Пелам Гренвилл Вудхаус

Вечера с мистером Муллинером

Победительная улыбка

Беседа в «Отдыхе удильщика» коснулась животрепещущей темы прискорбного падения морали у родовой знати и помещиков Великобритании.

Начало этому обсуждению положила мисс Постлетуэйт, наша эрудированная буфетчица, сообщив, что в романчике, который она читает, виконт только что столкнул с обрыва семейного поверенного.

– Потому что он узнал его преступную тайну, – пояснила мисс Постлетуэйт, протирая стакан с известной суровостью, так как была очень достойной женщиной. – Поверенный взял да открыл его преступную тайну, а потому виконт и столкнул его с обрыва. Думается, такие вещи творятся что ни день, только мы-то про это ничего не знаем.

Мистер Муллинер умудренно кивнул.

– Что правда, то правда, – согласился он, – и, полагаю, всякий раз, когда под каким-нибудь обрывом находят куски семейного поверенного, Большая Четверка Скотленд-Ярда тут же устраивает облаву на всех окрестных виконтов.

– Баронеты будут похуже виконтов, – свирепо заявил Пинта Портера. – Меня только в прошлом месяце один облапошил с коровой.

– Графы будут похуже баронетов, – возразил Виски С Лимонным Соком. – Я бы мог вам такое порассказать про графов!

– А как насчет кавалеров ордена Британской империи? – угрюмо осведомился Темный Эль. – Если хотите знать мое мнение, этим О.Б.И. пальца в рот не клади.

Мистер Муллинер вздохнул.

– Беда в том, – сказал он, – что как ни горько говорить об этом, но вся британская аристократия пронизана и опутана безнравственностью. Осмелюсь предположить, что булавка, наугад вонзенная в любую страницу справочника Дебретта, обязательно проткнет фамилию пэра, чья совесть чернее сажи. А если кто-нибудь в этом сомневается, история моего племянника Адриана Муллинера, частного сыщика, послужит неопровержимым доказательством.

– А я и не знал, что у вас есть племянник – частный сыщик, – сказал Виски С Лимонным Соком.

О да! Сейчас он удалился от дел (начал мистер Муллинер), но одно время мог затмить на избранном им поприще кого угодно. Простившись с Оксфордом и испробовав два-три занятия, которые не пришлись ему по вкусу, он обрел свою нишу, став партнером в фирме «Уиджери и Бун, агенты по расследованиям», Аберлмар-стрит. На втором году своего пребывания в этой солидной старинной фирме он познакомился с леди Миллисент Шиптон-Беллинджер, младшей дочерью пятого графа Брангболтона, и отдал ей свое сердце.

Свело молодую парочку «Дело об исчезнувшем скотч-терьере». В чисто профессиональном смысле мой племянник никогда не ставил это дело в один ряд с наиболее блистательными плодами своего дедуктивного метода, однако, учитывая все последствия, я думаю, он имел полное право считать его венцом своей карьеры. А произошло вот что: он встретил в парке заблудившееся животное, по адресу и фамилии на ошейнике пришел к дедуктивному заключению, что оно принадлежит леди Миллисент Шиптон-Беллинджер, Аппер-Брук-стрит, 18а, в заключение своей прогулки отнес его туда и вернул владелице.

«Задачка для младенца» – вот фраза, с какой Адриан Муллинер небрежно пожимал плечами, если кто-нибудь упоминал при нем это расследование, однако леди Миллисент не могла бы отнестись к случившемуся с большим энтузиазмом и восторгом, будь оно верхом дедуктивной проницательности. Она окружила моего племянника поклонением, пригласила его войти в дом и выпить чаю с поджаренным хлебом, сандвичами с анчоусами и двумя сортами кекса, после чего они расстались, связанные даже на столь ранней стадии своего знакомства чувством несколько более теплым, чем простая дружба.

Да, я убежден, что девушка влюбилась в Адриана столь же молниеносно, как и он в нее. Ее ослепительная красота – вот что очаровало его. Она же, полагаю, была покорена не только правильностью его черт, каковая – как и у всех Муллинеров – не оставляла желать лучшего, но и тем, что он был брюнет с неизъяснимой грустью в глазах.

Грусть эта, собственно говоря, объяснялась несварением желудка, которым он страдал с детства, но девушка, естественно, усмотрела в ней признак великой романтической души. Никто, почувствовала она, не может казаться столь серьезным и печальным, если в нем нет скрытых глубин.

Понять ее нетрудно. Всю жизнь ее окружали безмозглые юнцы, которые посредством моноклей добывали подобие зрения из своих глаз, а что до увлекательных разговоров, то их силы окончательно истощались после вопроса, побывала ли она на выставке в Королевской академии искусств или не принести ли ей стакан лимонада. И брюнет с проницательными глазами вроде Адриана Муллинера, который интересно и непринужденно рассуждал об отпечатках подошв, психологии и преступном мире, не мог не покорить ее.

Но как бы то ни было, их любовь расцвела с удивительной быстротой. Не прошло и двух недель после их первой встречи, как Адриан, угощая Миллисент завтраком в «Кровавом пятне», детективном клубе на Руперт-стрит, сделал ей предложение и получил согласие. И можно с уверенностью сказать, что в следующие двадцать четыре часа во всем Лондоне, включая и ближние пригороды, не нашлось бы частного сыщика счастливее Адриана.

Однако на следующий день, когда он вновь угощал Миллисент завтраком, его встревожило выражение на ее лице, в котором его натренированный взгляд тотчас опознал душевную муку.

– Ах, Адриан, – сказала девушка прерывающимся голосом, – случилось самое ужасное. Мой отец и слушать ничего не хочет о нашем браке. Когда я объяснила ему, что мы помолвлены, он сказал «ха!», причем несколько раз, и прибавил, что никогда в жизни не слышал подобной дьявольской чепухи. Видишь ли, после неприятностей с моим дядей Джо в тысяча девятьсот двадцать восьмом году он терпеть не может сыщиков.

– Мне кажется, я не знаком с твоим дядей Джо.

– Ты сможешь заполнить этот пробел в будущем году. С учетом хорошего поведения, он должен вернуться к нам где-то около июля. И еще одно…

– Неужели еще что-то?

– Да. Ты знаешь сэра Джаспера Эдлтона, О.Б.И.?

– Финансиста?

– Отец хочет, чтобы я вышла за него. Ну не ужасно ли это?

– Бесспорно, мне доводилось слышать вещи и поприятнее, – согласился Адриан. – Тут есть над чем поразмыслить.

Размышление над злополучностью своего положения самым неблагоприятным образом подействовало на диспепсию Адриана Муллинера. Если в течение последних двух недель, пребывая в экстазе от свиданий с Миллисент и дедуктивно заключив, что она платит ему взаимностью, он совсем забыл о своем желудке, то теперь приступы несварения возобновились, став еще мучительнее. Наконец после бессонной ночи, в течение которой он испытал все эмоции человека, беззаботно проглотившего дружную семейку скорпионов, Адриан решил обратиться к специалисту.

Специалист был одним из тех современных энтузиастов, которые презирают обветшалые формулы и рецепты более консервативной массы представителей медицинской профессии. Он тщательно осмотрел Адриана, затем откинулся на спинку кресла и сложил кончики пальцев.

– Улыбайтесь! – сказал он.

– Что? – сказал Адриан.

– Улыбайтесь, мистер Муллинер!

– Вы сказали: улыбайтесь?

– Вот именно. Улыбайтесь.

– Но, – веско возразил Адриан, – я только что потерял единственную любимую девушку в моей жизни.

– Вот и прекрасно, – сказал холостой специалист. – Ну же! Начинайте улыбаться.

Адриан был несколько сбит с толку.

– Послушайте, – сказал он, – при чем тут улыбки? Мы, если память мне не изменяет, говорили о моем желудочном соке. А теперь каким-то таинственным образом сползли на тему улыбок. Что, собственно, вы подразумеваете под этим своим «улыбайтесь»? Я вообще никогда не улыбаюсь. Да, да, с той самой минуты, когда дворецкий, споткнувшись о спаниеля, опрокинул судок с растопленным маслом на мою тетю Элизабет, я ни разу не улыбнулся. Тогда мне было двенадцать.

Специалист кивнул:

– Вот именно. Потому-то ваш желудочный тракт и досаждает вам. Диспепсия, – продолжал он, – как признают теперь прогрессивные представители нашей профессии, носит чисто психологический характер. Мы не лечим ее порошками и микстурами. Единственное лекарство от нее – счастье. Будьте веселы, мистер Муллинер. Будьте бодры. А если это не в ваших силах, то по крайней мере улыбайтесь. Простая разминка смеятельных мышц сама по себе уже благотворна. Идите в мир и каждую свободную минуту улыбайтесь во что бы то ни стало.

– Вот так?

– Шире, шире!

– А теперь?

– Уже лучше, – сказал специалист, – но все еще не так эластично, как хотелось бы. Естественно, вам нужно напрактиковаться. Разумеется, мышцы не могут сразу с легкостью выполнять непривычную функцию. Я уверен, вы справитесь и скоро все пойдет на лад.

Он смерил Адриана задумчивым взглядом.

– Странно, – сказал он. – У вас своеобразная улыбка, мистер Муллинер. Чем-то напоминает улыбку Моны Лизы. Тот же полускрытый нюанс сардоничности и злокозненности. Почему-то она вызывает ощущение, что вам известно все. К счастью, моя жизнь – открытая для всех книга, а потому я остался спокоен. Но мне кажется, будет лучше, если вы на первых порах воздержитесь от улыбок в присутствии больных или нервных людей. Всего хорошего, мистер Муллинер. С вас ровно пять гиней.

Когда позднее в этот день Адриан отправился выполнять долг, возложенный на него его фирмой, лицо молодого человека не было озарено улыбкой – ни своеобразной, ни заурядной. Он изнемогал при мысли о предстоящем испытании. Ему было поручено охранять свадебные подарки на приеме в особняке на Гросвенор-сквер, и, естественно, все, что так или иначе напоминало о бракосочетаниях, было для него как острый нож в сердце. Лицо Адриана, пока он патрулировал комнату, где лежали подарки, оставалось суровым и неприступным. Прежде при исполнении подобных обязанностей он всегда гордился тем, что никто бы не распознал в нем сыщика. А нынче даже младенец мог определить его профессию: ни дать ни взять вылитый Шерлок Холмс.

На проходивших мимо оживленных гостей он не обращал ни малейшего внимания. Обычно в подобных случаях весь внутренне подобранный и настороженный, на этот раз Адриан позволял своим мыслям блуждать где-то далеко-далеко. Он скорбно думал о Миллисент. И внезапно (вероятно, как результат этих мрачных размышлений, хотя, возможно, свою лепту внес и бокал шампанского), возникнув где-то под третьей пуговицей щегольского жилета, Адриана поразил столь мучительный приступ диспепсии, что он почувствовал сокрушающую потребность немедленно принять какие-нибудь меры.

С немыслимым усилием он расположил свои черты в улыбке, и в тот же миг дородный, добродушного вида джентльмен с багровым лицом и седыми усами, который некоторое время бродил возле одного из столов с подарками, обернулся и узрел его.

– Дьявольщина! – прошептал он, бледнея.

Сэр Саттон Хартли-Веспинг, баронет (ибо краснолицым джентльменом был именно он), провел вторую половину дня весьма недурно. Подобно всем баронетам, посещавшим свадебные торжества, он по прибытии удостоил своим вниманием многие столы (тут прикарманив рыбный нож, там – инкрустированную брильянтами подставочку для яиц) и к этому времени, взяв на борт практически весь груз, какой могло выдержать его водоизмещение, уже подумывал направить свои стопы на Юстон-роуд к закладчику, с которым обычно вел дела. При виде улыбки Адриана он окаменел там, где стоял.

Мы видели, как улыбка Адриана подействовала на специалиста. Даже ему, человеку с прозрачнейшей, хрустальнейшей совестью, она показалась сардонической и зловещей. А потому мы в состоянии вообразить, какое действие она произвела на сэра Саттона Хартли-Веспинга.

Он понял, что ему необходимо умиротворить любой ценой этого ощеренного в улыбке субъекта. Молниеносно достав из карманов брильянтовое колье, пять рыбных ножей, десять зажигалок и пару подставочек для яиц, он положил их на стол и с нервным смешком подошел к Адриану.

– Ну, как вы, мой дорогой? – осведомился он.

Адриан ответил, что чувствует себя прекрасно. И не покривил душой. Рецепт специалиста сработал как по волшебству. Подобная сердечность совершенно ему незнакомого человека, которого он вроде бы никогда прежде не видел, его чуть-чуть удивила, но Адриан приписал ее магнетическому обаянию своей личности.

– Превосходно, – задушевно сказал баронет. – Превосходно. Чудесно. Э… кстати… мне показалось, вы сейчас улыбались?

– Да, – сказал Адриан, – я улыбнулся. Видите ли…

– Конечно, вижу. Конечно, вижу, мой дорогой. Вы заметили шутку, которую я сыграл с нашей любезной хозяйкой, и она вас позабавила, так как вы поняли, что в этом маленьком розыгрыше не было ничего дурного, никакой arriere-pensee[1] – ничего, кроме хорошей доброй шутки, над которой никто не посмеялся бы более весело, чем сама милая дама. И кстати, мой дорогой, у вас что-нибудь намечено на уик-энд? Может быть, погостите у меня в Суссексе?

– Вы очень любезны, – начал Адриан с сомнением: он не был полностью уверен, что расположен проводить уик-энды у незнакомцев.

– Вот моя карточка. Жду вас в пятницу. Совсем небольшая компания. Лорд Брангболтон, сэр Джаспер Эдлтон и еще кое-кто. Просто побездельничаем, а вечерком перекинемся в бридж. Чудесно. Превосходно. Так, значит, до пятницы.

И, мимоходом поставив на стол еще одну подставочку для яиц, сэр Саттон удалился.

* * *

Любые сомнения касательно приглашения баронета, которые Адриан мог испытывать, мгновенно испарились, едва он услышал имена других приглашенных. Нареченному всегда интересно познакомиться с отцом своей нареченной и с потенциальным нареченным его нареченной. Впервые после того, как Миллисент сообщила ему грустную новость, Адриан почти повеселел. Если, казалось ему, баронет с первого взгляда проникся к нему такой горячей симпатией, так ведь и лорд Брангболтон может настолько поддаться его обаянию, что простит Адриану его профессию и примет в зятья с распростертыми объятиями.

И в пятницу он собрался в дорогу с тем, что во всех отношениях можно было назвать легким сердцем.

Счастливое стечение обстоятельств в самом начале его экспедиции еще более усилило оптимизм Адриана, внушив ему, что Судьба сражается на его стороне. Когда он шел по перрону вокзала Виктория, высматривая пустое купе в вагонах поезда, каковой должен был доставить его к месту назначения, Адриан заметил, как человек с обликом дворецкого подсаживает в вагон первого класса высокого пожилого джентльмена аристократической наружности. В первом он тотчас узнал служителя, который впустил его в дом 18а по Аппер-Брук-стрит, когда он посетил этот дом, раскрыв тайну исчезнувшего скотчтерьера. Вывод напрашивался сам собой: седовласый благообразный пассажир мог быть только лордом Брангболтоном. И Адриан решил, что сильно переоценивает свою располагающую наружность и победительное очарование своих манер, если ему не удастся на протяжении долгого пути в купе скорого поезда заручиться расположением старикана.

А потому, чуть поезд тронулся, он прыгнул туда, и граф, оторвав взгляд от газеты, указал большим пальцем на дверь.

– Убирайтесь, черт вас дери, – сказал он. – Свободных мест нет.

Поскольку в купе, кроме них, никого не было, Адриан не стал торопиться с выполнением этой просьбы. Впрочем, поезд уже набрал скорость, так что она вообще была невыполнима, и потому он в дружеском тоне обратился к графу:

– Лорд Брангболтон, если не ошибаюсь?

– Идите к черту, – сказал его сиятельство.

– Мне кажется, нам предстоит провести вместе два дня в Веспинг-Холле.

– Ну и что с того?

– Да так, к слову.

– О? – сказал лорд Брангболтон. – Ну раз уж вы тут, может, перекинемся в картишки?

Как заведено у людей, занимающих столь высокое положение в обществе, отец Миллисент никогда не отправлялся в долгий путь без колоды карт. Будучи наделен от природы большой ловкостью рук, он обычно неплохо набивал свой карман в скорых поездах.

– Знакомы с «персидскими монархами»? – осведомился он, тасуя карты.

– По-моему, нет, – сказал Адриан.

– Все просто, – сказал лорд Брангболтон. – Ставите фунт или там сколько-нибудь еще, что снимите карту старше, чем второй игрок, и если да, то вы выиграли, а если нет, так нет.

Адриан сказал, что эта игра напоминает «слепой крюк».

– Да, она похожа на «слепой крюк», – сказал лорд Брангболтон. – Очень напоминает «слепой крюк». Собственно, если вы умеете играть в «слепой крюк», то, стало быть, умеете играть и в «персидских монархов».

К тому времени, когда поезд остановился у платформы Веспинг-Нарвы, кошелек Адриана похудел на двадцать фунтов. Факт этот, однако, его ничуть не угнетал. Наоборот, он был весьма удовлетворен ходом событий. Восхищенный своим выигрышем, старый граф стал прямо-таки дружелюбным, и Адриан решил воспользоваться полученным преимуществом при первом же удобном случае.

А потому по прибытии в Веспинг-Холл он не стал мешкать. Вскоре после того как удар гонга пригласил гостей переодеться к обеду, он направился в комнату графа Брангболтона и застал того в ванне.

– Не могу ли я поговорить с вами, лорд Брангболтон? – спросил Адриан.

– Более того, – ответил граф с несомненным расположением, – вы можете помочь мне найти мыло.

– Вы потеряли мыло?

– Да. Всего минуту назад я держал его в руке, а теперь его нет.

– Странно! – сказал Адриан.

– Очень странно, – согласился лорд Брангболтон. – Подобные происшествия заставляют крепко призадуматься. Заметьте, это мое собственное мыло. Я привез его с собой.

Адриан взвесил ситуацию.

– Расскажите мне в точности, что произошло. Собственными словами. И прошу вас, расскажите все, потому что мельчайшая деталь может оказаться важнейшей.

Его собеседник привел мысли в порядок.

– Мое имя, – начал он, – Реджинальд Александр Монтекьют Джеймс Брэмфилд Трагеннис, Шиптон-Беллинджер, пятый граф Брангболтон. Шестнадцатого числа текущего месяца – точнее сказать, сегодня – я приехал в дом моего друга, сэра Саттона Хартли-Веспинга, баронета – короче говоря, сюда, – с целью провести тут уик-энд. Зная, что сэр Саттон предпочитает, чтобы гости, находящиеся в его доме, были свежи и душисты, я решил принять перед обедом ванну. Я достал собственное мыло и за короткий отрезок времени густо намылился от шеи и выше. А затем, когда я намеревался приступить к намыливанию правой ноги, я внезапно обнаружил, что мыло исчезло. Для меня это был шок, можете мне поверить.

Адриан выслушал рассказ графа с глубочайшим вниманием. Бесспорно, проблема являла несколько интересных моментов.

– Похоже, действовал кто-то из живущих в доме. Работой банды это быть не могло. Банду вы обязательно заметили бы. Изложите коротко все факты еще раз, прошу вас.

– Ну, я сидел в ванне, вот так, и мыло было зажато у меня в ладонях, вот так. А в следующую секунду его там не оказалось.

– Вы уверены, что ничего не опустили?

Лорд Брангболтон задумался:

– Ну, естественно, я пел.

Взгляд Адриана стал сосредоточенным.

– Пели – что?

– «Сыночка».

Лицо Адриана просветлело.

– Как я и подозревал, – сказал он с удовлетворением. – Именно то, что я и предположил. Не знаю, известно ли вам, лорд Брангболтон, что при исполнении указанной песни мышцы непроизвольно сжимаются, когда вы достигаете заключительного «сыно-о-о-чка»? Вот так: «Ты по-прежнему со мной, сыно-о-о-чек». Вы видели? Тот, кто исполняет эту песню с надлежащим чувством, просто не может на этой ноте не сжать ладони, если они находятся достаточно близко друг от друга. А если в этот момент между ними располагается скользкий предмет, например кусок мыла, он неизбежно взлетит вверх и упадет… – Адриан внимательно оглядел комнату, – за пределами ванны на коврик. Как, – заключил он, подбирая пропавший предмет и возвращая его законному владельцу, – и произошло в нашем случае.

Лорд Брангболтон ахнул.

– Ну, прах побери мои пуговицы, – вскричал он, – если мне хоть раз довелось присутствовать при чем-либо подобном!

– Элементарно, – сказал Адриан, пожимая плечами.

– Вам следовало бы стать сыщиком.

Адриан не упустил момента.

– Я сыщик, – сказал он. – Моя фамилия Муллинер. Адриан Муллинер, агент по расследованиям.

На миг его слова, казалось, не произвели на графа никакого впечатления. Затем его благодушие исчезло со зловещей быстротой.

– Муллинер? Вы сказали – Муллинер?

– Да.

– Вы, случайно, не тот типчик…

– …который любит вашу дочь Миллисент с пылкостью, какую невозможно выразить словами? Да, лорд Брангболтон, я – это он. И я надеюсь, что мне будет дано получить ваше согласие на наш брак.

Жуткие складки омрачили чело графа, его пальцы, которые держали губку, конвульсивно сжались.

– А! – сказал он. – Так вы – он? И воображаете, будто я намерен принять в свою семью чертова исследователя отпечатков подошв и табачного пепла? Так вы думаете, что я дам согласие на союз моей дочери с типчиком, который ползает по половицам на четвереньках с лупой в лапе, подбирает всякие мелочи и бережно укладывает их в свой бумажник? Только этого мне не хватало! Да прежде чем разрешить Миллисент выйти за сыщика…

– Что вы имеете против сыщиков?

– Не ваше дело, что я имею! Жениться на моей дочери – еще чего! Мне нравится ваша дьявольская наглость! Вы же не способны обеспечить ее даже губной помадой.

Адриан ни на йоту не поступился своим достоинством.

– Не отрицаю, что мои услуги вознаграждаются не так щедро, как мне бы хотелось, однако твердый намек на прибавку к следующему Рождеству…

– Ха! – сказал лорд Брангболтон. – Хо! Если вас интересуют брачные планы моей дочери, то она выйдет замуж за моего старинного друга Джаспера Эдлтона, едва он завершит продажу акций своих золотых приисков в Брама-Яма. А что до вас, мистер Муллинер, то мне остается сказать вам два слова. Одно – ПОШЕЛ, а другое – ВОН. А теперь приступайте.

Адриан вздохнул. Он увидел, что возражать надменному старцу в его нынешнем расположении духа бесполезно.

– Да будет так, лорд Брангболтон, – сказал он негромко.

И, сделав вид, что не ощутил прикосновения щетки для ногтей, метко запущенной ему в затылок, Адриан очистил помещение.

Яства и напитки, каковыми сэр Саттон Хартли-Веспинг потчевал своих гостей за обедом, начавшимся полчаса спустя, восхитили бы и самого разборчивого гурмана, но Адриан глотал их, почти не ощущая вкуса. Все его внимание сосредоточилось на сэре Джаспере Эдлтоне, сидевшем прямо напротив него.

И чем больше он изучал сэра Джаспера, тем нестерпимее становилась мысль, что тот женится на любимой им девушке.

Бесспорно, пылкий влюбленный, разглядывающий человека, который намерен жениться на любимой им девушке, всегда выступает в качестве придирчивого критика. В подобных обстоятельствах Адриан, несомненно, поглядел бы косо и на Дугласа Фэрбенкса и на Рудольфа Валентино. Но поскольку речь идет о сэре Джаспере, надо признать, что у Адриана имелись вполне резонные основания для неодобрения.

Во-первых, этого финансиста вполне хватило бы на двух финансистов. Казалось, природа, задумав сотворить финансиста, сказала себе: «Сработаем основательно. Не поскупимся!» – и в припадке энтузиазма перегнула палку. В добавок к толщине он получился лысым и пучеглазым. И даже если бы вы извинили ему плешивость и выпуклость мутных глазок, вам бы не удалось никуда уйти от того факта, что он был очень и очень немолод. Такому человеку, почувствовал Адриан, более пристало прицениваться к участкам на Кенсел-Гринском кладбище, чем навязывать свои нежеланные ухаживания прелестной девушке вроде Миллисент. И едва обед подошел к концу, он со сдержанным отвращением приблизился к финансисту.

– На пару слов, – произнес Адриан и увел его на террасу.

О.Б.И., выйдя следом за ним в вечернюю прохладу, испытывал недоумение и некоторую тревогу. Он заметил, как Адриан пристально изучал его через обеденный стол, а если финансисты, только что выпустившие в продажу акции золотых приисков, чего-то не любят, так в первую очередь того, чтобы их пристально изучали.

– Что вам нужно? – спросил он нервно.

Адриан окинул его холодным взглядом.

– Вы когда-нибудь смотрите на себя в зеркало, сэр Джаспер? – спросил он резко.

– Ежедневно, – растерянно ответил финансист.

– Вы когда-нибудь взвешиваетесь?

– Часто.

– Вы когда-нибудь слышали, как ваш портной, надрываясь вокруг вас с сантиметром, называет цифры своему подручному?

– Слышал.

– В таком случае, – сказал Адриан, – вы должны понимать (и я говорю это из самых бескорыстных дружеских побуждений), что вы – разжиревший дряхлый нувориш. И я не в силах понять, как вам взбрело в голову, что вы достойный спутник жизни для леди Миллисент Шиптон-Беллинджер. Не могли же вы не представить себе, каким отменным идиотом будете выглядеть, когда выйдете из дверей церкви рядом с этой юной и прелестной девушкой? Люди примут вас за престарелого дядюшку, который обещал сводить племянницу в зоопарк.

О.Б.И. оскорбился.

– Э-эй! – сказал он.

– Э-эйкать бесполезно, – предупредил Адриан. – Никакие «э-эй» вас не выручат. Факт останется фактом: пусть вы миллионер, но миллионер самого отвратного вида, жирный и дряхлый. На вашем месте я бы воздержался. Да и что вам приспичило жениться? Вы в своем нынешнем положении вполне счастливы. К тому же вспомните о риске, которым чревата жизнь финансистов. Вот будет мило, если эта чудесная девушка внезапно получит от вас телеграмму с предупреждением, чтобы она не ждала вас к обеду, так как вы начали отбывать семилетний срок тюремного заключения!

В течение первой половины этой филиппики на языке сэра Джаспера начала вертеться гневная отповедь, но при заключительных словах она осталась непроизнесенной. Финансист заметно побледнел и уставился на своего собеседника с неприкрытым страхом.

– Что вы такое говорите? – произнес он, запинаясь.

– Не важно, – отрезал Адриан.

Говорил он, разумеется, просто наугад, основывая свои слова на том факте, что почти все О.Б.И., причастные международным финансам, рано или поздно кончают тюрьмой. О делах же именно сэра Джаспера он не имел никакого понятия.

– Эй, послушайте! – сказал финансист.

Но Адриан его не услышал. Я упоминал, что во время обеда, увлеченный своими мыслями, пищу он поглощал, не жуя. И теперь природа взяла свое. Его внезапно пронзила острейшая боль, и с кратким болезненным «ох!» он согнулся пополам и начал описывать круги.

Сэр Джаспер нетерпеливо прищелкнул языком.

– Сейчас не время имитировать чечетку Фреда Астера, – сказал он злобно. – Объясните, что, собственно, вы имели в виду, неся всякую чушь про тюрьму?

К этому времени Адриан уже выпрямился. Луна лила на террасу серебристые лучи, озаряя его чеканные черты. И с дрожью ужаса сэр Джаспер узрел на его лице сардоническую улыбку, которая показалась ему скорее зловещей ухмылкой.

Я уже упоминал о том, какое отвращение питают финансисты к попыткам пристально их разглядывать. Но еще более бурный протест у них вызывают адресованные им злоехидные ухмылки. Сэр Джаспер покачнулся и уже собрался более настойчиво повторить свой вопрос, но Адриан, все еще улыбаясь, неверным шагом удалился в густую тьму.

Финансист поспешил в курительную, где, как ему было известно, хранились ингредиенты бодрящих зелий. А в этот момент ему требовалось очень бодрящее зелье. Он пытался убедить себя, что улыбка эта на самом деле вовсе не таила в себе того, что он в ней прочел, и тем не менее, когда сэр Джаспер подходил к курительной, его била нервная дрожь.

Едва он приоткрыл дверь, как его оглушили звуки разгневанного голоса, в котором он узнал голос лорда Брангболтона.

– Я называю это дьявольской подлостью, – говорил его сиятельство визгливым тенорком.

Сэр Джаспер замер в полном недоумении. Его гостеприимный хозяин сэр Саттон Хартли-Веспинг был прижат к стене, и лорд Брангболтон, тыча его в манишку ритмично двигающимся указательным пальцем, явно пребывал в сладостном процессе высказывания всего начистоту.

– Что случилось? – спросил финансист.

– Я скажу вам, что случилось! – вскричал лорд Брангболтон. – Этот сукин сын дошел до того, что нанял сыщика следить за своими гостями! Типчика по фамилии Муллинер. Вот оно, – сказал он с горечью, – вот оно, наше хваленое британское гостеприимство. Проклятие! – продолжал он, все еще тыча баронета вокруг булавки с огромным солитером. – Я называю это гнусной подлостью. Если я приглашаю погостить у меня приятелей, то, естественно, приковываю цепочкой щетки для волос и приказываю дворецкому ежевечерне пересчитывать серебряные ложки, но мне и в голову не пришло бы зайти так далеко, чтобы нанять мерзкого сыщика. Как-никак существует кодекс чести, noblesse, говорю я, oblige[2], а? а?

– Но послушайте! – молил баронет. – Сколько раз мне повторять, что я был вынужден пригласить этого типа. Я подумал, что он меня не выдаст, если откушает моего хлеба-соли.

– То есть как не выдаст?

Сэр Саттон закашлялся:

– Да так, пустячок. Ничего важного. Тем не менее он, бесспорно, мог поставить меня в неловкое положение, если бы захотел. А потому, когда я взглянул на него и увидел, что он улыбается мне этой жуткой многозначительной улыбкой…

Сэр Джаспер Эдлтон испустил краткий вопль:

– Улыбается? Вы сказали: улыбается?

– Вот именно, улыбается, – ответил баронет. – Одной из тех улыбочек, которые словно пронзают вас насквозь и озаряют вашу внутреннюю сущность, будто лучом прожектора.

Сэр Джаспер снова охнул:

– А этот типчик, этот улыбчивый типчик – он такой высокий худой брюнет?

– Да. За обедом он сидел напротив вас.

– И он сыщик?

– Да, – сказал лорд Брангболтон. – Самый проницательный и въедливый сыщик, – добавил он угрюмо, – из всех, какие встречались мне на жизненном пути. То, как он отыскал мое мыло… По-моему, он наделен каким-то шестым чувством, если вы меня понимаете, разрази его гром. Ненавижу сыщиков, – добавил он с дрожью в голосе. – У меня от них мурашки по коже бегают. А этот хочет жениться на моей дочери Миллисент – хватает же наглости!

– Увидимся попозже, – сказал сэр Джаспер, одним прыжком вылетел из курительной и бросился к террасе. Он почувствовал, что нельзя терять ни секунды. Пока он несся галопом вперед, его багровая физиономия приобретала пепельный оттенок и все больше искажалась. Одной рукой он выудил из внутреннего кармана чековую книжку, другой – из брючного кармана – авторучку.

Когда финансист разыскал Адриана, тот чувствовал себя уже значительно лучше. Он благословлял день, когда обратился за советом к специалисту. Он чувствовал, что тот воистину знаток своего дела. Пусть от улыбки побаливали мышцы щек, но она несомненно прекращала муки диспепсии.

За несколько минут до того, как сэр Джаспер, размахивая чековой книжкой и авторучкой, вылетел на террасу, Адриан дал своему лицу передышку. Но затем боль в щеках поутихла, и он счел, что благоразумие требует продолжить лечение. А потому поспешающий к нему финансист был встречен улыбкой до того многозначительной, до того намекающей, что замер на месте и на миг лишился языка.

– А, вот вы где! – заговорил он, когда пришел в себя. – Не могу ли я побеседовать с вами наедине, мистер Муллинер?

Адриан кивнул, сияя улыбкой. Финансист ухватил его за рукав и повел вдоль террасы. Он дышал довольно тяжело.

– Я все обдумал, – сказал он, – и пришел к выводу, что вы правы.

– Прав? – переспросил Адриан.

– Относительно моего брака. Ничего хорошего он не сулит.

– Да?

– Абсолютно. Нелепость! Теперь я это вижу. Я слишком стар для этой девушки.

– Да.

– Слишком лыс.

– Вот именно.

– И слишком толст.

– Слишком, слишком толсты, – согласился Адриан.

Такая внезапная перемена его озадачила, но тем не менее слова финансиста звучали в его ушах музыкой. Каждый слог, произносимый О.Б.И., заставлял сердце подпрыгивать в его груди резвым ягненочком на весеннем лугу, и губы Адриана изогнулись в улыбке.

Увидев ее, сэр Джаспер отпрянул, как испуганная лошадь. Он лихорадочно погладил Адриана по рукаву.

– А потому, – сказал он, – я решил последовать вашему совету и – если воспользоваться вашим выражением – воздержаться.

– Ничего лучшего вы не могли бы придумать, – сердечно отозвался Адриан.

– Если я при таких обстоятельствах останусь в Англии, – продолжал сэр Джаспер, – могут возникнуть неприятности. А потому я намерен немедленно без шума перебраться в какое-нибудь отдаленное место – скажем, в Южную Америку? Как вы думаете, я поступлю правильно? – спросил он, встряхнув чековой книжкой.

– Сугубо правильно, – сказал Адриан.

– Вы никому не упомяните про этот мой планчик? Вы сохраните его в секрете? Если, например, кто-нибудь из ваших закадычных друзей в Скотленд-Ярде выразит интерес к месту моего пребывания, вы сошлетесь на неосведомленность?

– Безусловно.

– Превосходно! – сказал сэр Джаспер с облегчением. – А теперь еще одно. Я понял из слов Брангболтона, что вы хотели бы сами вступить в брак с леди Миллисент. А поскольку к тому времени я буду в… ну, в Каллао, это место напрашивается как-то само собой, так я бы хотел вручить вам мой маленький свадебный подарок незамедлительно.

Он начал торопливо царапать в чековой книжке, вырвал листок и вручил Адриану.

– Помните! – воскликнул он. – Никому ни слова!

– Всеконечно, – сказал Адриан.

Он смотрел, как финансист унесся в сторону гаража, сожалея, что столь несправедливо осудил человека, несомненно во многих отношениях достойнейшего. Вскоре шум мотора возвестил, что тот отправился в дорогу. Радуясь, что хотя бы одна помеха на пути к его счастью исчезла, Адриан неторопливо вернулся в дом, посмотреть, чем занимаются остальные.

Взору его, когда он забрел в библиотеку, предстала мирная, идиллическая картина. Хотя некоторые члены общества высказали желание сыграть робберок-другой в бридж, верх остался за лордом Брангболтоном, который собрал их за маленьким столиком и теперь знакомил с «персидскими монархами», своей любимой игрой.

– Очень просто, черт побери, – говорил он. – Берете колоду и снимаете. Ставите, ну, скажем, десять фунтов, что снимете карту старше, чем типчик, который играет против вас. И если так, то выиграли вы, черт побери. А если нет, то выиграл тот типчик. Все ясно? А? а?

Кто-то сказал, что игра эта похожа на «слепой крюк».

– Она похожа на «слепой крюк», – сказал лорд Брангболтон. – Очень похожа на «слепой крюк». Собственно говоря, если вы умеете играть в «слепой крюк», то умеете играть и в «персидских монархов».

Они расселись и начали игру, а Адриан расхаживал по комнате, силясь утишить ураган чувств, который подняла в его душе недавняя беседа с сэром Джаспером Эдлтоном. Теперь, размышлял он, осталось только каким-то образом победить предубеждение, которое питает против него лорд Брангболтон.

Это, разумеется, будет нелегко. Для начала – вопрос о его стесненных обстоятельствах.

Тут он внезапно вспомнил, что еще не заглянул в чек, врученный ему финансистом.

А заглянув, Адриан Муллинер закачался будто тополь в бурю.

Он не мог бы сказать, чего, собственно, ожидал. Ну, фунтов пять. Или, в лучшем случае, десять. Небольшой подарок, чтобы он мог купить себе зажигалку, или рыбный нож, или подставочку для яиц.

Чек был на сто тысяч фунтов.

Шок оказался столь силен, что, увидев свое отражение в зеркале, напротив которого он стоял, Адриан не узнал собственного лица. Он словно смотрел сквозь туманную дымку. Но затем туман рассеялся, и он увидел ясно не только собственное лицо, но и лицо лорда Брангболтона, который как раз готовился открыть карту, чтобы выиграть у своего соседа слева, лорда Наббл-Ноппа, или проиграть ему.

И едва Адриан подумал, какое действие это внезапно обретенное богатство может произвести на отца его любимой, как по губам у него скользнула внезапная быстрая улыбка.

В тот же миг он услышал у себя за спиной сдавленное восклицание и, поглядев в зеркало, узрел глаза лорда Брангболтона. Всегда несколько выпуклые, они теперь дали бы сто очков вперед глазам любого рака.

Лорд Наббл-Нопп толкал по столу извлеченную из кармана банкноту.

– Опять туз! – сказал он. – Да будь я проклят!

Лорд Брангболтон поднялся из-за стола.

– Извините меня, – сказал он странным хрипящим голосом. – Мне необходимо переговорить с моим другом, с моим любимым старинным другом Муллинером. На пару слов, мистер Муллинер.

Оба хранили молчание, пока не дошли до угла террасы, откуда их никак не могли бы услышать в библиотеке. Тогда лорд Брангболтон откашлялся.

– Муллинер… – начал он. – Нет, скажите мне ваше имя.

– Адриан.

– Адриан, дорогой мой, – продолжал лорд Брангболтон, – память у меня не та, что прежде, но я как будто ясно помню, что вы, пока я принимал ванну перед обедом, высказали пожелание жениться на моей дочери Миллисент.

– Да, – сказал Адриан. – И если вы против этого брака главным образом по финансовым соображениям, то позвольте вас заверить, что с тех пор я стал богатым человеком.

– Я никогда не был против вас, Адриан, из финансовых соображений или каких-либо иных, – сказал лорд Брангболтон, ласково похлопывая его по руке. – Я всегда хотел, чтобы мужем моей дочери стал прекрасный, добросердечный молодой человек вроде вас. Ведь вы, Адриан, – продолжил он свою мысль, – добросердечны как никто. И вам даже в голову не придет огорчить своего тестя упоминанием о каких-либо… каких-либо пустячных… Впрочем, по вашей улыбке там, у карточного стола, я понял, что вы заметили небольшие изменения, которые я привнес в «слепой крюк»… вернее, в «персидских монархов» – ну, некоторые, скажем, вариации с целью придать игре добавочный интерес и азартность, и я чувствую, вы выше того, чтобы поставить своего тестя в неловкое положение. Ну, без лишних слов, мой мальчик, бери Миллисент и с ней мое отцовское благословение.

Он протянул руку, и Адриан горячо ее пожал.

– Я счастливейший человек в мире, – сказал он, улыбаясь.

Лорд Брангболтон содрогнулся.

– Вы не могли бы воздержаться? – сказал он.

– Но я же только улыбнулся, – сказал Адриан.

– Я знаю, – сказал лорд Брангболтон.

Добавить остается немного. Три месяца спустя Миллисент и Адриан сочетались браком в фешенебельной церкви в Уэст-Энде. Присутствовал весь высший свет. Подарки были многочисленными и дорогими, а невеста выглядела пленительно. Обряд совершил преподобнейший настоятель храма.

Лишь потом в ризнице Адриан, посмотрев на Миллисент, вдруг в первый раз по-настоящему понял, что все его беды и треволнения остались позади, что эта прелестная девушка действительно его законная супруга, и на него нахлынуло ощущение неописуемого счастья.

На протяжении всего обряда он хранил серьезность, подобающую мужчине в поворотные минуты его жизни. Но теперь, весь искрясь радостью, будто в груди у него забродила какая-то душевная закваска, он заключил Миллисент в объятия, и по его лицу над ее плечом скользнула быстрая улыбка.

Внезапно он обнаружил, что смотрит прямо в глаза настоятеля. Секунду спустя он ощутил прикосновение к своему рукаву.

– Не могу ли я побеседовать с вами наедине, мистер Муллинер, – осведомился настоятель вполголоса.

История Уэбстера

– Кошки – не собаки!

Есть только одно место, где можно услышать такой перл мудрости, небрежно оброненный в общей беседе, и место это – зал «Отдыха удильщика». Вот там-то, пока мы благодушествовали у топящегося камина, задумчивый Пинта Портера и сделал вышеприведенное заявление.

Хотя беседа до этого момента велась о теории относительности Эйнштейна, мы охотно настроили наши умы на предложенную тему. Регулярное посещение ежевечерних собраний, на которых мистер Муллинер председательствует с таким неколебимым достоинством и такой любезностью, развивает большую гибкость ума. В нашем тесном кружке спор о Последнем Местопребывании Души во мгновение ока может перейти на лучшие способы поджаривания грудинки, не позволяющие ей утратить сочность.

– Кошки, – продолжал Пинта Портера, – эгоистичны. Человек может всячески ублажать кошку неделя за неделей, исполнять ее малейшие прихоти, а она берет и уходит от него, потому что по соседству нашла себе местечко, где чаще дают рыбу.

– А я потому кошек не уважаю, – сказал Виски С Лимонным Соком мрачно, словно человек, хранящий в сердце тайную обиду, – что на них нельзя положиться. Им недостает прямоты, и игру они ведут нечестно. Вы обзаводитесь котом и называете его Томас или Джордж, это уж как выйдет. Все вроде бы чинно и благородно. А потом просыпаетесь в одно прекрасное утро и находите в шляпной картонке шестерых котят. Приходится все начинать сначала, да только под другим углом.

– Если хотите знать, чем кошки плохи, – сказал краснолицый мужчина с остекленелыми глазами, – так это тем, что у них нет никакого такта. Вот у одного моего друга была кошка, и уж он с ней так нянчился! А что произошло? Каков был результат? Однажды вечером он вернулся домой довольно поздно и как раз вставил штопор в замочную скважину, а его кошка – вы не поверите! – выбрала именно эту секунду, чтобы спрыгнуть с дерева ему на шею. Ну, никакого такта!

Мистер Муллинер покачал головой.

– Пусть все так, – сказал он, – но все же, по моему мнению, до самой сути вы не добрались. Истинный порок подавляющего большинства кошек – это нестерпимый вид превосходства, который они на себя напускают. Кошки как класс так полностью и не избавились от чванства, восходящего к тому обстоятельству, что в Древнем Египте им поклонялись как богам. А потому они нередко склонны критиковать и осуждать податливых на соблазн, слабых смертных, с которыми их сводит судьба. Их пристальный взгляд полон упрека. В их глазах сквозит пренебрежительная жалость. И на чувствительного, впечатлительного человека это часто оказывает самое скверное воздействие, порождает комплекс неполноценности в самой тяжелой форме. Странно, что разговор принял такой оборот, – сказал мистер Муллинер, прихлебывая свое подогретое шотландское виски с лимонным соком. – Я лишь сегодня днем вспоминал необычное происшествие с Ланселотом, сыном моего кузена Эдварда.

– Я знавал кота… – начал было Светлый Эль.

* * *

Ланселот, сын моего кузена Эдварда (начал мистер Муллинер), в то время, о котором я говорю, был красивым юношей двадцати пяти лет. Осиротев еще в нежном возрасте, он вырос в доме своего дяди Теодора, высокопреподобного настоятеля Болсоверского собора, и этот святой человек испытал страшный шок, когда по достижении совершеннолетия Ланселот написал ему, что снял студию на Ботт-стрит в Челси с намерением остаться в столице и стать художником.

О художниках настоятель был самого низкого мнения. Как ведущий член Болсоверского наблюдательного комитета, он, мужественно исполняя омерзительный долг, был вынужден присутствовать на частном просмотре суперсуперфильма «Палитры страсти». И теперь ответил на сообщение племянника возмущенной эпистолой, в которой подчеркнул, как прискорбно и больно ему думать, что его собственная плоть и кровь по доброй воле избрал жизненный путь, который рано или поздно приведет его к писанию портретов русских княгинь, которые, лишь наполовину прикрыв наготу, возлежат на диванах в обнимку с ручными ягуарами. Он убеждал Ланселота вернуться под его кров и стать младшим священником, пока еще не поздно.

Но Ланселот остался непреклонен. Он глубоко сожалел о размолвке с родственником, которого всегда уважал, но пусть его прах поберет, если он вернется в среду, душившую его личность и налагавшую оковы на его дух. И в течение четырех лет дядя и племянник хранили взаимное молчание.

За эти годы Ланселот заметно продвинулся на избранном им поприще. И в тот момент, с которого начинается эта история, его будущее казалось весьма радужным. Он писал портрет Бренды, единственной дочери мистера и миссис Б.Б. Карберри-Пэрбрайт, проживающих в доме номер 11 на Макстон-сквер в Южном Кенсингтоне, что означало тридцать фунтов в его носок после доставки туда завершенного шедевра. Он научился жарить яичницу с беконом и практически покорил гавайскую гитару. И в довершение всего был помолвлен с бесстрашной юной поэтессой (приверженной верлибру) по имени Глэдис Бингли, более известной как Сладкозвучная Певица и проживающей в Гарбридж-Мьюс, Фулем, – очаровательной девушкой, очень похожей на зубочистку.

Ланселоту казалось, что жизнь прекрасна и полна радостей. Он наслаждался настоящим, не вспоминая прошлого.

Но как верно подмечено, прошлое неотделимо связано с настоящим, и нам не дано предугадать, в какой момент оно взорвет у нас под ногами бомбу замедленного действия. В один прекрасный день, когда он вносил мелкие изменения в портрет Бренды Карберри-Пэрбрайт, в студию вошла его нареченная.

Он ожидал ее, так как в этот день она отбывала на трехнедельный отдых на юге Франции и обещала заглянуть к нему по дороге на вокзал. Ланселот отложил кисть и воззрился на Глэдис Бингли с пылкой страстью, в тысячный раз ощущая, как он обожает каждое чернильное пятнышко на ее носике. Она стояла в дверях, вихры коротко подстриженных волос торчали во все стороны, как прутья метлы, и зрелище это проникало в самые глубины его сердца.

– Наше вам, Рептилия! – сказал он с неизъяснимой нежностью.

– И с кисточкой, Червячище, – отозвалась Глэдис, сияя девичьим обожанием сквозь монокль в левом глазу. – У меня ровно полчаса.

– Ну что же, – сказал Ланселот, – полчаса пролетят быстро. А что это у тебя в руке?

– Письмо, олух. А ты думал что?

– Откуда оно у тебя?

– У дверей я столкнулась с почтальоном.

Ланселот взял у нее конверт и изучил его.

– Ох! – сказал он.

– Что случилось?

– Письмо от моего дяди Теодора.

– А я и не знала, что у тебя есть дядя Теодор.

– Еще как есть. И уже много лет.

– Так о чем он тебе пишет?

– Если ты способна прикусить язык на две секунды, то сделай это, – предложил Ланселот, – и я введу тебя в курс дела.

Звонким голосом, который, как и у всех Муллинеров, даже самого дальнего родства, отличался мелодичностью и четкой артикуляцией, он прочел следующее:

Резиденция настоятеля,

Болсовер,

Уилтшир.

Дорогой Ланселот! Как ты уже, конечно, знаешь из «Церковных вестей», мне предложили и я принял вакантную епархию Бонго-Бонго в Западной Африке. Я отплываю немедленно, дабы приступить к возложенным на меня новым обязанностям.

Подобные обстоятельства вынуждают меня подыскать надежный приют для Уэбстера, моего милого котика. Увы, сопровождать меня он не может, ибо вредность климата и отсутствие надлежащих удобств могут совсем подорвать здоровье того, чей организм, увы, не отличается крепостью.

Посему я отправляю его по твоему адресу, мой милый мальчик, в корзине, устланной соломкой, с полной уверенностью, что ты примешь его ласково и заботливо.

С наилучшими сердечнейшими пожеланиями

Твой любящий дядя ТЕОДОР БОНГО-БОНГО.

Когда Ланселот кончил читать это послание, в студии на минуту-другую воцарилось задумчивое молчание. Наконец его прервала Глэдис.

– Ну и нахальство! – сказала она. – Я бы ни за что не согласилась.

– А почему?

– Зачем тебе кот?

Ланселот поразмыслил.

– Бесспорно, – сказал он, – будь у меня полная свобода рук, я предпочел бы не превращать мою студию в кошачий приют. Но тут особые обстоятельства. Последние несколько лет мои отношения с дядей Теодором были несколько натянутыми. Собственно, можно было сказать, что мы расстались навсегда. И мне сдается, что он смягчился. Я бы уподобил это письмо оливковой ветви. Если я ублажу его кота, то, пожалуй, получу право слегка подоить дядюшку, как по-твоему?

– Так он богат, зануда этот? – с интересом спросила Глэдис.

– Очень и очень.

– В таком случае, – сказала Глэдис, – считай, что я беру свои возражения назад. Солидный чек от благодарного котолюба, бесспорно, придется весьма кстати. Мы бы смогли пожениться уже в этом году.

– Вот именно, – подтвердил Ланселот. – Гнусная перспектива, конечно, но раз уж мы решили, то чем скорее покончим с этим делом, тем лучше, верно?

– Абсолютно.

– Так заметано: я беру опеку над котом.

– И правильно делаешь, – сказала Глэдис. – А пока ты не мог бы одолжить мне гребешок? У тебя в спальне имеется такая штука?

– А зачем тебе гребешок?

– Да мне за обедом суп в волосы попал. Я сейчас.

Она выбежала за дверь, и Ланселот, вновь взяв письмо, обнаружил, что не прочел его продолжения на обороте листка.

А там было написано следующее:

P.S. Посылая Уэбстера в твой дом, я действую не только из желания устроить верного друга и товарища наилучшим образом, но мной движет и иное побуждение.

Я полагаю, что общество Уэбстера окажется неизмеримо полезным для тебя как в моральном, так и в воспитательном отношении. Смею надеяться, что его появление под твоим кровом явится поворотным моментом в твоей жизни. С неизбежностью пребывая среди распущенной и безнравственной богемы, в этом коте ты обретешь пример достойного поведения, который, без сомнения, послужит противоядием от отравленной чаши соблазнов, каковую, надо полагать, к твоим губам подносят ежечасно.

P.P.S. Сливки только днем, а рыбу не чаще трех раз в неделю.

Ланселот перечитывал эти наставления во второй раз, когда в дверь позвонили и он увидел на крыльце мужчину с корзиной, закрытой крышкой. Корректное «мяу» из ее недр не оставило сомнений в содержимом, и Ланселот отнес корзину в студию, где разрезал бечевку.

– Э-эй! – рявкнул он, подойдя к двери.

– Что еще?! – взвизгнула сверху его нареченная.

– Кот прибыл.

– Хорошо. Сейчас спущусь.

Ланселот вернулся к корзине.

– Здорово, Уэбстер! – сказал он бодро. – Как делишки, приятель?

Кот не ответил. Он сидел, склонив голову, умываясь и причесываясь, как и принято после железнодорожного путешествия.

Для облегчения этих гигиенических операций он вытянул одну ногу, держа ее на весу. И тут Ланселоту вспомнилось старинное поверье, о котором он в нежном детстве услышал от своей нянюшки. Если, сказала эта женщина, подкрасться к кошке, когда ее нога вытянута на весу, и дернуть за эту ногу, загадав желание, то желание это сбудется не позже чем через тридцать дней. Такое вот милое суеверие, и Ланселот решил, что теорию следует проверить на практике. А потому он с опаской подкрался и уже протягивал руку в намерении дернуть, когда Уэбстер опустил ногу, обернулся и поднял глаза.

Он поглядел на Ланселота, и внезапно Ланселот мучительно осознал, какую недопустимую вольность чуть было себе не позволил.

До этого мгновения Ланселот Муллинер (хотя, казалось бы, постскриптум дядюшкиного письма должен был его насторожить) понятия не имел, какого кота он принял под свой кров. Теперь в первый раз он посмотрел на Уэбстера внимательно и увидел его как единое целое.

Уэбстер был очень большим, очень черным. Он производил впечатление кота сдержанного, но крайне глубокого. Потомок старинного церковного рода, чьи предки церемонно ухаживали за своими избранницами под сенью соборов и на кирпичных оградах епископских дворцов, он обладал тем благолепием манер, какое отличает князей церкви. Его чистые глаза смотрели ясно и невозмутимо и, казалось, проникли в самые дальние уголки души Ланселота, который не замедлил почувствовать себя ужасно виноватым.

Когда-то давным-давно, в дни своего буйного детства, Ланселот, проводя летние месяцы в резиденции настоятеля, настолько забылся под влиянием лимонада и первородного греха, что пульнул в ногу старшего каноника из своего духового ружьеца. А обернувшись, обнаружил, что гостивший у настоятеля архидьякон наблюдал всю эту сцену в непосредственном его тылу. И то, что он почувствовал тогда, встретив взгляд архидьякона, Ланселот ощутил теперь под безмолвным взором Уэбстера.

Уэбстер, правду сказать, бровей не поднял. Но потому лишь, сообразил Ланселот, что таковых у кота не имелось.

Ланселот попятился, залившись краской.

– Прошу прощения, – пробормотал он.

Наступила пауза. Уэбстер продолжал сверлить его взглядом. Ланселот отступил к двери.

– Э… извините… я на минутку, – промямлил он и, бочком выбравшись из комнаты, помчался наверх в полном расстройстве чувств.

– Знаешь… – начал Ланселот.

– Ну, что еще? – спросила Глэдис.

– Тебе зеркало больше не нужно?

– А что?

– Э… я подумал, – сказал Ланселот, – что мне надо бы побриться.

Девушка изумленно уставилась на него:

– Побриться? Так ты же брился всего позавчера.

– Знаю. И все-таки… то есть… ну, в знак уважения. Кот, понимаешь?

– Что – кот?

– Ну, он как бы ожидал, что я… Сказано, собственно, ничего не было, но понять было нетрудно. Вот я и подумал, что быстренько побреюсь и, может быть, переоденусь в мой синий шерстяной костюм.

– Наверное, ему пить хочется. Дай ему молока.

– Ты думаешь, можно? – сказал Ланселот с сомнением. – Понимаешь, я ведь не настолько близко с ним знаком. – Он помолчал, а потом продолжал нерешительно: – И вот что, старушка…

– А?

– Я знаю, ты не рассердишься, что я об этом упоминаю, но у тебя нос в чернильных пятнах.

– Конечно. Нос у меня всегда в чернильных пятнах.

– Ну, а ты не думаешь, если быстренько потереть кусочком пемзы?.. Ты же знаешь, как важны первые впечатления…

Глэдис выпучила на него глаза.

– Ланселот Муллинер, – заявила она, – если ты думаешь, что я обдеру себе нос до костей ради какой-то паршивой кошки…

– Ш-ш-ш! – в агонии перебил Ланселот.

– Пойду вниз, погляжу на него, – сказала Глэдис, надувшись.

Когда они вошли в студию, Уэбстер с брезгливостью созерцал иллюстрацию из «La Vie Parisienne»[3], украшавшую одну из стен. Ланселот торопливо содрал ее со стены.

Глэдис смерила Уэбстера недружелюбным взглядом:

– А, так вот этот паршивец!

– Ш-ш-ш!

– Если хочешь знать мое мнение, – сказала Глэдис, – этот кот жил чересчур вольготно. Ублажал себя, как мог. Посади-ка его на диету.

По сути, ее критика не была необоснованной. Бесспорно, во внешности Уэбстера просматривался отнюдь не просто намек на embonpoint[4]. Он обладал той благообразной упитанностью, которую мы привыкли ассоциировать с обитателями резиденций при соборах. Однако Ланселот тревожно поежился. Он так надеялся, что Глэдис произведет хорошее впечатление, а она с места в карьер принялась допускать одну бестактность за другой.

Он томился желанием объяснить Уэбстеру, что у нее просто манера такая, что в кругах богемы, где она блистает, доброжелательное подшучивание над наружностью общепринято и даже очень высоко ценится. Но было поздно. Непоправимое произошло. Уэбстер надменно отвернулся и молча удалился за диван.

Глэдис, ничего не заметив, начала прощаться.

– Ну, наше с кисточкой, – сказала она весело. – Увидимся через три недели. Наверняка вы с этим котом загуляете, стоит мне выйти за дверь.

– Ну пожалуйста! – простонал Ланселот. – Прошу тебя!

Он заметил кончик черного хвоста, торчащий из-за дивана. Кончик этот слегка подергивался, и Ланселот понимал его с полуподергивания. С гнетущим отчаянием он убедился, что Уэбстер уже вынес приговор его невесте, осудив ее как недостойную пустоголовую ветреницу.

Примерно десять дней спустя Бернард Уорпл, скульптор-неовортуист, завернув перекусить в «Лиловую куропатку», увидел там Родни Сколлопа, выдающегося юного сюрреалиста. Они потолковали каждый о своем искусстве, а потом Уорпл спросил:

– Что такое говорят про Ланселота Муллинера? Ходят нелепые слухи, будто его видели свежевыбритым в середине недели. Полагаю, за ними ничего нет?

Сколлоп нахмурился. Он как раз собирался сам заговорить о Ланселоте, так как любил его и очень за него тревожился.

– Это чистая правда, – ответил он.

– Просто не верится!

Сколлоп наклонился к нему. Его красивое лицо было полно тревоги.

– Я тебе кое-что скажу, Уорпл.

– Что такое?

– Мне доподлинно известно, что Ланселот Муллинер теперь бреется каждое утро.

Уорпл раздвинул спагетти, которые развешивал на себе, и посмотрел в образовавшуюся щель на Сколлопа.

– Каждое утро?

– Без единого исключения. Я недавно забежал к нему – и здрасьте! Аккуратненько одет в синий шерстяной костюмчик, щеки выбриты до блеска. И более того: у меня есть основания полагать, что он их пудрит тальком.

– Не может быть!

– Может. И хочешь, я тебе скажу кое-что еще? На столе лежала раскрытая книга. Он поторопился ее спрятать, но опоздал. Руководство по этикету, представляешь?

– Руководство по этикету!

– «Изысканные манеры» леди Констанции Бодбенк.

Уорпл смотал длинную спагеттину, зацепившуюся за его левое ухо. Он был крайне взволнован. Как и Сколлоп, он любил Ланселота.

– Того гляди, он начнет переодеваться к обеду! – вскричал Уорпл.

– У меня есть все основания полагать, – мрачно заметил Сколлоп, – что он уже переодевается к обеду. Во всяком случае, очень похожего на него человека видели в прошлый четверг, когда тот покупал три крахмальных воротничка и черный галстук – у «Братьев Хоуп» на Кингз-роуд.

Уорпл резко отодвинул стул и вскочил. Он был сама решимость.

– Сколлоп, – сказал он, – мы друзья Муллинера – ты и я. В том, что ты мне рассказал, ясно проглядывает какое-то зловредное влияние, и еще никогда он так не нуждался в нашей дружбе. Не отправиться ли к нему прямо сейчас?

– Именно это я и собирался предложить, – сказал Родни Сколлоп.

Двадцать минут спустя они уже были в студии Ланселота, и Сколлоп красноречивым взглядом обратил внимание своего спутника на облик их гостеприимного хозяина. Ланселот Муллинер был корректно, даже щеголевато облачен в синий шерстяной костюм, складки на брюках отглажены, а его подбородок, как с болью в сердце признал Уорпл, глянцево поблескивал в оранжеватом свете заката.

Сигары во ртах его друзей явно напугали Ланселота.

– Полагаю, вы не против выбросить их? – сказал он умоляюще.

Родни Сколлоп с некоторой надменностью выпрямился во весь рост.

– С каких это пор, – вопросил он, – ты воротишь нос от лучших сигар в Челси, четыре пенса штука?

Ланселот поспешил его разуверить.

– Не я, – вскричал он, – а Уэбстер! Мой кот. Просто я знаю, что он не терпит табачного дыма. Из уважения к его взглядам я был вынужден отказаться от трубки.

Бернард Уорпл недоверчиво хмыкнул.

– Ты пытаешься нас уверить, – съязвил он, – что Ланселот Муллинер позволяет командовать собой какому-то чертову коту?

– Тише! – воскликнул Ланселот, затрепетав. – Знал бы ты, как его возмущают сильные выражения!

– Где этот кот? – осведомился Родни Сколлоп. – Вон то животное? – добавил он, указывая за окно, где крутого вида котище с драными ушами стоял и мяукал уголком рта, как отъявленный хулиган.

– Да что ты! – сказал Ланселот. – Это уличный кот, который время от времени заглядывает сюда перекусить чем-нибудь из мусорного бака. Уэбстер совсем другой. Уэбстер полон врожденного достоинства и отличается величавостью манер. Уэбстер – кот, который гордится тем, что всегда выглядит наикорректнейшим образом. Его высокие принципы и возвышенные идеалы светятся у него в глазах, подобно маякам… – Внезапно Ланселот сломался и тихонько добавил совсем иным тоном: – Будь он проклят! Проклят! Проклят!

Уорпл посмотрел на Сколлопа, Сколлоп посмотрел на Уорпла.

– Послушай, старина, – сказал Сколлоп, ласково опуская ладонь на согбенные плечи Ланселота, – мы же твои друзья. Доверься нам!

– Расскажи нам все, – добавил Уорпл. – В чем, собственно, дело?

Ланселот испустил горький тоскливый смешок:

– Вы хотите узнать, в чем дело? Так слушайте. Я подлапник.

– Подлапник?

– Вы же знаете, что такое подкаблучник. Ну а я – подлапник.

И прерывающимся голосом он рассказал им свою печальную повесть. Изложил свою историю отношений с Уэбстером с момента, когда тот прибыл в студию. Уверившись, что кот не подслушивает, он излил душу без купюр.

– Что-то у зверюги в глазах есть такое… – Голос его дрожал. – Гипнотическое. Он накладывает на меня заклятия. Пялится на меня и осуждает. Мало-помалу, шажок за шажком я под его влиянием превращаюсь из нормального уважающего себя художника в… ну, не знаю, как это определить. Достаточно сказать, что я перестал курить, перестал носить шлепанцы и разгуливать без воротничка, что не смею сесть за свой скудный ужин, предварительно не переодевшись, и… – тут он захлебнулся рыданиями, – я продал свою гавайскую гитару.

– Быть не может! – вскричал Уорпл, бледнея.

– Да, – сказал Ланселот, – я почувствовал, что он ее не одобряет.

Наступило долгое молчание.

– Муллинер, – сказал Сколлоп, – это гораздо серьезнее, чем я полагал. Нам следует пораскинуть мозгами, что тут можно сделать.

– Вероятно, – добавил Уорпл, – какой-то выход найдется.

Ланселот безнадежно покачал головой:

– Выхода нет. Я рассмотрел все варианты. Лишь одно, возможно, могло бы избавить меня от нестерпимого ига – если бы я разок, один-единственный разок изловил этого кота на какой-нибудь слабости. Если бы он разок – всего разок – на единый миг утратил свое суровое достоинство, то, чувствую, чары были бы разрушены. Но на это нет ни малейшего шанса! – страстно вскричал Ланселот. – Вот ты только что указал на уличного кота во дворе. Вон он стоит – тот, кто не жалел никаких усилий, чтобы сломить нечеловеческое самообладание Уэбстера. Я слышал, как этот зверюга говорил ему вещи, каких ни один кот, у кого в жилах течет кровь, а не водица, не потерпел бы и секунды. Но Уэбстер бросает на него взгляд, будто викарный епископ на провинившегося мальчика в церковном хоре, отворачивает голову и погружается в освежающий сон.

Он всхлипнул без слез. Уорпл, неисправимый оптимист, попытался по доброте сердечной утешить его, приуменьшив трагедию.

– Что же, – сказал он, – скверно, конечно, но, полагаю, в том, чтобы бриться, переодеваться к обеду и все такое прочее, никакого вреда нет. Многие великие художники… Уистлер, например…

– Погоди! – вскричал Ланселот. – Вы еще не слышали самого страшного.

Он судорожно вскочил, подошел к мольберту и открыл портрет Бренды Карберри-Пэрбрайт.

– Вот, поглядите, – сказал он, – и скажите, что вы о ней думаете?

Его друзья молча разглядывали повернутое к ним лицо. Мисс Карберри-Пэрбрайт была девицей крайне чопорной и ледяной наружности. Отгадать причину, побудившую ее заказать свой портрет, представлялось невозможным. Никто долго не выдержал бы подобного на стене своего жилища.

Молчание прервал Сколлоп:

– Вы друзья?

– Видеть ее не могу, – яростно ответил Ланселот.

– В таком случае, – продолжал Сколлоп, – могу говорить откровенно. По-моему, она прыщ.

– Чирей, – добавил Уорпл.

– Фурункул и язва, – подвел итоги Сколлоп.

Ланселот хрипло засмеялся:

– Вы описали ее с поразительной точностью. Она воплощает все наиболее противопоказанное моей артистической натуре. Меня от нее тошнит. Я женюсь на ней.

– Что-о?! – вскричал Сколлоп.

– Ты же собираешься жениться на Глэдис Бингли, – добавил Уорпл.

– Уэбстер так не считает, – сказал Ланселот с горечью. – При их первой встрече он исчислил ее, взвесил и нашел очень легкой. А едва он увидел Бренду Карберри-Пэрбрайт, как задрал хвост под прямым углом, приветственно заурчал и потерся головой о ее ногу. Я сразу понял, что у него на уме.

И с той минуты он прилагает все усилия, чтобы устроить этот брак.

– Но, Муллинер, – сказал Уорпл, всегда торопившийся указать на светлую сторону любой ситуации, – с какой стати эта девушка захочет выйти за никчемного, паршивого олуха без гроша в кармане, подобного тебе? Ободрись, Муллинер, надо просто выждать, и ее начнет от тебя воротить.

Ланселот покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Ты говоришь как истинный друг, Уорпл, но ты не понимаешь. Старая миссис Карберри-Пэрбрайт, мать, присутствующая на сеансах во имя приличий, очень скоро узнала про мое родство с дядей Теодором, у которого наличности куры не клюют. Она знает, что когда-нибудь я буду богат. Она знавала дядю Теодора, когда тот был священником прихода Святого Ботольфа в Найтсбридже, и с самого начала держалась со мной с отвратной фамильярностью старинной знакомой. Без конца старается залучить меня к себе с визитом в свои приемные дни, на свои воскресные завтраки, на свои обеды в тесном дружеском кругу. Как-то раз она даже выразила желание, чтобы я сопровождал ее и ее гнусную дочку на выставку в академии.

Он горько усмехнулся. Ядовитые сарказмы Ланселота Муллинера по адресу Королевской академии искусств цитировались от Тайт-стрит на юге до Холланд-парка на севере, а на восток так до самого Блумсбери.

– Я твердо противостоял всем этим увертюрам, – продолжал Ланселот. – С самого начала я сохранял ледяное безразличие. Я не говорил прямо, что предпочту умереть под забором, чем нанести ей визит, но давал это понять своей манерой держаться. И я уже начинал верить, что заткнул ей пасть, когда вмешался Уэбстер и погубил все. Знаете, сколько раз я уже побывал в этом инфернальном доме за последнюю неделю? Пять! Уэбстер как будто желал этого. Говорю вам, я погибший человек.

Он закрыл лицо руками, Сколлоп тронул Уорпла за плечо, и они бесшумно выскользнули из комнаты.

– Скверно! – сказал Уорпл.

– Очень скверно, – добавил Сколлоп.

– Просто поверить невозможно.

– Ну нет. Увы, подобные случаи не такая уж редкость среди людей, которые, подобно Муллинеру, в заметной степени наделены тонким, сверхчувствительным артистическим темпераментом. Мой приятель, специалист по ритмическим интерьерам, однажды необдуманно согласился взять к себе в студию попугая своей тетки, пока она гостила у друзей на севере Англии. Она была дамой твердых евангелических взглядов, и птица впитала их. У попки была манера наклонять голову набок, испускать звук, словно кто-то откупоривает бутылку, и спрашивать у моего друга, спасен ли он. Короче говоря, когда я навестил его месяц спустя, оказалось, что он установил у себя в студии фисгармонию и как раз звучным тенором распевал духовные гимны, как старинные, так и современные, а попугай стоял на своей жердочке на одной ноге и подтягивал басом. Истинная трагедия. Мы все были очень расстроены.

Уорпл содрогнулся:

– Ты пугаешь меня, Сколлоп! И мы ничем не можем помочь?

Родни Сколлоп призадумался.

– Можно телеграфировать Глэдис, чтобы она немедленно вернулась. Не исключено, что ей удастся урезонить беднягу. Кроткое женское влияние… Да, так и нужно сделать. Загляни на почту по дороге домой и телеграфируй Глэдис. Считай, половина платы за телеграмму за мной.

В студии, которую они покинули, Ланселот Муллинер тупо разглядывал черный силуэт, вступивший в помещение. У Ланселота был вид человека, которого загнали в угол.

– Нет! – вопил он. – Я этого не сделаю.

Уэбстер продолжал смотреть на него.

– С какой, собственно, стати? – спросил Ланселот, слабея.

Взгляд Уэбстера был все так же устремлен на него.

– Ну ладно, – угрюмо буркнул Ланселот.

Он вышел из студии, еле волоча ноги, поднялся в спальню и облачился в визитку и цилиндр. Затем с гарденией в петлице отправился в дом № 11 на Макстон-сквер, где миссис Карберри-Пэрбрайт устраивала одно из своих маленьких чаепитий («несколько самых близких друзей, знаете ли»), чтобы познакомиться с Кларой Трокмортон-Студж, авторшей «Поцелуя сильного мужчины».

Глэдис Бингли поглощала второй завтрак в своем отеле на Французской Ривьере, когда пришла телеграмма Уорпла и вызвала у нее глубокую озабоченность.

В чем, собственно, было дело, ей постичь так и не удалось, ибо вихрь эмоций помешал Бернарду Уорплу связно изложить суть дела. Читая телеграмму, она то думала, что Ланселот попал в железнодорожную катастрофу, то приходила к выводу, что он до такой степени вывихнул свои мозги, что соперничающие приюты для умалишенных дерутся за право числить его среди своих клиентов. Опять-таки был момент, когда ей померещилось, будто сообщение Уорпла имеет лишь одно истолкование: Ланселот в партнерстве со своим котом занялся созданием гарема. Однако один факт был кристально ясен. С ее возлюбленным приключилась какая-то беда, и его ближайшие друзья единодушны в том, что спасти его может только ее незамедлительное возвращение.

Глэдис не колебалась ни секунды. Через полчаса после прочтения телеграммы она уже упаковала чемодан, извлекла волоконце спаржи из своей правой брови и вступила в переговоры о приобретении билета на первый же поезд северного направления.

По прибытии в Лондон она хотела было отправиться прямо к Ланселоту, однако природное женское любопытство побудило ее сначала посетить Бернарда Уорпла, чтобы он бросил свет на некоторые наиболее темные места своей телеграммы.

Уорпл как автор, возможно, предпочитал стиль туманных загадок, но, вынужденный ограничиться устным словом, он развил свою тему вполне удобопонятно, и пяти минут в его обществе оказалось достаточно, чтобы Глэдис постигла все относящиеся к делу факты и на ее лице появилось то суровое выражение, сопровождаемое поджатыми губами, которое можно наблюдать только на лицах невест, когда, вернувшись после краткого отдыха, они узнают, что за время разлуки их любимый успел сбиться с пути добродетели.

– Бренда Карберри-Пэрбрайт, а? – сказала Глэдис со зловещим спокойствием. – Я покажу ему Бренду Карберри-Пэрбрайт! Черт возьми, что это за мир, если девушка не может на секундочку отлучиться на Французскую Ривьеру без того, чтобы ее нареченный не вообразил себя мормонским старейшиной!

Добросердечный Бернард Уорпл пытался успокоить ее, как мог.

– Виноват кот, – сказал он твердо. – А Ланселот – всего лишь жертва. Он явно находится под вредным влиянием или лишен свободы действий.

– Как похоже на мужчину! – сказала Глэдис. – Валить все на невинного котика!

– Ланселот говорит, у него есть что-то такое в глазах.

– Ну, когда я встречусь с Ланселотом, – сказала Глэдис, – он увидит что-то такое в моих глазах.

Она удалилась, ритмично выдыхая языки пламени через нос. Опечаленный Уорпл вздохнул и возвратился к своей неовортуистской скульптуре.

Примерно пять минут спустя Глэдис, проходя через Макстон-сквер на пути к Ботт-стрит, внезапно замерла на месте. Зрелище, представившееся ее взору, заставило бы окаменеть любую невесту.

По тротуару в направлении дома № 11 двигались две фигуры. Вернее, три, если причислить к ним угрюмую собаченцию полутаксовой породы, которая семенила несколько впереди двух других, прикрепленная к поводку. Одной из двух прочих фигур был Ланселот Муллинер, крайне элегантный в сером твидовом костюме и новой фетровой шляпе. Он-то и держал поводок. В другой фигуре по портрету, который видела на мольберте в студии Ланселота, Глэдис узнала эту новейшую Дюбарри[5], эту печально известную разрушительницу домашних очагов и разорительницу любовных гнездышек, Бренду Карберри-Пэрбрайт.

В следующий миг они поднялись по ступенькам номера одиннадцать и скрылись внутри, где их ожидали чашечки чаю и, возможно, немного музыки.

Примерно полчаса спустя Ланселот, с трудом вырвавшись из вертепа филистеров, помчал домой на быстрокрылом такси. Как всегда после длительного тет-а-тет с мисс Карберри-Пэрбрайт, он ощущал себя ошарашенным и отупелым, будто плавал по морю клейстера и наглотался немалого его количества. Твердо знал он лишь одно: ему необходимо выпить, а потребные для этого напитки находятся в шкафчике за диваном в его студии.

Он расплатился с шофером и кинулся в дом, а его язык сухо дребезжал, ударяясь о передние зубы. И тут на его пути встала Глэдис Бингли, которая, как он полагал, находилась далеко-далеко.

– Ты! – вскричал Ланселот.

– Да, я! – сказала Глэдис.

Долгое ожидание не помогло ей обрести душевное равновесие. После того как она вошла в студию, у нее достало времени топнуть ногой по ковру три тысячи сто сорок два раза, а число горьких улыбок, которые скользнули по ее губам, равнялось девятиста одиннадцати. Она была готова для битвы века.

Глэдис стояла перед ним, и женщина в ней горела огнем ее глаз.

– У, Казанова! – сказала она.

– Кто у-у? – осведомился Ланселот.

– Ты на меня не укай! – вскричала Глэдис. – Укай на свою Бренду Карберри-Пэрбрайт. Да, мне все известно, Ланселот Дон Жуан Генрих Восьмой Муллинер! Я только что видела тебя с ней. И слышала, что вас водой не разольешь. Бернард Уорпл сказал, что ты женишься на ней.

– Нельзя же верить всему, что наговорят неовортуистские скульпторы, – неуверенно возразил Ланселот.

– Спорим, ты вернешься туда на обед, – заявила Глэдис.

Сказала она это наугад, основывая свое обвинение только на собственническом наклоне головы, который подметила у Бренды Карберри-Пэрбрайт при их недавней встрече. Вот, сказала она себе в ту минуту, идет мерзавка, которая намерена пригласить – или уже пригласила – Ланселота Муллинера отобедать у них по-семейному, а потом сводить ее в кино.

Но выстрел попал в цель. Ланселот понурил голову.

– Да, разговор о чем-то таком имел место, – признался он.

– Ага! – воскликнула Глэдис.

Ланселот устремил на нее истомленный взгляд.

– Я не хочу идти туда, – умоляюще сказал он. – Честное слово. Но Уэбстер настаивает.

– Уэбстер!

– Да, Уэбстер. Если я уклонюсь от приглашения, он усядется напротив и уставится на меня.

– Ха!

– Но так и будет. Сама у него спроси.

Глэдис быстро топнула по ковру шесть раз, подняв итог до трех тысяч ста сорока восьми. В ней произошла перемена: она обрела устрашающее спокойствие.

– Ланселот Муллинер, – сказала она, – выбирай! Либо я, либо Бренда Карберри-Пэрбрайт. Я предлагаю тебе дом, где ты сможешь курить в постели, сбрасывать пепел на пол, разгуливать в пижаме и шлепанцах весь день напролет и бриться только утром в воскресенье. А на что ты можешь надеяться, если выберешь ее? Дом в Южном Кенсингтоне (возможно, на Бромптон-роуд), где с вами, вероятно, будет жить ее мамаша. Жизнь, которая будет непрерывной чередой жестких воротничков, тесных штиблет, визиток и цилиндров.

Ланселот затрепетал, но она неумолимо продолжала:

– Вы будете принимать визитеров через каждый четверг, и ты должен будешь обносить их сандвичами с огурцом. Каждый день ты будешь выводить собаку погулять, пока не станешь отпетым собаковыводилой. Будешь обедать в Бейсуотере, а на лето уезжать в Борнемут или Динар. Сделай свой выбор, Ланселот Муллинер! Оставляю тебя наедине со своими мыслями. Но одно последнее слово. Если ровно в семь тридцать ты не явишься в номер шесть-а по Гарбридж-Мьюс в полной готовности повести меня обедать в «Ветчину с говядиной», я все пойму и буду действовать соответственно.

– Глэдис! – вскричал Ланселот.

Но дверь за ней уже захлопнулась.

Несколько минут Ланселот Муллинер, оглушенный, продолжал стоять там, где стоял. Затем его начало назойливо преследовать воспоминание, что он так и не выпил. Метнувшись к шкафчику, он достал бутылку, откупорил ее и уже наполнял стопку щедрой струей, когда его внимание привлекло какое-то движение на полу у его ног.

Там стоял Уэбстер и смотрел на него снизу вверх. В его глазах таилось знакомое выражение легкого упрека.

«Отнюдь не то, к чему я привык в резиденции настоятеля», – казалось, говорил он.

Ланселота парализовало. Еще острее, чем прежде, он ощутил, что скован по рукам и ногам, что попал в капкан, из которого нет спасения. Бутылка выскользнула из его ослабевших пальцев и покатилась по полу, янтарной струей изливая свое содержимое, но в томлении духа он этого даже не заметил. С жестом, какой мог сделать Иов, обнаружив на своем теле еще один гнойный струп, он отошел к окну и угрюмо уставился наружу.

Затем обернулся со вздохом и вновь посмотрел на Уэбстера, а посмотрев, замер как завороженный.

Открывшееся ему зрелище могло ошеломить человека и более сильного, чем Ланселот Муллинер. Сначала он не поверил своим глазам. Затем медленно-медленно до него дошло, что видит он отнюдь не галлюцинацию, порожденную воспаленным воображением. Немыслимое свершалось на самом деле.

Уэбстер скорчился на полу возле расширяющейся лужицы виски. Но не ужас и отвращение понудили его скорчиться. Скорчился он потому, что, скорчившись, ему легче было добраться до крепкой влаги и сподручнее взяться за дело. Его язык погружался в виски, исчезал во рту и вновь погружался с равномерностью и быстротой поршня.

Затем внезапно на краткий миг он перестал лакать, повернул морду к Ланселоту, и по этой морде скользнула быстрая улыбка – до того благодушная, до того интимно-дружеская, до того исполненная веселого духа товарищества, что Ланселот поймал себя на том, что машинально улыбается в ответ – и не только улыбается, но еще и подмигивает. А в ответ на это подмигивание Уэбстер тоже подмигнул – да так сердечно и лукаво, будто сказал: «Ну-ну, проехало!»

Затем, слегка икнув, он вновь начал поглощать свою дозу, пока она еще не впиталась в пол.

В потемки души Ланселота Муллинера внезапно хлынул водопад солнечного света. Словно тяжкое бремя спало с его плеч. Нестерпимое заклятие последних двух недель исчезло, и он ощутил себя свободным человеком. Уэбстер, мнившийся столпом суровой добродетельности, оказался своим в доску. Больше Ланселот никогда не дрогнет под его взглядом. Ему теперь известна вся его подноготная.

Уэбстер к этому моменту, подобно воспетому поэтом красавцу оленю, сполна из озера испил и жажду все же утолил. Озеро виски он покинул, выписывая неторопливые задумчивые вензеля. Время от времени он пробовал мяукать, будто проверяя, не заплетается ли у него язык. Убеждаясь, что да, заплетается, он, видимо, принимал это за отличную шутку, так как после очередной неудачной попытки связно мяукнуть испускал неторопливый веселый смешок. А в заключение внезапно пустился в пляс, ритмично перебирая лапами, будто танцевал старинную сарабанду.

Зрелище было завлекательное, и в любое другое время Ланселот завороженно бы им любовался. Но теперь он присел к письменному столу и торопливо набрасывал коротенькую записку миссис Карберри-Пэрбрайт, суть каковой эпистолы сводилась к следующему: если она воображает, что он хоть на милю приблизится к ее гнусной берлоге нынче вечером или в любой другой вечер, то она очень и очень недооценивает способность Ланселота Муллинера увертываться и ускользать.

Ну, а Уэбстер? К этому времени демон Алкоголь уже полностью овладел им. Жизнь принципиального трезвенника сделала из него готовую жертву роковой влаги. Теперь он достиг стадии, на которой благодушие сменяется буйностью. Глуповатая улыбка исчезла с его морды, сменившись драчливой миной. Несколько секунд он постоял на задних лапах, высматривая противника, а затем, утратив остатки самообладания, очень быстро пять раз обежал комнату, обозлился на пуфик и с невероятной свирепостью атаковал его, не жалея ни когтей, ни зубов.

Но Ланселот ничего этого не видел. Ланселота в студии не было. Ланселот стоял на тротуаре Ботт-стрит и сигналил такси.

– Шесть-а, Гарбридж-Мьюс, Фулем, – сказал Ланселот шоферу.

Коты – это все-таки коты

В зале «Отдыха удильщика» наступило благостное молчание, которое время от времени осеняет пиршество Разума и излияние Души в этой обители уюта. Нарушил его Виски С Содовой.

– Я долго думал, – сказал Виски С Содовой, обращаясь к мистеру Муллинеру, – про этого вашего кота, про Уэбстера.

– А у мистера Муллинера есть кот Уэбстер? – осведомился Стаканчик Портвейна, который вернулся в наш тесный кружок после недельного отсутствия.

Мудрец «Отдыха удильщика» с улыбкой покачал головой.

– Уэбстер, – сказал он, – мне не принадлежит. Он собственность настоятеля Болсоверского собора, который по возведении в сан епископа перед отплытием из Англии, дабы приступить к своим епископским обязанностям в епархии Бонго-Бонго в Западной Африке, оставил животное на попечение своего племянника, Ланселота, художника и сына моего кузена Эдварда. В прошлый вечер я поведал этим джентльменам, как Уэбстер временно перевернул жизнь Ланселота вверх дном. Годы, проведенные в резиденции настоятеля собора, воспитали в нем суровую добродетель и взыскательность, и он обрушил на сына моего кузена всю силу волевой и ханжеской личности. Словно бы Савонарола или кто-нибудь из библейских пророков внезапно вторгся в беззаботную богемную атмосферу студии художника.

– Он пялился на Ланселота и расстраивал ему нервишки, – объяснил Пинта Портера.

– Заставил бриться каждый день и бросить курить, – добавил Виски С Лимонным Соком.

– Он считал Глэдис Бингли, невесту Ланселота, слишком суетной, – сказал Ром С Молоком, – и пытался женить его на девушке, которую звали Бренда Карберри-Пэрбрайт.

– Но в один прекрасный день, – докончил мистер Муллинер, – Ланселот обнаружил, что животное это при всех своих словно бы несгибаемых принципах всего лишь колосс на глиняных лапах и ничем не лучше любого из нас. Он нечаянно уронил бутылку спиртного, а кот упился ее содержимым и повел себя самым неподобающим образом, так что чары, естественно, тут же рассеялись. И какой же аспект истории Уэбстера, – спросил он у Виски С Содовой, – привлек ваше внимание?

– Психологический аспект, – ответил Виски С Содовой. – Мне представляется, что кот этот переживал глубокую психологическую драму. Я словно вижу, как его высшая натура воюет с его низшей натурой. Он сделал первый неверный шаг, но каким был исход? Нейтрализует ли новая деморализующая атмосфера, в которую его ввергли, плоды благочестивых наставлений, которые он получал еще котенком? Или благое влияние церкви одержит верх и он останется тем котом, каким был?

– Если, – сказал мистер Муллинер, – я не ошибаюсь и вы действительно хотели бы узнать, что произошло дальше, я могу вам рассказать. Никакой войны его высшая и низшая натуры между собой не вели. Низшая победила с места в карьер. С момента, когда он столь величаво нахлебался, этот, в недалеком прошлом истинно святой, кот стал гулякой из гуляк. Просыпался он рано, а ложился поздно, и дни его заполнялись вихрем дебошей и сомнительных донжуанских похождений. Не прошла и вторая неделя, как его ухо в непрерывных гангстерских войнах превратилось в свое драное подобие, а его боевой клич стал для обитателей Ботт-стрит в Челси столь же привычным, как утренние йодли молочника.

Виски С Содовой сказал, что это напоминает ему какую-то из величайших греческих трагедий. Мистер Муллинер подтвердил, что некоторое сходство имеет место.

– А что, – вопросил Ром С Молоком, – обо всем этом думал Ланселот?

– Ланселот, – сказал мистер Муллинер, – принадлежал к тем покладистым натурам, что и сами живут, и другим дают. Он смотрел на загулы кота снисходительным оком. Коты, объяснил он как-то вечером Глэдис Бингли, когда она промывала борной кислотой правый глаз Уэбстера, коты остаются котами.

Правду сказать, он вообще выкинул бы всю историю из головы, если бы как-то утром от его дяди не пришла радиограмма, отправленная с парохода посреди океана, с сообщением, что он отказался от своей епархии по причине здоровья и вскоре прибудет назад в Англию. Радиограмму завершали слова: «Мой теплейший привет Уэбстеру».

Если вы не забыли, каковы были отношения между Ланселотом и епископом Бонго-Бонго, а я описал их в тот вечер (продолжал мистер Муллинер), вам не нужно объяснять, как это известие потрясло молодого художника. Гром среди ясного неба. Хотя Ланселот зарабатывал своею кистью достаточно, чтобы содержать себя, он надеялся выдавить из своего дяди ту добавочную сумму, которая бы позволила ему вступить в брак с Глэдис Бингли. И когда Уэбстер был доверен его попечениям, он считал, что указанная сумма уже у него в кармане. Ведь, убеждал он себя, простая благодарность понудит его дядю раскошелиться.

Но теперь?

– Ты же прочла радиограмму, – сказал Ланселот, взволнованно обсуждая с Глэдис Бингли сложившееся положение. – Ты не забыла заключительные слова про теплейший привет Уэбстеру? Без сомнения, дядя Теодор, едва ступив на английскую землю, поспешит сюда для радостного воссоединения с этим котом. И кого он увидит? Хулигана в кошачьем обличье. Гангстера. Громилу. Грозу Ботт-стрит. Да ты погляди на него, – сказал Ланселот, расстроенно махнув рукой в сторону подушки, на которой возлежал Уэбстер. – Только взгляни на него, прошу тебя.

Бесспорно, вид Уэбстера не ласкал взгляд. Недавно на его личный мусорный бак покусились коты-вышибалы из пивной на углу, и, хотя он положил решительный конец их поползновениям, бесследно это для него не прошло. Еще один фрагмент был изъят из уже укороченного уха, а гладкие в недалеком прошлом бока лишились нескольких клочьев меха. Он смахивал на члена уличной шайки после веселого вечера в тесном кругу друзей.

– Что, – продолжал Ланселот, съеживаясь прямо на глазах, – что скажет дядя Теодор при виде этого мордоворота? Винить во всем он будет меня. Он будет настаивать, что это я завлек высокий и прекрасный дух в трясину. И шансы разжиться у него парой-другой сотен на медовый месяц пойдут прахом.

Глэдис Бингли еще пыталась побороть безнадежность.

– Ты не думаешь, что хороший мастер по парикам сумеет что-то сделать?

– Мастер по парикам мог бы присобачить мех на пролысины, – признал Ланселот. – Но как быть с ухом?

– Хирург-косметолог? – намекнула Глэдис.

Ланселот покачал головой.

– Дело же не просто в его внешности, – сказал он, – а в его личности. Самый скверный психолог при виде Уэбстера сразу поймет, что он такое: крутой кот и незаконопослушный гражданин.

– Когда должен приехать твой дядя? – спросила Глэдис после паузы.

– В любую секунду. Он уже, наверное, сошел на берег. Не понимаю, почему его еще нет.

Тут из прихожей донесся шлепок, возвестивший, что в почтовый ящик на двери брошено письмо. Ланселот понуро направился туда. Несколько секунд спустя Глэдис услышала удивленное восклицание, и он вбежал в студию, держа в руке развернутый листок.

– Только послушай, – сказал он. – От дяди Теодора.

– Он в Лондоне?

– Нет. В Гэмпшире. В поместье Уиддрингтон-Мэнор. И что самое главное, он пока не хочет видеть Уэбстера.

– А почему?

– Сейчас я прочту тебе, что он пишет.

И Ланселот прочел следующее:

Уиддрингтон-Мэнор,

Боттлби-в-Долине,

Гэмп.

Дорогой Ланселот!

Без сомнения, тебя удивит, что я не поспешил приветствовать тебя сразу же по возвращении на родные берега. Объяснение в том, что я гощу по вышеуказанному адресу у леди Уиддрингтон, вдовы покойного сэра Джорджа Уиддрингтона, кавалера ордена Британской империи, и у ее матушки, миссис Пултни-Бенкс, с коими я познакомился на пароходе, когда возвращался домой.

После довольно-таки унылых окрестностей Бонго-Бонго я нахожу наши английские сельские пейзажи очаровательными и обретаю здесь приятный отдых и покой. Леди Уиддрингтон и ее матушка воплощение доброты и, особенно первая, мои постоянные спутницы в прогулках по рощам и лугам. Нас чрезвычайно сблизила присущая нам обоим любовь к кошкам.

И это, мой милый мальчик, подводит меня к теме Уэбстера. Как ты без труда себе представишь, я очень хочу вновь его увидеть и заметить все свидетельства любовных забот, которые, не сомневаюсь, ты изливал на него в мое отсутствие, но мне не хотелось бы, чтобы ты отослал его ко мне сюда. Дело в том, что леди Уиддрингтон, хотя и обворожительная женщина, видимо, совершенно лишена умения разбираться в кошках. Она заботливая владелица абсолютно невозможного оранжевого животного по кличке Перси, чье общество, несомненно, будет претить Уэбстеру с его высокими принципами. Когда ты узнаешь, что не далее как прошлой ночью указанный Перси устроил рукопашную – очевидно, из наихудших побуждений – с трехцветным дюжим котом прямо под моим окном, ты поймешь, что именно я имею в виду.

Мой отказ воссоединиться с Уэбстером здесь, боюсь, ставит в тупик мою любезную хозяйку, которой известно, как мне его не хватает, но я должен быть тверд.

Посему храни его, мой дорогой Ланселот, пока я самолично не приеду за ним, дабы увезти его в тихий сельский приют, где я намерен провести закат моих дней.

С наилучшими пожеланиями вам обоим

Твой любящий дядя

Теодор.

Глэдис Бингли была само внимание и, когда Ланселот дочитал письмо, испустила вздох облегчения.

– Ну, это дает нам отсрочку, – сказала она.

– Да, – сказал Ланселот, – отсрочку, чтобы проверить, не сумеем ли мы пробудить в этом животном хотя бы отзвуки былого достоинства. С этой минуты Уэбстер – под домашним арестом. Я отвезу его к ветеринару с требованием, чтобы его вынудили вести простую здоровую жизнь. В окружении чистых помыслов, вдали от искушений, рано ложась, вкушая незатейливую пищу, сидя на строго молочной диете, он, возможно, вновь станет самим собой.

И примерно недели на две в студии сына моего кузена Эдварда на Ботт-стрит, Челси, вновь воцарилось подобие безмятежности. От ветеринара поступали ободряющие известия. Он утверждал, что в характере и наружности Уэбстера заметны значительные перемены к лучшему, хотя, прибавил он, ему бы не хотелось повстречаться с ним ночью в пустынном переулке. А затем в одно прекрасное утро пришла телеграмма от дяди Теодора, которая заставила Ланселота в недоумении сдвинуть брови.

Она гласила следующее:

По получении немедленно приезжай Уиддрингтон-Мэнор визитом неопределенный срок точка Сожалению обстоятельства требуют невинного обмана двоеточие по прибытии помни запятая ты мой поверенный и приехал обсудить со мной важные семейные дела точка Объясню подробно запятая когда увидимся запятая но будь уверен запятая мой милый мальчик запятая я не просил бы запятая не будь это абсолютно необходимо точка Не подведи меня точка Привет Уэбстеру точка.

Кончив читать это таинственное послание, Ланселот поглядел на Глэдис, подняв брови. К несчастью, большинству художников присущ некоторый материализм, толкающий их делать нехорошие выводы из подобных телеграмм, и Ланселот не был исключением из правил.

– Старикан пропустил лишнего, – был его вердикт.

Глэдис – женщина, а потому более возвышенная духовно – не согласилась.

– По-моему, – сказала она, – больше похоже на то, что он спятил. Зачем ему понадобилось, чтобы ты изображал адвоката?

– Он обещает объяснить подробно.

– А как вообще притворяются адвокатами?

Ланселот задумался.

– Адвокаты сухо покашливают, это я знаю твердо, – сказал он. – И еще, думается, они часто прижимают кончики пальцев друг к другу и говорят о процессе Корона против «Биггс лимитед», о вчинении исков, о совершении неправомерных актов и тому подобном. По-моему, у меня получится неплохо.

– Ну, если ты решил поехать, так начинай практиковаться.

– Разумеется, решил, тут нет никаких сомнений, – сказал Ланселот. – У дяди Теодора большие неприятности, это ясно, и мое место рядом с ним. Если все пройдет хорошо, возможно, я успею нагреть его до того, как он увидит Уэбстера. Примерно сколько нам потребуется, чтобы пожениться с удобствами?

– По меньшей мере пять сотен.

– Учту, – сказал Ланселот, сухо покашливая и прижимая кончики пальцев друг к другу.

Ланселот уповал, что по прибытии в Уиддрингтон-Мэнор первым, кого он там встретит, будет его дядя Теодор, который объяснит все подробно. Однако когда дворецкий проводил его в гостиную, там находились только леди Уиддрингтон, ее матушка, миссис Пултни-Бенкс, и ее кот Перси. Леди Уиддрингтон протянула ему руку для пожатия, миссис Пултни-Бенкс кивнула из глубины кресла, в котором сидела, укутанная шалями, но когда Ланселот направился к коту Перси с целью дружески почесать его за правым ухом, тот холодно и злобно покосился на него уголком глаза и, чуть попятившись, точно рассчитанным взмахом лапы со стальными когтями содрал дюйм кожи с его ладони.

Леди Уиддрингтон чопорно выпрямилась.

– Боюсь, вы не понравились Перси, – сказала она сухо.

– Они все понимают, они все понимают! – таинственно объявила миссис Пултни-Бенкс. Несколько секунд она в задумчивости продолжала вязать и считать петли, а потом добавила: – Кошки умнее, чем мы думаем.

Вне себя от боли, Ланселот не сумел даже сухо кашлянуть. Он рухнул в кресло и обозрел маленькое общество слезящимися глазами.

Впечатление у него сложилось самое неблагоприятное. Миссис Пултни-Бенкс выглядела коконом из шалей, но леди Уиддрингтон ничем не маскировалась, и Ланселоту очень не понравилась ее внешность. Владелица Уиддрингтон-Мэнора была одной из тех каменноглазых, целеустремленных, облаченных в твид женщин, монополия на которых словно бы принадлежит сельской Англии. Она приводила на ум королеву Елизавету Тюдор, какой та, вероятно, была в пору своего расцвета. Исполненная решимости, опасная особь. Он не мог понять, как даже общая симпатия к кошкам могла привлечь его дядю к подобной бабище.

Ну, а Перси был чистейшей язвой. Оранжевый телесно и чернильно-черный душевно, он растянулся на ковре, дыша высокомерием и ненавистью. Ланселот, как я уже упоминал, относился снисходительно к крутым котам, но свойственная Уэбстеру буйность была веселая, беззаветная, по-свойски хвастливая. Уэбстер принадлежал к тем котам, которые готовы ринуться с басистыми воплями и проклятиями, чтобы оспорить у соперника право на владение тухлой сардинкой, но подлой злобности в нем не было ни на грош. Перси же, наоборот, несмотря на свою ухоженную внешность, был подлым и ожесточенным. В душе у него не звучала музыка, и способен он был только на коварство, гнусные хитрости и грабежи. Было легко вообразить, как он вылакивает молоко больного котеночка.

Постепенно боль от раны утихла, но сменилась душевной тревогой. Ланселот ясно видел, что эпизод этот отнюдь не расположил к нему обеих дам. Обе смотрели на него с подозрением и неприязнью. Атмосфера стала ледяной, и разговор продолжался судорожными толчками. Ланселот испытал невыразимое облегчение, когда удар гонга напомнил, что пора переодеться к обеду, и позволил гостю ускользнуть в отведенную ему комнату.

Он завершал завязывание галстука, когда дверь отворилась и вошел епископ Бонго-Бонго.

– Ланселот, мальчик мой! – сказал епископ.

– Дядя! – вскричал Ланселот.

Они обменялись крепким рукопожатием. С их последней встречи миновало четыре года, и Ланселот был поражен переменой в епископе. Тогда, в милой старой резиденции при соборе, дядя Теодор был благодушным здоровяком, носившим свое облачение со щеголеватым достоинством. А теперь он словно как-то съежился. Вид у него был измученный и затравленный. Ланселоту он напомнил кролика, удрученного тяжкими заботами.

Епископ подошел к двери. Открыл ее и выглянул в коридор. Потом закрыл дверь, вернулся на цыпочках и опасливо сказал вполголоса:

– Ты приехал, мой дорогой мальчик, благодарю тебя.

– Ну конечно, я приехал, – весело ответил Ланселот. – У вас неприятности, дядя Теодор?

– Величайшие, – ответил епископ, переходя на еле слышный шепот. На секунду он умолк. – Ты ведь познакомился с леди Уиддрингтон?

– Да.

– Значит, ты поймешь мою тревогу, если я скажу тебе, что только неусыпная бдительность может помешать мне попросить ее руки.

Ланселот охнул:

– Но почему вас тянет на такой опрометчивый поступок?

Епископ содрогнулся.

– Нисколько не тянет, мой мальчик, – сказал он. – Я меньше всего хотел бы этого. Суть, однако, в том, что леди Уиддрингтон и ее матушка желают, чтобы я это сделал, а ты, несомненно, заметил, что они сильные, решительные женщины. Я боюсь худшего.

Он, шатаясь, добрел до кресла и рухнул в него, весь дрожа. Ланселот смотрел на него с сочувственной жалостью.

– Когда это началось? – спросил он.

– На пароходе, – ответил епископ. – Ты когда-нибудь плавал по океану, Ланселот?

– Пару раз в Америку.

– Ну, это совсем другое, – задумчиво сказал епископ. – Трансатлантическое плавание длится недолго и обходится без тропических лунных ночей. Но и ты, наверное, заметил, что соленый воздух вызывает особое отношение к противоположному полу.

– В море они все кажутся сногсшибательными, – согласился Ланселот.

– Вот именно, – сказал епископ. – А в долгом плавании, особенно по вечерам, ловишь себя на том, что начинаешь изъясняться с некоторым жаром, от которого даже в те минуты пытаешься себя предостеречь. Боюсь, мой мальчик, что на борту парохода я в обществе леди Уиддрингтон несколько увлекся.

До Ланселота начало доходить.

– Вам не следовало приезжать сюда, – сказал он.

– Когда я принял приглашение, то был, если мне позволено прибегнуть к метафоре, еще слегка подшофе. И, только прожив здесь десять дней, я понял гибельность своего положения.

– Но почему вы не уехали?

Епископ испустил жалобный стон:

– Они не позволяют мне уехать. Отметают все предлоги. Практически я в этом доме пленник, Ланселот. Не далее как позавчера я сказал, что у меня неотложное дело к моему поверенному и я должен незамедлительно отбыть в столицу.

– Это должно было сработать.

– Куда там! Полнейшее фиаско. Они настояли, чтобы я пригласил моего поверенного сюда, где мое дело можно будет обсудить в умиротворяющей атмосфере гэмпширской сельской природы. Я попытался спорить с ними, но они стояли на своем. Ты не узнаешь, как твердо умеют женщины стоять на своем, – продолжал епископ, содрогаясь, – пока не окажешься в моем злополучном положении. Как полно я оценил великолепный шекспировский образ: приковать стальными обручами! Всякий раз, когда я вижу леди Уиддрингтон, я чувствую, как эти обручи подтаскивают меня к ней все ближе. А ведь эта женщина внушает мне отвращение такое же, как ее кот. Скажи мне, мой мальчик, чтобы переменить тему на более приятную, как поживает мой дорогой Уэбстер?

Ланселот замялся:

– Ничего, дрыгается понемножку.

– У него судороги? – встревожился епископ. – Что говорит доктор?

– Это просто такое выражение! – поспешил разуверить его Ланселот. – Подразумевает здоровье и бодрое настроение.

– А-а! – облегченно вздохнул епископ. – А как ты устроил его на время своего отсутствия? Надеюсь, он в хороших руках?

– В самых хороших, – ответил Ланселот. – Его опекает лучший ветеринар Лондона, доктор Д.Г. Робинсон, дом девять по Ботт-стрит, Челси, не только искусный в своей профессии, но и человек высочайших моральных принципов.

– Я знал, что могу положиться на тебя, что ты позаботишься о всех его нуждах, – с чувством сказал епископ. – Иначе я не решился бы попросить, чтобы ты покинул Лондон и приехал сюда, каким бы надежным щитом ты ни послужил мне в моем гибельном положении.

– Но какая вам может быть от меня польза? – с недоумением осведомился Ланселот.

– Величайшая, – заверил его епископ. – Твое присутствие тут неоценимо. Ты должен бдительно следить за леди Уиддрингтон и за мной, и чуть заметишь, что мы куда-то удаляемся вдвоем – кстати, она упорно старается заманить меня на тет-а-тет в розарий, – ты немедля отвлечешь меня, настаивая, что нам необходимо обсудить юридические казусы. Таким способом мы, возможно, сумеем предотвратить то, что я уже начал считать неизбежным.

– Усек, – сказал Ланселот. – Отличная идейка. Положитесь на меня.

– Стратагема, которую я обрисовал, – сказал епископ с сожалением, – требует, как я намекнул в моей телеграмме, небольшого невинного обмана, но при подобных обстоятельствах невозможно блюсти безукоризненную скрупулезность. Кстати, под каким именем ты приехал сюда?

– Под моим собственным.

– Я предпочел бы что-нибудь вроде Полкингхорна, или Гуча, или Уиверса, – мечтательно сказал епископ. – Звучат более юридически. Впрочем, это пустяк. Главное, я ведь могу положиться на тебя, ведь ты… э… будешь…

– Изображать из себя репей?

– Вот именно. Липнуть. С этой минуты, мой мальчик, ты должен стать моей верной тенью. И если, как я уповаю, наши усилия не пропадут втуне, ты не найдешь меня неблагодарным. На протяжении жизни мне удалось накопить немалую толику мирских благ, и если тебе для какого-нибудь мероприятия или дерзания потребуется некоторый капитал…

– Я рад, – сказал Ланселот, – что вы, дядя Теодор, затронули эту тему. Обстоятельства сложились так, что мне крайне необходимы пятьсот фунтов, хотя я могу обойтись и тысячей.

Епископ схватил его за руку.

– Помоги мне с честью выйти из этого испытания, мой милый мальчик, – сказал он, – и ты получишь эту сумму. А для какой цели она тебе требуется?

– Я хочу жениться.

– Фу! – сказал епископ, содрогнувшись. – Ну-ну, – продолжал он, овладев собой, – это твое дело. Без сомнения, ты лучше кого-либо другого знаешь, чего хочешь. Однако должен признаться, что даже простое упоминание о таинстве брака вызывает у меня замирание сердца, не поддающееся никакому описанию. С другой стороны, ты ведь не женишься на леди Уиддрингтон.

– Как и вы, дядя, – ободрил его Ланселот. – Во всяком случае, пока я рядом. Хвост трубой, дядя Теодор! Хвост трубой!

– Хвост трубой, – покорно повторил епископ, но без всякой уверенности в голосе.

К счастью, в последующие дни Ланселота, сына моего кузена Эдварда, поддерживала не только надежда огрести тысячу фунтов, но и искреннее сочувствие и жалость к любимому дяде. Иначе он мог бы ослабеть и пасть духом.

Для человека с чуткой душой – а души у всех художников чуткие – нет горше испытания, чем ощущать себя нежеланным гостем. А даже обладай Ланселот тщеславием Нарцисса, он не сумел бы убедить себя, что в Уиддрингтон-Мэноре он персона грата.

Развитие цивилизации немало сделало для укрощения природной женской импульсивности. Оно принесло женщине умение контролировать себя. Теперь в минуты эмоционального кризиса женщины для выражения своих чувств редко прибегают к физическому воздействию. Леди Уиддрингтон не обрушила на Ланселота оплеуху, ее матушка не пронзила его вязальной спицей. Однако выпадали моменты, когда, казалось, они лишь неимоверным усилием воли воздерживались от подобного проявления неприязни.

По мере того как дни проходили за днями, молодой человек искусно срывал многообещающие тет-а-тет, атмосфера все больше накалялась и наэлектризовывалась. Леди Уиддрингтон мечтательно упоминала о превосходном железнодорожном сообщении Боттлби-в-Долине с Лондоном, воздавая особую хвалу экспрессу 8.45. Миссис Пултни-Бенкс ворчала из глубины своих шалей на безмозглых олухов – она не уточняла, каких именно, благовоспитанно не называя имен, – которые бьют баклуши в деревне (где никому не нужны), хотя и долг, и собственные интересы призывают их в столицу. Кот Перси и словами, и взглядами продолжал выказывать, сколь низкого мнения он о Ланселоте.

И в довершение всего молодой человек замечал, что его дядя мало-помалу утрачивает твердость. Несмотря на общий успех их маневров, было очевидно, что епископ не выдерживает непрерывного напряжения. Он сдавал на глазах. Весь его облик теперь дышал безнадежностью. Все больше и больше он напоминал кролика, который, увертываясь от кровожадного хорька, не черпает утешения в мысли, что пока еще это ему удается, но вскидывает передние лапки в жесте отчаяния, словно спрашивая, что толку пытаться избежать неизбежного.

И вот настала ночь, когда Ланселот погасил свет и приготовился отойти ко сну, как вдруг свет снова загорелся, и он увидел, что возле кровати стоит его дядя, благообразные черты которого исполнены бесконечной усталости.

С первого взгляда Ланселот понял, что добрый старик дошел до предела.

– Что-то случилось, дядя? – спросил он.

– Мой мальчик, – объявил епископ, – мы погибли.

– Не надо преувеличивать, – сказал Ланселот настолько бодро, насколько позволило ему сердце, сжавшееся от дурных предчувствий.

– Погибли, – повторил епископ глухо. – Сегодня вечером леди Уиддрингтон прямо поставила меня в известность, что желает, чтобы ты покинул ее дом.

Ланселот судорожно вздохнул. Хотя он был прирожденным оптимистом, но ничего не смог противопоставить этой удручающей новости.

– Она согласилась дать тебе еще двое суток, а затем дворецкому приказано собрать твои вещи к такому часу, чтобы ты успел на экспресс восемь сорок пять.

– Хм! – сказал Ланселот.

– Да уж хмее некуда, – согласился епископ. – Это значит, что я останусь один и без защиты. А ведь я раза два висел на волоске, даже пока ты ревностно меня оберегал. Не далее как нынче днем в беседке.

– И вчера, в боковой аллее, – сказал Ланселот, и наступило тяжелое молчание. – Что вы намерены делать? – нарушил его Ланселот.

– Мне надо подумать… подумать, – пробормотал епископ. – Что же, спокойной ночи, мой мальчик.

Понурив голову, он вышел из комнаты, и Ланселот после долгих минут лихорадочных размышлений забылся беспокойным сном.

От которого его пробудила через два часа какая-то необычайная суета где-то за дверью его комнаты. Шум, казалось, доносился из холла, и, торопливо облачившись в халат, он поспешил туда.

Его глазам предстало странное зрелище. В холле собрались все наличные силы Уиддрингтон-Мэнора. Леди Уиддрингтон в лиловом неглиже, миссис Пултни-Бенкс в системе шалей, дворецкий в пижаме, пара лакеев, несколько горничных, дворник и мальчик, ответственный за чистку обуви. С неприкрытым изумлением они взирали на епископа Бонго-Бонго, который, вполне одетый, стоял у входной двери с зонтиком в одной руке и пузатым саквояжем в другой.

В углу сидел кот Перси и негромко сыпал ругательствами.

Когда появился Ланселот, епископ заморгал и недоуменно посмотрел вокруг.

– Где я? – спросил он.

Услужливые голоса тотчас поставили его в известность, что находится он в Уиддрингтон-Мэноре, Боттлби-в-Долине, Гэмпшир, а дворецкий пошел еще дальше и добавил телефонный номер.

– Мне кажется, – сказал епископ, – что я впал в лунатическое состояние.

– Неужто? – спросила миссис Пултни-Бенкс, и Ланселот уловил в ее тоне некоторую сухость.

– Сожалею, что из-за меня обитателям дома пришлось прервать заслуженный ночной отдых, – нервно сказал епископ. – Пожалуй, мне будет лучше всего удалиться в мою комнату.

– Несомненно, – заявила миссис Пултни-Бенкс, и вновь ее голос треснул, как сухой сучок.

– Я пойду уложу вас, – предложил Ланселот.

– Спасибо, мой мальчик, – сказал епископ.

Укрывшись от посторонних взглядов у себя в спальне, епископ истомленно опустился на кровать, уныло уронив зонтик.

– Это Рок, – сказал он. – К чему сопротивляться дальше?

– Что произошло? – спросил Ланселот.

– Я поразмыслил, – сказал епископ, – и решил, что разумнее всего мне будет скрыться под покровом ночи. Я намеревался телеграфировать леди Уиддрингтон утром, что неотложное дело личного характера вынудило меня безотлагательно вернуться в Лондон. И в тот момент, когда я уже открывал дверь, мне под ногу попался этот кот.

– Перси…

– Перси, – повторил епископ с горечью. – Он крался по холлу бог знает с какими черными замыслами. В моей скорби некоторым утешением мне служит мысль, что я, наверное, расплющил ему хвост. Наступил на него всем весом, а я не очень худощав. Ну, – добавил он с унылым вздохом, – это конец. Я сдаюсь. Я покоряюсь.

– Ах, дядя, не говорите так!

– А я говорю! – возразил епископ с некоторой досадой. – Что еще тут можно сказать?

На такой вопрос Ланселот не сумел найти ответа. Он безмолвно пожал руку дяди и вышел.

Тем временем в комнате миссис Пултни-Бенкс происходил серьезный разговор.

– Лунатическое состояние, как бы не так! – сказала миссис Пултни-Бенкс.

Леди Уиддрингтон, казалось, задел тон ее матушки.

– А почему ему нельзя впасть в лунатическое состояние? – отрезала она.

– Потому!

– Просто он тревожится.

– Тревожится? – презрительно фыркнула миссис Пултни-Бенкс.

– Да, тревожится! – энергично возразила леди Уиддрингтон. – И я знаю почему. Ты не понимаешь Теодора, а я его понимаю.

– Скользкий, как мыло, – проворчала миссис Пултни-Бенкс. – Думал удрать в Лондон!

– Вот именно, – сказала леди Уиддрингтон. – К своему коту. Ты не понимаешь, что означает для Теодора разлука с его котом. Я давно замечала, что он ведет себя беспокойно и тревожно. Причина очевидна. Он тоскует по Уэбстеру. Я по себе знаю, каково это. В тот раз, когда Перси пропадал два дня, я чуть с ума не сошла. Сразу же после завтрака телеграфирую доктору Робинсону, Ботт-стрит, Челси, у которого сейчас находится Уэбстер, чтобы он прислал его сюда с первым же поездом. Помимо всего прочего он будет желанным товарищем для Перси.

– Ха! – сказала миссис Пултни-Бенкс.

– Что ты подразумеваешь под «ха!»? – вопросила леди Уиддрингтон.

– Я подразумеваю «ха!», – ответила миссис Пултни-Бенкс.

Весь следующий день атмосфера в Уиддрингтон-Мэноре была грозовой. Естественное смущение епископа усугубляла манера миссис Пултни-Бенкс поглядывать на него из-за колючей ограды шалей и многозначительно кхекать. Так что после полудня он с облегчением принял предложение Ланселота удалиться в кабинет и завершить свои юридические дела.

Кабинет помещался на первом этаже, окна выходили на красивый газон и подстриженные кусты. В открытое окно вливалось благоухание летних цветов. Казалось, тут могла бы обрести покой даже самая израненная душа, однако епископ был явно не способен почерпнуть даже чуточку утешения из этой мирной картины. Он сидел, склонив голову на руки, и отвергал все попытки Ланселота утешить его.

– Эти ее «кхе»! – сказал он, дрожа, словно они все еще звучали у него в ушах. – Какие намеки они скрывают! Какую зловещую многозначительность!

– Но возможно, она простудилась и ничего больше, – настаивал Ланселот.

– Нет, все это неспроста. Они означали, что ужасная старуха разгадала вчера ночью мою уловку. Она прочла меня, будто открытую книгу. И с этих пор надзор усилится. Они не выпустят меня из виду ни на минуту, и конец теперь – лишь вопрос времени. Ланселот, мальчик мой, – сказал епископ, страдальчески протягивая к племяннику дрожащую руку, – ты молод и стоишь на пороге жизни. Если ты хочешь, чтобы жизнь эта была счастливой, запомни одно: плывя по океану, никогда не выходи на шлюпочную палубу после обеда. Искушение будет сильным. Ты скажешь себе, что в салоне душно и прохладный бриз рассеет ощущение тяжести, которое столь многие из нас испытывают после вечерней трапезы… Ты вообразишь, как там должно быть красиво, когда луна превращает волны в расплавленное серебро… Но не ходи туда, мой мальчик, не ходи!

– Ладненько, дядя, – сказал Ланселот, стараясь его успокоить.

Епископ погрузился в скорбное молчание.

– И дело ведь не в том, – заговорил он, видимо следуя какому-то ходу мыслей, – что я, как природный холостяк, взираю на брак с тревогой и озабоченностью. В отчаяние меня приводят особые обстоятельства моей трагедии. Если я соединю мою судьбу с судьбой леди Уиддрингтон, я уже никогда не увижу Уэбстера.

– Ну послушайте, дядя! Это уже чистый пессимизм.

Епископ покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Если этот брак состоится, наши дороги, моя и Уэбстера, должны разойтись. Я не могу обречь столь чистого душой кота на жизнь в Уиддрингтон-Мэноре, на жизнь, означающую постоянное общение с этой скотиной Перси. Мой кот испытает самое пагубное влияние. Ты знаешь Уэбстера, Ланселот. Он был твоим постоянным товарищем (могу ли я даже сказать – ментором?) на протяжении многих месяцев. Тебе известна возвышенность его идеалов.

На мгновение перед умственным взором Ланселота предстал Уэбстер – таким, каким он видел его совсем-совсем недавно: стоящим с хребтом селедки в пасти и выпевающим военную песнь по адресу помоечного кота, у которого он отобрал этот bonne bouche[6]. Но он ответил без запинки:

– О, еще бы!

– Они очень высокие.

– Чрезвычайно высокие.

– А его чувство собственного достоинства! – продолжал епископ. – Я не приемлю гордыню и самовлюбленность, но чувство собственного достоинства у Уэбстера не омрачено этими пороками. Оно опирается на чистую совесть и на твердую уверенность в том, что даже котенком он ни разу не свернул с пути праведности. Сожалею, что ты не видел Уэбстера котенком, Ланселот.

– И я сожалею, дядя.

– Он никогда не играл с клубками шерсти, предпочитая сидеть в тени у стены собора и внимать мелодичному пению церковного хора, сливающемуся с благостной тишью летнего дня. Даже тогда можно было заметить, какие глубокие думы владеют его сознанием. Вот, помню, однажды…

Однако миру было суждено лишиться этого воспоминания – если, конечно, оно когда-нибудь не войдет в мемуары доброго епископа. Ибо в этот миг дверь отворилась, и вошел дворецкий. В объятиях он нес плетеную корзину с крышкой, и из-под крышки этой доносились гневные восклицания кота, который совершил железнодорожное путешествие в крайне стесненных условиях и теперь требовал объяснения, что все это, собственно, означает.

– Только подумать! – вскричал епископ.

В ушах Ланселота раздался погребальный колокольный звон. Он узнал этот голос. Он понял, кто скрыт в корзине.

– Остановитесь! – вскричал он. – Дядя Теодор, не открывайте корзину!

Но поздно! Епископ уже развязывал веревку руками, дрожащими от нетерпения. Он испускал нежное чириканье. Его глаза горели тем безумным огнем, который можно увидеть только в глазах кошколюбов, воссоединяющихся со своими любимцами.

– Уэбстер! – произнес он прерывающимся голосом.

Из корзины пушечным ядром вылетел Уэбстер, изрыгая странные эпитеты. Несколько секунд он метался по комнате, видимо, в поисках того, кто упрятал его в узилище, – глаза Уэбстера метали пламя. Несколько успокоившись, он сел и начал вылизываться, и вот тут-то епископ получил возможность хорошенько его рассмотреть.

Две недели под опекой ветеринара пошли Уэбстеру на пользу, но недостаточно. Далеко-далеко не достаточно, с ужасом решил Ланселот. Какие-то две жалкие недели не могут восстановить шерсть на боевых проплешинах или вернуть пожеванному уху тот добавочный дюйм, без которого оно имеет несколько необычный вид. Когда Уэбстер отправился к доктору Робинсону, он выглядел так, словно побывал в зубьях какой-то машины; точно так же, лишь с весьма незначительными изменениями, он выглядел и теперь. Рассмотрев его, епископ испустил пронзительный крик, будто в предсмертной агонии. Затем, обернувшись к Ланселоту, произнес громовым голосом:

– Так-то ты, Ланселот Муллинер, исполнил возложенный на тебя священный долг!

Ланселот был сокрушен, но все-таки сумел ответить:

– Я не виноват, дядя. Ему не было никакого удержу.

– Ха!

– А вот и не было! – сказал Ланселот. – К тому же что дурного в небольшой приличной стычке с кем-нибудь из соседей? Коты – это все-таки коты.

– Никуда не годная логика! – сказал епископ, тяжело дыша.

– Лично я, – продолжал Ланселот глухим голосом, понимая, сколь безнадежны его усилия, – гордился бы Уэбстером, принадлежи он мне. Подумайте о его достижениях. – Тут Ланселот слегка оживился. – Он приезжает на Ботт-стрит без единого боя в прошлом и, вопреки своей неопытности, демонстрирует такой врожденный талант, что уже через две недели все окрестные коты, едва завидев его, прыгают через ограды и взлетают на фонарные столбы. Жаль, – сказал Ланселот, уже полностью увлеченный своей темой, – что вы не видели, как он отделал белого кота из номера одиннадцатого! Ничего чудеснее я в жизни не видывал. Он весил меньше этого котяры, чья боевая репутация к тому же достигла Фулем-роуд. Первый раунд завершился вничью, возможно, с легким перевесом в пользу его противника. Но когда гонг возвестил начало второго раунда…

Епископ поднял ладонь. Его лицо было полно невыразимого страдания.

– Довольно! – вскричал он. – Я сокрушен. Я…

Он умолк. Нечто вспрыгнуло на подоконник рядом с ним, заставив его отпрянуть. Это был кот Перси, который, услышав незнакомый кошачий голос, явился узнать, что происходит.

Выпадали дни, когда Перси, ублаженный сливками и солнечным теплом, становился если не дружелюбным, то хотя бы относительно беззлобным. Ланселот даже сподобился однажды увидеть, как он играл со смятой бумажкой. Но с первой же секунды стало очевидно, что этот день был не из таких. Перси явно изнемогал от злобы. Его черная душа поблескивала в суженных глазках. Он подергивал хвостом из стороны в сторону и мерил Уэбстера вызывающим взглядом, гнусно ухмыляясь.

Затем, пошевелив усами, что-то сказал тихим голосом.

Пока Перси не заговорил, Уэбстер словно бы не замечал его появления. Он все еще умывался после своего путешествия. Но, услышав эти словечки, он вздрогнул и поднял голову. И едва он увидел Перси, как его уши прижались к голове, а в глазах вспыхнул боевой огонь.

Наступила секундная пауза. Кот мерил взглядом кота. Затем, хлеща себя хвостом по бокам, Перси повторил свое заявление уже громче. И сказал мне Ланселот, с этого момента он понимал их диалог от слова и до слова, будто много лет изучал кошачий язык.

Вот какой произошел обмен фразами:

УЭБСТЕР. Кто? Я-а?

ПЕРСИ. Да, ты.

УЭБСТЕР. Что ты сказал?

ПЕРСИ. Что слышал.

УЭБСТЕР. Значит, так?

ПЕРСИ. Так.

УЭБСТЕР. Так?

ПЕРСИ. Так. Ну-ка подойди, и я откушу, что у тебя осталось от уха.

УЭБСТЕР. Так? Ты, значит, откусишь, а еще кто?

ПЕРСИ. Иди-иди сюда. Я тебе покажу.

УЭБСТЕР (жарко покраснев). Покажешь? Ты? Ну и нахал! Ну и наглец! Да я до завтрака съедал котов почище тебя! (Обращаясь к Ланселоту.) Подержи-ка мой пиджак и посторонись. А ну!

Затем раздалось шипение, и Уэбстер двинулся вперед в полном боевом порядке. Секунду спустя с подоконника в комнату скатился мохнатый клубок, напоминавший семнадцать кошек, сплетенных в тесном объятии.

Кошачий бой принципиального значения – всегда впечатляющее зрелище, но, по словам Ланселота, хотя это обещало стать ярким и захватывающим, его внимание было приковано не к перипетиям боя, а к епископу Бонго-Бонго.

В первые мгновения схватки черты прелата не выдавали никаких чувств, кроме сокрушенной тревоги и скорби. «Как упал ты с неба, денница, сын зари», – словно говорил он вместе с пророком Исайей, глядя, как его в былом непорочный любимец отбивает атаки Перси при помощи чего-то вроде шестнадцати одновременно действующих лап. Затем, внезапно, его лицо озарила страстная гордость за боевой талант Уэбстера, а также спортивный азарт, который так легко загорается во всех нас. Багрово покраснев, излучая фанатичный энтузиазм болельщика, он кружил вокруг бойцов, подбодряя своего словами и жестами:

– Отлично! Превосходно! Хороший удар, Уэбстер!

– Хук левой, Уэбстер! – вскричал Ланселот.

– Именно! – пробасил епископ.

– Врежь по сопелке, Уэбстер!

– Именно по ней! – согласился епископ. – Этот термин для меня нов, но я полностью одобряю его выразительность и энергичность. Всеконечно, врежь ему по сопелке, мой дорогой Уэбстер!

Именно в эту секунду в комнату торопливо вошла леди Уиддрингтон, привлеченная шумом поединка. И как раз успела увидеть, как Перси наткнулся на свинг правой и взлетел на подоконник, по пятам преследуемый своим противником. До Перси мало-помалу дошло, что, ввязавшись в этот бой, он срубил дерево не по плечу и сильно вляпался. Теперь он хотел одного: сбежать. Но Уэбстер не посчитался с выброшенным полотенцем, и доносящиеся снаружи вопли свидетельствовали, что бой возобновился на газоне.

Леди Уиддрингтон застыла в ужасе. При виде того, как ее любимец бесповоротно сдал позиции, она забыла о своих матримониальных планах. И перестала быть хладнокровной целеустремленной женщиной, намеревавшейся доставить епископа к алтарю, даже если бы пришлось пустить в ход хлороформ. Теперь она была возмущенной котолюбительницей и повернулась к своему гостю, сверкая глазами.

– Что, – вопросила она грозно, – это означает?

Епископ все еще пребывал под воздействием недавнего возбуждения.

– Ваш мерзкий котище сам напросился, вот Уэбстер его и отделал!

– И еще как! – поддержал Ланселот. – Этот тычок в нос левой!

– А молниеносный апперкот правой?! – воскликнул епископ.

– Ни один кот в Лондоне против него не устоит.

– В Лондоне? – сказал епископ с горячностью. – Во всей Англии! О, несравненный Уэбстер!

Леди Уиддрингтон гневно топнула ногой:

– Я требую, чтобы вы уничтожили этого кота!

– Какого кота?

– Вот этого, – ответила леди Уиддрингтон, указывая на подоконник.

Там стоял Уэбстер. Он чуть запыхался, а его ухо было потрепано даже еще больше, но на морде играла торжествующая улыбка победителя. Он поворачивал голову туда-сюда, словно выглядывая микрофон, чтобы сказать своим жадно внимающим поклонникам два-три скромных слова.

– Я требую, чтобы это бешеное животное было уничтожено! – сказала леди Уиддрингтон.

Епископ ответил ей невозмутимым взглядом.

– Сударыня, – сказал он, – я не намерен поддерживать подобный план.

– Вы отказываетесь?

– Безусловно, отказываюсь. Никогда еще я не ценил Уэбстера так высоко, как в эту минуту. Я считаю его благодетелем общества и готовым к самопожертвованию альтруистом. Несомненно, уже много лет все здравомыслящие люди жаждали обойтись с вашим омерзительным котом так, как сейчас с ним обошелся Уэбстер, к которому я не испытываю иных чувств, кроме восхищения и благодарности. Более того, я намерен лично и собственноручно преподнести ему миску, полную рыбы.

Леди Уиддрингтон судорожно вздохнула.

– Только не в моем доме, – сказала она.

И нажала на звонок.

– Фотерингей, – сказала она сухим холодным голосом появившемуся дворецкому, – епископ покидает нас сегодня. Пожалуйста, позаботьтесь, чтобы его чемоданы были упакованы к поезду шесть сорок две.

Она величественно вышла из комнаты. А епископ обернулся к Ланселоту с благосклонной улыбкой:

– У меня как раз останется время выписать тебе чек, мой мальчик.

Он нагнулся, подобрал Уэбстера в свои объятия, и Ланселот, торопливо взглянув на них, тихо прокрался вон из комнаты. Эта священная минута была не для посторонних глаз.

Рыцарские странствования Мервина

Что-то вроде концерта было устроено в курительной через коридор от буфета «Отдыха удильщика», и Пинта Портера, большой меломан, оставил дверь открытой, чтобы без помехи наслаждаться музыкой и пением. Благодаря этому мы сподобились услышать «Мандалей» Киплинга, «Я спою тебе песни Аравии», «Милого мичмана» и «Развеселого Дженкинса». Затем пианино снова забренчало, и раздались не столь знакомые куплеты.

Слова доносились до нас негромко, но ясно.

Да, жили рыцари когда-то,

Лихие, бодрые ребята,

Но лишь из книг о них известно нам.

Они рубились, что есть силы,

Чтоб угодить красотке милой,

Круша друг друга за улыбки дам.

Теперь мужчины мягче ваты,

Кротки и даже трусоваты,

На пресность жизнь их обрекла.

Для них великий подвиг чести

Преподнести своей невесте

Кольцо с большим брильянтом из стекла.

Как ни печально то для нас,

Но Галахедов нет сейчас,

Лишь рыцари тех романтичных дней

Влезали в латы, брали меч,

Чтоб даму сердца поразвлечь,

Врагу наддать и подлизаться к ней.

Себя ее слугой назначив,

На шлем перчатку присобачив,

Не ждали ничего они взамен —

Тогда была ведь дама истой дамой,

И джентльменом – джентльмен.

Херес На Девять Пенсов вздохнул.

– Верно, – сказал он. – Вот уж верно.

А певец продолжал:

Сэр Клод воскликнет, съев обед:

«Моей прекрасней в мире нет!

Всех баб иных уложит на лопатки!»

Вскричит другой: «Возьми мгновенно

Назад свои слова, презренный!

Не то как раз схлопочешь по сопатке!»

И на ристалище вдвоем

Решают спор они копьем,

И горячат коней в честь дам под тентом.

Они сшибаются, и вот

На землю падает сэр Клод

С дырой в груди – весомым аргументом.

Херес На Девять Пенсов снова вздохнул.

– Это правда, – возвысил он свой голос. – Мы живем в дни упадка, джентльмены. Где теперь чудесная старинная беззаветная доблесть? Где, – вопросил Херес На Девять Пенсов с застенчивым пылом, – найдем мы в это прозаическое нынешнее время тот дух благородства, который в старину вдохновлял рыцарей на странствия, исполненные страшных опасностей, на свершение подвигов для того лишь, чтобы исполнить волю прекрасной дамы?

– В роду Муллинеров, – сказал мистер Муллинер и сделал паузу, чтобы отхлебнуть подогретое шотландское виски с лимонным соком, – в клане, к которому я имею честь принадлежать, дух благородства, о котором вы упомянули, все еще сохраняется во всей своей первозданной мощи. И едва ли я могу привести тому лучший пример, чем поведать историю Мервина, сына моего кузена, и клубники.

– Но мне хотелось бы послушать концерт, – умоляюще прервал его Ром С Молоком. – Я как раз услышал, что младший священник откашливается. А это значит, что он споет «Опасного Дэна Макгру».

– Историю, – повторил мистер Муллинер, с мягкой непреклонностью закрывая дверь, – Мервина, сына моего кузена, и клубники.

В сферах, где вращались они оба (продолжал мистер Муллинер), часто дебатировался вопрос, действительно ли Мервин, сын моего кузена, даже еще больший олух, чем мой племянник Арчибальд – тот самый, который, если вы не забыли, так удачно имитировал наседку, снесшую яичко. Кто-то вставал на сторону одного, кто-то – на сторону другого. Но хотя вопрос все еще остается открытым, нет ни малейших сомнений, что юный Мервин был вполне законченным олухом для ежедневного потребления. И как раз это его качество мешало Кларисе Моллеби дать согласие стать его невестой.

Мервин узнал об этом в тот вечер, когда они танцевали в «Неугомонном сыре» и он задал ей вопрос напрямик, называя все вещи своими именами:

– Скажи, Клариса, почему ты даешь человеку от ворот поворот? Хоть убей, не вижу, почему ты не соглашаешься выйти замуж за человека? Ведь я же предлагал тебе это уж не знаю сколько раз. По-моему, ты играешь любовью хорошего человека и смеешься над ней.

И он обратил на нее взгляд, отчасти молящий, а отчасти намекающий на твердость сильного мужчины. Кларисса Моллеби засмеялась эдаким веселым звонким смехом и ответила:

– Ну, если хочешь знать правду, ты же такой осел!

Мервин ничего не понял.

– Осел? То есть как осел? Ты имеешь в виду – неумный осел?

– Я имею в виду, – ответила девушка, – балбес. Олух. Болван. Недоумок, и притом пустоголовый. На днях дома за обедом была упомянута твоя фамилия, и мама сказала, что ты – безмозглый ни на что не годный недотепа, абсолютно лишенный намека на характер или целеустремленность.

– А? – сказал Мервин. – Значит, она так? Так, значит?

– Да, так. И хотя я редко схожусь во мнении с мамой, в данном случае я считаю, что она, против обыкновения, попала в яблочко, выжала силомер до звонка и имеет право получить приз – по выбору сигару или кокосовый орех. На мой взгляд, она произнесла то, что называют mot juste[7].

– Да неужели? – сказал Мервин, оскорбившись. – Ну так разреши и мне сказать кое-что. Если уж речь пошла о мозгах твоей матери, по моему мнению, лучше скромно отступить в тень, а не пытаться выставлять себя специалисткой. Очень подозреваю, что именно она на днях спрашивала носильщика на вокзале Чаринг-Кросс, как ей добраться до вокзала Чаринг-Кросс. А во-вторых, – сказал Мервин, – я тебе докажу, есть у меня характер и целеустремленность или нет. Отправь меня странствовать в поисках чего-нибудь, будто рыцаря в старину, и увидишь, как быстро я доставлю заказ согласно поставленным требованиям.

– Какие там еще странствования?

– Ну, повели мне сделать что-нибудь для тебя, или раздобыть что-нибудь для тебя, или поставить кому-нибудь фонарь за тебя. Ну, ты же сама знаешь, как это бывало.

Клариса задумалась, а потом сказала:

– Всю жизнь я мечтала зимой поесть клубники. Доставь мне корзиночку клубники до конца месяца, и мы рассмотрим этот твой брачный проект и дадим ему серьезную оценку.

– Клубники? – сказал Мервин.

– Клубники.

Мервин сглотнул:

– Клубники?

– Клубники.

– Но послушай, черт подери, КЛУБНИКИ?!

– Клубники, – подтвердила Клариса.

И вот тут, читая между строк, Мервин уловил, что хочет она клубники. А вот как достать клубнику в декабре, этого он представить себе не мог.

– Я мог бы доставить тебе апельсины.

– Клубнику.

– Или орехи. Ты не предпочтешь отборные орехи?

– Клубнику, – твердо сказала девица. – И тебе еще здорово повезло, мальчик мой, что тебе не придется искать Святой Грааль или чего-нибудь в том же духе, а то отправиться сорвать для меня веточку эдельвейса с какой-нибудь вершины в Альпах. Учти, я не говорю ни «да», ни «нет», но одно скажу: если ты принесешь мне корзиночку клубники, уложившись в указанный срок, я поверю, что ты набит не только опилками, чему ни один сторонний наблюдатель не поверит, и я извлеку твое дело из архива и подробно его рассмотрю в свете новых данных. Если же ягоды не будут доставлены, я признаю правоту мамы, а тебе с той минуты придется впредь обходиться без моего общества.

Тут она умолкла, чтобы перевести дух, и Мервин после длительной паузы собрался с силами и издал мужественный смех. Немного сиплый, если не просто блеющий, но он его издал.

– Заметано, – сказал он. – Заметано. Если ты именно этого хочешь, то, короче говоря, заметано.

Мервин, сын моего кузена, провел беспокойную ночь, не просто ворочаясь с боку на бок, но делая это в известной степени лихорадочно. Если бы эта девица была хоть чуточку менее обворожительной, говорил он себе, она живо получила бы от него телеграмму с предложением катиться на все четыре стороны. Но поскольку обворожительной она была до предела, ему оставалось только поднатужиться и взяться за выполнение программы согласно предписанию. И пока он попивал свой утренний чай, его более или менее осенило.

Ход его рассуждений был примерно таков. Мудрец, оказавшись перед дилеммой, советуется со специалистом. Если, например, он столкнется с заковыристым юридическим казусом, он тотчас отправится на поиски ученого законоведа, вытащит свои восемь фунтов шесть шиллингов и изложит ему суть проблемы. А если, решая кроссворд, он встанет в тупик, отыскивая слово из трех букв – первая «э», третья «у», – которое означает «крупную австралийскую птицу», то передаст это дело в опытные руки редактора «Британской энциклопедии».

И по аналогии, столкнувшись с вопросом, как собрать клубнику в декабре, следовало отыскать того из его знакомых, кто прославился особенно дорогостоящими вечеринками.

А это, пришел Мервин к бесповоротному выводу, бесспорно, Уффи Проссер. Покопавшись в памяти, он без всякого труда вспомнил десяток-другой случаев, когда ему навстречу попадались хористки, взиравшие на мир ошалелыми глазами, а когда он спрашивал, что с ними, они объясняли, что просто еще раз мысленно переживают экзотические наслаждения вечеринки, которую накануне устроил Уффи Проссер. Уж если кто-нибудь знает, как раздобыть клубнику в декабре, то, конечно же, Уффи.

А потому он отправился к вышеуказанному и нашел его в постели. Уффи постанывал, вперив взгляд в потолок.

– Наше вам, – сказал Мервин. – Что-то у тебя зеленоватый вид, старый ты покойник.

– Я и чувствую себя зеленовато, – ответил Уффи. – И мне хотелось бы, чтобы ты без абсолютной необходимости не врывался сюда до рассвета, вот как сейчас. Часам к десяти вечера, если очень поберегусь и тихонечко полежу, я, полагаю, вновь войду в форму, достаточную для того, чтобы без содрогания смотреть на кошмарные рожи. А сейчас от одного вида твоей мерзейшей физии меня бросает в неописуемую дрожь.

– Ты вчера устроил вечеринку?

– Угу.

– А случайно, клубники у тебя не подавали?

Уффи затрясся и закрыл глаза. Казалось, он борется с каким-то могучим чувством. Затем перестал трястись.

– Не упоминай при мне эту гадость, – сказал он. – Я больше ни разу в жизни не взгляну на клубничину. А также на омара, икру, гусиный паштет, креветки под майонезом, а также на то, что хоть отдаленно напоминает коктейли «Бронкс», «Прицеп», «Дыхание ящерицы» и «На Западном фронте без перемен», как, впрочем, и любые марки шампанского, виски, коньяка, шартреза, бенедиктина или кюрасо.

Мервин сочувственно кивнул.

– Я знаю, как ты себя чувствуешь, старина, – сказал он, – и мне крайне тяжело продолжать. Но дело в том, что по причине, которую я не могу открыть, мне необходима дюжина клубничин.

– Так пойди и купи, черт бы тебя побрал, – сказал Уффи, поворачиваясь лицом к стене.

– А что, в декабре можно купить клубнику?

– Конечно. У «Беллами» на Пиккадилли.

– Наверно, жутко дорогая? – спросил Мервин, опустив руку в карман и ощупывая один фунт два шиллинга и три пенса, на которые ему предстояло дотянуть до конца квартала и получения очередного пособия. – Стоит уйму денег?

– Вовсе нет. Дешевле некуда.

Мервин испустил вздох облегчения.

– По-моему, больше фунта за штуку мне платить не приходилось, ну, от силы тридцать шиллингов, – сказал Уффи. – На пятьдесят фунтов можно купить целую кучу.

Мервин испустил глухой стон.

– Не хрипи, – сказал Уффи. – А если не можешь, хрипи где-нибудь еще.

– Пятьдесят фунтов? – повторил Мервин.

– Пятьдесят… или сто, не помню точно. Это по части моего камердинера.

Мервин молча взирал на него, пытаясь решить, не наступил ли момент выпотрошить Уффи.

Когда дело шло о займах, сын моего кузена Мервин всегда отличался проницательностью и хладнокровием. Он умел прозревать будущее. Очень давно он заключил, что было бы глупо растранжиривать Уффи, перехватывая то десять шиллингов, то фунт. Предусмотрительный человек, считал он, имея в загашнике такого вот Уффи Проссера, бережет его, пока не возникнет ситуация для солидного потрошения типа «пришли, старина, с подателем сего двести фунтов, или моя голова ляжет в духовку газовой плиты с включенным газом». Годы и годы он приберегал Уффи для такой вот настоятельной необходимости.

И решить ему оставалось лишь вопрос о том, может ли возникнуть еще более настоятельная необходимость. Вот о чем он спрашивал себя.

Затем до него дошло, что Уффи не в том настроении. По оценке Мервина, если бы мать Уффи на цыпочках подошла к его изголовью и попыталась выцыганить у него всего пять шиллингов, Уффи восстал бы с одра и оглушил ее бутылкой с минеральной водой.

А потому с легким вздохом он отказался от этой мысли, выбрался вон из спальни, а затем вниз по лестнице на Пиккадилли.

* * *

Пиккадилли показалась Мервину паршивейшей улочкой. Она, поведал он мне, кишела людьми и всякими другими гнусностями. Некоторое время он брел по тротуару куда глаза глядят, а затем уголком одного обнаружил, что находится в присутствии плодов земных. Магазин по его правому борту ломился от них, и тут он убедился, что стоит перед витриной «Беллами».

Более того: в корзиночке посреди изобилия ваты и синей бумаги уютно угнездилась горка клубники.

И, глядя на нее, Мервин мало-помалу увидел, как все можно устроить с минимумом неудобств и максимумом выгоды для всех заинтересованных лиц. Его дядя Джозеф (по материнской линии) имел у «Беллами» открытый счет.

В следующий миг он уже влетел в дверь и начал переговоры с одной из тех несостоявшихся герцогинь, которые занимаются продажей фруктов в этом великолепном торговом заведении. Данная, сообщил мне Мервин, имела рост в шесть футов и смотрела на него с этой высоты большими надменными глазами, исполненными брезгливого презрения, а к тому же была от носа до кормы облачена в черный атлас. Мервин ощутил легкий озноб, но тем не менее приступил к исполнению своего замысла.

– Доброе утро, – сказал он, включил улыбку и тут же выключил, перехватив взгляд герцогини. – Вы продаете фрукты?

Ответь она «нет», он был бы, разумеется, полностью ошарашен. Но она воздержалась от «нет» и гордо наклонила голову.

– Та-ак, – сказала она с аристократическим прононсом.

– Я возьму вон ту корзиночку клубники в витрине.

– Та-ак.

Она протянула руку и начала упаковывать корзиночку. И словно бы без малейшего удовольствия. Когда она завязывала бант, то помрачнела еще больше. Мервин полагает, что в ее жизни имела место какая-то глубокая любовная трагедия.

– Пошлите их графу Болсаму, шестьдесят шесть А, Беркли-сквер, – сказал Мервин, имея в виду своего дядю Джозефа (по материнской линии).

– Та-ак.

– А впрочем, – сказал Мервин, – пожалуй, не стоит. Я захвачу ее с собой. Меньше хлопот. Давайте-ка ее мне, а счет пошлите лорду Болсаму.

Тут-то и был решающий момент (он же поворотный пункт) всего предприятия. И к большому огорчению Мервина, его предложение не было принято с той готовностью, на которую он рассчитывал. Он ждал любезной улыбки, вежливого наклона головы, а герцогиня посмотрела на него с сомнением:

– Ва-ам угодно доставить их са-амому?

– Та-ак, – ответил Мервин.

– Прошущения, – сказала герцогиня, внезапно исчезая.

Отсутствовала она недолго. Собственно говоря, Мервин, расхаживая в ожидании, только-только успел съесть три-четыре финика и зимнее яблоко, как она уже вновь почтила его своим присутствием. И теперь она излучала высокомерное неодобрение, как герцогиня, когда она обнаруживает половинку гусеницы в салате, поданном услужливым дворецким.

– Его сия-ательство уведомил меня, что клубники не зака-азывал.

– А?

– Я имела общение с его сия-ательством по телефону, и он поста-авил меня в известность, что клубники не зака-азывал.

У Мервина слегка подкосились колени, но он мужественно устоял.

– Да вы его не слушайте, – сказал он. – Он над вами подшутил. Большой любитель всяких розыгрышей. Веселый проказник, каких поискать, – школьник в годах. Разумеется, он зака-азывал клубнику. Он мне сам сказал. Я его племянник.

Отлично подано, решил он, но его слова, казалось, не возымели действия. Он покосился на лицо герцогини – оно дышало холодом, суровостью и надменностью. Тем не менее он беззаботно рассмеялся, просто показывая, насколько кристально он правдив, и ухватил корзиночку.

– Ха-ха-ха! – звонко докончил он и направился к двери аллюром, представлявшим нечто среднее между величавым шагом и стремительным галопом.

Но не успел он вырваться на простор, как герцогиня завизжала ему вслед.

– И-и-и-и, и-и-и-и, и-и-и-и! – вырвалось из ее уст.

Теперь вам следует вспомнить, что происходило все это около полудня, когда любой молодой человек предельно вял и слаб, а потребность в двенадцатичасовой взбодрительной дозе все больше и больше дает о себе знать, подтачивая его дух. Залей Мервин за воротник парочку стопок, он, без сомнения, встретил бы опасность лицом к лицу и вышел бы из положения с развернутыми знаменами. Он поднял бы брови. Он был бы небрежен и закурил бы сигару. Но, обрушившись на Мервина, пребывающего в состоянии упадка, этот визг полностью вывел его из равновесия.

Теперь герцогиня принялась вопить «Держи вора!», и Мервин поступил крайне безрассудно: вместо того чтобы, не теряя головы, небрежно сигануть в проезжающее такси, он совершил серьезный стратегический просчет – взял ноги в руки и припустил по Пиккадилли.

Естественно, ничего хорошего из этого не вышло. Восемьсот человек, возникнув неведомо откуда, жаждущими руками ухватили его за ворот и ремень брюк, и не успел он опомниться, как уже переводил дух в полицейском участке на Вайн-стрит.

Дальнейшее слилось в неясный туман. Участок внезапно сменился залом полицейского суда, и он увидел перед собой судью, который смахивал на филина с примесью хорька.

Затем последовал диалог, сохранившийся у него в памяти лишь отрывками.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Услышав крики «Держи вора!», ваша милость, и заметив, что обвиняемый бежит очень резво, я произвел задержание и отвел его в участок.

СУДЬЯ. И как он вел себя в участке?

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Вроде как безучастно, ваша милость.

СУДЬЯ. То есть соучастников его вы не задержали?

Смех в зале.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Выяснилось, что он пытался похитить клубнику.

СУДЬЯ. Но как будто остался на бобах?

Смех в зале.

Ну-с, молодой человек, что вы можете сказать в свое оправдание?

МЕРВИН. А… э… я…

СУДЬЯ. Именно вы. (Смех в зале, к которому присоединяется и его милость.) Десять фунтов штрафа или две недели заключения.

Ну, вы сами понимаете, как неприятно все это было сыну моего кузена. В чисто театральном смысле судья буквально согнал его со сцены, по-свински присвоив все выигрышные реплики и с самого начала заручившись симпатиями зрителей; а сверх всего этого подходил конец квартала, за душой у Мервина остались только фунт два шиллинга три пенса, и вдруг ему ставят ультиматум: либо десять фунтов на бочку, либо две недели в узилище.

Оставалось лишь одно. Его возвышенная душа восстала при мысли о пребывании в темнице целых две недели, а потому надо было безотлагательно раздобыть где-то десять фунтов. Раздобыть же он их мог, лишь воззвав к своему дяде, лорду Болсаму.

И он отправил гонца на Беркли-сквер с сообщением, что находится в тюрьме и уповает, что и его дядя тоже хорошо себя чувствует. Вскоре явился дворецкий с конвертом, содержавшим десять фунтов, Проклятие Болсамов, билет третьего класса до Болсам-Регис в Шропшире и приказом тотчас, едва с него собьют оковы, сесть на первый же поезд туда и оставаться в замке Болсам вплоть до дальнейших распоряжений.

Ибо в замке, сообщил дядя, прибегнув к великолепнейшей филиппике, даже прыщавый пучеглазый никчемный бездельник и болван, вроде его племянника, не сумеет натворить чего-нибудь и навлечь позор на родовое имя.

И в этом, сказал мне Мервин, содержалось немало здравого смысла. Замок Болсам, величественный памятник старины, расположен минимум в полудюжине миль от чего бы то ни было, и единственный случай, когда его обитатель умудрился навлечь позор на родовое имя, произошел в дни Эдуарда Исповедника: тогдашний граф Болсам заманил десяток соседних землевладельцев в пиршественный зал, посулив напоить их сыченым медом, а сам взял да и угостил всех и каждого своим верным боевым топором, а потом поотрубал им головы и – что было несколько вульгарным – насадил эти головы на острия вдоль внешней стены замка.

И Мервин отправился в Болсам-Регис, устроился под кровом замка и, как он рассказывал мне, вскоре обнаружил, что ему некуда девать время. Два-три дня он кое-как терпел монотонность своего существования, вырезая инициалы любимой девушки на древних вязах и окаймляя их контурами сердца. Но на третье утро, сломав свой бойскаутский перочинный нож, он лишился даже этого занятия. И чтобы как-то заполнить досуг, отправился угрюмо бродить по аркбутанам и бастионам, окончательно повесив нос на квинту.

Пошныряв туда-сюда в размышлениях о девице Кларисе, он оказался перед рядами теплиц. День был очень холодный, восточный ветер резал его, как ножом, и Мервин подумал, что не худо бы войти в первую из них и в тепле выкурить две, а то и три сигареты.

Но не успел он переступить порог теплицы, как был буквально окружен клубникой. Ягоды – десятки и десятки их – манили спелостью и сочностью. На мгновение, сообщил мне Мервин, ему померещилось, что произошло Божье чудо. Он смутно вспомнил, что вроде бы нечто подобное случилось с израильтянами в пустыне. Ну, напомнил он мне, они еще все нудили, как к месту пришелся бы кусочек манны, и какое безобразие, что манны у них нет, и, дескать, снабженцы работают из рук вон, и они не удивятся, если кто-то наверху здорово греет на этом руки, – а тут вдруг из голубого неба посыпалось столько манны, сколько они могли съесть, да еще осталось для завтрака на следующий день.

Ну, короче говоря, именно так в первые минуты радостного изумления Мервин оценил случившееся.

Затем он вспомнил, что его дядя всегда приглашает в замок гостей на Рождество, и эта клубника, без сомнения, должна будет занять почетное место на каком-нибудь грядущем рауте или ином святочном веселье.

Ну, после этого все стало проще простого. Поспешив назад в замок, Мервин вернулся с картонкой и, держа ухо востро, не раздадутся ли шаги старшего садовника, отобрал десятка два самых великолепных ягод, уложил их в картонку, снова забежал в замок, схватил железнодорожное расписание, обнаружил, что поезд на Лондон пройдет менее чем через час, переоделся в городской костюм, схватил цилиндр, позаимствовал велосипед мальчика при конюшне, помчался, крутя педали, на станцию и примерно четыре часа спустя поднимался на крыльцо дома Кларисы Моллеби на Итон-сквер с картонкой под мышкой.

Впрочем, нет. Картонки, собственно говоря, у него под мышкой не было, потому что он забыл ее в поезде. А в остальном он провернул это дело без сучка и без задоринки.

Трезвый здравый смысл отличает всех Муллинеров, включая и менее умственно одаренных членов семьи. Мервин мгновенно понял, что не добьется ничего особенно полезного, если позвонит в дверь и бросится в гостиную любимой девушки, крича: «Посмотри-ка, что я тебе привез!»

Но с другой стороны, что делать? Он чувствовал, что водоворот событий ему слегка не по плечу.

Однажды, сообщил он мне, его втянули в любительский спектакль на роль дворецкого. Роль его состояла из следующих реплик и действий:

Входит Джоркинс, неся на подносе телеграмму.

ДЖОРКИНС. Телеграмма, миледи.

Джоркинс уходит.

На премьере он с полным самообладанием вышел на сцену и, сказав: «Телеграмма, миледи», подал пустой поднос героине, которая твердо знала, что при виде телеграммы прижмет руку к сердцу, воскликнет: «Боже мой!», вскроет телеграмму, сомнет ее в нервных пальцах, а затем упадет в обморок, и потому очень изумилась, если не сказать – взволновалась.

И вот теперь Мервин ощутил то же, что ощутил тогда.

Тем не менее ему все-таки достало здравого смысла, чтобы найти выход. Раза два пройдясь взад и вперед по южной стороне Итон-сквер, он пришел – и, признаюсь, весьма находчиво – к выводу, что при таких катастрофических обстоятельствах помочь ему может только Уффи Проссер.

Примерно набросанный план действий, казалось, не мог дать осечки. Он пойдет к Уффи, которого, как я вам уже говорил, многие и многие годы приберегал на черный день, и одним внушительным жестом выдоит его на двадцать фунтов.

Естественно, при этом он потеряет внушительную сумму, так как всегда думал получить с Уффи минимум пятьдесят фунтов, но что поделать!

Оттуда к «Беллами» за клубникой. Его не особенно прельщала перспектива встречи с герцогиней в черном атласе, но, когда призывает любовь, приходится перешагивать и не через такое.

Уффи он застал дома и, не откладывая, принялся действовать согласно повестке дня.

– Привет, Уффи, старина! – сказал он. – Как поживаешь, Уффи, старина? Мне жутко нравится твой галстук. Галстук что надо. Ничего элегантнее не видел годы, и годы, и годы, и годы. Если бы я мог приобретать такие галстуки! Ну да, разумеется, у меня нет твоего изумительного вкуса. Что я всегда говорю про тебя, Уффи, старина, и всегда буду говорить, так это то, что ты обладаешь потрясающим flair[8] – практически гениальным, когда дело касается выбора галстуков. Конечно, не следует забывать, что на тебе все будет выглядеть великолепно, ведь у тебя такой чеканный, мужественный профиль. На днях я встретил одного человека, а он говорит: «Я и не знал, что Рональд Колман сейчас в Англии». А я сказал: «Его тут нет». А он сказал: «Но я же видел, как ты разговаривал с ним перед „Нализавшимся котенком”». А я сказал: «Это был не Рональд Колман. Это был мой старый друг – лучшего друга невозможно пожелать – это был Уффи Проссер». А он сказал: «Никогда еще не видел более поразительного сходства». А я сказал: «Да, сходство, бесспорно, имеется, только Уффи гораздо красивее». И тут он сказал: «Уффи Проссер? Тот самый Уффи Проссер, чье имя у всех на устах?» А я сказал: «Да, и я горжусь, что могу называть его своим другом. Не думаю, – сказал я, – что в Лондоне так гоняются за кем-нибудь еще. Герцогини соперничают из-за него, а если уж ты приглашаешь на обед принцессу, то необходимо прибавить: «Чтобы познакомиться с Уффи Проссером», не то она откажется. А вдобавок к тому, что он самый красивый и безупречно одетый мужчина в Лондоне, – объяснил я, – он еще славится блистательным остроумием и тонким – но всегда доброжелательным – умением срезать противника в споре. И несмотря на все это, он остается простым, скромным и искренним». Ты не одолжишь мне двадцать фунтов, Уффи, старина?

– Нет, – сказал Уффи Проссер.

Мервин побледнел.

– Что ты сказал?

– Я сказал «нет».

– Нет?

– Нет, черт подери! – твердо сказал Уффи.

Мервин ухватился за край каминной полки.

– Но, Уффи, старина, мне нужны деньги, нужны безотлагательно.

– А мне-то что?

Мервину представилось, что остается только одна надежда: поведать Уффи все. Откашлявшись, он начал с самого начала. Пламенными словами он живописал свою великую любовь и довел рассказ до той минуты, когда девушка сделала заказ на поставку клубники.

– Она, видимо, чокнутая, – сказал Уффи Проссер.

Мервин возразил со всем уважением, но твердо.

– Она не чокнутая, – сказал он. – Я с самого начала увидел, что это только доказывает духовность ее натуры. То есть устремление к недостижимому и все такое прочее, если ты понимаешь, о чем я. Однако, говоря проще и ближе к делу, она хочет клубники, и мне необходимо найти достаточно денег, чтобы она эту клубнику получила.

– Кто эта полоумная? – спросил Уффи.

Мервин объяснил и, казалось, произвел впечатление на Уффи.

– Я ее знаю. – Он поразмыслил. – Чертовски хорошенькая.

– Обворожительная, – поправил Мервин. – Какие глаза! Какие волосы!

– Угу.

– Какая фигура.

– Угу, – сказал Уффи, – я всегда ее считал одной из самых хорошеньких девчонок в Лондоне.

– Абсолютно, – сказал Мервин. – Ну так как же, старина? Ты одолжишь мне двадцать фунтов ей на клубнику?

– Нет, – сказал Уффи.

И сдвинуть его с этой позиции оказалось невозможным. Наконец Мервин сдался.

– Ну ладно, – сказал он. – Ладно. Не одолжишь, так не одолжишь. Но, Александер Проссер, – продолжал Мервин с гордым достоинством, – позволь мне сказать тебе кое-что. Я бы и ради спасения жизни не нацепил на себя омерзительную тряпку, которую ты носишь вместо галстука. Мне не нравится твой профиль. Волосы у тебя на макушке редеют. И я слышал, как парочка герцогинь на днях говорила, насколько жизнь в Лондоне омрачается тем, что невозможно устроить даже простенький званый завтрак без того, чтобы этот жуткий Проссер (я цитирую ее дословно) не вылез из своей щели и не втерся между гостями. Проссер, желаю тебе самого приятного дня!

Доблестные слова, бесспорно, но ведь, если взглянуть на дело прозаически, нельзя сказать, чтобы они ему так уж помогли. Когда первое упоение речью, в которой он высказал Уффи все, что думал о нем, поугасло, Мервин понял, что его тяжкое положение стало только еще более тяжким. Где мог он обрести помощь и утешение? Конечно, друзья у него есть. Однако лучшие из них в лучшем случае могли предложить рюмку-другую того или иного горячительного напитка или – изредка – пару фунтов, но какой от этого толк человеку, которому необходима по меньшей мере дюжина клубничин по фунту за штуку?

Невообразимо унылым представлялся мир злополучному сыну моего кузена, и брел он по Пиккадилли в самом мрачном расположении духа. Глядя на шныряющее мимо население столицы, ему, сообщил он мне, вдруг стало ясно, чем вдохновляются все эти большевистские типчики. Они обнаружили – вот как сейчас обнаружил он, – что все беды мира проистекают из сосредоточения наличности в недостойных руках, и поэтому она настоятельно требует справедливого перераспределения.

Там, вдруг осенило его, где замешаны деньги, ни личные достоинства, ни заслуги значения не имеют. Слишком уж часто на деньги накладываются лапы какого-нибудь прохиндея или каких-нибудь прохиндеев, а хороший, вполне заслуживающий золотого дождя человек стоит в стороне и облизывается. От вида всех этих дорогих автомобилей, по ватерлинию нагруженных раскормленными представителями мужского и женского полов в меховых манто и с двойными подбородками, у него, сообщил он мне, возникло желание немедленно купить красный галстук, парочку бомб и устроить социалистическую революцию. Окажись в эту минуту рядом с ним Сталин, Мервин не задумываясь пожал бы ему руку.

Разумеется, молодой человек в подобном настроении может сделать только одно. Мервин помчался в клуб и выпил подряд три мартини.

Лечение оказалось успешным, как всегда. Мало-помалу настроение беспощадного критицизма рассеялось, и на смену ему пришел согревающий душу оптимизм. Пока взбодрители омывали его гортань, Мервин сообразил, что еще не все потеряно. Он постиг, что не учел нежной ангельской жалости, неотъемлемо присущей Женщине.

Взять для примера рыцаря дней былых – вот что он имел в виду. Если бы рыцарь дней былых был послан благородной девицей на жутко рискованные поиски чего-нибудь там и он бы ради нее шел навстречу всяким гибельным опасностям, терпел превратности судьбы, доблестно противостоял драконам в черном атласе, чуть бы не угодил в узилище и еще то, се и это, так неужто благородная девица даст ему от ворот поворот только потому, что – если взглянуть на дело с дотошным педантизмом – он вернулся с пустыми руками?

Абсолютно невозможно, решил Мервин. Ее бы очень даже вдохновило, что он ради нее показал себя лучше некуда, и она принялась бы утешать его и обласкивать.

Значит, и Клариса, чувствовал он, должна поступить точно так же, а потому следующий ход ясен: снова прошвырнуться до Итон-сквер и все ей объяснить. Поэтому он почистил шляпу, сощелкнул пылинку с рукава и схватил такси.

Всю дорогу Мервин репетировал свою речь и весьма одобрительно оценил результат. Он мысленно видел кроткие заплаканные глаза Кларисы, внимающей рассказу о том, как Рука Закона ухватила его за брючный ремень. Но когда он прибыл на место, произошла непредвиденная заминка. Дворецкий, открывший дверь дома на Итон-сквер, сообщил ему, что благородная девица одевается.

– Доложите, что пришел мистер Муллинер, – сказал Мервин.

Дворецкий поднялся по лестнице, и вскоре сверху донесся звонкий пронзительный голос его возлюбленной, отдающей распоряжение дворецкому зашвырнуть мистера Муллинера в гостиную и запереть столовое серебро.

Мервин вошел в гостиную и сел там в ожидании.

Гостиная была одной из тех, которые предлагают визитеру не так уж много приятных развлечений. Мервин сообщил мне, что его очень насмешила фотография покойного родителя девицы на каминной полке – пожилого джентльмена с пышными бакенбардами и бородой, который напомнил ему ветхий диван с вырвавшейся наружу набивкой из конского волоса. Но все остальное ничего занимательного не предлагало – альбом с видами Италии и экземпляр индийской любовной лирики в сморщенном коленкоровом переплете. Вскоре его начала томить скука.

Он отполировал ботинки диванной подушкой, взял шляпу со столика, на который положил ее, и еще раз почистил. Других интеллектуальных развлечений не нашлось, а потому он просто откинулся на спинку кресла, отстегнул нижнюю челюсть, позволил ей отвиснуть и погрузился в подобие комы. Мервин еще находился в этом трансе, когда вдруг с восхищением услышал, что на улице разгорелась собачья драка. Он подошел к окну и выглянул наружу, но драка, видимо, происходила где-то возле входной двери, и козырек крыльца загораживал от него противников.

Надо сказать, что Мервин никогда не упускает возможности полюбоваться собачьей дракой. Многие из счастливейших часов своей жизни он провел, созерцая схватки собак. А эта, судя по звукам, обещала стать выдающейся. Он сбежал по лестнице и открыл входную дверь.

Как и подсказали ему его натренированные чувства, драка завязалась у самого крыльца. Мервин стоял в открытых дверях и упивался ею. Он всегда утверждал, что лучшие собачьи драки возникают в окрестностях Итон-сквер, потому что туда имеют обыкновение забредать крутые псы с Кингз-роуд – псы, воспитанные на джине и утюгах тамошних баров и пивных и умеющие подать товар лицом.

Данная стычка свидетельствовала в пользу этой теории. Она возникла между своего рода коктейлем из мастифа и ирландского терьера с одной стороны и длинношерстным рагу из семи пород с другой, причем последний участник имел столь залихватский вид, что наталкивал зрителя на мысль о своей причастности к колонии художников ниже по реке. Минут пять бой развивался настолько упоительно, насколько может пожелать душа, но затем внезапно оборвался. Оба участника одновременно увидели кошку под аркой ворот через два дома и, обменявшись торопливым лапопожатием, с лаем помчались к ней.

Мервина немало огорчил такой нежданный финал занимательного зрелища, но что произошло, то произошло. Он повернулся к двери и уже намеревался закрыть ее за собой, когда внезапно появился рассыльный с объемистым пакетом.

– Распишитесь, пожалуйста, – сказал рассыльный.

Ошибка была вполне естественной. Увидев Мервина в дверях дома и без шляпы, рассыльный принял его за дворецкого. Он сунул пакет в руки Мервина, вынудил его расписаться на желтом листке и удалился, оставив наедине с пакетом.

Взглянув на пакет, Мервин увидел, что адресован он ей – Кларисе.

Но не это заставило его пошатнуться не сходя с места. Пошатнуться не сходя с места его вынудило то обстоятельство, что на пакете красовался ярлык «Беллами и К°, фрукты по заказу». И, ткнув в бумагу пальцем, он убедился, что внутри скрывалось нечто хлипкое, которое, безусловно, не было яблоками, апельсинами, орехами, бананами или чем-либо им подобным.

Мервин склонил свой изящно очерченный нос и понюхал пакет. А понюхав, еще раз пошатнулся не сходя с места.

Ужасное подозрение обожгло его.

Не то чтобы сын моего кузена был наделен качествами, которые могли бы сделать его преуспевающим сыщиком. Он отнюдь не славился способностью извлекать ошеломляющие выводы из анализа сигарного пепла или отпечатков подошв. Правду сказать, скрывай этот пакет в себе сигарный пепел, Мервин не обратил бы на него особого внимания. Но при данных обстоятельствах кто угодно мог поддаться подозрениям.

Взвесьте факты! Понюхав, Мервин обнаружил, что под оберточной бумагой скрыта клубника. А единственным человеком, кроме него самого, кому было известно, что девица хочет клубники, был Уффи Проссер. Да и практически единственным человеком в Лондоне, способным купить клубнику в это время года, был Уффи, а Уффи, как ему вспомнилось, во время их беседы о красоте указанной девицы и вообще о ее внешности выглядел коварным и затаившим недоброе.

Потребовалась лишь секунда, чтобы Мервин Муллинер разорвал бумагу и поглядел на карточку внутри.

О да, все было точно так, как он предвидел. «Александр К. Проссер» значилось на карточке, и, как сообщил мне Мервин, его ничуть не удивило бы, узнай он, что «К.» означает «Кларенс».

Его первым чувством, пока он стоял, устремив взор на карточку, было праведное негодование, что такому двуличному типу, как Уффи Проссер, столько лет позволяют загрязнять атмосферу Лондона. Одной рукой отказать человеку в двадцати фунтах, а другой посылать клубнику его девушке – подобного свинского свинства Мервин не сумел бы вообразить при всем желании.

Он пылал праведным гневом. И все еще продолжал пылать, когда последний выпитый в клубе коктейль, дремавший у него в желудке, внезапно встрепенулся и вступил в игру. Абсолютно неожиданно, сообщил мне Мервин, третий мартини принялся резвиться как ягненок и прыгнул ему в мозг, одарив идеей, которая осеняет человека лишь раз в жизни.

Что, собственно, мешает ему, спросил он себя, припрятать карточку, заграбастать ягоды и преподнести их благородной девице со скромным поклоном от мистера Муллинера, эсквайра? Да абсолютно ни-че-го, ответил он себе. План первый сорт, наглядно демонстрирующий, что способны сотворить три мартини средней сухости.

Мервин весь дрожал от радости и торжества. Стоя в холле, он ощутил, что все-таки провидение существует и приглядывает за тем, чтобы верх в конце концов оставался за хорошими людьми. И восторг его был так велик, что он не выдержал и разразился песней. Но не успел он продвинуться за первую высокую ноту, как Клариса Моллеби вновь подала голос сверху:

– Прекрати!

– Что ты сказала? – спросил Мервин.

– Я сказала: прекрати! Внизу кошка с головной болью пытается уснуть.

– Послушай, – сказал Мервин, – ты еще долго?

– Что – долго?

– Будешь одеваться? Я хочу тебе кое-что показать.

– Что?

– Да так, пустячок, – небрежно ответил Мервин. – Просто несколько отборных клубничин.

– Эк! – сказала девица. – Неужели ты и правда их достал?

– Еще бы! – подтвердил Мервин. – Я же обещал!

– Спущусь через минутку, – сообщила она.

Ну, вы же знаете девушек. Минутка растянулась на пять минут, а пять минут на четверть часа, и Мервин совершил обход гостиной, и посмотрел на фотографию покойного родителя, и взял альбом с видами Италии, и открыл индийскую лирику на сорок третьей странице, и снова закрыл, и взял с дивана подушку, и снова отполировал ботинки, и снова почистил шляпу, а ее все не было.

И вот, чтобы как-нибудь скоротать время, он некоторое время разглядывал клубнику.

Взятые как просто клубничины, сообщил он мне, ягоды производили впечатление довольно жалкое, если не сказать убогое. Нездоровый бело-розовый цвет наталкивал на мысль, будто они только что перенесли долгую болезнь, требовавшую обильных кровопусканий с помощью пиявок.

– Выглядят они паршиво, – сказал себе Мервин.

Конечно, значения это не имело – ведь девица просто потребовала, чтобы он снабдил ее клубникой, а отрицать, что это клубника, не рискнул бы никто. Пусть третьего сорта, но тем не менее подлинные клубничины, и этот факт опровержению не подлежал.

И все-таки ему было больно разочаровывать бедную девочку.

– А есть ли у них хоть какой-то вкус? – спросил себя Мервин.

Ну, у первой не было никакого. Как и у второй. Третья оказалась чуть душистее, а четвертая так и вовсе сочной. Самой лучшей, как ни странно, оказалась последняя в корзиночке.

Он как раз доедал ее, когда в гостиную вбежала Клариса Моллеби.

Ну, Мервин, разумеется, попытался выйти с честью из положения, но его усилия остались втуне. Собственно, сообщил он мне, ему не удалось продвинуться дальше первого «послушай!..». И все завершилось тем, что девица вышвырнула его вон в зимние сумерки, не дав ему даже шанса забрать свою шляпу.

И у него не хватило мужества вернуться за шляпой попозже, так как Клариса Моллеби недвусмысленно предупредила, что, если он посмеет еще раз сунуть свою безобразную рожу к ней в дом, дворецкому приказано пристукнуть его и освежевать заживо, причем дворецкий ждет этого не дождется, так как Мервин ему никогда не нравился.

Вот так. Все это было большим ударом для сына моего кузена, поскольку он считает – и, на мой взгляд, справедливо, – что его странствования окончились полным фиаско. Тем не менее, на мой взгляд, мы должны отдать ему должное за обладание тем былым рыцарским духом благородства, о котором упомянул недавно наш друг.

У него были наилучшие намерения. Он сделал, что мог. А большего нельзя требовать даже от Муллинера.

Голос из прошлого

В старинной исторической школе для мальчиков, расположенной в одной-двух милях от «Отдыха удильщика», сменился директор, и наше небольшое общество в зале этого уютного заведения обсуждало указанное событие.

Поседелый Темный Эль разволновался.

– Бенджер! – воскликнул он. – Назначить Бенджера директором! Ну и учудили же!

– У него прекрасная репутация.

– Да. Но черт побери, он учился со мной в одном классе!

– Со временем даже и такое забывается, – поторопились мы его успокоить.

Темный Эль сказал, что мы ничего не поняли, а суть в том, что он прекрасно помнит малолетнего Грязнулю Бенджера в итонском воротничке, заляпанном джемом, когда математик снимал с него стружку за то, что он принес в класс белых мышей.

– Толстый коротышка с розовой физиономией, – продолжал Темный Эль. – Я видел его прошлым летом, и он остался совсем таким же. Не представляю его директором. Я всегда считал, что им по сто лет, что они исполинского роста, с огненными глазами и длинными седыми бородами. На мой взгляд, директор – это что-то вроде смеси «Бытия» Эпстайна[9] и чего-нибудь такого из «Откровения».

Мистер Муллинер снисходительно улыбнулся:

– Полагаю, школу вы покинули рано?

– В шестнадцать лет. Дядя взял меня в свою фирму.

– Вот именно! – сказал мистер Муллинер, умудренно кивая. – Иными словами, вы завершили свою школьную карьеру до того возраста, в котором мальчик, вступая в личные отношения с человеком на самой вершине, начинает видеть в нем наставника, философа и друга. В результате вы страдаете от широко известной фобии – зацикливании на директоре. Совсем как мой племянник Сачеверелл. Он был хрупким юношей, а потому родители забрали его из Харборо, едва ему исполнилось пятнадцать лет, и школьное образование он завершал с домашним учителем. Я не раз слышал, как Сачеверелл заявлял, что преподобный Д.Г. Смезерс, правящий дух Харборо, был из тех, кто грызет битые бутылки и пожирает своих отпрысков во младенчестве.

– Я твердо верил, что директор моей школы в полнолуние за площадкой для игр приносил человеческие жертвы, – заметил Темный Эль.

– Люди, которые, подобно вам и моему племяннику Сачевереллу, рано расстаются со школой, – сказал мистер Муллинер, – так никогда полностью и не избавляются от подобных поэтических отроческих фантазий. Фобия преследует их всю жизнь. И порой это приводит к любопытным результатам – как и в случае с моим племянником Сачевереллом.

Именно в ужасе, внушенном ему некогда директором школы (продолжал мистер Муллинер), я видел объяснение необыкновенной кротости и робости моего племянника Сачеверелла. Он рос нервным мальчиком, и годы, казалось, не добавили ему ни на йоту уверенности в себе. К тому времени, когда он обрел статус мужчины, его, вне всяких сомнений, следовало отнести к той части человечества, которая никогда не находит свободного места в вагоне метрополитена и теряется в присутствии дворецких, регулировщиков и почтовых служащих женского пола. Он был молодым человеком того типа, над которым люди смеются, когда официант заговаривает с ними по-французски.

И это тем более прискорбно, что как раз в то время он тайно помолвился с Мюриэль, единственной дочерью полковника сэра Редверса Бранксома, помещика старой закалки, обладающего самым крутым характером, какой только можно отыскать среди тех, кто кричит: «Ату ее!», едва свора помчится за лисицей. Мой племянник познакомился с Мюриэль, когда она гостила у своей тетушки в Лондоне, и завоевал ее сердце отчасти скромностью и застенчивостью манер, а отчасти фокусами с веревочкой, в которых был большим докой.

Мюриэль принадлежала к тем бодрым, энергичным девушкам, которыми изобилуют английские графства, где свято чтят традиции лисьей травли. Она выросла среди самоуверенных юношей, которые носили гетры и щелкали по ним хлыстами для верховой езды, и подсознательно мечтала о чем-то ином. Застенчивая, нежная, робкая натура Сачеверелла, казалось, пробудила в ней материнские чувства. Он был таким слабым, таким беспомощным, что ее сердце раскрылось перед ним. Дружба быстро сменилась любовью с тем результатом, что в один прекрасный день мой племянник стал женихом и оказался перед необходимостью сообщить эту новость старшим обитателям поместья.

– И если ты думаешь, что это легкая задачка, – сказала Мюриэль, – то даже не надейся! Папаша – людоед. Помню, когда я была помолвлена с моим кузеном Бернардом…

– Когда ты что? Со своим кем?! – ахнул Сачеверелл.

– Ну да, – сказала девушка. – Разве я тебе не рассказывала? Я одно время была помолвлена с моим кузеном Бернардом, но разорвала помолвку, потому что он попытался мною командовать. В старине Б. обнаружился избыток мужчины-деспота, и я дала ему от ворот поворот. Хотя мы по-прежнему добрые друзья. Но я не об этом. Когда появлялся папаша, Бернард сглатывал, будто тюлень, и весь съеживался. А ведь он – гвардейский офицер. Так что сам понимаешь. Однако начнем действовать. Я приглашу тебя в «Башни» на воскресенье, и мы посмотрим, что из этого получится.

Если Мюриэль надеялась, что в течение этого визита между отцом и женихом возникнут взаимная симпатия и уважение, ей пришлось горько разочароваться. С самого начала все пошло вкривь и вкось. Хозяин «Башен» принял Сачеверелла весьма радушно – поселил его в Голубом апартаменте, лучшем помещении для гостей, и велел подать бутылку старого портвейна, но было ясно, что молодой человек произвел на него не слишком благоприятное впечатление. Полковник любил поговорить об овцах (в болезнях и в здравии), навозе, пшенице, турнепсе, травле лис, охоте на птиц и ужении рыбы, тогда как Сачеверелл особенно блистал, когда речь шла о Прусте, русском балете, японских гравюрах и влиянии Джеймса Джойса на молодых блумсберрийских романистов. Души этих двух людей не имели ни одной точки соприкосновения. Полковник Бранксом не загрыз Сачеверелла в буквальном смысле слова, но никак не более того.

Мюриэль очень расстроилась.

– Вот что, Собачье Рыло, – сказала она, провожая в понедельник любимого на станцию к лондонскому поезду, – мы сделали неверный ход. Не исключено, что родитель полюбил тебя с первого взгляда, но, если даже это и случилось, он поглядел еще раз и изменил свои чувства.

– Боюсь, мы были не вполне en rapport[10], – вздохнул Сачеверелл. – Не говоря уж о том, что при одном взгляде на него у меня возникало странное щемящее чувство: казалось, разговор со мной вызывает у него скуку.

– Ты говорил не совсем о том, о чем следовало бы.

– Но всему есть предел! Мне о турнепсе известно так мало! А навоз для меня и вовсе тайна за семью печатями.

– Я к тому и веду, – сказала Мюриэль. – Именно это и необходимо изменить. Прежде чем ввести папашу в курс дела, требуется провести тщательное культивирование верхнего слоя почвы, надеюсь, ты меня понимаешь. К тому моменту как прозвучит гонг к началу второго раунда и старина Страшила Дэн Макгру, дыша пламенем, кинется на тебя из своего угла, ты должен овладеть начатками агрономической науки. Он будет есть у тебя из рук.

– Но каким образом?

– Сейчас объясню. Я на днях читала какой-то журнальчик, и там была реклама курсов заочного обучения практически чему угодно. Тебе надо только поставить крестик против избранного тобой предмета, вырезать купон и отправить по адресу, а все остальное они берут на себя. Станут присылать тебе брошюрки и всякое такое. А потому, чуть вернешься в Лондон, найди эту рекламу – она была в «Пиккадилли мэгэзин», – напиши им, и пусть начинают.

Всю обратную дорогу Сачеверелл размышлял над этой рекомендацией, и чем дольше он размышлял, тем безупречней она ему казалась. В ней было решение всех его проблем. Вне всякого сомнения, неодобрение полковника Бранксома он навлек в первую очередь тем, что показал себя полным профаном во всех областях, особенно дорогих сердцу предполагаемого тестя. Если он обретет возможность время от времени высказывать весомое мнение касательно гуано или воздействия инсектицидного раствора на ягнят лестерширской породы, отец Мюриэль, безусловно, начнет взирать на него более благосклонным оком.

Не теряя времени, Сачеверелл вырезал купон и отправил его с соответствующим чеком по указанному адресу. Два дня спустя прибыл объемистый пакет, и он тут же сел изучать присланный материал.

К тому времени, когда Сачеверелл осилил первые шесть уроков, им окончательно овладело глубочайшее недоумение. Разумеется, он ничего не знал о методах заочного обучения и был готов слепо положиться на своего незримого наставника, и все же ему показалось несколько странным, что в курсе постижения агрономической науки нет ни единого упоминания об агрономической науке. Хотя – пусть и совсем дитя в подобных вопросах – он все-таки полагал, что наука эта должна быть одной из первых тем, предлагаемых для изучения.

Но ничего подобного! Уроки содержали изобилие советов о глубоком дыхании, и о регулярных физических упражнениях, и о холодных ваннах, и о йоге, и о тренировке подсознания, но что касается научной агрономии – ничего, кроме уверток и фигуры умолчания. Дело ну никак не доходило до дела. Ни словечка об овцах, ни звука о навозе! А то обстоятельство, что авторы курса упорно избегали даже намека на турнепс, наводило на мысль, что они считают этот полезнейший корнеплод чем-то вовсе не пристойным.

Сначала Сачеверелл смирялся с этим столь же покорно, как со всем в жизни. Но постепенно, по мере того как он углублялся в занятия, им начало овладевать прежде неизвестное ему чувство досады. Он ловил себя на раздражительности, особенно по утрам. И когда прибыл седьмой урок, доказавший, что его наставники по-прежнему кокетливо избегают агрономической науки, он решил, что больше мириться с этим не намерен. Он пришел в бешенство. Да эти люди сознательно его дурачат. Нет, он отправится к ним и без обиняков даст им понять, что они не на такого напали.

Штаб-квартира курсов заочного обучения «Положитесь на нас» помещалась в большом здании по соседству с Кингзроуд. Сачеверелл, ворвавшись в дверь, как восточный ветер, оказался перед маленьким мальчиком с холодными, надменными глазами.

– Ну? – сказал мальчик с глубочайшим подозрением. Он, казалось, из принципа равно не доверял ни ближним, ни дальним, приписывая любому их поступку самые черные побуждения.

Сачеверелл резким жестом указал на дверь с табличкой «Джнт. Б. Пилбрик, упр.».

– Я желаю видеть Джнт. Б. Пилбрика, упр., – заявил он.

Губы мальчика брезгливо изогнулись. Секунду казалось, что на это заявление он ответит пренебрежительным молчанием. Затем он снизошел до единственного презрительного слова:

– Техкомуненазначеномистерпилбрикнепринимает.

Несколько недель тому назад подобный отказ заставил бы Сачеверелла убраться восвояси, краснея, пошатываясь, путаясь в собственных ногах. Но теперь он отбросил дитятю со своего пути, точно пушинку, и широким шагом вошел в кабинет.

За письменным столом восседал лысый мужчина с моржовыми усами.

– Джнт. Пилбрик?

– Да, это мое имя.

– Ну, так слушай меня, Пилбрик, – сказал Сачеверелл. – Я уплатил пятнадцать гиней авансом за курс агрономической науки. Вот семь уроков, которые я получил по сей день, и, если ты сумеешь отыскать в них хотя бы единое слово, имеющее отношение к агрономической науке, я съем свою шляпу – и твою, Пилбрик.

Управляющий водрузил на нос очки и сквозь них уставился на лавину брошюр, которую Сачеверелл обрушил на стол перед ним. Он поднял брови и прищелкнул языком.

– Прищелкивание прекратить! – сказал Сачеверелл. – Я пришел сюда за объяснением, а не за прищелкиванием.

– Да-да-да, – сказал управляющий. – Как любопытно!

Сачеверелл с силой ударил кулаком по столу.

– Пилбрик! – рявкнул он. – Прекрати вилять! Это не любопытно, а возмутительно, чудовищно, нестерпимо, и я намерен принять самые крутые меры. Я предам эту скандальную историю самой широкой, самой безжалостной огласке и не пожалею сил на самое дотошное exposе[11].

Управляющий укоризненно поднял ладонь.

– Прошу вас! – сказал он с мольбой в голосе. – Я разделяю ваше негодование, мистер… Муллинер? Благодарю вас. Я сочувствую вашему огорчению. Но могу вас заверить, что желания обмануть вас не было. Просто прискорбная ошибка кого-то из секретарей, и ему будет сделан строгий выговор. Вам выслали не тот курс.

Праведный гнев Сачеверелла чуть поостыл.

– А? – сказал он, несколько умиротворенный. – Понимаю. Не тот курс.

– Не тот курс, – сказал мистер Пилбрик. – И, – продолжал он, лукаво поглядев на своего собеседника, – мне кажется, вы согласитесь, что столь быстрые результаты – блистательная рекомендация наших методов.

Сачеверелл был озадачен.

– Результаты? – сказал он. – Какие результаты?

Управляющий благодушно улыбнулся.

– Последние недели, мистер Муллинер, – сказал он, – вы проходили наш курс «Как Обрести Абсолютную Уверенность В Себе И Железную Волю».

Когда Сачеверелл покинул приемную курсов заочного обучения, его грудь переполнял непривычный восторг. Всегда приятно узнать разгадку тайны, которая долгое время вам досаждала, а то, что поведал ему Джнт. Пилбрик, бросило свет на несколько загадок. Он уже некоторое время сознавал, что в его отношениях с окружающим миром что-то изменилось. Ему на память пришли таксисты, которым он смотрел прямо в глаза, заставляя их увянуть, а также нахальные пешеходы, которым он не уступал ни дюйма тротуара, хотя еще на днях покорно отступил бы в сторону. Тогда эти эпизоды ставили его в тупик, однако теперь они получили исчерпывающее объяснение.

Но главным образом он упивался мыслью, что избавился от докучной необходимости штудировать агрономическую науку – предмет, который всегда претил его артистической душе. Ведь совершенно очевидно, что человек с волей настолько железной, как у него, только попусту переводил бы время, зазубривая нуднейшие факты для того лишь, чтобы угодить сэру Редверсу Бранксому. Сэр Редверс Бранксом, твердо знал Сачеверелл, примет его таким, какой он есть, и не поперхнется.

Никаких помех с этой стороны он не ожидал. Перед его умственным взором возникло видение: небрежно расположившись за обеденным столом в «Башнях» и прихлебывая портвейн, он ставит полковника в известность о своем намерении незамедлительно вступить в брак с его, полковника, дочерью. Не исключено, что из чистой вежливости он любезно сделает вид, будто просит согласия старого хрыча на этот брак, но при первой же попытке заупрямиться он примет необходимые меры.

Очень довольный, Сачеверелл шагал к отелю «Карлтон», где намеревался перекусить, как вдруг, едва достигнув Хеймаркета, он резко остановился, и его волевое лицо сурово нахмурилось.

Мимо проехало такси, и в такси сидела его невеста, Мюриэль Бранксом. А возле нее с ухмылкой на гнусной физиономии сидел молодой человек в галстуке Королевской гвардии. Судя по их виду, они направлялись куда-то, чтобы с удовольствием перекусить.

Подобно всем Муллинерам, Сачеверелл был наделен тончайшей интуицией, а потому он тотчас заключил, что молодой гвардеец – не кто иной, как Бернард, кузен Мюриэль. В том, что Сачеверелл застыл на месте, сжимая кулаки и сверкая глазами вслед такси, мы можем усмотреть неопровержимое доказательство, что вид парочки, беззаботно расположившейся в теснейшей близости на заднем сиденье автомобиля, вызвал у него приступ злости и ревности.

Мюриэль, по ее же собственным словам, как-то раз была помолвлена со своим кузеном, и мысль, что между ними сохранилась подобная тошнотворная близость, обожгла душу Сачеверелла, будто серная кислота.

Фамильярничают на задних сиденьях такси, черт побери! Наслаждаются тет-а-тетами за ресторанными столиками, подумать только. Ведь именно такое поведение и навлекло на Содом и Гоморру неодобрение свыше. Ему стало ясно, что Мюриэль принадлежит к тем девушкам, которые требуют твердой руки. В нем не было и капли викторианского мужчины-деспота – он льстил себя мыслью, что исповедует самые современные, самые широкие взгляды, – но, если Мюриэль воображает, что он будет нем и неподвижен, как устрица, пока она устраивает по всему Лондону одну вавилонскую оргию за другой в компании пучеглазых гвардейцев, гнусно ухмыляющихся в усы щеточкой, ее ждет горькое разочарование!

И подумал это Сачеверелл Муллинер без всяких там «может быть» или «пожалуй».

Он было поиграл с мыслью самому вскочить в такси и выследить их. Но тут же отказался от нее. Он пребывал в бешенстве, но полностью владел собой. Показать Мюриэль, куда раки откочевывают на зиму, он решил без свидетелей. Раз она в Лондоне, то, значит, гостит у тетушки в Эннисмор-Гарденс. Утолив голод, он отправится туда без лишней спешки.

По прибытии в Эннисмор-Гарденс Сачеверелл узнал от дворецкого, что Мюриэль действительно гостит там, как он и предполагал, но в данную минуту отсутствует, отправившись позавтракать в городе. Сачеверелл сказал, что подождет, и вскоре в отворившуюся дверь гостиной вошла его нареченная.

Увидев его, она словно бы очень обрадовалась.

– Приветик, Стрептококк, старина, – сказала она. – Вот, значит, ты где! Я тебе позвонила утром спросить, не угостишь ли ты меня завтраком, но ты оказался в отсутствии, а потому я заарканила Бернарда, и мы отправились в «Савой».

– Я вас видел, – холодно заметил Сачеверелл.

– Да? Так почему, дубина, ты нас не окликнул?

– У меня не было никакого желания знакомиться с твоим кузеном Бернардом, – сказал Сачеверелл все тем же замороженным голосом. – И раз уж мы коснулись этой омерзительной темы, я должен попросить тебя прекратить всякие встречи с ним.

Мюриэль уставилась на него в изумлении:

– Сколько ты должен?

– Я должен попросить тебя прекратить всякие встречи с ним, – терпеливо повторил Сачеверелл. – Я не желаю, чтобы ты впредь поддерживала знакомство со своим кузеном Бернардом. Мне не нравится его вид, и я против того, чтобы моя невеста завтракала наедине с молодыми людьми.

Мюриэль как будто совсем растерялась.

– Ты хочешь, чтобы я прицепила жестянку к хвосту бедняги Бернарда?! – ахнула она.

– Я настаиваю на этом.

– Идиотина несчастная, мы же выросли вместе!

Сачеверелл пожал плечами.

– Если, – сказал он, – тебе удалось выжить, общаясь с Бернардом в детстве, нет никаких оснований искушать судьбу и впредь. Зачем сознательно подвергаться смертельной опасности, продолжая искать его общества? Вот так, – закончил Сачеверелл лаконично. – Я сообщил тебе мои пожелания, и изволь с ними считаться.

Мюриэль, казалось, не находила нужных слов. Она булькала, как закипающая кастрюлька. Впрочем, ни один беспристрастный критик не осудил бы ее за подобное проявление чувств. Не следует забывать, что в последний раз, когда она видела Сачеверелла, любой полевой цветочек в сравнении с ним сошел бы за чикагского гангстера. И вот он сверлит ее взглядом и орет, будто Муссолини, извещающий итальянских чиновников, что их оклады урезываются на двенадцать процентов.

– А теперь, – сказал Сачеверелл, – я хочу коснуться еще одного вопроса. Я желаю безотлагательно увидеться с твоим отцом, чтобы сообщить ему о нашей помолвке. Ему давно пора узнать о моих планах. Поэтому буду рад, если ты приготовишь для меня комнату в «Башнях» в ближайшую субботу. Ну, – закончил Сачеверелл, взглянув на часы, – мне пора. Меня ждут несколько дел, а твой завтрак с кузеном так затянулся, что час уже поздний. Всего хорошего. Увидимся в субботу.

Когда в следующую субботу Сачеверелл отправился в «Башни», он ощущал, что море ему по коленные чашечки. Утром он получил весомое наставление, как ожелезить свою волю, и принялся штудировать его в поезде. Самое оно! Внятное объяснение того, как Наполеон онаполеонился, и разные приемчики – как прищуривать глаза и сверлить людей взглядом, – которые сполна окупали затраты на заочное обучение. На станции Маркет-Бранксом он сошел, буквально захлебываясь уверенностью в себе. Тревожило его лишь опасение, как бы сэр Редверс в безумии не попытался высказаться против его плана. Ему претила мысль о необходимости испепелить бедного старикана за его же обеденным столом.

Сачеверелл размышлял об этом, внушая себе, что должен приложить все усилия и обойтись с полковником как можно мягче, и тут кто-то произнес его имя:

– Мистер Муллинер?

Он обернулся. У него не было сколько-нибудь весомых оснований полагать, что глаза обманывают его. Но если глаза его не обманывали, то он видел перед собой кузена Мюриэль Бернарда, и никого другого.

– Меня отправили встретить вас, – продолжал Бернард. – Я племянник старичка. Потопали к авто?

Сачеверелл не мог произнести ни звука. Мысль, что Мюриэль после сказанного им пригласила своего кузена в «Башни», лишила его дара речи. И он прошествовал к автомобилю в молчании.

В гостиной «Башен» они застали Мюриэль: уже переодетая к обеду, она бодро сбивала коктейли.

– Так ты приехал? – сказала Мюриэль.

В другое время ее тон мог бы показаться Сачевереллу необычным. В нем чудилась непривычная жесткость. В ее глазах – хотя он был слишком занят собственными мыслями, чтобы заметить это, – прятался странный блеск.

– Да, – ответил он коротко, – я приехал.

– А епискуля прибыл? – осведомился Бернард.

– Пока нет. Папаша получил от него телеграмму. Прибудет попозже. Епископ Богнорский приедет для конфирмации цвета местных балбесов, – объяснила Мюриэль, оборачиваясь к Сачевереллу.

– А? – сказал Сачеверелл. Епископы его не интересовали. Они оставляли его глубоко равнодушным. Интересовало его только объяснение того, каким образом ее отвратительный кузен оказался тут в этот день вопреки его ясно высказанному желанию.

– Ну, – заметил Бернард, – пожалуй, пойду переоденусь официантом.

– Я тоже, – сказал Сачеверелл и обернулся к Мюриэль: – Полагаю, мне предоставлен Голубой апартамент, как в тот раз?

– Нет, – сказала Мюриэль, – ты в Садовой комнате. Видишь ли…

– Прекрасно вижу, – коротко сказал Сачеверелл.

Он повернулся на каблуках и прошествовал к двери.

Негодование, охватившее Сачеверелла, когда он увидел на станции Бернарда, показалось бы пустячком в сравнении с тем, которое бушевало в его груди, пока он переодевался к обеду. Тот факт, что Бернард вообще оказался в «Башнях», был чудовищным. Но то, что ему отвели лучшую спальню, предпочтя его Сачевереллу Муллинеру, было вообще уму непостижимо.

Как вам, разумеется, известно, распределение спален между гостями в загородных домах опирается на не менее строгий иерархический порядок, чем распределение театральных уборных между членами труппы. Сливки снимают высшие по положению, мелкая сошка ютится там, куда сунут. Будь Сачеверелл примадонной, которой предложили делить уборную с хористкой, он не мог бы почувствовать себя более униженным.

И дело заключалось не в том, что Голубой апартамент был единственной спальней в доме с собственной ванной, дело было в принципе. То, что его поместили в Садовую комнату, в этот свинарник, пока Бернард наслаждается роскошью Голубого апартамента, было равносильно заявлению Мюриэль, что она намерена поквитаться с ним за позицию, которую он занял касательно ее завтраков на стороне. Это было сознательное наступание ему на ногу, рассчитанный удар ниже пояса, и Сачеверелл спустился в столовую к обеду, холодно решив безотлагательно вырвать этот вздор с корнем еще в зародыше.

Поглощенный своими мыслями, он сначала не слушал застольную беседу. Мрачно зачерпнул ложку-другую супа, поиграл с кусочком лососины, но дух его витал далеко. И только когда по тарелкам разложили седло барашка и служители начали обносить стол блюдами с гарниром, его заставил очнуться рык, раздавшийся в верхнем конце стола и очень схожий со звуком, который издает тигр-людоед при виде индийского крестьянина. Поглядев в ту сторону, он обнаружил, что рыкает сэр Редверс Бранксом. Его радушный хозяин впился неодобрительным взглядом в блюдо, которое поставил перед ним дворецкий.

Само по себе обычнейшее происшествие – всего лишь старая-престарая история о том, как глава семейства взбрыкнул при виде шпината. Но по неясной причине Сачеверелл вышел из себя. Его напряженные нервы не вынесли звериных воплей, которые воспоследовали, и он сказал себе, что сэр Редверс, если сейчас же не заткнет пасть, скоро узнает, что к чему. Тем временем сэр Редверс, не подозревая о подстерегающей его неотвратимой судьбе, жег глазами злополучное блюдо.

– Что это за, – вопросил он сиплым скрежещущим голосом, – мерзкое, отвратительное, осклизлое, гангренозное месиво?

Дворецкий промолчал. Все это повторялось несчетное число раз. Он только добавил мощности отвлеченному выражению, которое в подобных случаях культивируют хорошие дворецкие. У него был вид именитого банкира, который отказывается говорить в отсутствие своего адвоката. И искомая информация поступила от Мюриэль:

– Это шпинат, папа.

– Так пусть его заберут и скормят кошке. Ты же знаешь, я не терплю шпината.

– Но он так тебе полезен!

– Кто говорит, что он мне полезен?

– Все врачи. Он тебя взбадривает, когда тебе не хватает гемоглобина.

– У меня гемоглобина в избытке, – сухо ответил полковник. – Столько, что я не знаю, куда его девать.

– И в нем полно железа.

– Железа? – Брови полковника сошлись в единую внушительную колючую изгородь. Он бешено фыркнул: – Железа! Так ты считаешь меня шпагоглотателем? Воображаешь, что я страус и питаюсь железным ломом? Ждешь, что я сжую пару дверных ручек и закушу роликовыми коньками? Съем горстку-другую кнопок? Железо, тоже мне!

Короче говоря, заурядный корректный шпинатный скандал в английском светском доме, но он погладил Сачеверелла против шерсти. Мелочные препирательства действовали ему на нервы, и он решил положить им конец. Приподнявшись со стула, он произнес негромким ровным голосом:

– Бранксом, ну-ка съешь свой шпинат.

– А? Что? Что такое?

– Ты немедленно съешь свой вкусный шпинатик, Бранксом, – сказал Сачеверелл. Он прищурил глаза и просверлил ими своего радушного хозяина.

И внезапно щеки старика начали утрачивать великолепный сизый цвет. Потихоньку его брови вернулись в исходное положение. На краткий миг он встретился взглядом с Сачевереллом, но тут же опустил глаза и улыбнулся слабенькой улыбкой.

– Ну-ну, – сказал он с жалостной попыткой изобразить благодушие. – Что у нас тут? – Он взял ложку. – Шпинат, э? Превосходно, превосходно! Полно железа, если не ошибаюсь, и горячо рекомендуется медиками.

Он погрузил ложку в шпинат, зачерпнув внушительную порцию.

Наступившую тишину нарушало только хлюпанье – полковник поглощал шпинат. Затем заговорил Сачеверелл.

– Я жду вас в вашем кабинете сразу после обеда, Бранксом, – сказал он властно.

Когда Сачеверелл вошел в гостиную примерно через сорок минут после окончания обеда, Мюриэль сидела за роялем. Она разыгрывала опус одного из тех русских композиторов, которыми Природа снабжает мир, словно ради того, чтобы успокаивать нервные системы приунывших девушек. Виртуозное исполнение этой вещицы требовало экспрессии и мощи, от которых инструмент дрожит мелкой дрожью, как машинное отделение океанского лайнера, а Мюриэль, здоровая, крепкая девушка, отдавала игре все свои силы.

Перемена в Сачеверелле глубоко расстроила Мюриэль Бранксом. Глядя на него, она испытывала чувство, которое охватывало ее на танцах, когда она поручала партнеру принести ей мороженого, а он притаскивал чашку бульона. Ее коварно провели – вот что она чувствовала. Она отдала сердце кроткому, безобидному симпатичному ягненку, а он тут же сбросил овечью шкуру и заявил: «С первым апреля! А я – волк!»

От природы необузданная, Мюриэль Бранксом не терпела от представителей мужского пола даже намека на попытку командовать ею. Ее гордый дух тут же восставал. А Сачеверелл Муллинер позволил себе не просто попытку.

В результате, когда он вошел в гостиную, его возлюбленная была готова к сокрушающему взрыву.

Он ничего не подозревал, был очень доволен собой и не скрывал этого.

– За обедом я поставил твоего папашу на место, а? – бодро сказал Сачеверелл. – Немножко его образумил, по-моему.

Мюриэль ограничилась зубовным скрежетом под сурдинку.

– Вообще-то он не такой уж и огнедышащий, – продолжал Сачеверелл. – По твоим словам выходило, что он суперсуперлюдоед. Да ничего подобного. Вежливейший старикан, каких поискать. Когда я сообщил ему о нашей помолвке, он просто подбежал, потерся головой о мое колено, перекатился на спину и заболтал лапами в воздухе.

Мюриэль негромко сглотнула.

– О нашей? – сказала она.

– Нашей помолвке.

– А! – сказала Мюриэль. – Ты заявил ему, что мы помолвлены, так?

– Естественно.

– Ну, так катись обратно, – сказала Мюриэль, внезапно распаляясь гневом, – и скажи ему, что порол чушь.

Сачеверелл уставился на нее:

– Будь добра, повтори последнюю фразу.

– Да хоть сто раз повторю, если желаешь, – сказала Мюриэль. – Вбей это в свою тупую башку. Старательно запомни. Если необходимо, запиши на манжете. Я не выйду за тебя. Не выйду, даже чтобы выиграть пари на приличную сумму или доставить удовольствие школьной подруге. Не выйду, предложи ты мне все сокровища мира.

Сачеверелл заморгал. Он растерялся.

– Смахивает на расторжение.

– Это и есть расторжение.

– Ты правда делаешь мне от ворот поворот?

– Да.

– Разве ты не любишь своего маленького Сачеверелла?

– Нет, не люблю. Я считаю моего маленького Сачеверелла черт знает чем.

Наступило молчание. Сачеверелл смотрел на нее из-под нахмуренных бровей. Потом испустил короткий горький смешок.

– Ну что же, пусть так, – сказал он.

Сачеверелл Муллинер кипел ревнивой яростью. Разумеется, он понял, что произошло. Мюриэль вновь подпала под гвардейское очарование своего кузена Бернарда и намеревалась отбросить прочь сердце Муллинера, точно грязную перчатку. Но если она полагает, что он намерен покорно смириться и оставить ее заявление без последствий, то она скоро убедится в своей ошибке.

Сачеверелл любил ее – и это был не еле теплящийся огонек, который сходит за любовь в наши упадочнические дни, но средневековый пыл могучей и страстной души. И он намеревался жениться на ней. Да пусть между ними встанет вся гвардейская бригада, он все равно пройдет с ней к алтарю рука об руку и поможет ей разрезать свадебный торт на воспоследующем свадебном же завтраке.

Бернард!.. С Бернардом он скоро разделается.

Вопреки буре, бушевавшей в его груди, Сачеверелл полностью сохранял ясность рассудка, характеризующую всех Муллинеров в момент кризиса. Получасовой променад взад-вперед по террасе подсказал ему план дальнейших действий. Спешить не следует. Он должен предстать перед Бернардом наедине в ночной тиши, когда им не будет угрожать опасность постороннего вмешательства и он сможет обрушить на этого типчика всю силу своей железной личности, точно струю из садового шланга.

Когда часы над конюшней отбили одиннадцатый час вечера, Сачеверелл Муллинер сидел в Голубом апартаменте, мрачно поджидая свою жертву.

Его мозг был холоднее льда. Он отшлифовал план кампании. Нет, он и пальцем его не тронет, а просто прикажет ему немедленно убраться из «Башен» и больше никогда не видеться и не говорить с Мюриэль.

Вот каким мыслям предавался Сачеверелл Муллинер, не зная, что в этот вечер ни единый кузен Бернард носа не покажет в Голубом апартаменте. Бернард уже удалился на покой в Розовую комнату, которая служила ему насестом с первого дня его визита. А Голубой апартамент, отводимый самому почетному гостю, разумеется, с самого начала предназначался епископу Богнорскому.

Капризы карбюратора и многочисленные объезды задержали епископа на пути в «Бранксомские башни». Сначала он уповал успеть к обеду. Затем думал прибыть примерно в половине десятого. И наконец, с неимоверным облегчением достиг цели своей поездки в начале двенадцатого.

Быстрый бутерброд и стаканчик лимонного сока с содовой – вот и все, что попросил прелат у своего радушного хозяина в этот поздний час.

Уписав угощение, он объявил, что готов отойти ко сну, и полковник Бранксом проводил его до двери Голубого апартамента.

– Надеюсь, вам там будет удобно, мой милый епископ, – сказал он.

– Я в этом не сомневаюсь, мой милый Бранксом, – сказал епископ, – а завтра, уповаю, я достаточно отдохну, чтобы познакомиться с вашими гостями.

– Не считая моего племянника Бернарда, у меня гостит еще только молодой человек по фамилии Муллинер.

– Муллинер?

– Муллинер.

– А, да, – сказал епископ. – Муллинер.

В тот же миг в комнате за дверью мой племянник Сачеверелл вскочил с кресла и окаменел.

В моем повествовании я лишь мимоходом упомянул о школьных днях Сачеверелла в Харборо. И я не отвлекусь от темы, если теперь кратко коснусь того случая, который для него навсегда остался их венцом.

Как-то в летний солнечный день, когда ему было четырнадцать лет с половиной, мой племянник, решив скрасить скуку школьной рутины, взял мячик для гольфа и бросил его в стену здания в намерении поймать, когда тот отскочит. К несчастью, мяч не отскочил. Вместо того чтобы взять курс прямо на север, он полетел на северо-северо-восток, в результате чего исчез в окне директорского кабинета в тот самый миг, когда высокопоставленный вершитель школьных судеб вознамерился высунуться из окна и подышать свежим воздухом. И в следующий миг голос, словно бы исходивший с небес, произнес одно-единственное слово. Голос был подобен самым басовым нотам самого большого органа, а единственное слово было:

– МУЛЛИНЕР!!!

И, как слово, которое теперь услышал Сачеверелл, было тем же самым словом, так и голос был тем же самым голосом.

Чтобы в должной мере оценить состояние моего племянника, вам следует понять, что эпизод, о котором я сейчас рассказал, все эти годы пребывал свежим у него в памяти. В своем любимом кошмаре, донельзя его угнетавшем, он беспомощно стоял, сотрясаемый дрожью, а голос над ним произносил одно-единственное слово: «Муллинер!»

Неудивительно, что теперь он был парализован. В его голове билась лишь одна связная мысль – горькое сожаление, что ни у кого недостало ума сообщить ему, что епископ Богнорский – это не кто иной, как его былой директор, преподобный Д.Г. Смезерс. Естественно, просвети его кто-нибудь, он мгновенно испарился бы из «Башен». Но все они повторяли «епископ Богнорский» да «епископ Богнорский», а это ему ничего не говорило.

Теперь, когда было уже поздно, Сачевереллу словно бы припомнилось, что он от кого-то слышал, будто преподобного Д.Г. Смезерса возвели в епископы, и даже в это мгновение полнейшего коллапса он ощутил дрожь праведного негодования из-за подлости свершившегося. Подло со стороны директоров вот так менять имя и захватывать людей врасплох. И какие бы доводы ни выдвинул преподобный Д.Г. Смезерс, ему не уйти от того факта, что он коварно облапошил общество. Он же практически совершил подлог.

Но момент мало подходил для абстрактных размышлений о добре и зле. Необходимо спрятаться… спрятаться…

Но, можете вы спросить, почему у моего племянника Сачеверелла возникло желание прятаться? Разве с помощью восьми легко усваиваемых уроков, предоставленных курсами заочного обучения «Положитесь на нас», он не обрел несгибаемую уверенность в себе и железную волю? Безусловно. Однако в этот жуткий миг все усвоенное им исчезло, развеялось подобно сну. Время повернуло вспять, и он вновь стал пятнадцатилетним студнем, исполненным маниакального ужаса перед директорами школ.

Нырнуть под кровать было для Сачеверелла Муллинера секундным делом. И когда отворилась дверь, он лежал там, затаив дыхание и пытаясь не дать ушам зашелестеть от сквозняка.

* * *

Смезерс (он же Богнор) принципиально раздевался без спешки. Совлек со своих ног епископские гетры, а затем некоторое время постоял, словно в забытьи, напевая забористый псалом. Затем вновь начал разоблачаться, но и тогда тяжкое испытание Сачеверелла не кончилось. Насколько он мог судить при ограниченности своего обзора, епископ проделал несколько расслабляющих физических упражнений. Потом удалился в ванную и почистил зубы. И миновало почти полчаса, прежде чем он наконец забрался под одеяло и погасил свет.

Еще долго после этого Сачеверелл продолжал неподвижно лежать там, где лежал. Наконец легкий ритмический звук со стороны подушек заверил его, что епископ опочил, и он осторожно выполз из своего логова. Затем, ступая с величайшей осмотрительностью, приблизился к двери, открыл ее и переступил порог.

Облегчение, которое испытал Сачеверелл, притворяя за собой дверь, было бы не столь радужным, если бы он понял, что из-за небольшой навигационной ошибки отнюдь не достиг спасительного коридора снаружи, а всего лишь вошел в ванную. Этот факт он осознал, только когда наткнулся на нежданный стул, поскользнулся на коврике, попытался в темноте ухватиться за что-нибудь и смахнул со стеклянной полки над раковиной ряд флаконов, содержавших – в указанном порядке – «Скальпо» («Удобряет волосяные фолликулы»), «Антираздражитель» для лица после бритья и «Золотое полоскание» доктора Уилберфорса (большой флакон за семь шиллингов шесть пенсов). Разбиваясь об пол, они открыли бы глаза на реальное положение вещей даже гораздо более тупому человеку, чем Сачеверелл Муллинер.

Он не растерялся. Из комнаты до него донеслись звуки, неопровержимо указывающие, что епископ приподнялся и сел на постели, и Сачеверелл начал молниеносно действовать. Торопливо нащупав выключатель, он зажег свет. Увидел задвижку и задвинул ее. Лишь тогда, присев на край ванны, он попытался внимательно обдумать свое положение.

Но ему не дали спокойно поразмыслить. За дверью послышалось тяжелое дыхание. Затем раздался голос:

– Кто-о тут?

Будто в счастливые школьные дни, голос этот заставил Сачеверелла подпрыгнуть на шесть дюймов. Не успел он приземлиться, как в спальне прозвучал еще один голос. Он принадлежал полковнику сэру Редверсу Бранксому, который услышал звон бьющегося стекла и, в согласии с законами гостеприимства, пришел узнать, не нужна ли его помощь.

– В чем дело, мой милый епископ?

– В грабителе.

– Грабителе?

– Грабителе. Он заперся в ванной.

– В таком случае весьма удачно, что я на всякий случай захватил с собой вот этот боевой топор, а также дробовик.

Сачеверелл почувствовал, что настала минута присоединиться к их беседе. Он подошел к двери и прижал губы к замочной скважине.

– Все в порядке, – сказал он дрожащим голосом.

Полковник испустил удивленное восклицание.

– Говорит, что все в порядке, – сообщил он.

– А почему он говорит, что все в порядке? – осведомился епископ.

– Я его не спрашивал, – ответил полковник. – Он просто сказал, что все в порядке.

Епископ досадливо хмыкнул.

– Вовсе не в порядке, – сказал он с некоторым жаром. – И я не могу понять, почему этот субъект счел, будто все в порядке. Полагаю, мой милый полковник, что лучше всего нам поступить следующим образом: вы возьмете дробовик на изготовку, а я сокрушу дверь вашим превосходным боевым топором.

И именно в этот, бесспорно, критический момент нечто мягкое коснулось правого уха Сачеверелла, заставив его вновь подпрыгнуть – на этот раз на восемь дюймов с четвертью. И, повернувшись волчком, он обнаружил, что уха его коснулась занавеска на окне ванной.

Раздался оглушительный треск, дверь заходила ходуном. Епископ, в чьих жилах запылала кровь сотни предков, принадлежавших воинствующей церкви, принялся орудовать боевым топором.

Но Сачеверелл не обратил внимания на треск. Все его внимание поглотило зрелище открытого окна. Гибким движением он проскользнул в него и оказался на карнизе.

Мгновение он дико озирался, затем, быть может, воодушевленный подсознательным воспоминанием о юноше, что нес среди снегов и льда развернутое знамя с девизом странным «Эксцельсиор!», как о том поведал поэт Лонгфелло, он быстро подпрыгнул и начал взбираться вверх по крыше.

Мюриэль Бранксом, удалившись в свою спальню над Голубым апартаментом, спать не ложилась. Она сидела у открытого окна и думала, думала…

Мысли ее были горькими. Раскаяния она не испытывала. Совесть твердила ей, что, дав Сачевереллу по рукам во время их последнего разговора, она поступила правильно. Он держался, будто самовластный шейх аравийских пустынь, а неприязнь к самовластным шейхам аравийских пустынь составляла неотъемлемую часть ее духовного «я».

Однако сознание, что справедливость на ее стороне, не всегда в подобных ситуациях служит девушке надежной опорой. И сердце Мюриэль исполнилось ноющей болью, когда ей вспомнился тот Сачеверелл, которого она любила, – прежний, кроткий, милый Сачеверелл, моливший лишь о том, чтобы ему дозволялось взирать на нее полными обожания глазами, отводя их, только когда возникала нужда посмотреть на веревочку, с помощью которой он проделывал всякие фокусы. Она оплакивала, увы, исчезнувшего Сачеверелла.

После того, что произошло между ними, он, разумеется, покинет «Башни» рано поутру – наверное, задолго до того, как она спустится к завтраку, поскольку встает она поздно. Наверное, она больше никогда его не увидит, подумалось ей.

И тотчас она его увидела. Сачеверелл на четвереньках карабкался вверх по крыше по направлению к ее окну – и для того, кто не был кошкой, справлялся с этой задачей весьма недурно. Она едва успела вскочить, а он уже стоял перед ней, вцепившись в подоконник.

Мюриэль ахнула и уставилась на него широко открытыми трагичными глазами.

– Чего тебе надо? – спросила она резко.

– Видишь ли, тут вот какое дело, – сказал Сачеверелл. – Если ты не возражаешь, я бы ненадолго спрятался у тебя под кроватью.

Внезапно в смутном свете Мюриэль увидела, что его лицо искажено непонятным ужасом. И сразу же ее враждебность словно смыло приливной волной, а взамен вернулись былые любовь и уважение, горячие-прегорячие, совсем прежние. Секунду назад она жаждала стукнуть его кирпичом по темени. А теперь ей не терпелось утешить его и защитить. Ведь перед ней вновь был прежний обожаемый Сачеверелл – несчастненький, робкий, беспомощный недотепа, которого ей все время хотелось погладить по голове, а порой у нее возникала непонятная потребность скормить ему кусочек сахара.

– Лезь сюда, – сказала она.

Он торопливо поблагодарил ее и пулей перелетел через подоконник. Затем внезапно весь напрягся, и в его глазах вновь появился отчаянный затравленный взгляд. Откуда-то снизу донесся басистый лай епископа, взявшего след. Сачеверелл вцепился в Мюриэль, и она обняла его, как мать, утешающая ребенка, напуганного страшным сном.

– Ты слышишь? – прошептал он.

– Кто это? – спросила Мюриэль.

– Директор школы, – пробормотал Сачеверелл, задыхаясь. – Табуны директоров. И полковники. Стаи полковников. С боевыми топорами и дробовиками. Спаси меня, Мюриэль!

– Ну-ну-ну, – сказала Мюриэль. – Ну-ну-ну.

Она указала ему на кровать, и он нырнул под нее, как чирок.

– Ты там в полной безопасности, – сказала Мюриэль. – А теперь расскажи мне, что, собственно, происходит.

Снаружи доносились крики и шум погони. Силы преследователей, видимо, пополнились дворецким и двумя-тремя доблестными лакеями. Надломленным голосом Сачеверелл поведал ей все.

– Но что ты делал в Голубом апартаменте? – спросила Мюриэль, когда он завершил свой горестный рассказ. – Я не понимаю.

– Я пошел туда поговорить с твоим кузеном Бернардом и сказать ему, что он женится на тебе только через мой труп.

– Бр-р! – сказала Мюриэль, содрогнувшись. – Какая неприятная идея. И вообще, не вижу, как это можно осуществить… – Она помолчала, прислушиваясь к звукам, доносящимся снизу. Лакеи словно бы спотыкались друг о дружку на ступеньках лестницы, а один раз раздался пронзительный вопль охотничьего епископа, налетевшего на вешалку. – Но почему ты вообразил, – продолжала она, – что я выйду за Бернарда?

– Я подумал, что ты из-за этого выгнала меня взашей.

– Вот уж нет! Я выгнала тебя взашей, потому что ты вдруг стал отвратным, рявкающим, нахальным мордоворотом.

Последовала пауза, а потом Сачеверелл сказал:

– Разве? Да, пожалуй. Ты не знаешь, – продолжал он, – когда проходит первый утренний поезд?

– По-моему, в три сорок.

– Я уеду с ним.

– А надо ли?

– Необходимо. Абсолютно.

– Ну что же, – сказала Мюриэль. – Мы скоро снова встретимся. Я на днях смотаюсь в Лондон, позавтракаем вместе, поженимся и…

Из-под кровати донесся судорожный вздох:

– Поженимся! Ты правда выйдешь за меня, Мюриэль?

– А как же! Прошлое забыто. Ты снова мой любимый ангелочек, и я люблю тебя страстно, безумно. Что на тебя нашло в последнее время, я даже вообразить не могу, но все уже позади, и не будем больше об этом говорить. Чу! – перебила она себя, когда в ночи раздался громкий протяжный звон, сопровождаемый потоком сочных проклятий на каком-то иностранном языке, возможно на хиндустани. – По-моему, папаша споткнулся об обеденный гонг.

Сачеверелл не ответил: его сердце было слишком полно для слов. Он думал о том, как горячо он любит эту девушку и каким счастливым сделали его последние ее фразы.

И все же к его радости примешивалась печаль. Как выразился древнеримский поэт: surgit amari aliquid[12]. Он вдруг вспомнил, что заплатил курсам заочного обучения «Положитесь на нас» пятнадцать гиней вперед за двадцать уроков. А воспользовался только восемью. И его кинжалом пронзила мысль, что в нем уже не найдется уверенности в себе и железной воли в количестве, достаточном, чтобы явиться к Джнт. Б. Пилбрику и потребовать свои деньги обратно.

Открытый дом

Мистер Муллинер отложил письмо, которое читал, и благодушно улыбнулся маленькому обществу в зале «Отдыха удильщика».

– Весьма приятно, – прожурчал он.

– Хорошие новости? – осведомились мы.

– Превосходные, – сказал мистер Муллинер. – Письмо от моего племянника Юстеса, сотрудника нашего посольства в Швейцарии. Он полностью оправдал семейные ожидания.

– Преуспевает, а?

– В полной мере, – подтвердил мистер Муллинер и задумчиво усмехнулся своим мыслям. – Поразительно, – продолжал он, – теперь, когда этот юноша добился таких успехов, странно вспоминать, каких трудов нам стоило отправить его туда. Одно время казалось, что убедить его невозможно. И правда, если бы не вмешалась Судьба…

– Неужели он не хотел получить место в посольстве?

– Сама мысль об этом вызывала у него отвращение. Благодаря влиянию его крестного отца, лорда Наббл-Нопского, ему открылась столь заманчивая перспектива, а он упорно отказывался. Говорил, что хочет остаться в Лондоне. Ему нравится Лондон, твердил он, и его не заставят расстаться со старушкой столицей ни за какие коврижки.

Остальным его родным и близким такое упрямство казалось всего лишь глупым капризом. Но я пользовался особым доверием юноши и знал, что у него есть веские причины для подобного решения. Во-первых, ему было известно, что он любимый племянник своей тети Джорджианы, неутешной вдовы покойного сэра Катберта Бизли-Бизли, баронета, дамы преклонных лет и весьма состоятельной. А во-вторых, он как раз влюбился в девушку по имени Марселла Чикчиррикит.

– Ну и хорошим же я буду ослом, если ускачу в Швейцарию, – сказал он мне однажды, когда я пытался сломить его сопротивление. – Разве я не должен оставаться тут, чтобы время от времени смазывать маслом тетушку Джорджиану? А если вы думаете, что девушку вроде Марселлы Чикчиррикит можно обратать с помощью почты, вы очень и очень ошибаетесь. Утром кое-что случилось, и мне показалось, что она слабеет, а именно в такой момент личное воздействие совершенно необходимо. И скорее вечная скала сдвинется со своего несокрушимого основания, чем я поддамся на угрозы и мольбы, – заявил Юстес, который, подобно многим и многим Муллинерам, таил в себе поэта.

А утром, как я узнал позднее, произошло вот что: Марселла Чикчиррикит позвонила моему племяннику по телефону.

– Алло! – сказала она. – Это Юстес?

– Да, – ответил Юстес, потому что это был он.

– Вот что, Юстес, – продолжала она. – Я завтра уезжаю в Париж.

– Нет! – вскричал Юстес.

– Да, уезжаю, осел безмозглый, – сказала девушка, – и в доказательство могу предъявить билет. Слушай, Юстес. Я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал. Ты знаешь мою канарейку?

– Уильяма?

– Именно Уильяма. А моего пеки знаешь?

– Твоего пекинеса Реджинальда?

– Совершенно верно – Реджинальда. Взять их с собой я не могу, так как Уильям терпеть не может поездок, а Реджинальду по возвращении пришлось бы провести в карантине шесть месяцев, и он брызгал бы пеной от ярости. Так не предложишь ли им пару постелей, пока меня не будет?

– О чем речь! – сказал Юстес. – Мы держим открытый дом, мы, Муллинеры.

– Они тебе никаких хлопот не доставят. Реджинальд отнюдь не атлет. Двадцатиминутная бодрая прогулка по парку один раз в день – вот и все, в чем он нуждается в смысле упражнений. Ну, а в смысле пищи, корми его тем, что ешь сам, – сырое мясо, галеты для щенков и так далее. Коктейлей ему не давай. Они выводят его из равновесия.

– Бу сделано, – сказал Юстес. – Пока вроде бы все тип-топ. Ну, а Уильям?

– Re[13] Уильяма, он в смысле корма немножко эксцентричен. Только Богу известно, почему ему нравится конопляное семя и крестовник. Сама я их в рот не взяла бы. Конопляное семя можешь купить в лавочке, торгующей конопляным семенем.

– А крестовник, полагаю, в лавочке, торгующей крестовником.

– Вот именно. И выпускай Уильяма из клетки раза два в день, чтобы он сбрасывал вес, порхая по комнате. Он сразу возвращается в клетку, едва примет ванну. Все усек?

– Как тигр, – сказал Юстес.

– Держу пари, ты даже не слушал.

– Нет слушал. Реджинальду погулять, Уильяму попорхать.

– Все правильно. Ну, договорились. И помни, мне эта парочка очень дорога, так что береги их, как собственную жизнь.

– Абсолютно, – сказал Юстес. – Категорически. Само собой. Еще бы. Только так.

Разумеется, если учесть дальнейшие события, теперь в этих словах чудится глубокая ирония, но мой племянник сказал мне, что это был счастливейший миг в его жизни.

Он любил эту девушку всеми фибрами души, и ему мнилось, что раз уж из всех, кто толпился вокруг нее, она именно на него возложила исполнение столь священного долга, вывод мог быть лишь один: она считает его надежнейшим и достойнейшим человеком, на которого можно опереться.

«Все остальные, – конечно же, сказала она себе, проглядывая список своих друзей, – что они, в сущности, такое? Бездумные мотыльки. Но Юстес Муллинер – он не таков. Прочнейший материал. Молодой человек с характером».

Радость переполняла его и еще по одной причине. Как ни будет он тосковать в разлуке с Марселлой Чикчиррикит, ее отъезд из Лондона вполне его устраивал – на короткий срок, естественно. В этот момент его сердечные дела несколько запутались, и ее отсутствие давало ему возможность все исправить и наладить.

Примерно неделю назад он был безумно влюблен в другую девушку, некую Беатрису Уоттерсон. Потом на богемной вечеринке познакомился с Марселлой и незамедлительно распознал в ней бесконечно более достойный предмет для своей страсти.

Именно такого рода случаи усложняют жизнь беззаботного молодого человека. Он слишком уж склонен делать выбор, не пройдя прилавок до конца. Он отдает любовь сильного мужчины девушке А и только-только кончает поздравлять себя, как появляется девушка Б, о чьем существовании он даже не подозревал, и он убеждается, что выбрал совсем не ту, и ему приходится трудиться денно и нощно, чтобы заменить не ту на ту.

В этот момент Юстес думал только о том, как свести Беатрису на нет, расчистив таким образом сцену и обеспечив себе возможность сосредоточить все свои душевные порывы на Марселле. Отъезд Марселлы из Лондона как раз предоставлял ему необходимый досуг для этой операции.

Для сведения Беатрисы на нет он в день отъезда Марселлы пригласил Беатрису выпить с ним чаю, и за чаем Беатриса случайно, как это водится у девушек, упомянула, что в следующее воскресенье – день ее рождения, а Юстес сказал: «Да неужели? Так позавтракай со мной у меня дома», – а Беатриса сказала, что с восторгом, – а Юстес сказал, что должен сделать ей самый замечательный подарок, а Беатриса сказала: «Да нет, не надо», – а Юстес сказал, что, черт подери, сделает, и все. Так что процессу сведения на нет было положено отличное начало, ибо Юстес знал, что еще в субботу он уедет к своей тетушке Джорджиане провести воскресенье с ней в Уитлфорде-и-Багсли-на-Море, а потому, когда девушка явится, облизываясь в предвкушении завтрака, и обнаружит, что не только ее гостеприимный хозяин отсутствует, но и что в квартире нет ничего, хоть отдаленно смахивающего на подарок, она разобидится и станет с ним холодной, неприветливой и суровой.

Такт, говорил мне мой племянник, вот что требуется в подобных случаях. Ведь цель – добиться желанного результата, никому не причиняя боли. И без сомнения, он совершенно прав.

После чая он вернулся к себе, бодро сходил прогуляться с пекинесом Реджинальдом, дал Уильяму попорхать и отошел в этот вечер ко сну, чувствуя, что Господь на небе и что все прекрасно в этом лучшем из миров.

Следующий день выдался солнечным и теплым, а потому Юстес подумал, что Уильям будет доволен, если выставить его клетку вместе с ним на подоконник, чтобы он мог насытить свой организм ультрафиолетовыми лучами. Юстес так и поступил, после чего, обеспечив Реджинальду необходимый моцион, вернулся к себе, чувствуя, что заслужил глоток какого-нибудь взбодряющего напитка. Он дал соответствующие инструкции Бленкинсопу, своему камердинеру, и вскоре в его квартире уже в ощутимой степени воцарился благостный мир. Уильям упоенно испускал трели на подоконнике, Реджинальд после прогулки отдыхал под диваном, а Юстес прихлебывал виски с содовой, беззаботно радуясь жизни, как вдруг дверь отворилась, и Бленкинсоп доложил о госте.

– Мистер Орландо Уозерспун, – сказал Бленкинсоп и удалился, чтобы продолжить в своих владениях штудирование журнала, посвященного исключительно кино.

Юстес поставил стакан на стол и поднялся для обмена приветствиями. Впрочем, он несколько недоумевал, если не сказать – был ошарашен. Фамилия Уозерспун никак не отозвалась в его памяти, и, насколько ему помнилось, прежде он этого человека ни разу не видел.

А Орландо Уозерспун был не из тех, кого, раз увидев, легко забыть. Природа, создавая его, не поскупилась на материал, и посетитель заполнил собой комнату, лишь чуть-чуть не переливаясь через край. Когда Уозерспун входил, ему предшествовали ниспадающие усы, соперничая с приспособлением для процеживания супа, а глаза у него обладали таким пронизывающим свойством, что вызывали ассоциации с совами, старшими сержантами и инспекторами Скотленд-Ярда.

Юстесу стало несколько не по себе.

– Приветик! – сказал он.

Орландо Уозерспун просверлил его взглядом – как показалось Юстесу, враждебным. Будь Юстес особенно мерзким тараканом, этот человек посмотрел бы на него именно так. В его глазах появилось выражение, которое можно наблюдать у жителя пригорода, когда он обозревает слизней на грядке салата.

– Мистер Муллинер? – осведомился он.

– Вполне вероятно, – сказал Юстес, чувствуя, что это вполне может быть правдой.

– Моя фамилия Уозерспун.

– Да-да, – сказал Юстес. – То же самое сказал Бленкинсоп, а я давно убедился, что обычно могу на него полагаться.

– Я живу в доме по ту сторону сквера.

– Так, так, – сказал Юстес, все еще недоумевая. – И хорошо проводите там время?

– Если вас это интересует, то обычно моя жизнь течет спокойно. Но нынче утром я увидел зрелище, которое нарушило мою душевную безмятежность, и кровь закипела у меня в жилах.

– Если так, это скверно, – сказал Юстес. – И что же заставило вашу кровь вести себя в вышеуказанной манере?

– Я скажу вам, мистер Муллинер. Несколько минут назад я сидел у окна, набрасывая речь, которую мне предстоит сказать на ежегодном банкете Лиги Наших Бессловесных Корешей, каковой я имею честь быть бессменным вице-президентом, и вдруг, к моему ужасу, я увидел дьявола во плоти, терзающего беспомощную пичужку. Несколько минут я продолжал смотреть, парализованный возмущением, а кровь стыла у меня в жилах.

– Вы же сказали: кипела.

– Сначала кипела, потом стыла. Я беспредельно негодовал на этого дьявола во плоти.

– Я вас не осуждаю, – сказал Юстес. – Если есть субъекты, к кому я безоговорочно поворачиваюсь спиной, так это к дьяволам во плоти. Так кто же этот негодяй?

– Муллинер, – сказал Орландо Уозерспун, указуя перстом, который смахивал на баклажан или на небольшой банан, – злодей – ты!

– Что-что?

– Да, – повторил собеседник, – ты! Муллинер Палач Птиц! Муллинер Бич Наших Пернатых Друзей! Чего ты добивался, ты, Торквемада, помещая эту канареечку на подоконник прямо под палящее солнце? Как бы ты чувствовал себя, если бы какой-нибудь пучеглазый убийца оставил тебя на солнцепеке без шляпы, чтобы ты изжарился прямо на месте? – Он подошел к окну и перенес клетку внутрь комнаты. – Это людишки вроде тебя, Муллинер, вставляют палки в колеса всемирного прогресса и делают необходимым общества вроде Лиги Наших Бессловесных Корешей.

– Я думал, пичуге там нравится.

– Муллинер, ты лжешь, – сказал Орландо Уозерспун.

И взгляд, который он бросил на Юстеса, убедил последнего, что он, как ему смутно чудилось с самого начала, не обзавелся новым другом.

– Да, кстати, – сказал Юстес, надеясь разрядить атмосферу, – не выпьете ли глоточек?

– Я не выпью ни единого глоточка!

– Ладненько, – согласился Юстес, – ни глоточка так ни глоточка. Но вернемся к повестке дня. Вы несправедливы ко мне, Уозерспун. Я мог допустить глупую ошибку, но, Бог свидетель, намерения у меня были самые благие. Честное слово, я думал, Уильям будет визжать от восторга, если я выставлю его клетку на солнышко.

– Ф-фа! – сказал Орландо Уозерспун.

И в этот момент песик Реджинальд, разбуженный голосами, выбрался из-под дивана в уповании, что происходящее тут может увенчаться кусочком сахара.

При виде честной мордочки Реджинальда Юстес воспрял духом. Между ними уже завязалась теплая дружба, основанная на взаимном уважении. Он протянул руку и причмокнул.

К несчастью, Реджинальд как раз узрел усы крупным планом и в убеждении, что против него готовятся козни, испустил пронзительный визг, а затем нырнул назад под диван, где и затаился, настойчиво взывая о помощи.

Орландо Уозерспун истолковал случившееся наичернейшим образом.

– Ха, Муллинер! – сказал он. – Расчудесно! Тебе мало обрекать адским мукам канареек, ты, кроме того, изливаешь свою нечеловеческую злобу на эту невинную собачку, которая при одном твоем виде убегает с воем.

Юстес попытался рассеять недоразумение:

– Не думаю, что он возражает против одного моего вида. Я часто наблюдал, как он подолгу смотрел на меня, не дрогнув ни единым мускулом.

– Так чем же ты объяснишь видимое волнение указанного животного?

– Ну, по правде говоря, – заметил Юстес, – мне кажется, причина в том, что ему пришлись не по душе ваши усы.

Его гость начал задумчиво закатывать левый рукав пиджака.

– Ты осмеливаешься критиковать мои усы, Муллинер?

– Нет-нет, – запротестовал Юстес. – Меня они восхищают.

– Мне было бы грустно думать, – сказал Орландо Уозерспун, – что ты бросаешь тень на мои усы, Муллинер. Моя бабушка часто называет их самыми великолепными во всем лондонском Уэст-Энде. «Львиные» – вот каким прилагательным она пользуется. Но возможно, ты считаешь мою бабушку пристрастной? Быть может, по-твоему, она глупая старуха, с чьим мнением не стоит считаться?

– Нет, и еще раз нет, – сказал Юстес.

– Я рад, – сказал Уозерспун. – Не то ты был бы третьим, кого я проучил до полусмерти за оскорбление моей бабушки. Или, – он задумался, – четвертым? Могу справиться с моими записями и сообщить тебе.

– Не затрудняйтесь, – сказал Юстес.

В беседе наступило затишье.

– Хорошо, Муллинер, – сказал наконец Орландо Уозерспун, – я вас покину. Но разрешите сказать вам следующее. Вы еще обо мне услышите. Смотрите! – Он достал записную книжку. – Здесь я веду черный список дьяволов во плоти, за которыми требуется пристальное наблюдение. Ваше имя, будьте так добры?

– Юстес.

– Возраст?

– Двадцать четыре.

– Рост?

– Пять футов десять дюймов.

– Вес?

– Ну, – сказал Юстес, – когда вы вошли, я весил около ста пятидесяти одного фунта. По-моему, теперь я вешу несколько меньше.

– Запишем сто сорок семь фунтов. Благодарю вас, мистер Муллинер. Теперь все в полном порядке. Вы занесены в список подозреваемых, кого я посещаю без предварительного предупреждения. С этой минуты вы уже не будете знать, когда мой стук раздастся или не раздастся в вашу дверь.

– В любое удобное для вас время, – сказал Юстес.

– Лига Наших Бессловесных Корешей, – сказал Орландо Уозерспун, пряча записную книжку, – в подобных случаях проявляет разумную мягкость. Нам, ее членам, предписано обходиться с дьяволами во плоти сдержанно и осмотрительно. На первый раз мы ограничиваемся предупреждением. А затем, вернувшись домой, я не премину отправить вам экземпляр нашей последней брошюры. В ней подробно изложено, что произошло с Д.Б. Стоуксом, Манглсбери девять, Западный Кенсингтон, когда он не внял предупреждению и не прекратил швырять корнеплоды в своего кота. До свидания, мистер Муллинер. Не трудитесь провожать меня до двери.

Молодые люди типа моего племянника Юстеса по натуре не склонны падать духом надолго. Описанная беседа имела место в четверг. В пятницу примерно к часу дня Юстес практически позабыл про этот эпизод. А к полудню в субботу он уже вновь полностью обрел свою веселую беззаботность.

Как вы, возможно, помните, это была именно та суббота, когда Юстесу предстояло отправиться в Уитлфорд-и-Багсли-на-Море провести остаток этого дня и воскресенье с тетей Джорджианой.

Уитлфорд-и-Багсли-на-Море, как меня заверяли те, кто побывал там, далеко не Париж и не довоенная Вена. Собственно говоря, когда приезжий пройдется по пирсу и бросит пенни в автомат в обмен на ириску, он исчерпает вихрь удовольствий, на которые так жадно молодое поколение.

Тем не менее Юстес обнаружил, что думает об этом визите с вожделением. Не говоря уж о том, что он укрепит расположение к нему дамы, сочетающей обладание сотней тысяч фунтов в железнодорожных акциях с наследственно слабым сердцем, он получал еще и приятную возможность рисовать в своем воображении, как через сутки после его отъезда девушка Беатриса позвонит в дверь пустой квартиры и удалится в состоянии горькой досады и с удивленно поднятыми бровями, а он обретет свободу выражать свою индивидуальность в деле покорения девушки Марселлы.

Юстес весело насвистывал, наблюдая, как Бленкинсоп пакует его чемодан.

– Вы полностью освоили программу действий на время моего отсутствия, Бленкинсоп? – сказал он.

– Да, сэр.

– Вывести мастера Реджинальда на ежедневную прогулку.

– Да, сэр.

– Присмотреть, чтобы мастер Уильям попорхал.

– Да, сэр.

– И не перепутайте их. То есть не давайте Реджинальду порхать и не выводите Уильяма на прогулку.

– Нет, сэр.

– Чудненько! – сказал Юстес. – А в воскресенье, Бленкинсоп, иными словами, завтра к завтраку заявится одна девица. Объясните ей, что меня тут нет, и предоставьте ей все, чего она ни пожелает.

– Слушаюсь, сэр.

Юстес отправился в путь с легким сердцем. Прибыв в Уитлфорд-и-Багсли-на-Море, он отлично отдохнул, раскладывая пасьянсы с тетушкой, время от времени почесывая ее котика за левым ухом и прогуливаясь по набережной. В понедельник поездом двенадцать сорок он вернулся в Лондон с ласковыми напутствиями тетушки.

– В следующую пятницу я буду в Лондоне проездом в Харрогет, – сказала она, когда они прощались. – Ты не напоишь меня чаем?

– Буду в восторге, тетя Джорджиана, – ответил Юстес. – Меня очень огорчает, что вы так редко предоставляете мне случай угощать вас в моей квартире. Четыре тридцать, следующая пятница. Бу сделано!

Все, казалось ему, складывалось как нельзя лучше, и он пребывал в самом радужном настроении. И порядочное время распевал в поезде.

– Свистать всех наверх, Бленкинсоп! – сказал он, входя в квартиру и чуть не покатываясь от хохота. – Все хорошо?

– Да, сэр, – сказал Бленкинсоп. – Надеюсь, вы провели время приятно?

– Лучше некуда, – сказал Юстес. – Как поживают бессловесные кореши?

– Мастер Уильям пышет здоровьем, сэр.

– Чудесно! А Реджинальд?

– О мастере Реджинальде я из первых рук ничего сказать не могу, сэр, поскольку названная вами девица его вчера увезла.

Юстес вцепился в спинку первого попавшего под руку стула.

– Увезла его?

– Да, сэр. Взяла с собой. Если вы помните свои последние распоряжения, сэр, вы поручили мне предоставить ей все, чего она ни пожелает. Она выбрала мастера Реджинальда. И поручила мне передать вам, как сожалеет, что не повидала вас, но, разумеется, она понимает, что вы не могли обмануть ожидания вашей тетушки и что, раз вы твердо решили сделать ей подарок ко дню рождения, она берет мастера Реджинальда с собой.

Невероятным усилием воли Юстес взял себя в руки. Он понимал, что упрекать его служителя было бы бессмысленно. Бленкинсоп ведь поступил согласно инструкциям. А вот ему следовало бы вспомнить, что Бленкинсоп все понимает буквально и всегда, выполняя распоряжения, соблюдает верность букве, а не духу.

– Быстренько свяжите меня с ней по телефону.

– Боюсь, это невозможно, сэр. Указанная девица поставила меня в известность, что отбывает сегодня в Париж двухчасовым поездом.

– В таком случае, Бленкинсоп, – сказал Юстес, – налейте мне что-нибудь.

– Слушаюсь, сэр.

От панацеи в голове Юстеса прояснилось.

– Бленкинсоп, – сказал он, – слушайте меня внимательно. Не позволяйте своим мыслям разбредаться. Нам надо подумать, очень-очень серьезно подумать.

– Да, сэр.

В самых простых словах Юстес объяснил положение дел. Бленкинсоп прищелкнул языком. Юстес предостерегающе поднял ладонь:

– Не щелкайте, Бленкинсоп.

– Да, сэр.

– В любое другое время я с большим удовольствием послушал бы, как вы изображаете человека, откупоривающего бутылки шампанского. Но не сейчас. Приберегите свой номер для следующей вечеринки, на которую вас пригласят.

– Слушаюсь, сэр.

Юстес вернулся к жгучей теме:

– Вы понимаете, в каком я положении? Подумаем вместе, Бленкинсоп, как я могу удовлетворительно объяснить мисс Чикчиррикит потерю ее пса?

– Быть может, имело бы смысл поставить указанную девицу в известность, что вы гуляли с указанным животным в парке, где оно высвободилось из ошейника и убежало?

– Почти в самую точку, Бленкинсоп, – сказал Юстес, – но только почти. На самом же деле произошло вот что: вы вывели пса на прогулку и, будучи абсолютным болваном, умудрились его потерять.

– Право же, сэр…

– Бленкинсоп, – сказал Юстес, – если в вашем организме есть хоть капля былого феодального духа, теперь как раз время доказать это. Поспособствуете мне в эту критическую минуту, и вы не останетесь внакладе.

– Слушаюсь, сэр.

– Вы, конечно, понимаете, что по возвращении мисс Чикчиррикит мне в ее присутствии придется отругать вас на все корки, но вы должны будете читать между строк и воспринимать все в духе дружеского подшучивания.

– Слушаюсь, сэр.

– Ну и ладненько, Бленкинсоп. Да, кстати, в следующую пятницу моя тетя будет у меня пить чай.

– Слушаюсь, сэр.

Покончив с этими прелиминариями, Юстес начал артиллерийскую подготовку. Он написал Марселле длинное красноречивое письмо, сообщая, что, к несчастью, бронхит, которому он подвержен, вынуждает его сидеть дома и препоручить паркопрогуливание Реджинальда Бленкинсопу, своему камердинеру, которому он полностью доверяет. Далее он добавил, что Реджинальд, окруженный его неусыпной любовью и заботами, чувствует себя великолепно и он – Юстес – будет всегда с ностальгической радостью вспоминать их долгие уютные вечера вдвоем. Он набросал картину того, как они с Реджинальдом сидят бок о бок в безмолвном общении – он, погруженный в полезное чтение, Реджинальд, размышляющий о том, о сем и об этом, – и на его глаза почти навернулись слезы.

Тем не менее на душе у Юстеса отнюдь не было легко. Женщины, он знал, в минуты острых переживаний всегда склонны выискивать виноватых. И хотя, предположительно, главный поток обвинений обрушится на Бленкинсопа, немало брызг достанется и на его долю.

Ибо, если у девушки Марселлы и был недостаток, он заключался в том, что щедрый жар ее женской натуры порой находил выход в ослепительных вспышках. Она принадлежала к высоким брюнеткам со сверкающими глазами, у которых есть привычка в минуты душевного волнения выпрямляться во весь рост и разделывать своих визави мужского пола под орех. Время пролило целительный бальзам на рану, но он еще помнил, какие слова услышал от нее в тот вечер, когда они опоздали в театр, а в фойе выяснилось, что он забыл билеты на каминной полке в гостиной. За две минуты любой компетентный биограф мог бы получить достаточно материала для исчерпывающего описания его характера. За краткий миг он узнал о себе больше, чем за всю предыдущую жизнь.

Естественно поэтому, что последующие несколько дней он часто угрюмо задумывался. Рассеянность Юстеса очень досаждала его приятелям. У него появилась манера говорить «что?», остекленело глядя перед собой, а затем с совершенно поникшим видом осушать свой стакан, что в совокупности не делало его украшением застольной беседы.

Он застывал с отвисшей челюстью где-нибудь в уголку, и зрелище это было не из самых приятных. Завсегдатаи клуба начали жаловаться в правление на таксидермиста – тот не имел никакого права бросать предмет своих забот в гостиной по удалении внутренностей, а должен был собраться с силами, набить его ватой по всем правилам и унести.

Вот так отрешенно поникнув, он и сидел в своем углу уже не первый день, как вдруг, подняв глаза, чтобы поискать взглядом официанта, внезапно узрел на стене плакат с числом и днем недели на нем. В следующий миг, к изумлению парочки соклубников, которые было сочли его покойником и уже собирались распорядиться, чтобы тело убрали из комнаты, Юстес вскочил на ноги и опрометью покинул ее на собственных ногах.

Он лишь сию минуту обнаружил, что наступила пятница – день, в который его тетя Джорджиана намеревалась выпить у него чаю. И в его распоряжении до первого удара по мячу оставалось ровно три с половиной минуты.

Стремительное такси незамедлительно доставило его домой, и, войдя в дверь своей квартиры, он с облегчением обнаружил, что его тети там нет. Стол был накрыт к чаю, но комната была пуста, если не считать Уильяма, который пробовал голос у себя в клетке. С огромным облегчением Юстес подошел к клетке и отпер дверцу. Уильям несколько раз подскочил вверх-вниз в эксцентричной манере канареек, затем выпрыгнул вон и принялся порхать взад-вперед.

В этот момент вошел Бленкинсоп с обильно нагруженным блюдом.

– Сандвичи с огурцом, сэр, – сообщил Бленкинсоп. – Дамы, как правило, очень им привержены.

Юстес кивнул. Инстинкт не подвел Бленкинсопа. Тетя Джорджиана была фанатичной поклонницей сандвичей с огурцом. Не раз и не два он видел, как она набрасывалась на них, точно изголодавшийся волк.

– Ее милость еще не приехала?

– Приехала, сэр. Она вышла отправить телеграмму. Желаете, чтобы я подал сливки или просто молоко?

– Сливки? Молоко?

– Я поставил дополнительное блюдце.

– Бленкинсоп, – лихорадочно потирая лоб, сказал Юстес, измученный всем, что ему довелось пережить за последнее время, – вы как будто хотите что-то сказать, но до меня не доходит. К чему эти рассуждения о молоке и сливках? Почему вы говорите загадками? Какие дополнительные блюдца?

– Блюдце для кота, сэр.

– Какого кота?

– Ее милость прибыла в сопровождении своего кота Фрэнсиса.

Лицо Юстеса слегка исказилось.

– Что? Своего кота?

– Да, сэр.

– Ну, что до питания, пусть обходится молоком, как все мы, и не привередничает. Но пусть пьет его на кухне, чтобы не потревожить канарейку.

– Мастер Фрэнсис не в кухне, сэр.

– Ну так в кладовой или у меня в спальне – словом, там, где он обретается.

– Когда я в последний раз видел мастера Фрэнсиса, сэр, он прогуливался по подоконнику.

И в этот миг на фоне предвечернего неба вырисовался гибкий силуэт.

– Эй! Ох! Черт! Чтоб тебя! Брысь! – восклицал Юстес, созерцая его с нескрываемым ужасом.

– Да, сэр, – сказал Бленкинсоп. – Простите, сэр, в дверь звонят.

И он удалился, оставив Юстеса самому справляться с жутким волнением.

Видите ли, Юстес все еще питал надежду, вопреки своей промашке с пекинесом, сорвать ставку на канарейке, если мне позволено прибегнуть к такому уподоблению. Иными словами, он хотел иметь возможность сказать Марселле Чикчиррикит, когда она вернется и прибегнет к резким выражениям по поводу исчезновения Реджинальда: «Да! Правда! С Реджинальдом, не спорю, я тебя подвел. Но погоди договаривать и взгляни на эту канарейку – пышет здоровьем и великолепно себя чувствует. А благодаря чему? Благодаря моим неусыпным заботам».

Он окажется в крайне неприятном положении, если, признавшись в недостаче одного пекинеса, ему придется сообщить, что Уильям, его запасной якорь, необратимо смешался с желудочным соком кота, которого Марселла Чикчиррикит никогда в глаза не видела.

А в том, что эта трагедия неминуема, он с ужасом убедился по выражению морды указанного животного. На ней был написан благоговейный экстаз. Примерно то же выражение он наблюдал на лице своей тети Джорджианы перед тем, как она вгрызалась в огуречный сандвич. Фрэнсис к этому времени уже просочился в комнату и смотрел вверх на канарейку внимательным целеустремленным взглядом. Кончик его хвоста подергивался.

В следующий миг под агонизирующий стон Юстеса он взвился в воздух в направлении птички.

Впрочем, Уильям отнюдь не был идиотом. В момент, когда многие и многие канарейки смертельно побледнели бы, он полностью сохранил sang froid[14]. И, чуть сдвинувшись влево, он обеспечил коту промах в целый фут. В процессе этого маневра его клюв изогнулся в явной усмешке. Вспоминая об этом позднее, Юстес понял, что Уильям с самого начала держал ситуацию под полным контролем и хотел только, чтобы ему не мешали от души забавляться.

Однако в тот момент эта мысль Юстеса не осенила. Потрясенный до основ своего существа, он вообразил, что птичке грозит неминуемая гибель. И не сомневался, что она нуждается во всемерной его помощи и нравственной поддержке. Метнувшись к столу, он быстро оглядел его в поисках чего-нибудь, что могло бы послужить оружием в предстоящем бою.

Первым ему под руку попало блюдо с огуречными сандвичами. И он принялся метать их со всей быстротой, на какую оказался способен. Но хотя некоторые и угодили в цель, никакого ощутимого результата это не дало. Самая природа сандвича с огурцом мешает ему преображаться в эффективный метательный снаряд. Юстес мог бы весь день бить по Фрэнсису прямой наводкой без малейшего толка. Собственно говоря, всего лишь через секунду после того, как последний сандвич вмазал ему под ребра, кот вновь уже был в воздухе, оптимистично размахивая когтистыми лапами.

Уильям опять сделал антраша вбок, и Фрэнсис вернулся на исходную позицию. А Юстес от волнения промазал по нему кексом с изюмом, тремя тартинками и куском сахара.

Затем в отчаянии он прибег к способу, которым следовало бы воспользоваться с самого начала. Сдернув скатерть со стола, он со всеми предосторожностями зашел коту в тыл и набросил на него скатерть в тот миг, когда Фрэнсис напрягся для нового прыжка. Затем, кинувшись на смесь кота со скатертью, живо превратил их в единый плотный сверток.

Чрезвычайно доволен собой был Юстес в этот момент. Ему мнилось, что он проявил находчивость, сообразительность и ловкость, делающие честь тому, кто в последний раз играл в регби много лет назад. Из глубин скатерти доносилась гневная критика в его адрес, но он не принял ее к сердцу в убеждении, что Фрэнсис, когда обдумает случившееся более спокойно, признает, что заслужил все сполна. Фрэнсис всегда отличался рассудительностью, кроме тех случаев, когда утрачивал холодную трезвость мысли при виде канареек.

Юстес уже собрался попенять коту в надежде убедить его не уподобляться гироскопу, но тут, оглянувшись, обнаружил, что в комнате он не один.

В дверях сгруппировались его тетя Джорджиана, девушка Марселла Чикчиррикит и врезавшаяся ему в память фигура Орландо Уозерспуна.

– Леди Бизли-Бизли, мисс Чикчиррикит, мистер Орландо Уозерспун, – доложил Бленкинсоп. – Чай подан, сэр.

С губ Юстеса сорвался беззвучный вопль. Скатерть выпала из его онемевших пальцев. И кот Фрэнсис, ударившись головой о ковер, метнулся вверх по стене, заняв оборону на верху гардины.

Наступила пауза. Юстес не находил что сказать. Он был смущен.

Нарушил молчание Орландо Уозерспун.

– Тэк-с! – сказал Орландо Уозерспун. – Вновь за старые игры, Муллинер, как я погляжу.

Тетя Джорджиана трагически воздела руки:

– Он швырял в моего кота сандвичи с огурцом!

– Да, я заметил, – сказал Уозерспун неприятно-спокойным голосом, сильно напоминая верховного жреца какой-нибудь из наиболее кровожадных религий, который оглядывает двуногую жертву перед тем, как потребовать биту у мальчика на линии. – А также, если зрение мне не изменяет, кекс с изюмом и тартинки.

– Подать еще тартинки, сэр? – спросил Бленкинсоп.

– Короче говоря, этот случай до мельчайших деталей, – продолжал Уозерспун, – совпадает с делом Д.Б. Стоукса, Манглсбери девять, Западный Кенсингтон.

– Послушайте, – сказал Юстес, пятясь от окна, – я могу все объяснить.

– Нужды в объяснениях нет, Муллинер, – сказал Орландо Уозерспун. Он закатал левый рукав пиджака и приступил к закатыванию правого. И напряг бицепсы для разминки. – Произошедшее объясняет себя само.

Джорджиана, тетя Юстеса, которая стояла у гардины и испускала нежные призывные звуки, вернулась к обществу не в самом приятном расположении духа. Ошалев после всего, что ему пришлось перенести, Фрэнсис повернулся к ней спиной, и это больно ее ранило.

– Если ты позволишь мне воспользоваться твоим телефоном, Юстес, – сказала она негромко, – я хотела бы позвонить моему поверенному и лишить тебя наследства. Но прежде, – добавила она, обращаясь к Уозерспуну, который теперь дышал через ноздри в несколько устрашающей манере, – не могу ли я попросить вас об услуге? Отделайте его до полусмерти.

– Это я и собираюсь сделать, сударыня, – галантно ответил Уозерспун, – если эта прекрасная барышня чуть-чуть посторонится.

– Приготовить еще сандвичей с огурцом, сэр? – спросил Бленкинсоп.

– Погодите! – вскричала Марселла Чикчиррикит, до этих пор хранившая молчание.

Орландо Уозерспун слегка покачал головой.

– Если, не одобряя сцен рукоприкладства, вы намерены, мисс Чикчиррикит… Кстати, вы не в родстве с моим старым другом, генерал-майором Джорджем Чикчиррикитом, Королевский восточнокентский полк?

– Это мой дядя.

– Ну-ну! Я обедал с ним не далее как вчера.

– Мир тесен, что ни говорите, – сказала леди Бизли-Бизли.

– Совершенно верно, – сказал Орландо Уозерспун. – И слишком тесен, чтобы в нем могли уместиться котодавильщик Муллинер и я. А потому я сделаю все, что в моих скромных силах, чтобы ликвидировать его. И как я собирался сказать, если, не одобряя сцен рукоприкладства, вы намеривались просить за этого молодца, боюсь, вы будете понапрасну себя утруждать. Я не могу принять никаких ходатайств. Правила Лиги Наших Бессловесных Корешей крайне строги.

Марселла Чикчиррикит испустила хриплый смешок.

– Ходатайства? – сказала она. – Какие ходатайства? Я не собиралась заступаться за этого тошнотворного недоноска. А хотела спросить, нельзя ли мне наподдать ему первой.

– Неужели? Могу ли я спросить почему?

Глаза Марселлы засверкали. Юстес, как он сказал мне, окончательно убедился, что в ее жилах течет испанская кровь.

– Не подать ли еще один кекс с изюмом, сэр? – спросил Бленкинсоп.

– Я вам скажу почему! – вскричала Марселла. – Знаете, что сделал этот человек? Я оставила моего песика Реджинальда на его попечение, и он поклялся холить его и лелеять. А что произошло? Не успела я затворить за собой дверь, как он преподнес его в подарок ко дню рождения какой-то местной лахудре по имени Беатриса и как-то еще там.

Юстес испустил придушенный вопль:

– Дайте же мне объяснить!

– Я была в Париже, – продолжала Марселла. – Иду себе по Елисейским Полям и вижу – навстречу идет девушка с пеки, и я говорю себе: «Э-эй, этот пеки выглядит точь-в-точь как мой Реджинальд». Тут она поравнялась со мной, и вижу – это Реджинальд. И говорю: «Эй! Стой! Что ты делаешь с моим пеки Реджинальдом?» А она говорит: «То есть как это с твоим пеки Реджинальдом? Это мой пеки Персиваль, и его мне подарил на день рождения один мой друг по имени Юстес Муллинер». Ну, я прыгнула в ближайший самолет и отправилась сюда разорвать его в мелкие клочья. И Бог знает, что со мной случится, если мне не позволят врезать ему после всех моих хлопот и затрат.

Закрыв прелестное лицо ладонями, она разразилась неудержимыми рыданиями.

Орландо Уозерспун поглядел на леди Бизли-Бизли. Леди Бизли-Бизли поглядела на Орландо Уозерспуна. В их глазах была жалость.

– Ну-ну! – сказала леди Бизли-Бизли. – Ну-ну-ну, деточка!

– Поверьте мне, мисс Чикчиррикит, – сказал Орландо Уозерспун, отечески поглаживая ее по плечу, – нет почти ничего, в чем бы я отказал племяннице моего старого друга генерал-майора Джорджа из Королевского восточнокентского полка, но в этом случае, как ни прискорбно, я вынужден быть твердым. Мне предстоит выступить с отчетом на ежегодном заседании комитета Лиги Наших Бессловесных Корешей, и как я буду выглядеть, объясняя, что устранился и позволил девушке нежнейшего воспитания действовать за меня в столь важном деле, как стоящее сейчас на повестке дня? Подумайте, мисс Чикчиррикит. Взвесьте!

– Все это очень мило, – сказала Марселла, – но всю дорогу сюда, все эти долгие томительные часы в самолете я поддерживала себя мыслями о том, как разделаюсь с Юстесом Муллинером, когда мы встретимся. Вот поглядите! Я взяла самый тяжелый свой зонтик.

Орландо Уозерспун взглянул на элегантное оружие и снисходительно улыбнулся.

– Боюсь, он вряд ли отвечает требованиям данного случая, – сказал он, – лучше полностью предоставить это дело мне.

– Вы сказали: еще тартинок, сэр? – спросил Бленкинсоп.

– Не хочу показаться нескромным, – сказал Орландо Уозерспун, – но у меня очень большой опыт. Несколько раз комитет выносил мне официальную благодарность.

– Так что, деточка, – ласково сказала леди Бизли-Бизли, – будет много лучше…

– Поджаренный хлеб, глазированные кексы, безе? – спросил Бленкинсоп.

– …предоставить действовать мистеру Уозерспуну. Я понимаю, что вы сейчас чувствуете. Я чувствую то же самое. Но даже в наши дни, деточка, женщине следует держаться на заднем плане и…

– Ну хорошо, – мрачно сказала Марселла.

Леди Бизли-Бизли заключила девушку в объятия и через ее плечо ободряюще кивнула Орландо Уозерспуну.

– Пожалуйста, приступайте, мистер Уозерспун, – сказала она.

Орландо Уозерспун поклонился с надлежащими словами благодарности. Он повернулся – и только-только успел заметить, как Юстес исчезает за окном.

Дело в том, что, пока они дружески беседовали, Юстес почувствовал нарастающее влечение к этому окну – открытому окну. Оно, казалось, манило его. И, порхнув мимо Бленкинсопа, который в некотором ошеломлении предлагал уже нечто вовсе не потребное, вроде кресс-салата и фруктового ассорти, он бросился в бездну и, удачно приземлившись на обе ноги, помчался навстречу безграничным далям с быстротой, которая не оставляла желать ничего лучшего.

В тот же вечер, закутавшись в длинный плащ и изменив свою внешность при помощи приклеенных усов, он явился ко мне и нетерпеливо потребовал билет до Швейцарии, куда и прибыл несколько дней спустя. С тех пор он ревностно, с неугасимой энергией исполняет свои обязанности.

И столь успешно, что в письме, которое я прочитал на ваших глазах, он известил меня о получении им ордена Алого Эдельвейса третьей степени (скрещенные часы с кукушкой), дающего награжденному право разражаться йодлями в присутствии вице-президента. Большая честь для столь молодого человека.

Бестселлер

Безмятежную тишину, окутывавшую залу «Отдыха удильщика», внезапно нарушило хлюпанье, явно исторгнутое у страдающей души.

И, посмотрев в направлении этого звука, мы узрели, как мисс Постлетуэйт, наша чувствительная буфетчица, утирает глаза кухонным полотенцем.

– Извините, что побеспокоила, – сказала мисс Постлетуэйт в ответ на наши встревоженные взгляды, – но он как раз уплыл в Индию, а ее оставил стоять с крепко сжатыми губами и сухими глазами перед залитым лунным светом старинным домом. А ее песик подполз к ней и лизнул ей пальцы, будто все понимает и сочувствует ей.

Мы растерянно уставились друг на друга. И только мистер Муллинер, с обычной своей проницательностью, тотчас проник в суть тайны.

– А-а! – сказал мистер Муллинер. – Как я понимаю, вы читаете «Пионы памяти». И как они вам?

– Чудный роман, – сказала мисс Постлетуэйт. – Обнажает душу Женщины, будто скальпелем.

– И вы не считаете, что он уступает предыдущим? По-вашему, он не хуже «Разошедшихся путей»?

– Даже лучше.

– А! – сказал Пинта Портера, поняв, что к чему. – Вы читали роман?

– Последнее творение, – сказал мистер Муллинер, – вышедшее из-под пера создательницы «Разошедшихся путей», романа, который, как вы, без сомнения, помните, произвел такую сенсацию несколько лет назад. Меня творчество этой писательницы интересует особенно, так как она моя племянница.

– Ваша племянница?

– По мужу. В частной жизни она – миссис Эгберт Муллинер. – Он допил горячее шотландское виски с лимонным соком и задумался. – Быть может, – сказал он затем, – вам будет интересно послушать историю моего племянника Эгберта и его будущей жены? Незатейливая повесть, всего лишь одна из тех берущих за душу простых человеческих драм, которые ежедневно разыгрываются вокруг нас. Если мисс Постлетуэйт, несмотря на эмоциональный кризис, найдет в себе силы налить мне еще стаканчик, я буду рад ознакомить вас с ней.

Прошу вас вообразить (продолжал мистер Муллинер), как июньской ночью мой племянник Эгберт стоит у конца пирса – достопримечательности живописного маленького курорта Бэроуш-Бей – и собирается с духом, чтобы задать Эванджелине Пембери вопрос, который рвется из самых глубин его сердца. Он стремился задать его сотню раз и сотню раз не осмеливался. Но в этот сто первый раз он чувствовал себя на редкость в форме и, откашлявшись, заговорил.

– Есть нечто, – сказал он тихим хриплым голосом, – о чем я хочу вас спросить.

Он умолк. Почему-то у него перехватило горло. Девушка смотрела на волны, озаренные луной. Ночь была удивительно безветренной. Издалека доносились еле слышные звуки городского оркестра, который кое-как пробирался через «Песню о вечерней звезде» из «Тангейзера», спотыкаясь из-за второго тромбона, который перепутал ноты и играл «Свадьбу куколки».

– Нечто, – сказал Эгберт, – о чем я хочу вас спросить.

– Продолжайте, – прошептала она.

Вновь он помолчал. Он страшился. Ее ответ значил бы для него так много!

Эгберт Муллинер приехал на этот маленький тихий курорт ради лечебного отдыха. По профессии он был младшим редактором в штате «Еженедельного книголюба», и, как известно каждому статистику, младшие редакторы литературных еженедельников занимают почетное место в списке опасных профессий. Лишь самые закаленные способны без дурных последствий для себя вести беседы с дамами, творящими романы.

В течение шести месяцев неделю за неделей Эгберт Муллинер слушал, как дамы-романистки рассуждают об Искусстве и о своих Идеалах. Он созерцал их в уютных уголках роскошных будуаров, наблюдал, как они ласкали собак и были истинно счастливы только среди своих цветов. И однажды утром владелец «Еженедельного книголюба» застал молодого человека, когда тот с клочьями пены на губах глухо и монотонно твердил: «Аврелия Макгоггин черпает вдохновение из благоухания белых лилий!» – и немедленно отвез его к специалисту.

– Да, – сказал специалист, послушав грудь Эгберта через подобие телефонного аппарата, – мы капельку переутомились, мы согласны? Мы видим плавающие в воздухе пятна и порой склонны лаять, как морские львы, просто из-за угнетенности духа? Так-так. Нам требуется пополнить запас красных кровяных телец в наших кровеносных сосудах.

И пополнение это осуществилось сразу же, едва он в первый раз увидел Эванджелину Пембери. Они познакомились на пикнике. Когда Эгберт на мгновение оторвался от извлечения песка из своего салата с курицей, его взгляд упал на божественную девушку, прихлопывающую осу чайной ложкой. И впервые с той минуты, когда Эгберт, шатаясь, вышел из редакции «Еженедельного книголюба», он перестал ощущать себя чем-то таким, что кошка извлекла из мусорного бака, обследовала и, покачав головой, отвергла как непригодное для кошачьего употребления. Во мгновение ока орды красных кровяных телец понеслись в буйной радости по его кровеносным сосудам. Миллионы их радостно плескались, кувыркались и весело кричали миллионам все еще робко жавшимся по берегам: «Прыгайте к нам! Кровь сегодня отличная!»

Десять минут спустя он пришел к выводу, что жизнь без Эванджелины Пембери будет безводной пустыней.

И все же он никак не решался положить сердце к ее ногам. Она выглядела той самой. Она казалась той самой. Вполне возможно, что она и была той самой. Но прежде чем сделать ей предложение, он должен был удостовериться, что это именно так. Ему было необходимо убедиться, что она внезапно не вытащит рукопись, скрепленную в верхнем левом углу розовым шелковым шнурочком, и не попросит у него нелицеприятного отзыва. У всех что-нибудь да вызывает омерзение. Одни не терпят слизней, другие – тараканов. Эгберт Муллинер не терпел романисток.

И вот теперь, когда они стояли рядом в лунном сиянии, он сказал:

– Ответьте мне. Вы написали хотя бы один роман?

Она как будто удивилась:

– Роман? Нет.

– Так может быть – рассказы?

– Нет.

Эгберт понизил голос.

– Стихи? – прошептал он хрипло.

– Нет.

Больше Эгберт не колебался. Он извлек свою душу, как фокусник извлекает кролика из шляпы, и шмякнул ее перед Эванджелиной. Он поведал ей о своей любви, подчеркивая глубину, чистоту, а также удивительную прочность последней. Он взывал, умолял, закатывал глаза, сжимал ее нежную ручку в своих. А когда сделал перерыв в ожидании ответа и услышал, что она много думала в том же ракурсе и чувствует к нему примерно то же, что он к ней, Эгберт еле удержался на ногах. Чаша его радости переполнилась.

Странно, как по-разному действует любовь на разных людей. Любовь заставила Эгберта отправиться с утра на поле для гольфа и пройти десять лунок с побитием своего рекорда. Тогда как Эванджелина, ощутив в душе незнакомое прежде брожение, требовавшее немедленного выхода, села за маленький, почти антикварный столик, съела пять цукатов и начала писать роман.

Три недели солнечного света и озона в Бэроуш-Бей подняли тонус Эгберта настолько, что его медицинский опекун счел возможным для него без опаски вернуться в Лондон и приступить к исполнению своих жутких обязанностей. Эванджелина последовала за ним через месяц. Она достигла своего дома в четыре пятнадцать солнечного дня, а в четыре шестнадцать с половиной в дверь влетел Эгберт, чьи глаза светились любовью.

– Эванджелина!

– Эгберт!

Но не станем задерживаться на восторгах воссоединившихся влюбленных, а прямо перейдем к тому моменту, когда Эванджелина подняла головку с плеча Эгберта и слегка хихикнула. Приятней было бы сказать, что она звонко засмеялась. Но это не был звонкий смех. Это было хихиканье – смущенное, зловещее, пристыженное хихиканье, и непонятный страх заморозил кровь в жилах Эгберта. Он уставился на нее, а она снова хихикнула.

– Эгберт, – сказала она, – я хочу тебе кое-что сообщить.

– Что? – сказал Эгберт.

Эванджелина хихикнула еще раз.

– Я знаю, это звучит ужасно глупо, – сказала она, – но…

– Что? Что?

– Я написала роман, Эгберт.

Авторы античных трагедий неколебимо придерживались правила, согласно которому любой эпизод, способный слишком сильно растрогать или привести в ужас зрителей, должен происходить за сценой. Поэтому, строго говоря, следующую сцену следовало бы опустить. Но современная публика куда закаленнее древних греков, а потому воспроизведем ее для протокола.

Комната перестала описывать круги перед агонизирующим взором Эгберта Муллинера. Мало-помалу рояль, стулья, картины и чучела птиц на каминной полке заняли свои обычные места. А он обрел дар речи.

– Ты написала роман? – сказал он уныло.

– Я дошла до двадцать четвертой главы.

– Ты дошла до двадцать четвертой главы?

– Остальное будет просто.

– Остальное будет просто?

И наступило молчание – молчание, нарушаемое только тяжелым дыханием Эгберта. Затем Эванджелина вскричала порывисто:

– Ах, Эгберт, я серьезно думаю, что он очень неплох. Я тебе сейчас почитаю.

Когда на нас обрушивается великая трагедия, как странно бывает оглядываться на относительно безобидное начало наших несчастий и вспоминать свою уверенность, что Судьба уже сотворила самое худшее. Эгберт в этот день воображал, будто достиг предела горести и душевных мук. Эванджелина, твердил он себе, рухнула с пьедестала, на который он ее вознес. Она оказалась тайной романописакой. Это предел, чувствовал он, последняя капля. Все рушилось в тартарары.

Увы, он глубоко ошибался. Это было пределом не в большей степени, чем легкий дождичек может считаться грозовым ливнем.

Ошибка, впрочем, была простительной. Мучительная агония, которую он испытал в этот день, более чем извиняет промашку Эгберта Муллинера, вообразившего, будто он испил горькую чашу до самого дна. Он корчился, как на раскаленных углях, пока слушал эту жвачку, которую она назвала «Разошедшиеся пути». Его душа завязывалась узлами.

Роман Эванджелины был ужасной, неприличной стряпней. Не в том смысле, что он вызвал бы румянец стыда на чьих-либо щеках, кроме щек Эгберта, – но она запечатлела на бумаге прямо и открыто единственную известную ей любовную историю: свою собственную. Да, все нюансы его ухаживания, первый священный поцелуй, она не опустила даже ссоры, которая вспыхнула между ними на второй день их помолвки. В романе она переработала эту ссору, длившуюся двадцать три минуты, в десятилетнюю разлуку, тем самым оправдав название и помешав теме исчерпаться – на двадцати пяти страницах. А что до его предложения, так оно было воспроизведено verbatim[15]. Эгберт содрогался при мысли, что он умудрился осквернить чистый морской воздух такой жуткой белибердой.

Он поражался – как поражались многие и многие мужчины до него – тому, что женщины способны на подобное. Слушая «Разошедшиеся пути», лично он ощущал, будто внезапно потерял брюки, прогуливаясь по Пиккадилли.

Ему хотелось выразить эти чувства в словах, однако Муллинеры славятся своим благородством и великодушием. Он подумал, что будет испытывать нечто вроде стыда, если ударит Эванджелину или пройдется по ее лицу башмаками на очень толстой подошве. Однако этот стыд не шел ни в какое сравнение с тем стыдом, который его охватит, если он выразит вслух один миллиметр того, что думает о «Разошедшихся путях».

– Чудесно! – прохрипел он.

Ее глаза засияли.

– Ты правда так думаешь?

– Отлично.

Он обнаружил, что ему легче обходиться одним словом.

– Не думаю, что какой-нибудь издатель его купит, – сказала Эванджелина.

Эгберту слегка полегчало. Естественно, ничто не могло изменить тот факт, что она написала роман, но, возможно, его удастся скрыть.

– И потому я намерена оплатить расходы по его изданию.

Эгберт промолчал. Он глядел прямо перед собой и пытался закурить авторучку с помощью незажженной спички.

А Судьба зловеще посмеивалась, зная, что она еще только начала играть с Эгбертом.

Каждые три-четыре сезона бывают отмечены Сенсацией. По неведомой причине великое сердце читателей внезапно подпрыгивает и великий кошелек читателей опустошается ради приобретения экземпляров того или другого романа, который прокрался в мир без предварительной рекламы и обзавелся всего одной рекомендацией – двумя строчками в «Вестнике ресторатора», определившими его как «легкий для чтения».

Преуспевающая издательская фирма «Мейнпрайс и Пибоди» выпустила «Разошедшиеся пути» трехтысячным тиражом. А когда издатели, к своему огорчению, обнаружили, что Эванджелина намерена купить из них всего двадцать – почему-то Мейнпрайс, неисправимый оптимист, вбил себе в голову, что она возьмет сотню («Вы можете продавать их своим друзьям»), – они припрятали остальные в ожидании, когда цена на макулатуру поднимется. Получить же солидную прибыль они рассчитывали, издав «Требуху» Стултиции Бодуин, в связи с чем заранее организовали газетную дискуссию на тему: «Возрастающая угроза сексуальных тенденций в беллетристике: существует ли предел?»

Не прошло и месяца, как «Требуха» полностью провалилась. Газетная дискуссия бушевала, оставляя читателей абсолютно равнодушными. Они успели сделать финта и открыть, что секса с них более чем достаточно и что теперь им требуются хорошие, нежные, высоконравственные, чувствительные романы о чистой любви Его и Ее – романы, которые можно оставлять на виду, а не засовывать судорожно под диванную подушку всякий раз, когда раздадутся голоса ваших подрастающих сыновей. Конкретным же романом, которому они отдали свое предпочтение, оказались «Разошедшиеся пути» Эванджелины.

Именно такие стремительные нежданные изменения общественного мнения и заставляют издателей посыпать голову пеплом, а гениальных молодых романистов мчаться в соседнюю лавку узнать, свободно ли еще место младшего продавца. До последнего момента перед этой переменой секс был вернейшей картой. Издательские списки ломились от непотребных историй Мужчин, которые Делали Это, и Женщин, которым Не Следовало бы Делать Это, но которые Попробовали Это. А теперь без малейшего предупреждения буму пришел конец, и у читателей была практически лишь одна возможность удовлетворить свою новорожденную тягу к чистоте и простоте – драться за экземпляры «Разошедшихся путей».

И дрались они, как тигры. Редакционные комнаты «Мейн-прайса и Пибоди» гудели, точно встревоженный улей. Печатные машины работали круглосуточно. От гор Шотландии до скалистых берегов Корнуолла бушевал спрос на «Разошедшиеся пути». В каждом семейном доме любого пригорода «Разошедшиеся пути» покоились на этажерке рядом с горшком аспарагуса и фамильным альбомом. Священники избирали «Разошедшиеся пути» темой для проповедей, пародисты пародировали их, биржевые маклеры рвали билеты в варьете и оставались дома, чтобы поплакать над ними.

В прессе мелькали заметки о вероятной переделке романа в пьесу, музыкальную комедию и звуковой фильм. По слухам, Найгел Плейфер купил права на него для Сибиллы Торндайк, сэр Альфред Батт – для Нелли Уоллес, а Ледди Клифф планировал на их сюжет оперетту со Стенли Лупино и Лесси Хенсон. Намекалось, что Карнера подумывает о роли Перси – героя романа.

И на гребне этой волны, оторопевшая, но счастливая, возносилась Эванджелина.

А Эгберт? Вон он, Эгберт, плещется в болоте уныния. Но нам некогда тревожиться за Эгберта.

Однако у Эгберта хватало досуга тревожиться за себя. День за днем он пребывал в состоянии, которое было бы смешно назвать недоумением. Он был ошеломлен, ошарашен, оглушен колбаской с песком. Смутно до него доходило, что свыше сотни тысяч абсолютно ему незнакомых людей смакуют самое тайное тайных его частной жизни и что в точности те слова, в которые он облек предложение своих руки и сердца, неизгладимо запечатлелись в памяти ста тысяч и более представителей рода человеческого. Впрочем, если не считать ощущения, что его мажут дегтем и вываливают в перьях на глазах у многочисленной толпы ликующих зевак, он особенно из-за этого не расстраивался. По-настоящему же его тревожила перемена в Эванджелине.

Люди легко свыкаются с благополучием. Эванджелина вскоре оставила позади первый период, когда слава была чем-то новым и смущающим. Первое запинающееся интервью стало далеким воспоминанием. К концу следующих двух недель она уже беседовала с репортерами с небрежной снисходительностью видных политиков и обрушивала на молодых людей с блокнотами слова, которые по возвращении в редакцию они лихорадочно разыскивали в увесистых толковых словарях. Ее искусство, говорила она им, более ритмотоническое, нежели архитектурно-структуралистское, и если говорить о близости с кем-то, то она склоняется к сюрреалистам.

Она вознеслась высоко-высоко над малоинтеллектуальными интересами Эгберта. Когда он предложил отправиться на автомобиле в Аддингтон и погонять мячик по полю для гольфа, она попросила извинить ее: ей надо отвечать на письма. Люди все пишут и пишут ей, делясь, как сильно помогли им «Разошедшиеся пути», а со своими читателями необходимо быть любезной. А еще автографы! Нет, правда, у нее нет ни минутки свободной.

Он пригласил ее поехать с ним на чемпионат среди любителей. Она покачала головой. К сожалению, в этот день, сказала она, ей предстоит читать в «Клубе литературы и прогресса Ист-Далвических дщерей Минервы» лекцию «О некоторых тенденциях современной художественной литературы».

Все это Эгберт еще мог стерпеть. Ведь как ни небрежно она позволила себе отозваться о чемпионате среди любителей, он все равно продолжал ее любить всем сердцем. Но тут в его жизнь, будто облако ядовитого газа, вплыла зловещая фигура Джнт. Хендерсона Бэнкса.

– Кто, – спросил он подозрительно в тот день, когда Эванджелина уделила ему десять минут, прежде чем умчаться, чтобы выступить перед «Объединенными матерями Манчестера» на тему «Роман – должен ли он чему-то учить?», – кто этот мужчина, с которым я видел тебя на улице?

– Так это же не мужчина, – ответила Эванджелина, – а мой литературный агент.

Так оно и было. Джнт. Хендерсон Бэнкс теперь вел все дела Эванджелины. Этот выдающийся прыщ на челе общества был своего рода charlotte russe[16] в человеческом облике с очками в черепаховой оправе и воркующе-благоговейной манерой по отношению к своим клиенткам. У него было смуглое романтичное лицо, гибкая фигура, дважды обвивающая шею отвратная штука, не то галстук, не то шарф, и привычка начинать свои фразы обращением «моя дорогая». Короче говоря, ни один жених не стерпел бы, чтобы это отродье липло к его невесте. Если уж Эванджелине приспичило обзавестись литературным агентом, Эгберт выбрал бы для нее одного из тех дородных толстомордых литературных агентов, которые жуют недокуренную сигару и одышливо хрипят, входя в кабинет издателя.

Тень ревности скользнула по его лицу.

– Выглядит немножко прохиндейски, – критически заметил он.

– Мистер Бэнкс, – возразила Эванджелина, – просто гений в своем деле.

– Ах вот как? – сказал Эгберт с язвительной усмешкой.

Вот так все и шло некоторое время.

Очень недолгое. Утром в следующий понедельник Эгберт позвонил Эванджелине по телефону и пригласил ее позавтракать вместе.

– Мне очень жаль, – сказала Эванджелина, – но я обещала позавтракать с мистером Бэнксом.

– О? – сказал Эгберт.

– Да, – сказала Эванджелина.

– А! – сказал Эгберт.

Два дня спустя Эгберт позвонил Эванджелине по телефону и пригласил ее пообедать вместе.

– Мне очень жаль, – сказала Эванджелина, – но я обедаю с мистером Бэнксом.

Через три дня после этого Эгберт явился к Эванджелине с билетами в театр.

– Мне очень жаль, – начала Эванджелина.

– Не договаривай, – сказал Эгберт, – разреши, я отгадаю. Ты идешь в театр с мистером Бэнксом.

– Да. У него билеты на премьеру чеховских «Шести трупов в поисках гробовщика».

– У него, значит, билеты?

– Да. Билеты.

– Билеты, значит.

– Да.

Эгберт раза два прошелся по комнате, и на некоторое время наступила тишина, прерываемая только громким скрипом его зубов. Потом он заговорил.

– Что до этого фурункула Бэнкса, – сказал Эгберт, – я вовсе не против, чтобы ты обзавелась литературным агентом. Если уж тебе понадобилось писать романы, это касается только тебя и твоей совести. И уж если ты не стесняешься писать романы, полагаю, тебе нужен литературный агент. Но – и попрошу тебя слушать со всем вниманием – я не вижу никакой необходимости в том, чтобы пользоваться услугами литературного агента, который не только называет тебя «моя дорогая», но словно бы считает, что в его обязанности входит кормить тебя завтраками, обедами и водить тебя в театры каждый день.

– Я…

Эгберт властно поднял ладонь.

– Я еще не закончил, – сказал он. – Никто, – продолжал он, – не назовет меня узколобым. Если бы Джнт. Хендерсон Бэнкс чуть меньше смахивал на вошедших в историю великих любовников, мне было бы нечего возразить. Если бы манера Джнт. Хендерсона Бэнкса разговаривать со своими клиентками не так сильно напоминала о соловье, рассыпающем трели перед подругой, я промолчал бы. Но он смахивает, а она напоминает. При подобном положении дел, и учитывая, что мы помолвлены, я считаю своим долгом потребовать, чтобы ты реже виделась с этим вянущим полевым цветочком. Собственно говоря, я рекомендую вырвать его с корнем. Если ему надо будет говорить с тобой о делах, пусть говорит о них по телефону. И надеюсь, он ошибется номером.

Эванджелина уже встала, и ее глаза метали молнии.

– Вот так, значит? – сказала она.

– Значит, – сказал Эгберт, – так вот.

– Так я крепостная? – осведомилась Эванджелина.

– Чего-чего?

– Крепостная. Рабыня. Батрачка. Покорная любому твоему капризу.

Эгберт обдумал услышанное.

– Нет, – сказал он. – Вовсе нет.

– Да, – сказала Эванджелина, – я – не они. И я не допущу, чтобы ты вмешивался в мой выбор друзей.

Эгберт недоуменно уставился на нее:

– Ты имеешь в виду, что после всего мною сказанного ты намерена и впредь позволять этой непотребной хризантеме резвиться вокруг тебя?

– Вот именно.

– Ты серьезно намерена и дальше якшаться с этим отвратным куском сыра?

– Вот именно.

– Ты наотрез и буквально отказываешься дать пинка этой ошибке природы?

– Вот именно.

– Ну-у-у… – сказал Эгберт. В его голосе зазвучала мольба. – Но, Эванджелина, это же говорит твой Эгберт!

Надменная девушка засмеялась жестоким горьким смехом.

– Неужели? – сказала она. И вновь засмеялась. – Вы, кажется, воображаете, что мы все еще помолвлены?

– А разве нет?

– Категорически нет. Вы меня оскорбили, растоптали самые высокие мои чувства, повели себя как гнусный тиран, и я могу только радоваться, что вовремя поняла, что вы за человек. Прощайте, мистер Муллинер.

– Но послушай… – начал Эгберт.

– Уходите! – сказала Эванджелина. – Вот ваша шляпа.

Она властно указала на дверь. И мгновение спустя захлопнула ее у него за спиной.

В лифт вошел Эгберт Муллинер с грозно нахмуренным лицом, а по Слоун-стрит широким шагом удалился Эгберт Муллинер с еще более грозно нахмуренным лицом. Он понял, что его мечтам пришел конец. Он глухо засмеялся, оглядывая развалины замка, который воздвиг в воздухе.

Ну, ему все-таки осталась его работа.

В редакции «Еженедельного книголюба» сотрудники шептались, что с Эгбертом Муллинером произошла перемена. Он словно бы стал более сильным, более несгибаемым мужчиной. Его редактор, который со времени болезни Эгберта относился к нему с трогательной человечностью, разрешал ему оставаться в редакции и писать отзывы на книжные новинки, а интервьюировать дам-романисток посылал других, более стойких духом, теперь видел в нем свою правую руку, на которую можно полагаться безоговорочно.

Когда потребовался очерк «Мэртл Бутл среди своих книг», именно Эгберта он отправил на минные поля Блумсбери. Когда юный Юстес Джонсон, неофит, которому, конечно, не следовало давать столь опасного поручения, был обнаружен ходящим кругами и бьющимся головой о решетку Риджент-парка после всего лишь двадцати минут, проведенных в обществе Лоры Ламотт Гриндли, великой сексуальной романистки, не кто иной, как Эгберт, ринулся в брешь. И вернулся измученный, но без единой раны.

Именно в этот период он проинтервьюировал Мабелле Грангерсон и миссис Гул-Планк в один и тот же день – подвиг, о котором и поныне благоговейно вспоминают в редакции «Еженедельного книголюба». Да и не только там. До сих пор любой литературный редактор подбадривает робких сердцем, которые дрожат и пятятся, гордым призывом: «Помните Муллинера!»

«Разве Муллинер поддался страху? – говорят они. – Разве Муллинер дрогнул?»

И вот, когда понадобилась «Беседа по душам с Эванджелиной Пембери» для специального двойного рождественского номера, редактор в первую очередь подумал об Эгберте и послал за ним.

– А, Муллинер!

– Вызывали, шеф?

– Если уже слышали, остановите меня, – сказал редактор, – но как-то раз ирландец, шотландец и еврей…

Когда обязательное начало разговора между редактором и младшим редактором осталось позади, редактор перешел к делу.

– Муллинер, – сказал он в той ласковой отеческой манере, за которую его любили все сотрудники, – я начну с того, что в вашей власти оказать огромную услугу нашей милой старушке газете. Но после этого я должен сказать вам, что вы можете и отказаться, если захотите. Последнее время вам приходилось нелегко, и, если чувствуете, что задача вам не по силам, я пойму. Однако для специального рождественского номера нам необходима «Беседа по душам с Эванджелиной Пембери».

Он увидел, как содрогнулся его молодой сотрудник, и сочувственно кивнул:

– Вы полагаете, подобная миссия вам не по плечу? Этого я и боялся. Говорят, она хуже всей остальной банды. Высокомерна и рассуждает о возвышении духа. Ну, ничего, посмотрю, можно ли употребить юного Джонсона. Я слышал, он полностью пришел в себя и жаждет реабилитироваться. Да-да, пошлю Джонсона.

Эгберт Муллинер уже полностью овладел собой.

– Нет, шеф, – сказал он. – Я поеду.

– Да?

– Да!

– Нам нужны полтора столбца.

– Вы получите полтора столбца.

Редактор отвернулся, скрывая скупую мужскую слезу.

– Отправляйтесь немедленно, Муллинер, – сказал он, – покончите с этим.

В душе Эгберта Муллинера забушевал ураган противоборствующих эмоций, едва он нажал такую знакомую кнопку звонка, которую никак не ожидал нажать вновь. После их разрыва он видел Эванджелину лишь издали, раза два, не больше. Теперь ему предстояло встретиться с ней лицом к лицу. Радовался ли он или сожалел? Ответа у него не было, он знал лишь, что все еще любит ее.

Он вошел в гостиную. Какой уютной она выглядела – ведь тут все дышало Эванджелиной. Вот диван, на котором он часто сиживал, обвив рукой ее талию.

Шаги у него за спиной предупредили его, что настало время надеть маску. Принудив свои губы раздвинуться в неумолимой улыбке интервьюера, он обернулся.

– Добрый день, – сказал он.

Эванджелина заметно похудела. Либо слава ее измучила, либо она прибегла к восемнадцатидневной диете. Ее красивое лицо словно бы осунулось и, если глаза его не обманывали, казалось изнуренным заботами.

Ему почудилось, что при взгляде на него ее глаза засияли, но он сохранил официальный тон незнакомого человека.

– Добрый день, мисс Пембери, – сказал он. – Я представляю «Еженедельного книголюба». Насколько я понимаю, мой редактор просил вас об интервью, и вы любезно согласились рассказать нам кое-что о своих целях и своем творчестве, столь интересующих наших читателей.

Она закусила губу.

– Прошу вас, садитесь, мистер…

– Муллинер, – сказал Эгберт.

– Мистер Муллинер, – сказала Эванджелина. – Пожалуйста, садитесь. Да, я буду рада рассказать вам все, что вас интересует.

Эгберт сел.

– Вы любите собак, мисс Пембери? – спросил он.

– Обожаю, – сказала Эванджелина.

– Мне бы хотелось чуть позднее, – сказал Эгберт, – если вы не возражаете, сфотографировать, как вы ласкаете собаку. Наши читатели очень ценят такие трогательные проявления человеческих чувств. Вы меня понимаете?

– О, вполне, – сказала Эванджелина. – Я пошлю за какой-нибудь собакой. Я люблю собак… и цветы.

– Без сомнения, истинно счастливой вы чувствуете себя среди ваших цветов?

– В целом да.

– Вам иногда мнится, что это души детишек, умерших в полноте своей невинности?

– Очень часто.

– А теперь, – сказал Эгберт, лизнув кончик своего карандаша, – не коснетесь ли вы немного своих идеалов? Как там ваши идеалы?

Эванджелина замялась.

– О, прекрасно себя чувствуют, – сказала она.

– Ваш роман, – сказал Эгберт, – называют среди величайших инструментов нашей эпохи, способствующих возвышению духа. Каково ваше мнение?

– О да.

– Разумеется, есть романы и романы.

– О да.

– Вы обдумываете преемника «Разошедшимся путям»?

– О да.

– Будет нескромным спросить, мисс Пембери, как далеко вы продвинулись в создании этого нового произведения?

– Ах, Эгберт! – сказала Эванджелина.

Есть речи, перед которыми самолюбие тает, будто лед в августе, обида забывается и исстрадавшееся сердце переполняется нежностью, будто рухнула плотина. Из этих речей «Ах, Эгберт!», тем более в сопровождении слез, особенно проникновенна. «Ах, Эгберт!» Эванджелины сопровождалось Ниагарой слез. Она кинулась на диван и теперь грызла уголок подушки в горестном исступлении. Она судорожно сглатывала, точно бульдог, схвативший кусок ростбифа. И во мгновение ока железная сдержанность Эгберта рухнула, словно ей сделали подсечку. Он метнулся к дивану. Он сжал ее руку. Он погладил ее волосы. Он обнял ее за талию. Он похлопал ее по плечу. Он помассировал ей спину.

– Эванджелина!

– Ах, Эгберт!

Единственной ложкой дегтя в бочке счастья Эгберта Муллинера, когда, стоя рядом с ней на коленях, он бормотал слова утешения, было угрюмое убеждение, что Эванджелина непременно позаимствует все происходящее вместе с диалогом для своего следующего романа. И по этой причине, когда ему удавалось опомниться, он начинал подвергать свои фразы цензуре.

Впрочем, затем в увлечении он забыл про всякую осторожность. Эванджелина цеплялась за него, жалобно шептала его имя. К тому времени, когда он умолк, он выдал около двух тысяч слов, каждое из которых заставило бы Мейнпрайса и Пибоди визжать от радости.

Но он не желал тревожиться из-за этого. Подумаешь! Он свое сказал, а если в результате будут проданы сто тысяч экземпляров, так и пусть их! Он сжимал Эванджелину в объятиях, и ему было все равно, даже если бы его признания перевели на все языки. Включая скандинавские.

– Ах, Эгберт! – сказала Эванджелина.

– Любовь моя!

– Ах, Эгберт, у меня такие неприятности!

– Ангел мой! Какие же?

Эванджелина села прямо и попыталась утереть глаза.

– Мистер Бэнкс…

Бешеная ярость омрачила лицо Эгберта Муллинера. Он мог бы это предвидеть, сказал он себе. Человек, который дважды обматывает галстук вокруг шеи, рано или поздно, но непременно гнусно оскорбит беспомощное нежное создание. Добавьте очки в черепаховой оправе, и вы получите точное подобие дьявола во плоти.

– Я убью его, – сказал он. – Мне следовало бы сделать это давным-давно, но такого рода вещи все как-то откладываешь и откладываешь. Что он сделал? Навязывал тебе свои мерзкие ухаживания? Этот сатир в черепаховой оправе пытался тебя поцеловать? Или еще что-нибудь?

– Он связал меня по рукам и ногам.

Эгберт заморгал:

– Что-что?

– Связал меня по рукам и ногам. Продал журналам. Договорился, что я напишу три романа с продолжениями и уж не знаю сколько рассказов.

– Ты хочешь сказать, выторговал для тебя контракты с журналами?

Эванджелина кивнула, обливаясь слезами:

– Да. Он как будто законтрачил меня с кем только возможно. И они присылают мне авансы – сотни и сотни чеков. Что мне делать? О, что мне делать?

– Обналичивать их, – сказал Эгберт.

– Но что потом?

– Истратить деньги.

– Но после этого?

Эгберт поразмыслил.

– Ну, конечно, это не фонтан, но, полагаю, после тебе придется написать романы и рассказы.

Эванджелина разрыдалась, как душа, терзаемая адскими муками.

– Но я не могу! Я уже столько недель пытаюсь – и не могу ничего написать. И никогда не смогу ничего написать. И не хочу ничего писать. Ненавижу писать. Я не знаю, о чем писать. Лучше бы я умерла!

Она приникла к нему.

– Сегодня утром я получила от него письмо. Он только что законтрачил меня с еще двумя журналами.

Эгберт нежно поцеловал ее. Прежде чем стать младшим редактором, он тоже побывал в авторах и понимал ее. Нет, не получение гонорара авансом ранит чувствительную душу художника, ее ранит необходимость работать.

– Что мне делать? – плакала Эванджелина.

– Да бросить все это, – сказал Эгберт. – Эванджелина, ты помнишь свой первый удар в гольфе? Меня там не было, но держу пари, мяч улетел ярдов за пятьсот, и ты еще удивилась, почему эту игру считают трудной. Но потом очень долго у тебя не получался ни единый удар. И только постепенно после многих лет отчаянных стараний ты их освоила. Вот и с писательством то же самое. Ты нанесла свой первый удар, и он произвел сенсацию. А теперь, если ты намерена продолжать, пора прилагать отчаянные старания. Так есть ли смысл? Брось все это.

– И вернуть деньги?

Эгберт помотал головой.

– Нет! – сказал он категорично. – Ты перегибаешь палку. Вцепись в деньги когтями и зубами. Зажми в кулаках. Закопай в саду и пометь место крестиком.

– Но романы и рассказы, кто их напишет?

Эгберт нежно улыбнулся ей.

– Я! – сказал он. – До того как я прозрел, и мне случалось пописывать сахариновую жвачку вроде «Разошедшихся путей». Когда мы будем бракосочетаться, я, если память мне не изменяет, скажу тебе что-то вроде: «Все мое теперь твое», – и в том числе три романа, которые мне так и не удалось всучить ни одному издателю, и по меньшей мере двадцать рассказов, которые не принял ни один журнал. Я отдаю их тебе без всяких условий. Первый из романов ты можешь получить уже сегодня вечером, а потом мы сядем и будем смотреть, как Мейнпрайс и Пибоди продадут полмиллиона экземпляров.

– Ах, Эгберт! – сказала Эванджелина.

– Эванджелина! – сказал Эгберт.

«Стрихнин в супе»

С той минуты, когда Пиво Из Бочки вошел в залу «Отдыха удильщика», стало ясно, что обычное солнечное настроение его покинуло. Лицо у него осунулось, перекосилось. Понурив голову, он сел в дальнем углу у окна, а не присоединился к общей беседе, которая велась у камина с заметным участием мистера Муллинера. Время от времени из угла доносились тяжелые вздохи.

Горькая Настойка С Лимонадом поставил свой стакан, прошел в дальний угол и сочувственно положил ладонь на плечо страдальца.

– В чем дело, старина? – спросил он. – Потеряли друга?

– Хуже, – сказал Пиво Из Бочки. – Детективный роман. По пути сюда прочел половину и забыл его в вагоне.

– Мой племянник Сирил, специалист по интерьерам, – сказал мистер Муллинер, – однажды допустил такую же оплошность. Подобные провалы в памяти не столь уж редки.

– А теперь, – продолжал Пиво Из Бочки, – я всю ночь буду ворочаться с боку на бок, гадая, кто же все-таки отравил сэра Джоффри Татла, баронета.

– А баронета, значит, отравили?

– В самую точку. Лично я думаю, что прикончил его приходской священник, по слухам коллекционировавший редкие яды.

Мистер Муллинер снисходительно улыбнулся.

– Это был не священник, – сказал он. – Я читал «Тайну Мэрглоу-Мэнора». Отравителем был водопроводчик.

– Какой водопроводчик?

– Тот, который во второй главе приходил починить душ. Сэр Джоффри в тысяча восемьсот девяносто шестом году разбил сердце его тетушки, а потому он приклеил змею внутрь сетки душа, и, когда сэр Джоффри включил горячую воду, клей размыло, освободившаяся змея проскользнула в одну из дырочек, укусила баронета за ногу и скрылась в сливном отверстии.

– Но этого не могло быть, – сказал Пиво Из Бочки. – Между второй главой и убийством прошло несколько дней.

– Водопроводчик забыл свою змею дома, и ему пришлось за ней вернуться, – объяснил мистер Муллинер. – Уповаю, раскрытие тайны послужит вам надежным снотворным.

– Я чувствую себя другим человеком, – сказал Пиво Из Бочки. – Не то бы я пролежал без сна всю ночь, разгадывая это убийство.

– Вполне вероятно. В таком же положении оказался и мой племянник Сирил. В современной нашей жизни, – сказал мистер Муллинер, отхлебнув горячего шотландского виски с лимонным соком, – пожалуй, самым примечательным следует считать то, как детективные романы завладели умами общества. Истинный их поклонник, лишившись любимого чтива, ни перед чем не остановится, лишь бы обрести его. Он подобен наркоману, которого лишили кокаина. Мой племянник Сирил…

– Поразительно, чего только люди не забывают в вагонах, – сказал Стакан Портера. – Чемоданы… зонтики… а иногда так даже чучела шимпанзе, как мне рассказывали. На днях мне довелось услышать одну…

Мой племянник Сирил (продолжал мистер Муллинер) питал к детективным романам страсть, какой я не наблюдал ни в ком другом. Я отношу это на счет того факта, что, подобно большинству специалистов по интерьерам, он был молодым человеком хрупкого телосложения, готовой жертвой для любой болезни, появившейся в округе. Всякий раз, когда свинка, или инфлюэнца, или корь, или какой-либо подобный им недуг укладывали его в постель, дни выздоровления он коротал за детективными романами. И поскольку аппетит приходит во время еды, к тому моменту, с которого начинается мой рассказ, он безнадежно пристрастился к ним. Он не только пожирал любое произведение подобного жанра, которое попадалось ему под руку, но и стал завсегдатаем премьер в театрах, услаждающих свою публику спектаклями, в которых из шифоньеров внезапно высовываются костлявые руки, а зрители слегка изумляются, если огни рампы не гаснут чаще чем каждые десять минут.

И вот на премьере «Серого вампира» в одном из театров возле Сент-Джеймсского парка его место оказалось рядом с местом Амелии Бассетт, девушки, которую ему суждено было полюбить со всем долго копившимся и нерастраченным пылом юноши, до этой минуты склонного стушевываться в присутствии представительниц прекрасного пола.

Сирил не знал, что она Амелия Бассетт. Он никогда ее прежде не видел. Знал лишь, что наконец-то встретил свою судьбу, и весь первый акт он мысленно изыскивал способ познакомиться с ней.

А когда в зрительном зале вспыхнули люстры, возвещая первый антракт, резкая боль в правой ноге заставила его очнуться от размышлений. И пока Сирил пытался решить, симптом это подагры или ишиаса, что-то подтолкнуло его посмотреть вниз, и он увидел, что его соседка, захваченная происходившим на сцене, в рассеянии стиснула в пальцах часть его икры и самозабвенно выкручивает.

Сирил счел это отличным point d’appui[17].

– Прошу прощения, – сказал он.

Девушка обернулась. Ее глаза сияли, а кончик носа чуть подергивался.

– Извините?

– Моя нога, – сказал Сирил. – Не могу ли я получить ее назад, если она вам больше не нужна?

Девушка посмотрела вниз и заметно смутилась.

– Ах, простите меня, ради Бога! – воскликнула она.

– Пустяки, – сказал Сирил. – Я был очень рад оказаться вам полезным.

– Я была зачарована.

– Видимо, вам нравятся пьесы такого жанра.

– Обожаю их.

– Как и я. А детективные романы?

– О да!

– Вы читали «Кровь на перилах»?

– О да-да! По-моему, даже «Перерезанные глотки» ни в какое сравнение не идут.

– По-моему, тоже. Ни в какое. Убийства более увлекательные, детективы более проницательные, улики позабористее… Никакого сравнения!

Две родственные души поглядели в глаза друг другу. Для чудесной дружбы нет закваски лучше, чем общие литературные вкусы.

– Я – Амелия Бассетт, – сказала девушка.

– Сирил Муллинер. Бассетт? Почему эта фамилия мне знакома?

– Вероятно, вы слышали о моей матери, леди Бассетт. Она ведь довольно известная охотница на крупную дичь и путешественница по неведомым пустыням и дебрям. Топает по джунглям и тому подобному. Она вышла в фойе покурить. Кстати… – Девушка запнулась. – Если она застанет нас за разговором, вы не забудете, что мы познакомились у Полтервудов?

– Я понимаю.

– Видите ли, мама не любит, когда со мной разговаривают люди, формально мне не представленные. А когда маме кто-нибудь не нравится, она имеет обыкновение обрушивать ему на голову какие-нибудь тяжелые предметы.

– Ах так! – сказал Сирил. – Как горилла в «Крови ведрами»?

– Именно. Скажите мне, – спросила девушка, меняя тему, – будь вы миллионером, предпочли бы вы удар в спину ножом для вскрытия конвертов или чтобы вас нашли без каких-либо следов насилия на теле пустым взором созерцающим нечто жуткое?

Сирил хотел ответить, но взглянул поверх ее плеча и довольно точно воспроизвел второй вариант. В кресло рядом с девушкой опустилась дама редкостной внушительности и впилась в него взыскующим взором через лорнет в черепаховой оправе, точно леди Макбет – в дерзкого таракана.

– Твой знакомый, Амелия? – спросила она.

– Это мистер Муллинер, мама. Мы познакомились у Полтервудов.

– О? – сказала леди Бассетт и оглядела Сирила сквозь лорнет. – Мистер Муллинер, – сказала она, – несколько похож на вождя нижних исси, хотя, разумеется, тот был чуть чернее и носил кольцо в носу. Милейший, обаятельнейший человек, – задумчиво продолжала она, – но под влиянием дешевого джина становился несколько развязным. Я прострелила ему ногу.

– Э… почему?

– Он вел себя не как джентльмен, – чопорно заметила леди Бассетт.

– Уверен, что после вашего назидания, – благоговейно сказал Сирил, – он мог бы написать руководство по хорошим манерам.

– Кажется, и написал, – равнодушно сказала леди Бассетт. – Как-нибудь загляните к нам, мистер Муллинер. Я значусь в телефонной книге. Если вас интересуют пумы-людоеды, могу показать вам парочку-другую интересных голов.

Взвился занавес, началось второе действие, и Сирил вернулся к своим думам. Наконец-то, восторженно размышлял он, в его жизнь пришла любовь. А с ней, вынужден он был признать, и леди Бассетт. Увы, увы, нет в мире совершенства, вздохнул он.

Я не стану останавливаться на ухаживании Сирила, достаточно сказать, что оно продвигалось быстро и успешно. С той минуты, когда он открыл Амелии, что как-то взял автограф у Дороти Сойерс, все пошло без сучка без задоринки. И однажды, явившись с визитом и узнав, что леди Бассетт уехала погостить за городом, он взял руку девушки в свои и сказал ей о своей любви.

Некоторое время все шло чудесно. Амелия отозвалась на его признание вполне удовлетворительно. Она с восторгом приняла его предложение. Пав в его объятия, она особо отметила, что он – мужчина ее мечты.

И вот тут-то прозвучал диссонанс.

– Все бесполезно, – сказала она, и ее дивные глаза наполнились слезами. – Мама никогда не даст своего согласия.

– Но почему? – сказал Сирил в полном ошеломлении. – Что она имеет против меня?

– Не знаю, но обычно она называет тебя «этот недопесок».

– Недопесок? – повторил Сирил. – А что такое «недопесок»?

– Точно не скажу, но, во всяком случае, мама их не терпит. И к сожалению, она узнала, что ты специалист по интерьерам.

– Это престижная профессия, – сказал Сирил с некоторой сухостью.

– Я знаю. Однако ей нравятся мужчины, побывавшие на лоне первобытной природы среди бесконечных диких просторов.

– Ну, я ведь планирую еще и декоративные сады.

– Да, конечно, – сказала Амелия с сомнением, – и все-таки…

– И прах меня побери, – негодующе сказал Сирил, – сейчас ведь не викторианские времена! Все эти материнские согласия и благословения гигнулись лет двадцать назад.

– Да. Но маме никто этого не объяснил.

– Возмутительно, – сказал Сирил. – В жизни не слыхивал такой чепухи. Давай потихоньку улизнем, поженимся, а ей пришлем цветную открытку из Венеции или откуда-то еще с крестиком и надписью: «Это наш номер. Жалеем, что вас нет с нами».

Амелия содрогнулась.

– Она будет с нами, не сомневайся, – сказала бедная девушка. – Ты не знаешь мамы. Чуть только она получит эту открытку, как приедет, положит тебя поперек своих колен и отшлепает щеткой для волос. И я не знаю, сохраню ли я к тебе всю полноту чувств, если увижу, как ты лежишь поперек маминых колен, а она шлепает тебя щеткой для волос. Это испортит наш медовый месяц.

Сирил нахмурился. Однако человек, который значительную часть жизни провел, пробуя патентованные лекарства, всегда оптимист.

– Остается одно, – сказал он. – Я увижусь с твоей матерью и попытаюсь ее образумить. Где она сейчас?

– Уехала утром погостить у Уингемов в Суссексе.

– Отлично! Я знаком с Уингемами. И приглашен приезжать к ним погостить, когда захочу. Пошлю им телеграмму и двину туда сегодня вечером. Я буду усердно умасливать твою мать и попытаюсь добиться, чтобы она переменила свое нынешнее неблагосклонное ко мне отношение. Потом, выждав удобную минуту, сообщу ей новость. Возможно, сработает, возможно, не сработает, но, во всяком случае, думаю, это правильный ход.

– Но ты такой застенчивый, Сирил, такой робкий, такой уступчивый и скромный. Как же ты сумеешь осуществить свой план?

– Любовь придаст мне твердости.

– Думаешь, этого хватит? Вспомни-ка маму. Может, надежнее будет выпить чего-нибудь покрепче?

Сирил нерешительно помялся.

– Мой доктор решительно против алкогольных стимуляторов. Они повышают артериальное давление, говорит он.

– Ну, когда ты встретишься с мамой, тебе понадобится все артериальное давление, какое у тебя имеется. Нет, я тебе очень советую перед разговором с ней залиться горючим.

– Да, – сказал Сирил, задумчиво кивнув. – По-моему, ты права. Будет все по слову твоему. До свидания, мой ангел.

– До свидания, Сирил, любимый. Ты будешь думать обо мне каждую минуту нашей разлуки?

– Все до единой. Ну, практически все до единой. Видишь ли, я как раз приобрел последний роман Хорейшо Слингсби «Стрихнин в супе» и буду время от времени заглядывать в него. Но все остальные минуты… Кстати, ты его читала?

– Пока нет. Я купила, но мама забрала его с собой.

– О? Ну, если я хочу попасть на поезд, который доставит меня в Баркли к обеду, мне надо бежать. До свидания, счастье мое, и помни, что Гилберт Глендейл в «Пропавшем большом пальце левой ноги» обрел свою любимую, хотя ему пришлось преодолеть козни двух таинственных незнакомцев и расправиться с бандой «Черноусых» в полном составе.

Он нежно ее поцеловал и отправился упаковать чемодан.

«Башни Баркли», поместье сэра Мортимера и леди Уингем, находятся в двух часах пути от Лондона по железной дороге. Для Сирила, занятого мыслями об Амелии, перемежавшимися первыми главами захватывающего шедевра Хорейшо Слингсби, эти два часа пролетели незаметно. Собственно говоря, он был так поглощен всем этим, что спохватился, когда поезд уже начал отходить от платформы Баркли-Регис, и только-только успел выпрыгнуть из вагона.

Поскольку он успел на экспресс пять ноль семь, то достиг «Башен Баркли» так рано, что не только оказался на месте, когда ударил гонг к обеду, но и принял участие в животворящем распитии коктейлей перед указанной трапезой.

Приглашенное общество, как он заметил, едва вошел в гостиную, было малочисленным. Кроме леди Бассетт и его самого, там имелись только ничем не примечательная чета Симпсонов и высокий красавец с бронзовым загаром и сверкающими глазами – как ему шепотом сообщила хозяйка дома, Лестер Маплдерхем (произносится «Мам»), путешественник по пустыням и дебрям, а также охотник на крупную дичь.

Быть может, гнетущее открытие, что рядом с ним в комнате находятся двое путешественников по пустыням и дебрям, они же охотники на крупную дичь, толкнуло Сирила незамедлительно последовать совету Амелии. Впрочем, вполне вероятно, и одного взгляда только на леди Бассетт оказалось бы достаточно, чтобы нарушить строгое воздержание от алкогольных напитков, которое отличало его всю жизнь. К обычному ее сходству с леди Макбет теперь добавились четко различимые черты сказочного Людоеда, и это обстоятельство понудило Сирила галопом ринуться к подносу с коктейлями.

После трех стремительно осушенных бокалов он ощутил себя куда бодрее и храбрее, чем прежде. И так обильно он орошал последующий обед белым рейнвейном, хересом, шампанским, выдержанным коньяком и старым портвейном, что по завершении обеда с удовлетворением удостоверился в полном исчезновении из его организма робости и застенчивости. Из-за стола он поднялся в убеждении, что способен вырвать у дюжины леди Бассетт согласие на его брак с дюжиной их дочерей.

Более того, как Сирил конфиденциально сообщил дворецкому, игриво тыкая его пальцем под ребра, он знает, что ему делать, если леди Бассетт попытается ставить ему палки в колеса. Нет, он не сыплет угрозами, растолковывал он дворецкому, а просто доводит до его сведения: он знает, что ему делать. Дворецкий сказал: «Слушаю, сэр. Благодарю вас, сэр», – и инцидент был исчерпан.

Сирил – пребывая в таком на редкость возвышенном и морепоколенном состоянии – намеревался сразу же после обеда приступить к умасливанию. Однако, задремав в курительной, а затем вступив в богословский спор с кем-то из младших лакеев, попавшимся ему в коридоре, до гостиной он добрался примерно в половине одиннадцатого. И испытал крайнее раздражение, когда, войдя туда с веселым кличем на устах: «Леди Бассетт! А подать сюда леди Бассетт!», он узнал, что она уже удалилась к себе в комнату.

Будь настроение Сирила самую чуточку менее восторженным, это известие могло бы несколько умерить его энтузиазм. Однако радушие сэра Мортимера было столь щедрым, что Сирил лишь одиннадцать раз кивнул в знак того, что усек, а затем, удостоверившись, что его добычу поместили в Голубой комнате, понесся туда с кратким: «Ату ее!»

Достигнув двери Голубой комнаты, он забарабанил в нее кулаками и впорхнул внутрь. Леди Бассетт полулежала на подушках с сигарой во рту и книгой в руках. А книга эта, как к вящему своему изумлению и негодованию обнаружил Сирил, была не более и не менее, как «Стрихнин в супе» Хорейшо Слингсби.

Это зрелище заставило его окаменеть на месте.

– Черт меня побери! – вскричал он. – Черт меня подери! Слямзили мою книжку?

При его появлении леди Бассетт опустила сигару. Теперь она подняла брови.

– Что вы делаете в моей комнате, мистер Муллинер?

– Это уже чересчур, – сказал Сирил, содрогаясь от жалости к себе. – Я иду на огромные расходы ради приобретения детективных романов, но стоит мне чуть повернуться спиной, как люди косяками начинают их лямзить.

– Эта книга принадлежит моей дочери Амелии.

– Милая старушка Амелия! – сказал Сирил душевно. – Таких поискать!

– Я взяла роман, чтобы почитать в поезде. А теперь, мистер Муллинер, не будете ли вы столь любезны объяснить мне, что вы делаете в моей комнате?

Сирил хлопнул себя по лбу:

– Ну конечно же! Я теперь вспомнил. Все подробности воскресают у меня в памяти. Она говорила, что вы его взяли. И более того. Я внезапно вспомнил деталь, полностью вас очищающую. В конце пути я засуетился, задергался, вскочил на ноги, швырнул чемоданы на платформу. Короче говоря, совсем потерял голову. И, как идиот, оставил мой экземпляр «Стрихнина в супе» в вагоне. Что же, мне остается лишь принести свои извинения.

– Вы можете не только принести извинения, но и сообщить мне, что вы делаете в моей комнате?

– Что я делаю в вашей комнате?

– Вот именно.

– А-а! – протянул Сирил, присаживаясь на край кровати. – Вы вполне вправе задать такой вопрос.

– Я уже задала его. Три раза.

Сирил закрыл глаза. Почему-то его мозг слегка помутился и вообще несколько утратил хватку.

– Если вы намереваетесь уснуть тут, мистер Муллинер, – сказала леди Бассетт, – поставьте меня в известность, и я буду знать, что делать.

Последние слова эхом отдались в памяти Сирила, и он сообразил, по какой причине обретается там, где обретается. Открыв глаза, он устремил недвижный взор на леди Бассетт.

– Леди Бассетт, – сказал он, – вы, если не ошибаюсь, путешественница по пустыням и дебрям?

– Именно.

– В процессе ваших путешествий вы ведь бродили по множеству джунглей во множестве дальних краев?

– Без сомнения.

– Откройте мне, леди Бассетт, – сказал Сирил проникновенно, – когда вы изводили обитателей указанных джунглей своим присутствием, не приходилось ли вам обращать внимание на один факт? Я имею в виду тот факт, что Любовь царит повсюду – и даже в джунглях. Любовь, вне зависимости от границ и запретов, от национальности и биологического вида, опутывает своими чарами любое одушевленное создание. А потому, кем бы ни был каждый отдельно взятый индивид – туземцем с берегов Конго, американским поэтом-песенником, ягуаром, броненосцем, модным портным или мухой цеце, – он обязательно устремится на поиски подруги. Так почему же не может устремиться на поиски таковой специалист по интерьерам и планированию декоративных садов? Посудите сами, леди Бассетт.

– Мистер Муллинер, – сказала его соседка по комнате, – вы нализались.

Сирил взмахнул рукой в широком жесте и рухнул с кровати.

– Предположим, что я нализался, – сказал он, вновь приняв прежнее положение, – но тем не менее, как бы вы ни возражали, вам никуда не уйти от того факта, что я люблю вашу дочь Амелию.

Наступила напряженная пауза.

– Что вы сказали?! – вскричала леди Бассетт.

– Когда? – рассеянно спросил Сирил, так как он почти грезил наяву и, насколько позволяло одеяло, загибал пальцы на ноге своей собеседницы, играя в детскую игру «Эта свинка поехала на рынок, а эта осталась дома» и так далее до пяти свинок.

– Я не ослышалась? Вы упомянули мою дочь Амелию?

– Сероглазая девушка среднего роста, каштановые волосы с рыжеватым отливом, – услужливо напомнил ей Сирил. – Черт возьми, вы не можете не знать Амелии. Она повсюду бывает. И позвольте кое-что вам сказать, миссис… забыл вашу фамилию. Мы с ней поженимся, если я сумею добиться согласия ее гнусной матери. Говоря между нами, старыми друзьями, каковы, по-вашему, мои шансы?

– Ничтожны.

– Как?

– Учитывая, что я мать Амелии…

Сирил заморгал в искреннейшем изумлении.

– А ведь и правда! Я вас не узнал? Вы были здесь все это время?

– Была.

Внезапно глаза Сирила посуровели. Он чопорно выпрямился.

– Что вы делаете в моей кровати? – спросил он грозно.

– Это не ваша кровать.

– Так чья же?

– Моя.

Сирил безнадежно пожал плечами.

– По-моему, все это выглядит очень странно, – сказал он. – Мне, полагаю, придется поверить вашей истории, но я готов повторить, что считаю все это весьма подозрительным и намереваюсь произвести строжайшее расследование. Предупреждаю вас: все главари и зачинщики мне известны. Желаю вам самой спокойной и доброй ночи.

Примерно час спустя Сирил, который расхаживал по террасе в глубоком размышлении, вновь отправился в Голубую комнату на поиски информации. Перебрав в уме подробности недавней беседы, он внезапно обнаружил, что один вопрос так и остался без ответа.

– Э-эй, – сказал он.

Леди Бассетт оторвалась от книги с явной досадой.

– У вас нет своей комнаты, мистер Муллинер?

– Есть, как же, – сказал Сирил. – Меня поместили в Комнату Надо Рвом. Но я хотел бы кое-что у вас уточнить.

– Ну?

– Вы сказали, можно мне или нельзя?

– Что вам можно или нельзя?

– Жениться на Амелии.

– Нет, нельзя.

– Нет?

– Нет!

– А! – сказал Сирил. – Ну так еще раз: наше вам с кисточкой.

Однако в Комнату Надо Рвом удалился мрачный Сирил Муллинер. Теперь он разобрался в положении дел. Мать девушки, которую он любил, отказывалась признать его достойной партией. Положеньице хуже некуда, думал Сирил, угрюмо извлекая себя из ботинок.

Но тут он чуть повеселел. Возможно, его жизнь погублена безвозвратно, однако у него остаются еще две нечитаные трети «Стрихнина в супе».

В тот самый момент, когда поезд подошел к Баркли-Регис, Сирил как раз вгрызся в главу, где инспектор Тленн заглядывает в полуоткрытую дверь подвала и, со свистом втянув воздух в судорожно вздымающуюся грудь, с ужасом отшатывается. Дальше могло быть только еще заманчивее, и он шагнул к туалетному столику, на который распаковавший чемоданы лакей должен был, по его расчетам, положить роман. Вдруг по его позвоночнику поползла ледяная струя, а комната затанцевала вместе со всей мебелью.

Вновь он вспомнил, что оставил роман в вагоне.

И взвизгнул, как попавшая в капкан зверушка. Потом, шатаясь, добрался до кресла.

Тема горькой потери часто разрабатывалась поэтами, и они проиграли всю гамму эмоций, обнажая перед нами муки тех, кто потерял родителей, жен, детей, деньги, славу, собак, кошек, горлиц, возлюбленных, лошадей и даже запонки. Но ни один поэт еще не коснулся самой горестной из утрат – той, которую переживает человек, прочитавший детективный роман до половины и оказавшийся без него перед отходом ко сну.

Сирил не осмеливался и помыслить о предстоящей ему ночи. Уже его мозг метался из стороны в сторону, будто раненая змея, ища хоть какого-то объяснения странному поведению инспектора Тленна. Хорейшо Слингсби никогда не подводил своих читателей. Он был не из тех авторов, которые в следующей главе натянули бы читателю нос, уведомив его, что инспектор Тленн ужаснулся, внезапно вспомнив, что забыл опустить письмо, которое его заботам поручила супруга. Если взгляд в полуоткрытую дверь подвала подействовал на нервы сыщика, сотворенного Слингсби, это сулило выпотрошенный труп за ней или, по меньшей мере, отрубленную кисть.

Тихий стон смертной муки вырвался у Сирила. Что делать? Что делать? И даже заменить «Стрихнин в супе» на что-либо более или менее сносное было невозможно. Он прекрасно знал, что подстерегало бы его в библиотеке, рискни он туда пойти. Сэр Мортимер Уингем во всех отношениях следовал традициям помещиков, круглый год проживающих в своих поместьях. Леди Уингем исповедовала эзотерические религии. Чтение супругов отвечало их вкусам. В библиотеке Сирила поджидали в засаде книги о бахаизме, тома «Сельской энциклопедии» в пропыленных кожаных переплетах, «Два года на солнечном Цейлоне» преподобного Орло Уотербери, но ни следа чего-нибудь эдакого, что могло бы заинтересовать Скотленд-Ярд, или чего-нибудь с ведерком крови и парочкой-другой трупов, в которые можно уйти с головой.

Что же – если вернуться к исходной точке – делать?

И внезапно, будто в ответ на этот вопрос, его осенило. Он воспрял духом, найдя выход из положения.

Час был достаточно поздний. Леди Бассетт уже, конечно, заснула, а «Стрихнин в супе» покоится на тумбочке у ее изголовья. Надо всего лишь прокрасться туда и сцапать книгу.

Чем больше Сирил взвешивал эту идею, тем заманчивей она представлялась ему. И ведь никак нельзя сказать, будто ему не известен путь к комнате леди Бассетт или топография указанной комнаты. У него было ощущение, что все последние годы своей жизни он прожил в этой комнате. Он мог бы разгуливать по ней с закрытыми глазами.

Сирил долее не колебался. Облачившись в халат, он покинул свою комнату и торопливо зашагал по коридору.

Открыв дверь Голубой комнаты и осторожно притворив ее за собой, Сирил на миг замер, исполненный тех чувств, которые охватывают человека по возвращении в знакомые, дорогие сердцу места. Милая старушка комната, совсем такая же, как прежде! На него нахлынули воспоминания. Кругом царила тьма, но это его не задержало. Он знал, где находится тумбочка, и, крадучись, приблизился к ней.

Походка Сирила Муллинера напомнила бы леди Бассетт, будь она очевидицей происходящего, коварные повадки малого игуанодона, выслеживающего добычу. Лишь в одном методы Сирила отличались от методов этого обитателя девственной глуши. Игуанодоны (это относится не только к малым, но и к большим игуанодонам) крайне редко спотыкаются о шнуры на полу и совлекают прикрепленные к этим шнурам лампы на пол с таким грохотом, будто рухнула тонна кирпичей.

А Сирил совлек. Едва он успел схватить книгу и спрятать ее в карман халата, как его ступня запуталась в шнуре, лампа на столе легко взмыла в воздух и под звон, который могла бы издать сотня тарелок, одновременно распадающихся на куски в руках сотни судомоек, в штопоре ткнулась об пол и погибла безвозвратно.

В тот же миг леди Бассетт, которая занималась изгнанием летучей мыши через балконную дверь, вернулась в комнату с балкона и зажгла свет.

Сказать, что Сирил Муллинер растерялся, значило бы исказить факты. Ничего подобного этой катастрофе с ним не случалось с тех пор, как на восьмом году жизни, тайно проникнув в материнский буфет в чаянии джема, он сдернул себе на голову три полки, содержавшие молоко, масло, пикули, сыр, яйца, кексы и мясные консервы. И в данный момент его чувства почти идеально повторяли те, которые он испытал в своем нежном детстве.

Леди Бассетт тоже несколько утратила безмятежность духа.

– Вы! – сказала она.

Сирил кивнул, пытаясь миротворчески улыбнуться.

– Привет! – сказал он.

На этот раз его радушная хозяйка выразила явное неудовольствие.

– Неужели я не могу остаться одна ни на минуту, мистер Муллинер? – спросила она сурово. – Надеюсь, я женщина без глупых предрассудков, однако идею совместных спален одобрить не могу.

Сирил попытался ее умаслить.

– Я все время возникаю и возникаю, – сказал он.

– Возникаете, – согласилась леди Бассетт. – Услышав, что мне предоставили эту комнату, сэр Мортимер предупредил меня, что в ней, согласно фамильной легенде, являются привидения. Знай я, что являетесь в ней вы, я немедленно собрала бы вещи и перебралась в местную гостиницу.

Сирил поник головой. Он не мог не почувствовать, что заслужил этот упрек.

– Признаю, – сказал он, – что мое поведение небезупречно. В оправдание могу лишь сослаться на свою безмерную любовь. Это не светский визит, леди Бассетт. Я заглянул к вам, потому что хотел вновь поднять вопрос о моем бракосочетании с вашей дочерью Амелией. Вы говорите, что против этого. Почему же вы против? Ответьте, леди Бассетт, будьте так добры.

– У меня для Амелии другие планы, – сухо сказала леди Бассетт. – Когда моя дочь выйдет замуж, она выйдет не за бесхребетное беспозвоночное – порождение нашей нынешней тепличной цивилизации, но за сильного, прямого, зоркоглазого подлинного мужчину о двух кулаках, закалившегося на бескрайних диких просторах. У меня нет желания обидеть вас, мистер Муллинер, – продолжала она мягче, – но вы должны признать, что в конечном счете вы – не более чем недопесок.

– Я это отрицаю! – горячо вскричал Сирил. – Я даже не знаю, что такое недопесок.

– Недопесок – это человек, который ни разу не видел, как солнце восходит над Нижней Замбези, который не будет знать, что ему делать, когда его атакует носорог. Извините, мистер Муллинер, но как вы поступите, если вас атакует носорог?

– Я, – сказал Сирил, – не вращаюсь в одних кругах с атакующими носорогами.

– Или возьмем другой простой случай, какие происходят каждый день. Предположим, вы переходите по примитивному мосту через речку в Экваториальной Африке. Вы задумались о всяких пустяках и перестали замечать окружающее. А очнувшись, видите, что с ветвей над вашей головой к вам тянет разверстую пасть сетчатый питон. И тотчас замечаете, что на дальнем конце моста изготовилась к прыжку пума, а у ближнего конца двое охотников за головами (назовем их Пат и Майк) уже поднесли к губам трубки с отравленными дротиками. При этом внизу в воде притаился аллигатор. Как вы поступили бы в подобном случае, мистер Муллинер?

Сирил взвесил все обстоятельства.

– Я бы смутился, – вынужден он был сознаться. – Я не знал бы, куда смотреть.

Леди Бассетт испустила презрительный, но веселый смешок.

– Вот именно! Однако подобная ситуация не причинила бы Лестеру Маплдерхему ни малейших неудобств.

– Лестеру Маплдерхему?

– Человеку, который станет мужем моей дочери Амелии. Он попросил у меня ее руки вскоре после обеда.

Сирил зашатался. От удара столь внезапного и неожиданного он словно превратился в желе. Но ведь ему бы следовало этого ожидать. Путешественники по пустыням и дебрям, охотники на крупную дичь держатся друг за дружку.

– В ситуации вроде той, которую я набросала, Лестер Маплдерхем просто спрыгнул бы с моста, выждал, пока аллигатор не ринулся на него, всунул крепкий сук между его челюстями, а затем поразил копьем в глаз, позаботившись о том, чтобы не угодить под хлещущий хвост. После чего унесся бы вниз по течению до какого-нибудь менее опасного места. Вот какого мужчину я хочу видеть своим зятем.

Сирил молча вышел из комнаты. Даже тот факт, что «Стрихнин в супе» теперь покоился у него в кармане, не рассеял его черного настроения. Вернувшись к себе, он угрюмо швырнул роман на кровать и начал расхаживать взад и вперед. Однако уже на третьем «вперед» дверь отворилась.

Услышав щелчок замка, Сирил решил было, что его навестила леди Бассетт, которая, обнаружив потерю, сложила два и два, получила четыре и явилась потребовать свою собственность назад. И он проклял безрассудность, с какой швырнул искомую собственность на такое открытое всем взорам место, как кровать.

Но вошла не леди Бассетт. Вошел Лестер Маплдерхем. Облаченный в пижаму, расцветка каковой напомнила Сирилу будуар, интерьер которого он недавно сотворил для светской поэтессы, путешественник и охотник остановился, скрестил руки на груди и устремил на Сирила зоркие глаза.

– Выкладывайте драгоценности! – заявил Лестер Маплдерхем.

Сирил растерялся:

– Драгоценности?

– Драгоценности!

– Какие драгоценности?

Лестер Маплдерхем нетерпеливо дернул головой:

– Я не знаю, какие драгоценности. Возможно, Жемчуга Уингемов, или Бриллианты Бассеттов, или же Сапфиры Симпсонов. Я не заметил, из какой именно комнаты вы выходили, когда я вас увидел.

Сирил начал понимать.

– А-а! Вы видели, как я выходил из какой-то комнаты?

– Да. Я услышал грохот, а когда выглянул, увидел, как вы удаляетесь по коридору.

– Я могу все объяснить, – сказал Сирил. – Я только что имел беседу с леди Бассетт сугубо личного свойства. К брильянтам это никакого отношения не имеет.

– Вы уверены? – спросил Маплдерхем.

– Вполне, – ответил Сирил. – Мы беседовали о носорогах, и питонах, и о ее дочери Амелии, и об аллигаторах, и всем таком прочем, а потом я ушел.

Однако Лестер Маплдерхем продолжал сомневаться.

– Хм! – сказал он. – Если утром кто-нибудь чего-нибудь хватится, я буду знать, что делать. – Его взгляд скользнул по кровати. – Э-эй! – продолжал он с внезапным воодушевлением. – Последний роман Слингсби? Ну-ну! Я как раз собирался его купить. Говорят, он очень неплох. «Лидс Меркюри» рекомендует «эти захватывающие страницы…».

Маплдерхем повернулся к двери, и в мучительном ужасе Сирил понял, что тот намерен забрать книгу с собой. Она легонько покачивалась в бронзовой от загара руке размером в окорок средней величины.

– Э-эй! – яростно вскричал он.

Лестер Маплдерхем обернулся:

– Вы что-то сказали?

– Нет, ничего, – сказал Сирил. – Только спокойной ночи.

Когда дверь затворилась, он бросился на кровать, проклиная себя за мерзкую трусость, которая помешала ему вырвать книгу у охотника на крупную дичь. Был момент, когда он чуть не выхватил ее, но за этим моментом последовал момент, когда он перехватил взгляд похитителя книги. Ощущение было такое, словно он обменивался взглядом с атакующим носорогом леди Бассетт.

И вот теперь из-за подобной слабости духа он вновь остался без «Стрихнина в супе».

Сирил не мог бы сказать, как долго он бился в тисках этих мрачных мыслей. Отвлек его от них звук вновь отворяемой двери.

Перед ним стояла леди Бассетт. Было ясно, что она находится во власти сильнейшего чувства. Теперь в добавок к леди Макбет и сказочному Людоеду она обрела явное сходство с тигрицей, защищающей своего тигренка.

Ее дрожащий перст указывал на Сирила.

– Подлый пес! – вскричала она. – Верни мне книгу!

Сирил огромным усилием воли сдержал дрожь.

– Какую книгу?

– Книгу, которую ты утащил из моей комнаты!

– Кто-то утащил книгу из вашей комнаты? – Сирил хлопнул себя ладонью по лбу. – Боже правый! – вскричал он.

– Мистер Муллинер, – холодно сказала леди Бассетт, – побольше книги, поменьше бреда.

Сирил поднял ладонь:

– Я знаю, кто похитил вашу книгу. Это сделал Лестер Маплдерхем.

– Какая нелепость!

– Да, похитил, говорю вам. Когда я буквально несколько минут тому назад направлялся в вашу комнату, я увидел, как он вышел оттуда, подозрительно озираясь. Помнится, меня это удивило. Он в Комнате С Часами. Если мы заглянем туда сейчас, то поймаем его с добычей в руках.

Леди Бассетт задумалась.

– Это невозможно, – заявила она после паузы. – Он не способен на подобный поступок. Лестер Маплдерхем – это человек, который как-то раз убил льва ножом для открывания рыбных консервов.

– От таких-то и можно ожидать самого худшего, – сказал Сирил. – Спросите кого угодно.

– И он помолвлен с моей дочерью. – Леди Бассетт помолчала. – Впрочем, помолвка долго не продлится, если окажется, что вы сказали правду. Идемте, мистер Муллинер.

Бок о бок прошли они по безмолвному коридору. У двери Комнаты С Часами они остановились. Из-под нее пробивалась полоска света. Сирил, безмолвно указав на это зловещее доказательство чтения в постели, заметил, что его спутница выпрямилась и что-то произнесла про себя, видимо, на каком-то туземном диалекте.

В следующий миг она распахнула дверь и одним прыжком, будто зебу, специально подобравшийся для такого прыжка, оказалась у кровати и вырвала книгу из рук Лестера Маплдерхема.

– Ага! – воскликнула леди Бассетт.

– Ага! – воскликнул Сирил, чувствуя, что у него нет выбора лучше, чем следовать примеру этой женщины.

– Э-эй! – удивленно сказал Лестер Маплдерхем. – Что-то случилось?

– А, так это вы украли мою книгу!

– Вашу книгу? – удивился Лестер Маплдерхем. – Да я взял ее почитать у мистера Муллинера. Вот у него.

– Очень правдоподобно! – сказал Сирил. – Леди Бассетт известно, что свой экземпляр «Стрихнина в супе» я забыл в вагоне поезда.

– Безусловно! – сказала леди Бассетт. – Разговоры вам не помогут, молодой человек. И позвольте сказать вам кое-что, возможно, вас заинтересующее. Если вы воображаете, что после подобного удара в спину вы женитесь на Амелии, то забудьте об этом!

– Сотрите из памяти, – подтвердил Сирил.

– Но послушайте…

– Ничего не стану слушать. Идемте, мистер Муллинер.

Она покинула комнату в сопровождении Сирила. Несколько шагов они прошли в молчании.

– Как своевременно пришло спасение, – сказал Сирил.

– Чье?

– Амелии. Только подумайте: быть связанной узами брака с подобным выродком. Каким облегчением для вас будет мысль, что она выйдет за благовоспитанного специалиста по интерьерам.

Леди Бассетт застыла как вкопанная. Теперь они находились перед Комнатой Надо Рвом. Она посмотрела на Сирила, подняв брови.

– Кажется, вы полагаете, мистер Муллинер, что ввиду случившегося я возьму вас в зятья?

Сирил зашатался.

– Разве нет?

– Разумеется, нет.

Внутри Сирила что-то словно лопнуло. Им овладела бесшабашность. На миг он превратился в сгусток отчаянной храбрости и огня, будто африканский леопард в брачный сезон.

– А! – сказал он.

И, ловко выхватив «Стрихнин в супе» из руки спутницы, прыгнул в свою комнату, захлопнул дверь и задвинул засов.

– Мистер Муллинер!

Это сквозь филенку просочился умоляющий голос леди Бассетт. Было ясно, что она потрясена до глубины души, и Сирил сардонически улыбнулся. Теперь условия мог диктовать он.

– Отдайте мне книгу, мистер Муллинер!

– И не подумаю, – ответил Сирил. – Я намерен сам ее почитать. Со всех сторон до меня доходят самые лестные отзывы об этом произведении. «Потрясающее, захватывающее чтение» – по мнению рецензента «Левого интеллекта».

Ответом ему был протяжный стон по ту сторону двери.

– Само собой, – сказал Сирил многозначительно, – если бы говорила моя будущая теща, ее слово, конечно, было бы законом.

Снаружи воцарилась тишина.

– Ну, хорошо, – сказала леди Бассетт.

– Мне можно бракосочетаться с Амелией?

– Можно.

Сирил отодвинул засов.

– Войдите… мама, – произнес он ласковым голосом. – Мы почитаем ее вместе в библиотеке.

Леди Бассетт все еще не оправилась от потрясения.

– Надеюсь, я поступила правильно, – сказала она.

– Абсолютно, – сказал Сирил.

– Вы будете хорошим мужем Амелии?

– Высшего сорта, – заверил ее Сирил.

– Но если и нет, – сказала леди Бассетт, покоряясь судьбе, – я не смогу заснуть, не дочитав эту книгу. Я как раз дошла до места, когда инспектор Тленн оказался заперт в подземной пещере Безликого Злодея.

Сирил задрожал от нетерпения.

– А там есть Безликий Злодей?! – вскричал он.

– Два Безликих Злодея, – сказала леди Бассетт.

– Ого-го-го! – сказал Сирил. – Не будем терять времени.

Бал-маскарад

Зала «Отдыха удильщика» была полнее обычного. День наших первых скачек всегда отличался наплывом посетителей. Кроме habitues[18], верного кружка слушателей, которые из вечера в вечер сидят у ног мистера Муллинера, там расположились шесть-семь случайных посетителей. Один из последних, белобрысый Светлый Эль, всем своим видом свидетельствовал, что допускал промашки в выборе лошадей. Он смотрел в никуда тусклыми глазами, и приятелю никак не удавалось хоть немного его развлечь. Добродушный Херес, один из завсегдатаев, посмотрел на страдальца с грубоватым сочувствием.

– Вашему другу, – сказал он, – не повредила бы доза муллинеровского «Взбодрителя».

– Что это за муллинеровский «Взбодритель»? – с любопытством спросил Виски С Лимонным Соком, один из чужаков. – Никогда о нем не слышал.

Мистер Муллинер снисходительно улыбнулся.

– Мой друг имеет в виду, – объяснил он, – тонизирующее средство, изобретенное моим братом Уилфредом, известным химиком. Его лишь изредка применяют для людей, так как состав изначально предназначался для воодушевления индийских слонов, чтобы во время охоты на тигров, столь популярной на их родине, они вели себя с непринужденной небрежностью. Но иногда отведать «Взбодритель» доводилось и людям – причем с весьма внушительными результатами. Не так давно я поведал здешнему обществу, как замечательно он подействовал на моего племянника Августина, младшего священника.

– Он его взбодрил?

– Весьма и весьма. Подействовало это средство и на его епископа, когда тот его испробовал. Бесспорно, отличнейшее тонизирующее средство, крепкое и бодрящее.

– Кстати, а как поживает Августин? – осведомился Херес.

– Превосходно. Не далее как нынче утром я получил от него письмо. Не помню, говорил ли я вам, что у него теперь приход в Уолсингфорде-ниже-Чивни-на-Темзе. Восхитительный уголок – жимолость, жимолость и румяные, точно яблочки, селяне.

– А последнее время с ним случались интересные происшествия?

– Весьма любопытно, что вы задали такой вопрос, – сказал мистер Муллинер, допивая горячее шотландское виски с лимоном и легонько постукивая по столу. – В письме, о котором я только что упомянул, он поведал преинтереснейшую историю. Она касается любви Рональда Брейси-Гаскойна и Гипатии Уэйс. Гипатия – школьная подруга жены моего племянника. И она гостила у них, ухаживая за ней во время тяжелой свинки. Кроме того, она племянница и подопечная духовного начальника Августина, епископа Стортфордского.

– Того епископа, что хлебнул «Взбодрителя»?

– Того самого, – сказал мистер Муллинер. – Что до Рональда Брейси-Гаскойна, то это состоятельный молодой человек, проживающий в окрестностях Уолсингфорда-ниже-Чивни-на-Темзе. Он, разумеется, из беркширских Брейси-Гаскойнов.

– Рональд, – задумчиво произнес Горькая Настойка С Лимонадом. – Вот имечко, которое мне никогда не нравилось.

– В этом отношении, – сказал мистер Муллинер, – ваше мнение расходится с мнением Гипатии Уэйс. Она считала его чудесным. Гипатия любила Рональда Брейси-Гаскойна со всем жаром пылкого девичьего сердца, и они заключили предварительную помолвку. Предварительную потому, что, прежде чем встать к стенке перед расстрельным взводом, юная пара должна была заручиться согласием епископа Стортфордского. Это был острый корень, торчавший посреди устланной розами тропинки их счастья, и довольно долго казалось, что Купидону суждено больно ушибить о него ножку.

Исходным пунктом моей истории (продолжал мистер Муллинер) я изберу прелестный июньский вечер, когда вся Природа словно улыбалась, а лучи заходящего солнца расплавленным золотом лились на живописный сад при доме священника в Уолсингфорде-ниже-Чивни-на-Темзе. На сельской скамье под раскидистым вязом Гипатия Уэйс и Рональд Брейси-Гаскойн следили, как удлиняются тени на тщательно подстриженном газоне, и девушке почудилось нечто символическое и зловещее в наползающем мраке. Она задрожала. Ей мнилось, что залитый солнечным светом газон воплощает ее счастье, а тени – грозный Рок, наползающий на него.

– Ты чем-то занят сейчас, Ронни? – спросила она.

– А? – сказал Рональд Брейси-Гаскойн. – Что? Занят? Ах, ты имеешь в виду – занят. Нет, я сейчас ничем не занят.

– В таком случае поцелуй меня! – воскликнула Гипатия.

– Ладненько, – сказал молодой человек. – Понимаю, на что ты намекаешь. Планчик неплох. Давай-ка.

И он поцеловал ее. И несколько мгновений они льнули друг к другу в крепком объятии. Затем Рональд нежно ее отодвинул и принялся энергично хлопать себя между лопатками.

– Жук или еще какая-то козявка, – объяснил он. – Наверное, свалился с дерева за воротник.

– Поцелуй меня еще раз, – прошептала Гипатия.

– Сей момент, старушенция, – сказал Рональд. – Как только разделаюсь с этим жуком или какой-то другой козявкой. Ты не вдаришь меня в четвертый позвонок, считая сверху вниз? Думаю, тогда он подожмет хвост.

Гипатия испустила резкое восклицание.

– Время ли сейчас, – вскричала она страстно, – разговаривать о жуках?!

– Ну, знаешь ли, а ты не можешь не знать, – сказал Рональд чуть виновато, – они просто-напросто заставляют обратить на себя внимание, если проваливаются за воротник. Полагаю, с тобой тоже так бывало. Не думаю, что при обычных обстоятельствах я упоминаю жуков больше десяти раз в год, но, по-моему, теперь он на пятом позвонке. Добрый крепкий удар с оттяжкой должен все поставить на место.

Гипатия стиснула руки. Она кипела тем лихорадочным раздражением, которое с дней Евы испытывают женщины, обнаружив, что связались с безнадежными олухами.

– Тупица, – сказала она с чувством. – Ты бормочешь про жуков и словно бы не понимаешь, что если хочешь меня целовать, так втисни в эту минуту как можно больше поцелуев, пока дорога свободна. До тебя вроде бы не доходит, что после этого вечера ты исчезнешь с экрана.

– Быть того не может! А почему?

– Сегодня вечером приезжает мой дядя Перси.

– Епископ?

– Да. И тетя Присцилла.

– И ты думаешь, я их не обворожу?

– Я знаю, что нет. Я им написала, что мы помолвлены, и сегодня днем получила письмо, что ты не годишься.

– Да нет! Неужели? Послушай, черт побери!

– «Безоговорочно» – написал дядя и подчеркнул.

– Не может быть! Подчеркнул?

– Да. Дважды. Очень черными чернилами.

Темная туча омрачила лицо молодого человека. Жук исполнил несколько пробных па у него на крестце, но не добился никакой реакции. В эту минуту целый кордебалет жуков вместе с солистами не привлек бы его внимания.

– Но что он имеет против меня?

– Он слышал, к примеру, что тебя исключили из Оксфорда.

– Так всех выдающихся людей исключали. Посмотреть хоть на этого… Как его бишь там? Он еще стихи пописывал. Шеллак или что-то вроде.

– И он еще не знает, что ты много танцуешь.

– Ну и что тут плохого? Я во всем этом не силен, но Давид ведь танцевал перед Саулом? Или я их с кем-то путаю. Но я твердо знаю, что кто-то танцевал перед кем-то и потому его ставили очень и очень высоко.

– Давид…

– Заметь, я не настаиваю на Давиде. Это легко мог быть Самуил.

– Давид…

– Или даже Нимиш, сын Бимиша, или кто-то в том же роде.

– Давид, или Самуил, или Нимиш, сын Бимиша, – сказала Гипатия, – не танцевал в «Родном доме вдали от родного дома».

Она намекала на новейший из фривольных ночных клубов, которые время от времени вырастают по берегам Темзы на удобном расстоянии от Лондона. Этот находился примерно в полумиле от дома священника.

– Епискуля из-за этого пищит? – с искренним удивлением спросил Рональд. – Ты серьезно говоришь, что он возражает против «Дома вдали от дома»? Да этот клуб почтеннее любого собора. Неужто он не знает, что полиция врывалась туда всего пять раз за все время его существования? Несколько простых слов, проясняющих это заблуждение, – и все в ажуре. Я побеседую со старичком.

Гипатия покачала головой.

– Нет, – сказала она. – Никакие разговоры не помогут. Он принял решение. В частности, он упомянул в письме, что чем увидеть меня замужем за суетной никчемностью вроде тебя, он с радостью предпочтет, чтобы я превратилась в соляной столб, как жена Лота. Бытие, девятнадцать, двадцать шесть. По-моему, очень выразительно, верно? А потому я предлагаю тебе незамедлительно заключить меня в объятия и осыпать мое лицо поцелуями. Это твой последний шанс.

Молодой человек собирался последовать ее совету, вполне оценив его здравость, но в этот момент со стороны дома донесся звучный мужской голос, который пробовал псалом для второго воскресенья перед третьим воскресеньем до Великого поста. И мгновение спустя хозяин дома, преподобный Августин Муллинер, появился в поле их зрения. Увидев молодых людей, он поспешил к ним, грациозно перепрыгивая через клумбы.

– Удивительной гибкостью обладает этот типчик, и физической и умственной, – сказал Рональд Брейси-Гаскойн, глядя на приближающегося Августина с тоскливой завистью. – Как он этого достигает?

– Вчера вечером он мне объяснил, – сказала Гипатия. – Он регулярно принимает тонизирующее средство. Муллинеровский «Взбодритель». Воздействует прямо на красные кровяные тельца.

– Дал бы он его отхлебнуть епискуле, – мрачно сказал Рональд. Внезапно в его глазах засияла надежда. – Послушай, Гип, старушенция! – воскликнул он. – А это идея! Ты не думаешь, что это идея? По-моему, весьма смахивает на идею. Если епискуля полакает это пойло, может, он получше меня оценит?

Гипатия, как и все девушки, намеревающиеся стать хорошими женами, добросовестно приучала себя считать любое предположение, высказанное ее будущим супругом и повелителем, редкой бессмыслицей.

– В жизни не слышала ничего глупее, – сказала она.

– А ты бы все-таки попробовала. Хуже ведь не будет, а?

– Разумеется, ничего подобного я делать не стану.

– А я так думаю, тебе обязательно стоит попробовать. Ну просто обязательно…

Развивать дальше эту тему ему не пришлось, так как они были уже не одни. Августин добрался до них. Его доброе лицо было очень серьезно.

– Послушай, Ронни, старик, – сказал Августин, – не хочу тебя торопить, но, мне кажется, я должен поставить тебя в известность, что епискули мужеского и женского полов уже грядут сюда со станции. На твоем месте я бы испарился. «Мудрый боится и удаляется». Притчи, четырнадцать, шестнадцать.

– Ну ладно, – мрачно сказал Ронни. – Думаю, – добавил он, обращаясь к Гипатии, – ты не захочешь удрать сегодня и напоследок пошаркать подошвами в «Доме вдали от дома»? Бал-маскарад, самое оно, а? Сможем проститься как следует и все такое прочее.

– В жизни не слышала ничего глупее, – машинально сказала Гипатия. – Конечно, удеру.

– Ладненько. Значит, встречаемся на дороге около двенадцати, – сказал Рональд Брейси-Гаскойн.

Он быстро удалился и вскоре скрылся из виду за кустами. Гипатия отвернулась с придушенным рыданием, и Августин ласково сжал ее руку в своих.

– Взбодрись, старушенция, – сказал он с чувством. – Не теряй надежды. Помни: «большие воды не могут потушить любви». Песнь Песней, восемь, семь.

– Какое там еще тушение любви? – сказала Гипатия раздраженно. – Наша беда в том, что у меня есть дядя в епископских гетрах и шляпе со шнурками, который не способен разглядеть Ронни и в подзорную трубу.

– Знаю, – сочувственно кивнул Августин. – И при мысли о вас мое сердце обливается кровью. Я ведь и сам прошел через такое. Когда я пытался жениться на Джейн, мне ставил палки в колеса будущий тесть, каких поискать. Типчик, можешь мне поверить, который сочетал постоянное бешенство со способностью закручивать кочергу вокруг своих бицепсов. Такт – вот перед чем он не устоял, и в вашем случае я опять намерен применить такт. У меня есть идейка. Не стану пока говорить какая, но можешь мне поверить – самое оно и онее не бывает.

– Как ты добр, Августин! – вздохнула девушка.

– Это от общения с бойскаутами. Возможно, ты заметила, что здешние места просто ими кишат. Но не беспокойся, старуха, я у тебя в долгу за то, как ты пестовала Джейн все эти недели, и я доведу вас до победного конца. Если не сумею обтяпать ваше дельце, то съем мои «Духовные гимны, старинные и современные». Причем в сыром виде.

И с этим доблестным обещанием Августин Муллинер прошелся колесом, перемахнул через скамью и отправился исполнять свои пастырские обязанности.

Спустившись вечером к обеду, Августин с некоторым облегчением заметил, что Гипатии среди присутствующих нет. Она ела вместе с Джейн в комнате выздоравливающей, а потому он мог свободно приступить к обсуждению ее дел. И едва слуги вышли из столовой, как он взял быка за рога.

– Послушайте, милые вы мои, – сказал он, – теперь, когда мы одни, я хотел бы потолковать с вами о Гипатии и Рональде Брейси-Гаскойне.

Леди епископша недовольно поджала губы. Она была дамой внушительного и величественного телосложения. Приятель Августина, служивший во время войны в танковых войсках, как-то сказал, что при виде этой дамы добрые старые деньки всплывают в его памяти особенно ярко. Ей, по его словам, не хватало только руля да пары пулеметов, не то ее можно было бы отправить на передовую, и никто глазом бы не моргнул.

– Прошу вас, мистер Муллинер, – сказала она холодно.

Но Августина это не остановило. Подобно всем Муллинерам, он в глубине души был человеком отчаянной храбрости.

– Они говорят, что вы подумываете всунуть им палку в колеса, – сказал он. – Уповаю, это не так?

– Именно так, мистер Муллинер. Не правда ли, Перси?

– Именно, – сказал епископ.

– Мы со всей тщательностью навели справки об этом молодом человеке и считаем его совершенно неподходящей партией.

– Неужели? – сказал Августин. – А я всегда считал его своим в доску. Что, собственно, вы имеете против него?

Леди епископша содрогнулась.

– Мы узнали, что его часто видят танцующим в поздние часы, причем не только в раззолоченных лондонских ночных клубах, но даже в Уолсингфорде-ниже-Чивни-на-Темзе, где, казалось бы, атмосфера должна быть чище. В здешних окрестностях имеется увеселительное заведение, которое, если не ошибаюсь, носит название «Родной дом вдали от родного дома».

– Да. Чуть дальше по дороге, – сказал Августин. – Там сегодня маскарад, если вы думаете туда заглянуть. Костюмы по желанию.

– Насколько я поняла, его видят там почти еженощно. Впрочем, против танцев qua[19] танцев, – продолжала леди епископша, – я ничего не имею. При соблюдении приличий это приятное и невинное развлечение. В дни юности я и сама блистала в польке, шотландке и контрдансах. Именно на танцевальном вечере в помощь неимущим дщерям священнослужителей англиканской церкви я познакомилась с моим будущим супругом.

– Неужели? – сказал Августин. – Ну что же, гип-гип ура! – И он осушил свою рюмку портвейна.

– Но танцы, как их понимают теперь, совсем другое дело. Не сомневаюсь, что бал-маскарад, как вы выразились, окажется на поверку одной из тех оргий, на которых не представленные друг другу люди обоих полов, не краснея, швыряют друг в друга цветными целлулоидными шариками и всякими иными способами ведут себя в манере, более подходящей для Содома и Гоморры, нежели для нашей милой Англии. Нет, мистер Муллинер, если этот молодой человек, Рональд Брейси-Гаскойн, имеет привычку посещать заведения вроде «Родного дома вдали от родного дома», он не годится в спутники жизни такой чистой юной девушке, как моя племянница Гипатия. Я права, Перси?

– Совершенно права, моя дорогая.

– Что же, тогда ладненько, – философски заметил Августин и заговорил о приближающемся панангликанском синоде.

Деревенская жизнь выработала у Августина превосходную привычку рано ложиться спать. Утром ему предстояло сочинить проповедь, и, чтобы завтра иметь свежую голову и быть в наилучшей форме, он удалился ко сну в одиннадцать. И поскольку он предвкушал восемь часов беспробудного сладкого сна, то с немалым раздражением ощутил около полуночи, что какая-то рука трясет его за плечо. Открыв глаза, он увидел, что свет горит, а возле его кровати стоит епископ Стортфордский.

– А-а! – сказал Августин. – Что-то стряслось?

Епископ благодушно улыбнулся и напел несколько тактов из духовного гимна. Он явно был в прекрасном расположении духа.

– Ничего, мой дорогой, – ответил он. – Вернее, совсем наоборот. Как вы, Муллинер?

– Отлично, епискуля.

– Ставлю две епитрахили против одного воротничка, вы чувствуете себя не столь превосходно, как я, – сказал епископ. – Наверное, что-то в здешнем воздухе. Последний раз я чувствовал себя так в вечер после Гребных гонок[20] тысяча восемьсот девяносто третьего года. У-ух! – продолжал он. – Тру-ля-ля! Как приятны шатры твои, о Иаков, и твои скинии, о Израиль! Числа, сорок четыре, пять[21]. – И, ухватившись за край кровати, он попытался сделать стойку на руках.

Августин смотрел на него с возрастающей тревогой. Он не мог избавиться от странного ощущения, что за этой кипящей энергией кроется нечто зловещее. Она не походила на обычное для его гостя настроение достойной веселости – в церковных кругах епископ славился своим бодрым оптимизмом.

– Да, – продолжал епископ, завершив гимнастические упражнения. – Я чувствую себя боевым петушком, Муллинер. Я полон сил. И мысль о том, чтобы потратить зря золотые часы ночи под одеялом, показалась мне настолько нелепой, что я не мог не встать и не заглянуть к вам, чтобы поболтать. И вот о чем я хочу поговорить с вами, мой милый. Не знаю, помните ли вы, как написали мне – после Крещения, если не ошибаюсь, – о том, какой успех имела здесь пантомима, которую вы поставили с бойскаутами? Вы, кажется, играли в ней Синдбада-Морехода?

– Совершенно верно.

– Так вот, дорогой Муллинер, я зашел спросить вас, цел ли еще этот костюм и не могу ли я позаимствовать его у вас.

– Для чего?

– Не важно для чего, Муллинер. Вам достаточно знать, что я должен получить этот костюм во благо церкви.

– Хорошо, епискуля. Найду его для вас завтра.

– Завтра не пойдет! Этот дух волокиты, откладывания дела на потом, эта вялая манера laissez faire[22] и мешкать, – сказал епископ, хмурясь, – от вас, Муллинер, я ничего подобного не ожидал. Ну-ну, – добавил он мягче, – не будем больше об этом. Просто отыщите костюм Синдбада, да пошевеливайтесь. И мы забудем, что произошло. А как он выглядит?

– Обычный матросский костюм, епискуля.

– Превосходно. Вероятно, к нему приложен и какой-то головной убор?

– Бескозырка с надписью на ленте «Крейсер В Стельку».

– Превосходно. Итак, мой милый, – сказал епископ, сияя улыбкой, – просто одолжите его мне, и я не стану более вас беспокоить. Дневные ваши труды в вертограде заслужили отдых. «Сладок сон трудящегося». Екклесиаст, пять, одиннадцать.

Едва дверь закрылась за его гостем, как Августин окончательно встревожился. Он лишь один-единственный раз видел своего духовного начальника в таком сверхприподнятом настроении. Два года назад, когда они отправились в Харчестер, старую школу епископа, открыть статую Хемела Хемстедского. Тогда, вспомнилось ему, епископ под воздействием слишком большой дозы «Взбодрителя» не удовольствовался торжественным совлечением покрывала со статуи, но в глухие часы ночи покрасил ее розовой краской. Августин все еще помнил бурю чувств, всколыхнувших его сердце, когда, выглянув в окно, он увидел, как прелат карабкается вверх по водосточной трубе, возвращаясь к себе в спальню. Не забыл он и скорбную жалость, с какой выслушал неубедительное объяснение епископа, что он, епископ – кошка, принадлежащая кухарке.

О сне в подобных обстоятельствах не могло быть и речи. С тоскливым вздохом Августин набросил халат и спустился к себе в кабинет, решив, что теперь будет в самый раз поработать над проповедью.

Кабинет Августина был на первом этаже и выходил в сад. Ночь была чудесная, и он открыл стеклянную дверь террасы, чтобы полнее насладиться благоуханием цветов, льющимся из сада. Затем сел за письменный стол и приступил к сочинению проповеди.

Сотворение проповеди, сколько-нибудь осмысленной и все-таки доступной умам его сельской паствы, всегда требовало от Августина Муллинера предельной сосредоточенности. Вскоре он с головой ушел в работу и не замечал ничего вокруг, поглощенный поисками простенького синонима в один слог для «супралапсарианизма»[23]. Глаза у него остекленели от усилий, а кончик языка, высунувшийся из левого уголка рта, описывал медлительные круги.

Очнувшись от этого транса, он сообразил, что кто-то окликает его по имени и он более в комнате не один.

В его кресле, в зеленом халатике, облегающем гибкую юную фигурку, сидела Гипатия Уэйс.

– Приветик, – сказал Августин. – Ты здесь?

– Приветик, – сказала Гипатия. – Да, я здесь.

– Я думал, ты отправилась в «Дом вдали от дома» на встречу с Рональдом.

Гипатия покачала головой:

– Мы туда не добрались. Ронни по знакомству предупредили, что в эту ночь готовится полицейский налет. И мы решили воздержаться.

– Правильно! – сказал Августин с одобрением. – Осмотрительность прежде всего. Какое бы дело ты ни начал, памятуй о конце и никогда не промахнешься. Екклесиаст, семь, тридцать шесть[24].

Гипатия прикоснулась платочком к глазам.

– Я не могла уснуть, увидела свет и спустилась. Я так несчастна, Августин.

– Из-за положения с Ронни?

– Да.

– Не вешай носа. Все будет тип-топ.

– Не понимаю, с чего ты взял! Ты слышал, как дядя Перси и тетя Присцилла говорят о Ронни? Будто он по меньшей мере Блудница Вавилонская.

– Знаю-знаю. Но как я намекнул сегодня, у меня есть идейка. Я много думал о вашем положении, и, полагаю, ты согласишься со мной, что загвоздка в твоей тете Присцилле. Умягчи ее, и епискуля сам умягчится. То, что она скажет сегодня, он скажет на следующий день. Иными словами, если мы перетянем ее на нашу сторону, он тут же даст тебе благословение. Я прав или не прав?

Гипатия кивнула.

– Да, – сказала она. – Это верно. Дядя Перси всегда делает то, что ему велит тетя Присцилла. Но как ты думаешь ее умягчить?

– С помощью муллинеровского «Взбодрителя». Помнишь, сколько раз я хвалил тебе свойства этого замечательного тонизирующего средства? Оно удивительным образом преображает взгляд на мир. Достаточно подлить несколько капель в теплое молоко твоей тети Присциллы завтра вечером, и ты будешь потрясена результатами.

– Ты гарантируешь?

– Стопроцентно.

– Тогда все хорошо, – сказала девушка, заметно повеселев. – Потому что именно это я и сделала сегодня вечером. Ронни как раз предложил такой фокус, когда ты подошел к нам в саду, ну, я и решила попробовать. Нашла бутылку вот в этом шкафчике, подлила в теплое молоко тети Присциллы, а для равновесия и в пуншик дяди Перси.

Ледяная рука стиснула сердце Августина Муллинера. Он начал постигать скрытые пружины сцены, недавно разыгравшейся у него в спальне.

– Сколько? – охнул он.

– Самую чуточку, – сказала Гипатия. – Я не собиралась травить милых старичков. Примерно по столовой ложке на нос.

Из уст Августина вырвался хриплый дрожащий стон.

– Знаешь ли ты, – сказал он глухим голосом без всякого выражения, – что средняя доза для взрослого слона составляет одну чайную ложку?

– Не может быть!

– Может. Перебор в дозировке приводит к самым жутким последствиям. – Он снова застонал. – Неудивительно, что епископ вел себя немного странно, когда недавно говорил со мной.

– Странно себя вел?

Августин скорбно кивнул:

– Он вошел ко мне, ухватился за край кровати, сделал стойку на руках и ушел в моем костюме Синдбада-Морехода.

– Зачем он ему понадобился?

Августин содрогнулся.

– Страшно подумать, – сказал он, – но не замыслил ли он посещение «Дома вдали от дома»? Там же маскарад, помнишь?

– Ах да, конечно! – сказала Гипатия. – Пожалуй, именно поэтому тетя Присцилла зашла ко мне час назад и спросила, не одолжу ли я ей мой костюм Коломбины.

– Не может быть! – вскричал Августин.

– Очень даже может. Я не поняла, зачем он ей понадобился. Но теперь все ясно.

Августин испустил стон, вырвавшийся из самых глубин его души.

– Сбегай в ее спальню, посмотри, там она или нет, – сказал он. – Если я не слишком ошибаюсь, мы посеяли ветер и пожнем бурю. Осия, восемь, семь.

Гипатия убежала наверх, а Августин принялся мерить комнату лихорадочными шагами. Он завершил пять кругов и начал шестой, как вдруг снаружи донесся шум, в стеклянную дверь влетело нечто матросское и, тяжело дыша, рухнуло в кресло.

– Епискуля! – вскричал Августин.

Епископ сделал ему знак рукой, обещая побеседовать с ним, как только восстановит дыхание, и продолжал пыхтеть. Августин смотрел на него с глубокой озабоченностью. В облике его гостя было что-то подержанное. Часть синдбадовского костюма была сорвана с него, будто какой-то необоримой силой, а бескозырка вовсе исчезла. Казалось, оправдались наихудшие опасения Августина.

– Епискуля! – вскричал он снова. – Что произошло?

Епископ выпрямился в кресле. Дышал он уже спокойнее, и на его лице появилось довольное – почти самодовольное – выражение.

– Фу-у-у! – сказал он. – Было дело!

– Скажите мне, что произошло? – испуганно умолял Августин.

Епископ поразмыслил, располагая факты в хронологическом порядке.

– Ну, – сказал он, – когда я добрался до «Родного дома вдали от родного дома», там все танцевали. Отличный оркестр. Отличная музыка. Отличный паркет. Так что я начал танцевать.

– Вы танцевали?

– Разумеется, я танцевал, Муллинер, – ответил епископ с величавым достоинством, так ему шедшим. – Джигу. В подобных случаях, считаю я, долг высшего духовенства – подавать благой пример. Вы же не думали, что я отправлюсь в место, подобное «Дому вдали от дома», раскладывать пасьянсы? Безобидные развлечения не запрещены, если мне не изменяет память.

– Но вы умеете танцевать?

– Умею ли я танцевать? – сказал епископ. – Умею ли я ТАНЦЕВАТЬ, Муллинер? Вы слышали про Нижинского?

– Да.

– Мой сценический псевдоним.

Августин судорожно сглотнул.

– С кем вы танцевали? – спросил он.

– Сначала, – сказал епископ, – я танцевал соло. Но затем, к счастью, появилась моя дорогая супруга, просто пленительная в костюме из какого-то воздушного материала, и мы танцевали вместе.

– Она не удивилась, увидев вас там?

– Нисколько. С какой стати?

– Ну-у, не знаю.

– Так зачем вы спрашивали?

– Я не подумал.

– Всегда думайте, прежде чем заговорить, Муллинер, – сказал епископ.

Дверь отворилась, и вбежала Гипатия.

– Ее там… – Она умолкла. – Дядя! – воскликнула она.

– А, моя дорогая! – сказал епископ. – Но слушайте дальше, Муллинер. Мы танцевали и танцевали, и тут возникла крайне досадная помеха. Только мы вошли во вкус – все вокруг менялись партнерами и превосходно проводили время, – как вдруг откуда ни возьмись нахлынули полицейские, и – конец веселью. Крайне грубый и неприятный сброд. К тому же любители совать нос не в свои дела. Один без конца выспрашивал мою фамилию и адрес. Но я вскоре положил конец этому вздору. Врезал ему в глаз.

– Вы врезали ему в глаз?

– Врезал в глаз, Муллинер. Вот тогда-то и был порван ваш костюм. Этот субъект совсем меня допек. Пропускал мимо ушей мои слова, что свое имя и адрес я сообщаю только старейшим и ближайшим друзьям, и имел наглость ухватить меня за то, что, я полагаю, портной назвал бы свободной складкой ниже пояса в моем одеянии. Ну, естественно, я и врезал ему в глаз. Я происхожу из рода воинов, Муллинер. Мой предок, епископ Одо, славился во времена Вильгельма Завоевателя умением искусно орудовать боевым топором. Вот я и вдарил этого типа. Ну и кувыркнулся же он! – сказал епископ, довольно посмеиваясь.

Августин и Гипатия переглянулись.

– Но, дядя… – начала Гипатия.

– Не перебивай, дитя мое, – сказал епископ. – Я теряю нить из-за того, что ты меня все время перебиваешь. О чем бишь я? Ах да! Ну, тогда общее смятение еще более усилилось. Tempo[25] всего, так сказать, происходящего убыстрилось. Кто-то погасил освещение, а еще кто-то опрокинул стол, и я счел за благо удалиться. – Его лицо приняло задумчивое выражение. – Уповаю, – сказал он, – что моя дорогая супруга также сумела удалиться без особых затруднений. Когда я видел ее в последний раз, она выпрыгивала в окно – по моему мнению, с большой грацией и самообладанием. А вот и она! И нисколько не расстроена после своих приключений. Входи, входи, моя дорогая. Я как раз рассказывал Гипатии и нашему любезному хозяину о приятном вечере, который мы провели.

Леди епископша стояла, еле переводя дух. Она была не в лучшей форме. И походила на танк, у которого вышел из строя один цилиндр.

– Спаси меня, Перси! – еле выговорила она.

– Непременно, моя дорогая, – душевно сказал епископ. – От чего?

Леди епископша безмолвно указала на стеклянную дверь. Сквозь нее, как воплощение Рока, широким шагом входил полицейский. И тоже дышал тяжело, словно страдал запалом.

Епископ выпрямился во весь рост.

– Объясните, – сказал он холодно, – что означает такое вторжение?

– Уф! – сказал полицейский, закрыл дверь и прислонился к ней.

Августин решил, что настал момент, когда необходимо пустить в ход такт.

– Добрый вечер, констебль, – сказал он радушно. – Вы, мне кажется, тренировались? Полагаю, вам не помешает выпить чего-нибудь освежающего.

Полицейский облизнулся, но ничего не ответил.

– У меня здесь в шкафчике есть превосходное тонизирующее средство, – продолжал Августин, – и, думаю, оно восстановит ваши силы. Я добавлю к нему немножко зельтерской.

Полицейский взял стаканчик, но как-то рассеянно. Его внимание по-прежнему было приковано к епископу и его супруге.

– Попалась, а? – сказал он.

– Я не понимаю вас, констебль, – сурово отозвался епископ.

– Я гнался за ней, – сказал полицейский, указывая на леди епископшу, – добрую милю, не меньше.

– Следовательно, вы вели себя, – возмущенно сказал епископ, – самым непозволительным и неуместным образом. По совету врача моя дорогая супруга каждую ночь перед отходом ко сну совершает краткую пробежку по пересеченной местности. До чего мы дожили, если она не может выполнять медицинских предписаний, не подвергаясь преследованиям – причем крайне назойливым – со стороны местной полиции!

– А в «Дом вдали от дома» она тоже зашла по предписанию врача? – въедливо осведомился полицейский.

– Я был бы весьма удивлен, узнав, – сказал епископ, – что моя дорогая супруга оказалась в окрестностях упомянутого вами заведения.

– Вы там тоже были, я вас видел.

– Абсурд!

– Я видел, как вы поставили фонарь констеблю Букеру.

– Смешно!

– Если вас там не было, – сказал полицейский, – так почему на вас матросский костюм?

Епископ поднял брови.

– Я не могу допустить, чтобы мой выбор костюма, – сказал он, – сделанный (едва ли стоит об этом упоминать) после долгих размышлений и взвешивания, подвергался критике со стороны человека, который постоянно является на публике в синей форме и шлеме. Что именно, могу ли я спросить, вы находите достойным осуждения в матросском костюме? Нет ничего дурного, смею сказать, ничего позорного в матросском костюме. Многие из славнейших сынов Англии носили матросские костюмы. Нельсон, адмирал Битти…

– И капитан Флинт, – сказала Гипатия.

– И, как ты говоришь, капитан Флинт.

Полицейский грозно нахмурился. Как мастер ведения дискуссии он вынужден был признать, что столкнулся с более сильными противниками. И все-таки, словно бы он говорил себе, должен же быть ответ даже на эти неопровержимые доводы, которые он только что выслушал. Чтобы смазать свой мыслительный механизм, он взял стаканчик с «Взбодрителем» и зельтерской и осушил его одним глотком.

Тут же – будто след дыхания, испаряющийся со стали, – хмурое выражение стерлось с его лица, сменившись улыбкой невообразимой доброты и благожелательности. Он вытер усы и засмеялся какому-то приятному воспоминанию.

– Смеху было! – сказал он. – Когда старик Букер перекувыркнулся. Даже не знаю, видел ли я когда-нибудь удар лучше. Четко, чисто… И ведь всего дюймов шесть размаха, верно? Видно, вы в свое время боксировали, сэр.

В ответ на улыбку полицейского суровая непреклонность исчезла с лица епископа. Он уже не походил на Савонаролу, обличающего людские грехи, и вновь обрел обычное добродушие.

– Угадали, констебль, – сказал он, просияв. – Когда я был несколько моложе, то два года побеждал в открытом чемпионате среди младших священников в тяжелом весе. Видно, старая сноровка не ржавеет.

Полицейский снова засмеялся:

– Что так, то так, сэр. Но, – продолжал он с досадой, – понять не могу, зачем было устраивать такую заварушку? Наш чурбан-инспектор говорил: «Устроите налет на «Дом вдали от дома», ребята, понятно?» Ну, мы и устроили. Только у меня не лежало к этому сердце, и у остальных сердце к этому тоже не лежало. Что, спрашивается, плохого, если люди разумно повеселятся? Я так считаю. Ничего тут плохого.

– Абсолютно так, констебль.

– Вот я и говорю, пусть люди веселятся, как им нравится, вот что я говорю. А если полицейские привяжутся, врежьте им в глаз, говорю я, ну как вы – констеблю Букеру. Вот что я говорю.

– И правильно, – сказал епископ, оборачиваясь к жене. – Человек большого ума, не правда ли, моя дорогая?

– Его лицо с самого начала показалось мне очень симпатичным, – сказала леди епископша. – Как вас зовут, констебль?

– Смит, дамочка, но называйте меня Сирилом.

– Разумеется, – сказала леди епископша. – С истинным удовольствием. Много лет назад я в Линкольншире была знакома с некими Смитами. Сирил, они не ваши родственники?

– Может, и так, дамочка. Мир тесен.

– Хотя, насколько помнится, их фамилия была Робинсон.

– Такова жизнь, дамочка, так ведь? – сказал полицейский.

– Именно так, Сирил, – сказал епископ. – Ваша правда.

Это пиршество любвеобилия, которое с каждой минутой становилось все более вязким и липким, нарушил холодный голос Гипатии Уэйс.

– Ну, должна сказать, – сказала Гипатия, – и хороши же вы!

– Кто хороши, дамочка? – осведомился полицейский.

– Да эти двое, – объяснила Гипатия. – Вы женаты, констебль?

– Нет, дамочка. Я всего лишь одинокая щепка, несомая рекой жизни.

– Ну, во всяком случае, я уверена, вы знаете, что такое любовь.

– И еще как, дамочка.

– Ну так я люблю мистера Брейси-Гаскойна. Возможно, вы с ним знакомы. Вы ведь подтвердите, что он – человек высочайших нравственных достоинств.

– Самых что ни на есть, дамочка.

– Ну так я хочу выйти за него замуж, а мои дядя и тетя, вот эти самые, не позволяют мне. Говорят, что он суетная никчемность. И только потому, что Ронни любит танцевать. А сами протирают подметки, отплясывая. Разве это честно?

Она уткнула лицо в ладони, подавляя рыдание. Епископ и его супруга переглянулись в полном недоумении.

– Не понимаю, – сказал епископ.

– И я, – сказала леди епископша. – Деточка моя, почему ты говоришь, будто мы не согласны на твой брак с мистером Брейси-Гаскойном? Откуда ты это взяла? Во всяком случае, что касается меня, пожалуйста, выходи за мистера Брейси-Гаскойна. И думаю, я говорю также и от имени моего дорогого мужа.

– Вот именно, – подтвердил епископ. – Абсолютно.

Гипатия радостно вскрикнула:

– Правда? У вас нет возражений?

– Ну конечно. Сирил?

– Ни единого, дамочка.

Лицо Гипатии омрачилось.

– Боже мой! – сказала она.

– Что случилось?

– Так мне же придется ждать не один час, прежде чем рассказать ему. Только подумайте! Ждать и ждать!

Епископ засмеялся своим заразительным смехом:

– Зачем ждать, моя милая? Чем скорее, тем лучше.

– Но он же лег спать…

– Так разбуди его, – сердечно посоветовал епископ. – Вот что я предлагаю. Ты, я, Присцилла – и вы с нами, да, Сирил? – отправимся сейчас же к нему, станем у него под окном и закричим.

– Или будем бросать в окно камешки, – предложила леди епископша.

– Разумеется, моя дорогая, если ты предпочитаешь этот способ.

– А когда он высунет голову, – сказал полицейский, – может, будем держать наготове садовый шланг и обдадим его? Вот смеху-то будет!

– Мой милый Сирил, – сказал епископ, – вы умеете предусмотреть все. Непременно употреблю свое влияние на власти предержащие, чтобы вас возвели в ранг, который предоставит вашим талантам более широкое поле деятельности. Так в путь! Вы с нами, мой милый Муллинер?

Августин покачал головой:

– Я должен дописать проповедь.

– Как скажете, Муллинер. В таком случае, если вы любезно оставите окно открытым, мой дорогой, мы сможем вернуться в наши постели по завершении этой благой миссии, не потревожив никого в доме.

– Ладненько, епискуля.

– Ну пока-пока, Муллинер.

Августин взял ручку и вновь принялся трудиться над проповедью. Он слышал, как в благоухающей ночной тьме замирают, удаляясь, четыре голоса, исполняя старинную английскую хоровую песню.

– «Веселое сердце благотворно, как врачевство». Притчи, семнадцать, двадцать два, – негромко сказал Августин.

Примечания

1

Задняя мысль (фр.).

2

Благородство обязывает (фр.).

3

Парижская жизнь (фр.).

4

Полнота (фр.).

5

Мари Жанна Дюбарри, фаворитка Людовика XV, гильотинирована во время Великой французской революции. Ее имя стало символом аристократического распутства.

6

Лакомый кусочек (фр.).

7

Меткое слово (фр.).

8

Чутье (фр.).

9

Джейкоб Эпстайн (1880–1959) – американский скульптор, автор религиозных и символических композиций.

10

В душевной гармонии (фр.).

11

Изложение фактов (фр.).

12

Начинает ощущаться какая-то горечь (лат.). Строка из поэмы Тита Лукреция Кара.

13

Касательно (лат.).

14

Хладнокровие (фр.).

15

Дословно (лат.).

16

Сладкие сухари, запеченные с яблоками (фр.).

17

Здесь: предлог (фр.).

18

Завсегдатаи (фр.).

19

Как (лат.).

20

Традиционные соревнования по гребле между Оксфордским и Кембриджским университетами.

21

Библейская Книга Чисел кончается 36-й главой.

22

Сидеть сложа руки (фр.).

23

Один из кальвинистических толков.

24

Ни в одной главе библейской Книги Екклесиаста нет тридцати шести стихов.

25

Степень скорости исполнения музыкальной пьесы (ит.).

Content

Пелам Гренвилл Вудхаус
Вечера с мистером Муллинером

Победительная улыбка

История Уэбстера

Коты – это все-таки коты

Рыцарские странствования Мервина

Голос из прошлого

Открытый дом

Бестселлер

«Стрихнин в супе»

Бал-маскарад

Примечания