходите раньше времени! Ведь мы, люди…

Один не дал ему договорить — сделал знак, и на пленника снова навалились и заставили мало не растянуться на полу лицом вниз.

— Если все люди внешнего мира такие, как ты, — молвил одноглазый ас, — то за вас нечего бояться и вы вполне сами способны обойтись без защиты!.. Но ты, — носком сапога он приподнял лицо Тополя, — ты вздумал указывать богам, как им жить и умирать. Ты вышел бороться против Смерти — так в награду ты будешь ждать ее, звать и надеяться, что она смилостивится и придет к тебе… Унести!

И все кончилось. Мир вокруг умер, оставив только мрак, холод и растущую пустоту в душе. Не будет уже ничего — ни хруста снега под ногами, ни досветного бдения в Ночь Карачуна, когда умирает старое солнце и нарождается новое, совсем еще слабое и молодое и которое до утра отогревают люди по домам, помогая пламенем в печи и теплом сердец. Не будет зимних забав и робких отроков, вперекор родительской воле ушедших в дружину, даже не в дружину, как все, а в стаю, где жили по своим законам, принесенным неведомо откуда и потому вдвойне чуждым даже привычным ко всему варягам. Не будет встречи весны, не проснется на Комоедицы медведь, разбуженный визгом метаемых в его берлогу девчонок, и не взовьется более пламя весеннего костра, возле которого, по обычаю лесовиков, можно встать рука об руку с той, которая отныне пойдет за тобой по жизни. И минет время — народятся новые весны, промелькнут лета и осени, подрастут дети, потом внуки… И мир будет жить — но без него…

И стая будет жить — в чужом для нее мире, среди людей, чьему языку придется обучать детей, заставляя их разуметь местную молвь и следовать словенским обычаям, постепенно забывая про родину, которой они никогда не видели. И смотреть, как внуки уже становятся совсем словенами и уже берут в жены девушек из других народов и живут по-своему. И так будет правильно, потому что для Лесных Всадников не было места на этой земле.

Но если бы!.. Если бы дали хоть день, хоть час малый!.. Если бы хоть не вживе, плотью, а духом, во сне, как умеют только боги, полететь туда и сказать, что он, их вожак, до конца остался вожаком стаи и, даже умирая, исполнил свой долг!.. Пусть знают — он нашел место, где его стая будет жить по своим обычаям, не тревожимая воинственными соседями, спокойно и свободно. Дали б силы увести людей… Конечно, уйдут не все — хорошо, если половина, природные лесовики, которым тесно на Руси. Пусть уводит стаю хоть тот же Медведь — с его силой никто не захочет спорить — или Волчонок… Почему-то неотвязнее прочего думалось о нем. Как он там?.. Не верилось, что его кто-то из стаи захочет обидеть, но все-таки — как мало он для него сделал! Как много не успел!.. Судьба не просто дарила его напоследок всеми дарами, какие может пожелать человек, — хотела, чтобы он пользовался ими, и обиделась, когда поняла, что ее щедрость пропадает втуне. Дала бы хоть день, хоть час — ему бы хватило сердца и на Росу — пусть немного погреется столько лет мерзшая возле него, — и на Волчонка — пусть оттолкнет, но узнает правду о себе… И стая… Пусть помнит его…

…Осень в тот раз наступала медленно, неохотно, с дождями и промозглой сырой погодой. На репищах в грязи и лужах спешили убрать репу и ту огородную овощ, которую еще не сгубили дожди. Если не шел проливной дождь, с неба непременно сеяла мелкая морось. Редко когда ветер раздвигал облака, показывая людям небо, чтоб не вовсе от него отвыкали. Потом разрывы смыкались снова, и опять бесконечно лилась вода. Она до срока смыла с расцветившихся было под старость года деревьев яркие краски, и березы на всхолмии над берегом Невы стояли голые, понурые, словно выставленные на позор захваченные викингами молоденькие пленницы, и так же опускали нагие плечи и вздрагивали от порывов ветра, как от ударов плети. И капли влаги стекали по их телам, как горькие слезы.

Осенью все притихло, пережидая мокрую погоду. Ждали снегов и морозов, как благословения богов, но по всем приметам зима ожидалась такая же неприютная и оттепельная.

Со дня исчезновения вожака Волчонок присмирел. Первые дня три-четыре он молчал, уходил от бесед и полюбил стоять на стене, глядя вдаль. Воинские забавы, которым предавались лесовики, чтобы не ржавели мечи и не иссякали в бездействии силы, его более не прельщали, и он обходил их стороной. Потом и вовсе увял и день ото дня становился все тише и смирнее, словно зарядившие как раз в те дни дожди по капле выдавливали из него само желание жить.

Медведь, с которым и правда за место вожака никто не решился спорить, первым заметил, что с парнем творится неладное. Он попробовал переговорить с Недоноском, но тот лишь отмалчивался и глядел мимо лесовика больными глазами старой собаки, и Медведь отстал.

Завершался месяц листопад. Деревья роняли последние листья, и мир выцвел, побурел и затих. Перестали идти даже дожди — все ждало первого снега.

Волчонок в эти дни слонялся по крепости, как тень, и его тревога не осталась незамеченной стаей. Как-то сразу всплыло все — таинственное ночное исчезновение вожака, его долгое отсутствие, все вскользь оброненные слова и мельком отмеченные знамения. По всему выходило одно: Тополь или бросил свою стаю, уйдя за неведомым, или с ним стряслась беда. Ползший за спинами шепоток язвил Недоноска не хуже прямой хулы или насмешек. Но если прежде он мог бы ринуться на обидчиков с кулаками, то теперь только сжимался в комок, лелея свою боль, как калека изувеченную руку.

Его сперва жалели, а потом перестали — лесовики не любили долгой скорби, привыкнув терять близких. Поэтому вся стая удивилась, когда однажды, собравшись на вечерю и вступив в гридницу, все увидели, что против места вожака стоит и ждёт их Волчонок.

Со дня исчезновения Тополя стае не приходилось часто ходить в походы, кроме как раз или два сплавал на «Туре» Медведь с дружиной, а потому Тополь еще оставался вожаком. Случись поход — и его место в гриднице за общим столом было бы занято тем же Медведем, который пока сидел на своем. Но сегодня более месяца пустовавшее место оказалось занято.

Расправив плечи, Волчонок стоял у стола, в молчании ожидая, пока стая не стряхнет с себя оцепенение и не рассядется. Недавно пришедшие служить отроки, накрывавшие на столы, замешкались — кому подавать первый хлеб. Волчонок опередил их, взяв ломоть сам, но не преломил, начиная трапезу, и стая волей-неволей молчала и ждала. Под их взглядами Недоносок опустил глаза.

— Вожак наш… попал в беду, — услышали его голос. — Ему грозит гибель, а может, она уже так близка, что поздно пытаться что-то сделать. Но я не могу больше сидеть здесь и ждать неизвестности. Я иду за вожаком!

— Откуда тебе ведомо, что с вожаком беда? — спросил Всемил.

— Не знаю, — ниже клоня голову, сознался Волчонок. — Но что-то мне говорит, что ему плохо и что мы ему нужны.

Люди переглянулись, не веря услышанному.

— Думай, что говоришь, — осадили его из задних рядов, где сидели старшие кмети, помнившие еще предыдущего вожака. — Жить надоело?.. Мыслимое ли дело…

Волчонок поднял глаза — и говорившему приморозило к нёбу язык: столько огня горело во взгляде Недоноска.

— Не хотите — так я один иду! — глухо рявкнул он. — И вас с собой не зову!

В гриднице поднялся сдержанный гул. Старшие кмети покачивали головами, фыркая в усы по поводу зеленой молодежи, которая норовит вылезти вперед стариков и попутно топчет дедовские обычаи. Молодшие, опоясанные недавно, помалкивали. Отроки — те и вовсе проглотили языки и только втягивали головы в плечи. Под этот гул Волчонок, что так и стоял с непочатым хлебом, схватил свою ложку, каравай и, расталкивая всех локтями, ринулся к выходу.

Не обращая внимания на долетевшие вслед крики, он ворвался в дружинную избу, где нашел на полати свой мешок, и, ворча сквозь зубы, принялся, срывая зло, упихивать в него дорожный припас. Прихваченный хлеб уложил вниз, а сверху оставил место для снеди, которую надеялся добыть в поварне. Облегчая кузовок за плечами, новенькую, откованную кузнецом Полозом по его мерке кольчугу натянул на себя, набросил на плечи полушубок и бережно, как святыню, снял со стены Друга.

Уже одетый и запасшийся припасом, он вышел в быстро спустившуюся ночь. Ворота были закрыты, но ради него их откроют.

Волчонок уже прошел больше половины пути, когда тяжелая ладонь легла ему на плечо, останавливая. Недоносок дернулся, скидывая руку, но вместо этого его взяли за второе плечо и развернули назад.

Сверху вниз на парня глянул Медведь. Он с первого взгляда заметил до белизны закушенную губу Волчонка и заполнившие его глаза злые слезы гнева и сжал его плечи.

— Я не могу бросить тебя одного! — сказал он и, отпустив Волчонка, пошел обратно в дом.

Помедлив, Недоносок вяло двинулся за ним.

В гриднице сдержанный гул уже давно перешел в спор, но он разом умолк, когда, бухнув дверью, ввалился Медведь, из-за спины которого выглядывал Волчонок, озиравший стаю дикими глазами. Он был готов к драке, но Медведь не дал ему и моргнуть — плечом раздвинув повскакавших молодших, прошел к столу и хлопнул по нему широкой ладонью, впечатывая в наступившей тишине:

— Ладно! Что впусте лясы точить!.. Кто сам охоч идти?

Как один, вызвались все лесовики — добрая половина стаи.

Куда держать путь, доподлинно не ведал никто. Но драккар уверенно вышел из устья Невы и отправился прямиком в открытое море.

Все дни Волчонок торчал на носу, обнимая «Тур» за гордо вздернутую шею и словно стараясь слиться с кораблем. Порой он вздрагивал, словно от незримого удара, и, запрокинув голову, долго по-песьи нюхал воздух. Никто не видел, когда он спал, а на все расспросы отвечал коротко, словно огрызался. Лишь на третий или четвертый день, когда за спиной стали слышны недовольные шепотки стаи, он оторвал взгляд от окоема и, обернувшись, выговорил с мукой:

— Он зовет меня, и я слышу его зов — будто кто-то над ухом дышит, сказать что хочет, да рта раскрыть боится…

Лесовики промолчали, но на следующее утро, когда рассеялся сумрак, оказалось, что за ночь драккар окутали плотные, словно сливки, клубы тумана. Он поднимался от воды, падал легкими хлопьями с неба и завивался змеиными кольцами вокруг мачты и рогатой головы «Тура». Его мягкие холодные руки тянулись через борта, переливались внутрь, так что с трудом можно было, стоя на корме, увидеть нос. Кто-то из парней половчее вскарабкался на мачту оглядеться, но соскользнул вниз — наверху туман был еще плотнее. Корабль беспомощно вертелся на месте, покачиваясь на толкавшей его из глубины волне.

Люди враз вспомнили, что они — выходцы из лесов и море для них враг. Кормщик, молодой парень и единственный, кроме самого Волчонка, словенин, отчаянно трусил и цеплялся за правило, как за единственную опору.

Волчонка же туман нисколько не напугал.

— Нас пытаются остановить, — услышали люди его голос. Недоносок сидел на краю борта верхом, свесив одну ногу наружу и обнимал шею «Тура». — Но мы должны идти вперед!

Люди было загомонили, но ропот перекрыл бас Медведя:

— Весла на воду!

Со вздохами лесовики разбирали весла. Взмахнув ими, как селезень крыльями, драккар словно вздохнул облегченно и осторожно двинулся сквозь туман туда, куда неотрывно смотрели каменные глаза на турьем черепе.

И в этот миг кто-то поднял голову:

— Смотрите! Морской змей!

Гребцы побросали весла, вскакивая на ноги. В молочной пелене тумана за бортом темнело нечто — то ли стоящий в воде торчком обрубок бревна, то ли острый палец водяного, грозящий смельчакам, то ли в самом деле голова на длинной шее. И она приближалась!

Побросав весла, люди бросились разбирать оружие. Драккар закачался на волне то ли от суеты на борту, то ли от движения настигшего свою жертву морского змея. Но прежде чем нашелся первый глупец, который натворил бы бед от испуга, Волчонок проворно вскочил на борт ногами.

— Весла на воду! — рявкнул он с яростью, неожиданной после стольких дней почти полного молчания. — И вперед! Кто трусит, положите свои мечи рядом и гребите!

Одного взгляда в его побелевшие сузившиеся глаза оказалось достаточно, чтобы лесовики, уже приготовившиеся к бою, остановились и вернулись на свои места. «Тур» снова двинулся вперед, вопреки воле кормщика набирая ход, — люди спешили уйти от возможной погони.

Но то ли это в самом деле был не змей, то ли ему оказалось не под силу догнать драккар, а может, он и не хотел за ним гоняться, но только через несколько согласных взмахов весел темная голова за бортом отстала, а потом и вовсе растворилась в тумане.

Мутная пелена рассеялась сама собой много позже, и все это время «Тур» продолжал идти вперед. Когда же небо и море очистились, за бортом плескалось уже не Варяжское море, а безымянный океан, омывающий берега Мира богов. Здесь, словно ожидая драккар, поднялся ветер, и гребцы оставили весла.

Непогода и на море непогода. Ветер принес снеговые тучи и, волоча «Тур» вперед, не забывал осыпать его мокрым снегом. Море посерело и тащило драккар рывками, словно срывая зло. Лишь несколько дней спустя, когда Волчонок весь извелся ожиданием, впереди показался берег. Отступив от крутых каменистых обрывов саженей на двадцать, в море высился каменный замок на острове. В небольшой бухте уже ждало на отмели несколько кораблей, похожих на «Тур».

Едва впереди что-то обозначилось, Недоноска как подменили. Куда-то исчезла тревога и боль во взгляде, он переменился и стал порывистым, немногословным и резким в речах и поступках. Повесил Друга на бедро и не расставался с ним днем и ночью. Он наитием знал, что это и есть цель его пути, и заставлял остальных думать так же. Когда «Тур» подошел к берегу, он первым прыгнул в ледяную воду и выбрался на камни, отряхиваясь по-собачьи, а потом приказал вытаскивать драккар на мель и следовать за ним. Куда — было ясно и так, стоило обернуться на остров, соединенный с берегом каменным мостом.

Страхом веяло на лесовиков от чужих мест и этого дома, изваянного целиком из камня, но Недоносок не давал времени на раздумья и колебания, от нетерпения чуть не приплясывая на берегу. С ним не спорили — успели вспомнить, как он вел себя в начале похода, каким был прежде, и понимали, что перед ними был настоящий берсерк. Не из тех, кто перед боем пьет чародейные зелья или окуривается дурманом, доводя себя до неистовства, а природный, кому издавна подражали все прочие. В походке, жестах, голосе, лице его появилось нечто волчье — казалось, в его душе всегда спал дикий зверь, и вот сейчас он проснулся и подчинил себе не только тело парня неполных семнадцати лет, но и всех, кто шел за ним. И мнилось, даже цвет глаз его сменился с синего на золотисто-янтарный, волчий.

Едва дождавшись, пока лесовики начали высаживаться на берег, Волчонок, прыгая с камня на камень, поспешил к мосту. Как и все, он был тут первый раз, но не медлил и мига — пожирающая изнутри вернее хвори боль за вожака гнала его вперед. Стая еще только карабкалась по камням, а он уже ступил на высеченный из цельной скалы мост.

Там его ждали — первый человек, которого они увидели с тех пор, как пустились в путь. Отделившись от камня, словно выступив из него, он шагнул Волчонку наперерез, но тот не смутился и подошел ближе. О чем они говорили меж собой — того замедлившие ход лесовики не слышали, но со стороны всем почудилось, будто не два человека — два волка сошлись, принюхиваясь…

Стая остановилась, поднявшись на склон. Страж моста, с виду такой же лесовик, только одетый по-здешнему непривычно, в одежду, целиком скроенную из кожи, не обращал на них внимания. А каменный замок пугал, воскрешая в памяти все сказки, что рассказывали маленьким детям старухи у огня долгими зимними ночами. Хотелось вернуться к драккару и уплыть, пока не поздно, но что потом о них скажут свои же жены и дети? Что ушли на зов вожака и не только свернули с полдороги, но и бросили на произвол судьбы мальчишку? Будет ли тогда для стаи место под солнцем? Или придется разойтись, забыв, что были они лесовиками и звались когда-то стаей? И стая ждала.

А потом Волчонок отступил в сторону, и привратник широким шагом вместе с ним направился к стае. Подойдя, он окинул взглядом стаю и, скосив глаза, оглядел драккар, словно проверяя сказанное ему.

— Вас ждали, — заговорил он, и это были, судя по всему, его первые слова, которые услышал от него и сам Волчонок. — Они ждали очень долго — должны были прийти вести, но вестей не было, и все ушли. Но вы опоздали немного. Сегодня уже поздно, а назавтра вы получите проводника и, отправившись по шхерам, дня через три будете на месте.

— Дня через три? — тоненько вскрикнул Волчонок, так и взвившись на месте. — А скорее нельзя?

— Можно, — вежливо ответил ему привратник. — Займет всего два дня, но это горами и…

— Я дойду, — торопливо заверил его Недоносок. — Должен — ему без меня там плохо, я знаю… Скажи только, в какую сторону идти!

— Вдоль берега к северу… — начал было объяснять привратник.

Не дослушав его, Волчонок по веслу перебрался на борт «Тура», отыскал свой меч и, кивнув на прощанье стае, вперевалочку зашагал по каменистому берегу, постепенно забирая к северу.

Собравшаяся стая молча смотрела ему вслед.

— Два дня пути, — наконец нарушил молчание привратник, — но это верхом!.. А там бездорожье, непогода…

— Бездорожье ему не помеха, — покачал головой Медведь. — Вот увидишь — он будет там раньше нас!

Глава 10

Расположившееся на уступе горного плато сборное войско находилось в напряженном ожидании. Собравшиеся вместе люди терпеливо чего-то ждали и не обращали ни на кого внимания. Одни проверяли оружие, другие просто слонялись между костров, третьи застыли столбами и не сводили глаз с темнеющей в надвигающихся сумерках громады Асгарда.

Не обращаясь ни к кому и не останавливаясь, Волчонок прошел через весь стан, и наконец ему на глаза попалось первое знакомое лицо — мальчишка Пепел, который спешил куда-то по своим делам, и, столкнувшись среди нагромождения камней, оттолкнул не глядя, желая пройти первым. Он порядком удивился, когда его за локоть рванули назад, и нос к носу встретился с Недоноском.

Они тут же узнали друг друга.

— Ты! — прохрипел Волчонок, за рубаху подтаскивая Пепла ближе. — Это ты увел моего вожака!.. Он был здесь — я чую! Скажи, что с ним теперь?

— А я почем знаю! — вскрикнул Пепел и рванулся, пытаясь выскользнуть из рук Волчонка. Но для того чтобы освободиться, ему пришлось бы снять рубаху. — Я делал то, что мне приказали!..

— Кто?

Этот вопрос застал мальчишку врасплох. Он притих и перестал вырываться, только хлопал глазами.

— Погоди, — наконец выдохнул он, — а ты как сюда попал? Кто тебя провел?

— Никто, — сказал как отрезал Волчонок. — Я и мои люди пришли сюда сами, потому что с вожаком случилась беда и…

Он не договорил — как ни был взбешен Недоносок, по глазам Пепла он догадался, что за их спинами стоит кто-то, кого мальчишка боится больше, чем его кулаков. Отпустив Пепла, он обернулся.

Рыжеволосый мужчина в расшитой словенской рубахе, единственный безоружный из всех встреченных на берегу, остановился у костра, подсвеченный его огнем.

— Ты пришел сюда за Тополем, сыном Ворона из рода Волка? — спросил он, и под его страшным леденящим взглядом Волчонок только кивнул, не смея открыть рта. — Ты очень похож на него…

Он моргнул, и ледяные тиски на миг разжались.

— Что с моим вожаком? — выдохнул Волчонок. — Я должен знать!..

— Ты прошел сюда сам?

— Да, и привел свою стаю. Они идут сюда шхерами, вдоль берега…

— А ты?

— А я не мог ждать. Я шел по вашим следам.

— Стая! — прикрыв веками глаза, протянул рыжеволосый каким-то странным тоном, словно вспомнив нечто важное, связанное с нею. — Стая, которой нет места в Гардарике… Так они здесь… Но знаешь ли ты, — он опять вперил холодный взгляд в лицо Волчонка, — что для того, чтобы найти своего вожака, ты должен будешь выполнять мои приказы?

— Я готов! — воскликнул тот. — И если для этого придется убить собственного отца — ради вожака я сделаю все!

Пепла аж передернуло при этих словах, но на мягком лице рыжеволосого не дрогнул ни единый мускул.

— Твой вожак ушел в Асгард несколько дней назад, и с тех пор от него нет вестей, — молвил он. — Мы даже доподлинно не знаем, выполнил ли он возложенную на него задачу, но ждать больше не могли и пришли сюда, чтобы свершить то, что должны.

— А я? — воскликнул Волчонок. — Я пришел сюда потому, что чую — ему плохо без меня. Там мой вожак, и я хочу быть с вами!

— А ты сможешь?

— Смогу! Должен!

Рыжеволосый приблизился, протянул руку и коснулся встрепанных вихров Недоноска. Ему не понадобилось много сил, чтобы прочесть в его душе все обуревавшие Волчонка чувства.

— Ты и в самом деле похож на своего вожака, — промолвил он уважительно и печально. — Так же рвешься напролом, чтобы наверняка добиться своего… Может быть, ты и победишь… Но прежде я хочу кое о чем спросить тебя… Что ты знаешь о Дороге богов?..

Повисший над пропастью мост с двух сторон был подсвечен огнями — ветер трепал языки пламени, словно стараясь оторвать их от земли. Середина его была погружена во мрак, и те, кто стоял на разных берегах пропасти, видели друг друга впереди темными силуэтами.

В начале моста, ступив на него всего шага два-три, стояли высившийся громадной неповоротливой глыбой великий князь троллей Ррадаш и Дева Перуница, позади которых оттертый их плечами и доспехами ждал молодой поджарый волк ростом с годовалого жеребчика. Пробивающаяся на плечах и загривке зимняя шуба его была окрашена в лунно-серебристый цвет и поблескивала золотом в свете факела, который держал над головой безусый юноша. Он смирно помалкивал, не мешая старшим вести беседу.

На противоположном конце моста свет факелов позволял увидеть лишь плотно прикрытые ворота — те, кто скрывался за ними, не доверяли противнику. Те, кого удавалось разглядеть, были простыми воинами, чьи жизни не имели большой цены. Зато на стене, между украшенными высеченными змеями и рунами бойницами, мелькали тени изготовившихся к бою воинов Асгарда.

— …Я не верю вам! — послышался крик от ворот, перебивший низкий неспешный голос тролля. — Зачем тогда согнана сюда эта толпа, если ты говоришь о мире?

— Мы уже не раз говорили с тобой о мире — ты не пожелал нас слушать, — ответил тролль.

— Я знал! — В голосе звучало торжество. — Знал, что все это только ложь и ловушка!.. Что от вас еще можно ожидать? Вы хотите уничтожить нас!

— Клянусь мечом — нет! — воскликнула Перуница. — Вы ничего не знаете…

— Все мы знаем, девка, — отозвались ей. — Вы уже пытались подослать к нам своих людей, а теперь побратались с нечистью и пытаетесь силой подчинить нас себе! Но ваша хитрость не удалась — тот, кого вы посылали, схвачен нами и понес заслуженную кару, а теперь и вы узнаете, каково выступать против мощи Асгарда!

Перуница быстро оглянулась на своих спутников. Похоже, что человека, которого отыскали в Мире людей, постигла неудача, и теперь им придется действовать самим. Кто знает, к чему это может привести Мир людей лет через сто!

— Повторяю еще раз и готова поклясться своей честью, что мы не хотим войны с Асгардом, — заговорила она, помедлив. — Мир меняется, и в нем не должно быть места для вражды. Если бы ты, Один, согласился встать не против нас, а вместе с нами, когда придет решающий миг…

— Он придет! — В пронзительном крике послышалось плохо скрываемое торжество. — Придет, но не для вас, а для избранных! Решающий миг близок! Отсветы его огня уже видны над горизонтом и ждать осталось недолго!.. Он придет, и тогда…

— Тогда нам будет нужен каждый меч! — подхватила Перуница. Тролль тихонько отступил в сторону, чувствуя, что у нее получается лучше, и не желая мешать. — Во имя жизни твоей и твоих близких — не отталкивай протянутой руки!.. Пока не поздно, мы должны объединиться!

В самом деле, протягивая руку без меча и даже без кольчужной перчатки, защищающей пальцы в бою, Перуница медленно пошла по мосту к воротам. Все, кто видел это, затаили дыхание. Поднявший выше над головой факел безусый юноша подался вперед, и его спутник, молодой волк, выдвинулся на свет, вытягивая шею и повиливая самым кончиком хвоста.

— Это обман! — короткий миг тишины прорезал гневный крик. — Снова обман!.. Ты в своем уме, девка? Хочешь, чтобы я поверил тем, кто привел сюда самого Фенрира, Лунного Волка?

Отблески факелов высветили на стене Одина — в рогатом шлеме, закрывающем верхнюю половину лица. Нижняя пряталась в бороде. Вскинув копье с матово поблескивающим наконечником, он уже целился в волка, и тот, по-песьи взвизгнув, прянул назад, прячась за спины людей.

— Назад, девка! — закричал Один. — Назад, или останешься на этом мосту навсегда!.. Будто неведомо мне, что это означает! Но будьте покойны — мы готовы достойно встретить Рагнарёк и погибнуть в его очистительном огне! Все, до единого! Мы готовы, и можете делать что хотите, говорить что сболтнут ваши языки — мы готовы!

Долетевший вразнобой слитный рев сотен глоток подтвердил его слова. Резко выпрямившись, Один отвел назад руку с копьем, по праву вождя начиная битву.

— Погоди, Один! — Перуница вскинула ладони. — Не делай глупостей!.. Послушай — до настоящей Последней Битвы еще далеко!..

— Последняя Битва? Вот вам Последняя Битва!

Ррадаш еле успел перебросить со спины щит на левый локоть, защищая Перуницу, — никогда не промахивающееся копье врезалось точно в его середину, проткнув дубленую кожу, и едва не смело обоих наземь — и тролля, и девушку. Молодой волк, из-за которого все и нарушилось, с рычанием ринулся вперед. Серебристая шерсть на плечах и загривке его встала дыбом, вспыхнула искрами в свете факелов, и он первым помчался по мосту длинными сильными скачками, готовый грудью встретить новые копья.

У ворот засуетились. Послышались крики команд, топот ног и лязг оружия. Срывая голос, прокричал в окрашенное красками заката багровеющее небо приказ серебряный голос рога, ему отозвались другие рога. Створки ворот задрожали, словно не в силах выдержать навалившуюся на них изнутри тяжесть, и начали расходиться. В проеме показались люди — стена щитов, ощетиненная копьями и мечами.

Вырвав застрявшее в щите копье и отбросив его в сторону, Ррадаш выхватил из-за спины тяжелый каменный топор. Перунице тоже понадобилось всего несколько мгновений, чтобы вооружиться. Только и ждущие начала люди и тролли бросились к ним, и, когда из ворот над мостом Биврёст выступили первые десятки воинов Асгарда, им навстречу устремилась живая волна с противоположной стороны.

Они столкнулись почти на середине, и в первый миг воины Асгарда отступили назад, не выдержав натиска троллей, шедших впереди, но из ворот выходили все новые и новые десятки свежих воинов, и скоро на мосту завяз-завертелся в тесноте и полутьме бой-давка, когда схватывались с врагом только те, кто волею случая оказался в первых рядах, а остальные только напирали сзади, выталкивая слабых.

В этой мешанине, расталкивая всех лапами и не чувствуя первых ран от скользнувших уже по телу копий и шальных стрел, к воротам пробирался молодой Лунный Волк, сын Фенрира, в поисках Одина. Но вождя асов уже не было на стене…

Одновременно распахнулись все прочие ворота Асгарда, и оттуда тоже вышли на Последнюю Битву воины, но только на мосту Биврёст, где сражением командовал сам Хеймдалль, битва разгорелась особенно жарко. Там только что был сам Один, там сражение началось, и там оно должно было решиться, преломившись в чью-либо сторону.

…Вздрогнув, словно от толчка, Фрейр обернулся и вскинул глаза. В них отразился мост и встающая за ним стена Асгарда. Сжав плечо Волчонка, с которым только что беседовал, он вперил остановившийся взор вдаль, борясь с незаметно подкравшейся темнотой, и в его глазах медленно загоралось пламя.

— Началось! — выдохнул он. — Что же это!.. Что же будет?

Волчонок повел плечом, снимая с себя его руку и шаря по бедру в поисках черена Друга.

— Я должен быть там, — одними губами прошептал он.

— Это невозможно, — больше для себя, чем для Недоноска, прошептал Фрейр, но парнишка встрепенулся, оборачиваясь. — Если только он опоздал, все погибло!.. Они не должны были… Коня!

Подбежал Скирнир, ведя в поводу горячего, гнущего тонкую шею, жеребца. Фрейр легким прыжком вскочил в седло.

— Скачи туда, — приказал он слуге. — Твое место в бою… А ты… — он впервые оглянулся на Волчонка, и тот мигом покрылся холодным потом, — будь подле меня!

В следующий миг два всадника и пеший поспешили к мосту.

Сомкнувших ряды троллей, идущих за своим князем, оказалось невозможно сломить. Они оттерли назад и в стороны людей и сейчас давили на эйнхериев, вынуждая их отступать. Тех же, кто не желал пятиться, просто подхватывали, поднимали над землей и передавали с рук на руки, как тряпичных кукол, назад, а то и вовсе сбрасывали с моста в пропасть. К тому времени как Фрейр, пропустив вперед себя Скирнира, осадил коня на полпути к мосту, Ррадаш добрался до Хеймдалля, и его каменный топор, описав дугу, встретился с мечом Златорогого Стража.

Они схватились в проеме ворот, и тролли с людьми ненадолго приостановились, опустив руки и следя за поединком, потому что все враз поняли — внутрь войдет только победитель. Но Фрейр не следил за боем. Он даже не видел его — он одолел едва половину пути, когда над стенами Асгарда в ночной темноте посветлело и начало проявляться, разгораясь, зарево.

Осадив коня, Фрейр во все глаза воззрился на него.

— Не может быть! — воскликнул он. — Это конец!.. Безумец, он поджег Асгард! Он все-таки на это решился!..

Скирнир немедленно повернулся к хозяину:

— Что делать?

— Пусть отступают! Это приказ! Их жизни для меня дороже!

Бросив повод, он горящими глазами смотрел на зарево.

Забыв о том, что должен куда-то бежать и что-то делать, Волчонок замер у стремени коня. Рассказывали, что далеко на севере зимними ночами в небе полыхают такие же огни. Тогда он не верил, а теперь выходило, что это правда.

Свет становился все ярче. Он напоминал зарево от далекого пожара. Уже чудился запах гари и дыма, когда вдруг откуда-то из его сердцевины родился глухой рокот — так рушится прогоревшая домовина погребального костра, — и к звездам взмыл на краткий миг золотистый столб искр.

И потух. И больше ничего.

Фрейр вскрикнул.

— Он смог! — тряхнул он сжатыми кулаками. — Он все-таки это сделал!.. Он сумел!.. Я всегда верил в людей! — И оглянулся на застывшего у стремени Волчонка сияющими, совсем не страшными глазами. — Он остановил Рагнарёк!

— Кто? — выдохнул Недоносок. — Мой… вожак?

Фрейр широко кивнул.

Зарево росло, поднимаясь над стенами Асгарда. Треск и грохот усиливались и наконец пересилили шум боя, достигнув слуха каждого. Неизвестно, кто первым крикнул: «Пожар!» — но когда смысл клича дошел до сражающихся, клубы дыма заполонили тесные внутренние дворы, а из окон и бойниц чертогов Одина вырывалось пламя. Деревянные части уже охватил огонь, по воздуху летала дранка, как птицы с опаленными крыльями, и снопы искр садились на соседние крыши. Пожары занимались и по соседству. Осажденные и осаждающие так увлеклись боем, что пропустили миг, когда пожар можно было потушить, — оставалось лишь спасти то, что не успел пожрать огонь, и увести подальше женщин и детей.

Сообразив наконец, что делать, люди повернулись к огню. На мостах в воротах снова возникла давка — воины, смешавшись, спешили в город, а навстречу им бежали мирные жители. Увеличивая суматоху, метались выпущенные кем-то кони и коровы, с криками летали куры и петухи, похожие на ожившие факелы с дымящимися хвостами. Животные, которые еще оставались привязанными, ревели и ржали, создавая шум.

Словно зная, что в любой миг его могут уничтожить, огонь с яростью вырвался на свободу и заметался по крышам и стенам, вгрызаясь в дерево и заставляя лопаться камень и течь расплавленное серебро. Разливавшийся волнами нестерпимый жар гнал людей прочь от горящих домов.

Спасаясь от пожара, женщины и дети бросились к мужчинам, не разбирая, кто перед ними — свои или чужие, прятались за их спинами, цеплялись за руки, падали в ноги.

Шум и гам перекрыл раскатистый бас тролля Ррадаша:

— Мечи в ножны! Освободить ворота!

Его услышали — все равно защитники оказались между двух огней и должны были выбирать. Срывая с себя руки цепляющихся женщин, мужчины устремились в глубь града, навстречу огню.

На мостах кое-как установился порядок — удалось освободить проходы, и первыми прочь из горящего города устремились лошади и скот. Двигаясь плотной стеной, сминая все на своем пути, толпа мычащих, ревущих и храпящих животных рвалась вон. Лошади разметали заслоны и заполнили мосты, сбивая с ног замешкавшихся людей. Многие несли на гривах и шкурах горящие искры.

Подавшись вперед, застыв, как камень, Фрейр остановившимся взором смотрел на горящий город, на встающее до облаков кровавое зарево, на черные тени домов и разбегающихся во все стороны лошадей и быков. У ворот на узких мостах царила суматоха. Кричали женщины, плакали дети, слышался рев скота. Забыв недавнюю вражду, люди вместе пытались остановить пожар, спасали мирных жителей. Мимо застывшего как изваяние Фрейра уже бежали первые спасенные, не замечая или не узнавая всадника.

Из окрашенной заревом темноты вынырнул Волчонок. Когда у ворот моста началось сражение, Недоносок кинулся туда, но не смог прорваться за широкие спины троллей, а сейчас, когда из горящего Асгарда навстречу ему хлынул поток обезумевших животных, и вовсе отступил. Он успел где-то перемазаться сажей — на щеке чернело грязное пятно. Глаза в темноте горели, отражая зарево пожара. Он бросился прямо под копыта лошади Фрейра, и тот еле сдержал отпрянувшего коня.

— Помоги, Светлый! — закричал Волчонок, ловя его руку, лежавшую на лошадиной шее. — Я не могу один проникнуть в город!

Словно пробуждаясь, Фрейр повернул к нему голову. Лицо его окаменело, как будто здесь сейчас на самом деле было лишь его изваяние со вставленными в глазницы янтарями.

— Зачем? — только и спросил он. — Асгард повержен!

В голосе его прорвалось торжество.

— Но там мой вожак! — вскрикнул Волчонок так пронзительно, что находящиеся рядом вздрогнули. — Я должен его найти!..

— Сейчас? — Фрейр простер руку к горящему городу. — Ты только погляди…

— Не хочу! — Парень вспыхнул, как сухой трут, в один миг отчаяние сменилось в нем бешенством. — Он мне ближе отца!.. Вы, Светлые, не знаете, что это такое!..

Всадник повернулся к нему, внимательно посмотрел на Волчонка.

— Ты ничего не знаешь, — медленно промолвил он. — Мы боги только в Мире людей. Здесь, ты сам видишь, каковы мы на самом деле… Но я понимаю твои чувства больше, чем ты думаешь… Твой вожак знал, почему я тут, а не там…

— Почему? — выдохнул Волчонок, цепляясь за его стремя.

Фрейр высвободил ногу.

— Найдешь его — спроси у него сам, — загадочно вымолвил он и, обернувшись, махнул рукой нескольким всадникам, что замерли чуть в отдалении.

Спешившись, они приблизились. Одним из них оказался до боли знакомый Недоноску Пепел. Повинуясь новому жесту Фрейра, они молча подошли к Волчонку.

— Веди! — сказал один из них.

Весело оскалившись в улыбке, Волчонок развернулся на пятках и бегом ринулся к мосту.

Чертоги Одина уже охватил огонь. Языки пламени вырывались из глазниц окон, трещала и плавилась крыша, стекали наземь оплавившиеся серебряные и позолоченные медные украшения. Казалось, даже камни, из которых было сложено основание, начали трескаться от жара. Само здание давно должно было рухнуть — мешало лишь то, что до половины оно было сложено из камня. Поэтому двери были еще целы, но из них облаками вырывался такой жар, что подойти близко не решался никто. Все, что сумели привычные к холоду и жаре тролли, — это разбить их, выбив из пазов замыкающий их брус.

Прокладывая себе дорогу локтями, Волчонок на удивление безошибочно прорвался к дверям, и только здесь его остановили первый раз. Кто-то из троллей успел поймать его за локоть.

— Нельзя! — прорявкал он, ворочая выпяченной челюстью. — Сгоришь!

Не тратя времени на разговоры, Волчонок молча вонзил зубы ему в запястье. Не ждавший столь яростного укуса, тролль разжал толстые пальцы, и Недоносок метнулся к дверям. Облако горячего дыма обдало его с ног до головы, но он замешкался лишь на миг, чтобы обернуться на идущих за ним людей. Потом пригнулся — при его малом росте это было проще простого — и, поднырнув под дым, исчез внутри.

— Держи его! — запоздало заревел укушенный тролль.

Внутри все было сизым от дыма и ничего нельзя было увидеть дальше протянутой руки. Понимая, что никто не может знать, где искать вожака, Волчонок приостановился, пробежав немного и вытянув нос, попробовал прислушаться. Зов, который когда-то сорвал его в дорогу и сманил за ним людей, еще звучал в нем, но здесь его заглушал треск горящего дерева и гул пламени. Верхняя часть чертогов была почти вся деревянная — когда прогорят перекрытия и стены, обломки их упадут, и тогда никто не сможет выбраться невредимым из-под обломков.

Глотнув воздуха с дымом, он закашлялся, впервые за все время борясь со страхом собственной гибели. Словно очнувшись от сна, он отпрянул — и спиной наткнулся на кого-то живого. В ноздри пахнуло тяжким духом волка и давно немытого человечьего тела.

Оба, не вскрикнув, отскочили в стороны, уставясь друг на друга. Волчонок был готов поклясться жизнью, что никогда прежде не видел этого высокого худощавого парня с гривой нечесаных и немытых светлых волос, из-под которых знакомым диким блеском горели пронзительно-синие даже здесь глаза.

— Ты тут почто? — выдохнул он.

— Ищу кой-кого. — Парень оскалил ровные, по-волчьи крупные зубы. — А ты?

— Тоже. У меня вожак тут… беда с ним!

— Из простых он?

— Он вожак нашей стаи!

— Тогда, — в глазах у парня загорелся недобрый огонек, — те, кого мы ищем, вместе!

Не прибавив ни слова, он по-волчьи легко и стремительно ринулся в дым. Волчонок не раздумывая последовал за ним. Он не оборачивался — и так чувствовал, что посланные с ним люди идут по пятам. Но и отстань они — Недоноска не остановило бы ничто, особенно теперь, когда его вожак был так близко.

Оказалось, незнакомый парень неплохо знал внутреннее расположение подземелий в чертогах. Свернув раз или два, они оказались на ведущей вниз лестнице. Там было мало дыма, но царила почти полная тьма, разгоняемая только долетающими сверху отблесками. Кто-то из спутников Волчонка догадался и принес горящую головню.

Внезапно из-за поворота на них молча, без предупреждения, пала тень. В свете головни мелькнул только длинный меч, который нападавший занес над головой безоружного парня, вырвавшегося вперед.

Волчонок оказался с ним рядом прежде, чем остальные бегущие остановились. Лохматый парень, уворачиваясь от смертельного удара, осел наземь, подвернув ногу, и на четвереньках метнулся прочь, а занесенный над ним меч встретил Волчонок.

Заново перекованный после поломки Друг уже успел попробовать себя в настоящих боях, но все равно что-то дрогнуло внутри у Недоноска, когда знакомое серебристое тело скользнуло вдоль его бока. Друг остановил удар крестовиной, отбил — и Волчонок встал над лохматым парнем, который, догадавшись о защитнике, остался сидеть на полу, подобравшись и готовый прянуть в сторону.

В узком проходе, где едва смогут разойтись два человека, скрестили мечи два берсерка. Немного добавляло простора то, что рядом был боковой ход, узкий, словно крысиная нора. Туда все норовил загнать Волчонка его противник. Он был выше Недоноска на три головы и раза в два шире в плечах. Доспех надежно защищал его грудь, живот и плечи, а лицо пряталось за рогатым шлемом — развевалась только седая всклокоченная борода. Что-то рыча сквозь зубы, он рубился с Волчонком, перехватив меч двумя руками, и странно было видеть, что он никак не может заставить отступить хотя бы на шаг своего противника. Ему больше, чем Волчонку, мешала теснота — меч то и дело цеплялся за потолок и стены прохода, не давая как следует размахнуться, и он только колол — как копьем, почти без замаха. Маленький Недоносок припадал на колено, сгибался пополам, два раза перекатился по полу, заставляя незнакомца без толку колотить мечом по камням. Воин в рогатом шлеме — ни у кого не возникло сомнения, что это кто-то из асов, — заполнил собой все пространство, и было поистине чудом, что он до сих пор не достал Волчонка.

А наверху бушевал пожар, и каждый лишний миг приближал конец. Волчонок рассвирепел и внезапно перестал уворачиваться от ударов. Выкатив глаза, рванув ворот кольчуги, словно она душила его, он пошел на аса молча, даже чуть отставив меч. Он не повел и ухом, когда тот, в первый миг шагнув назад, занес свой. Теснота мешала размахнуться, выпад был короткий и стремительный, как укус змеи, но Волчонок успел раньше. Два меча столкнулись в полете и застыли, словно два внезапно признавших друг друга родича. В следующий миг меч аса, как живой, вильнул в сторону, и Друг ударил — глубоко, в живот аса.

Разжалась все еще протянутая вперед рука. Освобожденный меч со звоном упал на пол, а его владелец опустил глаза на прорванную кольчугу и медленно опустился на колени, прижимая руки к животу. Кто-то из спутников Волчонка, наконец смогший подойти, с усилием сорвал с побежденного рогатый шлем — и тут же уронил его, отпрянув:

— Одноглазый Один!

Волчонок не слышал этого крика. Он наклонился над Мечом Локи, который смирно лежал там, где упал. Но в тот самый миг, когда он уже протянул руку к обвившим черен позолоченным змеям, чья-то рука вынырнула из-за его плеча и по-хозяйски быстро легла на рукоять. Недоносок еле успел поймать ее за запястье и обернулся на лохматого парня. Еще не погасший в его глазах огонь битвы заставил бы попятиться кого угодно. Но лохматый лишь крепче стиснул рукоять:

— Отдай!

— Это меч моего вожака! — процедил Волчонок. — Я отдам его только ему!

— Он принадлежит мне, — гнул свое лохматый. — Когда отыщешь своего вожака, спроси у него, чей он на самом деле!.. Спроси у Фрейра, спроси у любого из Светлых! Я — Нари, сын его последнего хозяина!

Волчонок никогда не называл вожака отцом, и поэтому отступил.

В этот миг за их спинами раздалось звериное рычание и слитный удивленно-испуганный крик людей. Поверженный, едва не зарезанный одноглазый ас вдруг вскочил на ноги стремительным движением и, раскидав обступивших его, ринулся бежать прочь. Он шатался на бегу, но двигался так быстро, что было ясно — убить его не так-то просто.

Уже ступив на самый верх лестницы, он обернулся на миг. Зарево — огонь уже добрался туда — осветило его мощный торс.

— Все погибнут! — закричал он хрипло. — Счастливцы исчезнут в очистительном пламени Рагнарёка, а вы задохнетесь там, как крысы!

И исчез за углом.

— Он повредил разум! — сказал Нари, неумело держа за лезвие, прижимая к себе Меч Локи.

— У нас нет времени, — встрепенулся Волчонок. — Вожак!.. Он ждет!.. Он… где-то близко… Там!

Прислушавшись, он уверенно протянул руку в темноту.

Шагов через сто они наткнулись на колодец. Без раздумий спрыгнув вниз, Волчонок на дне, на ледяных, стылых, покрытых налетом сырости камнях, нашарил неподвижное, начавшее коченеть тело…

Когда его бросили сюда, он сперва не поверил — надеялся и ждал, что вспомнят, что еще раз придется пережить боль и муку и свое молчание. По прокушенным губам текла кровь… Тело долго ныло и скулило, прося о сочувствии, потом устало, успокоилось, задремало… Пробудившись вместе с болью, он долго сидел, прислушиваясь к тишине и до рези в глазах глядя во тьму. Потом затекшее тело дало о себе знать добравшимся холодом. Здесь, в подземельях, вырытых в чреве материнской скалы, никогда не было тепла.

Он попытался встать — и закричал, с ужасом понимая, что ноги ему больше не принадлежат. Как и руки. Он чувствовал их, знал, что они здесь, не отрублены, но сломаны. Он не мог пошевелиться и оставалось сидеть и ждать, что посулит судьба.

Долгое время его тревожило только одно — Светлые, Те, Кто послал его сюда. Камень, который дал ему Скирнир, он поневоле проглотил и уже не сможет дать знать Фрейру и другим, что исполнил все, что мог. Но прошло время, и досада отступила — ведь свое дело он сделал.

Сперва была уверенность — его убьют. Его просто не могли не убить — боги жестоко мстят людям, которые случайно приоткрыли их тайны. Ибо как можно жить и молиться тому, с кем ты совсем недавно вместе, за одним столом… Потому и исчезают из жизни те, кто однажды ступил на Дорогу богов, — одни погибают раньше срока, другие навсегда уходят в Мир богов, отрекаясь от прошлого и умирая для родни и друзей.

И он умрет — потому что негоже слабому человеку вмешиваться, когда боги вершат свои дела. Если каждый будет указывать им, что и как творить, мир перевернется.

…И Тополь ждал казни. Он не поверил, когда понял — его забыли тут нарочно, оставив наедине с холодом, намерзающим на неподвижное, коченеющее тело льдом и мраком неизвестности.

Он ждал. И это ожидание конца помогало ему цепляться за жизнь. И когда его толкнуло что-то живое, он, на миг очнувшись, сразу подумал про главное — ожидание кончилось. Один вспомнил о нем.

Тополь не чувствовал своего тела, не мог пошевелить даже пальцами, и ему оставалось послушно, сквозь полудрему, принимать прикосновения хлопотавших вокруг людей. Сперва его долго ворочали с боку на бок, потом рывками подняли наверх. Он хотел сказать, что не может идти сам — с губ сорвался короткий хриплый стон, и тотчас донесся знакомый голос:

— Потерпи, вожак!.. Мы сейчас!

Волчонок! Но его не должно было быть здесь!.. Он слишком далеко! Тополь попытался позвать, попросить людей открыть ему, кто тут, умолить не мучить хотя бы его рассудка перед концом, но на его хрипы и стоны никто не обращал внимания. Его подняли и бегом поволокли куда-то. От толчков и мотания из стороны в сторону сознание померкло совсем…

Прогоревшие поверхи рухнули как раз на их головы. Кого-то из несущих на разостланном плаще Тополя задело обгоревшее бревно. Человек пошатнулся, падая, но прежде чем он выронил свою ношу, его место занял Волчонок.

Они вырвались из клубов огня и дыма, когда уже все поверили, что их не найти. Одежда на многих горела, и их тотчас же подхватили, валя на землю и сбивая пламя. Волчонка укутали с головой в чей-то плащ, принялись охлопывать, ерошить волосы. Он стал отчаянно отбиваться и завопил, стараясь перекричать шум:

— Пустите меня! Там мой вожак!

— Да ты горишь! — рявкнул над ухом знакомый бас.

Волчонок выпростал макушку из складок плаща, морщась от запаха паленых волос:

— Медведь?

— Мы спешили и гребли всю ночь. — Лесовик придерживал Волчонка на руках как маленького. — Подошли на зарево только что. Оно видно издалека!.. Нас встретили на берегу и сразу сказали, что ты и вожак внутри…

— Вожак! — вспомнил Волчонок, вырываясь. — Он еще жив!.. Пусти меня!

Тополя уже перекладывали на носилки из копий и щитов. Он застонал, когда его неловко перевернули на бок.

— Осторожно! — мгновенно взвился Волчонок.

— Все! — Медведь подошел сзади, набросил на плечи Недоноску плащ. — На «Тур»!

Они чуть задержались только пройдя мост Биврёст, оглядываясь на Асгард. Город догорал, и зарево понемногу затухало, опускаясь все ниже. Уцелевшие жители сбились кучкой, как попало свалив чудом спасенные вещи. Раненых и обожженных устроили отдельно, там, где над кострами уже булькали в котелках травяные взвары. Десяток всадников, среди которых выделялся Фрейр, замерли в отдалении. У стремени его лошади стоял Нари, обнимая Меч Локи. Он заметил лесовиков и подошел. В глазах его светилась гордость человека, занявшего наконец свое место в жизни.

— Мы победили! — сказал он, кивнув на неподвижное тело Тополя. — Благодаря ему. Он спас их всех. — Нари обернулся назад, на асов. — Только Одина не смогли найти, как и сына Фенрира, — видимо, они погибли вместе, на развалинах старого Асгарда… А город мы отстроим! — торопливо добавил он.

— Кто это? — шепнул Медведь Волчонку.

Тот отмахнулся от воина и протянул Нари руку:

— Мы будем помнить о вас!

— Мы — тоже! Если будет нужна помощь — ты знаешь, где меня найти.

Они пожали друг другу руки, и лесовики, неся своего вожака, стали спускаться к берегу, где их ждал драккар.

…Тополь знал, чувствовал, что его несут. Но куда? Над ним звучали голоса, громом в ушах отдавались шаги людей. Но кто они? Враги или друзья? И где тот голос, смутно знакомый, который…

— Волчонок, — наконец всплыло имя. — Сын…

Тот, шедший подле носилок, встрепенулся, останавливая их и наклоняясь над Тополем:

— Я здесь, вожак! Здесь!

В порыве он сжал руку вожака, и тот застонал от боли. Но та же боль пробудила в нем последние, уже угасающие силы.

— Волчонок!.. — чувствуя, что силы уходят, заговорил он. — Найдите Волчонка!..

— Я здесь, здесь! — закричал тот.

Тополь не услышал его.

— Найдите Волчонка, пусть… пусть стаю уводит, — шептал он. — Я нашел… Ррадаш обещал… новый лес… Волчонок найдет… Скажите, пусть его слушаются, и пусть он сам… пусть знает — у него в стае есть родня… Пусть помнит — он сын мне… сын… жрица Перуна, там, в Новогороде, я знал ее… оберег свой отдал… скажите ему… пусть знает… — Голос его ослабел, только губы еще шевелились.

— Бредит, — сказал кто-то за спиной Волчонка.

Недоносок вздрогнул, прижал ладонь к груди, нашарив у тела кованую фигурку ворона.

Занималась тусклая по сравнению с ночным пожаром заря, когда драккар осторожно отвалился от берега и, плавно взмахивая веслами, двинулся в обратный путь. Лесовикам не нужно было второй раз показывать дорогу — стоявший на носу Медведь уверенно вел «Тур» домой.

Тополь лежал там же, на носу, на подостланном меховом плаще, укрытый от ветра пологом, отогретый, с лубками на руках и ногах, и Волчонок не отходил от него ни на шаг. С того самого мига, как услышал из уст вожака слово «сын», он умолк и присмирел.

Он встрепенулся, сонно хлопая глазами, когда Тополь вдруг пришел в себя. Взгляды их встретились. Волчонок рванулся вскочить, уже всплеснул руками — но осел, кусая губы с давно забытым испугом в глазах. Он едва не вздохнул облегченно, когда Тополь отвернулся, озираясь.

— Где я? — облизнув губы, прохрипел он.

— Дома, — захлопал ресницами Волчонок. — Мы плывем домой, отец…

Тополь рванулся привстать, оперся на локти и упал, скрипя зубами от боли в отошедших руках.

— Прости, — Волчонок гладил его запястье кончиками пальцев, пока тот не перестал стонать, — но я все слышал… Я был на той Дороге, отец. В следующий раз мы пойдем по ней вместе!

За уходящим в рассвет кораблем жадно следили внимательные глаза. Остановившиеся на берегу несколько всадников, тролль и парень в волчьей шкуре, опирающийся на Меч Локи, смотрели вслед людям. Казалось, застопорись ровный ход драккара — и любой, всадник ли, пеший, — бросится с берега на выручку, потому что нельзя людям без богов, как и богам без людей. Те, кого Мир людей называл Светлыми, смотрели вслед кораблю до тех пор, пока он не растворился в распахнувшейся навстречу дымке Ворот между Мирами. Только ребристый след — Дорога богов — долго еще колебался на морской глади как знак того, что пока есть, кому отправляться в путь, будет и Дорога, и боги, к которым она ведет.

Content

Галина Романова
Дороги богов

Часть 1 Суд богов

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть 2 Недоносок

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10