Ричард Матесон

Я – легенда

(сборник)

Richard Matheson

I AM LEGEND

Copyright © 1995 by RXR, Inc.

THE SHRINKING MAN

Copyright © 1956 Richard Matheson, renewed 1984 by Richard Matheson

All rights reserved

© С. Силакова, перевод, 2017

© С. Осипов, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство АЗБУКА®

* * *

Я – легенда

Генри Каттнеру, с глубокой благодарностью за помощь и моральную поддержку при работе над этой книгой

Часть первая

Январь 1976 года

1

В пасмурную погоду Роберт Невилл не мог высчитать, сколько времени осталось до захода солнца, и иногда «они» выбирались из своих укрытий раньше, чем Невилл успевал вернуться домой.

Будь Невилл склонен к аналитическим выкладкам, он мог бы вычислить ориентировочное время их появления; но он судил о приближении ночи по старинке – глядя на солнце. Однако в пасмурные дни этот способ не годился. Вот почему в такую погоду Невилл предпочитал не удаляться от дома.

Он обошел вокруг коттеджа, косясь на тускло-серое небо. Из уголка его рта торчала сигарета, дымок белой нитью тянулся за плечом. Он осматривал каждое окно, проверяя, не расшатаны ли доски. После ожесточенных атак часто обнаруживалось много треснувших или висящих на одном гвозде планок. Их приходилось заменять новыми – препротивное занятие. Сегодня Невилл обнаружил только одну расшатанную планку.

«Чудеса в решете», – подумал он.

На заднем дворе он проинспектировал теплицу и резервуар для дождевой воды. Иногда выходишь – а забор вокруг резервуара помят, желоба для сбора воды исковерканы или вообще валяются на земле. Иногда камни, которыми кидались «они», перелетали через высокую ограду теплицы, иногда в железной сетке, предохранявшей стекла, образовывались дыры; Невиллу приходилось заменять разбитые стекла.

Сегодня и резервуар, и теплица были целы.

Роберт Невилл пошел в дом за молотком и гвоздями. Толкнув дверь, мимоходом взглянул на свое кривое отражение в зеркале, покрытом трещинами. Это зеркало он укрепил здесь месяц назад. Недолго оно продержится – скоро осколки амальгамированного стекла начнут вываливаться из рамы.

«Ну и пускай», – подумал он.

Больше он не станет вешать на дверь зеркала. Овчинка выделки не стоит. А повесит он туда чеснок. Чеснок – средство верное.

Он медленно прошел через тихий сумрак гостиной, повернул по короткому коридору налево и еще раз налево – в спальню.

Когда-то – в другой жизни – комната была любовно обставлена. Теперь в ней властвовала практичность. Кровать и комод Невилла занимали совсем мало места, и он превратил часть спальни в мастерскую.

Вдоль всей стены тянулся верстак. На нем размещались тяжелая ленточная пила, токарный станок для работы по дереву, шлифовальный круг и тиски. На полках над верстаком валялись без всякой системы инструменты Роберта Невилла.

Он взял с верстака молоток, вытряхнул из банки на ладонь полдюжины гвоздей. Вышел наружу, крепко-накрепко прибил доску, лишние гвозди швырнул на кучу щебня.

Долго стоял на газоне перед домом, созерцая перспективу безмолвной Симаррон-стрит. Высокий тридцатишестилетний потомок немцев и англичан, он имел крайне непримечательную внешность, если не считать крупных упрямых губ и пронзительно-голубых глаз. Сейчас его глаза лениво разглядывали обугленные руины – все, что осталось от домов по обе стороны от его коттеджа. Он сам сжег эти дома, чтобы «они» не могли перепрыгнуть на его крышу с соседских.

Спустя несколько минут Невилл, сделав глубокий, медленный вдох, вернулся в дом. Швырнул молоток на диван в гостиной, закурил новую сигарету, выпил свою обычную утреннюю стопочку.

Потом заставил себя пойти на кухню – убрать из раковины все, что накопилось за пять дней. Он знал, что также надо бы сжечь бумажные тарелки, стереть пыль с мебели, вымыть раковины, ванну и унитаз, сменить постельное белье, – но был совершенно не в настроении этим заниматься.

Потому что он был мужчиной и жил один, а для живущего в одиночестве мужчины такие мелочи не имеют никакого значения.

Близился полдень. Роберт Невилл собирал чеснок в теплице.

Сперва его мутило оттого, что приходится нюхать чеснок в таких количествах, что в животе постоянно бурлило. Теперь запах впитался в его дом, в одежду и, как порой чудилось Невиллу, даже в тело. Невилл уже практически перестал его замечать.

Набрав полную корзинку головок, он вернулся в дом и высыпал чеснок в раковину. Щелкнул выключателем – лампа замигала, затем все же засияла ровным светом. Невилл раздосадованно присвистнул. Опять генератор капризничает. Придется снова раскрывать этот чертов учебник и проверять провода. А если с ремонтом будет слишком много возни, то и вовсе поставить новый генератор.

Он взял нож, сердито подтолкнул к раковине высокую табуретку и с усталым кряхтением уселся на нее.

Вначале он разделил головки на маленькие серповидные зубчики. Затем разрезал каждый жесткий розовый зубчик надвое, обнажив мясистую сердцевину. По комнате разнесся резкий, едкий запах. Когда стало совсем нечем дышать, Невилл переключил кондиционер в режим вытяжки, и вонючий воздух улетучился.

Невилл взял с полки острую спицу. Проткнул каждую половинку, нанизал все кусочки на проволоку. Получилось двадцать пять связок.

Сначала он вешал эти связки на окна. Но «они», стоя на безопасном расстоянии, швыряли в окна камнями, пока не пришлось заколотить разбитые рамы фанерой. В конце концов он отодрал фанеру и заколотил окна сверху донизу дощечками. Дом превратился в мрачный склеп, но лучше уж так, чем терпеть ежевечерний камнепад со стеклянным градом. А когда Невилл установил три кондиционера, жизнь стала вполне сносной. Человек к чему угодно способен привыкнуть – если не оставить ему другого выхода.

Доделав чесночные «бусы», Невилл вышел во двор. Снял с заколоченных окон старые, потерявшие свой чудодейственный запах связки, укрепил на их месте новые.

Эту операцию приходилось проделывать дважды в неделю. Чесночные «бусы» – его первая линия обороны и пребудут ею до тех пор, пока он не подыщет средство получше.

«Ах, линия обороны? – частенько всплывал в голове вопрос. – От чего обороняемся?»

Сегодня с полудня до самого вечера Невилл занимался изготовлением кольев.

Он делал их на токарном станке из толстых деревянных палок, предварительно распиленных на девятидюймовые заготовки; прижимал к бешено вертящемуся точильному кругу кончик каждого кола, пока тот не становился острее кинжала.

Работа была утомительной и монотонной, мелкие, пахнущие гарью опилки разлетались, облепляли кожу, застревая в ее порах, проникали в легкие, вызывая приступы кашля.

И конца-края этому не было. Сколько бы кольев он ни делал, их запасы таяли на глазах. Когда-нибудь ему придется обтачивать прямоугольные деревяшки.

«Тогда вообще не соскучишься!» – озлобленно подумал Невилл.

Это занятие нагоняло на него дикую тоску. Вообще-то, он давно поклялся себе, что придумает какой-нибудь другой способ уничтожать их. Но как тут что-то придумаешь, если они не дают ни малейшей возможности передохнуть и поразмыслить?

Возясь с кольями, Невилл слушал пластинки – Третью, Седьмую и Девятую симфонии Бетховена. Он был рад, что мать с детства научила его ценить такую музыку. Музыка помогала коротать время, заполняя ужасающий вакуум с утра и до утра.

Когда пробило четыре, он начал то и дело коситься на стенные часы. Он работал молча, сурово поджав губы, с сигаретой в уголке рта, уставившись на резец, гложущий дерево. От резца на пол сыпались струей мелкие опилки.

Четыре пятнадцать. Четыре тридцать. Без четверти пять.

Еще час, и эти мерзкие свиньи снова соберутся у дома. Как только погаснет солнечный свет.

Роберт Невилл стоял перед гигантской холодильной камерой, выбирая, чем бы поужинать. Его пресыщенный взгляд скользил по штабелям мясных полуфабрикатов, пакетам с замороженными овощами, полкам с хлебом и печеньем, фруктами и мороженым.

Он взял две телячьи отбивные, маленькую баночку апельсинового шербета и упаковку бобов. Прижав продукты к груди, локтем захлопнул дверцу холодильника.

Потом подошел к неровным колоннам консервных банок, поднимавшимся до потолка. Взял банку томатного сока и покинул комнату, когда-то служившую спальней Кэти, а теперь обслуживающую его желудок.

Медленно прошел через гостиную, разглядывая фотообои. Неприступный утес высился над сине-зеленым океаном, волны, вздымаясь, разбивались о черные скалы. В безоблачной голубизне высоко-высоко реяли белые чайки, справа, на краю пропасти росло искривленное дерево – его темный силуэт казался выгравированным на лучезарном небосводе.

Невилл вошел в кухню, кинул продукты на стол, косясь на часы. Двадцать минут шестого. Уже скоро.

Плеснул немного воды в кастрюльку, поставил ее на горелку. Положил отбивные на сковородку. Вода закипела, и он высыпал в кастрюльку мороженые бобы. Подумав, накрыл ее крышкой, рассудив, что генератор барахлит именно из-за прожорливой плиты.

Отрезал себе два ломтя хлеба, налил стакан томатного сока. Сел на табуретку, уставился на красную минутную стрелку, еле-еле ползущую по циферблату. Стервецы не заставят себя долго ждать.

Допив сок, вышел на крыльцо, пересек газон, подошел к воротам.

Смеркалось, холодало. Он глянул сначала в один конец Симаррон-стрит, потом в другой. Прохладный ветерок шевелил его светлые волосы. Какая мерзость – пасмурная погода: никогда точно не знаешь, когда именно они появятся.

Но все же лучше просто ненастье, чем пыльные бури, чтоб их… Передернув плечами, Невилл вернулся в дом, ступая прямо по газону, запер за собой дверь на замок, накинул крючки, задвинул массивный засов. На кухне перевернул отбивные, выключил плиту.

Накладывая еду на тарелку, вдруг замер, торопливо глянул на часы. Итак, сегодня началось в шесть двадцать пять.

– Выходи, Невилл! – заорал Бен Кортман.

Роберт Невилл, вздохнув, сел за стол и принялся за еду.

Он сидел в гостиной и пытался читать. Предварительно он наведался к серванту с маленьким встроенным баром и налил себе стакан виски с содовой. И теперь Невилл, вцепившись в холодный стакан, читал учебник физиологии. Усилитель, висящий над дверью в коридор, разрывался от оглушительной музыки Шёнберга.

И все равно недостаточно громко. Все равно их слышно: за дверью бормочут, бегают туда-сюда, вскрикивают, ревут, дерутся между собой. Время от времени о стену глухо ударялся камень или кирпич. Иногда раздавался собачий лай.

И всех их привела сюда одна и та же цель.

Роберт Невилл на миг зажмурился, крепко закусив губу. Потом открыл глаза и закурил новую сигарету, глубоко затягиваясь дымом.

Жаль, что некогда заняться звукоизоляцией дома. Если бы не приходилось слышать их ор, было бы полегче. Эти вопли действовали ему на нервы даже теперь, на шестом месяце такой жизни.

Невилл больше не наблюдал за ними. Когда все еще только начиналось, он проделал глазок в окне, выходящем на улицу, и по вечерам смотрел в него. Но потом это заметили женщины и стали принимать непристойные позы, надеясь выманить его наружу. Смотреть на такое ему совсем не хотелось.

Отложив книгу, он тупо уставился на ковер. Из усилителя лилась пьеса «Просветленная ночь». Он знал, что можно заткнуть уши ватой – тогда их не будет слышно. Но не будет слышна и музыка – а он не хотел лишний раз напоминать себе, что вынужден прятаться, как моллюск в раковине.

Невилл снова закрыл глаза.

«Женщины – вот из-за кого мне так погано», – подумал он. Бабы кривляются в ночном мраке, как распутные марионетки, надеясь, что он соблазнится и выйдет.

Его передернуло. Каждый вечер одно и то же. Он читает и слушает музыку. Потом принимается строить планы звукоизоляции дома. Потом появляются мысли о бабах.

В глубинах его тела вновь что-то запульсировало, стало тепло, и Невилл крепко сжал побелевшие губы. Ощущение привычное, и как же мерзко, что с ним невозможно совладать. Это ощущение будет усиливаться и усиливаться, пока он не обнаружит, что на месте не сидится. Вскочит, начнет ходить из угла в угол, размахивая побелевшими от злости кулаками. Может быть, включит кинопроектор, или начнет обжираться, или напьется до чертиков, или врубит музыку так громко, что уши заболят. Когда становится по-настоящему худо, он должен хоть чем-то себя занять.

Невилл почувствовал, что мышцы живота напрягаются, точно сжатые пружины. Схватил книгу, попробовал читать вслух, медленно, через силу проговаривая каждое слово.

Но через минуту книга снова упала на колени. Он покосился на книжный шкаф в углу. Все собранные в этих томах знания не могут потушить пылающий в нем огонь; слова всех людей всех веков не могут совладать с бессловесным вожделением его плоти, которому никакой разум не указ.

От этого открытия его буквально начало мутить. Какое унижение для человека – разумного существа. Что ж, конечно, вожделение вложено в него природой, но теперь утолить эту потребность невозможно. Роберту Невиллу навязан обет целомудрия. Придется привыкать.

«У тебя ведь есть мозги? – спросил он себя. – Вот и пошевели ими!»

Привстав, он еще немножко прибавил громкость проигрывателя, затем заставил себя прочесть, не отвлекаясь, целую страницу. Он читал о том, как клетки крови просачиваются сквозь мембраны, как бесцветная лимфа переносит отходы организма по лимфатическим путям, читал о лимфоцитах и фагоцитах…

«…в области грудной клетки, у левого плеча, где впадает в одну из крупных вен кровеносной системы».

Книга полетела на пол.

Почему его не оставляют в покое? Неужели думают, что его тела хватит на поживу всем? Совсем сдурели? Зачем они таскаются сюда каждый вечер? Целых пять месяцев прошло, им давно пора плюнуть на него и отправиться на поиски другой добычи.

Роберт пошел к бару, налил себе еще стакан. Возвращаясь к креслу, услышал сквозь музыку знакомый шум: камни ударялись о крышу, с грохотом скатывались по ней и падали в кустарник за домом. Но даже эту какофонию перекрывал голос Бена Кортмана, вопившего, как обычно:

– Выходи, Невилл!

«В один прекрасный день я доберусь до этого стервеца, – подумал он, выпив залпом полстакана горького виски. – Однажды я всажу кол в его поганую грудь. Я для него специальный кол заготовлю, длиной в фут, с ленточкой».

Завтра. Завтра он сделает в доме звукоизоляцию. Его пальцы с побелевшими костяшками сжались в кулаки. От мыслей про баб можно чокнуться. Если же он перестанет слышать эти голоса, то авось сумеет выкинуть их из головы. Завтра. Завтра.

Пластинка кончилась. Невилл снял с проигрывателя стопку прослушанных пластинок, стал рассовывать их по конвертам. Теперь шум с улицы казался еще громче. Он схватил первую попавшуюся пластинку, опустил на проигрыватель, вывернул ручку на полную катушку.

Его оглушил «Чумной год» Роджера Лея. Скрипки пищали и завывали, барабаны стучали глухо, как агонизирующее сердце, флейты выводили дикие, атональные мелодии.

Сорвавшись с места, Роберт Невилл в ярости схватил пластинку и переломил о колено. У него давно уже чесались на нее руки! Еле переставляя затекшие ноги, прошел на кухню, швырнул осколки в мусорный ящик. И застыл посреди темной кухни, крепко зажмурив глаза, стиснув зубы, заткнув уши.

«Отвяжитесь от меня, отвяжитесь, ОТВЯЖИТЕСЬ!»

Бесполезно – ночью с ними тягаться невозможно. Нечего и пробовать: в темное время суток их силы удесятеряются. Хватит делать глупости. Может, кино посмотреть? Нет, что-то неохота возиться с проектором. Он просто ляжет в постель, заткнув уши ватой. Вечер закончится точно так же, как все предыдущие.

Стараясь вообще ни о чем не думать, Роберт Невилл торопливо пробежал в спальню и разделся. Натянув пижамные штаны, отправился в ванную. Он всегда спал в одних штанах, голый до пояса – эта привычка осталась со времен войны, когда Невилл служил в Панаме.

Моясь, он смотрел в зеркало на свою широкую грудь. Темные волосы густо росли вокруг сосков, спускались дорожкой к пупку. Роберт смотрел на вычурный крест – тоже память о Панаме.

Как-то, по пьяному делу, он вытатуировал его у себя на груди.

«Совсем дурак был!» – подумал он теперь. Однако вполне возможно, что именно этот крест спас ему жизнь.

Он тщательно почистил зубы и прополоскал рот специальным эликсиром. Невилл старался заботиться о своих зубах – ведь теперь он сам себе дантист. Все остальное пусть горит синим пламенем, но здоровье…

«Тогда почему бы тебе не перестать травиться алкоголем? – спросил он себя. И сам себе ответил: – А почему бы тебе не заткнуться?»

Переходя из комнаты в комнату, выключал свет повсюду. Несколько минут всматривался в фотообои, пытаясь внушить себе, что видит настоящий океан. Но разве самовнушение подействует, когда ночь полнится стенаниями и воплями, ревом и грохотом, рыданиями и скрипами?

Невилл выключил в гостиной свет, вернулся в спальню.

Увидев, что постель усыпана опилками, недовольно присвистнул. Одним махом отряхнул сор, подумав, что надо бы сделать перегородку между мастерской и жилой частью.

«Надо бы сделать то, надо бы это», – тоскливо сказал он сам себе. Сколько хлопот, черт подери, разве дойдут руки до его главного дела?

Он закупорил уши ватными тампонами, и великое безмолвие поглотило его. Потушил свет, заполз под одеяло. Взглянув на часы со светящимся циферблатом, увидел, что стрелки показывают начало одиннадцатого.

«Отлично, – подумал он. – Можно будет встать пораньше».

Невилл лежал на кровати и глубоко дышал в темноте, надеясь, что скоро заснет. Но тишина ничуть не помогала. Перед глазами стояли их фигуры – мужчины с бескровными лицами рыщут около дома, все ищут и ищут лазейку, чтобы добраться до него. Некоторые, наверное, сидят на корточках, по-собачьи выгнув спины, блестящие глаза устремлены на дом, зубы скрипят, челюсти медленно движутся – туда-сюда, туда-сюда…

А женщины…

Черт побери! Неужели он опять начнет думать об ЭТИХ? Невилл резко перевернулся на живот, зарылся лицом в горячую подушку. Так он и лежал, тяжело дыша; по его телу время от времени пробегала легкая судорога. Скорей бы утро. Его губы твердили это каждую ночь. Господи ты боже мой, скорей бы утро.

Ему приснилась Вирджиния, и во сне он кричал, а его пальцы цеплялись за простыню, как когти обезумевшего льва.

2

В пять тридцать зазвенел будильник, и Роберт Невилл, еле-еле приподняв одеревеневшую руку, нажал на кнопку. Звонок угомонился.

Невилл потянулся за сигаретами, закурил, сел на постели. Через несколько минут встал, прошел в темную гостиную, осторожно припал к смотровому глазку.

На газоне перед домом застыли, как немая стража, темные фигуры. Прямо у него на глазах некоторые побрели восвояси, злобно изрыгая бессмысленные обрывки фраз. Вот и еще одна ночь миновала.

Он вернулся в спальню, зажег свет, оделся. Натягивая рубашку, услышал крик Бена Кортмана: «Выходи, Невилл!»

Вот и все. После этого отбоя они уходили, ослабевшие за ночь. Если только они не нападали на кого-нибудь из своих. Это случалось часто. Среди них не было единства. Их действиями управлял голод – и только голод.

Одевшись, Невилл сказал «уф», сел на кровать и набросал план на день:

Токарный станок в «Сирс».

Вода.

Проверить генератор.

Палки(?).

Обычные дела.

Завтракал наспех: стакан апельсинового сока, тост, две чашки кофе. Он покончил с едой за полминуты, жалея, что не хватает терпения жевать медленно.

Выбросив бумажную посуду в мусорный ящик, Невилл почистил зубы.

«По крайней мере, у меня сохранилась одна хорошая привычка», – подумал он в утешение самому себе.

Едва выйдя на крыльцо, он уставился на небо. Чистое, без единого облачка. Сегодня можно выбраться в город. Замечательно.

Под каблуком заскрипели осколки зеркала.

«Ну что же, – чертыхнулся он про себя, – так я и знал, что эта хреновина разобьется. Попозже уберу».

Один труп валялся на дорожке; другой оттащили в кустарник. Трупы двух женщин. Они почти всегда выбирают женщин.

Невилл отпер гараж и вывел задним ходом свой «виллис» на свет божий, с удовольствием вдыхая живительный утренний воздух. Открыл заднюю дверцу фургона. Надел плотные перчатки и подошел к женщине, лежащей на дорожке.

«При дневном освещении в них нет ничего привлекательного», – думал он, волоча трупы по лужайке и швыряя их на брезентовую подстилку. В их жилах не осталось ни капли крови; цвет кожи у обеих был как у вытащенных из воды рыбин. Он захлопнул дверцу.

Затем обошел газон, подбирая камни и кирпичи и складывая их в мешок. Закинув мешок в кузов, снял перчатки. Вернулся в дом, вымыл руки, собрал в дорогу обед: пару сэндвичей, немного печенья, термос с горячим кофе.

Покончив с этим, он сходил в спальню за сумкой с кольями. Повесил ее на плечо, застегнул пояс, на котором уже болтался деревянный молоток. И вышел из дома, заперев дверь на замок.

Сегодня утром он не будет тратить время на поиски Бена Кортмана – слишком много других дел. Тут он вспомнил, что решил заняться звукоизоляцией дома.

«Нет уж, ну ее к черту, – подумал Невилл. – Завтра или в пасмурную погоду успеется».

Он сел за руль фургона и заглянул в план. Первое: «Токарный станок в „Сирс“». Но, естественно, сперва надо избавиться от трупов.

Он завел мотор, быстро выехал на улицу и направился к Комптонскому бульвару. Там свернул направо, на восток. Дома по обеим сторонам бульвара были безмолвны, вдоль тротуаров выстроились пустые, мертвые автомобили.

Невилл скосил глаза на указатель топлива. Почти половина бака, но можно остановиться на Вестерн-авеню и наполнить его. Не стоит без особой нужды расходовать запас бензина, хранящийся в гараже.

Он заехал на тихую заправку и закачивал бензин себе в бак до тех пор, пока светло-янтарная жидкость не полилась через край на цемент.

Затем проверил масло, уровень воды, аккумулятор и покрышки. Все в порядке. Его машина всегда в порядке – он бережет ее как зеницу ока. Если однажды она сломается и он не успеет добраться домой до заката…

Ну, об этом даже думать не стоит. Если такое однажды приключится, это верная гибель.

Он поехал дальше по Комптонскому бульвару, мимо высоких буровых вышек, через Комптон, по безмолвным улицам. Нигде не видно ни души.

Но Роберт Невилл знал, где все они сейчас.

Этот огонь не гас никогда. Приближаясь к конечному пункту, Невилл натянул перчатки и противогаз. Впереди расстилалась черная пелена дыма и копоти. В июне 1975-го все поле превратилось в гигантский котлован – настоящее огненное пекло.

Невилл остановил машину и выскочил, торопясь поскорей покончить с работой. Откинул задвижку, распахнул дверцу, выволок одно из тел, дотащил до края котлована. Поставил труп стоймя и спихнул вниз.

Тело, подпрыгнув, покатилось по крутому склону и врезалось в кучу дымящегося пепла на дне.

Учащенно дыша, Роберт Невилл бегом вернулся к фургону. Здесь ему всегда, даже в противогазе, чудилось, что не хватает воздуха.

Со вторым трупом он поступил точно так же, как и с первым. Швырнул вслед мешок с камнями, вскочил в фургон и рванул с места.

Отъехав на полмили, он содрал с себя противогаз и перчатки, кинул в кузов, жадно хватая ртом свежий воздух. Достал из ящичка фляжку, сделал долгий глоток. Виски обжег горло; потом Невилл закурил, глубоко затянувшись. Иногда выдавались недели, когда приходилось ездить к огненному котловану каждое утро, – и каждый раз ему от этого становилось дурно.

Где-то там лежит Кэти.

По дороге в Инглвуд Невилл остановился у супермаркета, чтобы запастись дистиллированной водой в бутылках.

Когда он вошел в безмолвный магазин, ему в ноздри шибанул запах гниющих продуктов. Он торопливо пробежал с тележкой между рядами пыльных полок. Сильный запах разложения действовал на нервы, приходилось дышать через рот.

Воду в бутылках он нашел в дальней части торгового зала. Там же обнаружилась дверь, ведущая на лестницу. Перетащив все бутылки в фургон, Невилл поднялся по лестнице. Возможно, наверху живет хозяин магазина. Почему бы не начать с него?

Их было двое. В гостиной на кушетке лежала женщина лет тридцати, в красном халате. Ее грудь медленно вздымалась и опускалась, глаза были закрыты, руки сложены на животе.

Пальцы Роберта Невилла стиснули кол и деревянный молоток. Когда они оказывались живыми, ему всегда было тяжело решиться. Особенно если это были женщины. Он чувствовал, как просыпается в нем бессмысленное вожделение, как напрягаются мышцы. Но поборол себя. Это только блажь, не имеющая никаких разумных оправданий.

Она не проронила ни звука, только хрипло глотнула воздух. Направившись в спальню, он услышал позади нечто похожее на журчание воды.

«Ну а что еще мне остается делать?» – спросил он себя. Он все еще не свыкся со своей ролью, все еще приходилось каждый раз убеждать себя, что он поступает правильно.

Невилл застыл на пороге спальни, уставившись на кроватку у окна; его кадык задергался, дыхание перехватило. Потом, овладев собой, подошел к кроватке и взглянул на девочку.

«Почему мне всегда чудится, что все они похожи на Кэти?» – подумал он, дрожащей рукой занося второй кол.

Роберт Невилл медленно ехал в сторону магазина сети «Сирс». Чтобы забыться, он принялся размышлять, почему годятся только деревянные колья. И тут же вновь помрачнел. Просто курам на смех – пять месяцев провозиться с кольями и только сейчас задуматься над этой деталью.

Один вопрос тянул за собой другой. Интересно, как ему каждый раз удается безошибочно попадать в сердце? Их нужно поражать именно в сердце – так пишет доктор Буш. Но ведь он, Невилл, в анатомии ни бум-бум, а вот, поди ты, получается…

Он наморщил лоб. Его бесило, что он так долго проделывал эти отвратительные операции, даже не задумываясь над механизмом их воздействия.

Тряхнул головой. Нет, нужно все неторопливо обдумать, сначала сформулировать все вопросы, а потом уже искать ответы. Все надо делать как следует, по-научному.

«Во-во, во-во, – подумал он, – это во мне проснулся старик Фриц». Так звали его отца. Невилл недолюбливал папашу и всю жизнь подавлял в себе унаследованную от него склонность к логическому, механистическому мышлению. Его отец до последнего вздоха исступленно отрицал существование вампиров.

В магазине Невилл выбрал токарный станок, погрузил его в «виллис», потом прочесал магазинные помещения.

Их оказалось пятеро. Они прятались в разных затененных уголках цокольного этажа. Одного Невилл обнаружил внутри выставленного на витрину холодильника. При виде высокого мужчины, лежащего в этом эмалевом гробу, Невилл не мог сдержать смех – таким забавным показалось ему это укрытие.

А потом понял, что в этом мире совсем не осталось места юмору, раз его стали веселить такие вещи.

Часа в два пополудни сделал остановку, пообедал. Казалось, у всех продуктов чесночный привкус.

И это заставило задуматься, почему на них действует чеснок. Видимо, их отпугивает запах, но почему?

Странные они существа: днем не выходят на свет, от чеснока бегут как ошпаренные, умирают, если их тело пронзить колом. Считается также, что они боятся крестов и сторонятся зеркал.

Возьмем, например, зеркала. Легенды гласят, что в зеркалах они не отражаются, но Невилл знал, что это неправда. Такая же неправда, как и поверье, что они оборачиваются летучими мышами. Простая логика и опытные наблюдения камня на камне не оставили от этого предрассудка. Глупо верить и в то, что они способны превращаться в волков. Собаки-вампиры, безусловно, существуют; он сам их видел и слышал по ночам у своего дома. Но то всего лишь собаки.

Роберт Невилл закусил губу.

«Забудь об этом, – сказал он себе, – ты еще не готов».

Придет время, и он приступит к этому делу, докопается до всех тонкостей, но пока рано. Пока хватает других забот.

Подкрепившись, он стал обследовать дом за домом, пока не истратил все свои колья. А кольев было сорок семь.

3

«Сила вампира в том, что никто не хочет верить в его существование».

«Ну спасибо, доктор Ван Хельсинг», – подумал Невилл, отложив «Дракулу». И уныло уставился на книжный шкаф, слушая одним ухом Второй фортепьянный концерт Брамса – со стаканом коктейля в правой руке и сигаретой в зубах.

Ван Хельсинг прав. Книжка – сумбурное месиво из суеверий и мелодраматических штампов, но эта фраза – сама истина; в вампиров никто не верил, а как можно бороться с тем, во что даже не веришь?

Эти черные полуночники выползли из мрака Средневековья. Не существующие по определению, с потрохами отданные на откуп художественной литературе. Вампиры давно вышли из моды, время от времени выныривая разве что в идиллиях Саммерса, либо в мелодрамах Стокера, либо в краткой статье Британской энциклопедии. Порой они попадали под жернова всеядной мельницы желтой прессы или служили сырьем для фабрик второразрядных фильмов. От века к веку легенда становилась все более рыхлой и противоречивой.

А оказалась совершенно достоверной.

Роберт Невилл отхлебнул из стакана и, зажмурившись, ощутил, как холодная жидкость скользнула по пищеводу, согрела желудок.

«Да, невероятное оказалось правдой, – подумал он, – хотя никому так никогда и не удалось точно удостовериться в этом».

О, все знали, что за происходящим что-то кроется, но не может быть, чтобы… – нет, только не это. Сплошная игра воображения, чистое суеверие, этого нет и быть не может.

Но вскоре после того, как наука покончила с легендой, легенда сожрала и науку, и все на свете.

Сегодня он не нашел ни одной палки-заготовки для кольев. Не осмотрел генератор. Не убрал осколки зеркала. Не ужинал – аппетит пропал. Ну, это-то не страшно – он частенько терял всякий вкус к еде. Трудно как ни в чем не бывало сесть за обильный ужин после того, чем он занимался сегодня день-деньской. Даже если проделываешь эти операции уже пять месяцев.

Он подумал об одиннадцати – нет, двенадцати – детях, которых сегодня… и в два глотка допил стакан.

Веки дрогнули, комната слегка поплыла перед глазами.

«Вот ты и нализался, старина, – сказал он себе и сам же ответил: – Ну и что? Кто-то, а я на это право имею».

Невилл отшвырнул книгу в другой угол комнаты. Чтоб я вас больше не видел, Ван Хельсинг, Мина, Джонатан и ты, граф с кровавыми зенками! Прочь, все выдумки, все бредовые спекуляции на мучительной теме!

Из его горла вырвался кашляющий смешок. На улице Бен Кортман громогласно приглашал его выйти.

«Я сейчас, Бенни, – подумал он. – Дай только смокинг надену».

Поежившись, он скрипнул зубами. «Я сейчас, Бенни». А почему бы и нет? Почему бы, собственно, не выйти на улицу? Это верный способ отделаться от их приставаний.

Стать одним из них.

Он неудержимо расхохотался, сообразив, насколько это просто, потом заставил себя встать и доковылять до бара. Почему бы и нет? Эта идея не выходила у него из головы. Зачем утруждать себя всеми этими проблемами, когда можно просто распахнуть дверь, сделать несколько шагов – и порядок!

«Чтоб мне провалиться на месте, даже не знаю, что выбрать», – думал он. Конечно, есть слабая вероятность, что где-то уцелели такие, как он, – уцелели и пытаются жить дальше, в надежде вновь когда-нибудь оказаться среди своих. Но разве он может найти их, если до них больше чем день езды?

Пожав плечами, Невилл налил себе еще виски: мерными стаканчиками он давно не пользовался. На окна – чеснок, теплицу покрыть сеткой, трупы – сжигать, камни – вывозить, понемножку уничтожать их бесовские полчища. Зачем самому себе вешать лапшу на уши? Он никогда никого не отыщет.

Невилл бухнулся в кресло.

«Вот мы, ребятки, сидим, как клопики в коврике, сидим и в ус не дуем, нас взял в кольцо батальон кровососов, которые спят и видят, как бы нахлебаться моего патентованного, стопроцентного гемоглобина. Выпьем, друзья, это стоит обмыть».

Лицо Невилла исказила гримаса жгучей, беспредельной ненависти. «СВОЛОЧИ! Я не отступлю, пока не уничтожу всех вас до последнего!» Правая рука сдавила стакан – и на пол посыпались осколки.

Роберт Невилл тупо взглянул на стекляшки под ногами, на огрызок стакана, еще зажатый в его руке, на капающую с ладони смесь виски с кровью.

«А им, верно, захочется чуть-чуть попробовать», – подумал он. И в бешенстве вскочил, шатаясь, и уже потянулся к засову, чтобы открыть дверь, потрясти перед их носом рукой, услышать, как они взвоют.

Но тут же зажмурился; по телу пробежала дрожь.

«Не дури, приятель, – сказал он себе. – Иди перевяжи руку, будь она неладна».

Добрел до ванной, осторожно вымыл руку, намазал йодом зияющую рану, прикусив губы. Потом кое-как наложил повязку. Его широкая грудь судорожно вздымалась, со лба капал пот.

«Надо покурить», – решил он.

Вернувшись в гостиную, поставил вместо Брамса Бернстайна, закурил.

«Что я буду делать, если у меня вдруг закончатся эти гвозди в крышку моего гроба? – подумал он, глядя на синие кольца сигаретного дымка. – Ну, до этого еще далеко. Примерно тысяча блоков лежит в шкафу, в комнате Кэ…»

Он стиснул зубы. В кладовке, кладовке, В КЛАДОВКЕ.

В комнате Кэти.

Он сидел, уставившись мертвым взглядом на фотообои с океаном, – а в ушах пульсировал «Век тревоги».

«Век тревоги, значит, – думал он. – Ты, Ленни, думал, что в твое время были тревоги. Ленни и Бенни – хорошая бы из вас получилась парочка. Вы оба на „К“ – композитор и кровохлеб. „Мама, когда я выласту, я хочу стать вампилом, как папа“. – „Станешь, зайка, обязательно станешь“».

Виски, журча, лился в стакан. Ощутив боль в ладони, Невилл с гримасой перебросил бутылку в левую руку.

Сидел, прихлебывая из стакана.

«Да потонет в водах этого потопа последний островок моего здравомыслия. Да пойдет наперекосяк хрупкое равновесие моей ясноглазой дальновидности, только, пожалуйста, поскорей. Как же я их ненавижу!»

Пол постепенно начинал раскачиваться, стены и предметы колыхались, набегали на кресло волнами. Глаза застилала приятная, пушистая по краям пелена. Он глядел то на стакан, то на проигрыватель. Голова клонилась то на левое, то на правое плечо. За окном рыскали, бормотали и выжидали.

«Бедные вампирчики, – подумал он, – бедные деточки, ходят на цыпочках вокруг дома, такие голодные, такие всеми забытые».

Идея. Он оттопырил указательный палец, закачавшийся перед его глазами, как тростинка.

«Друзья, я пришел, чтобы рассказать о вампирах – об этом самом угнетенном из угнетенных меньшинств.

К делу: я по-быстрому перечислю аргументы, доказывающие мой тезис, а тезис мой таков: вампиры – жертвы предвзятого отношения.

Ключевая причина предвзятого отношения к меньшинствам в обществе: их недолюбливают, потому что боятся. Следовательно…»

Он налил себе еще стакан. До краев.

«Когда-то, а именно в темные века Средневековья, власть вампиров была колоссальна, а страх перед ними – бесконечен. Их предали анафеме, и анафема по сей день тяготеет над ними. Общество пылает ненавистью к ним – бездумной и безмерной.

Но разве их потребности более ужасны, чем потребности других животных или даже людей? Разве их деяния более возмутительны, чем деяния отца, который уничтожает в своем чаде веру в собственные силы? Говорите, при встрече с вампиром сердце бешено колотится, волосы встают дыбом. Ну-ну. Но кто хуже – вампир или отец, по чьей вине общество получило очередного невротика? Особенно если этот невротик подался в политику. Кто хуже – вампир или фабрикант, который, состарившись, жертвует на благотворительность деньги – то, что нажил, поставляя чокнутым националистам винтовки и бомбы?! Кто хуже, вампир или винокур, который гонит дешевое некачественное пойло, чтобы вконец сгноить мозги тем, кто даже в трезвом виде не способен связно мыслить? (Н-ну, за эту клевету я дико извиняюсь: больше не буду возводить поклепы на тот напиток, что поддерживает во мне силы.) Кто хуже, вампир или издатель, чьей смакующей похабщину и убийства продукцией набиты киоски на каждом углу? Давай-ка, дружок, на себя погляди: так ли ужасны вампиры?

Они просто пьют кровь.

К чему тогда эти ожесточенные предубеждения, эта бездумная предвзятость? Почему вампиры не могут жить, где пожелают? Почему они должны искать себе убежища, где никто не может их разыскать? Почему вы хотите их уничтожения? О да, вы превратили простодушное, невинное существо в загнанного зверя. У вампира нет средств к существованию, нет возможности получить нормальное образование, нет права голоса. Неудивительно, что он вынужден вести жизнь ночного хищника».

Роберт Невилл угрюмо хмыкнул.

«Конечно, конечно, – подумал он, – вот только позволите ли вы вашей сестре выйти замуж за вампира?»

Он пожал плечами.

«Этим вопросом, дружище, вы меня срезали: не в бровь, а в глаз».

Пластинка кончилась. Иголка, скрипя, совершала круг за кругом по последней, бесконечной бороздке. Он сидел в кресле, чувствуя, как вверх по ногам бегут холодные мурашки. Плохо слишком много пить – становишься невосприимчив к приятным сторонам алкоголя. Спиртное больше не успокаивает. Отрубаешься раньше, чем захорошеет. Комната уже начинала выравниваться, а в барабанные перепонки снова стучались звуки с улицы:

– Выходи, Невилл!

Его кадык дернулся, судорожный вздох исказил губы. «Выходи». Там стоят женщины, расстегнув или вообще сбросив платья, их тела ждут твоих прикосновений, их губы ждут…

«Крови. Моей крови!»

Невилл посмотрел на свою руку, точно на чужую, наблюдая, как она сжимается в кулак, костяшки белеют и трясущийся кулак медленно поднимается, чтобы изо всех сил стукнуть по коленке. От боли он шумно втянул ртом вонючий воздух своего дома. Чеснок. Вездесущее чесночное амбре. Въелось в одежду и в мебель, в еду и даже в виски.

«Позвольте вам предложить чеснок с содовой», – попробовал сострить его мозг.

Грузно поднялся, начал мерить шагами комнату.

«И чем я теперь займусь? Снова сказка про белого бычка? Наперед все знаю. Читать-пить-звукоизолировать дом… И женщины… Женщины, похотливые, изголодавшиеся по крови, голые женщины, выставляющие на твое обозрение свои горячие тела. Выставляют, ага, только тела вовсе не горячие».

Жалобное хныканье вырвалось из его горла, тело затряслось мелкой дрожью. На что они рассчитывают, сволочи? Что он выйдет с поднятыми руками?

«Может, и выйду, может, и выйду».

И действительно, Роберт обнаружил, что судорожно сдвигает засов на двери.

«Иду, девочки, иду. Послюните губки».

Снаружи услышали скрип засова, и вопль предвкушения разорвал темноту.

Завертевшись волчком на месте, Невилл стал долбить кулаками по стене, пока на штукатурке не появились трещины, а на руках не проступили синяки. Тогда он замер, беспомощно дрожа, стуча зубами.

Через какое-то время его отпустило. Он вставил засов в прорезь и пошел в спальню. Свалился на кровать, со стоном уронил голову на подушку. Левый кулак слабо ударил по одеялу.

«О господи-и-и, – подумал он, – сколько еще, сколько еще?»

4

Будильник так и не зазвонил, потому что Невилл забыл его завести. Он спал без единого звука, без единого движения, тело словно налилось чугуном. Когда он наконец открыл глаза, было уже десять утра.

Ворча, Невилл еле-еле приподнялся, спустил ноги с кровати. Тут же в голове началась какая-то пульсация: словно мозг пытался удрать из черепа.

«Отлично, – подумал он, – вот и ты, бодун. Только тебя мне и не хватало».

Постанывая, придал себе вертикальное положение, доковылял до ванной; ополоснул лицо водой, подставил голову под струю.

«Зря стараешься, – пожаловался рассудок, – зря стараешься. Мне все равно погано».

В зеркале отражалось его лицо – изможденное, обросшее щетиной лицо человека, которому далеко за сорок.

«Любовь, на всем твоя волшебная печать» – эти строки бессмысленно колыхались в его мозгу, как мокрая простыня на ветру.

Он медленно дошел до гостиной, отворил дверь на крыльцо. При виде женщины, валяющейся кулем на тротуаре, с губ сорвалось хриплое проклятие. Он было приосанился, негодуя, но вибрации в голове усилились до невозможности, пришлось умерить ярость.

«Все, я заболел», – подумал он.

Небо было мертвенно-серым.

«Класс! – подумал Невилл. – Еще день не смей даже высовываться из этой осажденной крысиной норы!» Он в ярости хлопнул дверью, и тут же со стоном дернулся от грохота в раскалывающейся голове. Выйдя на крыльцо, он услышал за спиной звон: остатки зеркала, вывалившись из рамы, посыпались на цемент. Чудесно! Его рот скривился, поджатые губы превратились в белый шнурок.

Две чашки обжигающего черного кофе только еще больше расстроили желудок. Роберт грохнул на стол чашку и пошел в гостиную.

«Катись все к черту, – подумал он, – лучше опять напьюсь».

Но виски на вкус показался скипидаром, и Невилл с сиплым воплем швырнул стаканом в стену. А потом стоял и пялился, как виски пятном расплывается по ковру.

«Черт, я так скоро без стаканов останусь».

Эта перспектива настолько взбесила его, что Невилл чуть не задохнулся. Воздух еле-еле проходил через нос и с клекотом вырывался из горла.

Он плюхнулся на кушетку и долго сидел, медленно качая головой. Все бесполезно; они взяли над ним верх, взяли над ним верх, черные гады.

Снова появилось это тревожное ощущение: будто он, Роберт Невилл, растет, а дом съеживается, и в любую секунду его тело может взорвать стены, и к небу взлетит фонтан из плоти, кирпича и штукатурки. Он встал и с трясущимися руками ринулся к двери.

Застыл посреди газона, жадно давясь сырым утренним воздухом, повернувшись спиной к ненавистному дому. Но точно так же он ненавидел соседние дома, ненавидел мостовую, тротуары, газоны – все, что было на Симаррон-стрит.

Ненависть нарастала и нарастала. И внезапно он понял, что должен выбраться отсюда. Пасмурно или нет, а выбираться надо.

Невилл закрыл дом на замок, отпер гараж, откинул вверх массивную дверь. Выехав из гаража, поленился выйти из машины, чтобы снова опустить дверь.

«Я же скоро вернусь, – сказал он себе. – Просто немного покатаюсь».

Он быстро вывел фургон на улицу, развернулся и изо всех сил надавил на акселератор, направившись в сторону Комптонского бульвара. Невилл сам не знал, куда едет.

За угол он повернул со скоростью сорок миль в час, а к следующему перекрестку разогнался до шестидесяти пяти. Автомобиль так и рвался вперед; Невилл все давил и давил на газ затекшей ступней. Руки, стиснувшие руль, казались изваянными изо льда, лицо – ликом статуи. Разогнавшись до восьмидесяти девяти миль в час, он пронесся по безжизненному, пустынному бульвару – маленькая ревущая точка среди великого покоя.

«О мерзость! Это буйный сад, плодящий одно лишь семя; дикое и злое в нем властвует»[1], – припомнил Невилл, медленно пересекая кладбищенский луг.

Тяжелые ботинки с хрустом ломали траву, которая так разрослась, что сгибалась под собственным весом. Вокруг ни звука – только его шаги да пение птиц, теперь потерявшее всякий смысл.

«Когда-то мне казалось, что они поют, потому что с миром все в порядке, – подумал Роберт Невилл. – Теперь я знаю, что ошибался. Они поют, потому что ни хрена не смыслят».

Он промчался шесть миль, до предела вдавливая педаль газа, прежде чем сообразил, куда направляется. Странным образом его рассудок и тело сохранили цель поездки в тайне от его сознания. Он знал только, что болен и подавлен, что должен удрать из дома. Он и не догадывался, что едет навестить Вирджинию.

А сам, никуда не сворачивая, приехал сюда, так быстро, как только мог. Остановил машину, вошел в ржавые ворота, и теперь его ботинки топчут и мнут густую траву.

Сколько он здесь не был? Не меньше месяца, наверно. Жаль, что не принес цветы, но как он мог? Он только перед воротами сообразил, куда приехал.

Невилл прикусил губы, вновь обуянный давним горем. Почему нельзя было положить здесь и Кэти? Почему он слепо послушался идиотов, установивших во время чумы свои дурацкие правила? Если бы только она могла лежать здесь, уткнувшись в бок мамы!

«Про это даже не начинай», – приказал он себе.

Приблизившись к склепу, он весь напрягся, заметив, что железная дверца слегка приоткрыта.

«О нет, только не это!» – подумал он. И помчался бегом по сырой траве.

«Если они до нее добрались, я спалю город, – поклялся он. – Даю обет перед Богом, что оставлю от этого города один пепел, если к ней притронулись».

Он пнул дверь, она распахнулась, ударилась с глухим звоном о мраморный постамент, на котором стоял запечатанный гроб.

Напряжение ослабло; Невилл перевел дух. Гроб на месте, нетронут.

Перешагнув через порог, Невилл увидел в углу склепа какого-то мужчину. Тот лежал на холодном полу, свернувшись калачиком.

С яростным воплем Роберт Невилл подскочил к лежащему, сгреб его за лацканы пиджака. Потащил волоком по полу, вышвырнул на траву. Мужчина перекатился на спину, обратив белое лицо к солнцу.

Роберт Невилл вернулся в склеп. Его грудь ходила ходуном. Он закрыл глаза и замер, положив руки на крышку гроба.

«Я здесь, – произнес он про себя. – Я вернулся. Не забывай меня».

Он выбросил цветы, принесенные в прошлый раз, вымел листья, залетевшие через открытую дверь.

Потом присел у гроба, прижавшись лбом к его холодному металлическому боку.

Тишина обняла его своими прохладными, ласковыми руками.

«Вот сейчас бы и умереть, – подумал он, – спокойно, тихо, без трепета, без крика. Если бы я мог быть с ней. Если бы я только мог поверить, что буду с ней!»

Его пальцы медленно напряглись, голова упала на грудь.

«Вирджиния. Забери меня к себе».

Слеза, прозрачная слеза, скатилась по его неподвижной руке…

Невилл не знал, сколько просидел там. Однако через какое-то время даже самое глубокое горе начинает тускнеть, лезвие острого, как скальпель, отчаяния – притупляться.

«Тот, кто занимается самобичеванием, со временем привыкает даже к ударам бича – подумал он. – Это-то и плохо».

Роберт Невилл выпрямился, встал.

«Я еще жив, – напомнил он себе. – Сердце бессмысленно стучит, кровь без толку бежит по венам, все кости, мускулы и ткани живут и работают без всякой цели».

Еще минуту он простоял, глядя на гроб, потом со вздохом повернулся и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь – словно скрип мог разбудить Вирджинию.

Про мужчину он совсем позабыл. И теперь, чуть не споткнувшись о него, отскочил в сторону, придушенно выругавшись.

Потом резко обернулся.

Что такое? Он недоверчиво оглядел вампира. Тот был мертв; по-настоящему мертв. Но как это могло случиться? Метаморфоза произошла очень быстро, но теперь мужчина выглядел и вонял так, словно умер несколько недель назад.

В голове Невилла все забурлило от нежданной радости. Вампира что-то убило; что-то зверски эффективное. Сердце в целости и сохранности, чеснока здесь нет, и все же…

Разгадка пришла сама собой. Разумеется… Дневной свет!

Невилла как громом ударило. Верх идиотизма – пять месяцев знать, что днем они не выходят на улицу, и ни разу – НИ РАЗУ – не задуматься почему! Он даже прикрыл глаза от стыда.

Солнечные лучи; инфракрасное и ультрафиолетовое излучение. Должно быть, дело в этом. Но почему? Черт побери, почему он ничего не знает о воздействии солнечного света на организм человека?

И другой вопрос. Этот мужчина был одним из настоящих вампиров – живым трупом. Будет ли солнечный свет оказывать то же действие на еще не умерших вампиров?

Впервые за много месяцев чувствуя радостное возбуждение, Невилл бегом помчался к фургону.

Захлопнув дверцу, он спросил себя, не следует ли убрать покойника. Может, труп привлечет других и они завладеют склепом? Нет, они в любом случае не подойдут к гробу – он запечатан чесноком. Кроме того, теперь мужчина мертв по-настоящему, его кровь – кровь мертвеца, и…

Логическая цепь снова оборвалась – он наткнулся еще на один вывод. Должно быть, солнечный свет что-то делает с их кровью!

Тогда получается, что все связанное с ними имеет какое-то отношение к крови?! Чеснок, крест, зеркало, колья, дневной свет, земля – некоторые из них спят в могильных ямах. Он не понимал, какая между всем этим связь, но все же…

Придется очень много прочесть, провести множество исследований. Возможно, такие занятия его излечат. Он давно планировал за это взяться, но в последнее время, казалось, напрочь выбросил все проекты из головы. А сейчас новая идея возродила в нем тягу к знаниям.

Невилл завел машину и понесся по улице. Свернул в жилые кварталы. Затормозил перед первым попавшимся домом.

Вбежал в ворота, подскочил к двери, но она была заперта и никак не поддавалась. Подвывая от нетерпения, он помчался к соседнему дому. Не заперто. Пробежал через затемненную гостиную к покрытой ковром лестнице, взбежал наверх, перемахивая через две ступеньки зараз.

В спальне он обнаружил женщину. Без колебаний сорвал с нее одеяло и схватил ее за руки. Ударившись об пол, она замычала. И продолжала тихо стонать все время, пока он волок ее по коридору и вниз по лестнице.

Когда он втащил женщину в гостиную, она зашевелилась.

Ее пальцы сомкнулись вокруг его запястий, тело стало извиваться и биться на ковре. Глаза были по-прежнему закрыты, но она хрипела и бормотала, пытаясь вырваться. Темные ногти вонзились в кожу Невилла. Он с воплем высвободился и дальше волок ее за волосы. Обычно Невилл испытывал угрызения совести от осознания, что эти люди, невзирая на постигшее их непонятное бедствие, – такие же, как и он сам. Но сейчас, охваченный неистовством экспериментатора, он не мог думать ни о чем постороннем.

Однако у него мороз пошел по коже от придушенного крика ужаса, вырвавшегося у женщины, когда он швырнул ее на тротуар.

Она беспомощно корчилась на мостовой, то сжимая, то разжимая кулаки, закусив губы. Роберт Невилл напряженно наблюдал за ней.

Его кадык дернулся. Нелегко было долго удерживать в себе такую бессердечную жестокость. Глядя на женщину, он кусал губы.

«Ну да, она страдает, – возражал он сам себе, – но она – одна из этих, она охотно меня прикончит, если подвернется случай. Иной точки зрения быть не может».

Стиснув зубы, он стоял и наблюдал за ее агонией.

Через несколько минут она перестала шевелиться, перестала бормотать, а ее руки медленно разжались, растопырив пальцы, как белые лепестки. Цветы на асфальте. Роберт Невилл нагнулся и нащупал сердце. Не бьется. Тело уже остывало.

Он выпрямился, неуверенно улыбаясь. Значит, идея верна. Ему больше не нужны колья. Наконец-то он нашел приемлемый способ.

Но тут же затаил дыхание. Откуда ему знать, мертва ли она на самом деле? Как это определишь до заката?

Эта мысль вызвала новый приступ раздражения. Почему каждый новый вопрос отравляет все удовольствие от ответов на предыдущие?

Он размышлял над этим, сидя в кабине и прихлебывая из банки томатный сок. Банку он взял в супермаркете, у которого припарковался.

Как узнать доподлинно? Нельзя же торчать здесь, рядом с женщиной, до заката.

«Отвези ее к себе домой, дурачина».

Невилл снова прикрыл глаза, тело сотрясла волна гнева. Сегодня он, как нарочно, упускал из виду все самоочевидные решения. Теперь придется возвращаться к черту на кулички и искать ее, а он даже не был уверен, что запомнил адрес дома.

Он завел мотор и выехал с автостоянки, покосившись на часы. Три часа дня. Вполне хватает времени, чтобы вернуться раньше, чем они появятся. Он нажал на газ, фургон разогнался…

За полчаса отыскал нужный дом. Женщина все еще лежала на тротуаре, в прежней позе. Натянув перчатки, Невилл откинул заднюю дверцу фургона и шагнул к женщине. Взгляд задержался на ее фигуре.

«Нет, не надо об этом думать, ради бога».

Он втащил труп в фургон. Закрыл дверцу, снял перчатки. Вынул часы, глянул на них. Три часа. Времени еще навалом…

Он бешено стиснул часы, приложил к уху. Сердце в груди екнуло.

Часы стояли.

5

Трясущейся рукой Невилл повернул ключ зажигания. Пальцы судорожно сжали руль. Он с трудом развернулся и помчался обратно в Гардену.

Какого же дурака он свалял! Дорога до кладбища заняла по крайней мере час. В склепе он просидел, видимо, несколько часов. Потом возился с женщиной. Пока съездил в супермаркет, пока пил томатный сок, пока возвращался за вампиркой…

Сколько времени прошло?

Идиот! Невилл вообразил, как они уже поджидают у его дома, и по венам потек ледяной ужас. О боже, он ведь оставил гараж открытым! Бензин, запчасти – и ГЕНЕРАТОР!

Подавив глухой стон, он выжал педаль газа до упора, и маленький фургон рванулся вперед. Стрелка спидометра, дрогнув, решительно скакнула за отметку шестидесяти пяти миль… Семьдесят… уже семьдесят пять. Что делать, если они уже ждут? Как тогда попасть к себе домой?

Невилл принуждал себя сохранять спокойствие.

«Нельзя сейчас терять голову; держись. Ты попадешь домой. Не волнуйся, попадешь», – говорил он себе. Но не мог придумать ни одного способа.

Он нервно поскреб затылок.

«Ну что ж, прекрасно, лучше некуда, – буркнул голос разума. – Ты столько корпел, чтобы обеспечить свое существование, а потом – бац! – однажды просто не успел домой вовремя».

«Заткнись, разум!» – рявкнул он.

Но Роберт Невилл действительно был готов сам себя пришибить за то, что вчера позабыл завести часы.

«Не утруждайся, – задумчиво обронил рассудок, – они охотно помогут тебе уйти из жизни».

Неожиданно он ощутил, что почти обессилел от голода. После томатного сока он поел мясных консервов, но банка была малюсенькая – только аппетит раздразнила.

Мимо летели безмолвные улицы. Он крутил головой из стороны в сторону, проверяя, не появляются ли они из дверей. Вокруг, казалось, прямо на глазах становилось темнее, но, возможно, это лишь иллюзия от нервов. Не может быть, чтобы уже наступал вечер. Не может быть.

Едва его фургон, со свистом рассекая воздух, свернул с бульвара на Вестерн-авеню, Невилл заметил какого-то мужчину: тот выскочил из дома, что-то крикнул вслед. Ледяная рука стиснула сердце Невилла. Крик вампира, как флаг, затрепетал в воздухе.

Невилл выжимал из фургона всю возможную скорость, быстрее не получится. А воображение рисовало одну страшную картину за другой. Стоит проколоть покрышку, и… фургон вылетит на тротуар, врежется в какой-нибудь дом. Невилл закусил дрожащие губы, стараясь совладать с паникой. Руки на руле, казалось, одеревенели.

На углу Симаррон-стрит пришлось сбавить скорость. Краем глаза он увидел, как из одного дома выскочил мужчина, погнался за машиной.

Липнущие к дороге покрышки жалобно завизжали – Невилл повернул за угол. И задохнулся от ужаса.

Все они стояли перед домом, выжидая.

Из его горла вырвался крик беспомощного ужаса. Он не хотел умирать. Да, мысль о смерти его посещала. Да, он даже обдумывал такой вариант. Но он не хотел умирать. По крайней мере, не такой смертью.

И вот он видит, как они, все до единого, обращают свои белые лица к дороге, заслышав звук мотора. Еще несколько вампиров выбежало из открытой двери гаража, и он в бессильной ярости стиснул зубы. Погибнуть так по-глупому, просто потому, что ты бестолочь!

Роберт Невилл смотрел, как они бегут прямо к фургону, перегораживая улицу живой цепью. И внезапно понял, что не может остановиться. Надавил на акселератор, и через миг машина прорвалась через их шеренгу, опрокинув троих вампиров – прямо как кегли. Он почувствовал, как при столкновении содрогнулся фургон. За стеклом промелькнули бледные лица, искаженные криком. Как они вопят: мороз по коже.

Теперь они остались позади и, как он видел в зеркале заднего вида, погнались за ним всем скопом. Внезапно в его голове возник план, и он ни с того ни с сего замедлил ход, даже притормозил, пока скорость не упала до двадцати миль в час.

Оглянувшись, Невилл увидел, что его нагоняют, увидел приближающиеся серовато-белые рожи, налитые мраком глаза, неотрывно разглядывающие его машину и его самого.

Вдруг он судорожно вздрогнул от раздавшегося совсем рядом воя и, резко повернув голову, увидел за боковым стеклом безумное лицо Бена Кортмана.

Нога Невилла инстинктивно нажала на газ, но другая соскользнула с педали сцепления, и машина – крепко встряхнув водителя – совершила последний рывок вперед и замерла.

Пот полился со лба, когда он лихорадочно дернулся к кнопке стартера. Бен Кортман вцепился в его рукав.

Невилл с воплем оттолкнул холодную белую руку.

– Невилл, Невилл! – Бен Кортман снова тянулся к нему, его пальцы напоминали ледяные когти. И снова Невилл, отпихнув его руку, все-таки ткнул в кнопку стартера – его тело бессильно содрогалось. За спиной он слышал возбужденный визг – они подбегали к машине.

Мотор возвестил кашлем, что вернулся к жизни, а длинные ногти Бена Кортмана чиркнули по щеке Роберта.

– Невилл!

От боли его рука судорожно сжалась в кулак, и он ударил Бена в лицо. Кортман покатился по мостовой – а тем временем шестеренки завертелись и фургон рванул вперед, набирая скорость. Один из вампиров, догнав машину, прицепился сзади. Он провисел там около минуты, и Роберт Невилл смог ясно разглядеть за стеклом его пепельное лицо, сверкающие безумные глаза. Невилл направил машину к бровке тротуара, резко вильнул и стряхнул вампира. Тот пролетел над газоном, выставив перед собой руки, и со всего размаху врезался в стену.

Сердце Роберта Невилла готово было выскочить из грудной клетки. Дыхание перехватывало, тело одеревенело и похолодело. Он ощущал, что по щеке струится кровь, но боли не испытывал. Поспешно утер кровь дрожащей рукой.

Фургон вылетел на перекресток и свернул направо. Невилл задержал взгляд на зеркале заднего вида, затем посмотрел вперед. Он миновал небольшой квартал и снова повернул направо, на Хаас-стрит. Что, если они побегут напрямик, дворами и преградят ему путь?

Невилл немного притормозил, пока не увидел, что из-за угла выбегает толпа. Нажал на акселератор. Остается надеяться, что в погоню бросились все. Вдруг кто-то из них догадается о его замысле?

Он до упора нажал на газ, и фургон, встрепенувшись, рванулся вперед. Свернул за угол со скоростью пятьдесят миль в час, пулей помчался вправо.

Невилл затаил дыхание. На газоне перед его домом никого не было.

Значит, шансы еще есть. Правда, с фургоном придется попрощаться – разве успеешь загнать его в гараж?

Он прижал машину к бровке тротуара и распахнул дверцу. Обегая машину, услышал надвигающийся, как штормовая волна, вой – догоняют, они уже на перекрестке.

Придется рискнуть головой, чтобы запереть гараж. В противном случае они могут разбить генератор, который, скорее всего, еще цел – вряд ли они успели взяться за него до появления Невилла. Он помчался к гаражу со всех ног.

– Невилл!

Он невольно отпрянул – из темного гаража к нему устремился Кортман.

Они столкнулись, и Кортман чуть не сбил Роберта с ног. Невилл почувствовал, как холодные могучие пальцы стиснули его горло, ощутил у своего лица чужое зловонное дыхание. Сцепившись, они покатились назад к тротуару, и к горлу Роберта Невилла потянулась клыкастая пасть.

Он выбросил вперед правый кулак и почувствовал, что попал в горло. Услышал, как в горле у Кортмана захрипело. Но тут подоспели преследователи: первый, завывая, уже выбежал из-за угла.

Лихорадочным движением Роберт Невилл ухватил Кортмана за длинные сальные волосы и отшвырнул в сторону улицы таким мощным броском, что Бен чуть не протаранил головой дверцу фургона.

Затем молниеносно окинул взглядом улицу.

Нет времени на гараж! Он скользнул за угол дома, взбежал на крыльцо.

И, заскрипев подошвами, резко остановился.

«О господи, ключи!»

В ужасе, захватив ртом побольше воздуха, он повернулся и ринулся назад к машине. Кортман с гортанным воем привстал, и тогда Невилл, засадив коленом в белое лицо, вновь опрокинул Кортмана на тротуар. А сам молнией влетел в машину, схватил брелок с ключами.

Когда он выбирался из машины, на него бросился первый из преследователей.

Невилл, отпрянув, прижался к спинке сиденья, и нападающий, споткнувшись о его ноги, неуклюже растянулся на тротуаре. Роберт Невилл выпрыгнул из машины, перебежал газон, взлетел на крыльцо.

Он не сразу нащупал ключ от дома, и по ступенькам крыльца взбежал второй преследователь. Всем телом придавил Невилла к стене. Горячее, пропахшее кровью дыхание снова обожгло его кожу, оскаленная пасть примерялась к горлу. Он ударил вампира коленом в пах, а потом, упираясь плечами в стену, поднял ногу и толкнул ею согнувшегося от боли противника на его сотоварища, бегущего по газону.

Невилл шмыгнул к двери и отпер ее. Распахнул, скользнул внутрь, обернулся. Только собрался захлопнуть дверь, как в щель просунулась чья-то рука. Он изо всей силы нажал на дверь, пока не услышал треск костей; тогда Невилл чуть приоткрыл дверь, чтобы вытолкнуть сломанную руку наружу, и тут же снова захлопнул ее. Дрожащими руками он задвинул засов.

И медленно осел, распластался по полу. Он лежал в темноте, его грудь вздымалась и опускалась, руки и ноги растопырились, как у марионетки. На крыльце выли, барабанили кулаками в дверь, в пароксизме безумной ярости выкрикивая его имя. Хватали камни и кирпичи, швырялись ими в стены, вопили и проклинали его. Он лежал, слушая, как они с воем бомбардируют дом камнями и кирпичами.

Спустя несколько минут Роберт Невилл с трудом заковылял к бару. Половину виски пролил на ковер. Залпом выпил стакан и долго стоял, поеживаясь, держась за стол, – ноги подкашивались, в горле застрял комок, губы неудержимо тряслись.

Мало-помалу тепло виски проникало в желудок, разливалось по телу. Дыхание замедлилось, дрожь прекратилась.

И тут его снова затрясло: с улицы донесся ужасающий грохот.

Подбежал к глазку, посмотрел, в ярости заскрипел зубами: фургон лежал на боку, а они кирпичами и камнями долбили по лобовому стеклу, взламывали капот, как сумасшедшие плющили двигатель ударами дубинок, ожесточенно корежили раму. Он смотрел – и ярость заливала его душу пылающей кислотой, обрывки ругательств вырывались из горла, руки сжимались в огромные побелевшие кулаки.

Внезапно он встрепенулся, подошел к лампе и попробовал включить ее. Не горит. Он с воплем кинулся на кухню. Холодильник не работал. Невилл метался из одной темной комнаты в другую. Морозильная камера отключилась: вся еда испортится. Его дом умер.

Он вскипел. Хватит!

Его трясущиеся от гнева пальцы выбрасывали из ящика комода одежду, пока не нащупали заряженные пистолеты.

Пробежав через темную гостиную, Невилл сбросил с двери засов, с шумом швырнув этот толстый брус на пол. Услышав, что дверь открывается, они взвыли.

«Я иду к вам, сволочи!» – повторял он мысленно.

Резко распахнув дверь, выстрелил в лицо первому попавшемуся. Тот кубарем полетел с крыльца, а перед Невиллом появились две женщины в грязных изодранных платьях, норовя обхватить его своими бледными руками. Он смотрел, как задергались их тела, приняв в себя пули, потом отпихнул обеих и стал стрелять из двух пистолетов в самую гущу толпы. Его бескровные губы разорвал дикий крик.

Он стрелял и стрелял, пока не кончились патроны. Тогда он вышел на крыльцо, нанося безрассудные удары направо и налево, и чуть не спятил окончательно, когда к нему устремились только что застреленные им вампиры. Когда у него вырвали пистолеты, он пустил в ход кулаки и локти. Бодал врагов головой, пинал своими огромными ботинками.

И лишь когда его пронзила боль в располосованном плече, Невилл понял, что натворил, понял, что его порыв обречен на провал. Отшвырнув двух женщин, он попятился к двери. На его шее сомкнулись чьи-то пальцы. Он, пригнувшись, рванулся вперед и перебросил нападающего через голову. Тот упал в гущу сотоварищей. Одним прыжком Невилл снова оказался на пороге, уперся руками в дверные косяки и заработал ногами, как поршнями, – противники один за другим полетели в кусты.

Затем, прежде чем они вновь ринулись к нему, захлопнул дверь перед их носом, запер на замок и задвинул тяжелый засов.

Роберт Невилл стоял в холодной тьме своего дома, вслушиваясь в визг вампиров.

Он прислонился к стене, медленно и слабо ударяя кулаками по штукатурке. По его заросшим щекам струями сбегали слезы, в кровоточащей руке пульсировала боль. У него не осталось ничего на свете, вообще ничего.

– Вирджиния, – всхлипывал он, как испуганный, потерявшийся ребенок. – Вирджиния. Вир-джи-ни-я.

Часть вторая

Март 1976 года

6

Наконец-то в доме снова можно жить.

И даже лучше, чем раньше, – он потратил целых три дня, но все-таки обил стены звукоизолирующим покрытием. Пусть теперь они воют и стонут, сколько пожелают, – он их слышать не будет. Особенно радовало, что больше не придется наслаждаться голосом Бена Кортмана.

Все это стоило больших затрат времени и сил. Прежде всего понадобилась новая машина – вместо той, что они разбили. Достать ее оказалось труднее, чем предполагал Невилл.

Пришлось ехать аж в Санта-Монику – там находился единственный известный ему магазин фирмы «Виллис». Он всю жизнь имел дело только с фургонами «виллис», а теперь как-то не до экспериментов. Конечно, он не мог дойти до Санта-Моники пешком, и потому оставалось только одно – довериться любой из брошенных машин, что в изобилии стояли на улицах его квартала. Но те, по большей части, не годились для поездки: у одной сел аккумулятор, у другой засорился бензонасос, бак пустой, покрышки лысые.

В конце концов в одном гараже в миле от своего дома он нашел машину, которую смог стронуть с места, и тут же поехал в Санта-Монику – подыскивать другой фургон. Поставил в свой новый «виллис» новый аккумулятор, наполнил бак бензином, набил багажник канистрами с горючим и вернулся домой примерно за час до заката.

Он принял все меры предосторожности, чтобы не опоздать.

К счастью, генератор уцелел. Вероятно, вампиры не сознавали, сколько он значил для Невилла: никакого ущерба они ему не причинили, если не считать оборванного провода и нескольких вмятин. Невилл умудрился починить генератор на следующее же утро после нападения, и поэтому замороженные продукты не испортились. За это он был благодарен судьбе – он точно знал, что теперь, когда электростанции встали, замороженные продукты больше нигде не достанешь. В тот же день он навел порядок в гараже: выбросил все, что осталось от запасных лампочек, пробок, проводов, штепсельных вилок, банок с припоем, автомобильных запчастей – и, как ни странно, обломки коробки с семенами, которую неизвестно когда и зачем поставил в гараж.

Стиральную машину они отделали так, что нечего было и ремонтировать – пришлось ее заменить. Но это-то дело не сложное. Противнее всего было вытирать разлитый ими бензин.

«Они просто сами себя превзошли, когда взялись выливать бензин на пол», – раздраженно думал Невилл, в сотый раз выжимая тряпку.

Наводя порядок в самом доме, он замазал трещины в штукатурке. А в качестве дополнительного подарка себе освежил гостиную – наклеил на стену новые фотообои.

Стоило начать работу, как он обнаружил, что почти радуется всем этим занятиям. В них можно было погрузиться с головой, сжигая энергию, которую неустанно поставляла клокочущая ярость. А еще это было отрадное дополнение к монотонной рутине его ежедневных обязанностей «отвезти трупы, навести порядок вокруг дома, развесить чеснок».

В эти дни он пил умеренно, умудряясь почти весь день обходиться без спиртного. И даже вечерние застолья из бессмысленных попыток сбежать от себя превратились в умиротворяющие посиделки с рюмочкой на сон грядущий. Аппетит у него улучшился, он пополнел на четыре фунта, одновременно лишившись небольшого брюшка. Он даже спал по ночам – усталым сном, без сновидений.

День-два он тешил себя идеей переезда в какой-нибудь шикарный отель. Но, представив себе, сколько придется возиться, чтобы привести его в жилой вид, передумал. Нет, он уже прирос к этому дому.

Теперь Роберт Невилл сидел в гостиной, слушал Моцарта – симфонию «Юпитер» – и размышлял, как же, от какой печки начать свои исследования.

Ему известны некоторые детали, но это лишь наземные ориентиры над скрывающимися в глубине причинами.

Ответ в чем-то другом. Возможно, ключиком был какой-нибудь известный, но недооцененный им факт, какое-то обыденное явление, которое он еще не смог связать с общей картиной.

Но что же это?

Он неподвижно сидел в кресле, держа в руке запотевший стакан, пристально глядя на фотообои.

То был канадский пейзаж: глухой северный лес, погруженный в таинственный зеленый сумрак. Деревья стоят неподвижно и отчужденно, их ветви пригибает к земле глубокое безмолвие природы, не знающей человека. Невилл глядел в немые зеленые глубины леса и размышлял.

Может быть, если мысленно вернуться назад… Возможно, ответ лежит где-то в прошлом, в какой-то темной расселине его памяти.

«Тогда вернись, – приказал он себе, – вернись в старые времена».

Возвращаться было мучительно до боли – прямо сердце разрывалось.

Ночью опять разразилась пыльная буря. Сильные, бешеные вихри чистили дом песком, словно наждачной бумагой, сыпали песок в щели, загоняли его в поры штукатурки, и внутри вся мебель покрылась толстым пыльным чехлом. Пыль сочилась сверху на их постель, как мелкая пудра, застревая в волосах, прилипая к векам, забиваясь под ногти, закупоривая кожные поры.

Полночи он пролежал без сна, пытаясь различить сквозь шум стесненное дыхание Вирджинии. Но слышал только визгливый, скрипучий голос бури. На миг ему, повисшему между сном и пробуждением, почудилось, будто дом зажат между гигантскими жерновами, которые шлифуют его трясущийся каркас.

Он так и не смог привыкнуть к пыльным бурям. Этот звук дробильной мельницы, с которым налетал ураган, всегда резал ему слух. Они случались не так чтоб регулярно: заранее не подготовишься. И всякий раз, когда начиналась буря, он до утра беспокойно ворочался, а потом ковылял на завод, изнуренный душой и телом.

А теперь – еще и тревога за Вирджинию.

Часа в четыре утра он пробудился от неглубокого, унылого сна и понял, что буря кончилась. От непривычной тишины зашумело в ушах.

Раздраженно приподнявшись на постели, чтобы подтянуть съехавшие пижамные штаны, он заметил, что Вирджиния не спит. Лежит на спине, глядя в потолок.

– Что с тобой? – сонно пробормотал он.

Она не ответила.

– Что с тобой, малыш?

Вирджиния медленно перевела взгляд на него.

– Ничего, – сказала она. – Спи.

– Как ты себя чувствуешь?

– Все так же.

– А-а.

Какое-то время Роберт лежал, глядя на нее.

– Ну ладно, – сказал он и, перевернувшись на другой бок, закрыл глаза.

В шесть тридцать зазвонил будильник. Обычно на кнопку нажимала Вирджиния, но, поскольку она этого не сделала, Невилл сам утихомирил будильник, перегнувшись через ее вялое тело. Она по-прежнему лежала на спине, по-прежнему смотрела в потолок.

– Что такое? – забеспокоился он.

Вирджиния взглянула на него и покачала головой, не отрывая ее от подушки.

– Не знаю, – сказала она. – Просто не могу заснуть.

– Почему?

Она что-то нерешительно пробормотала.

– Опять слабость? – спросил он.

Вирджиния попыталась сесть, но не смогла.

– Лежи, малыш. Не шевелись. – Он положил ей руку на лоб. – Жара нет.

– Я не чувствую себя больной, – сказала сна. – Просто… усталость.

– Ты бледная.

– Знаю. Я на привидение похожа.

– Не вставай, – сказал он.

Она встала.

– Не хочу, чтобы со мной нянчились, – упрямо заявила она. – Давай одевайся. Со мной все будет нормально.

– Малыш, если тебе плохо, лучше не вставай.

Она погладила мужа по руке и улыбнулась.

– Со мной все будет нормально. Давай-ка собирайся на свою работу.

Бреясь, Роберт услышал, что мимо прошуршали ее тапочки. Он открыл дверь и увидел, как жена, закутанная в халат, слегка пошатываясь, очень медленно пересекает гостиную. Он вернулся в ванную, неодобрительно покачав головой. Ей лучше не вставать.

Раковина казалась закопченной: опять пыль. От этой дряни нигде спасения нет. В конце концов ему пришлось соорудить над кроваткой Кэти полог – чтобы пыль не садилась ей на лицо. Для этого Роберт разрезал палатку надвое и прибил верхний край к стене над кроваткой, а нижний закрепил булавками на боковине матраса.

Он не смог как следует побриться, потому что к мылу прилип песок, а второй раз намыливать щеки было уже некогда. Невилл умылся, достал из шкафа в коридоре чистое полотенце, утер лицо.

Прежде чем вернуться в спальню и одеться, он заглянул в комнату дочери.

Кэти еще спала. Ее маленькая светловолосая головка неподвижно лежала на подушке, щеки разрумянились от глубокого сна. Он провел пальцем по наружной стороне полога и тут же отдернул его – палец посерел от пыли. Недовольно тряхнув головой, он вышел из комнаты.

– Когда же кончатся эти чертовы бури, – проворчал Роберт, десять минут спустя войдя в кухню. – Я уверен…

Он умолк. Обычно жена стояла у плиты – переворачивала омлет, или тосты, или блинчики или варила кофе. Сегодня она сидела за столом. На плите грелся кофейник – и больше ничего.

– Милая, если тебе нехорошо, иди опять приляг, – сказал он ей. – Я могу сам себе организовать завтрак.

– Все в порядке, – ответила она. – Я просто отдыхала. Извини. Сейчас встану и поджарю тебе яичницу.

– Сиди, – остановил он жену. – Я не безрукий.

Он подошел к холодильнику и открыл дверцу.

– Что же это за напасть такая? – вздохнула Вирджиния. – У половины людей в нашем квартале то же самое, а ты говоришь, что у тебя на заводе каждый второй не выходит на работу.

– Может, вирус какой-нибудь? – предположил он.

– Не знаю. – Она покачала головой.

– То бури, то москиты, то все хворают – жизнь превращается в сплошное мучение, – сказал Роберт, наливая себе из бутылки апельсиновый сок. – Гляди-ка: легок на помине.

Он выловил из наполненного соком стакана черную крошку – насекомое.

– Ума не приложу, как только они забираются в холодильник.

– Боб, я ничего не буду, – сказала Вирджиния.

– Апельсиновый сок не будешь?

– Не буду.

– Тебе от него полегчает.

– Нет, спасибо, милый, – повторила она, попытавшись улыбнуться.

Роберт поставил бутылку обратно в холодильник и сел напротив жены, зажав в руке стакан.

– У тебя ничего не болит? – спросил он. – Может, голова или еще что-нибудь?

Вирджиния отмахнулась рукой.

– Если б я только знала, в чем дело, – сказала она.

– Вызови сегодня доктора Буша.

– Вызову, – согласилась она, привставая со стула. Невилл накрыл ее руку своей.

– Нет, милая, нет. Сиди себе, – сказал он.

– Но нет же никакой причины. Просто мутит.

Она говорила сердитым тоном. Сколько он ее знал, Вирджиния всегда была такая. Если заболевала, то злилась на болезнь. Воспринимала недомогание как личное оскорбление.

– Давай-ка я доведу тебя до постели, – предложил он, приподнимаясь с табурета.

– Нет. Позволь мне немножко посидеть тут с тобой, – попросила она. – Когда Кэти уйдет в школу, я снова прилягу.

– Ну ладно. Ты правда ничего не хочешь?

– Ничего.

– А кофе?

Она покачала головой.

– Не будешь есть, захвораешь по-настоящему, – сказал он.

– Я просто не голодна.

Роберт допил сок и встал, чтобы приготовить яичницу. Разбил два яйца в глубокую сковороду с топленым салом. Достал из ящика хлеб и вернулся с ним к столу.

– Давай в тостер положу, – сказала Вирджиния. – Следи за… О боже.

– Что такое?

Она слабо обмахнула рукой лицо.

– Москит, – пояснила она, поморщившись.

Он подошел к ней и через миг раздавил москита между своими ладонями.

– Москиты, – проговорила она. – Мухи, песчаные блохи.

– Мы вступаем в эпоху насекомых.

– Это плохо, – продолжала она. – Они переносят болезни. Надо бы сделать вокруг кровати Кэти еще и сетку.

– Знаю, знаю. – Роберт вернулся к плите и слегка наклонил сковороду, чтобы растопленное сало залило белые пузыри яиц. – Я все время собираюсь.

– По-моему, этот аэрозоль тоже не действует, – сказала Вирджиния.

– Не действует?

– Нет.

– Господи, он считается одним из лучших.

Невилл выложил яичницу на тарелку.

– Тебе точно не хочется кофе? – спросил он жену.

– Нет, спасибо.

Он сел, и она протянула ему намазанный маслом тост.

– Надеюсь, мы не взращиваем племя супержуков, черт бы их всех побрал, – проворчал он. – Помнишь, как в Колорадо нашли гигантских кузнечиков?

– Да.

– Возможно, насекомые… как это называется? Мутируют.

– Что это такое?

– Ну, это значит, что они… меняются. Ни с того ни с сего. Перепрыгивают через десятки маленьких эволюционных ступенек, возможно, начинают развиваться в направлениях, по которым никогда бы не устремились, если бы не…

Молчание.

– Если бы не бомбежки? – спросила она.

– Может быть, – отозвался он.

– Ну, они вызывают пыльные бури. Они наверняка много чего вызывают.

Вирджиния утомленно вздохнула и покачала головой.

– А еще говорят, что мы выиграли войну, – добавила она.

– Войну никто не выиграл.

– Ее выиграли москиты.

Он слегка улыбнулся.

– Верно. Они самые, – сказал он.

Они молча просидели несколько минут. Единственным звуком в кухне был стук его вилки о тарелку и чашки о блюдце.

– Ты заглядывал к Кэти вчера вечером? – спросила она.

– Я только что к ней заглянул. Прекрасно выглядит.

– Это хорошо.

Вирджиния посмотрела на него изучающим взглядом.

– Я все думаю, Боб, – сказала она. – Может, нам следует послать ее на восток, к твоей матери, пока я не поправлюсь? Вдруг это заразно.

– Можно, конечно, – протянул он с сомнением, – но если это заразно, у моей матери она будет не в большей безопасности, чем здесь.

– Ты правда так считаешь? – спросила она. У нее был озабоченный вид.

Он пожал плечами.

– Не знаю, малыш. Мне кажется, что, скорее всего, здесь риск не выше, чем там. Если в нашем районе ситуация ухудшится, перестанем пускать ее в школу.

Вирджиния хотела было что-то сказать, но передумала.

– Ну хорошо.

Роберт взглянул на часы.

– Надо поторапливаться.

Она кивнула, и он быстро доел завтрак. Пока он торопливо глотал кофе, Вирджиния спросила, покупал ли он вчера вечером газету.

– Лежит в гостиной, – ответил он.

– Есть что-нибудь новое?

– Нет. Все как раньше. Это наблюдается по всей стране, очаг тут, очаг там. Они еще не смогли обнаружить возбудителя.

Вирджиния закусила нижнюю губу.

– Никто не знает, что это такое?

– Видимо, никто. Если бы кто-то знал, наверняка давно бы рассказал.

– Но есть же какие-то предположения?

– Предположения есть у всех и каждого. Только они и яйца выеденного не стоят.

– А что говорят?

Роберт передернул плечами:

– Ты им веришь?

– Насчет биологического оружия?

– Да.

– Война же закончилась.

– Боб, – сказала она неожиданно, – может, тебе лучше не ходить на работу?

Он беспомощно улыбнулся.

– А что еще мне делать? – спросил он. – Надо же нам что-то есть.

– Я знаю, но…

Он перегнулся через стол и ощутил губами, какая же холодная у нее рука.

– Малыш, все будет хорошо, – сказал он.

– Ты думаешь, надо посылать Кэти в школу?

– Думаю, что надо, – ответил он. – Пока санитарное управление не прикажет закрыть школы, я не вижу причин держать ее взаперти. Она не больна.

– Но в школу ходят всякие дети.

– Все равно, по-моему, ей лучше пойти.

Из ее горла вырвался еле слышный звук. Потом она сказала:

– Хорошо. Раз ты так считаешь.

– Больше ничего не надо сделать? – спросил он. – Если нет, то я пойду.

Вирджиния покачала головой:

– Не надо.

– Оставайся сегодня дома, в постели.

– Конечно, – ответила она. – Как только отправлю Кэти в школу.

Он погладил ее по руке. На улице раздался гудок автомобиля. Роберт допил кофе и пошел в ванную прополоскать рот. Потом взял из шкафа в коридоре свою куртку и натянул ее.

– Пока, малыш, – сказал он, поцеловав жену в щеку. – Выше нос.

– До свидания, – сказала она. – Будь осторожен.

Он зашагал через газон, скрежетом зубовным выражая свое отношение к висящей в воздухе пыли. Он прямо-таки ощущал ее запах, сухо щекочущий в носу.

– Утро доброе, – поздоровался он, забравшись в машину и захлопнув за собой дверцу.

– Доброе утро, – ответил Бен Кортман.

7

«Изготовляется из Allium sativum[2], растения из семейства амариллисовых и подсемейства луковых. В это подсемейство входят чеснок, лук-порей, лук репчатый, лук-шалот и лук-резанец. Светлого цвета, обладает резким запахом. Содержит несколько аллилсульфидов. Состав: вода – 64,6 %; белки – 6,8 %; жиры – 0,1 %; углеводы – 26,3 %; клетчатка – 0,8 %; зола – 1,4 %».

Вот оно. Невилл подбросил на ладони розовый жесткий зубчик. Уже семь месяцев он делает из этих зубчиков пахучие ожерелья и обвешивает ими свой дом снаружи, а сам даже отдаленно не догадывается, почему же они отгоняют вампиров. Давно пора докопаться.

Он положил зубчик на край раковины. Лук-порей, лук репчатый, лук-шалот, лук-резанец. Будут ли они действовать так же хорошо, как чеснок? Если да, то он окажется самым настоящим идиотом – столько миль прочесать в поисках чеснока, когда репчатый лук растет на каждой грядке.

Он размял зубчик ножом, превратив его в мягкую кашицу, понюхал едкую жидкость, залившую толстое лезвие.

Ну ладно, а что дальше? Воспоминания ничем не могли ему помочь – в памяти всплывали лишь разговоры о вирусах и о том, что инфекцию переносят животные. Но животные тут ни при чем. В этом он уверен.

Зато воспоминания принесли с собой боль. Каждое воскресшее в памяти слово вонзалось в сердце, как зазубренный клинок. При каждой мысли о Вирджинии вскрывались старые раны. Под конец он замер на месте, закрыв глаза, сжав кулаки, отчаянно пытаясь принять настоящее таким, какое оно есть, и больше не томиться душой и телом по прошлому. Но отогнать парализующую тоску удалось только с помощью энной дозы алкоголя, начисто отшибающей тягу к самоанализу.

Невилл пристально посмотрел на стену перед собой.

«Ладно, к чертям собачьим, – сказал он себе, – давай хоть что-нибудь сделай!»

Снова заглянул в книгу. Может быть, причина в воде? Нет, глупости, вода во всем содержится. Белки? Нет. Жиры? Нет. Углеводы? Нет. Клетчатка? Нет. Что же это в таком случае?

«Своим характерным запахом и вкусом чеснок обязан эфирному маслу, составляющему до 0,2 % его массы и состоящему в основном из аллилсульфида и аллилизотиоцианата».

Возможно, разгадка в этом.

Снова книга: «Аллилсульфид можно приготовить путем нагревания горчичного масла и сульфида калия до 100 градусов».

Роберт Невилл бухнулся в кресло. Из его богатырской груди вырвался сердитый вздох.

«А кто мне раздобудет горчичное масло и сульфид калия? И оборудование для работы с ними? Молодчина, – выругал он сам себя. – Даже первого шага не можешь сделать».

Он с отвращением потянулся, встал, направился к бару. Начал было наливать себе виски, но тут же с грохотом поставил бутылку на место. Нет, боже сохрани, он не собирается слепо влачиться по тропке бездумного, бесплодного существования, пока его не прикончит старость или несчастный случай. Либо – либо. Либо он найдет разгадку, либо пошлет к черту всю эту тягомотину вместе с собственной жизнью.

Он сверил часы. Десять двадцать утра – времени навалом. Решительно прошел в коридор и просмотрел телефонный справочник. Это в Инглвуде.

Четыре часа спустя он поднял голову от рабочего стола. Теперь у него было растяжение шейных мышц и полный шприц аллилсульфида, а в душе – впервые за время его вынужденного уединения – чувство удовлетворения от удачной работы.

Он радостно сел в машину и поехал мимо домов, которые очистил и пометил мелом. Скорее всего, в очищенных кварталах снова укрываются вампиры. Но на облаву времени нет.

Затормозил, вошел в первый попавшийся дом и прошел в спальню. Там лежала молодая женщина с кровавой каймой вокруг губ.

Перевернув ее, Невилл задрал ей юбку и ввел аллилсульфид в мягкие, жирные ягодицы, потом снова перевернул на спину, отошел на шаг. Простоял около нее полчаса, внимательно наблюдая.

Ничего не произошло.

«Ерунда какая-то, – возмущался голос разума. – Я развешиваю вокруг дома чеснок, и вампиры не смеют приблизиться. А своими особенностями чеснок обязан маслу, которое я ей ввел. И все же никаких результатов.

Черт побери, никаких!»

Он отшвырнул шприц и, вздрагивая от ярости и разочарования, снова вернулся домой. До темноты сооружал перед газоном деревянный заборчик, развесил на нем связки лука.

Весь вечер он апатично провалялся на кушетке, и только сознание того, что дел еще полно, не давало ему напиться до чертиков.

Утром Невилл вышел на крыльцо и увидел разбросанные по всему газону щепки.

Кресты. Один из них, золотой, поблескивающий в лучах утреннего солнца, он сейчас держал в руке. Кресты тоже отпугивают вампиров.

Почему? Есть ли здравая разгадка, в которую он может поверить, не поскальзываясь на банановых шкурках мистицизма?

Узнать это можно было только одним путем.

Он стащил женщину с кровати, притворяясь, что не замечает, как внутренний голос допытывается у него: «Почему ты всегда экспериментируешь на женщинах?»

Он не желал признавать никакой тайной подоплеки. Просто она первая ему попалась.

«Первая? А как же мужчина в гостиной?»

«Бога ради! – вспылил он. – Я же не собираюсь ее насиловать!»

«Скрестил пальцы, Невилл? Постучал по дереву?»

Этот выпад он проигнорировал, начиная подозревать, что в его сознании прячется нечто чуждое, враждебное. В былые времена он назвал бы это совестью. Теперь она лишь досаждала. В конце концов, мораль рухнула вместе с обществом. Он сам себе нравственное мерило.

«Хорошая отговорка, Невилл!»

«Ох, заткнись!»

Но он не позволил себе просидеть весь день рядом с вампиркой. Привязав ее к креслу, уединился в гараже и долго возился с машиной, хотя необходимости в этом не было. Вампирка была в изодранном черном платье, и, когда она набирала в грудь воздух, слишком много всего становилось видно. С глаз долой – из сердца вон… Он знал, что эта поговорка – брехня, но все же, все же…

Наконец-то смилостивившись над ним, наступил вечер. Невилл закрыл гараж, вернулся в дом и запер переднюю дверь, задвинув тяжелый брус. Потом приготовил себе коктейль и сел на кушетку напротив женщины.

Крест, подвешенный к потолку, качался прямо перед ее лицом.

В шесть тридцать ее глаза открылись. Внезапно, как глаза спящего, который сразу после пробуждения должен взяться за важную работу; который выходит на сцену яви не вперевалочку, а широким шагом, четко зная, что именно нужно сделать.

Тут она увидела крест и, неожиданно издав дребезжащий хрип, резко отвернулась. Ее тело в кресле скорчилось.

– Почему ты его боишься? – спросил Невилл, сам вздрогнув от звука собственного голоса: давненько его не слышал.

Она внезапно перевела взгляд на Невилла – взгляд, от которого его пробила дрожь. Ее горящие глаза, язык, облизывающий красные губы, кажущийся каким-то отдельным существом… Как она выгибалась, будто пытаясь дотянуться до Невилла. Из ее горла вырывался гортанный рокот, похожий на ворчание собаки, защищающей свою кость.

– Крест, – нервно сказал он. – Почему ты его боишься?

Она напрягла свое связанное тело, ее пальцы скребли подлокотники кресла. Ни одного слова, только вздох за вздохом – хриплые, одышливые. Ее тело корчилось на кресле, глаза прожигали Невилла насквозь.

– Крест! – в гневе взревел он.

Он вскочил на ноги, стакан упал, забрызгав ковер. Негнущимися пальцами схватил веревку и стал трясти крестом перед ее носом. Она с испуганным ворчанием отдернулась и вжалась в кресло.

– Смотри на него! – завопил он.

Она в ужасе заскулила. Ее взгляд дико блуждал по комнате – огромные белые глаза со зрачками, похожими на пятна сажи.

Невилл ухватил ее за плечо и тут же отдернул руку. С руки сочилась кровь – из ран, оставленных ее зубами.

Под ложечкой закололо. Рука снова просвистела в воздухе, на этот раз хлестнув ее по щеке так, что голова склонилась набок.

Через десять минут он вышвырнул ее тело на крыльцо и снова захлопнул дверь перед их носом. Тяжело дыша, прислонился к двери. Благодаря звукоизоляции шум борьбы был едва слышен – они, как шакалы, дрались за добычу.

Потом он пошел в ванную и залил ранки от укусов спиртом, испытывая свирепое наслаждение от жгучей боли.

8

Невилл нагнулся, взял щепотку земли. Размял ее пальцами, превращая темные комочки в пыль. Интересно, многие ли из них спят в земле, как гласит легенда?

Он покачал головой. Лишь избранные из избранных.

Тогда как же соотносится со всем этим легенда?

Зажмурившись, разжал руку, медленной струйкой высыпая пыль на землю. Да есть ли вообще ответ? Если бы только он мог вспомнить, кто из них спал в земле – те, кто возвращался с того света? Тогда можно было бы построить теорию.

Но он не мог вспомнить. Еще один вопрос, не имеющий ответа. В добавление к тому, что пришел ему в голову вчера ночью.

Что будет делать вампир-мусульманин, если ткнуть ему в лицо крестом?

Лающий звук собственного смеха в утренней тишине заставил Невилла вздрогнуть.

«Боже мой, – подумал он, – как давно я не смеялся, сам не помню сколько».

Его смех походил на кашель больной гончей.

«Ну, в конце концов, это и есть мое подлинное лицо, – решил он. – Я тяжелобольной пес».

Сегодня утром, часа в четыре, случилась не очень сильная пыльная буря. Странным образом она многое воскресила в памяти. Вирджиния, Кэти, все те ужасные дни…

Он сам себя оборвал. Нет, не-ет. Именно мысли о прошлом и толкают его к бутылке. Он уж как-нибудь постарается смириться с настоящим.

Невилл снова поймал себя на том, что сам удивляется, почему решил цепляться за жизнь.

«Наверно, тут и причины никакой нет, – подумал он. – Я просто слишком туп, чтобы взять и со всем покончить. Ну-с, – он с наигранной бодростью хлопнул в ладоши, – что теперь делать?»

Затем оглянулся по сторонам, как будто на вымершей Симаррон-стрит можно было увидеть что-то сто́ящее.

«Ладно, – решил он вдруг, – посмотрим, верны ли слова насчет текучей воды».

Он зарыл в землю шланг и вывел его конец в маленький деревянный лоток. Из шланга вода текла по лотку, а оттуда, по другому шлангу, на землю. Закончив работу, он пошел в дом, принял душ, побрился и разбинтовал руку. Рана совсем зажила. Она его и так не особенно тревожила. Невилл уже много раз убеждался на опыте, что невосприимчив к инфекции.

В шесть тридцать он пошел в гостиную и устроился перед глазком. Слегка потянулся, ворча: суставы заныли. Ничего интересного не происходило, и он пошел налить себе стопочку.

Вернувшись к глазку, он увидел, как на газон вступает Бен Кортман.

– Выходи, Невилл, – пробормотал Роберт Невилл, и Кортман, как эхо, выкрикнул эту же фразу.

Невилл замер перед глазком, глядя на Бена Кортмана.

Бен не очень изменился. Его волосы все еще были черными, лицо – бледным, тело – тучным. Но теперь его физиономию украшала борода. Гуще всего она росла под носом, пожиже – на подбородке и щеках. Однако то была единственная по-настоящему новая деталь. В старые времена Бен всегда тщательно брился и благоухал одеколоном каждое утро, когда заезжал за Невиллом, чтобы подбросить его на завод.

Странно было вот так стоять и смотреть в дырочку на Бена Кортмана – на Бена, теперь ставшего для него более чем чужим. Когда-то он общался с этим человеком, ездил с ним на работу, болтал о машинах, о бейсболе, политике; позднее – об эпидемии, о том, как поживают Вирджиния и Кэти, о том, как себя чувствует Фрида Кортман, о том…

Он тряхнул головой. Нет смысла углубляться в эти дебри. Прошлое мертво, как Кортман.

Невилл снова тряхнул головой.

«Мир сошел с ума, – подумал он. – Мертвые шатаются по улицам, а я и внимания не обращаю».

Возвращение покойников стало обыденным явлением. Как быстро человек примиряется с невероятным, если только наблюдает его достаточно часто! Невилл стоял себе у глазка, потягивая виски и раздумывая, на кого же похож Бен. Он уже некоторое время чувствовал, что Кортман кого-то ему напоминает, только никак не мог взять в толк кого.

Он передернул плечами. Какая, собственно, разница?

Роберт Невилл поставил стакан на подоконник и пошел на кухню. Там он пустил воду и вернулся к глазку. На газоне появились еще двое – мужчина и женщина. Никто из этих троих не разговаривал между собой. Вампиры никогда между собой не говорят. Они ходят и ходят вокруг дома, не давая отдыха своим ногам, огибая друг друга по кривой, словно волки, никогда даже не глядя друг на друга; их голодные глаза видят только дом и добычу внутри.

Тут Кортман заметил лоток со струей воды и подошел взглянуть на него. Через миг он поднял свое белое лицо на Невилла, и тот увидел, что Кортман ухмыляется.

Невилл весь напрягся.

Кортман прыгал через лоток – туда-обратно. Невилл почувствовал, что у него перехватывает горло. Сукин сын все понял!

Двигая негнущимися ногами, как поршнями, он доковылял до спальни и дрожащими руками вынул из ящика комода пистолет.

Кортман едва успел растоптать лоток, когда в его левое плечо ударила пуля.

Он с ревом отшатнулся назад и грохнулся на тротуар, болтая в воздухе ногами. Невилл выстрелил еще раз – пуля прожужжала по цементу в нескольких дюймах от извивающегося тела Кортмана.

Кортман с воплем привстал. Третья пуля угодила ему прямо в грудь.

Невилл стоял и смотрел, вдыхая едкий пистолетный дым. Но все поле обзора загородила женщина, которая выступила вперед и начала срывать с себя платье.

Невилл попятился и захлопнул крошечный люк глазка. Он не мог позволить себе такое зрелище. В первую же секунду этого представления он вновь ощутил тот ужасный жар, гложущий его чресла, как жадный хищник.

Попозже он снова выглянул наружу и увидел, что Бен Кортман ходит взад-вперед, вызывая его на улицу.

Светила луна, и Невилл вдруг сообразил, кого ему напоминает Кортман. При этой догадке его грудь заходила ходуном от сдавленного смеха, и Невилл отвернулся, когда затряслись и плечи.

Боже мой – ОЛИВЕР ХАРДИ! Звезда короткометражек, которые он крутил на своем домашнем проекторе. Кортман был почти точной копией комика-коротышки. Вот только Харди еще толще. Отросшие усы довершали сходство.

Оливер Харди, опрокинутый на спину неодолимой лавиной пуль. Оливер Харди, всегда возвращающийся, чтобы ему еще добавили, возвращающийся после чего угодно. Искромсанный пулями, исколотый клинками, расплющенный колесами машин, раздавленный падающими трубами и лодками, утонувший в воде, спущенный в канализацию. И всегда возвращающийся, упертый, весь в синяках. Вот кто такой Бен Кортман – отвратительно злобный Оливер Харди, многострадальная боксерская груша для всех кулаков и пинков.

Господи, да над этим животики надорвешь!

Невилл никак не мог перестать смеяться, потому что это было больше чем смех – это было освобождение. По его щекам текли слезы. Стакан в руке так дрожал, что Невилл весь облился виски и захохотал еще пуще. Тут стакан стукнулся о ковер – тело Роберта Невилла неудержимо корчилось от веселья, комната наполнилась задыхающимся, рвущим нервы хохотом.

Потом он заплакал.

Невилл вгонял их в живот, в плечи. В шею – одним ударом молотка. В ноги и в руки, и всегда результат был один и тот же: глянцево-блестящая поганая кровь, струями льющаяся по белой коже.

Он думал, что нашел разгадку. Дело было в потере крови, которой они питались; в кровотечении.

Но тут он набрел на ту женщину в зелено-белом домике. Когда Невилл вогнал в нее кол, разложение началось так внезапно, что он отшатнулся, изрыгнул из себя свой завтрак. А когда пришел в себя и взглянул на нее снова, увидел на постели словно бы дорожку из смеси соли и перца, примерно той же длины, какого роста была женщина. Тело испарилось. Ничего подобного он никогда еще не видывал.

Потрясенный увиденным, он, пошатываясь, вышел из дома, просидел около часа в машине, осушил фляжку до последней капли. Но даже спиртное не могло отогнать стоящую перед глазами картину.

Как же быстро это случилось. Невилл еще слышал удар деревянного молотка, а женщина разложилась буквально у него на глазах.

Припомнился разговор с одним из заводских – черным, который когда-то был учеником бальзамировщика. Тот рассказывал Роберту Невиллу о мавзолеях, где люди лежат в саркофагах в вакууме и потому совершенно не изменяются внешне.

– Но стоит только впустить чуть-чуть воздуха, и – хлоп! – они станут похожи на рассыпанную соль с перцем. Вот так!

И он щелкнул пальцами.

Следовательно, та женщина давно уже была мертва.

«Возможно, – пришло ему в голову, – она была одной из тех, с кого началась эпидемия чумы. Одному Богу известно, сколько лет она увиливала от смерти».

От потрясения у Невилла опустились руки: он ничего не мог делать в этот день, да и в последующие тоже. Затворился дома и пил, пока не наступало забытье, не обращал внимания, что на газоне скапливаются трупы, а дом ветшает. Целыми днями он сидел в кресле, обнявшись с бутылкой, и думал о той женщине. И как ни старался он себя преодолеть, сколько ни пил, все время думал и о Вирджинии тоже. Явственно видел, как входит в склеп, приподнимает крышку гроба…

Он подумал, что чем-то захворал – его трясло, как больного церебральным параличом.

Значит, так она выглядит? ВОТ ТАК?

9

Тишину золотого от солнца утра нарушают лишь птичьи трели. Ни дуновения; яркие цветы вокруг домов, кусты, темно-зеленые листья живых изгородей – все недвижно. Облако безмолвного зноя нависает надо всей Симаррон-стрит.

Сердце Вирджинии Невилл остановилось.

Он сел рядом с ней на кровать, глядя на ее белое лицо. Не выпускал из своей руки ее пальцы, все гладил их и гладил. Его тело не шевелилось, превратилось в окостеневший, бесчувственный сгусток плоти и костей. Его глаза не мигали, сжатые губы окаменели, а грудь при дыхании вздымалась так незаметно, что Невилл тоже казался мертвым.

С его мозгом что-то случилось.

В ту секунду, когда дрожащие пальцы Невилла ощутили, что сердце Вирджинии не бьется, его мозг словно окаменел. Медленно, на подгибающихся ногах, Невилл добрался до кровати и бухнулся на нее. И теперь, барахтаясь в паутине нечетких мыслей, он не понимал, как может здесь сидеть, не понимал, почему отчаяние до сих пор не втоптало его в землю. Но исступление не проходило. Вместе с Вирджинией замерли, в последний раз вздрогнув, вся жизнь и весь мир. Прошло тридцать минут; потом сорок.

Потом, медленно, как будто он исследовал какое-то природное явление, Роберт Невилл ощутил, что его собственное тело дрожит. Не обычной дрожью, когда в одном месте трепещет нерв, в другом – мышца. Эта дрожь сотрясала весь организм. Его тело беспрерывно трепетало: сгусток нервов, не подчиняющийся разуму, оставленный волей на произвол судьбы. Последними остатками разума Невилл понял, что это его защитная реакция.

Больше часа он просидел, как парализованный, уставившись на ее лицо.

И вдруг с глухим хрипом вскочил с кровати и вышел из комнаты.

Половина виски пролилась мимо стакана, в раковину. То, что каким-то образом все-таки попало в стакан, он выпил залпом. Тонкая огненная струйка юркнула в желудок, обжигая онемелое, обратившееся в полярный лед тело. Припадая на один бок, он неловко оперся о раковину. Дрожащими руками снова наполнил стакан доверху и осушил большими судорожными глотками.

«Это только сон», – тщетно пытался он протестовать. В его мозгу словно гудел чей-то голос.

– Вирджиния…

Он все время вертел головой, обшаривая взглядом комнату, словно искал что-то потерянное, словно пытался понять, куда же подевался выход из этого дома кошмаров. Из его горла вырывалось еле слышное недоверчивое ворчание. Он решительно сцепил трясущиеся руки.

Но они задрожали так, что глаз не мог уследить за их движениями. Отчаянно, словно спасаясь от удушья, Невилл втянул в себя воздух, разнял руки и прижал их ладонями к бедрам.

– Вир-джи-ни-я.

Он сделал маленький шаг вперед и громко вскрикнул, когда пол встал на дыбы под его ступнями. Вспышка боли в правом колене, и горячие колючки понеслись вверх по бедренным артериям. Подвывая, он поднялся на ноги и доковылял до гостиной. Там он застыл, как статуя посреди землетрясения, бесчувственным взглядом уставившись на дверь в спальню.

Перед его глазами опять предстала сцена из недавнего прошлого.

Гигантский костер трещит, клокочет желтыми языками пламени, шлет в небо густые, жирные клубы дыма. Маленькое тельце Кэти у него на руках. Подходит кто-то, вырывает ее у Невилла грубо, словно узел с тряпьем. Уносит его девочку, ныряет в темную мглу. А сам Невилл стоит и стоит, пока ужас не входит в него, точно свая в землю под методичными ударами горя.

Внезапно он с безумным воплем ринулся вперед.

– Кэти!

Чьи-то пальцы вцепились в его плечо, люди в масках и холщовых балахонах оттащили его обратно. Его волокли прочь от котлована, и ботинки неистово вгрызались в землю, оставляя на ней две ровные борозды. Его мозг взорвался, из горла вырвался крик.

Тут его челюсть онемела от неожиданного удара, дневное небо застлала ночная тьма. Виски горячо защекотал горло, он закашлялся, а потом оказался в машине Бена Кортмана. Безмолвный, закаменевший, Невилл глазел на великанскую дымную мантию, парящую над землей, как черный призрак отчаяния рода человеческого.

Отдавшись воспоминаниям, он вдруг зажмурился и до боли стиснул зубы.

– НЕТ.

Он не положит туда Вирджинию. Даже если за это убьют его самого.

Медленно переставляя негнущиеся ноги, он дошагал до парадной двери и вышел на крыльцо. Соскочив на вянущую траву, двинулся вдоль улицы к дому Бена Кортмана.

От сияющего солнечного света его зрачки сузились, стали блестящими черными зернышками. Руки болтались по бокам, онемевшие и бесполезные.

Музыкальный звонок по-прежнему играл мелодию.

«Ах, как я трезв».

От абсурдности всего происходящего Невиллу захотелось что-нибудь разломать на части. Он вспомнил, как Бен устанавливал этот звонок, упиваясь своим остроумием.

Прямой – точно аршин проглотил – Невилл стоял перед дверью, и в его голове еще гремело: «Мне плевать, что таков закон, плевать, что отказ равнозначен смертному приговору, я не позволю бросить ее туда!»

Его кулак забарабанил в дверь.

– Бе-е-ен!

В доме Бена Кортмана стояла тишина. Белые занавески в окнах, выходящих на улицу, не колыхнулись. Он различал за окнами красную кушетку, торшер с украшенным бахромой абажуром, пианино фирмы «Кнабе», за которое Фрида садилась воскресными вечерами, когда хотела подурачиться. Он моргнул. А сегодня, какой сегодня день недели? Забыл, потерял счет дням. Невилл пожал плечами. Нетерпеливая ярость переполняла его жилы, жгучая, как соляная кислота.

– Бе-е-е-е-ен!

Снова его крепкий кулак заколотил по двери, кожа вокруг побелевших губ собралась в уродливые складки. Где же он, будь он проклят! Невилл нажал на кнопку своим нетвердым, ломким, как стекло, пальцем, и звонок снова завел песню пьянчуги: «Ах, как я трезв, ох, как я трезв, ах, как я трезв, ох, как я…»

С бешеным сопением он бросился всем телом на дверь, и та, распахнувшись настежь, стукнулась о стену. Она была не заперта.

Роберт Невилл вошел в тихую гостиную.

– Бен, – сказал он громко. – Бен, мне нужна твоя машина.

Они были в спальне, затихшие и недвижные, скованные дневной комой; лежа поодаль друг от друга на своей двуспальной кровати – Бен в пижаме, Фрида в шелковой ночной рубашке. Мощные грудные клетки ритмично колебались от тяжелого дыхания.

Несколько минут он простоял, глядя на них. На белой шее Фриды темнело несколько ранок, покрытых корочкой запекшейся крови. Он перевел взгляд на Бена. У Бена на горле ранок не было. И Невилл услышал в своей голове голос, сказавший: «Скорей бы проснуться».

Он встряхнул головой. Нет, от этого сна пробуждения не будет.

Ключи от машины он нашел на комоде. Забрал, повернулся на каблуках, и тихий дом остался у него за спиной. Это был последний раз, когда он видел Бена и Фриду живыми.

Мотор, кашлянув, ожил, Невилл дал ему несколько минут проработать вхолостую и заглохнуть. А сам сидел, уставившись на улицу через пыльное ветровое стекло. Жирная муха с жужжанием кружилась вокруг его головы. В машине стояла такая духота, что нечем было дышать. Он глядел, созерцал зеленоватое блестящее тельце мухи, чувствовал, как нетерпеливо трепещет автомобиль.

Через какое-то время Невилл опустил заслонку карбюратора и выехал на улицу. Поставил машину на дорожке перед своим гаражом, заглушил мотор.

Дома было прохладно и тихо. Его подошвы еле слышно прошаркали по ковру, потом застучали по половицам коридора.

Он застыл на пороге, глядя на жену. Она по-прежнему лежала на спине, прижав руки к бокам, слегка согнув белые пальцы. И казалась просто спящей.

Он вернулся в гостиную. Что ему делать дальше? Выбирать, взвешивать варианты – все это теперь, похоже, ни к чему. Какая разница, так он поступит или эдак? Что бы он ни решил, смысла в его жизни не прибавится.

Роберт Невилл остановился у окна, глядя на тихую, прокаленную солнцем улицу – глядя глазами мертвеца.

«А зачем я тогда доставал машину?» – спросил он себя.

Его кадык ходил ходуном, пока он глотал виски.

«Я не могу ее сжечь, – думал он. – И НЕ СОЖГУ».

Но что еще можно предпринять? Похоронные бюро закрыты. Тем немногим гробовщикам, у которых еще хватило бы физических сил заниматься своим ремеслом, запрещает это делать закон. Немедленно после смерти все без исключения покойники должны быть преданы огню в котловане. То был единственный известный способ предотвратить заражение. Только пламя могло уничтожить бактерии, вызывавшие чуму.

Он знал об этом. Он знал, что таков закон. Но много ли людей выполняет его? Над этим он тоже ломал голову. Многие ли мужья соглашаются кинуть в пламя своих жен – своих спутниц жизни, своих любимых? Многие ли родители соглашаются кремировать своих обожаемых детей, многие ли дети – швырнуть дорогих родителей на костер в сто ярдов площадью, в сто футов глубиной?

Нет, если от мира что-то и осталось, так это клятва Невилла, что Вирджиния не будет сожжена в котловане.

Прошел час, пока он наконец не набрел на решение.

Роберт Невилл отыскал иголку и нитки.

Он шил и шил без отдыха, пока на виду не осталось только ее лицо. Затем, дрожащими пальцами, чувствуя в желудке тяжелый ком, он сшил края одеяла над ее губами. Над ее носом. Над глазами.

Завершив работу, пошел на кухню и выпил еще стакан виски. Казалось, алкоголь вообще не подействовал.

В конце концов он на подгибающихся ногах вернулся в спальню. Одну нескончаемую минуту простоял над ней, хрипло дыша. Потом наклонился, подсунул руки под ватное тело.

– Пойдем, малыш, – прошептал он.

Казалось, от этих слов открылись все шлюзы. Невилл почувствовал, что дрожит, почувствовал, что слезы сбегают у него по щекам, – а сам тем временем пронес Вирджинию через гостиную и вышел с ней из дома. Положил ее на заднее сиденье, сел за руль. Набрав в грудь воздуха, потянулся к кнопке стартера.

Отдернул руку. Снова вылез из машины, пошел в гараж и взял лопату.

Выйдя из гаража, он вздрогнул – по улице в его сторону медленно брел человек. Невилл бросил лопату на заднее сиденье и влез в машину.

– Подождите!

Голос у прохожего был хриплый. Мужчина пытался перейти на бег, но у него не хватало сил.

Роберт Невилл молча сидел и ждал, пока прохожий не добрел до него.

– Вы мне… не позволите… отвезти и мою мать… тоже? – сказал мужчина, задыхаясь.

– Я… я… я…

Мозг Невилла отказывался работать. Ему показалось, что сейчас он снова расплачется, но он совладал с собой и выпрямился.

– Я еду не… не туда, – сказал он.

Мужчина непонимающе уставился на него:

– Но ваша…

– Я не еду к костру, я уже сказал! – выпалил Невилл и вдавил в щиток кнопку стартера.

– Но ваша жена, – сказал мужчина. – Жена у вас…

Роберт Невилл рванул рычаг коробки передач, поставив его на задний ход.

– Ради бога, – взмолился мужчина.

– Да не еду я туда! – крикнул Невилл, не глядя на мужчину.

– А как же закон?! – завопил тот в ответ, внезапно разозлившись.

Машина быстро выкатилась задним ходом на улицу, Невилл неуклюже развернулся, поехал к Комптонскому бульвару. Напоследок увидел, что мужчина стоит на бровке тротуара, провожая его взглядом.

«Идиот! – процедил его внутренний голос. – Думаешь, я брошу свою жену в огонь?»

Улицы были пустынны. Выехав на бульвар, он повернул налево и направился на запад, разглядывая обширную пустошь, что тянулась справа от дороги. Ни одним из кладбищ он воспользоваться не мог. Они закрыты и охраняются. Бывало, что люди, пытавшиеся похоронить родных и близких, получали пулю в лоб.

На следующем перекрестке он свернул направо и миновал еще квартал, а там снова свернул направо, на тихую улицу, которая вела прямо к пустоши. На полдороге заглушил мотор, остаток пути проехал по инерции, чтобы не было слышно шума автомобиля.

Никто не видел, как он вытащил ее из машины, никто не видел, как он понес ее вглубь пустоши, заросшей высоким бурьяном. Никто не видел, как он уложил ее на землю поодаль от зарослей, а сам пропал из виду, опустившись на колени.

Копал он медленно, глубоко вонзая лопату в мягкую землю. Яркое солнце лило жаркий свет на маленькую полянку, и воздух плавился, будто собранный вогнутым зеркалом. Струйки пота сбегали по щекам и лбу Невилла, пока он копал, а перед глазами все плыло, как при головокружении. Запах свежевскопанной земли, горячий и едкий, щипал ноздри.

Наконец яма была готова. Он положил лопату и снова опустился на колени. Его тело содрогалось, лицо покрылось испариной. Ему страшно было заканчивать свой труд.

Но он знал, что медлить нельзя. Если его увидят, то придут и расправятся с ним. Плевать, пусть его застрелят. Но тогда ее сожгут.

Он поджал губы. Нет.

Со всей нежностью и осторожностью, на какие он только был способен, Невилл опустил ее в неглубокую могилу, следя за тем, чтобы она не стукнулась головой о землю.

Выпрямился, поглядел на недвижное тело, зашитое в одеяло.

«В последний раз, – подумал он. – Больше ни поговорить, ни поцеловать. Одиннадцать чудесных лет закончились в наспех вырытой яме. Нет, – вздрогнув, приказал он сам себе, – на это времени нет».

Бесполезно. Окружающий мир искривился, замерцал за пеленой слез, набежавших на глаза, пока Невилл онемелыми пальцами трамбовал горячую землю над ее недвижным телом.

Полностью одетый, Роберт Невилл лежал на своей постели, пялясь на черный потолок. Он был полупьян, и темнота вращалась, как колесо с ободом из светляков.

Правая рука, нерешительно потянувшись к столу, смахнула бутылку. Он слишком поздно дал пальцам приказ сомкнуться. Невилл расслабился и продолжал лежать в ночной тишине, слушая, как виски с бульканьем льется из горлышка бутылки на пол.

Нечесаные волосы зашуршали о подушку, когда он покосился на будильник. Два часа утра. Два дня назад он похоронил ее. Два глаза смотрят на часы, два уха ловят электрический гул механизма, измеряющего время, две губы закушены, две руки лежат на одеяле.

Он попытался выбросить эту непрошеную теорию из головы, но внезапно весь мир, казалось, рухнул в ловчую яму двойственности, пал жертвой двоичной системы. Две ушедшие, две кровати в комнате, два окна, два комода, два ковра, два сердца, которые…

Грудь Невилла наполнилась ночным воздухом, подержала его в себе, потом вытолкнула и резко опала. Два дня, две руки, два глаза, две ноги, две ступни…

Роберт Невилл сел и спустил ноги с кровати. Ступил в лужу виски и почувствовал, как носки намокают. Жалюзи дребезжали от холодного ветерка.

Он уставился в темноту.

«Что у меня осталось? – спрашивал он себя. – Осталось ли хоть что-нибудь?»

Устало поднялся и зашлепал в ванную, цепочка мокрых следов потянулась за ним. Подставил лицо под струю воды и ощупью нашел полотенце.

Что осталось? Что…

Внезапно он, распрямившись, замер посреди холодной тьмы.

Кто-то поворачивал ручку парадной двери.

Невилл почувствовал, как по затылку поползли холодные мурашки, волосы встали дыбом.

«Это Бен, – услышал он утешительную подсказку разума. – Это Бен пришел за ключами от машины».

Полотенце выскользнуло из пальцев и зашуршало по кафелю пола. Его тело судорожно затряслось.

В парадную дверь ударил кулак – бессильно, как будто рука просто упала на филенку.

Невилл медленно, с громко колотящимся сердцем прошел в гостиную.

Дверь задребезжала – другой кулак слабо забарабанил по ней. Невилл почувствовал, что от этого звука его бьет судорога.

«В чем, собственно, дело? – подумал он. – Дверь не заперта».

Его лицо обдала струя холодного ветерка из открытого окна. Темнота подтолкнула к двери.

– Кто… – пробормотал он… и не смог договорить.

Его рука отдернулась от дверной щеколды, повернувшейся под нажимом его пальцев. Одним прыжком он отскочил к стене и, вжавшись в нее, замер, хрипло дыша и выкатив глаза.

Ничего не произошло. Он стоял у стены, силясь держаться прямо.

И тут у него перехватило дыхание. На крыльце кто-то бормотал, заплетающимся языком произносил слова, которые невозможно было расслышать. Он взял себя в руки и одним рывком распахнул дверь, впустив в прихожую лунный свет.

Невилл не смог даже вскрикнуть. Он просто стоял как вкопанный, тупо уставившись на Вирджинию.

– Ро… берт, – произнесла она.

10

Научный зал располагался на втором этаже. Каблуки Роберта Невилла глухо застучали по мраморным ступеням Лос-Анджелесской публичной библиотеки. Было седьмое апреля 1976 года.

После нескольких дней пьянства, отвращения ко всему на свете и бессистемных опытов ему стало ясно, что он только зря теряет время. Не связанные между собой эксперименты ни к чему не ведут, это очевидно. Если у загадки есть рациональное объяснение (а приходилось верить, что таковое существует), он может найти его только одним способом – путем вдумчивых исследований.

В качестве предварительной гипотезы он, за неимением лучшего, избрал предположение, что все дело в крови. По крайней мере, теперь у него была отправная точка. Следовательно, задача номер один – почитать книги о крови.

В библиотеке царила абсолютная тишина. Ее нарушал лишь стук его каблуков, пока он шел по коридору второго этажа. На улице иногда шумят птицы, а если даже нет птиц, всегда что-нибудь да слышишь. Удивительно, но на открытом воздухе никогда не бывает такого мертвенного безмолвия, как в помещениях.

Особенно здесь, в этом гигантском, сложенном из серого камня здании, хранящем литературу мертвецов со всего мира.

«Возможно, потому, что вокруг меня стены, – подумал он, – какая-нибудь чисто психологическая фобия».

Но от знания причин легче не становилось. На свете не осталось психиатров, которые нашептали бы ему в уши о беспочвенных неврозах и слуховых галлюцинациях. Последний человек на земле накрепко увяз в своих кошмарах.

Невилл вошел в Научный зал.

Это была комната с высоким потолком и большими окнами. Напротив дверей стояла конторка, где регистрировали выдаваемые книги в те дни, когда книги еще выдавали и регистрировали.

Он замешкался, оглядывая безмолвную комнату, медленно качая головой.

«Все эти книги, – думал он, – осадок интеллекта планеты, объедки верхоглядов, рукава от жилетки, компот из артефактов, – они не смогли спасти человечество от гибели».

Его башмаки заклацали по темным плиткам, устилающим пол. Он пошел налево, где начинались полки. Взгляд скользил по табличкам между стеллажами. «Астрономия», прочел он. Та-ак, книги о небесах. Прошел мимо. Небеса его не интересовали. Тяга к звездам умерла вместе с человечеством. «Физика», «Химия», «Инженерное дело». Миновав эти стеллажи, он вошел в главную читальню Научного зала.

Остановившись, Невилл поднял глаза на высокий потолок. Над головой тянулись два ряда мертвых светильников, а сам потолок членился на большие квадратные выемки, каждую из которых украшало что-то вроде индийской мозаики. Свет утреннего солнца просачивался сквозь грязные окна; в лучах роились пылинки.

Он взглянул на вереницу длинных деревянных столов, перед которыми в одну линию выстроились стулья. Кто-то очень аккуратно расставил их по местам.

«В день закрытия библиотеки, – подумал он, – какая-нибудь сотрудница, старая дева, обошла комнату, пододвинув каждый стул к соответствующему столу. Любовно, с прилежной аккуратностью, которой только и выделялась среди прочего персонала».

Он стал думать об этой призрачной даме. Умереть, так и не узнав неистовой радости и заботливой ласки, которую даруют объятия любимого. Погрузиться в это отвратительное забытье, а потом – в смерть и, возможно, вернуться к бессмысленным, омерзительным скитаниям по земле. Не изведав, что такое – любить и быть любимой.

Трагедия пострашней превращения в вампира.

Невилл покачал головой.

«Ладно, хватит, – сказал он себе, – у тебя нет времени на слезливые фантазии».

Он скользил мимо стеллажей, пока не добрался до «Медицины». Вот то, что ему нужно. Он читал название за названием. Книги по гигиене, по анатомии, по физиологии – общей и отдельных органов, по практической медицине. Дальше – литература по бактериологии.

Он вытащил пять книг по общей физиологии и еще несколько – о крови. Положил их стопкой на один из запыленных столов. Взять что-нибудь по бактериологии? Минуту он простоял, нерешительно глядя на клеенчатые корешки.

Потом пожал плечами. Какая, собственно, разница? Лишний пяток книг не помешает. Он вытянул первые попавшиеся книги со стеллажа и добавил их к стопке. Теперь на столе было с дюжину книг. Для затравки хватит. Он рассчитывал еще вернуться сюда.

Выходя из Научного зала, он покосился на часы над дверью.

Красные стрелки застыли на четырех двадцати семи. Невилл задумался, какого же числа это случилось. Спускаясь по лестнице с охапкой книг, он все думал, в какой же момент остановились часы. В четыре двадцать семь утра или дня? Ясно было или пасмурно? Находился ли кто-то в библиотеке, когда они встали?

Роберт Невилл раздосадованно передернул плечами.

«Господи ты боже мой, какая разница?» – спросил он себя. Его начинала раздражать эта крепнущая в нем ностальгическая зацикленность на прошлом. Он знал, что это слабость – слабость, которую он вряд ли может себе позволить, если намеревается остаться в живых. И все же то и дело ловил себя на долгих раздумьях о подробностях минувшего. Никак не мог с собой совладать. И все сильнее сам на себя злился.

Открыть массивные двери центрального входа изнутри тоже не удалось – замки надежные. Пришлось снова лезть тем путем, которым он вошел, – через разбитое окно. Вначале пошвырял на тротуар книги, одну за другой, а потом прыгнул сам. Отнес книги в машину, сел за руль.

Уже запустив мотор, он заметил, что припарковался у красной бровки, к тому же улица с односторонним движением, а капот смотрит в сторону, противоположную разрешенной. Невилл огляделся по сторонам.

– Полицейский! – услышал он собственный вскрик. – А если полицейский…

Целую милю он безудержно хохотал, сам удивляясь, почему ему так смешно.

Невилл отложил книгу. Он снова взялся читать о лимфатической системе, смутно припоминая что-то подобное, прочитанное несколько месяцев назад, в пору его «помешательства», как Невилл теперь называл тот период. Но тогда прочтенное не оставляло в памяти никакого следа, знания не находили практического приложения.

А теперь казалось, что это возможно.

Тонкие стенки кровеносных капилляров позволяют плазме вместе с клетками крови – красными и бесцветными – просачиваться в ткани. Эти потерянные кровеносной системой вещества со временем возвращаются в нее через лимфатические сосуды – их приносит водянистая жидкость, называемая лимфой.

На обратном пути в кровеносную систему лимфа проходит через лимфатические узлы, в которых течение прерывается. Из лимфы извлекаются твердые частицы – отходы обмена веществ, что предотвращает их попадание в кровь.

Теперь главное.

Работу лимфатической системы активируют два фактора: а) дыхание, заставляющее диафрагму давить на содержимое брюшной полости, нагнетающее кровь и лимфу вверх по организму, вопреки гравитации; б) физическая нагрузка, благодаря которой скелетные мышцы сдавливают лимфатические сосуды, вынуждая лимфу течь. Замысловатая система клапанов полностью исключает вероятность того, что лимфа вдруг потечет в обратную сторону.

Но вампиры не дышат – точнее, не дышат те из них, кто мертв. Грубо говоря, это означает, что их лимфатическая система наполовину отключена. Отсюда также следует, что в организме вампира оседает значительная часть отбросов его жизнедеятельности.

Тут Роберту Невиллу вспомнилось, как воняют вампиры.

Он продолжил чтение.

«…Бактерии попадают в кровеносную систему, где…

…Белые тельца, имеющие жизненно важное значение для нашей защиты от бактерий…

…Яркий солнечный цвет быстро убивает очень многих микробов…

…Многие бактериальные заболевания человека могут распространяться механическим путем, благодаря переносчикам – мухам, москитам…

…Где, в ответ на натиск бактерий, фабрики фагоцитов выбрасывают в кровеносную систему дополнительные бактерицидные клетки…»

Он уронил книгу на колени. Та соскользнула по ногам и стукнулась о ковер.

Сопротивляться становилось все труднее и труднее, поскольку, какую бы книгу он ни начинал читать, везде фигурировала взаимосвязь между бактериями и порчей крови. Но он же с самого начала откровенно презирал всех, кто когда-то до смертного часа отстаивал бактериальную теорию и глумился над россказнями о вампирах.

Невилл встал, смешал себе коктейль. Но бокал остался нетронутым, а сам он застыл перед баром. Медленно, ритмично, колотил правым кулаком по верхушке бара, глаза мрачно уставились в стену.

Микробы.

Он скорчил гримасу.

«Ну, ради бога, – устало прикрикнул он сам на себя, – это слово что, кусается?»

Он набрал в грудь воздуха.

«Ладно, – приказал он себе, – микробы так микробы. Есть ли хоть какие-то основания утверждать, что микробы ни при чем?»

Он отвернулся от бара, как будто мог так же легко отвернуться и от вопроса. Но вопрос не книжка, на полку его не положишь. Куда бы ты ни шел, он последует за тобой.

Невилл сидел на кухне, глядя в чашку с дымящимся кофе. Микробы. Бактерии. Вирусы. Вампиры.

«Почему я так противлюсь этой теории? – спросил он себя. – Что это, простое упрямство, дух противоречия – или предчувствие, что если дело в микробах, то проблема окажется мне не по плечу?»

Он не знал ответа. И поэтому избрал новую тактику – тактику компромисса. Зачем отбрасывать какую-то одну теорию? Не факт, что они взаимоисключающие. «Да царит здесь взаимотерпимость и взаимосвязь».

Может быть, разгадка тайны вампиров – именно бактерии.

И тут его словно сбило с ног океанской волной.

Он, как тот маленький голландский мальчик, затыкал пальцем отверстие в плотине, закрывая доступ морю здравого смысла. Да, он сидел на плотине, согнувшись в три погибели, вполне довольный своей твердокаменной теорией. А теперь распрямился, выдернул палец. Море ответов уже хлынуло сквозь дырку.

Чума распространилась очень быстро. Могло ли это произойти, если бы ее разносили только вампиры? Разве их ночная охота могла настолько ускорить процесс?

Он вздрогнул: ответ пришел нежданно. Только бактериальная гипотеза может объяснить фантастические темпы чумы, то, что количество ее жертв росло в геометрической прогрессии.

Невилл отпихнул чашку с кофе. Его мозг развивал одновременно дюжину различных идей.

К эпидемии были причастны мухи и москиты. Они разносили болезнь, позволив ей буквально облететь весь мир.

Да, бактерии объясняют многое: то, что днем вампиры не выходят наружу. Микробы вводят их в кому, чтобы уберечься от солнечных лучей.

Новая мысль: а что, если именно бактериям обязан своей силой настоящий вампир?

По его спине пробежала дрожь. Возможно ли, чтобы один и тот же микроб убивал живых и давал энергию мертвым?

Он должен это узнать! Невилл вскочил со стула и чуть не выбежал из дома. Но в последний момент с нервным смешком попятился от двери.

«Господи ты боже мой, – подумал он, – я что, спятил? Ночь на дворе».

Он ухмыльнулся и стал беспокойно мерить шагами гостиную.

Могут ли бактерии объяснить прочее? Например, эффект вбивания кольев? Невилл изо всех сил попытался всунуть его в прокрустово ложе бактериальной теории.

«Давай, жми!» – нетерпеливо покрикивал он на свой разум.

Но ему ничего не приходило в голову, кроме того, что колья вызывают кровотечение, а это не объясняет случая с той женщиной. И сердце здесь ни при чем…

Он выбросил эту проблему из головы, боясь, что его новорожденная теория начнет разваливаться раньше, чем он успеет ее развить.

Ну а крест? Нет, этого бактериями не объяснишь. Земля… тоже нет ответа. Текучая вода, зеркала, чеснок…

Роберт Невилл почувствовал, что безудержно дрожит, и ему захотелось громко разрыдаться, чтобы остановить ту взбесившуюся лошадь, в которую превратился его мозг. Он должен хоть до чего-нибудь додуматься!

«Будь все проклято! – вскричал он про себя. – Я не упущу ключ к разгадке».

Он заставил себя сесть. Дрожащий и неподвижный, он методически опустошал свое сознание, пока не пришло успокоение.

«Господи, – подумал он наконец, – что же со мной творится? Меня озарила идея, а я бешусь, потому что она объясняет не все нюансы. Идея, существующая лишь одну минуту. Похоже, я схожу с ума».

Теперь Невилл вспомнил про коктейль – ему требовалось выпить. Он поднял стакан, но тот затрясся в руке.

«Ладно, малыш, – попробовал он сам себя отвлечь, – успокойся и больше не плачь. К нам едет Санта-Клаус, у него за плечами мешок, в мешке – разгадки всех загадок. Ты больше не будешь чокнутым Робинзоном Крузо, прикованным за ногу к острову ночи в океанах смерти».

Невилл сам расхохотался над этой фразой, и напряжение как рукой сняло.

«Красочно и изящно», – подумал он.

Последний на свете человек оказался гениальным журналистом, не хуже Эдгара Геста.

«Ну ладно, – приказал он себе, – теперь баиньки. Нечего рваться с цепи, да еще в двадцати разных направлениях одновременно. Это больше не для тебя – ты даже со своими эмоциями управиться не можешь».

Первый шаг – раздобыть микроскоп.

«Это первый шаг», – настойчиво твердил он себе, пока раздевался, игнорируя стоящий в горле тугой комок нерешительности и почти болезненную жажду взяться за опыты безо всякой там занудной подготовки.

Он чувствовал себя почти больным, лежа в темноте и стараясь думать не дальше чем на один ход вперед. Но он знал, что именно так и надо действовать.

«Это первый шаг, это первый шаг. Клянусь моими костями, это первый шаг».

Он ухмыльнулся в темноте, радуясь, что впереди определенность, дело.

Прежде чем уснуть, Невилл позволил себе еще одну мысль. Укусы, насекомые, передача болезни от человека к человеку – достаточно ли всего этого, чтобы объяснить ужасную скорость распространения эпидемии?

Он заснул с этим вопросом, крутящимся в голове. А часа в три утра проснулся, обнаружив, что по дому молотит кулаками очередная пыльная буря. И нежданно, в мгновение ока, обо всем догадался.

11

Первый добытый им микроскоп оказался никуда не годным.

Плохо нивелированное основание дрожало от любого сотрясения. Движущиеся части скорее вихлялись, чем двигались. Зеркало закреплено кое-как – ходит ходуном. Подставки для конденсора или поляризатора не было. Бинокулярная насадка – всего одна, чтобы поменять увеличение, приходилось переставлять линзы. А сами линзы – вообще тихий ужас.

Но тут, конечно, пенять не на кого – в микроскопах он ничего не понимает, вот и схватил первый попавшийся. Спустя три дня Невилл с придушенным проклятием швырнул им в стену и каблуками раздавил обломки в порошок.

Потом, успокоившись, поехал в библиотеку и нашел книгу о микроскопах.

В следующий раз выйдя на тропу поиска, он вернулся домой лишь тогда, когда раздобыл приличный прибор: тройная бинокулярная насадка, подставка для конденсора и поляризатора, надежное основание, плавный ход движущихся частей, ирисовая диафрагма, качественные линзы.

«Вот еще один пример того, как глупо лезть в воду, не зная броду, – сказал он себе. И ответил себе же сквозь зубы: – Ну да, ну да».

Он заставил себя потратить уйму времени на то, чтобы перейти с микроскопом на «ты».

Крутил зеркало на оси, пока не научился за несколько секунд направлять луч света на объект. Свел знакомство с линзами: увеличение от трех до двенадцати с половиной раз. Работая с максимальным увеличением, выучился, капнув на предметное стекло кедрового масла, опускать окуляр, пока тот не коснется масла. В процессе обучения этой операции он разбил тринадцать стекол.

Через три дня упорных трудов Роберт Невилл мог проворно манипулировать головками настройки, управлять ирисовой диафрагмой и конденсором, чтобы предметное стекло было освещено не сильнее и не слабее, чем требуется. И скоро во всех подробностях увидел готовые образцы, прилагавшиеся к микроскопу.

Раньше он и представить себе не мог, что у блохи такой омерзительный вид.

Затем он взялся за приготовление препаратов. Этот процесс оказался куда сложнее.

Сколько бы он ни старался, ему никак не удавалось удалить с предметного стекла все пылинки. В окуляре микроскопа они казались валунами.

Особенно затрудняли дело пыльные бури, еще случавшиеся в среднем раз в четыре дня. В конце концов он был вынужден устроить над верстаком полог.

Эксперименты с препаратами заодно привили ему систематический подход к делу. Невилл обнаружил, что, пока он отвлекается на поиски чего-то нужного, у пыли есть масса возможностей запачкать его предметные стекла. Нехотя, почти ради развлечения, он скоро разложил все по местам. Покровные стекла, пипетки, пинцеты, кюветы, чашки Петри, иглы, химикаты – все было размещено в надлежащем порядке.

К своему удивлению, он обнаружил, что упражнения в аккуратности приносят ему настоящее удовольствие.

«Похоже, во мне все же течет кровь старого Фрица», – в шутку подумалось ему однажды.

Потом он взял у одной женщины кровь на анализ.

Ему понадобился не один день, чтобы правильно разместить несколько капелек в ячейке, а ячейку расположить точно в центре стекла. Первое время казалось, что он никогда не справится с этой задачей.

Но наступило утро, когда он небрежно, словно нечто пустяковое, положил на предметный столик свой тридцать седьмой препарат крови, включил прожектор, отрегулировал окуляр и зеркало, опустил и настроил диафрагму и конденсор. С каждой проходящей секундой его сердце, казалось, билось все сильнее, – каким-то необъяснимым образом он понял, что именно сейчас это и случится.

Момент настал; у него перехватило дух.

Значит, это не вирус. Вирус увидеть невозможно. А то, что трепетно бьется на стеклышке, – бактерия.

«Сим нарекаю тебя vampiris». Эти слова проползли по извилинам его мозга, пока он стоял, глядя в окуляр.

Сверившись с одной из книг по бактериологии, Невилл выяснил, что представшая его взору цилиндрическая бактерия именуется бациллой. Палочка из протоплазмы, плавающая в крови, шевеля тоненькими ниточками, которые отходят от оболочки клетки. Волосоподобные жгутики энергично хлещут жидкую среду, толкая бациллу вперед.

Он долго не отнимал взгляда от окуляра, не в состоянии ни размышлять, ни продолжать опыт.

Он мог думать только о том, что здесь, на стеклышке, находится причина, порождающая вампиров. Целые века пугливых суеверий обратились в прах в тот момент, когда он увидел бактерию.

Тогда получается, что ученые были правы – бактерии все-таки причастны к болезни. Понадобился он, Роберт Невилл, тридцати шести лет, единственный выживший, чтобы завершить следствие и объявить имя убийцы – это бактерия, живущая внутри вампира.

Неожиданно отчаяние тяжело пригнуло его к земле. Сокрушительный удар – найти разгадку сейчас, когда уже слишком поздно. Невилл изо всех сил пытался не поддаваться тоске, но тщетно. Он не знал, с чего начать, чувствовал себя беспомощным младенцем перед выпавшей ему задачей. Разве он может даже надеяться, что вылечит хотя бы оставшихся в живых? Он ведь ничего не понимает в бактериях.

«А вот возьму и пойму!» – взорвался Невилл. И заставил себя учиться.

«Некоторые виды бактерий в момент, когда условия жизни становятся неблагоприятными, способны порождать тела, именуемые спорами.

Делают они это так – сгущают содержимое своих клеток в овальные тельца с толстыми оболочками. Сформированное тельце отделяется от бациллы и становится свободной спорой, неподвластной физическим и химическим воздействиям.

Позднее, когда условия жизни делаются более благоприятными, споры снова прорастают, вновь обретая при этом все свойства бациллы-прародительницы».

Роберт Невилл стоял перед раковиной, закрыв глаза, крепко уцепившись руками за ее бортик.

«В этом что-то есть, в этом что-то есть», – твердил он себе настойчиво.

Но что именно?

Представим себе, что у вампира нет крови, начал он рассуждать логически. Тогда для бациллы «вампирис» условия будут неблагоприятными.

Защищаясь, бактерия образует споры; вампир погружается в кому. В конце концов, когда условия вновь становятся благоприятными, вампир опять разгуливает по земле, – и с физической точки зрения он таков же, как и раньше.

Но как бактерия узнает, что кровь появилась? Он со злостью стукнул кулаком по раковине. Снова уткнулся в книгу. В этом все равно что-то есть. Он нутром чуял.

У бактерии, которая неправильно питается, нарушается обмен веществ. Она начинает производить бактериофаги – неживые самовоспроизводящиеся белки. Эти бактериофаги разрушают бактерию.

Если приток крови прекратится, у бацилл нарушится обмен веществ. Они станут впитывать воду, будут раздуваться, чтобы в конце концов взорваться и уничтожить все клетки.

Снова образуются споры; без них никуда.

Ну ладно, предположим, что вампиры погружаются в кому. Предположим, что без свежей крови их тела разлагаются. Бактерии все равно могут образовывать споры и…

Вот именно! Пыльные бури!

Пыльная буря разнесет высвобожденные споры по местности. Споры застрянут в крохотных ссадинах на коже. И там бактерии, возможно, начнут размножаться. По мере их размножения окружающие ткани станут разрушаться, все каналы будут забиты бациллами. Распад тканевых клеток и бацилл приведет к выделению ядовитых отбросов в окружающие здоровые ткани. Со временем яд попадет в кровеносную систему.

Процесс завершен.

И никаких тебе кровавоглазых вампиров, в нерешительности стоящих над девичьими постелями. Никаких летучих мышей, бьющихся в окна замков, никаких сверхъестественных сил.

Вампиры реальны. Дело просто в том, что их подлинная история никем еще не была рассказана.

Роберт Невилл взглянул с этой новой точки зрения на эпидемии, известные из истории.

Он задумался о гибели Афин. Это было страшно похоже на чуму 1975 года. Город вымер прежде, чем жители хоть что-то успели предпринять. Историки писали, что это была бубонная чума. Роберт Невилл склонился к версии, что причина крылась в вампирах.

Нет, не в вампирах. Потому что сейчас становится ясным, что рыскающие в ночи коварные призраки – такие же слепые орудия бактерий, как и первоначально зараженные живые невинные жертвы. Бактерия – вот кто враг. Бактерия, прячущаяся за лживой пеленой легенд и суеверий, разящая своим бичом направо и налево, пока люди преклоняют колени перед собственными страхами.

Ну а что сказать о «черной смерти», этой бедственной чумной эпидемии, которая прокатилась по Европе, волоча за собой, как шлейф, погребальный звон по трем четвертям населения?

Вампиры?

Когда пробило десять, голова у него гудела, глаза горели, словно капли кипящего желатина. Он обнаружил, что голоден как волк. Достал из холодильника отбивную, а пока она жарилась, наспех принял душ.

Когда в стену дома ударился камень, Невилл слегка подпрыгнул. Потом криво усмехнулся. Весь день он настолько был погружен в работу, что совсем позабыл о стае, рыщущей вокруг дома.

Вытираясь полотенцем, он неожиданно сообразил, что не знает, сколько среди его ночных гостей-вампиров физически живы, а сколько тех, кто существует только благодаря бактериям.

«Странно, что я этого не знаю», – подумал он.

Среди них непременно были и те и другие, потому что в некоторых он стрелял безуспешно, а другие от его пуль погибали. Он предполагал, что мертвые вампиры каким-то образом способны сопротивляться пулям.

И тут возник еще один вопрос. Почему живые приходят к его дому? И почему приходит лишь эта жалкая кучка, а не все, кто живет в округе?

Невилл запил отбивную бокалом вина и поразился, как все это вкусно. Обычно ему казалось, что он жует опилки, а не еду.

«Должно быть, я сегодня нагулял аппетит за работой», – подумал он.

И более того, за весь день он не выпил ни капли. И самое фантастичное – выпить даже не хотелось. Невилл покачал головой. Совершенно очевидно, алкоголь для него – способ успокоить нервы.

Отбивную он умял, оставив на тарелке только косточку. Подумав, обглодал и ее. Потом отнес недопитую бутылку в гостиную, включил проигрыватель и с усталым ворчанием устроился в кресле.

Роберт Невилл слушал Равеля, Первую и Вторую сюиты из «Дафниса и Хлои», сидя в полной темноте – только огонек на проигрывателе слабо светился. На несколько минут он умудрился напрочь позабыть о вампирах.

Однако позже не смог удержаться, еще раз взглянул в микроскоп.

«Ах ты сучка, – подумал он почти любовно, глядя, как трепещет на стеклышке крохотный комок протоплазмы. – Подлая маленькая сучка».

12

На следующий день дело заглохло.

Кварцевая лампа убила бактерий на стеклышке, но это ничего ему не объяснило.

Он смешал аллилсульфид с зараженной бактериями кровью – и никакого результата. Аллилсульфид растворился, бактерии продолжали жить.

Невилл нервно стал мерить шагами спальню.

Чеснок их отпугивает, а кровь – краеугольный камень существования вампиров. Однако же, сколько ни смешивай главный компонент чеснока с кровью – ничего. Его руки сжались в кулаки.

Минутку – кровь принадлежала живому вампиру.

Час спустя у него была проба крови от другой разновидности. Он смешал ее с аллилсульфидом и положил под микроскоп. Никакого результата.

Завтрак встал ему поперек горла.

Ну а как же колья? В голову приходило только одно объяснение их воздействия – они вызывают кровотечение. Но он сам знал, что кровотечение тут ни при чем. Та женщина, черт бы ее…

Полдня он пытался придумать что-нибудь конструктивное. В конце концов с воплем опрокинул микроскоп и направился в гостиную. Там он бухнулся в кресло и стал нервно барабанить пальцами по подлокотнику.

«Блестяще, Невилл, – думал он. – Ты просто чудо природы. Сходи к старосте класса».

Он сидел, кусая пальцы.

«Не будем закрывать глаза на очевидное, – печально думал он, – я давно уже спятил. Я не способен мыслить даже два дня подряд – швы расходятся моментально. Я ноль, я гроша ломаного не стою, я бестолочь, я растяпа».

«Отлично, – ответил он сам себе, пожав плечами, – этот пункт повестки исчерпан. Теперь вернемся к нашей проблеме».

И вернулся к ней.

«Кое-какие факты установлены, – начал он читать лекцию сам себе. – Существует бактерия, она передается от человека к человеку, солнечный свет для нее смертоносен, чеснок – действенное противоядие. Некоторые вампиры спят в земле. Колья убивают вампиров. Они не оборачиваются волками или летучими мышами, но определенные животные, заразившись бактериями, превращаются в вампиров».

Отлично.

Невилл составил список. Одну колонку озаглавил «Бациллы», над другой начертал вопросительный знак.

Начал заполнять.

Крест. Нет, это не может иметь никакого отношения к бациллам. Что-что, а крест – средство чисто психологическое.

Земля. Может быть, в земле содержится что-то, воздействующее на бактерию? Нет. Как это вещество попадет в кровь? Кроме того, лишь очень немногие из них спят в земле.

Его кадык дернулся, когда он внес вторую запись в колонку, увенчанную знаком вопроса.

Текучая вода. Может быть, она всасывается через поры и… Нет, это ерунда. В дождь они спокойненько выходят из помещений. Будь им вредна вода, не выходили бы. Еще одна запись в правой колонке. Его рука, сжимающая ручку, слегка дрожала.

Солнечный свет. Он тщетно пытался обрадоваться тому, что вписал этот пункт в желанную колонку.

Колья. Нет. Его кадык дернулся.

«Следи за собой», – предостерег внутренний голос.

Зеркало. Господи, какая может быть связь между зеркалом и бактериями? Торопливые каракули в правой колонке стали совсем неразборчивыми. Рука задрожала еще сильнее.

Чеснок. Невилл замер, скрипя зубами. Он должен внести хотя бы еще одну запись в колонку бацилл; это было почти делом чести. Он боролся за последний пункт сам с собой. Чеснок, чеснок. Чеснок не может не действовать на бактерии. Но как это происходит?

Он начал писать в правой колонке, но не успел закончить, как гнев вырвался из дальних глубин души подобно фонтану лавы из жерла вулкана.

Проклятье!

Роберт Невилл смял бумажку в кулаке и отшвырнул. Встал и в бешенстве огляделся по сторонам. Ему хотелось что-нибудь разбить, что-нибудь разнести в щепы.

«Ах, ты думал, что помешательство миновало?» – орал он сам на себя, готовясь сорвать злость на серванте с бутылками.

Но тут же, совладав с собой, попятился.

«Нет, нет, только не заводись», – взмолился он.

Трясущимися пятернями принялся ерошить свои прямые светлые волосы. Его кадык конвульсивно дергался, Невилл дрожал от загнанной вглубь тяги крушить все и вся.

Бульканье виски, переливаемого в стакан, бесило. Он перевернул бутылку вверх дном, и виски хлынул из нее обильными потоками, потек по стакану снаружи, залил верхушку бара из красного дерева.

Невилл выпил стакан залпом, запрокинув голову. Виски стекал из уголков рта.

«Я зверь! – ликовал он. – Я тупейший, безмозглый зверь, и я сейчас напьюсь!»

Зашвырнул опустошенный стакан в дальний угол комнаты. Стакан ударился о книжный шкаф и покатился по ковру.

«Ах, ты разбиваться не хочешь, не хочешь?» – процедил Невилл, не разжимая губ, и прошелся по ковру, раздавив стакан в порошок тяжелыми башмаками.

Потом развернулся и снова заковылял к бару. Налил до краев второй бокал, вылил содержимое себе в глотку.

«Эх, если бы у меня виски текло по трубам! – подумал он. – Я бы присобачил к трубам шланг и качал бы в себя алкоголь, пока из ушей не потечет! Пока не утонул бы в нем!»

Он отшвырнул стакан. Слишком медленно, слишком медленно, черт возьми! Стал пить прямо из запрокинутой бутылки, жадно давясь, ненавидя себя, наказывая себя алкоголем, обжигающим глотку.

– Задохнусь! – взорвался он. – Сам себя задушу, просто утону в виски! Как герцог Кларенс в бочке с мальвазией. Я умру, умру, умру-у-у-у!

Он метнул через всю комнату пустую бутылку, и она разбилась о стену с фотообоями. Виски струился по стволам деревьев на землю. Невилл бросился вслед за бутылкой; подобрал осколок. Рубанул по обоям, и острый край, располосовав пейзаж, сорвал его со стены.

«Вот тебе! – подумал он. Дыхание вырывалось изо рта с шумом, как пар из котла. – Получай!»

Невилл отшвырнул стекляшку, потом глянул на свои пальцы, ощутив тупую боль. Заодно он располосовал себе руку.

– Отлично! – воскликнул он злорадно и надавил пальцами на края раны, пока кровь не закапала на ковер огромными сгустками. – Истекай кровью до смерти, безмозглый, никуда не годный сукин сын!

Часом позже Невилл, совершенно пьяный, безжизненно валялся на полу, бессмысленно улыбаясь.

Мир отправился ко всем чертям. Ни бактерий, ни науки. Сдался на милость потусторонних сил, превратившись в самый натуральный загробный мир. Еженедельник «Харперс базар» и его субботнее приложение «Духоводство», «Юный доктор Джекилл», и «У Дракулы жена на стороне», и «Смерть прекрасна», и «Не на свой кол не садись», и «Капли упыря-короля», от всех болезней, спрашивайте во всех аптеках.

Он пил и пил двое суток и намеревался пить до конца времен либо до конца мировых запасов алкоголя – смотря что истощится раньше.

И он вполне мог бы привести этот план в исполнение, если бы не чудо.

Оно произошло на третий день, утром, когда он выполз на крыльцо поглядеть, на месте ли еще мир.

По газону бродила собака.

Едва услышав звук открывающейся двери, собака перестала обнюхивать траву, в испуге вскинула голову и, перебирая костлявыми ногами, побежала прочь.

В первый момент Роберт Невилл так оторопел, что не сдвинулся с места. Он стоял как вкопанный, провожая взглядом пса, который проворно хромал через улицу. Между собачьих ног мотался похожий на веревку хвост.

Пес! Живой! И главное, при свете дня! Невилл с глухим криком ринулся вперед и чуть не растянулся на газоне. Ноги подогнулись, руки замолотили по воздуху в поисках опоры. Еле удержавшись на ногах, он побежал вслед за псом.

– Эй! – закричал он, нарушив своим хриплым голосом покой и тишь Симаррон-стрит. – Вернись сюда!

Его башмаки прогрохотали по дорожке к воротам и загремели по мостовой. Каждый шаг отзывался в голове ударом дробильного молота. Сердце скакало в груди.

– Эй! – вскричал он опять. – Иди сюда, малыш.

Пес трусил по тротуару на той стороне улицы, поджав правую заднюю лапу. Его темные коготки клацали по цементу.

– Сюда, малыш, я тебя не обижу! – заорал Роберт Невилл.

У него уже закололо в боку, а голову разрывала боль. Он продолжал бежать. Остановившись на миг, пес оглянулся. Потом нырнул в зазор между двумя домами, и на мгновение Невилл увидел его сбоку. Коричневый, с белыми пятнами, беспородный. Вместо левого уха свисали какие-то клочья. Длинное, исхудалое тело пса на бегу вихлялось из стороны в сторону…

– Не убегай!

Выкрикивая эти слова, он сам не замечал, как истерично дрожит его голос. Когда животное скрылось за домами, у Невилла перехватило горло. Испуганно замычав, он заковылял быстрее, плюнув на боль в похмельной голове. Все ерунда – лишь бы пса поймать.

Но когда Невилл, обогнув дом, выбежал на задний двор, собаки нигде не было видно.

Он подскочил к живой изгороди, заглянул за нее. Ничего и никого. Резко обернулся посмотреть, не пытается ли пес покинуть двор той же дорогой, которой вошел.

Пса не было.

Целый час Невилл на подгибающихся ногах бродил по кварталам, тщетно разыскивая пса, каждые пять минут выкрикивая: «Иди сюда, малыш, иди».

В конце концов он заковылял домой, его лицо превратилось в маску беспросветного уныния. Наткнуться на живое существо, после всех этих страшных месяцев найти сотоварища – и тут же потерять его. Даже если это всего лишь собака. Всего лишь собака? Для Роберта Невилла этот пес был высшим достижением эволюции на Земле.

Он не мог ни есть, ни пить. Он чувствовал себя таким разбитым от потрясения и утраты, что был вынужден прилечь. Но сон не шел. Невилл лежал, мучимый лихорадочной дрожью, елозя головой по плоской подушке.

– Иди сюда, малыш, – бормотал он то и дело, сам не отдавая себе в этом отчета. – Сюда, малыш, я тебя не обижу.

После обеда Невилл снова занялся поисками. В радиусе двух кварталов вокруг своего дома обшарил каждый двор, каждую улицу, каждый дом. Но не обнаружил даже следов пса.

Вернувшись домой около пяти вечера, выставил на крыльцо чашку с молоком и кусок бифштекса. Вокруг выложил кольцом чесночные головки, в надежде отпугнуть вампиров.

Позднее Невиллу пришло в голову, что пес наверняка тоже заражен, значит чеснок отпугнет и его. Хотя что-то непохоже. Как мог бы зараженный пес бродить по улицам днем? Разве что в жилах такое мизерное количество бацилл, что он еще не болен по-настоящему. Но если он здоров, как ему удалось уйти от ночных хищников?

«О боже, – пришла мысль, – что, если пес сегодня вечером вернется за мясом, а его убьют?»

Что будет делать Невилл, если, выйдя завтра на крыльцо, увидит на газоне трупик собаки и поймет, что виновен в этой смерти?

«Я этого не перенесу, – подумал он тоскливо. – Я вышибу себе пулей мозги, если это случится, клянусь».

Эта мысль вновь выволокла на поверхность не находящую разрешения загадку – что привязывает его к жизни. Ну хорошо, теперь появились кое-какие возможности для экспериментов, но жизнь по-прежнему остается бессодержательной, безрадостной борьбой. Пусть он может иметь все, что пожелает (за исключением, разумеется, друга-человека), будущее не сулит ему никаких улучшений, даже мало-мальских перемен. Судя по всему, ему придется до конца своих дней довольствоваться тем, что у него уже есть. А сколько лет ему осталось? Тридцать, может быть – сорок, если он не убьет себя алкоголем до срока.

Перспектива еще сорока лет такой жизни заставила его содрогнуться.

И все же он до сих пор не покончил самоубийством. Правда, к своему физическому здоровью он относится без особой почтительности. Неправильно питается, неправильно пьет, неправильно спит и вообще все делает неправильно. Ресурсы его организма небезграничны; он подозревал, что давно уже играет в кошки-мышки с болезнями.

Но небрежное отношение к своему телу – это не самоубийство. О приготовлениях к самоубийству он даже ни разу не думал. Почему?

Казалось, ответа на этот вопрос вообще нет. Невилл ни с чем не смирился, не приспособился к образу жизни, который ему навязали. И все же вот он сидит здесь, спустя восемь месяцев после того, как чума унесла последнюю жертву, девять – после того, как разговаривал с другим человеком, десять – после смерти Вирджинии. Будущего у него нет, настоящее поистине беспросветно. А он все бредет и бредет куда-то.

Что это, инстинкт? Или он просто идиот? Ему воображения на самоубийство не хватает, так получается? Почему он не наложил на себя руки в самом начале, когда совершенно пал духом? Что его побудило подготовить дом к обороне, установить холодильную камеру, генератор, электроплиту, резервуар для воды, построить теплицу, соорудить верстак, сжечь дома по обе стороны от своего жилища, набить комнаты пластинками, книгами и мириадами консервных банок и даже – скажи кому-нибудь, не поверят, – даже налепить на стену модные фотообои?

Может быть, любовь к жизни – не пустые слова, а реальная, управляющая сознанием сила? Может быть, в его лице природа оберегает свой последний огонек от посягательства собственных же созданий?

Роберт Невилл прикрыл глаза. Зачем думать, зачем рассуждать? Ответа нет. То, что он продолжает жить – случайность, упущение копуши-природы. Он просто слишком туп, чтобы собственноручно положить всему этому конец, вот где собака зарыта.

Позже он намазал клеем обрывки обоев и наклеил обратно на стену. Если не подходить к стене слишком близко, изъян незаметен.

Он попробовал вновь вернуться к проблеме бацилл, но быстро понял, что не может ни о чем думать – только о собаке. Через несколько минут Невилл с удивлением поймал себя на том, что сбивчиво молится Богу, прося уберечь пса. Именно в этот момент он ощутил отчаянную потребность в вере в Бога – пастыря своих созданий. Но, даже произнося молитву, он сам себя осуждал за сентиментальность и почувствовал, что в любой миг способен сорваться на глумление над собственной молитвой.

Однако он каким-то чудом сумел продолжить молитву, игнорируя внутреннего иконоборца. Потому что хотел, чтобы пес был рядом. Пес был необходим ему.

13

Выйдя поутру на крыльцо, Невилл обнаружил, что и молоко, и бифштекс словно испарились.

Он быстро обвел взглядом газон. На траве валялись две женщины, но пса не было видно. Вздох облегчения сорвался с губ Невилла.

«Хвала тебе, Господи, – подумал он и сам себе ухмыльнулся. – Будь я верующим, я бы счел, что молитва подействовала».

Он тут же принялся бранить себя за то, что проспал появление собаки. Должно быть, пес приходил сразу после рассвета, едва на улицах стало безопасно. Видимо, он выработал свою систему выживания – иначе давно бы погиб. Нет, надо было не спать, а наблюдать за крыльцом.

Невилл утешил себя надеждой, что начал завоевывать доверие пса, пусть даже только едой. У него было мелькнула мысль, что бифштекс и молоко утащили вампиры, а не собака, но беглый осмотр крыльца его успокоил. Бифштекс не перенесли через чесночное кольцо, а выволокли сквозь него. А вокруг чашки всюду были крошечные, пока не подсохшие брызги молока, которые мог расплескать только жадный язык лакающей собаки.

Он пошел завтракать лишь после того, как выставил на крыльцо новую чашку молока и новый бифштекс – в тень, чтобы молоко не слишком нагрелось. Подумав, поставил рядом еще и чашку с холодной водой.

После завтрака Невилл отвез двух женщин в огненный котлован, а на обратном пути заехал в супермаркет и прихватил две дюжины банок лучших собачьих консервов, а также коробки с галетами для собак, лакомствами для собак, мылом для собак, порошок от блох и проволочную щетку.

«Господи, можно подумать, что я готовлюсь к рождению ребенка, – подумал он, навьючившись, как верблюд. Добрел до машины. Его губы искривила нерешительная усмешка. – Зачем притворяться? Я год так не радовался, год так не волновался».

Восторг, который он испытал, увидев в микроскоп возбудителя болезни, – ничто по сравнению с чувствами, которые пробудила встреча с собакой.

Он помчался домой, на восьмидесяти милях в час и не смог подавить разочарованный стон, когда увидел, что мясо и молоко нетронуты.

«Ну и чего же ты ожидал, черт возьми? – саркастично спросил он себя. – Собака не может есть каждые пять минут».

Сгрузив собачью еду и собачьи туалетные принадлежности на кухонный стол, Невилл взглянул на часы. Десять пятнадцать. Пес вернется, когда проголодается опять.

«Терпение, Невилл, терпение, – сказал он себе. – Пусть у тебя будет хотя бы эта добродетель».

Он убрал подальше все, что притащил из супермаркета. Потом осмотрел снаружи дом и теплицу. Требовалось закрепить расшатанную доску и заклеить стекло в крыше теплицы.

Собирая чеснок, Роберт Невилл снова задумался, почему же вампиры еще ни разу не подожгли его дом. Это же элементарный тактический ход. Может быть, они боятся спичек? Или просто не могут догадаться – слишком отупели? В конце концов, они неизбежно лишились части своих умственных способностей. Переход от жизни к ходячей смерти должен сопровождаться определенным распадом тканей.

Нет, эта теория ничего не объясняет, потому что по ночам к его дому приходят и живые. У этих-то с мозгами все в ажуре? Или нет?

Он выбросил эту проблему из головы. Ему было не до того. Остаток утра он провел за приготовлением и развешиванием чесночных ожерелий. И вновь удивился действенности луковиц. В легендах чудесным средством всегда были цветы чеснока. Он пожал плечами. Какая разница? Отпугивают – и отпугивают. Вероятно, цветы тоже сгодятся.

После ланча Невилл уселся у глазка, наблюдая за чашками и тарелкой. Ниоткуда не слышалось ни звука, если не считать почти незаметного гудения кондиционеров в спальне, ванной и на кухне.

Пес появился в четыре. Сидя в ожидании перед глазком, Невилл чуть не задремал. Тут его глаза, моргнув, сфокусировались на псе, который медленно ковылял по улице, уставившись на дом подозрительными, окруженными белой каемкой глазами. Интересно, что у пса с лапой. Невилл мечтал залечить ее и тем самым завоевать собачье сердечко.

«Прямо-таки Андрокл со львом»[3], – подумал он, сидя в мрачном сумраке своего дома.

Он заставил себя не шевелиться. Просто невообразимо, как тепло ему стало на душе, до какой степени он почувствовал себя нормальным человеком, когда увидел, что пес лакает молоко и ест мясо. Собачьи челюсти удовлетворенно лязгали. Невилл сидел у глазка с мягкой, безотчетной улыбкой на губах. Песик был просто симпатяга.

Его кадык конвульсивно дернулся, когда животное, покончив с едой, стало спускаться с крыльца. Вскочив с табуретки, Невилл устремился к двери на улицу.

Но совладал с собой.

«Нет, так нельзя, – решил он скрепя сердце. – Если ты выйдешь, то просто его спугнешь. Дай ему уйти спокойно, дай ему уйти».

Невилл вернулся к глазку и увидел, как пес, вихляясь, переходит улицу и скрывается между теми же двумя домами. Невилл почувствовал, как в горле у него встал комок.

«Все в порядке, – уговаривал он сам себя, – он вернется, никуда не денется».

Отойдя от глазка, он приготовил себе некрепкий коктейль. Сидя в кресле, отхлебывая маленькими глоточками из бокала, пытался догадаться, где же ночует пес. Сперва Невилл волновался за него и жалел, что он не здесь, в доме. Но потом сообразил, что пес наверняка великий мастер прятаться, если до сих пор уцелел.

«Видимо, – думал Невилл, – это один из тех капризов случая, которые не подчиняются закономерностям. Каким-то образом, благодаря удаче, счастливому совпадению и, возможно, определенной ловкости, эта собака ускользнула от чумы и от ее ужасных жертв».

Это заставило Невилла кое о чем задуматься. Если неразумная собака умудрилась уцелеть в этом хаосе, у человека – существа разумного – в принципе гораздо больше шансов выжить.

Он заставил себя подумать о чем-нибудь другом. Надеяться опасно. Эту банальную истину он давно возвел в жизненный принцип.

На следующее утро пес появился снова. На этот раз Роберт Невилл открыл дверь и вышел на крыльцо. Пес тут же дал стрекача от тарелки и чашек и дунул через улицу – только пятки засверкали. Его правое ухо вывернулось на бегу.

Невилла всего передернуло. Едва подавив в себе инстинкт преследования, он с независимым видом уселся на край крыльца.

На той стороне улицы пес снова юркнул между домами и исчез. Просидев пятнадцать минут, Невилл вернулся в дом.

После легкого завтрака он опять выставил на крыльцо еду.

Пес явился в четыре, и Невилл снова вышел, предварительно выждав, пока пес не утолит голод.

Тот вновь дал стрекача. Но на этот раз, видя, что его не преследуют, он на миг замешкался посреди улицы и оглянулся.

– Все в порядке, малыш, – крикнул Невилл, но при звуке его голоса пес снова поспешил скрыться.

Невилл, как каменный, сидел на крыльце, скрежеща зубами от нетерпения.

«Проклятье, что же это такое со мной! – думал он. – Чертова псина!»

Невилл заставил себя подумать о том, через что прошел этот пес. Бесконечные ночи, когда он, распластавшись на земле, укрывался бог знает где, а вокруг, чуть ли не перешагивая через его трепещущее тельце, бродили вампиры. Добывание пищи и воды, борьба за выживание в мире без хозяев – непростая задача, если твоя душа обитает в поневоле зависимом от человека теле.

«Бедняга, – подумал Невилл, – я буду к тебе добр, когда ты вернешься и останешься жить у меня».

Возможно – пришло ему тут в голову, – у собаки больше шансов уцелеть, чем у человека. Собака меньше и может спрятаться в таких местах, куда вампиры не способны добраться. Собака наверняка может чувствовать нелюдскую сущность тех, кто ей попадается. Просто унюхать эту сущность.

Предположение ничуть не обрадовало Невилла. Потому что, невзирая на доводы рассудка, он все время цеплялся за надежду, что в один прекрасный день разыщет себе подобного: мужчину, женщину, ребенка – все равно кого. Когда исчезло гипнотическое давление массовой культуры, секс быстро стал терять для него смысл. А вот одиночество он все еще ощущал.

Иногда он позволял себе явственно воображать, как находит еще кого-то живого и здорового. Но чаще пытался внушить себе мысль, которую искренне считал непреложной истиной, – что он действительно последний на планете человек. По крайней мере, в той части планеты, которую знает не понаслышке.

За этими мыслями он чуть не позабыл, что вечереет.

Испуганно встрепенувшись, он поднял голову и увидел бегущего к нему через улицу Бена Кортмана.

– Невилл!

Он вскочил на ноги и укрылся в доме, трясущимися руками закрыв за собой дверь на все замки и засовы.

Много дней подряд он выходил на крыльцо, как только пес заканчивал трапезу. Всякий раз, стоило ему выйти, пес давал стрекача, но изо дня в день убегал все медленнее и вскоре начал останавливаться на середине улицы, чтобы оглянуться и залаять на Невилла. Невилл никогда не преследовал его, просто сидел на крыльце и смотрел. Такая у них была игра.

И однажды Невилл уселся на крыльце еще до прихода пса. А когда тот появился на той стороне улицы, не сдвинулся с места.

Минут пятнадцать пес опасливо бродил вдоль бровки тротуара, не проявляя желания подойти к еде. Чтобы ободрить его, Невилл отодвинулся от чашек как можно дальше. Машинально он скрестил ноги, а пес, заметив это неожиданное движение, попятился. Тогда Невилл велел себе сидеть не шевелясь. Пес, беспокойно снуя туда-сюда по улице, все время переводил взгляд с Невилла на пищу и обратно.

– Давай, малыш, – сказал ему Невилл. – Скушай, что тебе подали, будь хорошим мальчиком.

Прошло еще десять минут. Теперь пес ходил по газону, описывая концентрические дуги, которые становились все короче и короче.

Пес застыл на месте. Потом медленно, очень медленно, шагая сначала одной, потом другой лапой, стал приближаться к тарелке и чашкам, ни на секунду не отрывая глаз от Невилла.

– Молодец, малыш, – сказал Невилл тихо.

На этот раз пес не вздрогнул и не попятился при звуке его голоса. И все же Невилл старался сидеть совершенно неподвижно, чтобы не спугнуть собаку резким движением.

Пес подошел еще ближе, подкрадываясь к тарелке. Его напряженное тело готово было среагировать на малейшее движение Невилла.

– Правильно, – сказал Невилл псу.

Внезапно пес, рванувшись вперед, схватил зубами мясо. И, хромая, ретировался через улицу, а Невилл встретил это отступление довольным смехом.

– Ах ты, собакин сын, – сказал он одобрительно.

Потом сел и стал смотреть, как пес ест. Тот приник к земле на желтом газоне на той стороне улицы и, не сводя глаз с Невилла, принялся вгрызаться в бифштекс.

«Ешь, наслаждайся, – подумал Невилл, глядя на собаку. – Теперь будешь получать только собачью еду. У меня нет возможности и дальше снабжать тебя свежим мясом».

Покончив с едой, пес потянулся и снова перешел улицу, на этот раз более уверенно. Невилл продолжал сидеть на месте. Сердце беспокойно стучало. Пес начал ему доверять, и это почему-то вызывало трепет. Он сидел, приковав взгляд к собаке.

– Правильно, малыш. – Он поймал себя на том, что говорит вслух. – Теперь попей водички, хороший песик.

Внезапно его губы расплылись в улыбке восторга: он увидел, что здоровое ухо пса поднялось.

«Он слушает! – подумал Невилл с воодушевлением. – Он слышит, что я говорю, ай да собакин сын!»

– Иди сюда, малыш, – твердил он призывно. – Пей воду и молочко, будь хорошим мальчиком. Я тебя не обижу. Вот и молодец.

Пес подошел к чашке с водой и робко начал пить, то резко вскидывая нос, чтобы посмотреть на Невилла, то вновь опуская голову.

– Я ничего не делаю, просто сижу, – сказал Невилл собаке.

Он никак не мог подавить ощущение, что его голос звучит странно. Человеку, почти год не слыхавшему звука собственного голоса, он кажется совершенно чужим. Это очень долго – год жизни в молчании.

«Когда ты придешь ко мне жить, – подумал он, – у тебя просто уши отсохнут, столько я буду с тобой болтать».

Пес вылакал воду.

– Иди сюда, малыш, – сказал Невилл просительно, похлопывая себя по ноге. – Сюда.

Пес с любопытством взглянул на него, снова дернув здоровым ухом.

«Господи, что за глаза, – подумал Невилл. – Сколько в них переживаний! Недоверие, надежда, одиночество – все это словно написано в огромных карих глазах. Бедняга ты, бедняга».

– Иди сюда, малыш, я тебя не обижу, – проговорил он мягко.

Тут он встал, а пес убежал. Невилл стоял, провожая убегающего пса взглядом, неспешно покачивая головой.

Время шло. Каждый день Невилл присутствовал при трапезах пса, и скоро тот подходил к своей посуде без колебаний, почти нагло, с уверенностью собаки, которая насквозь видит своего двуногого поклонника.

И Невилл постоянно с ним разговаривал.

– Хороший парень. Ешь, доедай. Хорошая еда, верно? Еще бы не хорошая. Я твой друг. Я кормлю тебя этой едой. Ешь до последней крошки, вот и молодец. Хорошая собачка. – Без конца льстил, нахваливал, успокаивал ласковыми словами перепуганного пса, пока тот ел.

И каждый день Невилл подсаживался к нему чуточку ближе, и вот однажды утром он мог бы при желании протянуть руку и дотронуться до пса. Но он этого не делал.

«Не буду рисковать, – сказал он себе. – Не хочу его пугать».

Но как тяжело было сидеть сложа руки. Невилл чуть ли не физически ощущал в пальцах зуд сочувствия: как хотелось потянуться к собаке, погладить ее по голове. Ему страшно хотелось вновь кого-то полюбить, а пес был очаровательно-уродлив.

Невилл разговаривал и разговаривал с псом, пока тот не свыкся со звуком его голоса. Теперь пес едва поднимал голову, когда Невилл обращался к нему. Он без дрожи приходил и уходил, ел, а потом, перебежав улицу, кратко лаял в знак благодарности.

«Теперь уже скоро, – говорил себе Невилл, – скоро я смогу погладить его по голове».

Дни переходили в радостные недели, и каждый час приближал его к сотоварищу по несчастью.

Но однажды пес не пришел.

Невилл был взбешен. Он так свыкся с посещениями собаки, что они превратились в стержень его ежедневного распорядка. Все дела согласовывались со временем собачьей трапезы, исследования были забыты, все отступило перед желанием поселить пса в своем доме.

День прошел в нервотрепке: Невилл прочесывал округу, громко звал пса. Но все было напрасно, и он вернулся домой, к безвкусному ужину. Пес не явился ни в тот вечер, чтобы поужинать, ни на следующее утро – завтракать. Невилл снова вышел на поиски, уже теряя надежду.

«Они добрались до него, – не переставал твердить голос в его голове, – мерзкие гады добрались до моего малыша».

Но он был не в силах на самом деле поверить этому. Точнее, не позволял себе в это поверить.

На третий день, после обеда, он пошел в гараж. И из гаража услышал на улице бряканье металлической чашки. Он выбежал на солнцепек, задыхаясь от волнения.

– Ты вернулся! – вскричал он.

Пес беспокойно отпрянул от чашки. С его челюстей капала вода.

У Невилла упало сердце. Глаза у пса были остекленевшие, он боролся с удушьем, свесив наружу темный язык.

– Нет, – сказал Невилл срывающимся голосом. – О нет, только не это.

Пес еще пятился по газону, переступая дрожащими ногами-стебельками. Невилл торопливо присел на ступеньки крыльца и остался там сидеть. Его трясло.

«О нет, – думал он тоскливо, – о боже, только не это».

Он сидел и смотрел, как пес, судорожно дрожа, жадно лакает воду. Нет. Нет. Это неправда.

– Неправда, – пробормотал Невилл, сам того не заметив.

Потом он инстинктивно вытянул вперед руку. Пес немного попятился, гортанно ворча и оскалив зубы.

– Все в порядке, малыш, – сказал Невилл тихо. – Я тебя не обижу.

Он и сам не знал, что говорит.

Он никак не мог помешать псу уйти. Он попытался отправиться за ним следом, но тот словно испарился. Невилл решил, что пес прячется под каким-нибудь домом, но эта догадка не приносила никакой пользы.

В эту ночь он не смог заснуть. Он беспокойно ходил из угла в угол, вливая в себя кофейник за кофейником и проклиная время, ползущее медленнее улитки. Он должен забрать к себе собаку, должен. И как можно скорее. Он должен вылечить ее.

Но как это сделать? Его кадык дернулся. Должен же быть какой-то способ. Несмотря на мизерность знаний Невилла, способ должен найтись.

На следующее утро он уселся прямо рядом с чашкой; его губы затряслись, когда пес, хромая, начал переходить улицу. К еде пес не притронулся. Глаза у него были еще тусклее и безразличнее, чем вчера. Невиллу хотелось прыгнуть и схватить пса, отнести в дом, убаюкать.

Но он знал, что не сможет поймать пса и все усилия пойдут прахом. Что, если пес больше не вернется?

Все время, пока пес пробыл на крыльце, рука Невилла то и дело невольно тянулась его погладить. Но всякий раз пес с рычанием отползал назад на брюхе. Невилл попытался проявить твердость.

– Прекрати! – настойчиво сказал он гневным тоном, но пес лишь сильнее испугался и попятился от Невилла еще дальше.

Невиллу пришлось пятнадцать минут говорить с псом, борясь с хрипотой и дрожью своего голоса, прежде чем тот вернулся к воде.

На этот раз Невиллу удалось проследить за еле передвигающимся псом и заметить, под который из домов он нырнул. Можно было бы закрыть этот лаз железной заслонкой, но Невилл не стал этого делать. Он не хотел пугать собаку. И, кроме того, тогда до пса можно будет добраться, лишь разобрав пол, это отнимет массу времени. А медлить нельзя.

Когда пес не пришел обедать, Невилл взял чашку с молоком и сунул ее в лаз под домом, где сидел пес. На следующее утро чашка опустела. Он хотел снова налить в нее молока, но сообразил, что пес тогда уже не вылезет из своего логова. Вновь поставил чашку на свое крыльцо и вознес молитву, чтобы у пса хватило сил дойти до нее. Он так нервничал, что даже не стал придираться к своей дурацкой молитве.

Пес не пришел; Невилл снова пошел к тому дому. Стал вышагивать туда-сюда перед лазом, еле удержался от того, чтобы на все не плюнуть и не поставить перед ним чашку с молоком. Нет, так пес никогда уже не вылезет наружу.

Вернувшись домой, Невилл провел ночь без сна. Утром пес опять не пришел. Невилл снова пошел к логову. Приложил ухо к дыре, но не услышал дыхания. Пес либо забился в дальний угол, либо…

Невилл вернулся к себе и уселся на крыльце. Не завтракал, не обедал. Просто сидел.

Ближе к вечеру хромающий пес вышел из просвета между домами, медленно переступая костлявыми ногами. Невилл заставил себя неподвижно сидеть, пока пес не дошел до еды. Потом он быстро протянул руку и сгреб пса.

Тот немедленно попытался тяпнуть Невилла зубами, но Невилл обхватил его челюсти правой рукой и сжал. Поджарое, почти безволосое тельце собаки слабо корчилось в его руках, горлышко дрожало от трогательного испуганного поскуливания.

– Все в порядке, – твердил Невилл. – Все в порядке, малыш.

Он быстро отнес животное к себе в комнату и уложил на заранее приготовленную подстилку из одеял. Стоило отпустить псу челюсти, как тот укусил Невилла и, неистово царапаясь, рванулся к двери. Но человек успел преградить ему путь. Пес поскользнулся на гладком полу, потом все же приспособился передвигаться по этой поверхности и исчез под кроватью.

Невилл встал на колени, заглянул под кровать. Увидел во мраке два горящих глаза-уголька, услышал прерывистое пыхтение.

– Иди сюда, малыш, – жалобно взмолился он. – Я тебя не обижу. Ты болен. Тебя надо полечить.

Пес словно прилип к полу. В конце концов Невилл со стоном встал и вышел, захлопнув за собой дверь. Взял чашки, наполнил их молоком и водой. Поставил их в спальне около собачьей подстилки.

Немного постоял у собственной постели, слушая пыхтение пса. Его лицо страдальчески сморщилось.

– О черт, – обронил он горестно, – почему ты мне не доверяешь?

Он сидел за ужином, когда послышались ужасные стоны и завывания.

С бьющимся сердцем Невилл выскочил из-за стола и пулей промчался через гостиную. Распахнул дверь спальни настежь и щелкнул выключателем.

В углу у верстака пес пытался вырыть яму в полу.

Душераздирающий вой сотрясал его тело – передние лапы отчаянно скребли по линолеуму, но когти беспомощно скользили по гладкой поверхности.

– Малыш, все хорошо! – поторопился сказать Невилл.

Пес, вздрогнув, попятился в угол. Его шерсть встала дыбом, желтовато-белые зубы скалились, горло сотрясал полубезумный рев.

Внезапно Невилл понял, в чем дело. Наступила ночь, и перепуганное животное пыталось зарыться в землю и спрятаться.

Невилл беспомощно стоял посреди спальни. Голова у него не работала. А пес тем временем выскользнул из угла и юркнул под верстак.

Наконец у Невилла появилась идея. Он кинулся к своей кровати и стащил с нее одеяло. Вернувшись к верстаку, нагнулся и заглянул под него.

Пес почти распластался по стене. Его тело содрогалось от неистового гортанного рычания.

– Все хорошо, малыш, – проговорил Невилл. – Все хорошо.

Пес отпрянул в сторону, когда Невилл затолкал одеяло под верстак. Невилл отошел к двери и немного постоял там, следя за псом через плечо.

«Если б я мог хоть что-то сделать, – подумал он бессильно. – Но он даже не подпускает меня к себе. Ну что же, – решил он мрачно, – если пес вскорости мне не доверится, придется применить капельку хлороформа. Тогда я хотя бы смогу заняться им – перевяжу лапу, попробую как-нибудь его вылечить».

Невилл вернулся на кухню, но ему кусок не лез в горло. В итоге он вывалил еду с тарелки в мусорный контейнер, а кофе вылил обратно в кофейник. В гостиной смешал себе коктейль и выпил. Но коктейль оказался каким-то выдохшимся, невкусным. Отодвинув бокал, Невилл угрюмо направился обратно в спальню.

Пес зарылся в складки одеяла и лежал, по-прежнему дрожа, не прекращая выть.

«Не стоит трогать его сейчас, – подумал Невилл, – слишком уж испуган».

Невилл вернулся к кровати. Сел. Запустил руки в волосы, потом прикрыл ладонями лицо.

«Вылечить его, вылечить», – думал он. Его рука, сжавшись в кулак, бессильно стукнула по матрасу.

Резким движением он погасил свет и лег не раздеваясь. Затем, не вставая, сбросил с ног сандалеты и услышал, как они бухнулись на пол.

Тишина. Он лежал, уставившись в потолок.

«Почему я не встаю? – спрашивал он себя. – Почему я не пытаюсь хоть что-то предпринять?»

Он повернулся на бок.

«Нужно немного поспать». – Эти слова пришли сами собой. Но он знал, что не заснет. Он лежал во тьме, вслушиваясь в собачье поскуливание.

«Умрет, умрет он, – не отпускала Невилла мысль, – а я ничего-ничего не могу сделать».

В конце концов, не в силах выносить стоны, Невилл включил настольную лампу. Пройдя через комнату на одеревенелых ногах, он услышал, что пес вдруг забарахтался в одеяле, пытаясь выбраться. Но только сильнее запутался в складках и заверещал от ужаса.

Невилл встал рядом с ним на колени и положил руки на собачье тельце. Он услышал придушенное рычание и глухое клацанье зубов – пес укусил его сквозь одеяло.

– Ладно, – сказал Невилл. – Ну-ка прекрати.

Пес вырывался из его рук. Пронзительный вой не прекращался, изможденное тело безудержно тряслось. Невилл крепко прижимал свои ладони к его телу, придавливая пса к полу, говорил ему тихо и ласково:

– Теперь все в порядке, приятель, все в полном порядке. Никто тебя не обидит. Выше нос. Давай расслабься. Давай-ка, малыш. Выше нос. Успокойся. Ну-ну, успокойся. Вот так. Утихни. Никто тебя не обидит. Мы тебя выходим.

Он говорил и говорил почти целый час, замолкая, только чтобы перевести дух. Его негромкое, гипнотизирующее бормотание было единственным звуком в тишине комнаты. И медленно, нерешительно дрожь, сотрясавшая собачье тельце, унялась. Неуверенная улыбка появилась на губах Невилла. Он все говорил и говорил:

– Вот молодец. Выше нос. Мы тебя выходим.

Скоро пес обмяк, утих под его сильными ладонями. Собачья спина вздымалась лишь от хриплых вздохов. Невилл начал гладить пса по голове, стал водить ладонью по его телу, лаская, успокаивая.

– Хороший пес, – говорил он с нежностью. – Хо-ро-о-ший пес. Теперь я буду за тобой ухаживать. Никто тебя не обидит. Понимаешь, приятель? Конечно понимаешь. Умный. Ты мой пес, правда?

Невилл осторожно уселся на холодном линолеуме, не переставая гладить собаку.

– Ты хороший пес, хо-ро-о-ший.

Он говорил спокойным голосом, отрешенно-тихо.

Примерно спустя час он поднял пса с пола. Тот было забарахтался, заскулил, но Невилл снова заговорил с ним, и пес скоро успокоился.

Невилл сел на свою кровать, уложив завернутого в одеяло пса себе на колени. И просидел так много часов, не отпуская беднягу, гладя его, лаская, не прекращая говорить. Пес, не шевелясь, лежал у него на коленях, дышал все ровнее и ровнее.

Около одиннадцати вечера Невилл медленно развернул складки одеяла, выпростав голову пса.

Тот поначалу съежился, увертываясь от руки Невилла и лязгая зубами. Но Невилл продолжал тихо уговаривать его, и через какое-то время рука человека легла на теплый загривок и пальцы стали ласково его почесывать.

Невилл улыбнулся собаке. Его кадык дернулся.

– Скоро тебе будет намного лучше, – прошептал он. – Очень скоро.

Пес поднял на Невилла свои тусклые, больные глаза и, нерешительно высунув язык, неловко лизнул ладонь Невилла, оставив на ней мокрый след.

Внутри у Невилла что-то оборвалось. Он молча сидел на постели, а по его щекам медленно стекали слезы.

Через неделю пес умер.

14

Он не закатил пьяный дебош. Ничего подобного. Он обнаружил, что стал пить даже меньше, чем раньше. Что-то в нем изменилось. Задумавшись над этой загадкой, Невилл пришел к выводу, что последний запой швырнул его на самое дно, в глубочайшую пучину безнадежного отчаяния. Теперь ниже падать уже некуда – разве что начать зарываться в дно, – и куда бы он ни шел, путь лежит вверх.

После первых нескольких недель, прошедших под знаком горячей надежды на дружбу с собакой, ему медленно открылось, что горячая надежда – не выход и выходом вообще не может быть. От мира монотонных кошмаров не спасешься дерзкими мечтами. К кошмарам он привык.

«Но монотонность еще хуже, чем кошмары», – наконец-то осознал он. И стоило это понять, как снизошла какая-то тихая умиротворенность, ощущение, что он мысленно выложил все карты на стол, рассмотрел одну за другой и сам себе выбрал взятку.

Хоронить пса оказалось не так мучительно, как он ожидал. В каком-то смысле это были похороны банальных надежд и телячьих восторгов. С этого дня он научился смиряться с тем, что его мир превратился в темницу, и больше не искал успокоения в припадках безрассудной храбрости, не бился до крови головой о стены.

И, простившись с гордыней, Роберт Невилл взялся за дело.

Это произошло почти год назад, спустя несколько дней после того, как он второй, и последний, раз похоронил прах Вирджинии.

Тощий и бледный, опустошенный непоправимой утратой, он шатался однажды вечером по улицам. Руки бессильно свисали, ноги шаркали по мостовой – получалась музыка отчаяния. Его лицо ничем не выдавало неутешного горя, которое разрывало его душу. Это была маска, а не лицо.

Долгими часами Невилл бродил по улицам, сам не зная, да и не беспокоясь, куда его ведут ноги. Он знал только то, что не может вернуться в пустые комнаты своего дома, не может вынести вида вещей, к которым прикасались жена и дочь, которые они видели вместе с ним. Глаза бы не глядели на пустую кроватку Кэти, на ее одежду в шкафу, недвижную и бесполезную, на кровать, где спали они с Вирджинией, на платья Вирджинии, ее украшения, все ее флаконы с духами на комоде. Теперь он обходил собственный дом за километр.

И потому он брел и брел и не смог сообразить, куда попал, когда мимо него толпой повалили люди и какой-то мужчина схватил его за руку, дыша в лицо чесноком.

– Пойдем, брат, пойдем, – сказал мужчина противным скрипучим голосом.

Невилл увидел, что кадык у мужчины дергается, шея пупырчатая, как у индюка, щеки в красных пятнах, глаза лихорадочно блестят, черный костюм не глажен и не чищен.

– Пойдем к нам, и ты будешь спасен, брат, спасен.

Роберт Невилл непонимающе уставился на мужчину. Тот тянул его за собой, вцепившись в руку Невилла худыми пальцами – пальцами скелета.

– Никогда не поздно, брат, – сказал мужчина. – Спасение приходит к тому, кто…

Конец его фразы потонул в нарастающем шуме из огромного шатра, к которому они приближались. Было полное впечатление, что под холстом, силясь вырваться, бушует ревущее море. Роберт Невилл попытался высвободить руку:

– Я не хочу…

Мужчина не услышал. Он тащил Невилла за собой к водопаду воплей и топота, не ослабляя хватки. Роберту Невиллу показалось, что его тянут навстречу цунами.

– Но я не…

И тут шатер поглотил их. Невилла захлестнул океан криков, топота, аплодисментов. Он инстинктивно попятился и ощутил, что сердце бешено забилось. Теперь он был окружен людьми, сотнями людей. Их потоки кружили вокруг него и переливались друг в друга, как водовороты. Они вопили, хлопали в ладоши и выкрикивали слова, смысл которых ускользал от Роберта Невилла.

Потом крики утихли, и он услышал голос, который разорвал сумрак, как трубный глас возмездия, – дребезжащий и немного писклявый глас из множества репродукторов.

– Хочешь ли ты бояться святого Божьего креста? Хочешь ли ты, взглянув в зеркало, не увидеть в нем лик, который даровал тебе Господь Всемогущий? Хочешь ли ты после смерти выползти из могилы, как адское исчадие?

Голос хрипло приказывал, настаивал, убеждал.

– Хочешь ли ты превратиться в нечестивое черное животное? Хочешь ли ты марать вечернее небо адскими крыльями? Я вас спрашиваю – хотите ли вы стать безбожными упырями, проклятыми даже самою полночью, преданными вечной анафеме?

– Нет! – извергнули в ужасе люди из своих глоток. – Нет, спаси нас!

Роберт Невилл попятился, натыкаясь на машущих руками, брызжущих слюной истинных христиан, которые взывали к падающим небесам о помощи.

– Так слушайте, я говорю вам! Я говорю вам, слушайте слово Божие! Смотрите и узрите: зло потечет от народа к народу, и меч Божий будет в тот день разить всех от края до края земли! Считаете ли вы это ложью, считаете ли вы это ложью?

– Нет! Нет!

– Говорю вам: пока мы не станем, как малые дети, незапятнанными и чистыми в глазах Господа нашего, пока мы не встанем и не воспоем хвалу Богу Всемогущему и Сыну Его единородному, Иисусу Христу, Спасителю нашему, пока мы не падем на колени и не взмолимся о прощении за наши ужасные прегрешения – мы прокляты и проклятыми пребудем! Я повторю это, слушайте! Мы прокляты, мы прокляты, мы прокляты!

– Аминь!

– Спаси нас!

Люди корчились, стонали, ударяли себя по лбу, дико визжали, страшными голосами кричали «аллилуйя».

Потерявшего равновесие Роберта Невилла швырнуло в колесо бесплодных надежд, толкнуло под перекрестный огонь неистовых молитв.

– Бог покарал нас за грехи наши тяжкие! Бог дал волю ужасной силе Своего всевластного гнева! Бог послал на нас второй потоп – испепеляющий весь мир поток адских исчадий! Он отворил могилы. Он снял печать со склепов. Он поднял мертвых из темных гробниц – и наслал их на нас! А смерть и ад выпустили мертвых, которые пребывали в их чреве! Таково слово Божие! Господи, Ты покарал нас, Господи, Ты видел ужасный лик грехов наших, Господи, Ты поверг нас всею мощью Своего всевластного гнева!

Рукоплескания – точно нестройные оружейные залпы, стоны множества потенциальных мертвецов, вопли сопротивляющихся живых, тела, качающиеся из стороны в сторону, как стебли травы на ужасном ветру. Роберт Невилл, весь побелев, пробивался сквозь ряды безумцев, вытянув руки перед собой, как слепой, ищущий убежища.

Он сумел убежать, слабый и дрожащий, ушел от них на подгибающихся ногах. Внутри шатра визжали люди. Но ночь уже наступила.

Теперь он думал об этом, сидя в гостиной и посасывая через соломинку некрепкий коктейль. На его коленях лежал учебник психологии.

На эти размышления Невилла навела цитата, отбросившая его назад на десять месяцев, в тот вечер, когда его затащили на безумный сеанс духовного возрождения.

«Это состояние, известное под именем истерической слепоты, может быть полным или частичным, распространяясь на один, несколько или все объекты».

Вот что он прочел в учебнике. Это вновь заставило его задуматься над главной проблемой.

Теперь уже с новой точки зрения. Раньше он упрямо приписывал все проявления вампиризма работе микроба-возбудителя. Те проявления, которые не вязались с деятельностью бацилл, он обычно расценивал как суеверия. Правда, ему порой приходило в голову, что у некоторых фактов может быть психологическое объяснение, но что-то не верилось. А теперь он наконец-то отбросил упрямые предрассудки – и поверил.

Он понял: лишь часть явлений может быть вызвана объективными причинами, в основном это причины психологические. Стоило принять эту разгадку, как она показалась одним из тех очевидных ответов, мимо которых пройдет разве что слепой.

«Ну, слепота всегда была мне свойственна», – подумал Невилл со спокойной усмешкой.

Рассмотрим потрясение, которое испытывает жертва чумы. Ближе к концу чумной эпидемии по всей стране, как раковые метастазы, распространился страх перед вампирами, раздуваемый желтой прессой. Он сам помнил, как на страницах, словно тифозная сыпь, появились псевдонаучные статейки, ловчие сети тотальной кампании запугивания, затеянной, чтобы всучить газеты публике.

В этом было что-то гротескно-забавное – отчаянная попытка распространить тираж в момент, когда весь мир бьется в агонии. Правда, не все газеты опустились до такого. Впрочем, издания, оставшиеся честными и верными своим принципам, умерли той же смертью.

Но желтая пресса в последние дни действительно разбушевалась. Вдобавок начался резкий всплеск религиозности. Характерная для простых людей жажда немедленно получить ответ толкнула их к примитивным обрядам. Это было не только пустопорожнее, но и вредное занятие. Такие люди умерли не позже остальных, да к тому же с ужасом в сердце, со смертельным страхом во всех жилах.

«И после смерти, – подумал Роберт Невилл, – ужасные предчувствия оправдались».

Очнуться в горячей, тяжело сдавливающей грудь земле и осознать, что смерть не принесла успокоения. Обнаружить, что твое тело, которым руководит странная, мерзкая жажда, само начинает прорывать ногтями путь наверх.

Такая психическая травма может лишить человека последних остатков разума. И подобными травмами можно объяснить многое.

Прежде всего, страх перед крестом.

Как только вампир смиряется с тем, что страшные предчувствия сбылись и теперь предмет религиозного поклонения должен его отталкивать, рассудок дает течь. Возникает страх перед крестом. Вампир, несмотря на страхи, влекомый к крови, начинает сам себя ненавидеть, и это-то отвращение способно заблокировать ослабший разум, заставив вампира в упор не видеть его собственное мерзкое отражение. Оно способно превратить упырей в одиноких рабов ночи, боящихся приблизиться к кому бы то ни было. Часто эти существа ищут утешения в могилах, из которых вышли, силясь обрести чувство общности хоть с чем-нибудь.

Вода? Это, как решил Невилл, действительно предрассудок, пережиток народного поверья, запечатленного в легенде о Тэме О’Шэнтере[4]: якобы ведьма не может перейти через текущую воду. Ведьмы, вампиры – все эти наводящие ужас существа связаны некими узами родства. Легенды и суеверия могут перекликаться, более того – обычно перекликаются.

Ну а живые вампиры? С ними тоже теперь все ясно.

Есть люди ненормальные, психически больные. Для их расстройств нет ничего «благотворнее» вампиризма.

Невилл уверился, что все приходящие по ночам к его дому живые – безумцы, которые возомнили себя настоящими вампирами, хотя на самом деле у них всего лишь заехали шарики за ролики. Вот почему они ни разу не попытались поджечь дом, хотя это элементарный тактический ход. Просто не догадались.

Он вспомнил, как однажды ночью какой-то мужчина взобрался на фонарный столб перед домом и бросился в пустоту, неистово размахивая руками. Тогда Невилл не смог найти этому объяснения. Но теперь оно напрашивалось само собой. Мужчина вообразил себя летучей мышью.

Невилл сидел, глядя на недопитый стакан. На его губах застыла слабая улыбка.

«Вот так, медленно, но верно, – думал он, – мы узнаем их подноготную. Узнаем, что они – вовсе не непобедимая раса. Более того, оказывается, что это раса чрезвычайно уязвимая, нуждающаяся для поддержания своего проклятого Богом существования в четком наборе объективных условий. – Он поставил стакан на стол. – Мне это не нужно. Мои чувства больше не нужно подпитывать. Мне не нужно отшибать себе память спиртным, не нужно прятаться от реальности на дне бутылки. Мне не от чего бежать. Особенно теперь».

Впервые после смерти собаки он улыбнулся и почувствовал, как разливается по душе тихая, стройно звучащая радость. Пусть он еще многого не знает, но уже продвинулся по пути к знаниям. Удивительно, но жизнь становится почти сносной.

«Надел я отшельника рясу без ропота, без содроганья», – подумал Невилл.

Из динамика проигрывателя лилась музыка, тихая и неспешная.

За дверью ждали вампиры.

Часть третья

Июнь 1978 года

15

Он вышел поохотиться на Кортмана. Охота на Кортмана стала успокоительным хобби. Одним из немногих развлечений, оставшихся в жизни Невилла. Когда не хотелось отходить далеко от дома и не было неотложной работы, он принимался за поиски. Под машинами, за кустами, в подвалах зданий, в каминных трубах, в шкафах, под кроватями, в холодильниках – во всех укрытиях, куда теоретически можно запихнуть среднеупитанного мужчину.

В каждый конкретный момент Бен Кортман мог оказаться в любом из этих убежищ. Он постоянно менял свое логово. Невилл был уверен: Кортман знает, что ему уготована роль охотничьего трофея. Более того, он чувствовал, что Кортман прямо-таки упивается риском. Не будь такая фраза столь очевидным анахронизмом, Невилл сказал бы, что Кортман жаден до жизни. Иногда ему казалось, что Бен сейчас счастлив, как никогда.

Невилл неспешно шел по Комптонскому бульвару к следующему дому, намеченному для осмотра. Утро миновало без происшествий. Кортмана Невилл не обнаружил, хотя точно знал, что тот где-то неподалеку. Потому что с наступлением ночи приходит к дому первым. Остальные почти всегда оказываются нездешними. Текучесть в их рядах высока – новенькие непременно остаются на дневку поблизости, а Невилл находит их и уничтожает. Но вот Кортман никак не попадется.

Лениво бредя посередине проезжей части, Невилл снова задумался над тем, как поступит, если разыщет Кортмана. Правда, его план – немедленная расправа – никогда не менялся. Но так дело выглядело со стороны. Невилл понимал, что в действительности пойти на это будет нелегко. О нет, он не испытывает никаких чувств к Кортману. И проблема даже не в том, что Кортман олицетворяет часть прошлого. Прошлое мертво, ничего не поделаешь.

Нет, дело совсем не в этом.

«Видимо, – решил Невилл, – мне просто не хочется лишиться этого развлечения».

Остальные вампиры – какие-то зануды, смахивающие скорее на роботов. Бен, по крайней мере, не лишен воображения. Его мозг почему-то поврежден не так сильно, как у других.

«Возможно, Бен Кортман был рожден, чтобы стать покойником, – часто теоретизировал Невилл. И добавлял: – Неупокоенным покойником, вот кем».

На его оттопыренных губах заиграла кривая усмешка. Ему теперь даже и не приходило в голову, что Кортман тоже его преследует, тоже хочет его убить. Эта опасность внимания не стоила.

Невилл с тягучим стоном плюхнулся на очередное крыльцо. Потом, сонно пошарив в кармане, вытащил трубку. Лениво утрамбовал большим пальцем жесткие табачные волокна. Через несколько секунд в теплом безветрии над его головой задумчиво воспарили кольца дыма.

Невилл, глазеющий сейчас на широкое поле по ту сторону бульвара, был совсем другим человеком, чем в 1976 году. Он обрюзг, раздался вширь. Благодаря размеренной отшельнической жизни он теперь весил аж двести тридцать фунтов. Лицо пухлое, крупное, мускулистое тело скрыто мешковатой одеждой из грубой джинсовой ткани. Бриться он давно уже бросил. И лишь изредка подстригал густую светлую бороду, так что обычно она была дюйма два-три длиной. Его длинные нечесаные волосы начинали редеть. С загорелого до черноты лица смотрели спокойно и невозмутимо-голубые глаза.

Невилл откинулся на кирпичные ступеньки, попыхивая трубкой, выдувая медленные дымные облака. Он знал, что в дальнем конце этого поля еще осталось углубление в земле – на месте, где он закопал Вирджинию, а она сама себя выкопала из могилы. Но это знание не внесло в его глаза даже проблеска задумчивой печали. Вместо того чтобы предаваться страданиям, он приучился давить в себе ненужный самоанализ. Время сузилось, лишилось своей многомерности. Для Роберта Невилла существовало только настоящее – настоящее, посвященное будничной борьбе за выживание: без взлетов к высотам восторга, без провалов в хляби отчаяния.

«По сути своей я овощ», – говорил он часто сам себе. Именно этого ему и хотелось – влачить растительное существование.

Роберт Невилл несколько минут глазел на белое пятно в поле, прежде чем сообразил: оно движется.

Его глаза моргнули, кожа на лице собралась в складки. Из горла вырвался тихий вскрик, недоверчиво-вопросительный. Потом, вскочив на ноги, он поднес ко лбу ладонь левой руки, чтобы загородить глаза от солнца.

Зубы нервно закусили мундштук.

Женщина.

Челюсть отвисла, трубка вывалилась изо рта, но он даже рукой не повел. Целую долгую минуту он простоял на крыльце, затаив дыхание.

Зажмурился, снова открыл глаза. Не исчезла. Глядя на женщину, Роберт Невилл услышал в своей груди все учащающийся стук.

Не замечая его, она шла по полю, глядя себе под ноги. Он отлично видел ее рыжеватые волосы, разлетающиеся на ветру, руки, размашисто качающиеся в такт шагам. Его кадык дернулся. Спустя три года это была настолько фантастическая картина, что просто не укладывалась в голове. Он все время то щурился, то таращился, продолжая недвижно стоять в тени дома.

Женщина. Живая. ДНЕМ.

Невилл застыл, полуоткрыв рот, уставившись на нее. Когда женщина подошла ближе, стало очевидно: она молодая – лет двадцати пяти, не старше. Одета в мятое, грязное белое платье. Очень загорелая, рыжеволосая. Невиллу показалось, что в могильной полуденной тишине было слышно, как под ее туфлями ломается высокая трава.

«Я спятил», – неожиданно раздалось в его голове. Это объяснение шокировало его меньше, чем версия, что женщина самая настоящая. Он, можно сказать, подсознательно готовился как раз к таким галлюцинациям. Все логично. Умирающий от жажды видит призрачные озера. А разве человек, смертельно жаждущий общения, не может увидеть на солнечном лугу женщину, идущую к нему?

Он внезапно вздрогнул. Нет, это не галлюцинация. Потому что теперь он отчетливо слышит ее шаги по траве – конечно, если зрительная галлюцинация не сопровождается слуховой. Ясное дело, женщина настоящая. Летящие волосы, взмахи руками. Она по-прежнему глядит себе под ноги. Кто она? Куда идет? Где была все это время?

Невилл сам не знал, что вдруг поднялось в нем. Волна, не оставляющая времени для размышлений, инстинкт, сломавший все барьеры благоприобретенной осторожности.

Он взмахнул левой рукой.

– Эй! – кричал он. И спрыгнул на тротуар. – Э-эй, вы, там!

Неожиданная, абсолютная тишина. Женщина резко подняла голову, их взгляды встретились.

«Живая, – подумал он. – Живая!»

Ему хотелось еще что-нибудь крикнуть, но вдруг перехватило дух. Язык будто одеревенел, мозг отказывался работать. Живая.

«Живая, – пел голос в его в голове. – Живая, живая, живая…»

Резким, судорожным движением молодая женщина повернулась к нему спиной и со всех ног бросилась бежать назад, вглубь поля.

Какое-то время Невилл стоял на месте, весь дергаясь, не зная, что предпринять. Потом его сердце словно разорвалось, и он рванулся через улицу. Его ботинки загрохотали по мостовой.

– Подождите! – услышал он собственный крик.

Женщина не стала ждать. Он увидел, как ее бронзовые ноги мелькают над травой, уносясь все дальше и дальше по неровному полю. И внезапно Невилл понял, что словами беглянку не остановишь. Он вспомнил, как был потрясен, когда ее увидел. А какое же потрясение должна была испытать она, услышав неожиданный крик и увидев машущего руками огромного бородача!

Он вспрыгнул на противоположный тротуар и выбежал на поле. Его сердце сильно билось. Она живая! Он никак не мог перестать думать об этом. Живая. ЖИВАЯ ЖЕНЩИНА!

Она не могла бежать так же быстро, как он. Невилл почти сразу же начал ее нагонять. Она покосилась на него через плечо полными ужаса глазами.

– Я вас не трону! – крикнул он, но она продолжала бежать.

Вдруг она споткнулась и упала: у нее подвернулась нога. Снова обернулась к нему: лицо искажено гримасой страха.

– Я вас не тро-о-ну! – снова заорал он.

Отчаянным рывком она вновь встала на ноги и побежала.

Теперь не слышалось ни звука, кроме треска травы, ломающейся под подошвами ее туфель и его ботинок. Он прыгал через заросли, чтобы они не путались в ногах, и постепенно сокращал расстояние. Подол ее платья цеплялся за траву, мешая бежать.

– Постойте! – снова закричал он, скорее машинально, чем в надежде, что она все же остановится.

Она не остановилась. Побежала еще быстрее, и Невилл, скрипя зубами, снова наддал. Он несся напрямик, а девушка – зигзагами. Ее легкие рыжеватые волосы развевались на ветру.

Теперь он был так близко к ней, что мог слышать ее измученное дыхание. Ему не хотелось пугать девушку, но сейчас он не мог остановиться. Казалось, в мире нет ничего, кроме нее. Он должен ее догнать.

Его длинные, сильные ноги мерно работали, подошвы топтали землю.

Еще дальше вглубь поля. Оба, пыхтя, продолжали бежать. Она снова оглянулась посмотреть, далеко ли преследователь. Он сам не мог вообразить, какой у него страхолюдный вид: бородатый гигант ростом шесть футов три дюйма, с пронзительным взглядом.

Тут Невилл, резко выкинув руку вперед, схватил девушку за правое плечо.

Та с придушенным воплем вывернулась и отшатнулась. Потеряв равновесие, она рухнула на каменистую землю, упала на бедро. Невилл кинулся помочь ей подняться. Она отползла назад и попыталась встать, но поскользнулась и вновь упала, на этот раз на спину. Платье задралось, обнажив колени. Она, давясь слезами, пыталась оторвать спину от земли. В ее темных глазах застыл ужас.

– Вставайте, – выдохнул он, протянув к ней руку.

Слабо вскрикнув, она отмахнулась и с трудом поднялась на ноги. Он схватил девушку за локоть, и тогда ее свободная рука взлетела, чиркнув острыми ногтями по его лбу и виску. Невилл со стоном отдернул руку, и девушка, молниеносно повернувшись, снова бросилась бежать.

Невилл опять нагнал ее в один прыжок и поймал за плечи.

– Чего вы бои…

Он не успел договорить. Ее колючая ладонь ударила его по губам. Теперь были слышны только тяжелое пыхтение и звуки борьбы, и еще то, как скребут по земле их ноги, с треском ломая густую траву.

– Да перестаньте же! – вскрикнул он, но девушка не сдавалась.

Она дернулась, платье, за которое он цеплялся своими сильными пальцами, порвалось. Он разжал руку, и лоскутья опали к ее талии. Невилл увидел загорелое плечо и белую чашечку бюстгальтера на левой груди.

Девушка вцепилась в него, он железной хваткой сжал ее за запястья. Она яростно лягнула его правой ногой.

– Черт!

Яростно взревев, Невилл ударил ее по лицу. Она отшатнулась, потом ошарашенно уставилась на него. Внезапно зашлась бессильным плачем. И упала на колени, загораживаясь руками – словно ожидая новых ударов.

Невилл, тяжело дыша, стоял над ней, глядя на ее съежившееся тело. Моргнул, сделал глубокий вдох.

– Встаньте, – сказал он. – Я вас не трону.

Она не поднимала головы. Невилл растерянно смотрел на нее, не зная, что сказать.

– Я же говорю, что не трону вас, – снова произнес он.

Она подняла голову и, по-видимому, вновь испугалась лица Невилла, потому что опять вжала голову в плечи, не сводя с Невилла полных ужаса глаз.

– Чего вы боитесь? – спросил он.

Он не отдавал себе отчета, что в его голосе нет ни капли тепла – то был резкий, дистиллированный голос человека, потерявшего всякий контакт с человечеством.

Он сделал шаг к девушке. Та с испуганным вскриком отпрянула. Он протянул ей руку.

– Давайте-ка, – сказал он. – Вставайте.

Она поднялась медленно, но без его помощи. Заметив вдруг свою оголенную грудь, поторопилась прикрыть ее рваным платьем, придерживая лоскут рукой.

Они стояли, хрипло дыша, уставившись друг другу в глаза. И теперь, когда прошел начальный шок, Невилл не знал, что же сказать. Год за годом он мечтал об этой минуте. Но ему и в голову не приходило, что все случится вот так.

– Как… как вас зовут? – спросил он.

Она не отвечала. Просто глядела на него, и губы у нее тряслись, а она даже не пыталась унять дрожь.

– Ну? – громко спросил он.

Девушка вздрогнула.

– Р-рут, – ответила она, запинаясь.

Роберт Невилл затрепетал. Звук ее голоса, казалось, выпустил его душу на волю. Вопросов как и не бывало. Сердце бешено забилось. Он почувствовал, что еще чуть-чуть – и расплачется.

Его рука, почти бессознательно, поднялась. Женское плечо тряслось под его ладонью.

– Рут, – произнес он монотонным, замогильным голосом.

Его кадык дернулся.

– Рут, – снова повторил он, не сводя с нее глаз.

Двое, мужчина и женщина, стояли друг к другу лицом посреди огромного, раскаленного зноем поля.

16

Женщина неподвижно лежала на кровати. Она спала. Шел пятый час пополудни. Уже раз двадцать, не меньше, Невилл украдкой заглядывал в спальню, чтобы посмотреть – не проснулась ли. Теперь он сидел на кухне, пил кофе и нервничал.

«Что, если она все же заражена?» – спорил он сам с собой.

Беспокойство охватило его несколько часов назад, когда Рут легла спать. И теперь он никак не мог отделаться от страха. Сколько бы доводов в ее защиту ни приводил. Конечно, она загорела на солнце, она бодрствовала днем. Пес тоже днем не спал.

Пальцы Невилла тревожно барабанили по столу.

Наивные мечты растаяли, простая и понятная жизнь неожиданно усложнилась. Не было ни сладостных объятий, ни чарующего шепота. Он не добился от нее ничего, кроме имени. Всю дорогу от поля до его дома он был вынужден с ней сражаться. Заставить ее войти в дом оказалось еще труднее. Она плакала, молила пощадить ее, не убивать. И что бы он ни говорил ей, рыдания и мольбы продолжались. Ему-то вечно представлялась сцена из голливудского кино: в их глазах загораются звезды, они, обнявшись, входят в дом, затемнение. Вместо этого он был вынужден бороться, уговаривать, спорить, ругаться – а она непреклонно упиралась. Сцена входа в дом вышла далеко не романтичной. Пришлось втащить ее в дверь силой.

Оказавшись внутри, она ничуть не осмелела. Он попробовал ее успокоить, но она просто забилась в угол, как когда-то собака. Не притронулась ни к еде, ни к питью, что бы он ей ни приносил. В конце концов Невилл оттащил ее в спальню и запер там на ключ. Теперь она спала.

Он устало вздохнул и задумчиво повертел в руках чашку.

«Все эти годы мечтать о друге или подруге, – подумал он. – А теперь, только-только встретив такую женщину, я тут же начал в ней сомневаться, обошелся с ней грубо и нетерпеливо».

Но в действительности ему не оставалось другого выхода. Он слишком долго принимал за аксиому предположение, что, кроме него, других нормальных людей не осталось. Неважно, что на вид она нормальна. Он повидал немало, даже слишком много лежащих в коме вампиров, которые выглядели такими же здоровыми, как она. Но это была лишь видимость. Тот факт, что она разгуливала по солнцепеку, еще не может склонить чашу весов в сторону доверия. Слишком долго он мучился сомнениями. Его воззрения на мир закоснели. Теперь он был почти неспособен поверить в существование других людей, подобных ему. И едва первый шок отступил, перешли в наступление все догмы бесконечных лет одиночества.

Тяжело вздохнув, он встал и снова зашел в спальню. Она лежала в той же позе. Может быть, она все-таки в коме?

Роберт Невилл нависал над кроватью, уставившись на женщину. Рут. Столько всего хотелось о ней узнать. И в то же время он почти боялся что-то узнавать. Потому что, если она не отличается от остальных, выход только один. А о людях, которых убиваешь, лучше вообще ничего не знать.

Его руки судорожно сжались в кулаки, синие глаза холодно созерцали девушку. Что, если у нее была случайная ремиссия? Что, если она просто временно вышла из комы и отправилась бродить по городу? Вполне правдоподобно. И тем не менее, насколько ему было известно, дневного света бациллы не выносят. Почему же это еще не убеждает его, что перед ним нормальная женщина?

Ну что ж, есть лишь один способ узнать все наверняка.

Он наклонился, положил руку ей на плечо.

– Проснитесь, – сказал он.

Она даже не шевельнулась. Он, закусив губы, вдавил пальцы в ее мягкое плечо.

Тут он заметил у нее на шее тоненькую золотую цепочку. Схватил ее грубыми пальцами, вытянул из-за пазухи.

Он глядел на крохотный золотой крестик, когда женщина, проснувшись, испуганно откинулась на подушки.

«Это не кома» – вот все, что Невилл подумал при этом.

– Что вы д-делаете? – спросила она слабым голосом.

Когда она говорила, ей было проще довериться. Он настолько отвык от человеческого голоса, что этот звук возымел над ним невиданную прежде власть.

– Я… ничего, – пробормотал он.

Неуклюже попятился, прислонился к стене. Еще какое-то время смотрел на нее, потом сказал:

– Откуда вы?

Она лежала, тупо глядя на него.

– Я вас спросил, откуда вы, – повторил он.

Снова смолчала. Он, сделав непроницаемое лицо, двинулся в ее сторону.

– Инг… из Инглвуда, – поторопилась ответить она.

Смерив ее холодным взглядом, он снова прислонился к стене.

– Ясно, – сказал он. – Вы… вы одна живете?

– Я была замужем.

– Где ваш муж?

Она нервно сглотнула.

– Умер.

– Давно?

– На прошлой неделе.

– А что вы сделали после его смерти?

– Убежала. – Она закусила нижнюю губу. – Побежала куда глаза глядят.

– Вы хотите сказать, что все время скитались?

– Д-да.

Он смотрел на нее, не говоря ни слова. Потом резко повернулся и, громко топая, прошел на кухню. Распахнув дверцу шкафчика, зачерпнул пригоршню зубчиков чеснока. Положил их на тарелку, разрезал на кусочки и размял в кашицу. Едкий запах обжег его ноздри.

Когда он вошел, женщина полулежала, опираясь на локоть. Невилл, не мешкая, поднес тарелку к самому ее носу.

Она со слабым вскриком отвернулась.

– Что вы делаете? – спросила она. И закашлялась.

– Почему вы отворачиваетесь?

– Пожалуйста…

– Почему вы отворачиваетесь?

– Это… пахнет! – Ее голос сорвался на рыдание. – Не надо! Меня тошнит от вашего…

Он поднес тарелку еще ближе к ее лицу. Она с каким-то сдавленным воплем отпрянула, вжавшись в стену, задрав ноги.

– Перестаньте! ПОЖАЛУЙСТА! – умоляла она.

Он отвел от лица Рут тарелку и уставился на ее судорожно извивающееся тело. Ее тошнило.

– Ты одна из них, – сказал он женщине спокойно и ядовито.

Она резко села на постели и пробежала мимо него в ванную. Дверь за ней захлопнулась, и он услышал, как из ее горла ужасным водопадом вырвалась рвота.

Поджав губы, он поставил тарелку на столик у кровати. Принялся остервенело жевать чеснок.

Заражена. С ней все ясно. Год назад он узнал, что чеснок является аллергеном для любого живого организма, зараженного бациллами «вампирис». При соприкосновении с чесноком клетки, испытывающие раздражение, посылают импульс, повышая чувствительность организма. В результате всякий дальнейший контакт с чесноком вызывает аномальную реакцию. Вот почему вводить в их вены вытяжку из чеснока бессмысленно. Вампир должен почувствовать запах.

Он бухнулся на кровать. И эта женщина среагировала как вампир.

Через минуту Роберт Невилл нахмурился. Если она сказала правду, то около недели скиталась неизвестно где. Естественно, она утомлена и слаба, а в таких обстоятельствах запах такого количества чеснока вполне мог вызвать у нее рвоту.

Он заколотил кулаками по матрасу. Раз так, он еще ничего в точности не выяснил. Он знал, что нельзя делать выводы, когда доказательств слишком мало. К этому убеждению Невилл пришел тернистым путем и потому полагался на него полностью.

Когда Рут отодвинула задвижку на двери ванной и вышла, он по-прежнему сидел на кровати. Какое-то время она простояла в коридоре, глядя на Невилла, потом направилась в гостиную. Он встал, последовал за ней. Когда он вошел в гостиную, женщина сидела на кушетке.

– Вы довольны? – спросила она.

– Не ваше дело, – буркнул Невилл. – Это вы под судом, а не я.

Она сердито вздернула нос и хотела что-то сказать. Но тут же, сгорбившись, мотнула головой. На миг его охватило сочувствие – такой беспомощной казалась эта женщина со сложенными на коленях тоненькими руками. Казалось, она больше не стеснялась своего рваного платья. Он смотрел, как еле заметно вздымается и опускается ее грудь. Фигура у нее была очень стройная, почти без округлостей. Полная противоположность тем женским образам, которыми он обычно тешил воображение.

«Какая разница, – оборвал он сам себя, – это больше не имеет никакого значения».

Он сел в кресло и уставился на женщину. Та опустила глаза.

– Послушайте меня, – сказал он. – У меня есть все причины подозревать, что вы заражены. Особенно после такой реакции на чеснок.

Она промолчала.

– Разве вы не хотите ничего сказать? – спросил он.

Она подняла глаза.

– Вы думаете, что я такая же, как и они.

– Я только предполагаю.

– Ну а это? – спросила она, показав крест.

– Это ничего не значит, – ответил он.

– Я сейчас не сплю, – сказала она. – Я не лежу в коме.

Он промолчал. Чего-чего, а этого он оспорить не мог, хотя подозрений этот факт не рассеивал.

– Я много раз был в Инглвуде, – произнес он наконец. – Почему вы не слышали моей машины?

– Инглвуд – большой город, – ответила она.

Невилл уставился на нее, барабаня пальцами по подлокотнику кресла.

– Я… хотел бы вам верить, – признался он.

– В самом деле? – поинтересовалась она.

Новая буря в желудке заставила ее стиснуть зубы и согнуться в три погибели. Роберт Невилл сидел напротив, удивляясь, что она больше не вызывает у него ни малейшего сочувствия. Впрочем, от мертвых трудно ждать какой-то особой эмоциональности. Он истратил все свои эмоции и теперь чувствовал себя пустым, с выпотрошенной душой.

Скоро она подняла глаза. Взгляд ее был холоден.

– У меня всю жизнь слабый желудок, – сказала она. – На прошлой неделе я видела, как убивали моего мужа. Разорвали на кусочки. Прямо на моих глазах. В чуму я потеряла двоих детей. И всю прошлую неделю скиталась. По ночам пряталась, ела какие-то крохи. Меня всю трясло от ужаса, я не могла проспать и двух часов подряд. И тут я слышу чей-то окрик. Вы гонитесь за мной по полю, бьете меня, тащите к себе домой. Потом, когда вы тычете мне в лицо тарелкой с вонючим чесноком и меня начинает тошнить, вы мне говорите, что я заражена.

Ее лежащие на коленях руки сжались в кулаки.

– Интересно, какой реакции от меня ожидали? – спросила она зло.

И в изнеможении откинулась на спинку дивана, прикрыв глаза. Ее пальцы нервно перебирали подол платья. Она попыталась приладить на место рваный лоскут, но тот снова отогнулся, и Рут сердито шмыгнула носом.

Он подался вперед. Теперь, несмотря на все сомнения и подозрения, в Невилле проснулась совесть, с которой он ничего не мог поделать. Он уже позабыл, что на свете бывают плачущие женщины. Невилл рассеянно поднес руку к своей бороде, начал теребить ее, неотрывно глядя на женщину.

– Вы не… – начал он. Перевел дух. – Вы мне не позволите взять пробу вашей крови? Я мог бы…

Она резко встала и направилась к двери.

Невилл тут же вскочил.

– Что вы делаете? – спросил он.

Она не ответила. Ее руки неумело возились с задвижкой.

– Вам нельзя туда выходить, – сказал он удивленно. – Скоро ими будет полна вся улица.

– Я здесь не останусь, – всхлипывала она. – Пусть они меня убьют, какая разница?

Его пальцы сомкнулись вокруг ее руки. Она попыталась вырваться.

– Отвяжитесь! – вскрикнула она. – Я к вам не просилась. Это вы меня сюда затащили. Зачем вы ко мне привязались?

Он неуклюже топтался рядом с ней, не зная, что сказать.

– Вам нельзя выходить наружу, – повторил он.

И снова усадил ее на диван. Потом сходил к бару и принес ей маленькую рюмку виски.

«Плевать, заражена она или нет, – подумал он, – плевать».

Он протянул ей рюмку. Рут покачала головой.

– Выпейте, – сказал он. – Это вас успокоит.

Она сердито сверкнула на него глазами.

– Чтобы вы могли опять тыкать мне в лицо чесноком?

Он покачал головой.

– Выпейте немедленно, – настойчиво повторил он.

Через несколько минут она все же взяла рюмку и сделала глоток. Поперхнулась. Поставила рюмку на подлокотник дивана. Глубокий вздох сотряс все ее тело.

– Почему вы хотите, чтобы я тут осталась? – спросила она жалобным голосом.

Невилл глядел на нее. Он сам не знал, как четко ответить на ее вопрос.

– Даже если вы действительно заражены, – помедлив, начал он, – я не могу вас туда отпустить. Вы не представляете себе, что они способны с вами сделать.

Ее глаза закрылись.

– Мне все равно, – сказала она.

17

– Вот чего я не понимаю, – говорил он ей за ужином. – Прошло почти три года, а некоторые из них еще живы. Запасы продуктов иссякают. Насколько мне известно, днем они все еще погружаются в кому. – Невилл тряхнул головой. – Но не умирают. Три года, а они еще не умерли. Чем только живы?

Она сидела напротив, закутанная в его купальный халат. Часов пять назад она сменила гнев на милость, приняла душ и переоделась. Ее изящное тело потерялось в объемных складках махровой ткани. Она попросила у него гребенку, собрала волосы сзади в конский хвост, завязала обрывком бечевки.

Рут крутила в руках свою чашку.

– Иногда мы их видели, – сказала она. – Но только боялись приближаться к ним. Мы считали, что до них лучше не дотрагиваться.

– Разве вы не знали, что они возвращаются после смерти?

Она покачала головой:

– Нет.

– Вы не задумывались, что за люди осаждают ваш дом по ночам?

– Нам ни разу в голову не приходило, что они… – Она медленно мотнула головой. – Трудно в такое поверить.

– Могу себе представить, – сказал он.

Пока они молча ужинали, Невилл поглядывал на нее. Это тоже было непросто – поверить, что напротив сидит нормальная женщина. Поверить, что после всех этих лет рядом появился человек. То было не просто сомнение в ней, а скорее сомнение в том, что в этом Богом забытом мире может произойти такое удивительное событие.

– Расскажите мне о них побольше, – проговорила Рут.

Он встал и снял с плиты кофейник. Налил еще одну чашку ей, потом себе, поставил кофейник и сел.

– Как вы теперь себя чувствуете? – спросил он.

– Мне лучше, спасибо.

Невилл кивнул и положил в свою чашку сахару. Прихлебывая кофе, он чувствовал на себе ее взгляд.

«О чем она думает?» – ломал он голову. Набрал в грудь воздуха, удивляясь, что напряжение все еще не оставило его. Какое-то время ему казалось, что наконец он ей доверяет. А теперь снова засомневался.

– Вы мне по-прежнему не доверяете, – сказала она, словно прочитав его мысли.

Он резко вскинул голову, пожал плечами.

– Да нет… не в этом дело, – ответил он.

– Конечно же, все дело в этом, – проговорила она спокойно. И вздохнула. – Ну ладно. Если вам нужно проверить мою кровь, проверяйте.

Невилл подозрительно взглянул на нее, раздумывая про себя: «Это что, уловка?»

Он принялся судорожно глотать кофе, чтобы незаметно было, как дергается его кадык.

«Глупо быть таким подозрительным», – подумал он.

Невилл поставил чашку на стол.

– Хорошо, – сказал он. – Хорошо.

Он глядел на нее, она созерцала свой кофе.

– Если вы действительно заражены, – объявил он, – я постараюсь вас вылечить. Я сделаю все, что смогу.

Их глаза встретились.

– А если это не удастся? – спросила она.

Минутная заминка.

– Поживем – увидим, – нашелся он.

Они допили кофе. Потом Невилл спросил:

– Может, сделаем это прямо сейчас?

– Пожалуйста, давайте утром, – проговорила она. – Я… еще не очень хорошо себя чувствую.

– Ладно, – сказал он, кивнув. – Утром.

Они молча закончили трапезу. Невилл не особенно радовался, что она разрешила проверить ее кровь. Он боялся обнаружить, что женщина действительно заражена. Между тем ему придется провести с ней вечер и ночь и, возможно, узнать ее поближе. Может быть, он успеет привязаться к ней. А наутро он, возможно, будет вынужден…

Некоторое время спустя они расположились в гостиной. Сидели, глядя на фотообои, прихлебывая портвейн под звуки Четвертой симфонии Шуберта.

– Я такого и вообразить себе не могла, – сказала она, видимо развеселившись. – Мне и в голову не приходило, что однажды я снова услышу музыку. Снова буду пить вино.

Она обвела взглядом комнату.

– Вы замечательно поработали, – похвалила она.

– А у вас какой был дом? – спросил он.

– Даже и сравнить нельзя, – ответила она. – У нас не было ни…

– Как вы обороняли свой дом? – прервал он.

– Ой. – Она на минуту задумалась. – Конечно, мы забили окна досками. И еще мы применяли кресты.

– Они не всегда действуют, – сказал он спокойно, не спуская с нее глаз.

Она взглянула непонимающе:

– Не действуют?

– Откуда у еврея возьмется страх перед крестом? – воскликнул он. – Откуда возьмется страх перед крестом у вампира, который был евреем? Очень многие люди боялись сделаться вампирами. И теперь очень многие испытывают приступы истерической слепоты перед зеркалами. Но что до креста – ни еврея, ни индуса, ни мусульманина, ни, кстати, атеиста крестом не напугаешь.

Она сидела, не выпуская из рук бокал, глядя на Невилла пустыми глазами.

– Вот почему крест не всегда действует, – закончил он.

– Вы мне не дали договорить, – сказала Рут. – Мы также применяли чеснок.

– Мне показалось, что вы его плохо переносите.

– Я его действительно плохо переношу. Я больна. Когда-то я весила сто двадцать фунтов. А теперь – девяносто восемь.

Он кивнул. Но, отправившись на кухню за другой бутылкой вина, подумал: «Она должна была уже привыкнуть к нему. За целых три года можно и привыкнуть».

А могла и не привыкнуть. Какой смысл сейчас сомневаться в ее словах? Она разрешит взять у нее кровь на анализ.

«Что ей еще остается. Все дело во мне, – подумал Невилл. – Я слишком долго прожил один. Я ни во что не поверю, пока не увижу это своими глазами в микроскоп. Новый триумф моей наследственности. Я сын своего отца, черт бы побрал его гнилые кости».

Стоя посреди темной кухни, вспарывая тупым ногтем фольгу на горлышке бутылки, Роберт Невилл глядел на сидящую в гостиной Рут. Его взгляд скользнул по халату, чуть-чуть задержался на едва заметных бугорках грудей, потом спустился по бронзовым икрам и лодыжкам, вернулся к гладким коленным чашечкам. У нее тело юной девушки. Трудно поверить, что она уже успела родить двоих детей.

«Самое странное во всей этой ситуации, – подумал он, – то, что я ее не хочу».

Если бы она появилась года два назад или даже позже, он мог бы взять ее силой. Тогда у него бывали ужасные минуты, когда он серьезно обдумывал самые отвратительные варианты удовлетворения своей потребности, с маниакальной настойчивостью воображая их снова и снова. Но потом начались эксперименты. Сигареты пылились в углу, алкоголь перестал быть жизненной необходимостью. Сделав над собой сознательное усилие, он целиком отдался исследованиям – как ни странно, успешно. Секса больше не хотелось: вожделение практически отступило.

«Монашеский путь к спасению», – думал он. Рано или поздно половое влечение должно прекращаться, – иначе ни один нормальный мужчина не смог бы выдержать без секса.

Теперь он, к счастью, почти ничего не чувствовал – ну разве что легкий зуд где-то под скалистыми напластованиями воздержания. Он был доволен таким положением вещей. Особенно сейчас, когда нет уверенности, что Рут – та самая долгожданная спутница. Когда нет уверенности даже в том, что он позволит ей дожить до послезавтра. Как ее вылечить?

Надежд на излечение маловато.

Он вернулся с откупоренной бутылкой в гостиную. Подлил ей вина – на ее губах на миг появилась улыбка.

– Я тут любуюсь вашими обоями, – сказала она. – Полное ощущение, что находишься в лесу.

Невилл только хмыкнул.

– Должно быть, много пришлось потрудиться, чтобы так замечательно оборудовать дом, – проговорила она.

– Кому, как не вам, это знать, – сказал он. – Вы же прошли через то же самое.

– У нас ничего подобного не было, – ответила Рут. – Наш дом был маленький. И морозильник вдвое меньше вашего.

– У вас, наверно, кончилась еда, – предположил он, внимательно наблюдая за ней.

– Замороженная кончилась, – сказала она. – Мы питались одними консервами.

Он кивнул.

«Логично», – вынужден был признать его рассудок.

Но ему по-прежнему что-то во всем этом не нравилось. Что-то его интуитивно раздражало.

– Ну а вода? – спросил он Рут.

Женщина молча уставилась на него.

– Вы ни одному моему слову не верите?

– Да нет, – ответил он. – Мне просто любопытно, как вам жилось.

– Ваш голос врать не умеет, – сказала она. – Вы слишком долго прожили в одиночестве. Разучились обманывать.

Невилл опять только хмыкнул, с неприятным чувством, что она его дразнит.

«Это нелепо, – уговаривал он сам себя. – Женщина как женщина».

И она, пожалуй, права. Он, должно быть, действительно сделался грубым, безжалостным отшельником.

Только какое это имеет значение?

– Расскажите мне о вашем муже, – попросил он внезапно.

Ее черты исказила какая-то тень, мимолетное воспоминание. Она поднесла к губам бокал с темным вином.

– Только не сейчас, – сказала она. – Пожалуйста.

Невилл тяжело опустился на диван, сам не понимая, почему вдруг его охватило какое-то неопределенное раздражение. Все ее слова, ее манера поведения вполне могут объясняться пережитыми бедами. Но с тем же успехом это может быть лживый спектакль.

«Зачем ей лгать?» – спросил он сам себя.

Утром он проведет анализ ее крови. Какая ей выгода от лжи сегодня вечером, если спустя считаные часы он узнает правду?

– Знаете, – сказал он, пытаясь разрядить обстановку, – я вот о чем задумался. Если три человека смогли пережить чуму, то мог выжить и еще кто-нибудь?

– Думаете, мог? – спросила она.

– А почему нет? Наверняка были и другие невосприимчивые к болезни люди.

– Расскажите мне побольше о микробе, – сказала она.

Замявшись, он поставил бокал на стол. Что случится, если он ей все расскажет? Что, если она сбежит, а после смерти вернется? Вампир, которому известно все, что известно Невиллу, – это ужасно.

– История длинная, подробности очень нудные, – проговорил он.

– Вы что-то сказали о крестах, – не унималась она. – Откуда вы знаете, что это правда?

– Помните, я рассказывал про Бена Кортмана? – сказал он, радуясь, что можно вместо свежей информации изложить уже известный ей факт.

– Тот, которого вы…

Он кивнул.

– Да. Идите-ка сюда, – позвал он, поднявшись. – Я вам его покажу.

Остановившись за ее плечом у глазка, он почувствовал запах ее волос и кожи. И невольно отшатнулся.

«Просто замечательно, – подумал он. – Мне, значит, даже запах не нравится. Мне, словно вернувшемуся из страны разумных лошадей Гулливеру, внушает отвращение людской запах».

– Вот он – тот, что у фонарного столба, – сказал Невилл.

Она что-то пискнула в знак подтверждения. Потом проговорила:

– Их так мало. А где остальные?

– Большинство я истребил, – ответил он, – но пока не вполне успеваю за ними угнаться.

– Господи, а фонарь-то горит! – заметила она. – Я думала, они уничтожили электросети.

– Я подсоединил его к моему генератору, – объяснил он, – чтобы наблюдать за ними.

– Они не бьют лампочки?

– Лампочка в очень прочном абажуре.

– И они даже не пробуют влезть на столб, чтобы ее разбить?

– Я вешаю на столб чеснок.

Она покачала головой:

– Все-то вы предусмотрели.

Отойдя назад, он уставился на нее.

«Как только она может так спокойно смотреть на них? – удивился он. – Как она может задавать мне вопросы, делать замечания, когда всего неделю назад на ее глазах их сородичи разорвали ее мужа?»

Сомнения, опять сомнения. Когда только им будет конец?

«Лишь тогда, когда я буду в ней уверен», – ответил он сам себе.

Рут отвернулась от глазка.

– Извините, можно, я на минутку выйду? – проговорила она.

Он проследил взглядом за тем, как она вошла в ванную, и услышал щелчок задвижки. Потом, прикрыв глазок крышкой, вновь сел на диван. На его губах играла кривая усмешка. Он созерцал желто-рыжие глубины бокала с вином, рассеянно теребя свою бороду.

«Извините, можно, я на минутку выйду?»

Почему-то эти слова звучали гротескно, забавно, будто обрывок мыльной оперы из канувших в прошлое времен. Эмили Пост[5], изящно семенящая по кладбищу. «Этикет для вампиресс, впервые выезжающих в большой свет».

Улыбка исчезла с его губ.

А что же дальше? Что готовит ему будущее? Где эта женщина будет через неделю – здесь, рядом с ним, или же в неугасимом огне?

Невилл знал, что если она заражена, надо попытаться ее вылечить – хотя бы попытаться. Но если в ее организме нет бацилл? Этот вариант в каком-то смысле еще сильнее нервировал. В первом случае он просто будет жить, как жил, не меняя ни распорядок дня, ни устоявшиеся привычки. Но если она останется с ним, если они будут жить вместе, может быть, и поженятся, обзаведутся детьми…

Да, это еще страшнее.

Он внезапно осознал, что вновь превратился в закоренелого холостяка с дурным характером. Он больше не вспоминал ни о своей жене, ни о ребенке, ни о своей прошлой жизни. Жил сегодняшним днем. А теперь испугался, что жизнь опять заставит его чем-то жертвовать, брать на себя ответственность. Он боялся отдать кому-то свое сердце, боялся разорвать цепь, на которую приковал себя, чтобы не давать воли чувствам.

Он просто боялся полюбить снова.

Когда она вышла из ванной, Невилл все еще сидел на диване, погруженный в размышления. Забытый проигрыватель тихо поскрипывал. Рут перевернула пластинку. Зазвучала третья часть симфонии.

– Ну и что Кортман? – спросила она, устраиваясь в кресле.

Невилл непонимающе взглянул на нее:

– Кортман?

– Вы хотели мне что-то рассказать о нем и о кресте.

– A-а. Ну, однажды ночью я затащил его сюда и показал ему крест.

– И что произошло?

Может, убить ее сейчас? Может, ничего не выяснять, а просто убить ее и сжечь?

Кадык Невилла дернулся. Такие мысли были отвратительной приметой мира, с которым он свыкся, – мира, где убить легче, чем надеяться.

«Ну, до такого я еще не докатился, – подумал Невилл. – Я человек, а не палач».

– Я что-то не так сказала? – забеспокоилась она.

– Что?

– Вы на меня так пристально смотрите.

– Извините, – сказал он холодно. – Я… я просто задумался.

Она больше ничего не сказала. Выпила вино – он заметил, что ее рука с бокалом трясется. Он подавил в себе все попытки к самоанализу. Ему не хотелось, чтобы она догадалась о его переживаниях.

– Когда я показал ему крест, – проговорил он, – Кортман рассмеялся мне в лицо.

Она кивнула.

– Но стоило помахать у него перед носом Торой, как я получил желаемую реакцию.

– Чем вы помахали?

– Торой. Скрижалями Закона, если я не перевираю название.

– И это… вызвало реакцию?

– Да. Он был связан, но, увидев Тору, вырвался и набросился на меня.

– И что случилось? – Она, казалось, вновь осмелела.

– Он чем-то ударил меня по голове. Не помню чем. Я чуть не потерял сознания. Но с помощью Торы я заставил его отступить к двери и выдворил его.

– Ага.

– Так что, сами видите, крест не имеет той силы, какую ему приписывают легенды. По моей версии, поскольку легенды сложились на преимущественно католическом континенте – в Европе, крест неизбежно должен был сделаться символом защиты от темных сил.

– А разве вы не могли выстрелить в Кортмана из ружья? – спросила она.

– Откуда вы знаете, было ли у меня ружье?

– Я… только предположила, – сказала она. – У нас ружья были.

– Тогда вы должны знать, что пули против вампиров бессильны.

– Мы… не были в этом уверены, – произнесла она, потом быстро продолжила: – Вы знаете, почему так получается? Почему пули их не ранят?

Он покачал головой.

– Не знаю.

Они молча сидели и слушали музыку.

Невилл знал, но, вновь усомнившись в ней, не захотел рассказывать. Экспериментируя с мертвыми вампирами, он обнаружил, что бациллы заставляют организм вырабатывать сильнодействующий биологический клей, который запаивает пулевые отверстия, едва они образуются. Пулю немедленно обволакивает прочный кокон, и она не представляет опасности для организма, поскольку его жизнедеятельность обеспечивается микробами. Благодаря биологическому клею, не позволяющему пулям углубляться в тело ни на дюйм, организм способен поглотить их в почти неограниченном количестве. Стрелять по вампирам – все равно что швырять камешки в бочку с дегтем.

Рут принялась поправлять халат, и его взгляду на один миг открылось коричневое бедро. Вместо искушения он ощутил раздражение.

«Типичный женский жест, – подумал он, – ни одного движения без жеманных ужимок».

Текли минуты; он почти физически ощущал, что все больше и больше отдаляется от нее. В каком-то смысле он даже почти сожалел, что она ему повстречалась. С годами он обрел определенную умиротворенность. Смирился с вынужденным одиночеством, обнаружил, что оно не так уж страшно. А теперь объявилась эта… и всему конец.

Чтобы чем-то себя занять, он потянулся за трубкой и кисетом. Набил трубку табаком, раскурил. На миг задумался, не спросить ли у нее разрешения закурить. Но не спросил.

Пластинка кончилась. Рут встала, и Невилл проследил за тем, как она перекладывает пластинки. Очень тоненькая, она казалась совсем юной девушкой.

«Кто она? – спросил он себя. – Кто она на самом деле?»

– Можно, я вот это поставлю? – спросила она, показав ему один из конвертов.

Даже не взглянув на конверт, он ответил:

– Как хотите.

Она села; зазвучал Второй фортепианный концерт Рахманинова.

«Не очень-то рафинированный у нее вкус», – подумал он, глядя на нее пустыми глазами.

– Расскажите мне о себе, – проговорила она.

«Ну вот, опять – типично женский вопрос». И сразу выругал себя за такую придирчивость. Какой смысл самому себе трепать нервы беспочвенными сомнениями?

– Мне рассказывать нечего, – ответил он.

Она снова улыбалась. Что же она, насмешничает надо мной?

– Вы меня сегодня до смерти напугали, – сказала она. – Вы и ваша колючая бородища. И этот дикий взгляд.

Невилл выпустил облачко дыма. Дикий взгляд? Ерунда какая-то. Чего она добивается? Хочет насмешками вывести его из себя?

– На что вы похожи подо всеми этими бакенбардами? – спросила она.

Он попробовал улыбнуться ей, но улыбка не получилась.

– Ничего особенного, – сказал он. – Лицо как лицо.

– Сколько вам лет, Роберт?

Его кадык дернулся. Она впервые назвала его по имени. Услышав после стольких лет свое имя из женских уст, он испытал странное, тревожное ощущение.

«Не обращайтесь ко мне так», – чуть не сказал он ей. Он не хотел терять разделяющую их дистанцию. Если она заражена и вылечить ее нельзя, пусть останется какой-то незнакомой женщиной, еще одной из легиона павших от его руки.

Рут отвернулась.

– Вы не обязаны со мной разговаривать, если не хотите, – сказала она спокойно. – Я вам не буду в тягость. Я завтра уйду.

Его грудные мускулы натянулись.

– Но… – проговорил он.

– Я не хочу портить вам жизнь, – продолжала она. – То, что, кроме нас, никто не выжил, еще не означает, что вы что-то обязаны для меня сделать.

Уставившись на нее своими холодными глазами, он ощутил минутное угрызение совести.

«К чему в ней сомневаться? – напомнил он себе. – Если она заражена, живой отсюда не выйдет. Бояться нечего».

– Извините, – сказал он. – Я… я ведь очень долго был один.

Она не подняла глаз.

– Если вам хочется побеседовать со мной, – добавил он, – я буду рад… рассказать вам все, что смогу.

Поколебавшись, она произнесла:

– Мне хотелось бы узнать что-нибудь о болезни. Из-за нее я потеряла двух моих девочек. Из-за нее погиб мой муж.

Он взглянул на нее и только после этого заговорил:

– Это бацилла, бактерия цилиндрической формы. Она превращает кровь в изотонический раствор, замедляет ее циркуляцию, активирует все функции организма, питается свежей кровью и снабжает организм энергией. Лишившись своей пищи – крови, она либо порождает собственных убийц – бактериофагов, либо образует споры.

Рут только таращила глаза. До Невилла дошло, что она никак не могла понять его слов. Эти столь привычные для него теперь термины для нее – китайская грамота.

– Ну, – сказал он, – большая часть этих деталей не так важна. «Образует споры» значит, что она формирует овальные тельца, содержащие все основные части вегетативной бактерии. Бацилла делает это, когда не получает свежей крови. Затем, когда вампир-хозяин разлагается, споры-паразиты разлетаются в поисках новых хозяев. Находят их, прорастают – и вот вам новые зараженные организмы.

Рут недоверчиво покачала головой.

– Бактериофаги – неживые белковые образования, которые образуются, когда организм не получает крови. От формирования спор это отличается тем, что сбой в обмене веществ разрушает клетки.

Невилл кратко рассказал о несовершенном механизме удаления отбросов из лимфатической системы, об аллергическом анафилактическом шоке, возникающем от чеснока, о различных переносчиках инфекции.

– Тогда почему у нас с вами иммунитет? – спросила она.

Он долго смотрел на нее, подбирая ответ. Потом, передернув плечами, сказал:

– Насчет вас не знаю. Что до меня, то, когда я в войну служил в Панаме, меня укусила летучая мышь-вампир. И хотя доказательств у меня нет, я предполагаю, что перед этим летучая мышь повстречалась с настоящим вампиром и заразилась от него бациллой «вампириса». Бацилла вызвала у летучей мыши жажду человеческой, а не звериной крови. Но к тому моменту, когда возбудитель попал в мой организм, он был уже в какой-то мере ослаблен организмом мыши. Конечно, я сильно заболел, но выжил, и в результате у меня выработался иммунитет. По крайней мере, таково мое объяснение. Другого я найти не могу.

– Но разве с теми, кто был с вами в Панаме… не произошло то же самое?

– Не знаю, – пожал он плечами. – Ту летучую мышь я убил. Возможно, я оказался первым человеком, которого она покусала.

Рут безмолвно глядела на Невилла, нервируя его своим пристальным взглядом. Он продолжал говорить, хотя, вообще-то, говорить ему расхотелось.

Он кратко рассказал ей о главной помехе для исследования вампиров.

– Сперва я думал, что кол обязательно нужно вонзать в сердце, – сказал он. – Я верил легендам. Но потом узнал, что это не так. Я пробовал втыкать колья куда попало, и они всегда умирали. Это навело меня на мысль, что причина в кровотечении. Но однажды…

И он рассказал о женщине, разложившейся прямо на его глазах.

– Я знал, что это не могло быть кровотечение, – продолжал он, не без удовольствия перечисляя свои открытия. – Не понимал, что делать дальше. Потом однажды меня озарило.

– Каким образом? – спросила она.

– Я взял мертвого вампира. Поместил его руку в искусственный вакуум. Проткнул эту руку спицей. Ударил фонтан крови. – Он сделал паузу. – Все.

Рут не сводила с него глаз.

– Не понимаете, – произнес он.

– Я… нет, – призналась она.

– Когда я снова впустил в сосуд воздух, рука разложилась, – сказал он.

Она по-прежнему таращила глаза.

– Видите ли, – пояснил он, – бацилла – это факультативный сапрофит. Она может жить и без кислорода, и питаясь кислородом – но образ жизни различается. Внутри организма она анаэробна и существует в симбиозе с ним. Вампир кормит ее свежей кровью, а бактерия вырабатывает энергию, чтобы вампир продолжал добывать новую свежую кровь. Могу еще добавить, что бактерия стимулирует рост клыков.

– Ну и?.. – спросила она.

– Когда в полости тела попадает воздух, – продолжил он, – ситуация тут же изменяется. Микроб становится аэробным и из партнера по симбиозу превращается в опасного паразита. – Невилл на миг умолк. – И съедает своего хозяина, – сказал он немного погодя.

– То есть колья…

– Открывают доступ воздуху. Раз – и готово. Они открывают доступ воздуху и не дают тканям смыкаться, и потому биологический клей не действует. Так что колоть в сердце необязательно. Теперь я просто делаю им глубокие надрезы на запястьях – чем глубже, тем лучше. – Он слегка усмехнулся. – Страшно даже подумать, сколько я раньше возился, вытачивая колья!

Рут кивнула и, заметив, что держит в руке бокал, поставила его на пол.

– Вот почему женщина, о которой я вам рассказывал, так быстро рассыпалась в прах, – сказал он. – Она так давно умерла, что стоило воздуху попасть в ее организм, как микробы вызвали спонтанное разложение.

У нее перехватило горло, по телу пробежала дрожь.

– Просто ужасно, – проговорила она.

Невилл изумленно уставился на нее. Ужасно? Престранное замечание. Он уже несколько лет даже не употреблял слова «ужас». Оно стало анахронизмом. Кошмары набили оскомину, как третьесортные детективы былых времен. Для Роберта Невилла нынешнее положение дел было чем-то вроде явления природы. И никакие эпитеты к нему не прилагались.

– А что будет с теми… с теми, кто еще жив? – спросила она.

– Ну, – сказал он, – когда делаешь им надрезы на запястьях, микробы, естественно, превращаются в паразитов. Но в большинстве случаев они умирают просто от кровотечения.

– Просто?..

Она быстро отвернулась, крепко закусив губы.

– Что с вами? – спросил он.

– Н-ничего. Ничего, – проговорила она.

Он улыбнулся.

– К этим вещам привыкаешь. Приходится привыкать.

Рут снова содрогнулась; ее горло – изящная колонна – словно переломилось.

– В джунглях нельзя жить по «Правилам поведения учащихся начальных классов», – сказал он. – Поверьте, это единственное, что я могу сделать. Разве лучше позволять им умирать от болезни и возвращаться… к еще более ужасному существованию?

Она крепко сцепила руки.

– Но вы говорили, что очень многие из них еще… еще живы, – сказала она нервно. – Откуда вы знаете, что они не останутся в живых?

– Знаю, – ответил он. – Я знаю бактерию, знаю, как она размножается. Как бы ни сопротивлялись их тела, в конце концов победа останется за микробами. Я изготовлял антибиотики, десятки раз вводил их подопытным. Но лекарства не действуют и действовать не могут. Нельзя заставить вакцину работать в организме, уже захваченном болезнью. Их тела не могут бороться с микробами и одновременно продуцировать антитела. Это невозможно, поверьте мне. Получается порочный круг. Если бы я их не убивал, они рано или поздно умирали бы и начинали бы гоняться за мной. У меня нет выбора – никакого.

Беседа надолго прервалась; в тишине слышался лишь скрежет иглы по последним бороздкам пластинки. Рут не глядела на Невилла – просто уставилась пустыми глазами себе под ноги.

«Странно, – подумал он, – странно, что я вдруг стал перед ней оправдываться. Ведь еще вчера я считал то, что делаю с вампирами, объективно необходимой мерой».

За все прошедшие годы он ни разу не ощутил и тени сомнения в своей правоте. Но появилась она, и в его голове зароились новые мысли – странные, непривычные, как будто с чужого голоса.

– Вы действительно считаете, что я не прав? – спросил он скептическим тоном.

Она только закусила нижнюю губу.

– Рут, – проговорил он.

– Не мне вас судить, – ответила она.

18

– Вирджи!

Темный силуэт отпрянул к стене, когда хриплый крик Роберта Невилла разорвал ночную тишь.

Он то ли вскочил, то ли взлетел с дивана и уставился слипающимися, сонными глазами в дальний угол комнаты. Его сердце колотилось о грудную клетку, как обезумевший заключенный бьет кулаками по стене темницы.

Он встал на ноги; одурманенный сном, еще не понимая, где он, в каком году.

– Вирджи? – произнес он снова, еле слышным, дрожащим голосом. – Вирджи?

– Это… это я, – раздался во тьме запинающийся голосок.

Он на подгибающихся ногах двинулся в сторону тоненького ручейка света, льющегося из открытого глазка. Тупо заморгал.

Она беззвучно вскрикнула, когда Невилл, резко выкинув вперед руку, стиснул ее плечо.

– Это Рут. РУТ, – проговорила она испуганным шепотом.

Он стоял, медленно покачиваясь в темноте, непонимающе глядя на темный силуэт перед собой.

– Это Рут, – снова повторила она, уже громче.

Пробуждение отрезвило его, словно струя ледяной воды из шланга. Холодный ком в горле, другой холодный ком распирал грудь изнутри. Это не Вирджи. Он резко тряхнул головой, потер трясущимися пальцами глаза.

И застыл, уставившись на нее, согнувшись под грузом нежданной печали.

– О-ох, – бормотал он слабым голосом. – О-ох, я…

Он оставался на месте, ощущая, как тело его медленно качается во тьме, как из мозга улетучивается мгла.

Невилл посмотрел на глазок с открытой дверцей, потом снова на нее.

– Что вы делаете? – спросил он хриплым со сна голосом.

– Ничего, – сказала она нервно. – Я… мне не спалось.

Внезапно переднюю залил яркий свет – Невилл машинально сощурился. Отняв руку от выключателя, он обернулся. Рут все еще прижималась к стене, моргая от света, крепко сжав руки в кулаки.

– Почему вы одеты? – спросил он ошарашенно.

Вздрогнув, она уставилась на него. Он снова потер глаза, откинул с висков свои длинные волосы.

– Я просто… смотрела, что делается на улице, – сказала она.

– Но почему же вы одеты?

– Мне не спалось.

Он стоял и глядел на нее, еще не отошедший от сна, вслушиваясь в свой пульс, медленно возвращающийся к норме. Сквозь открытый глазок до него доносились уличные вопли, в том числе крик Кортмана «Выходи, Невилл!». Подойдя к глазку, он захлопнул маленькую деревянную крышку и обернулся к ней.

– Я хочу знать, почему вы одеты, – снова произнес он.

– Просто так вышло, – ответила она.

– Вы хотели сбежать, пока я сплю?

– Нет, я…

– ХОТЕЛИ ВЕДЬ?

Невилл стиснул ее запястье, и она беззвучно вскрикнула.

– Нет, нет, – сказала она торопливо. – Разве я могла, там же они!

Он стоял, тяжело дыша, рассматривая ее испуганное лицо. Его кадык медленно шевельнулся: он вспомнил, как был потрясен, когда спросонья принял ее за Вирджи.

Невилл резко выпустил ее руку, отвернулся. А он-то думал, что прошлое мертво. Сколько же должно пройти времени, чтобы оно действительно умерло?

Она не проронила ни слова, пока он наливал себе полный стакан виски и пил судорожными глотками.

«Вирджи, Вирджи, – подумал он печально, – ты все еще со мной».

Зажмурился, стиснул зубы.

– Ее звали Вирджи? – услышал он голос Рут.

Его мускулы напряглись, потом повисли дряблыми веревками.

– Все в порядке, – сказал он глухим, словно замогильным голосом. – Идите-ка спать.

Она немного попятилась.

– Простите, – сказала она. – Я не нарочно…

Внезапно он понял, что не хочет, чтобы она шла спать. Он хочет, чтобы она осталась с ним. Зачем? Он сам не знал – просто не хотел оставаться один.

– Я принял вас за мою жену, – услышал Невилл свой голос. – Проснулся и подумал…

Он жадно глотнул и закашлялся – виски попал не в то горло. Рут жалась в тень, ожидая, что он скажет дальше.

– Понимаете, она вернулась, – сказал он. – Я похоронил ее, но однажды ночью она вернулась Она была похожа – была похожа на вас. Контур человека, тень. МЕРТВАЯ. Но она вернулась. Я пытался удержать ее рядом с собой. Я пытался, но она больше не была той, прежней… сами понимаете. Все, что ей было нужно, это…

Он подавил рыдание.

– Моя собственная жена, – голос его срывался, – моя жена вернулась пить мою кровь!

Он с грохотом поставил стакан на стол. Развернувшись, большими шагами прошел к глазку, повернул, направился обратно, вновь остановился перед баром. Рут ничего не говорила – просто стояла в темном углу, слушала.

– Я похоронил ее по второму разу, – сказал он. – Мне пришлось сделать с ней то же самое, что и с другими. С моей собственной женой. – В его горле что-то оборвалось. – Колом, – проговорил он голосом, от которого мороз продирал по коже. – Мне пришлось проткнуть ее колом. Я тогда не знал никакого другого средства. Я…

Договорить он не смог. Он долго стоял на месте, бессильно дрожа всем телом, крепко зажмурившись.

Потом вновь раздался его голос.

– Я совершил это почти три года назад. И до сих пор помню, это все еще со мной. Что я могу поделать? Что я могу поделать? – Он стукнул кулаком по бару, вновь отдавшись горестным воспоминаниям. – Сколько ни старайся, невозможно ни забыть… ни… ни свыкнуться… ни отделаться от этого!

Он запустил руки себе в шевелюру; пальцы его тряслись.

– Я знаю, что вы сейчас чувствуете, знаю. Вначале я не… я не доверял вам. Я был как за каменной стеной – замкнулся в своей маленькой раковине. А теперь… – Он медленно, с сокрушенным видом покачал головой. – В одну секунду все исчезло. Привычка, безопасность, покой – все пошло прахом.

– Роберт.

Ее голос тоже срывался.

– Что мы такого натворили, чтобы заслужить это наказание? – спросила она.

Он судорожно втянул в себя воздух.

– Не знаю, – ответил он с горечью. – Этому нет разгадки, нет причин. Просто так все сложилось.

Теперь она стояла совсем близко. И нежданно, без колебаний, он прижал ее к своей груди – и они сделались просто двумя людьми, крепко обнявшими друг друга посреди беспредельной ночи.

– Роберт, Ро-берт.

Ее руки скользили по его спине, ласкали, щипали кожу, его пальцы крепко вцепились в ее тело, его лицо с зажмуренными глазами зарылось в ее теплые, мягкие волосы.

Их губы надолго слились, ее руки в каком-то отчаянном объятии обвились вокруг его шеи.

Они сидели во тьме, прильнув друг к другу, как будто в их телах собралось все тепло мира; и это тепло они должны были разделить поровну. Он чувствовал кожей трепет ее вздымающейся и опускающейся груди. Она жалась к нему, обхватив руками его тело, терлась лицом о шею. Его огромные пальцы неуверенно перебирали ее волосы, лаская шелковистые пряди.

– Мне очень стыдно, Рут.

– Стыдно?

– За то, что я был с тобой так жесток, что не доверял тебе.

Она молчала, крепко уцепившись за него.

– О, Роберт, – сказала она немного погодя. – Как же это несправедливо. Как несправедливо. Почему мы еще живы? Почему не все мы умерли? Лучше было бы всем нам умереть…

– Ммм, – произнес он, ощущая, как сердце и разум наполняются любовью к ней. Словно ручей пробился сквозь завалы. – Все будет хорошо.

Он почувствовал, как она молча замотала головой, не переставая прижиматься к нему.

– Будет, будет, – проговорил он.

– Разве это возможно?

– Все будет, – сказал он, хотя знал, что на самом деле неспособен этому поверить, хотя знал, что такие слова ему диктует лишь счастливая развязка сегодняшнего неприятного вечера.

– Нет, – выдохнула она. – Нет.

– Не нет, а да. Все будет. Все будет, Рут.

Он не знал, сколько они так просидели обнявшись. Он забыл, который нынче час и век, забыл, где они находятся; ничего не было – только они двое, вместе, так нужные друг другу, двое уцелевших посреди черного ужаса, слившиеся в объятиях, потому что нашли друг друга, нашли.

Но тут ему захотелось сделать что-нибудь для нее, помочь ей.

– Пойдем, – сказал он. – Пойдем, проверим тебя.

Рут напряглась всем телом в его объятиях.

– Нет, нет, – поторопился он сказать. – Не бойся. Я уверен, мы ничего не найдем. Но если что, я тебя вылечу. Я клянусь тебя вылечить, Рут.

Она глядела на него во мраке, не говоря ни слова. Поднявшись, Невилл потащил ее за собой, трепеща от волнения так, как еще не трепетал за все эти бесконечные годы. Он хотел вылечить ее, помочь ей.

– Позволь мне, – говорил он. – Я не причиню тебе вреда. Обещаю. Давай дознаемся. Давай выясним точно. Тогда мы сможем составить план и выполнить его. Я спасу тебя, Рут. Спасу. Или сам умру.

Напряжение не уходило из ее тела, она старалась выскользнуть из его объятий.

– Пойдем со мной, Рут.

Теперь, когда он не мог уже черпать силы в бесстрастности, никаких опор не осталось, и он трясся, как припадочный.

Невилл отвел ее в спальню. И, увидев при лампе, как она напугана, притянул ее к себе и погладил по голове.

– Все в порядке, – сказал он. – Все в порядке, Рут. Что бы мы ни обнаружили, все будет в порядке. Разве ты не понимаешь?

Он усадил ее на табурет; она сидела с совершенно отупевшим лицом, дрожа всем телом, пока он прокаливал иглу на бунзеновской горелке.

Наклонившись, он поцеловал ее в щеку.

– Все в порядке, – сказал он ласково. – Все в порядке.

Она зажмурилась, когда Невилл вогнал иглу в ее тело. Выдавив кровь на стеклышко, он ощутил физическую боль в своем собственном пальце.

– Вот так, вот так, – тревожно твердил он, прижимая к ранке на ее пальце клочок ваты.

Он чувствовал, что и сам не может совладать с дрожью. Сколько ни пытался, не получалось. Его пальцы еле управились с приготовлением препарата; он не отводил взгляда от Рут, все время улыбаясь ей, стараясь согнать с ее лица застывшую гримасу испуга.

– Не бойся, – сказал он. – Пожалуйста. Если ты заражена, я тебя вылечу. Обязательно, Рут, обязательно.

Она сидела молча, равнодушными глазами наблюдая за его работой. И только пальцы ее сложенных на коленях рук не знали покоя, то сцепляясь, то расцепляясь.

– Что ты сделаешь, если… если я окажусь такой, как они? – сказала она немного погодя.

– Точно не знаю, – ответил он. – Пока не знаю. Но мы можем применить многое.

– А что?

– Например, вакцины.

– Ты говорил, что вакцины не действуют, – сказала она слегка дрожащим голосом.

– Да, но… – Он умолк, положив стеклышко под микроскоп.

– Роберт, что ты мог бы сделать?

Когда Невилл наклонился над микроскопом, она спрыгнула с табурета.

– Роберт, не смотри! – внезапно взмолилась она.

Но он уже все увидел.

Он сам не заметил, что его дыхание прервалось. Его бессмысленный взгляд нащупал ее глаза.

– Рут, – выдохнул он потрясенно.

Его ударили деревянным молотком по лбу.

Голова Роберта Невилла разорвалась от боли, одна нога подогнулась. Валясь на бок, он опрокинул микроскоп. Правая коленка стукнулась об пол, и он недоуменно взглянул снизу вверх на ее искаженное страхом лицо. Молоток вновь опустился, и он вскрикнул от боли. Упал на оба колена и, ощутив под ладонями пол, повалился ничком. В ста милях от себя услышал ее задыхающийся всхлип.

– Рут, – промямлил он.

– Не надо было это делать! Я просила! – вскрикнула она.

Он уцепился за ее ноги, и она в третий раз опустила молоток, на этот раз угодив по основанию черепа.

– Ру-у-ут!

Руки Роберта Невилла стали ватными, соскользнули с ее икр, обдирая загар. Он упал лицом вниз, судорожно скребя пальцами по полу. В его голову хлынула ночь.

19

Когда он открыл глаза, в доме царила абсолютная тишина.

Сначала он так и лежал, ошарашенно созерцая пол. Потом, с испуганным мычанием, привстал. В голове словно взорвался пакет иголок, и Невилл вновь осел на холодный пол, прижимая руки к пульсирующему от боли черепу. Из горла вырывался какой-то дребезжащий вой.

Через несколько минут он медленно подтянулся, опираясь на край верстака, и встал. Пол под ним ходил ходуном, но он все же стоял, крепко уцепившись за верстак, закрыв глаза. Коленки подгибались.

Еще через минуту он умудрился доковылять до ванной. Там плеснул себе в лицо холодной воды и сел на бортик ванны, прижимая ко лбу мокрую ледяную тряпку.

«Что же со мной стряслось?» Хлопая глазами, он смотрел на покрытый белым кафелем пол.

Затем встал и медленно дошел до гостиной. Комната была пуста. Полуоткрытая входная дверь впускала в дом серый свет раннего утра. Она ушла.

И тут он вспомнил. И побрел назад в спальню, опираясь на стены.

Записка лежала на верстаке, рядом с перевернутым микроскопом. Онемевшими пальцами Невилл взял бумажку и пошел с ней к кровати. Со стоном плюхнувшись на постель, поднес письмо к глазам. Но буквы расплывались, приплясывали. Он тряхнул головой, зажмурился. Через какое-то время смог прочесть:

Роберт!

Теперь ты знаешь. Знаешь, что я шпионила за тобой, знаешь, что почти все, что я тебе сказала, – ложь.

Однако я пишу эту записку, потому что хочу тебя спасти, если это в моих силах.

Когда мне впервые дали задание шпионить за тобой, Роберт, я тебе ничуть не сочувствовала. Потому что у меня действительно был муж, Роберт. Его убил ты.

Но теперь все по-другому. Теперь я знаю, что ты поневоле оказался в таком положении, совсем как мы. Мы действительно заражены. Но это ты уже знаешь. Знай также, что мы собираемся сохранить в себе жизнь. Мы нашли способ остаться в живых и намереваемся медленно, но верно вновь возродить цивилизацию. Мы хотим разделаться со всеми этими несчастными существами, с которыми смерть сыграла дурную шутку. И хотя я молюсь, чтобы это не понадобилось, мы, возможно, решим убить тебя и тебе подобных.

«Мне подобных?» – подумал он, вздрогнув. Но продолжил чтение.

Я попытаюсь тебя спасти. Я скажу им, что ты слишком хорошо вооружен и мы пока не в силах с тобой справиться. Воспользуйся отсрочкой, которую я тебе даю, Роберт! Уходи из своего дома, укройся в горах – тогда ты спасешься. Пока нас только горстка. Но рано или поздно мы сплотимся, и что бы я ни говорила, это не помешает другим расправиться с тобой. Ради бога, Роберт, уходи сейчас, пока еще не поздно!

Я понимаю, что ты можешь и не поверить этому письму. Ты можешь не поверить, что теперь мы способны ненадолго выходить на дневной свет. Можешь не поверить, что мой загар был всего лишь макияжем. Ты можешь не поверить, что мы теперь научились жить с бактерией в организме.

Вот почему я оставляю тебе одну из моих таблеток.

Я их принимала все время, пока была здесь. Они лежали у меня в специальном поясе под одеждой. Ты поймешь, что это смесь крови, из которой удален фибрин, и какого-то химического препарата. Я сама не знаю, что это за препарат. Кровь служит пищей для микробов, препарат препятствует их размножению. Именно открытие этого препарата спасло нас от смерти, а теперь помогает нам постепенно возрождать цивилизацию.

Поверь мне, это правда. И беги!

А еще – прости меня. Я не хотела поднимать на тебя руку, мне очень больно, что так вышло. Но я ужасно тебя боялась, я не могла без страха думать о том, что случится, когда ты узнаешь правду.

Прости, что мне пришлось так много лгать тебе. Но поверь, пожалуйста, вот чему: когда мы сидели рядом в темноте, обнявшись, я не шпионила за тобой. Я любила тебя.

Рут

Невилл еще раз прочел письмо с начала до конца. Потом его руки опустились, и он замер, уставившись пустыми глазами себе под ноги. Просто не мог поверить, что это правда. Медленно мотал головой, напрягая рассудок, но смысл случившегося ускользал от него.

Шатаясь, он подошел к верстаку. Взял маленькую янтарную таблетку, подержал на ладони, понюхал, попробовал. Ему казалось, что вся надежная твердь разума уходит из-под его ног. Весь костяк его жизни рассыпался на глазах, и это было страшно.

Но что он может поделать против вещественных доказательств? Таблетка, и то, как загар вдруг посыпался клочьями с ее ноги, и как она шла по полю, стараясь не поднимать глаз, и ее реакция на чеснок.

Невилл плюхнулся на табуретку, разглядывая деревянный молоток, валяющийся на полу. Медленно, старательно его мозг анализировал факт за фактом.

Когда он впервые ее увидел, она бросилась бежать. Уловка? Нет, ее испуг был неподдельным. Должно быть, его оклик ошарашил девушку, хотя она наверняка ждала чего-то подобного. На миг она напрочь позабыла о своем задании. А потом, когда успокоилась, сумела внушить ему, что среагировала на чеснок просто из-за больного желудка. И врала, улыбалась, притворялась согласной на любое испытание, – а сама тем временем осторожно вытянула из него всю информацию, за которой ее послали. А потом захотела уйти, но не смогла – из-за Кортмана и остальных. Тут-то он и проснулся. Они обнялись, они…

Его побелевший кулак обрушился на доски верстака. «Я любила тебя». Ложь. Ложь! Его пальцы скомкали письмо и с горечью отшвырнули.

От ярости словно костер запылал в голове, и Невилл, прижав к вискам ладони, застонал, зажмурился.

Потом его глаза открылись. Он медленно соскользнул с табуретки и вновь поставил микроскоп на подставку.

Остальная часть ее письма не была ложью – это он знал наверняка. Знал без всяких доказательств – материальных, вроде этой таблетки, или словесных. Он знал то, чего, по-видимому, не знали даже Рут и ей подобные.

Он долго смотрел в окуляр. Да, он знал. И признание того, что предстало сейчас его глазам, изменило весь его мир. Какой же он неумеха и глупец, что не смог предвидеть такой поворот событий! Хотя сто, тысячу раз читал в учебнике эту фразу. Но даже и не подозревал обо всей ее важности. Коротенькая фраза, но сколько в ней смысла!

«Бактерии способны мутировать».

Часть четвертая

Январь 1979 года

20

Они приехали ночью. Приехали на своих черных автомобилях, с прожекторами и ружьями, топорами и копьями. Вынырнули из мрака под надсадный рев моторов. Длинные белые руки прожекторов разорвали на части бульвар, взяли в тиски Симаррон-стрит.

Когда они приехали, Роберт Невилл сидел перед глазком. Отложив книгу, он лениво глазел на улицу, когда вдруг прожектора направили лучи белого света в бескровные лица вампиров и те с визгом завертелись волчком, косясь своими темными звериными глазами на слепящие огни.

Невилл отпрянул от глазка. Его сердце отчаянно заколотилось. Какое-то время он, дрожа, простоял посреди темной комнаты, не в силах решить, что делать. У него перехватило горло. Рев моторов проникал даже сквозь стены дома, несмотря на всю звукоизоляцию. Он подумал о пистолетах в комоде, об автомате, лежащем на верстаке, подумал, что должен отстоять свой дом.

Но тут же сжал кулаки, впившись ногтями в мякоть ладоней. Нет, он принял решение – то, которое вынашивал несколько месяцев. Он не будет сопротивляться.

Ощущая какую-то давящую тяжесть под ложечкой, он вернулся к глазку и посмотрел в него. Улица превратилась в арену, где под беспощадным светом прожекторов разыгралась недолгая схватка. Люди кидались на людей, по мостовой грохотали сапоги. Раздался гулкий выстрел; потом еще.

Двое вампиров повалились на бок. Четверо мужчин схватили их за руки и приподняли, двое других вонзили блестящие наконечники копий вампирам в грудь. К ночному небу взлетели вопли – и лицо Невилла исказилось. Он ощутил, что его грудь разрывается от тяжелого дыхания.

Люди в черном прекрасно знали свое дело. В поле зрения Невилла оставались семь вампиров – шесть мужчин и женщина. Люди в черном окружили этих семерых и, удерживая их руки, бессильно молотящие по воздуху, глубоко вогнали в их тела острые как бритвы пики. На черную мостовую струями полилась кровь; вампиры умирали один за другим. Невилл почувствовал, что дрожит все сильнее и сильнее.

«Значит, это и есть новая цивилизация?» – пульсировала мысль.

Он пытался убедить себя, что они поступают так по необходимости, но личная встреча принесла ужасное прозрение. Разве обязательно устраивать такую грязную, кровавую бойню? Зачем проводить операцию ночью, с таким шумом, с такой суетой, когда можно тихо-мирно разделаться с вампирами днем?

Роберт Невилл чувствовал, как его крепко сжатые кулаки мелко трясутся. Ему не нравилось, как выглядят эти люди, не нравилась устроенная ими методичная бойня. Они больше походили на гангстеров, чем на людей, вынужденных выполнять свой долг. Их лица, белые и окаменевшие в свете прожекторов, выражали злобное торжество. Жестокие, бесстрастные лица.

Внезапно Невилл, опамятовавшись, резко встрепенулся. Где же Бен Кортман?

Он окинул улицу взглядом – Кортмана нигде не было видно. Наклонился еще ближе к глазку, посмотрел сначала в один конец улицы, потом в другой. Обнаружил, что не хочет, чтобы Кортмана схватили, не хочет, чтобы они расправились с Кортманом так, как уничтожили остальных. Потрясенно осознал, что вампирам сочувствует гораздо больше, чем их палачам. Откуда такие чувства? В причинах копаться было некогда.

Теперь семь вампиров лежали, скорчившиеся и затихшие, каждый в своей луже ворованной крови. Прожектора водили лучами по улице, кромсая темноту. Невилл невольно отвел взгляд, когда ослепительный луч скользнул по фасаду его дома. Потом снова приник к глазку.

Кто-то завопил. Невилл посмотрел туда, где пересекались лучи.

И обмер.

Кортман был на крыше дома по ту сторону улицы. Он карабкался к трубе, распластавшись всем телом по кровле.

Внезапно Невилл сообразил, что большую часть времени Бен Кортман прятался именно в этой трубе, и испытал приступ отчаяния. Крепко закусил губы.

«Что ж я ни разу не осмотрел дом повнимательнее?»

Он не мог побороть мрачного предчувствия, которое ощущал при мысли, что Кортмана убьют эти безжалостные чужаки. С объективной точки зрения это было нелепое чувство, но себе не прикажешь. Кортман им не принадлежит, и не им отправлять его в последний путь.

Но Невилл никак не мог повлиять на ход событий. Полными горя и муки глазами он наблюдал, как лучи прожекторов скрестились на извивающемся теле Кортмана. Он наблюдал, как белые руки Бена медленно ощупывают крышу в поисках опоры. Медленно, медленно, как будто времени у Кортмана уйма, хоть до конца света.

«Быстрей!» Невилл поймал себя на том, что твердит эти слова одними губами. Поймал себя на том, что повторяет телом болезненно-медленные движения Кортмана.

Люди в черном не кричали, не командовали. Они просто вскинули ружья, и громовые выстрелы вновь разорвали ночь.

Невиллу почудилось, что это в его тело входят пули. При виде Кортмана, которого били конвульсии под свинцовым градом, он сам судорожно задрожал.

Но Кортман продолжал карабкаться вверх, и Невилл увидел его белое лицо со стиснутыми челюстями.

«Конец Оливеру Харди, – подумал он, – конец всем комедиям, всему смеху».

Невилл не слышал беспрерывных залпов. И даже не чувствовал, что по его щекам побежали слезы. Он не сводил взгляда со своего нескладного старого приятеля, который дюйм за дюймом продвигался по ярко освещенной крыше.

Теперь Кортман встал на колени и судорожно уцепился за трубу. Его тело качнулось, принимая в себя все новые пули. Темные глаза сверкали в ослепительном свете прожекторов, губы вывернулись в беззвучном рыке.

Потом он встал на ноги, держась за трубу, и Невилл – тоже побледневший, с таким же искаженным лицом – увидел, что Кортман занес было правую ногу над трубой.

И тут злобно залаял автомат, вспарывая тело Кортмана очередью. Просвистели пули. Кортман застыл на горячем ветру, выпрямившись, высоко вскинув сведенные судорогой руки; его бескровное лицо исказила вызывающая гримаса, гримаса камикадзе.

– Бен, – пробормотал Невилл надтреснутым шепотом.

Тело Бена Кортмана сложилось пополам, накренилось вперед и рухнуло. Оно то скользило, то медленно катилось по покрытому дранкой скату и наконец съехало с карниза. Во внезапной тишине Невилл услышал звук удара о мостовую. Он смотрел больными глазами, как те люди с пиками ринулись к бьющемуся телу.

Тут Невилл закрыл глаза, и его ногти прочертили борозды в подушке ладоней.

Грохот сапог. Невилл отпрянул в темноту. Замер посреди комнаты, ожидая, пока его окликнут и прикажут выйти. Он держался прямо.

«Я не собираюсь сопротивляться», – строго-настрого втолковал он себе.

Даже если очень хочется, даже если он уже возненавидел людей в черном, их ружья, их окровавленные пики.

Но он не окажет им сопротивления. Он долго размышлял над своим решением, долго его взвешивал. Они делают то, что должны, пускай даже с излишней жестокостью, с явным смаком. Он убивал их сородичей – и теперь, чтобы самим остаться в живых, они должны взять его в плен. Он не будет сопротивляться. Он отдастся в руки правосудия этого нового общества. Когда его позовут, он выйдет и сдастся; таково было его решение.

Но его все не окликали и не окликали.

Вдруг Невилл, задохнувшись, отшатнулся – в дверь глубоко вонзилось лезвие топора. Дрожа, он стоял посреди темной гостиной. Что они делают? Почему не велят ему сдаться? Он же не вампир, он такой же человек, как и они. Что они делают?

Резко повернувшись, он взглянул, что творится на кухне. Они крушили забитую досками дверь черного хода. Невилл нервно сделал шаг в сторону коридора. Его испуганные глаза косились то на переднюю, то на заднюю дверь. Он чувствовал, как скачет в груди его сердце. Непонятно, непонятно!

Осажденный дом содрогнулся от взрыва – и ошарашенный Невилл, удивленно вскрикнув, одним прыжком оказался в коридоре. Они пытались вышибить пулями замок передней двери. От следующего оглушительного выстрела у Невилла зазвенело в ушах.

И внезапно он понял. Его не собираются вести в суд, вершить над ним правосудие. Его собираются уничтожить.

Испуганно бормоча что-то невнятное, он побежал в спальню. Руки принялись копаться в ящике комода.

Невилл распрямился, с трудом удерживая равновесие. В обеих руках он держал пистолеты. Но может быть, они все-таки хотят взять его в плен? Можно ли руководствоваться лишь тем, что его не окликнули, не приказали выйти? Огонь в доме не горит – возможно, они думают, что его здесь больше нет.

Он стоял, дрожа, в своей темной спальне, не зная, как поступить. Из его горла вырывались испуганные стоны. Почему он не убрался отсюда! Почему он не послушался ее и остался? Идиот!

Когда передняя дверь подалась под ударами нападающих, онемевшая рука Невилла выронила один из пистолетов. Тяжелые сапоги протопали в гостиную, и Роберт Невилл метнулся в дальний угол, сжимая напряженными, обескровленными пальцами последний пистолет.

«Они не убьют меня просто так, я не сдамся без боя!»

Наткнувшись на верстак, он вздрогнул. И замер, натянутый, как струна. В передней кто-то произнес непонятную фразу, потом лучи фонариков осветили коридор. Невилл затаил дыхание. Ему почудилось, что комната закружилась вокруг него. Вот и конец. Это было единственное, что он смог подумать. Вот и конец.

Тяжелые сапоги прогрохотали по коридору. Пальцы Невилла еще сильнее стиснули пистолет, глаза с первобытным ужасом уставились на дверь.

Вошли двое.

Белые лучи заплясали по стенам, ударили ему в лицо. Вошедшие резко попятились.

– У него пистолет! – вскрикнул один из них и выстрелил.

Невилл услышал, как пуля вошла в стену над головой. И пистолет запрыгал в его руке, изрыгая пламя, пуская ему в лицо огненных зайчиков. Он не целился – просто нажимал и нажимал на курок, как робот. Один из нападающих завопил от боли.

Тут Невилл ощутил, что его словно ударили в грудь тяжелой дубиной. Шатаясь как пьяный, он попятился, тело обожгла сильная боль. Выстрелив еще раз, он неуклюже упал на колени. Пистолет выскользнул из руки.

– Ты в него попал! – услышал он чей-то крик, падая лицом вниз. Попытался потянуться за пистолетом, но черный сапог наступил ему на пальцы, ломая суставы. Невилл, задохнувшись стоном, подтянул руку к себе и уставился на пол остекленевшими от боли глазами.

Грубые руки подхватили его под мышки, подняли. Он пытался догадаться, когда именно его встряхнут в последний раз.

«Вирджи, – думал он, – Вирджи, я иду к тебе».

Боль в его груди была словно струя расплавленного свинца, тяжелая, льющаяся откуда-то с большой высоты. Он одновременно чувствовал и слышал, как носки его башмаков скребут по полу, – и ждал смерти.

«Я хочу умереть у себя дома», – подумал он. Из последних сил пытался сопротивляться, но его не отпускали. Когда его волокли через переднюю, горячая боль впилась в его грудь острыми, как зубья пилы, когтями.

– Нет! – стонал он. – Нет!

Тут боль, переполнив грудь, хлынула в мозг. По голове словно ударили дубинкой с шипами. Все вокруг стал затягивать темный водоворот.

– Вирджи, – пробормотал он хриплым шепотом.

И люди в черном выволокли его безжизненное тело из дома. В ночь. В свой мир, где больше не было места для Роберта Невилла.

21

Звук – журчащий шорох в воздухе. Роберт Невилл слабо кашлянул и тут же скривился в гримасе – грудь налилась болью. На губах показались пузыри слюны, из горла вырвался стон; голова слегка заерзала на плоской подушке. Звук стал громче, превратился в рокочущий коктейль из шумов. Руки Невилла медленно сжались в кулаки. Почему с его груди не убирают костер? Он буквально чувствовал, как горячие угли сыплются сквозь дыры в коже. Другой стон, мучительный, придушенный, искривил его сереющие губы. Тут ресницы затрепетали – и глаза раскрылись.

Целую минуту он, не моргая, смотрел на неровно покрашенный потолок. В груди то набухала, то опадала боль. От этих бесконечных приливов и отливов лопались нервы. Лицо оставалось застывшей морщинистой маской, выражавшей все его сопротивление боли. Стоило на мгновение расслабиться, боль захлестывала целиком. Приходилось давать ей отпор. Первые несколько минут все силы уходили на борьбу с болью, на то, чтобы выстоять под ее хлесткими ударами. Потом мозг заработал – медленно, как искалеченный механизм, – то трогаясь с места, то останавливаясь, то вращая шестеренки, то ломая их.

«Где я?» – это было его первой мыслью.

Какая ужасная боль!

Скосив глаза, он увидел на своей груди широкую повязку, в середине которой неровными толчками пульсировало огромное мокрое красное пятно. Зажмурившись, он сглотнул слюну.

«Я ранен, – подумал он, – тяжело ранен».

Рот и горло словно облеплены изнутри сухой пылью.

«Где я, что я…»

Потом он вспомнил: люди в черном, штурм его дома. И понял, где находится, даже раньше, чем медленно, борясь с болью, повернул голову и увидел на окнах этой крохотной палаты решетки. Он смотрел на окна долго, с осунувшимся лицом, стиснув зубы. Звук, оказывается, доносился оттуда – неровный, неясный ропот.

Он вновь уронил голову на подушку и уставился в потолок. Как трудно смириться с происшедшим. Как трудно поверить, что все это не кошмар. Около трех лет одиночества. А теперь еще и это.

Но невозможно было усомниться в реальности острой волнообразной боли, разрывающей его грудь, невозможно было усомниться, что мокрое красное пятно все разрастается и разрастается. Невилл закрыл глаза.

«Скоро я умру», – решил он.

Невилл попытался постигнуть смысл этих слов. Но опять ничего не вышло. Хотя все эти годы он прожил бок о бок со смертью, смог пройти по канату растительного существования над ее гигантской пастью. Все равно он был не в силах осознать, как такое возможно. Его собственная смерть по-прежнему оставалась выше его понимания.

Он все еще лежал на спине, когда отворилась невидимая ему дверь.

Оглянуться Невилл не мог – слишком больно. Он лежал и слушал; вот шаги приблизились к койке, вот затихли. Он поднял глаза, но посетитель еще не вошел в его поле зрения.

«Мой палач, – подумал он, – правосудие этой новой цивилизации».

Он зажмурился и стал ждать.

Снова раздался стук каблуков. Невилл понял, что вошедший остановился у его изголовья. Попытался сглотнуть слюну, но во рту пересохло. Облизал языком губы.

– Хотите пить?

Он поднял на нее тусклые глаза, и его сердце вдруг шумно заколотилось. От прилива крови боль поднялась волной, на миг захлестнув его с головы до пят. Он не смог сдержать измученного стона. Колотил головой по подушке, кусая губы и отчаянно цепляясь за одеяло. Красное пятно еще больше увеличилось.

Теперь она, стоя на коленях, вытирала с его лба испарину, проводила по губам холодной мокрой тряпкой. Боль начала медленно спадать, и постепенно из тумана проступило ее лицо. Невилл, не шевелясь, глядел на нее своими измученными глазами.

– Ах вот как, – сказал он в конце концов.

Она не ответила. Поднявшись с колен, села на краешек постели. Снова вытерла ему лоб. Потом за чем-то потянулась, и он услышал звук льющейся в стакан воды. Едва она немного приподняла ему голову, чтобы напоить, бритвы боли вонзились в тело.

«Наверно, именно это они чувствовали, когда в них вонзали пики», – подумал Невилл.

Эта режущая, кромсающая, дикая боль, ощущение, что жизнь вытекает из тебя вместе с кровью.

Его голова вновь упала на подушку.

– Спасибо, – пробормотал он.

Она сидела, глядя на него сверху. Ее лицо выражало странную смесь сочувствия и отчужденности. Рыжеватые волосы собраны в тугой пучок на затылке. Ухоженная, великолепно владеющая собой.

– Вы мне так и не поверили? – спросила она.

Он слегка кашлянул – щеки некрасиво раздулись. Раскрыв рот, он втянул в себя сырой утренний воздух.

– Я… поверил вам, – сказал он.

– Тогда почему вы не покинули свой дом?

Невилл попытался ответить, но слова застряли в горле. Кадык дернулся, он сделал еще один трудный вздох.

– Я… не мог, – пробормотал он. – Несколько раз я уже решался уйти. Один раз даже собрал вещи… и выехал в путь. Но я не смог, не смог… уехать. Слишком привык к… к дому. Это была привычка, такая же, как… как привычка жить. Я… свыкся с домом.

Окинув взглядом его блестящее от пота лицо, она поджала губы и снова провела рукой по лбу Невилла.

– Теперь уже слишком поздно, – сказала она немного погодя. – Вы ведь понимаете?

В его горле что-то клацнуло.

– Понимаю, – произнес он.

Попытался улыбнуться, но губы лишь еще больше скривились.

– Почему вы сопротивлялись? – спросила она. – Им было приказано взять вас невредимым. Если бы вы не стреляли, они не причинили бы вам вреда.

В горле у него встал комок.

– Какая разница… – выдохнул он.

Глаза закрылись, он крепко стиснул зубы, борясь с болью.

Когда он снова открыл глаза, она по-прежнему сидела рядом. С тем же выражением на лице.

Невилл улыбнулся какой-то слабой, вымученной улыбкой.

– Ваше… ваше общество… действительно чудесно, – выдохнул он. – Кто эти… эти гангстеры, что приходили за мной? Со… совет правосудия?

Ее глаза смотрели бесстрастно.

«Она изменилась», – пришло ему вдруг в голову.

– Молодые социумы всегда примитивны, – ответила она. – Вам это должно быть известно. В каком-то смысле мы похожи на группу революционеров – мы тоже хотим захватить власть силой. Это неизбежно. Вы ведь тоже не чурались насилия. Вы убивали. Много раз.

– Только для того… чтобы выжить.

– Именно для этого убиваем и мы, – сказала она спокойно. – Чтобы выжить. Мы не можем допустить, чтобы мертвые существовали бок о бок с живыми. У них поврежден мозг. Им нужно только одно. Их нельзя не уничтожать. Вам это должно быть известно – вы ведь убивали живых, а не только мертвых.

Он сделал глубокий вдох – и внутренности скрутило от боли. Глаза остекленели, тело сотрясала дрожь.

«Это должно кончиться как можно скорее, – подумал он. – Я так долго не выдержу».

Нет, смерти он не боялся. Он не понимал, что такое смерть, но и страха перед ней не испытывал.

Боль в очередной раз отхлынула, туман перед глазами рассеялся. Он взглянул на ее спокойное лицо.

– Надеюсь, что вы правы, – проговорил он. – Но… но вы видели их лица, когда они… убивают? – Его кадык судорожно дернулся. – Радость. Незамутненная радость.

Она улыбалась как-то неуверенно, отчужденно.

«Она действительно изменилась, – подумалось Невиллу, – просто не узнать».

– А свое лицо, свое лицо вы хоть раз видели, – спросила она, – в тот момент, когда вы убивали?

Она вытерла ему лоб тряпкой.

– Я вас видела – помните? Это было ужасно. А вы тогда даже не намеревались убивать – просто гнались за мной.

Он прикрыл глаза.

«Зачем я только ее слушаю? – спросил он себя. – Она превратилась в безмозглую фанатичку этой новой религии насилия».

– Может быть, вы действительно видели радость на их лицах, – произнесла она. – Это неудивительно. Они молоды. Пусть они гангстеры, – но гангстеры по велению долга, узаконенные гангстеры. Их уважают за то, что они совершают убийства. Ими восхищаются. Чего от них ждать? Человек несовершенен. Человек может привыкнуть убивать, может испытывать удовольствие, убивая. Это старо как мир, Невилл. Вы и сами это знаете.

Он поднял на нее глаза. Она улыбалась суровой, вымученной улыбкой женщины, пытающейся ради великого дела забыть о своей женственности.

– Роберт Невилл, – проговорила она, – последний из расы древних.

Его лицо окаменело.

– Последний? – пробормотал он, чувствуя, что проваливается в пучину одиночества.

– Насколько нам известно, – произнесла она небрежно. – Видите ли, вы – просто уникальное явление. После вашей смерти никого из вам подобных не останется. Во всяком случае, в нашем обществе их нет.

Он покосился на окно.

– Там… на улице… люди, – сказал он.

Она кивнула:

– Они ждут.

– Моей смерти?

– Вашей казни, – сказала она.

Глядя на нее снизу вверх, он почувствовал, как напряглись все мускулы.

– Тогда вам лучше поторопиться, – сказал он без страха; в его хриплом голосе неожиданно зазвучала нотка вызова.

Они долго смотрели друг другу в глаза. Потом в ней что-то надломилось. Теперь на ней лица не было.

– Я знала, – сказала Рут с нежностью. – Я знала, что ты не побоишься.

И порывисто накрыла его руку своей ладонью.

– Когда я впервые услышала… что их послали к твоему дому, хотела поехать к тебе, предупредить. Но сообразила: если ты все еще там, ничто не заставит тебя уйти. Потом я думала, что, когда тебя привезут, я помогу тебе бежать. Но узнала, что ты ранен, и поняла: побег не получится.

По его губам скользнула улыбка.

– Я рада, что ты не боишься. Ты очень храбрый. – Ее голос стал ласковым. – Роберт.

Они умолкли, и он ощутил, как напряглась ее рука.

– Каким образом ты смогла… как тебя сюда пустили? – спросил Невилл.

– В новом обществе у меня чин старшего офицера, – сказала она.

Его рука вздрогнула.

– Не допускай… – Он кашлянул, выплюнув кровь. – Не допускай… ненужной жестокости. Бессердечия.

– Что я могу… – начала она и умолкла. Потом улыбнулась ему и добавила: – Попытаюсь.

Он больше не мог говорить. Боль становилась все ужаснее. Она ворочалась и скреблась в его теле, как зубастый зверек.

Рут наклонилась к нему.

– Роберт, – проговорила она, – выслушай меня. Они намерены тебя казнить. Даже невзирая на то, что ты ранен. Они должны это сделать. Люди прождали там всю ночь. Тебя страшно боятся, Роберт, тебя ненавидят. И хотят твоей смерти.

Она быстро расстегнула блузку. Покопавшись под бюстгальтером, извлекла крошечный пакетик и сунула его в правую руку Невилла.

– Больше я ничем не могу тебе помочь, Роберт, – прошептала она. – С этим будет легче. Я тебя предупреждала, я же говорила: уходи, спасайся. – Ее голос срывался. – Ты просто не можешь выстоять против стольких людей, Роберт.

– Я знаю. – Вместо слов из его горла вырвалось какое-то бульканье.

Несколько минут она простояла над его кроватью, с выражением неподдельного сочувствия на лице.

«Все это было спектаклем, – подумал он, – и ее деловитый вид, и ее слова в начале разговора. Она боится быть самой собой. Ее можно понять».

Рут наклонилась к нему, ее холодные губы прикоснулись к его губам.

– Скоро ты будешь с ней, – пробормотала она торопливо.

Она выпрямилась, крепко закусив губы. Застегнула верхние пуговицы блузки. Еще миг смотрела на него. Потом скосила глаза на его правую руку.

– Выпей это поскорее, – пробормотала она и поспешила отвернуться.

Он услышал удаляющийся стук каблуков. Потом дверь захлопнулась, щелкнул замок. Он закрыл глаза, почувствовал, как из-под век катятся теплые слезы.

«Прощай, Рут. Прощай, всё на свете».

Потом он резко набрал в грудь воздуха. Опираясь на локти, принял сидячее положение. Велел себе не оседать на кровать, не поддаваться жгучей боли, разрывающей грудь. Скрипя зубами, встал на ноги. Чуть не упал, но, удержав равновесие, поковылял по полу. Ноги дрожали, он их почти не чувствовал.

К окну не подошел, а чуть ли не упал на стекло. Выглянул наружу.

Улица была полна людей. Они ходили кругами или переминались с ноги на ногу под серым утренним небом; голоса их гудели, словно мириады насекомых.

Он глядел на толпу лихорадочно горящими глазами, крепко стиснув обескровленными пальцами прутья решетки.

Тут кто-то заметил его в окне.

Несколько минут ропот толпы усиливался, иногда раздавались крики ужаса.

Потом – внезапная тишина, словно людское море накрыли толстым одеялом. Все застыли, подняв к нему белые лица, глядя на него снизу вверх. Он, в свою очередь, тоже не спускал с них глаз. И вдруг подумал:

«Теперь здесь я ненормальный, а не они. Норма – это мнение большинства, стандарт, устанавливаемый многими людьми, а не одиночкой».

Постигнутая им истина объясняла, почему на их лицах написан трепет, страх, остолбенелый ужас. Его боятся. Для них он – какое-то невиданное бедствие, еще хуже болезни, с которой они научились уживаться. Он – незримый призрак, оставлявший в доказательство своего существования обескровленные тела их любимых. Он понимал их чувства и не испытывал к ним ненависти. Правая рука Невилла сжала крепче крохотный сверток с таблетками. Если только его смерть будет ненасильственной, если только их глазам не предстанет кровавый спектакль…

Он окинул взглядом толпу новых обитателей Земли. Роберт Невилл знал, что чужой им; знал, что он – как и вампиры – для них изгой, черный монстр, подлежащий уничтожению. И внезапно возникла мысль, которая, даже несмотря на боль, его развеселила.

Из его горла вырвался кашляющий смешок. Отвернувшись от окна, он прислонился к стене и начал глотать таблетки.

«Круг замкнулся, – подумал он, когда последний сон сковал его руки и ноги. – Круг замкнулся. Новый кошмар родился из страха перед смертью, новое суеверие входит через главные ворота в несокрушимую крепость вечности.

Я – легенда».

Невероятный уменьшающийся человек

1

Сперва он подумал, что приближается гигантская штормовая волна. Но, увидев ясное небо и спокойный океан, понял, что это была стена водяных брызг, стремительно надвигавшихся на яхту.

Скотт лежал на крыше каюты и загорал. Совершенно случайно, приподнявшись на локте, он увидел стену брызг, приближающуюся к яхте.

– Марти! – в испуге крикнул он.

Ответа не последовало. В мгновение ока оказавшись на краю нагревшейся на солнце деревянной крыши, он соскользнул на палубу и снова крикнул:

– Эй, Марти!

На вид брызги были совершенно безобидны, и все же что-то побуждало его уклониться от них. Вздрагивая от обжигающих соприкосновений босых ног с горячими досками палубы, Скотт попытался обежать каюту. Однако едва начавшееся состязание было им тут же проиграно.

Какое-то мгновение над ним еще оставалось ясное небо. В следующий миг его обдало с ног до головы теплыми искрящимися брызгами.

Затем стена брызг стала удаляться. Весь в сверкающих на солнце капельках, застыв на месте, Скотт стал следить за тем, как она движется над водой. Вдруг его передернуло. Он осмотрел свое тело. Кожу как-то странно пощипывало.

Он схватил полотенце и стал вытираться. Странное ощущение вовсе не было болезненным – оно скорее напоминало приятное покалывание одеколона на свежевыбритых щеках.

Как только Скотт вытерся насухо, ощущение почти пропало. Он спустился вниз и, разбудив брата, рассказал ему о странной стене брызг, прошедшей над яхтой.

Так все и началось.

2

Паук гнался за ним по сумеречным пескам, яростно перебирая суставчатыми ногами. Тело насекомого представляло собой громадное блестящее яйцо, и оно зловеще подрагивало, когда паук карабкался по безветренным песчаным холмам. Тащившийся за хищником хвост оставлял на песке след из тонких бороздок.

Ужас объял человека. Он увидел ядовитый блеск паучьих глаз, проследил, как хищник переполз через похожую на бревно соломинку. Тело паука, державшееся на едва различимых от быстрого бега лапах, находилось на высоте плеч человека.

Совершенно неожиданно за спиной человека с грохотом, сотрясшим воздух, вырвалось из своего стального заточения пламя. Он вздрогнул – и оцепенение пропало. Жадно глотнув открытым ртом воздух, он резко развернулся и бросился наутек; под его сандалиями заскрипел влажный песок.

Беглец мчался через островки солнечного света и вновь попадал в темноту, маска ужаса застыла на его лице. Дорогу, по которой его гнал страх, пересекали лучи солнца, а по сторонам ее лежали холодные тени. Следом за человеком гнался гигантский паук.

Вдруг человек поскользнулся. С уст его сорвался крик. Он упал на колено, подался вперед и расставленными ладонями уперся в песок, чувствуя, как тот дрожит от яростного стона пламени. Отчаянным усилием приподнялся, сжимая в горстях песок, и вновь бросился бежать.

Оглянувшись, он увидел, что паук уже настигает; яйцеобразное тело с сердцевиной, пышущей смертельным ядом, раскачивалось на бегу. Охваченный ужасом, задыхаясь от гонки, человек бежал что было сил.

Внезапно перед ним оказался край скалы, отвесно обрывающейся во мрак. Человек подбежал к краю, стараясь не смотреть вниз, в зияющий огромный каньон. Гигантский паук мчался за ним по пятам, обнаруживая свое приближение лишь легким поскрипыванием лап по камням. Он неумолимо приближался.

Человек бросился в проход между двумя громадными жестянками, которые высились над ним словно гигантские цистерны. Он стал петлять среди скопления таких же немых громадин с зелеными, красными, желтыми боками, заляпанными серой грязью. Пауку приходилось перелезать через банки, поскольку он не мог достаточно быстро протискиваться между ними. Цепляясь лапами и подтягивая на них свое раздутое тело, хищное насекомое вскарабкалось на верх одной из банок, а потом бросилось стремглав в погоню по их крышкам, резкими короткими скачками перепрыгивая с одной на другую.

Вновь выбежав на открытое пространство, человек услышал, как кто-то скребется прямо над ним. Резко отпрянув и запрокинув голову, он увидел, что паук вот-вот прыгнет на него сверху: две ноги гадины уже скользили по металлическому боку банки, остальные еще цеплялись за крышку.

Онемев от ужаса, человек метнулся в пространство между громадными банками и, то и дело спотыкаясь, бросился бежать зигзагами в обратном направлении. За спиной у него паук вновь вскарабкался на крышку банки, весь подергиваясь, развернулся, описав полукруг, и опять бросился в погоню.

Благодаря этой заминке хищника человек выиграл несколько спасительных мгновений. Выскочив на покрытые тенью пески, он метнулся вперед, обежал высокую каменную опору, проскользнул в другую груду похожих на цистерны предметов. Паук спрыгнул на песок и во всю прыть бросился вслед за ускользающей добычей.

Человек приближался к обрыву, и перед ним замаячила громадная оранжевая конструкция. На размышление не оставалось ни секунды. Изо всех сил оттолкнувшись от земли, беглец перелетел через пропасть и судорожно вцепился пальцами в шероховатый выступ отвесной скалы.

Морщась от боли, он выползал на выщербленный край оранжевого обрыва, а паук тем временем уже достиг края противоположной скалы. Вскочив на ноги, человек бросился бежать без оглядки по узкому выступу. Прыгни паук через пропасть – и все было бы кончено.

Но хищник не прыгнул. Оглянувшись, человек заметил это, остановился и стал наблюдать. Неужели теперь, покинув владения паука, он наконец в безопасности?

Бледные щеки беглеца нервно задергались, когда он увидел, что паук выпустил пару вязких искрящихся нитей.

Развернувшись, человек снова бросился бежать, хорошо понимая, что, как только эти нити вытянутся на ширину обрыва, они, поднятые потоком воздуха, прилипнут к оранжевому выступу и паук воспользуется ими как мостом.

Беглец ускорил было бег, но ничего из этого не вышло. Ноги ломило от боли, воздух обжигал горло, в боку кололо так, будто под ребра загнали кинжал. Он бежал и скатывался по оранжевому склону, перепрыгивая через проломы, и каждый новый прыжок был отчаяннее предыдущего и давался все с бо́льшим трудом.

Еще обрыв. Дрожа всем телом, почти не останавливаясь, человек низко присел, сжался в комок и резко рванулся вперед. Падение было долгим, но наконец он ухватился за выступ и повис. Затем, дождавшись, когда тело перестанет раскачиваться, отпустил руки. У самой земли он заметил, что огромный паук сползает по оранжевому склону прямо на него.

Беглец приземлился на ноги и тут же упал на какие-то бревна. Правую лодыжку пронзила острая боль. Неимоверным усилием он поднялся на ноги: бежать, только бежать. Над головой раздался скрип паучьих лап. Беглец метнулся к очередному обрыву, заколебался было, но затем бросился навстречу неизвестности. Перед глазами промелькнул угол металлической рамки, толщиной в руку, за который он попытался ухватиться…

Безуспешно. Размахивая руками и ногами, он продолжал падать вниз. Навстречу ему с угрожающей быстротой надвигалось дно каньона.

Он должен был пролететь мягкий, пестрящий цветами выступ. К счастью, этого не случилось. На самом краю выступа беглец приземлился на ноги, потерял равновесие и, падая на спину, кувыркнулся назад, чуть не свернув себе шею.

Он лежал на животе. Дыхание было прерывистым – ему не хватало воздуха. Кругом стоял запах прели. Щека беглеца прижималась к чему-то шероховатому.

Наконец сознание опасности вернулось. Отчаянным напряжением тела он сумел приподняться и увидел, что паук опять плетет призрачный мост своей паутины. Было ясно, что хищник не заставит себя долго ждать и сбежит по нему вниз.

Со стоном вскочив на ноги, человек замер на мгновение, шатаясь от усталости. В лодыжке еще оставалась боль, дышать было тяжело – зато все кости остались целы. И опять рывок – прочь от паука.

Ковыляя, но стараясь не замедлять бега, он пересек выступ и стал спускаться с обрыва. Паук, раскачиваясь на своих нитях подобно страшному изогнутому маятнику, пополз вниз.

Вот наконец и дно каньона. Опять бегом, прихрамывая, через огромное открытое пространство, шлепая сандалиями по ровному твердому грунту. По правую руку высилась огромная коричневая башня, в которой все еще яростно пылал огонь. От рева пламени дрожал весь каньон.

Беглец бросил взгляд назад. Паук спрыгнул на усыпанный цветами выступ и устремился к обрыву. Человек метнулся к огромному штабелю бревен, который был вдвое ниже огненной башни, по пути пробежав мимо чего-то похожего на мирно лежащую гигантскую, свернувшуюся кольцом красную змею – две пасти зияли по обоим концам ее тела.

Паук, продолжая преследование, в одно мгновение пересек дно каньона. Человек уже успел добежать до штабеля. Он бросился на землю и пролез в щель между двумя бревнами. Щель была настолько узка, что продвигаться приходилось с неимоверным трудом. Вокруг царила темнота, он отчетливо ощущал сырость, холод и запах подгнившего дерева.

Извиваясь, он полз вперед, стараясь забраться как можно дальше. Наконец остановился и оглянулся.

Черный на фоне освещенного солнцем входа, паук явно намеревался преследовать свою добычу и здесь.

На краткий, но страшный миг человеку показалось, что паук пролезет в щель.

Но нет, хищник застрял и вынужден был выползти наружу. В щели человек для него был недосягаем.

Закрыв глаза, беглец лежал на земле, чувствуя, как холод проникает через одежду. Открытым ртом он жадно ловил воздух и думал о том, что, наверное, это бегство от паука не последнее.

Пламя в стальной башне к тому времени затихло. В наступившей тишине было слышно лишь, как паук, бегая беспокойно снаружи, царапает лапами по каменному полу, по бревнам, переползая через них в поисках лазейки, сквозь которую можно было бы подобраться к жертве.

Когда шум паучьих лап наконец стих, человек, пятясь, осторожно полез из узкого, колючего прохода между бревнами. Выбравшись из щели, он с опаской встал и торопливо огляделся, пытаясь узнать, куда отошел паук. Хищник полз по отвесной стене к краю скалы, волоча на темных ногах огромное яйцеобразное тело, и был уже высоко. Человек с облегчением вздохнул. На какое-то время он опять мог чувствовать себя в безопасности и, опустив голову, направился к месту своего обычного ночлега.

Медленной прихрамывающей походкой человек прошел мимо затихшей стальной башни, которая была обыкновенным масляным обогревателем, мимо огромной красной змеи – небрежно скрученного садового шланга без насадки, мимо большой подушки с вышитой цветами наволочкой, мимо величественного оранжевого строения, которое оказалось деревянными садовыми креслами, поставленными друг на друга, мимо больших деревянных молотков для игры в крокет, висящих на своих крюках. Сбоку верхнего кресла торчали крокетные воротца, застрявшие в щели. Именно за них и пытался безуспешно ухватиться человек. А похожие на жестянки цистерны были всего-навсего пустыми банками из-под краски. Паук же – обыкновенной «черной вдовой».

А жил человек в подвале.

Теперь, проходя мимо высящегося дерева с одеждой на ветках, он шел к своему ночному пристанищу под водогреем. В двух шагах от цели он резко вздрогнул от шума заработавшего водяного насоса, встроенного в бетонную нишу, прислушался к деловитому посапыванию и вздохам машины, подобным дыханию умирающего дракона.

Затем он взобрался на бетонную приступку, на которой возвышался эмалированный водогрей, и спрятался в баюкающих объятиях его тепла.

Долгое время он пролежал неподвижно на своей постели из прямоугольной губки, завернутой в рваный носовой платок. Из-за учащенного дыхания грудь поднималась короткими толчками, согнутые в локтях руки были безвольно раскинуты. Он смотрел неподвижным немигающим взглядом в ржавое основание водогрея.

Последняя неделя. Всего два слова, но в них – все: внезапное открытие, оказавшееся страшным ударом, превратившее жизнь в неотступный ежеминутный кошмар. Последняя неделя. Нет, уже меньше, ведь понедельник клонится к закату. Взгляд рассеянно скользнул по ряду пометок, начертанных углем на дощечке, служившей календарем. Десятое марта, понедельник.

Через шесть дней от человека уже ничего не останется.

По всему огромному подвалу опять разнесся рев пламени масляного обогревателя, и человек почувствовал, как под ним задрожала постель. Все это означало, что температура в доме упала ниже положенного уровня, термостат сработал на включение обогревателя и тепло вновь заструилось наверх через решетку в полу.

Человек подумал о тех, кто был там, наверху, – о женщине и маленькой девочке: о жене и дочери. Оставался ли он для них по-прежнему мужем и отцом? Или, может быть, из-за своих размеров стал изгоем? Мог ли он, человек размером с жучка, которого Бет могла, даже не заметив, раздавить ногой, все еще считать себя частью их мира?

Через шесть дней от него уже ничего не останется.

В последние полтора года мысль о неизбежном неотступно преследовала его, он много раз пытался представить себе, как ЭТО произойдет, но всякий раз безуспешно. Его разум, всегда опиравшийся на строгие законы логики, восставал против самой возможности собственного исчезновения. Казалось, вот-вот начнут действовать введенные препараты, процесс уменьшения остановится… Что-то же, в конце концов, должно произойти! Просто не укладывалось в голове, как можно быть настолько маленьким, чтобы…

Но он именно такой – настолько маленький, что через шесть дней от него уже ничего не должно остаться. Когда же им овладевало это дикое отчаяние, он подолгу, часами, лежал на своей самодельной кровати, зачастую даже не понимая, жив он еще или уже мертв. И ни разу до сих пор ему не удалось совладать с этим отчаянием. Да и было ли это в его силах? Ведь, как ни пытался он убедить себя в том, что ему удается приспособиться к своему нынешнему положению, совершенно очевиден был крах всех его стараний, так как никаких намеков на приостановку или хотя бы замедление процесса уменьшения не было. Процесс неумолимо развивался.

В мучительной агонии чувств человек весь съежился.

Зачем он убегает от паука? Почему не остановится? Тогда все решилось бы само собой. Смерть в паучьих лапах, конечно, страшна, но зато мгновенна. И отчаянию придет конец. Но все же он продолжал убегать от паука, искать, бороться и существовать.

К чему?

Когда он рассказал обо всем жене, она сперва рассмеялась. Рассмеялась и тут же стихла. Молча, пристально всмотрелась в него. Причиной тому было серьезное выражение его лица, выдававшее смущение.

– Уменьшаешься? – спросила она взволнованным шепотом.

– Да. – Это было все, что он смог выдавить из себя.

– Но это же…

Она хотела было сказать, что это невозможно. Но обманывать себя не хотела. Слово, произнесенное вслух, обострило все те опасения, которые появились у нее впервые еще за месяц до этого разговора, но о которых она умалчивала. С самого первого визита Скотта к доктору Брэнсону, когда у мужа искали не то искривление ног, не то плоскостопие, а доктор поставил диагноз: «потеря веса вследствие переезда и смены обстановки» – и исключил возможность уменьшения у Скотта также и роста.

По мере того как рост Скотта продолжал неумолимо уменьшаться, опасения усиливались. Ее же тревожили неотступные, мучительные предположения. Еще более мрачными их сделали второй и третий визиты к Брэнсону, рентгеновские снимки и анализ крови, обследование костной ткани, затем – попытки врачей найти признаки уменьшения костной массы, опухоли гипофиза, долгие дни, потраченные на получение все новых и новых рентгеновских снимков, и это ужасное обследование на предмет наличия раковых клеток. Беспокойство нарастало и сегодня, во время разговора.

– Но это же невозможно. – Ей пришлось солгать, потому что правда не умещалась в голове и жгла язык.

Сам едва веря в то, что собирался сказать, Скотт медленно покачал головой.

– Доктор говорит, что все обстоит именно так, – ответил он. – Брэнсон утверждает, что за последние четыре дня мой рост сократился более чем на сантиметр… – Скотт сглотнул слюну. – Но рост – это еще не все. Похоже, я весь уменьшаюсь. Пропорционально.

– Неправда. – В ее голосе звучало упорное нежелание признать то, что происходило в действительности. Другой реакции у нее и быть не могло. – И это все? – раздраженно спросила она. – Это все, что он может сказать?

– Но, милая, это то, что происходит на самом деле, – ответил Скотт. – Брэнсон показал мне рентгеновские снимки – те, что были сделаны четыре дня назад, и те, которые он получил сегодня. Все верно. Я уменьшаюсь. – Скотт говорил так, словно ему только что сильно двинули в живот и теперь он стоял, наполовину оглушенный, едва дыша от болевого шока.

– Неправда. – На этот раз ее голос был скорее испуганным, чем уверенным. – Мы обратимся к специалисту.

– Брэнсон мне это и посоветовал, – кивнул Скотт. – Он сказал, что стоит обратиться в Колумбийский пресвитерианский медицинский центр в Нью-Йорке. Но…

– Вот и сходи, – перебила она.

– Милая, но нам это обойдется слишком дорого, – с мукой в голосе произнес Скотт. – Мы уже должны…

– Ну и что? Неужели ты допускаешь мысль, что…

Нервная дрожь не дала ей договорить. Она стояла, дрожа всем телом, скрестив на груди руки, покрывшиеся гусиной кожей.

Впервые с тех пор, как все это началось, она не смогла скрыть свой страх.

– Лу, все нормально, милая. – Он обнял ее. – Все нормально.

– Нет. Ты должен пойти в этот центр. Ты должен.

– Хорошо-хорошо. Я пойду, – пробормотал он.

– А что еще сказал Брэнсон? Что они собираются делать? – спросила Лу, и Скотт услышал в ее голосе страстное желание узнать что-нибудь обнадеживающее.

– Он сказал… – Скотт облизнул губы, пытаясь вспомнить. – А-а, он сказал, что надо проверить мои эндокринные, щитовидную и половые железы, гипофиз, исследовать процессы обмена веществ. Возьмут и другие анализы.

Лу сжала губы.

– Если Брэнсон все это знает, то зачем же надо было говорить о том, что ты уменьшаешься. Так не лечат. Это глупость какая-то.

– Милая, ведь я сам попросил его, – ответил Скотт. – Я убедился в этом, только когда начали брать анализы. Я просил Брэнсона ничего не скрывать от меня. Что же ему оставалось?..

– Пусть так, – перебила она. – Но что за странный диагноз?

– Да ведь все правильно, Лу, – печально произнес он. – Есть доказательство. Эти рентгеновские снимки.

– Брэнсон мог ошибиться, Скотт. Он же живой человек.

Скотт долго молчал, наконец тихо произнес:

– Посмотри на меня.

Когда все это началось, его рост был за метр восемьдесят. А сейчас он мог, не наклоняясь, смотреть жене прямо в глаза. Она была ростом метр семьдесят.

В отчаянии он уронил вилку на тарелку.

– Как нам быть? Разве мы можем себе это позволить? Лечение слишком дорого, слишком, Лу. По словам Брэнсона, по крайней мере месяц придется провести в больнице. А это целый месяц без работы. Марти и так уже нервничает. Как я могу вообще рассчитывать на какие-то деньги от него, когда я даже не…

– Милый, главное – твое здоровье, – не дав ему закончить, запальчиво произнесла Лу. – Марти об этом знает. Да и ты тоже.

Скотт опустил голову и стиснул зубы. Счета были теми тяжелыми цепями, которые отягощали все его существование. Он явственно чувствовал, как с каждым днем оковы становятся все более тесными.

– Так что же мы будем… – начал было он, но умолк, заметив, что дочь пристально смотрит на него, забыв про ужин.

– Ешь! – велела ей Лу.

Бет вздрогнула и копнула политую соусом картошку.

– Чем мы будем расплачиваться? – спросил Скотт. – Ведь у нас нет медицинской страховки. Я и так уже задолжал Марти пятьсот долларов из-за этих исследований. – Он тяжело вздохнул. – Да и со ссудой военного ведомства может ничего не выгореть.

– Но ведь ты сам хочешь пойти в центр, – сказала Лу.

– Легко сказать «хочешь».

– Хорошо, а что бы ты сделал на моем месте? – вскинулась она, впрочем с некоторой тревогой в голосе. – Что, мне забыть обо всем этом? Смириться с тем, что сказал доктор, сидеть сложа руки и?..

Ее стали душить рыдания. А его рука, обнимающая жену, была холодна, дрожала и нисколько не успокаивала.

– Успокойся, – пробормотал он, – все хорошо, Лу.

Позже, когда жена укладывала Бет спать, Скотт, стоя в темной гостиной, смотрел в окно на проезжающие мимо машины. Кроме шепота, доносящегося из спальни, во всей квартире не было слышно ни звука. Машины проносились мимо дома, шурша шинами по асфальту, сигналя, шаря в темноте по тротуару лучами фар.

Он вспомнил свое прошение о выдаче денег по страховке. Это было только частью плана, который они собирались реализовать, переехав на восток. Для начала следовало поработать в фирме брата, потом попробовать получить ссуду в военном ведомстве, для того чтобы стать компаньоном Марти и тогда уже заработать на жизнь, отложить денег на медицинскую страховку, открыть счет в банке, приобрести недорогую, но приличную машину, приодеться и в конце концов купить дом – иными словами, оградить заботами от треволнений мира семью и себя.

И вот на тебе, весь план рушится. Приключившаяся беда грозит и вовсе развеять их мечты…

Скотт не знал, когда точно в голове у него возник этот мучительный вопрос. Но с какого-то момента он неотступно напоминал о себе снова и снова. С бьющимся, готовым разорваться в ледяном заточении сердцем беглец смотрел застывшим взглядом на свои поднятые руки с растопыренными пальцами.

Сколько же ему еще осталось уменьшаться и жить?

Воды для питья у него было достаточно. В днище бака, стоявшего рядом с электрическим насосом, была маленькая трещина: через нее по капле просачивалась влага. Под эту трещину Скотт подставил наперсток, найденный им однажды в швейной коробке, которая хранилась в большой картонке под обогревателем. Наперсток был постоянно полон до краев кристально чистой колодезной водой.

Проблема заключалась в том, что у Скотта закончилась еда. От четвертинки черствого хлеба, которой он питался в последние пять недель, уже ничего не осталось. Последние крошки он доел нынче вечером, запив скудный ужин водой. С тех пор как Скотт стал пленником погреба, хлеб и холодная вода составляли весь его рацион.

Он медленно прошел по темнеющему на исходе дня полу, направляясь к покрытой паутиной белой башне, стоявшей рядом со ступеньками, которые вели наверх, к закрытой двери погреба. Последние лучи солнца проникали в окна: одно из них находилось над принадлежавшими пауку песчаными холмами, второе – над топливным баком, третье – над штабелем бревен. Бледный свет, проходя сквозь заляпанные грязными разводами стекла, падал на цементный пол широкими серыми полосами, образуя мозаику из света и тьмы, по которой вышагивал пленник. Еще несколько минут – и погреб погрузится в холодную бездну тьмы.

Долгие часы Скотт провел, думая о том, как бы ему достать до шнурка, свисавшего над полом, чтобы, притянув его книзу и включив таким образом покрытую пылью лампочку, прогнать ужас темноты. Но дотянуться до шнурка было невозможно – тот висел в сотне футов от пола, на совершенно недосягаемой для Скотта высоте.

Скотт Кэри шел вокруг едва вырисовывавшейся в сумерках громады холодильника. Они поставили его сюда, как только въехали в дом. Неужели с тех пор прошли месяцы? Казалось, уже целая вечность.

Холодильник был старой модели, с обмоткой в металлическом цилиндре, расположенном на крышке. Рядом с цилиндром лежала открытая пачка печенья. Во всем погребе, насколько помнил Скотт, больше съестных припасов не было.

О том, что на холодильнике лежит печенье, он знал еще до того, как злоключения загнали его сюда, в погреб. Очень давно, как-то вечером, он сам оставил здесь эту пачку. Да нет, не так уж и давно это было на самом деле. Но теперь время для него течет медленнее. Кажется, будто часы существуют для нормальных людей. Для тех же, кто ростом много меньше, они превращаются в дни, в недели…

Разумеется, это была только иллюзия, но с некоторых пор его мучили тысячи иллюзий. Например, что это не он уменьшается, а мир вокруг него увеличивается или что все предметы сохраняют свою природу и назначение лишь для людей нормального роста.

Для него же – и с этим Скотт не мог решительно ничего поделать – масляный обогреватель перестал быть обогревательным прибором, но фактически превратился в гигантскую башню, в недрах которой бушевало волшебное пламя. И шланг был уже не шлангом для поливки цветов, а неподвижно дремлющей, свернувшейся в огромные ярко-красные кольца змеей. Стена в три четверти высоты погреба рядом с обогревателем стала стеной скалы; площадка, посыпанная песком, – ужасной пустыней, по барханам которой ползал не паук размером с человеческий ноготь, но ядовитый монстр ростом почти со Скотта.

Реальность стала относительной. И с каждым новым днем Скотт все больше убеждался в этом.

Через шесть дней реальность для него и вовсе перестанет существовать. Но не смерть будет тому причиной, а простое до ужаса исчезновение. Ведь когда роста в нем не останется и дюйма, можно ли будет говорить о какой-нибудь реальности?

И все же он продолжал жить.

Скотт изучающе осматривал отвесные стенки холодильника, задавая себе один и тот же вопрос: как он заберется наверх, к печенью?

От неожиданного грохота он подпрыгнул и принялся озираться. Сердце бешено забилось в груди. Но это всего-навсего вновь ожил, весь сотрясаясь, масляный обогреватель. Механизм работал с таким грохотом, что пол ходил ходуном, а ноги Скотта немели от пробегавшей по ним вибрации. Скотт с усилием сглотнул слюну. Его жизнь сродни жизни в джунглях, где каждый шорох предупреждает о притаившейся опасности.

Сумерки сгущались. В темноте опасность многократно усиливалась. И Скотт поспешил пересечь пространство погреба, ставшее едва ли не ледяным от вечерней прохлады. В халате, похожем на палатку, он весь трясся от холода. На эту немудреную одежонку ушла одна тряпочка, Скотт проделал в ней дырку для головы, а затем связал свободные по бокам концы ткани узлами. Одежда, в которой он когда-то прямо-таки свалился в погреб, лежала теперь грязной грудой рядом с водогреем. Ее Скотт носил, пока это было хоть сколько-нибудь возможно: закатывал манжеты и рукава, затягивал потуже пояс брюк – в общем, придумывал всякие ухищрения, пока вещи не превратились в мешки, стеснявшие движения. И тогда Скотт сделал для себя халат, но спастись от холода в нем можно было только под водогреем.

Его шаги сменились нервным подпрыгиванием: вдруг захотелось побыстрее сойти с чернеющего пола. Взгляд на мгновение упал на верхний край скалы – и Скотт вздрогнул всем телом: ему привиделся паук.

То, что это была всего лишь тень, он разглядел уже на бегу. И опять – с бега на нервный шаг.

«Привыкнуть к крадущемуся по пятам ужасу? – мелькнуло в голове. – Но возможно ли это?»

Вернувшись под нагреватель, Скотт надвинул на свою кровать картонную крышку и, оградив себя таким образом от возможного нападения паука, прилег отдохнуть.

Его все еще пробирала дрожь. В нос ударял едкий запах пересохшего картона, и казалось, что вот-вот наступит удушье. Но это была очередная иллюзия – иллюзия, от которой он страдал каждую ночь.

Скотт пытался заснуть. До печенья он попробует добраться завтра, когда рассветет. А может быть, и вовсе бросит любые попытки и, несмотря на все страхи, просто будет ждать, когда голод и жажда сделают то, что он не смог сделать сам, – положат конец всем его мучениям.

«Чепуха! – с остервенением подумал Скотт. – Если я до сих пор еще не смирился с роком, то теперь и подавно не соглашусь на это».

64 дюйма

Луиза вела голубой «форд» по гладкому до блеска широкому шоссе, которое, описывая дугу, уходило от Куинз-бульвар к Кросс-Айленд-парку. Тишину в машине нарушал лишь шум работающего двигателя: запас ничего не значащих фраз истощился, уже когда они, вынырнув из тоннеля Мидтаун, проехали с четверть мили, а пять минут назад Скотт придушил спокойно лившуюся из приемника мелодию, яростно ткнув пальцем в блестящую кнопку выключателя.

И теперь Скотт сидел, уставившись в лобовое стекло мрачным, ничего не видящим взглядом. Его одолевали тягостные раздумья.

Подавленность свалилась на него еще задолго до того, как Луиза приехала за ним в Центр. С этим чувством он начал бороться, как только сказал врачам о своем намерении покинуть больницу. Да и если уж дело на то пошло, с того момента, когда он переступил порог медицинского центра, с ним все чаще стали случаться совершенно выбивающие из колеи приступы раздражительности.

Страх перед бременем финансовых проблем был одной из причин таких приступов, а еще глубже в душе поселился ужас перед ожидавшей в скором будущем бедностью, если не нищетой. Каждый день, прожитый на грани нервного срыва, каждый день не давшего никаких результатов обследования обострял раздражительность.

А тут еще и Луиза не только выказала недовольство его решением покинуть Центр, но и не смогла скрыть потрясение, увидев, что муж стал на три дюйма ниже ее. Выдержать такое оказалось выше сил Скотта. С той минуты, как жена вошла в палату, он почти все время молчал. То немногое, что он все же произнес, было произнесено тихим, отрешенным голосом и несло на себе печать недосказанности.

Вдоль шоссе потянулись богатые, но без претензии на роскошь, как и принято на Ямайке, земельные участки. Погруженный в раздумья о пугавшем его будущем, Скотт не замечал их.

– Что? – откликнулся он, чуть вздрогнув.

– Я спросила, завтракал ли ты.

– А, да. Около восьми утра, кажется.

– Хочешь есть? Может, остановимся где-нибудь?

– Нет, не надо.

Бросив украдкой взгляд на жену, он увидел на ее лице нерешительность.

– Послушай, скажи наконец то, что хочешь! – Скотт едва не сорвался на крик. – Скажи бога ради – и гора с плеч.

Он увидел, как Лу нервно сглотнула и гладкая кожа на ее шее собралась в складку.

– Что сказать?

– Конечно. – Скотт резко кивнул головой. – Так и надо. Лучше всего делать вид, будто это я во всем виноват. И к тому же я идиот, которому безразлично, что за напасть на него свалилась. Я…

Он осекся, не успев закончить свою мысль. Нахлынувшая из глубины души волна раздражительности, невысказанные страхи – все это вкупе свело на нет всякие попытки прийти в сильный гнев. Человека в положении Скотта, мучающегося под гнетом непроходящего ужаса, самообладание посещает ненадолго: придет на мгновение-другое и вновь покинет.

– Ты знаешь, как я переживаю, – вздохнула Лу.

– Конечно знаю! – запальчиво отозвался Скотт. – Однако тебе не приходится платить по счетам!

– Ну вот, я же говорила, что ты сразу начнешь думать о работе.

– Бессмысленно спорить об этом. Твои заработки положения не спасут, и мы совершенно погрязнем в долгах. – Он устало пожал плечами. – В конце концов, какая разница? Они все равно ничего не нашли.

– Скотт, доктор сказал, что, возможно, для этого понадобятся целые месяцы! Врачи из-за тебя не успели даже закончить обследование. Как ты можешь…

– А что, они считают, я должен делать? – выпалил Скотт. – По-прежнему позволять им забавляться с собой? Да ты ведь не была там, ты ничего не знаешь. Они же со мной – как дети малые с новой игрушкой! Уменьшающийся человек! Боже всесильный! Уменьшающийся… Да у них при виде меня глаза загораются, как… Да что там! Ничего, кроме моего «невероятного катаболизма», их не интересует.

– Все это, по-моему, пустяки, – спокойно возразила Лу. – Это же одни из лучших в стране врачей.

– И одни из самых дорогих, – в пику жене заметил Скотт. – Если я их так чертовски заинтересовал, почему же они не позаботились о предоставлении мне права на бесплатное обследование? Кого-то из них я даже спросил об этом. Ты бы видела! Он взглянул на меня, будто я посягнул на честь его матери.

Лу молчала. От прерывистого дыхания ее грудь вздрагивала.

– Я устал быть подопытным кроликом, – продолжал Скотт, не желая вновь погрузиться в неуютную отчужденность молчания. – Я устал от исследований обмена веществ и анализов на содержание протеина; видеть не могу радиоактивный йод и воду с барием. Меня едва не свели с ума все эти рентгеновские снимки, лейкоциты и эритроциты и висящий на шее, как украшение, счетчик Гейгера. Боже, по тысяче раз на дню в меня тыкали градусником! Ты не представляешь себе, что это такое. Хуже инквизиторской пытки. А проку? Ни черта. Они же не нашли ни шиша. Да и никогда ничего не найдут. И за все это, спасибочки, я еще должен им тысячи долларов. Да я…

Скотт откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Гнев, вызванный сравнительным пустяком, не только не дал желаемой разрядки, но еще больше распалил.

– Они не успели закончить обследование, Скотт.

– А счета? Как быть с ними? Ты об этом подумала?

– Я думаю о твоем здоровье, – ответила Лу.

– А кто же из нас раньше постоянно дергался из-за того, что не хватало денег?

– Ты несправедлив ко мне.

– Неужели? Хорошо, ну, для начала, с чего это мы бросили Калифорнию и приехали сюда? Из-за меня? Это я, что ли, решил, что мне надо обязательно войти в дело Марти? Да мне и на старом месте было хорошо. Я не… – Скотт прерывисто вздохнул. – Забудь все, что я сказал. Извини меня, пожалуйста. И все же я не собираюсь возвращаться в Центр.

– Скотт, ты раздражен, тебя задели. Поэтому-то ты и не хочешь…

– Я не вернусь обратно, потому что это бессмысленно, – отрезал он.

Несколько миль они проехали в молчании. Затем Лу сказала:

– Скотт, неужели ты действительно думаешь, что я могла деньги ставить выше твоего здоровья?

Он не ответил.

– Неужели?

– Что говорить об этом, – пробормотал Скотт.

Утром следующего дня, субботы, Скотт получил целую пачку бланков из страховой компании, разорвал их на мелкие кусочки и выбросил в мусорную корзину. Затем, полный печальных, тягостных мыслей, вышел из дома. Во время долгой прогулки он думал о Боге, создавшем небо и землю в семь дней.

Каждый день Скотт уменьшался на одну седьмую дюйма.

В подвале царила тишина. Масляный обогреватель только что автоматически выключился и затих. Час назад смолкло сопровождаемое звяканьем сопение водяного насоса. Вслушиваясь в тишину, Скотт лежал под крышкой картонной коробки, чувствуя себя совершенно измотанным. И все же ему не спалось. Вынужденный жить как животное, он не лишился человеческого разума и не умел впадать в глубокий естественный сон зверя.

Паук появился около одиннадцати часов.

Скотт не мог точно знать, что было именно одиннадцать часов. Просто над головой еще раздавался шум шагов, а он помнил, что Лу обычно ложится спать около полуночи.

Скотт прислушивался к методичному царапанью лап паука по картонке. Хищник двигался от одного края крышки к другому, сползал вниз и вновь на нее забирался, с ужасающим терпением выискивая хоть какую-нибудь дырочку.

Черная вдова. Люди дали пауку такое название за то, что самки после спаривания, если представляется такая возможность, убивают и пожирают самцов.

Черный с блестящим отливом паук. Узкий треугольник ярко-красного цвета на его яйцевидном брюшке еще называют «песочными часами». Тварь обладает высокоразвитой нервной системой и памятью. Ее яд в двадцать раз опаснее яда гремучей змеи.

Черная вдова вновь забралась на крышку, под которой скрывался Скотт. Сейчас паук был чуть меньше его, через несколько дней будет одного размера с ним, а пройдет еще короткое время – станет уже больше Скотта.

От этой мысли стало как-то не по себе. Как же он тогда сможет убежать от гадины?

«Я должен выбраться из погреба», – мелькнула мысль.

Глаза закрылись. Скотт обмяк всем телом, в отчаянии ощущая полную беспомощность. Уже пять недель он пытается выбраться из погреба. Но теперь шансы на успех сведены почти к нулю, ведь его рост уменьшился в шесть раз по сравнению с первым днем заточения.

Опять послышалось царапанье, теперь уже возле картонной стенки.

Где-то там была маленькая дырочка, и в нее паук без труда мог просунуть одну из своих лап.

Скотт лежал, вздрагивая и прислушиваясь к тому, как скребутся колючие лапы хищника по цементу. Звук напоминал скрежет бритвы по наждачной бумаге. Хотя импровизированную постель отделяло от паука не меньше пяти дюймов, Скотта мучили кошмары. Наконец он с усилием закрыл глаза и тут же в отчаянии закричал:

– Пошел прочь! Пошел прочь!

Его голос прорезал пространство под крышкой пронзительным визгом, от которого у самого Скотта заболели барабанные перепонки. Он лежал, сильно вздрагивая всем телом, а паук неистово царапал лапами по картону и по цементу, подпрыгивал, ползал вокруг крышки, пытаясь пробраться внутрь.

Судорожно дергаясь, Скотт зарылся лицом в складки платка, обернутого вокруг губки. Воспаленный от диких страданий мозг пронзила мысль: «Если бы я только мог его убить! Тогда хоть последние дни протекли бы спокойно».

Примерно через час царапанье лап прекратилось – паук уполз. Скотт очнулся от оцепенения и опять почувствовал свое тело, покрытое липким потом, и пальцы, сведенные судорогой от холода и потрясения. Он лежал, прерывисто дыша приоткрытым ртом, губы его размякли от отчаянной борьбы с ужасом.

«Убить паука?»

От этой мысли кровь начала стыть в жилах.

Чуть позже Скотт забылся тревожным сном. Всю ночь он что-то бормотал, а его сознание мучили дикие кошмары.

3

Веки задрожали, и он открыл глаза. Только инстинкт подсказывал ему, что уже наступило утро. Под крышкой было еще темно. На вдохе из груди вырвался стон. Скотт соскочил с губки-кровати и осторожно начал приподниматься. Когда плечо коснулось крышки, он медленно пробрался в самый ее угол и, с огромным усилием встав во весь рост, сдвинул картонку в сторону.

На дворе, который был для Скотта уже отдельно существующим миром, шел дождь. В окна погреба сквозь всю в прорехах пелену из стекающих по стеклам капелек сочился тусклый свет, бросая на пол косые дрожащие тени и оставляя колышущиеся островки бледно-желтого цвета.

Первым делом Скотт совершил свой ежедневный первоочередной ритуал: спустился с цементной подставки и прошел к деревянной линейке, прислоненной к колесам огромной желтой косилки – там, где он когда-то эту линейку установил.

Скотт прижался всем телом к размеченной делениями поверхности и положил правую руку на макушку. Затем, не убирая руки, отступил назад и посмотрел на линейку.

Вообще-то, на линейках нет делений для седьмых частей дюйма – он поставил их сам.

Ребро ладони заслоняло отметку пяти седьмых дюйма. Рука безвольно упала, ударившись о бедро.

«А чего же ты ожидал?» – спросил его рассудок. Скотт не смог бы ответить на этот вопрос. Он недоумевал, зачем подвергает себя этой пытке, упорствуя в столь бессмысленном самоистязании. Конечно, он уже не надеялся на то, что процесс уменьшения остановится и что в немногие оставшиеся ему дни начнется действие введенных препаратов. Но тогда зачем? Было ли это частью принятого когда-то решения испить чашу до дна? Если так, то насколько же бессмысленно это было сейчас. Никто и никогда не узнает о том, как он провел свои последние дни.

Скотт медленно шел по холодному цементному полу. Лишь слабый стук да шуршание дождя по окнам нарушали тишину. Откуда-то издалека доносилась легкая барабанная дробь – вероятно, это дождь выбивал чечетку по двери-крышке погреба.

Не останавливаясь, Скотт машинально взглянул на верхний край скалы. Паука там не было.

Он с трудом пробрался под выступающими корнями – ножками дерева с одеждой – к ступеньке высотой в двенадцать дюймов, ведущей к огромной черной пещере, в которой стояли бак и водяной насос.

«Двенадцать дюймов…» – подумал Скотт, медленно спускаясь вниз по веревочной лестнице, которую сам сделал и прикрепил к кирпичу, стоявшему на ступеньке.

Всего двенадцать дюймов, но для него-то они были все равно что сто футов для человека нормального роста.

Скотт полз по лестнице очень осторожно, потому что при каждом движении больно ударялся костяшками пальцев о шершавую цементную стену.

Надо было раньше позаботиться о том, чтобы лестница не прижималась вплотную к стене. Но что поделаешь, теперь уже поздно: он стал слишком маленьким, чтобы исправить эту ошибку. Даже до боли в мышцах и суставах вытягивая тело, он уже с трудом доставал ногой до следующей провисающей ступеньки, потом еще до одной… И так до конца лестницы.

Поморщившись, Скотт плеснул в лицо студеной водой. Он едва достает до края наперстка. Через два дня ему не по силам будет и это. Вполне вероятно, что он не сможет спуститься по веревочной лестнице. Что же будет тогда?

Стараясь не думать о бесконечно множащихся проблемах, он пил пригоршнями холодную колодезную воду – пока не стало ломить зубы. Затем вытер о халат лицо и руки и вернулся к лестнице.

На полпути наверх Скотту пришлось остановиться, чтобы передохнуть. Он висел, перекинув руки через ступеньку, сделанную из обыкновенной ниточки.

«А что, если паук появится сейчас у верхнего конца лестницы? Что, если поползет вниз прямо на меня?» Скотта передернуло. «Довольно!» – обратился он с мольбой к рассудку.

Но на самом деле спасаться от паука было бы много сложнее, если бы рассудок постоянно не готовил Скотта к худшему и перед глазами не стояли бы все время картины дикой расправы гадины с ним.

Одолеваемый страхом, Скотт снова нервно сглотнул. Да, нужно всегда быть готовым к худшему. Глотать было больно.

– О боже, – пробормотал он. Только на милость Бога теперь и оставалось уповать.

В зловещей тишине Скотт дополз до конца лестницы и направился к холодильнику, от которого его отделяла добрая четверть мили.

Мимо огромных колец шланга, рукоятки грабель (для него – толщиной с дерево), мимо колес косилки, размером с дом, мимо плетеного стола, высотой в полхолодильника, который, в свою очередь, вздымался подобно десятиэтажному зданию. От голода у Скотта уже начало сосать под ложечкой.

Он стоял, запрокинув голову, и глядел на белую громаду. Ему не надо было рисовать в воображении облака, плывущие над цилиндрическим выступом холодильника, Скотт и так видел в нем вершину высоченной горы, путь до которой составлял не одну милю.

Взгляд упал вниз. Скотт заохал, но вдруг затих, услышав прерывистый грохот. Сотрясая пол, опять заработал масляный обогреватель. Скотт так и не смог привыкнуть к этому ужасному звуку. Включаясь, обогреватель всякий раз взрывался каким-то особенным ревом. Но что еще хуже: казалось, что с каждым днем его грохот становится все громче и громче.

Долгое время, как показалось Скотту, он простоял в нерешительности, глядя на белые, как клавиши пианино, ножки холодильника. Стряхнув наконец с себя мрачную подавленность, сделал резкий вдох. Стоять так без конца не имеет никакого смысла: либо он доберется до печенья, либо умрет с голоду.

Погруженный в разработку плана, Скотт шел вокруг плетеного стола.

Как и на всякую горную вершину, на верх холодильника можно было забраться разными путями. Но все они были не из легких. Он мог бы попробовать взобраться по лестнице, прислоненной к топливному баку, который стоял рядом с косилкой, на его крышку (а для Скотта уже это было почти равно покорению Эвереста), по ней пройти к груде картонных коробок, перебежать по широкому кожаному чемодану Луизы к нитке, свисающей с холодильника, и по ней вскарабкаться к цели. Он также мог попробовать залезть на красный, с ножками крест-накрест, столик, с него перепрыгнуть на картонки, опять же пройти по чемодану к нитке и по ней забраться наверх. И был еще один путь: попытаться залезть на стоящий рядом с холодильником плетеный стол и уже с него начать долгий и опасный подъем по свисающей с белой громады нитке.

Скотт отвернулся от холодильника и посмотрел в противоположный конец погреба – на стену скалы, на принадлежности для крокета, на поставленные друг на друга садовые кресла, на пляжный зонтик, украшенный пестрым рисунком, на оливкового цвета складные брезентовые стулья. Он глядел на все это глазами, в которых застыло отчаяние.

«Неужели нет иного пути наверх? Неужели, кроме этого злосчастного печенья, в погребе нет больше ничего съестного?»

Взгляд Скотта медленно двинулся по верхнему краю скалы. Там, наверху, лежал еще один-единственный засохший ломтик хлеба. Но Скотт знал, что туда он ни за что не полезет: страх, внушенный пауком, подавлял все. Даже голод не заставил бы его снова забраться на скалу.

Вдруг Скотт подумал: «А пауки съедобны?» От отвращения в желудке что-то протестующе забурчало.

Он выкинул эту мысль из головы и вновь обратился к стоявшей перед ним задаче.

Во-первых, трудность заключалась в том, что с голыми руками ему ни за что было не забраться наверх.

Скотт прошел к противоположной стене погреба. Через изношенные подошвы сандалий леденящий холод пола обжигал ступни.

В сумраке отбрасываемой топливным баком тени он пролез сквозь обтрепанные края щели в картонной коробке. А что, если паук подкарауливает его там? Скотт замер – одна нога в коробке, другая снаружи, – сердце готово было выпрыгнуть из груди. Он сделал глубокий вдох, придавший ему решительности, и сказал себе: «Это же всего лишь паук, а не опытный тактик».

Заползая все дальше в заплесневелую глубину картонки, Скотт безуспешно пытался убедить себя в том, что паук не был разумным существом, а жил, подчиняясь лишь инстинктам.

Потянувшись за ниткой, Скотт коснулся холодного металла и тут же отдернул руку. Но все же предпринял еще одну попытку. Оказалось, что напугала его обыкновенная булавка. Губы скривились. Обыкновенная булавка… Ему она представлялась рыцарским копьем.

Найдя нитку, Скотт размотал ее примерно на восемь дюймов и потом, скрежеща от напряжения зубами, целую минуту тянул, дергал ее, пока наконец не оторвал от катушки размером с бочонок.

Вытащив нитку из картонки, он вернулся с ней к плетеному столу. Затем совершил поход к штабелю бревен, где отломал колышек длиной с половину своей руки. Отнеся свою добычу к столу, он привязал к ней нитку. Теперь Скотт был готов.

Первый бросок труда не составлял: как две лозы, ножку стола обвивали два прутика толщиной с тело Скотта. Тремя дюймами ниже первой полки стола прутики, оторвавшись от ножки, устремлялись под углом к полке, а затем, описав дугу, вновь сплетались около ножки, уже тремя дюймами выше полки.

Скотт бросил колышек в пространство между ножкой стола и одним из оторвавшихся прутиков. Раз, два. С третьей попытки ему удалось попасть в цель, после чего он осторожно подтащил колышек на себя так, чтобы тот прочно засел между ножкой и прутиком.

Упираясь ступнями в ножку стола, Скотт полез вверх; тело его при этом раскачивалось на нитке в разные стороны.

Преодолев первый этап подъема, он подтянул снизу нитку, вытащил из щели между прутиками и ножкой стола колышек и приготовился к следующему этапу. С четвертой попытки ему удалось метнуть колышек прямо в зазор между двумя прутиками плетеной полки. Наконец он по нитке взобрался наверх.

Едва чувствуя свое тело, тяжело дыша, Скотт растянулся на полке. Несколько минут спустя он сел и посмотрел вниз – для него до пола было футов пятьдесят. Скотт уже был измотан, а подъем наверх еще только начался.

Далеко, в другом конце погреба, с шипением запыхтел насос. Прислушиваясь к этому вновь ожившему звуку, Скотт вглядывался в широкий навес, образованный крышкой стола, до которого было еще пятьдесят футов.

– Вперед, – прохрипел он чуть слышно, – вперед, вперед, вперед, вперед.

Скотт встал на ноги и, сделав глубокий вдох, бросил колышек в то место, где отбившиеся от ножки стола два прутика вновь подошли к ней и переплелись. И тут же отскочил в сторону, так как колышек в цель не попал и теперь всей своей тяжестью падал на него сверху. Правая нога соскользнула в зазор в плетеной полке, и Скотт едва успел вцепиться в поперечные прутики, чтобы не угодить всем телом в ловушку. Некоторое время он так и висел – с одной ногой, болтающейся в воздухе под полкой. Затем, не в силах сдержать стон, подергал ногу вверх и вниз, освободил ее и рывком встал, сморщившись от боли. Он подумал, что, вероятно, растянул сухожилие. Стиснув зубы, Скотт с громким присвистом выдохнул воздух из легких. Больное горло, растяжение ноги, голод, усталость… Что еще поджидает его?

Напрягаясь до дрожи в мышцах, он двенадцать раз бросал колышек, пока наконец не попал в цель. Потянув нитку назад до полного ее натяжения, Скотт, яростно скрежеща от напряжения зубами, сквозь которые пробивалось горячее дыхание, полез по ней вверх – предстояло преодолеть еще тридцать пять футов. Во время подъема Скотт не обращал внимания на жгучую боль в мышцах, но, добравшись до разветвления прутиков и протиснув тело между одним из них и ножкой стола, замер в изнеможении, полулежа, частью свисая, жадно хватая ртом воздух, не в силах сдержать нервную дрожь в теле.

«Я должен передохнуть, – сказал себе Скотт. – Все, больше двигаться не могу».

И погреб поплыл у него перед глазами.

На той неделе, когда рост его был пять футов три дюйма, Скотт поехал навестить мать. Во время их предыдущей встречи он был на семь дюймов выше.

Страх холодными тисками сжал сердце, когда Скотт шел по Бруклин-стрит к каменному, коричневого цвета дому, в котором жила его мать. На улице двое ребят играли в мяч. Один из них пропустил удар, и мяч отскочил в сторону Скотта. Тот нагнулся было, чтобы поднять его.

Но вдруг один из мальчишек крикнул:

– Кидай сюда, малыш!

Скотта передернуло, будто от удара током, и он с силой швырнул мяч обратно.

– Неплохой удар, малыш! – воскликнул мальчишка.

Скотт пошел дальше. Лицо его было мертвенно-бледным.

Невыносимо было и время, проведенное вместе с матерью. Он прекрасно помнил все детали. Поначалу мать старалась не касаться больной темы и переводила разговор на Марти, Терезу и их сына Билла, на Луизу и Бет, рассказывала о своей спокойной и радостной жизни, которую вела благодаря постоянным заботам Марти. Затем мать накрыла на стол. Тарелки, чашки, мясные блюда, пирожные – все стояло в строгом, давно заведенном порядке. Скотт сел рядом с ней. Он чувствовал себя совершенно разбитым. Кофе лишь обжигал ему горло, а пирожные казались абсолютно безвкусными.

Наконец, уже поздно вечером, мать заговорила о главном:

– А это, ну, что у тебя… Тебя лечили от этого?

Скотт отлично знал, что именно она хотела услышать, и рассказал ей о Центре и о проведенных исследованиях.

Некоторое облегчение разгладило морщины на нежно-розовом лице матери.

– Хорошо, – кивнула она. – Хорошо. Врачи тебя вылечат. Ведь сейчас они все могут. Абсолютно все.

На этом разговор и закончился.

На обратном пути Скотт чувствовал себя отвратительно. Он ожидал от матери чего угодно, но только не такой реакции на его недуг.

Дома, на кухне, Луиза буквально загнала его в угол, настаивая на его возвращении в Центр, чтобы врачи могли закончить обследование.

Сама она будет работать. Бет отправит в ясли. Все будет нормально. Голос Лу, сначала твердый и уверенный, вдруг сорвался на приглушенные рыдания, в которых звучали страх и отчаяние.

Скотт, пытаясь успокоить Лу, обнял ее и хотел заглянуть ей в глаза, но только в очередной раз увидел, насколько он стал ниже ростом. Его снова охватило чувство собственной неполноценности.

– Ну ладно, – сказал он жене, – ладно. Я вернусь в Центр. Правда вернусь. Не плачь.

На следующее утро он получил письмо из Центра, в котором говорилось, что в силу необычайной природы его заболевания, изучение которого может внести неоценимый вклад в развитие медицины, врачи согласились закончить обследование бесплатно.

Возвращение в Центр и все, что за ним последовало, Скотт помнил так, словно это было вчера. А затем – открытие врачей.

Скотт заморгал, и взгляд его ожил. Тяжело дыша и опираясь одной рукой о ножку стола, он поднялся на ноги. В том месте, где он теперь находился, два витых прутика совсем отошли от ножки стола, параллельно перекладинам, подпиравшим крышку, и устремились в разные стороны вверх. Параллельно каждому изгибу прутиков вверх, в пространство между крышкой стола и прутиками, подобно гигантским перилам, с каждой стороны были вставлены еще по три прута. Теперь нитка больше не нужна.

Скотт карабкался под углом в семьдесят градусов, наклоняясь к вертикальному пруту и пытаясь ухватиться за него рукой, потом подтягивал к нему тело; сандалии его при этом со скрипом скользили по перекладине. Наконец он метнулся к последней перекладине. Думая лишь о том, как бы забраться наверх, Скотт смог прогнать прочь все остальные мысли и надолго погрузиться в полное безразличие к любым ощущениям и проблемам; только сосущее чувство голода непрестанно напоминало о его плачевном положении.

Наконец, пыхтя, мучаясь, с саднящим ощущением в горле от жаркого дыхания он добрался до конца наклона и сел, втиснув тело между перекладиной и последним вертикальным прутом и безразлично глядя на нависшую над ним огромную крышку стола. Лицо его вдруг потемнело от отчаяния.

– Нет, – пробормотал он хриплым голосом.

Взглядом, полным боли, он огляделся вокруг. От края крышки стола его отделяли три фута, которые можно было бы преодолеть в прыжке. Но, даже сумей он допрыгнуть, ухватиться там не за что.

– Нет!

Неужели весь долгий и трудный путь он преодолел напрасно? Поверить в это Скотт не мог – не смел даже допустить такую мысль. Веки его тяжело опустились.

«Оттолкнусь и полечу, – думал он. – И упаду на пол. Сил моих больше нет».

Скотт опять закрыл глаза. От нервного напряжения на скулах заходили желваки. Вниз он ни за что не бросится, ни за что на свете. А если и упадет на пол, то лишь по несчастной случайности, пытаясь допрыгнуть до края крышки.

В поисках выхода Скотт ползал по горизонтальной перекладине под самой крышкой стола. Выход должен быть. Должен!

Перейдя на поперечную перекладину, Скотт неожиданно нашел спасительную возможность. Под крышкой стола он увидел прибитую к ней деревянную планку в два раза толще его руки. В том месте, где два гвоздя отошли от крышки, планка выгнулась на четверть дюйма вниз. А для него четверть дюйма равноценна почти трем футам. Если ему удастся допрыгнуть до зазора между планкой и крышкой, можно будет ухватиться за планку и тогда уже забраться на крышку стола.

Тяжело дыша, Скотт сидел на перекладине и пристально смотрел на провисающую планку и на пространство, их разделяющее. Расстояние составляло по меньшей мере четыре фута.

Четыре фута пустого пространства!..

Он облизнул сухие губы. На улице усилился дождь. Скотт слышал, как тяжелые капли разбивались о подоконник. Угрюмый свет дождливого дня волнами падал на лицо. Скотт посмотрел на окно, от которого его отделял штабель бревен длиной в четверть мили. Вода бежала по стеклам замысловато, извивающимися ручейками, и от этого Скотту казалось, что с улицы на него смотрят огромные, глубоко ввалившиеся глаза.

Скотт отвернулся от окна. Стоять вот так, без действия, бессмысленно. Надо поесть. Не может быть и речи о том, чтобы спуститься вниз. Он должен подниматься. Скотт собрался с силами для прыжка. «Можно даже не успеть испугаться. И так закончится мое долгое невероятное приключение», – пронеслось в голове.

– Будь что будет, – сквозь зубы прошептал он.

И бросился вперед.

Скотт с такой силой ударился о планку руками, что те онемели. «Падаю!» – закричало сознание. Но вот руки перекинулись через планку, и, хватая ртом воздух, болтая ногами, Скотт повис над гибельной пустотой.

Не одну секунду его тело висело в воздухе. Наконец руки вновь стали слушаться, и он, восстановив дыхание, осторожно, мучительно вполз на планку и увидел перекладину, с которой прыгнул. Упираясь руками в крышку стола над головой, чтобы удержаться на планке, он с трудом сел и на некоторое время замер. Руки и ноги дрожали от нервного напряжения. Но самым сложным был последний этап подъема – на крышку стола.

Ему придется, стоя на гладкой, округлой поверхности планки, наклониться в сторону и закинуть руки на край стола. Насколько он знал, зацепиться там не за что. Все будет зависеть от того, удастся ли вдавить руки в поверхность стола с такой силой, чтобы одно только трение удержало тело на весу. А потом предстоит перелезть через край.

На какое-то мгновение Скоттом овладело сознание всей нелепости того, что с ним происходит: безумия мира, в котором он расстанется с жизнью, пытаясь забраться на крышку стола, которую нормальный человек мог бы без труда поднять одной рукой. Но он поспешил прогнать эти мысли: «Забудь об этом».

Скотт глубоко дышал, пока дрожь в руках и ногах не утихла. Затем медленно привстал на гладкой деревянной поверхности, помогая себе держать равновесие тем, что упирался руками в край крышки стола над головой. Сандалии были скользкими, и поэтому Скотт в любой момент мог сорваться с планки. Хотя без сандалий ногам будет зябко, придется с ними распрощаться. Осторожно, одну за другой, Скотт стряхнул обувь с ног и через мгновение услышал, как сандалии стукнулись об пол. Он вдруг качнулся, затем восстановил равновесие и, сделав вдох полной грудью, замер: «Готов!»

Оттолкнувшись что было сил от планки, он подался всем телом вперед, и ладони его с хлопком упали на поверхность стола. Взору предстало множество громадных предметов. Руки заскользили по дереву, Скотт стал цепляться за поверхность крышки пальцами, пытаясь вогнать в нее ногти. Но несмотря на все усилия, упорно сползал к краю стола, а тело своей тяжестью тянуло вниз.

– Не-е-ет, – приглушенно простонал Скотт.

Ему опять удалось рывком продвинуться вперед, он царапал пальцами по деревянной поверхности, отчаянным усилием вжимая в нее руки.

Вдруг Скотт увидел загнутый металлический прутик, который свисал в четверти дюйма от его пальцев. Либо он дотянется до прутика, либо упадет. Одной рукой Скотт продолжал отчаянно цепляться за крышку, загоняя под ногти занозы, вторую поднял и протянул к прутику.

«Осторожно!»

Поднятая рука опять шлепнулась на крышку стола, и пальцы, как когти агонизирующего хищника, впились в дерево. Скотт снова начал скользить к краю. В последнем бешеном рывке ему удалось схватиться за прут – и через мгновение он уже сжимал обеими руками его холодный металл. Раскачиваясь в воздухе ногами, напрягая весь остаток сил, Скотт наконец перетащил свое тело через край стола, выпустил из пальцев прут – который оказался ручкой банки из-под краски – и всей тяжестью упал на живот.

Он долго лежал в таком положении, не в силах пошевелиться, жадно наполняя легкие холодным воздухом. Его трясло от пережитого ужаса и физического перенапряжения. «Залез, – думал Скотт. – Залез, залез». Он был не в состоянии думать о чем-либо другом.

Как Скотт ни устал, мысль о победе согревала его и придавала уверенности.

4

Прошло некоторое время. Он нетвердо встал на ноги и огляделся.

Вся поверхность огромной крышки стола была завалена внушительного вида банками из-под краски, бутылками, склянками. Скотт пошел мимо этих исполинов. По дороге он забрался на полотно пилы с зазубренным краем и потом бежал что было мочи по ее гладкой и холодной как лед поверхности, чтобы быстрее вновь ступить на крышку стола.

Оранжевая краска. Скотт прошел мимо разрисованной яркими полосами банки. Голова его едва доходила до нижнего края этикетки. Он вспомнил, как когда-то подолгу красил здесь, внизу, садовые стулья. Но все это было в прошлом, от которого его отделяло роковое падение в погреб.

Запрокинув голову, Скотт глядел на запачканную оранжевой краской ручку кисточки, торчащую из склянки гигантских размеров. Всего какой-то день тому назад он мог бы удержать кисточку в руках. Теперь же она была в десять раз длиннее его тела. Для него она стала огромной полированной желтой дубиной с острым как нож концом.

Раздался громкий щелчок – и погреб опять наполнился сравнимым с шумом океана ревом масляного обогревателя. Сердце забилось учащенно, но через некоторое время его биение снова стало ровным. Нет, никогда он не сможет привыкнуть к этому всегда неожиданному, как гром среди ясного неба, оглушительному гулу обогревателя. Но, впрочем, все равно, ведь мучиться осталось не больше четырех дней.

Ноги начали замерзать – нельзя было терять ни секунды. Миновав пустые банки из-под краски, похожие на неуклюжих монстров, он вышел к свисающей перепутанными кольцами с крышки холодильника веревке толщиной с его тело.

Вот уж настоящее везение. Рядом с высящейся, как башня, коричневой бутылкой из-под скипидара Скотт нашел мятую тряпку розового цвета. Судорожно обмотал часть ее вокруг тела, подоткнул под ноги, а на оставшуюся свободной часть лег спиной, ощутив под собой морщинистую поверхность и провалившись в ее складки, как в перину. От тряпки густо пахло краской и скипидаром, но Скотту уже было все равно. Укутавшись, он вскоре погрузился в ласковые объятия тепла.

Запрокинув голову и прищурившись, Скотт смотрел на бесконечно далекую крышку холодильника. Оставалось преодолеть подъем в семьдесят пять футов. На стенке холодильника не было ни единой щербинки, в которую он мог бы поставить ногу. Точки опоры надо будет искать на самой веревке. Но, по всей видимости, все семьдесят пять футов придется преодолеть, подтягиваясь на руках.

Глаза закрылись, и некоторое время Скотт пролежал, не поднимая век. Медленно дыша, он старался максимально расслабиться. Если бы в желудке унялась острая боль, вызванная голодом, он смог бы уснуть. Но эта боль волнами обрушивалась на стенки желудка, и тот в ответ недовольно урчал. Скотт недоумевал: неужели ощущения не обманывали его и желудок был совершенно пуст?

Поймав себя на том, что он весь отдался мыслям о еде – о ростбифе, роняющем капли пряного соуса, и бифштексе, щедро посыпанном грибами с коричневыми краями и луком, – Скотт понял, что пора вставать. Пошевелив еще раз отогревшимися пальцами ног, он сбросил с себя покрывало и встал.

Только теперь он вспомнил о происхождении тряпки, под которой отогрелся.

Это был обрывок нижней юбки, когда-то принадлежавшей Лу, но уже давно изношенной и выброшенной в коробку со старым тряпьем. Подняв уголок тряпки, Скотт помял пальцами мягкую ткань и ощутил странную острую боль в груди и животе. Но уже не голод мучил его, а память об утраченном.

– Лу, – прошептал он, не в силах отвести взгляд от материи, которая когда-то касалась теплого, испускающего нежный аромат тела жены.

В сердцах Скотт бросил тряпку, и на лице его застыла суровая маска. Он поддал тряпку ногой и, потрясенный этим новым переживанием, отвернулся от нее и твердым шагом пошел к краю стола. Веревка оказалась такой толстой, что он не мог ухватиться за нее пальцами, – значит, придется ползти по ней, как по дереву.

К счастью, веревка свисала так, что первую часть пути Скотт смог преодолеть на четвереньках.

Он подергал веревку изо всех сил вниз, чтобы проверить, прочно ли она закреплена. Веревка чуть-чуть поддалась, потом натянулась. Скотт подергал еще раз: все, прочно держится. Но это означало крушение всех его надежд на то, что ему удастся вместе с веревкой сбросить вниз коробку печенья, лежавшую на скрученной кольцами на крышке холодильника веревке. До этого момента Скотт питал некоторую надежду на успех своего замысла.

– Ладно, – вздохнул Скотт и, набрав в легкие побольше воздуха, полез вверх.

Карабкаясь по веревке, он пользовался приемами, при помощи которых жители побережий южных морей забираются на кокосовые пальмы: колени подбирал повыше, тело выгибал дугой, сдавливая веревку ступнями, обхватив ее руками и цепляясь за нее пальцами. Не глядя вниз, Скотт упорно поднимался.

Тяжело задышав, он напряг все мышцы, судорожно вжимаясь телом в веревку, которая сползла на несколько дюймов, а для него – на несколько футов вниз. Веревка заходила из стороны в сторону, извиваясь легкими волнами, а он висел на ней, дрожа всем телом.

Через несколько мгновений раскачивание прекратилось, и Скотт опять полез вверх, но теперь много осторожнее.

Через пять минут он добрался до первой петли и уселся на ней верхом, как на качелях, крепко держась рукой за веревку и упираясь спиной в холодильник. От стенки холодильника веяло холодом, но халат Скотта был из толстой материи и отлично его защищал.

Скотт оглядел все необъятное пространство погреба, в котором жил. Где-то далеко – почти в миле от себя – он увидел край скалы, груду садовых кресел, крокетные принадлежности. Взгляд его двинулся дальше. Вон там огромная пещера с водяным насосом, дальше – гигантский водогрей, из-под которого выглядывает краешек крышки картонной коробки – ночного убежища Скотта.

Взгляд переместился еще дальше – и Скотт увидел обложку журнала.

Журнал лежал на подушечке на крышке металлического стола с ножками крест-накрест, стоявшего рядом с тем столом, с которого Скотт начал свой подъем по веревке. Раньше он не замечал журнала, потому что тот был скрыт жестянками из-под краски. На обложке была фотография женщины. Высокая, вряд ли красивая, но хорошенькая, в плотно облегающем красном свитере и не менее плотно сидящих черных шортах, закрывавших только бедра, она стояла, облокотившись на камень, и на лице ее сияло выражение довольства.

Скотт пристально глядел на фотографию дородной женщины: улыбаясь, она смотрела с обложки прямо на него.

Странно, подумал Скотт, сидя на веревке и болтая босыми ногами в воздухе, но он уже давно не испытывал желания. Тело нуждалось лишь в том, что поддерживало жизнь: в пище, одежде и тепле. Его существование в погребе, с того самого рокового зимнего дня, было подчинено одной цели: выжить. Иных желаний как бы и не существовало. Но сегодня он нашел обрывок нижней юбки Луизы и увидел огромную фотографию женщины.

Взглядом, полным любовного томления, он проследил очертания ее гигантского тела: два холма высокой пышной груди, легкую возвышенность живота, два столба длинных ног, уходящих пирамидой вверх.

Скотт не мог оторвать взгляд от женщины. Солнечный свет играл золотом в ее темно-каштановых волосах, и он словно чувствовал на губах их мягкую шелковистость. Ему казалось, что он вдыхал ароматное тепло ее тела. Мысленно скользя руками по стройным ногам, Скотт представлял, какая у нее гладкая кожа. Он представлял, как наполняет целые пригоршни этими податливыми грудями, мысленно вкушал сладость ее губ и тонкой струйкой вливал в себя теплый дурман ее дыхания. Содрогнувшись от охватившего его чувства бессилия, Скотт невольно раскачал веревку под собой.

– О боже, – прошептал он. – О боже, боже…

Он по многому изголодался.

49 дюймов

Выйдя из ванной с мокрым, распаренным после душа и бритья телом, он застал Лу в гостиной за вязаньем. Телевизор был выключен, и тишину нарушал лишь шелест редких машин за окнами дома. Скотт задержался в дверях, глядя на жену. На ней был желтый халат, наброшенный на ночную рубашку. Халат и рубашка, сшитые из шелка, плотно облегали округлые выступы ее грудей, широкие бедра, длинные прямые ноги. Скотт почувствовал в нижней части живота резкое покалывание, как от электрического разряда. Как долго он не испытывал ничего подобного: то запрет врачей из-за обследований, то работа, то бремя не покидающего души страха.

Лу взглянула на него и улыбнулась.

– У тебя такой свежий вид.

Не слова жены, не выражение ее лица, но что-то иное, необъяснимое, заставило его вспомнить о своем росте и прийти в крайнее смущение. Скривив губы в жалкое подобие улыбки, Скотт прошел к дивану и сел рядом с Лу, тут же пожалев о том, что сделал это.

– От тебя очень приятно пахнет, – потянув носом воздух, сказала Лу. Она имела в виду запах его лосьона для бритья.

Скотт что-то тихо буркнул себе под нос, глядя на правильные черты ее лица, на ее пшеничного цвета волосы, зачесанные назад и завязанные в хвостик ленточкой.

– Ты выглядишь хорошо, – сказал он. – Просто здорово.

– Здорово! – усмехнулась она. – Не я, а ты.

Скотт резко наклонился и поцеловал ее теплую шею. Лу в ответ медленно погладила его по щеке.

– Такая приятная, гладкая, – пробормотала она.

Он сглотнул. Было ли это игрой воображения, фантазией его самолюбия, или она действительно разговаривала с ним как с мальчиком? Скотт медленно убрал ладонь с горячей ноги жены и посмотрел на белую полоску, оставшуюся у него на пальце. Две недели назад ему пришлось снять обручальное кольцо из-за того, что пальцы стали слишком тонкими. Прочистив горло, он спросил без всякого интереса:

– Что ты вяжешь?

– Свитер для Бет, – ответила она.

– А-а…

Скотт молча сидел и смотрел, как жена ловко работает длинными спицами. Затем порывисто положил щеку ей на плечо. Мозг его тут же отметил: «Неверный ход». И от этого Скотт почувствовал себя совсем маленьким – ребенком, приникшим к матери. Однако он не пошевелился, думая, что было бы совсем уж нелепо сразу отодвинуться. Скотт чувствовал, как мерно поднималась и опускалась грудь Лу и как у него в животе что-то напряглось, да так и не отпустило.

– А что ты спать не идешь? Не хочешь? – тихо спросила Лу.

Он поджал губы, по спине у него пробежал озноб.

– Нет.

Опять показалось? А может, и вправду голос его, будто лишенный мужественности, звучал как-то слабо, по-детски? Скотт угрюмо посмотрел на треугольный вырез халата жены, на глубокую впадину между двумя высокими холмами ее грудей. От того, что он подавил в себе желание дотронуться до них, в пальцах возникла нервная дрожь.

– Ты устал? – спросила Лу.

– Нет. – Ответ получился слишком резким, и Скотт уже мягче поправился: – Немножко.

После некоторого молчания Лу спросила:

– А что же ты не доел мороженое?

Он со вздохом закрыл глаза. Может быть, это все и показалось ему, да что толку: он все равно сам чувствует себя мальчиком – нерешительным, ушедшим в себя, по глупости задумавшим пробудить желание в этой взрослой женщине.

– Может, тебе принести его сюда? – спросила жена.

– Нет!

Скотт убрал голову с ее плеча и, тяжело откинувшись на подушку, мрачно оглядел комнату. Вся она была какая-то безрадостная. Их мебель еще оставалась на старой квартире в Лос-Анджелесе, и здесь они поставили то, что Марти за ненадобностью и древностью хранил на чердаке. Угнетающая обстановка: стены темно-зеленого цвета, ни одной картинки, окно, завешенное бумагой вместо занавесок, потертый ковер, скрывающий часть поцарапанного пола.

– Что с тобой, дорогой? – спросила Лу.

– Ничего.

– Я что-то сделала не так?

– Нет.

– Тогда что?

– Говорю же – ничего.

– Что ж, пусть так, – прошептала Лу.

Неужели она ничего не понимает? Да, конечно, для нее настоящее испытание – жить в состоянии страшного напряжения, каждую секунду ожидая звонка, телеграммы, письма из Центра… Пока безрезультатно. И все же…

Скотт снова посмотрел на пышное тело жены, и у него перехватило дыхание. Его мучило не только физическое желание – и не столько оно, сколько страх встретить завтра и послезавтра уже без нее. Скотта изматывал ужас собственного положения, не поддающегося описанию.

Не несчастный случай вырвет его из ее жизни, не быстротечная болезнь, оставляющая человека в памяти родных и друзей таким, каким он был при жизни, в одночасье, безжалостно лишит его любви Лу. И не продолжительная болезнь, во время которой он, по крайней мере, оставался бы самим собой, и, хотя Лу смотрела бы на него с жалостью и страхом, во всяком случае, она видела бы перед собой человека, которого знала еще до начала болезни.

Его беда была страшнее, много ужаснее.

Так пройдут месяцы, может быть, даже год, если врачам не удастся остановить развитие недуга. День за днем он и Лу проживут вместе целый год, а процесс тем временем будет неуклонно продолжаться. Они будут есть за одним столом, спать в одной постели, а Скотт все будет уменьшаться. Они будут заботиться о Бет, слушать музыку, видеть друг друга каждый день, а он все будет уменьшаться. И каждый день он будет встречать какую-нибудь новую неприятность, свыкаться с каким-нибудь новым ужасным открытием. Он будет уменьшаться, и каждый день весь сложный механизм их взаимоотношений будет претерпевать какие-нибудь изменения.

Они будут смеяться: ведь это же невозможно – все время ходить с постными лицами. Ведь вероятно, однажды они посмеются какой-то шутке – и это будет момент веселого забвения всех страхов. А затем снова на них обрушится темным океаном, сметающим на своем пути все преграды, ужас: смех смолкнет и радости придет конец. И правда, от которой по телу бегут мурашки, правда о том, что он уменьшается, вернет все их страхи и омрачит жизнь.

– Лу.

Она повернула к нему голову. Скотт наклонился, чтобы поцеловать жену, но не смог дотянуться до ее губ. Придя в раздражение, он отчаянным движением встал коленом на диван и запустил правую руку в копну ее шелковистых волос, нервно надавливая ей на голову кончиками пальцев.

Резким движением отклонив голову Лу назад, Скотт впился в ее рот и вдавил ее своей тяжестью в подушку. Губы Лу, не ожидавшей такого поступка от мужа, были напряжены.

Скотт услышал, как упали на пол свитер и клубок и как приятно зашуршали в его сжимающихся пальцах шелковистые волосы жены. Он провел рукой по ее мягкой податливой груди. Оторвавшись от ее рта, впился своими полуоткрытыми губами в ее шею, сладостно-медленно покусывая зубами ее теплую кожу.

– Скотт! – задыхаясь, произнесла Лу.

От звука этого голоса он будто вмиг обессилел. И почувствовал, как внутри разливается холодная пустота. Почти устыдившись того, что сделал, Скотт отодвинулся от жены. Руки его безвольно сползли с теплого тела.

– Милый, что случилось? – спросила она.

– Разве ты сама не знаешь? – И Скотт неприятно поразился тому, как дрожит собственный голос. Быстрым движением он приложил руки к щекам и во взгляде жены прочел неожиданно пришедшее понимание.

– О милый, – сказала Лу, наклонившись к нему.

Теплыми губами она прижалась к его рту, а он все так и сидел, будто окаменев. Ее ласки, голос, поцелуй – все было лишено страсти, все было не так, как у женщины, страстно желающей своего мужа. В голосе Лу, в ее прикосновениях была только снисходительность доброй женщины, жалеющей беднягу, который захотел близости с ней.

Скотт отвернулся.

– Не надо, дорогой, – с мольбой в голосе произнесла Лу и взяла его за руку. – Откуда же мне было знать? Ведь в последние два месяца между нами ничего не было… даже ни одного поцелуя… ни одного…

– У нас совсем не было для этого времени, – откликнулся он.

– Так в этом-то все и дело, – продолжала Лу. – Как же я могла сдержать удивление? Разве не так?

Скотт сделал глотательное движение, и в горле у него раздался сухой щелчок.

– Может, и так, – произнес он едва слышно.

– Милый. – Она поцеловала его руку. – Не думай, будто я… будто я тебя оттолкнула.

Скотт засопел носом.

– Мне кажется, что… что это было бы немножко нелепо, – сказал он, стараясь казаться спокойным. – Со мной… вот таким. Это было бы…

– Милый, прошу тебя. – Она не дала ему договорить. – Ты все усложняешь.

– Посмотри на меня. Что уж тут усложнять?

– Скотт… Скотт… – И она прижала его маленькую ручку к своей щеке. – Если бы я могла хоть словом помочь.

Он смотрел в сторону, не решаясь встретиться взглядом с женой.

– Ты здесь ни при чем.

– Почему из Центра-то не звонят? Почему все никак не разгадают тайну болезни?

Теперь он знал, что мужская сила вся из него вышла. И даже помышлять о близости с Лу было как-то глупо.

– Обними меня, Скотт, – попросила Лу.

Несколько секунд он сидел неподвижно, опустив подбородок, с остановившимся, ничего не выражающим взглядом, который делал непроницаемой застывшую на его лице маску отчаяния. Отняв от лица правую руку, он попробовал обнять Лу, боясь, что руки не хватит, чтобы обхватить ее поясницу. Мышцы живота свело судорогой. Скотту хотелось подняться с дивана и уйти прочь. Он чувствовал себя тщедушным, нелепым созданием, смешным карликом, который вознамерился совратить нормальную женщину, и сидел, будто окаменев, чувствуя сквозь шелковую одежду тепло ее тела. Скотт скорее согласился бы умереть, чем сознаться жене в том, что под тяжестью ее руки у него ломило плечо.

– У нас могло… могло бы получиться. – В голосе Лу слышался призыв. – Мы…

Скотт как-то странно завертел головой, как будто высматривая путь к бегству.

– Хватит, Лу. Оставь это. Забудь об этом. Я был дураком…

Он чуть отодвинулся и до боли стиснул руки.

– Просто оставь это, – повторил он. – Оставь.

– Любимый, я бы не сказала, что это очень хорошо с твоей стороны, – запротестовала Лу. – Ты не думаешь, что…

– Нет, я не думаю! – резко ответил он. – И ты тоже так не думаешь.

– Скотт, я знаю, что тебе больно, но…

– Прошу, забудь об этом.

Глаза его были закрыты, сквозь сжатые зубы слова проходили чуть слышно и предостерегающе.

Лу молчала. А Скотт дышал так, будто ему не хватало воздуха. Комната, в которой они сидели, стала для него местом гибели всех надежд.

– Ладно, – наконец прошептала Лу.

Какое-то время Скотт покусывал нижнюю губу, а потом вдруг спросил:

– Ты написала об этом своим родителям?

– Моим родителям?

В глазах жены Скотт прочел удивление.

– Думаю, тебе следовало бы это сделать, – сказал он, тщательно контролируя собственный голос. Потом слабо пожал плечами: – Узнай, сможешь ли ты у них пожить. Ты понимаешь.

– Я не понимаю, Скотт.

– Что ж… не считаешь ли ты, что было бы полезно посмотреть правде в глаза?

– Скотт, чего ты хочешь?

Он опустил подбородок, чтобы скрыть нервное глотательное движение.

– Я хочу сделать необходимые распоряжения по поводу тебя и Бет на тот случай…

– Распоряжения! А что мы…

– Ты перестанешь наконец перебивать меня?

– Распоряжения! Что мы, мебель какая-нибудь, чтобы ты делал распоряжения… распоряжался нами как имуществом?

– Просто я стараюсь реально смотреть на вещи.

– Ты все время стараешься быть жестоким. И только потому, что я не знала, что…

– О, прекрати это, прекрати. Я вижу, с тобой бессмысленно пытаться говорить по-деловому.

– Ладно, давай по-деловому, – сказала она, и от сдерживаемого гнева у нее напряглось лицо. – Ты предлагаешь мне оставить тебя здесь и уехать с Бет? Это то, что ты называешь деловым подходом?

Он буквально впился пальцами в колени.

– А что, если в Центре ничего не найдут? Что, если они никогда ничего не найдут?

– Ты считаешь, что, если они ничего не найдут, я должна буду тебя оставить?

– Я считаю, что для тебя это будет лучше всего, – сказал он.

– Но я так не считаю!

И она заплакала, закрыв лицо руками; слезы просачивались между ее пальцами.

Скотт же, будто онемев и чувствуя себя совершенно беспомощным, лишь с грустью смотрел на ее вздрагивающие плечи.

– Извини меня, Лу, – сказал он, но в голосе его совсем не было раскаяния.

Она ничего не ответила – ее душили рыдания.

– Лу. Я… – Он протянул мертвенно-холодную руку и положил ее на колено жены. – Не плачь. Я не стою твоих слез.

Она помотала головой, будто оказалась перед сложной, неразрешимой проблемой. Затем шмыгнула носом и вытерла слезы.

– Вот, возьми.

Скотт протянул ей носовой платок, который достал из кармана халата.

Лу молча взяла платок и прижала к своим мокрым щекам.

– Прости, – после паузы выдавила она.

– Тебе не за что просить прощения. Это я виноват. Я сорвался, потому что почувствовал себя как-то глупо, нелепо.

«А теперь, – подумал Скотт, – я ударился в обратное: в самобичевание, самоуничижение. Воспаленный мозг способен на самые разные направления мысли, вплоть до полностью противоположных».

– Нет. – И она резко прижала ко лбу кончики пальцев. – Я не имею права… – Фраза повисла в воздухе. – Я постараюсь быть более понятливой.

На мгновение ее взгляд задержался на полоске белой кожи, оставшейся на его пальце от обручального кольца. Затем, вздохнув, она встала.

– Я пойду приму душ.

Скотт проследил взглядом, как она пересекла комнату и вышла в коридор. Он слышал ее шаги и щелчок замка в ванной комнате. Очень медленно Скотт встал и прошел в спальню.

Лежа в темноте, он глядел в потолок.

Пусть поэты и философы утверждают, что человек больше, чем просто кусок плоти, пусть они рассуждают о его непреходящей ценности и о величии его души. Да только все это чушь.

Приходилось ли им обнимать женщину руками, короткими настолько, что их невозможно свести у нее за спиной? Приходилось ли им спорить о своих мужских достоинствах с человеком, который в два раза выше ростом?

Лу вошла в спальню, сняла халат и положила его в изножье кровати. В темноте Скотт услышал сухой шелест материи. Потом она села, и на ее половине прогнулся матрац. Затем она вытянула ноги, и Скотт услышал, как ее голова мягко упала на подушку. Весь в напряжении, он лежал, чего-то ожидая.

Через минуту Скотт услышал шелест шелковой ткани и почувствовал, как рука жены коснулась его груди.

– Что это такое? – спросила она тихо.

Скотт молчал.

Она приподнялась на локте.

– Скотт, это твое кольцо, – сказала она, ощупывая тонкую цепочку, и Скотт почувствовал, как та чуть-чуть врезалась ему в шею. – И ты давно носишь его вот так?

– С того времени, как снял с пальца, – ответил Скотт.

С минуту они молчали. Затем он услышал ее полный любви голос:

– О любимый!

Руки жены призывно обвились вокруг Скотта, и сквозь ее шелковую рубашку он вдруг почувствовал жар прижимающегося к нему тела. Она впилась в его рот своими ищущими губами и словно кошка вонзила ногти в его спину, отчего по всему телу Скотта пробежал озноб.

И вдруг к нему вернулась вся его сила, и притупившийся было голод по женскому телу вспыхнул вновь и вырвался на волю молчаливыми грубыми ласками. Его руки бегали по пылающему телу Лу, трогали и ласкали его. Открытым ртом он жадно хватал ее губы. Темнота комнаты ожила, и их переплетенные тела охватило пламя страсти. Слова были ни к чему. Ищущие руки, нетерпеливые толчки, кипение крови, сладкие мучения, от которых страсть томится еще больше, служили им лучше ненужных слов. Их тела говорили языком куда более понятным.

А когда все закончилось и ночь набросила на сознание Скотта свое тяжелое черное покрывало, он уснул, довольный, в теплых объятиях Лу. И хотя бы на одну ночь к нему вернулся душевный покой, канули в забытье все его страхи.

5

Вцепившись руками в край открытой коробки с печеньем, Скотт смотрел внутрь ошеломленным, неверящим взглядом.

Печенье испортилось.

Не отрываясь, он глядел на эту невероятную картину: грязное и подмокшее печенье было затянуто паутиной и покрыто плесенью. Теперь он вспомнил, но, увы, слишком поздно, что как раз над холодильником находилась кухонная раковина с протекающей трубой и что всякий раз, когда пользовались раковиной, вода капала в подвал.

Скотт онемел от неожиданности. Не было таких страшных слов, которые могли бы передать пережитое им потрясение, едва не лишившее его разума.

Он смотрел в коробку, раскрыв от удивления рот, и на лице его застыло бессмысленное выражение. «Теперь мне конец», – подумал Скотт. В каком-то смысле он уже смирился с возможностью такого исхода. Но в то же время режущие желудок спазмы голода лишали спокойствия, гнали прочь смирение; и жажда стала напоминать о себе болью и страшной сушью в горле.

Скотт резко замотал головой. Нет, не может быть, невозможно, чтобы, пройдя невероятно длинный путь, он так глупо его закончил.

– Нет, нет, нет… – глухо слетало с кривящихся от резких усилий губ Скотта, когда он карабкался через край коробки.

Держась руками за край, он вытянул ногу и ударил ею по краю печеньки. Пропитанная влагой, она мягко подалась под ударом, и вниз, на дно коробки, полетели отломившиеся мелкие крошки.

Обезумев от отчаяния, Скотт отпустил край коробки и съехал вниз по ее почти отвесной, покрытой глянцевой бумагой стенке, с такой силой ударившись о дно, что чуть не свернул себе шею.

Вскочив как безумный на ноги, он увидел, что стоит среди россыпи маленьких кусочков печенья, поднял один из них – и тот расползся в его руках мягкой кашицей, превратившись в комок грязи. Скотт стал перебирать кашицу пальцами, чтобы отыскать в ней хотя бы одну не тронутую порчей крошку. В нос ему ударил густой запах гнили. От острой рези в животе Скотт втянул щеки.

Стряхнув с рук остатки кашицы, он направился к пластам целого печенья. Дыша ртом, чтобы не чувствовать смрадного запаха гнили, он шел, проваливаясь в месиво, в которое превращались под его тяжестью кусочки сырого, прогнившего печенья.

Отодрав от целого пласта небольшой кусочек, Скотт разломил его. Соскоблив с одной из частей зеленый налет, он чуть-чуть надкусил печенье.

И тут же поспешно выплюнул крошку, давясь ее тошнотворным вкусом. Скотта била мелкая дрожь. Застыв на месте, он втягивал сквозь зубы воздух, пока не прошла тошнота.

Потом он резко сжал кулаки и обрушил удар на пласт печенья. Но взгляд застилали слезы, и Скотт промахнулся. Злобно выругавшись, ударил еще раз и теперь уже попал по пласту, отбив от него множество белых крошек.

– Проклятье! – прорычал Скотт и принялся пинать ногами пласт печенья, пока не разбил его на мелкие кусочки, которые разбросал, разметал ногами в разные стороны.

Совсем без сил, он припал к стенке из вощеной бумаги, прижавшись лицом к ее холодной хрустящей поверхности. Грудь его вздрагивала от прерывистого дыхания.

– Спокойно, спокойно, – слетел с губ шепотом совет рассудка.

– Заткнись, – прохрипел в ответ Скотт. – Заткнись! Это конец.

Он почувствовал, что упирается лбом в какой-то острый выступ, и резко убрал голову.

Вдруг его осенило.

Пространство между вощеной бумагой и стенкой коробки! Крошки, провалившиеся туда, должны были остаться сухими.

Издав полный радости хрип, Скотт вцепился пальцами в вощеную бумагу, пытаясь разорвать ее. Но пальцы заскользили по гладкой глянцевой поверхности, и он с глухим стуком упал на одно колено.

Пока Скотт поднимался, на него упала капля воды.

Когда первая капля, ударившись о его голову, рассыпалась фонтаном мелких брызг, в горле у него застрял испуганный крик. Вторая капля окатила его лицо холодной волной и на какой-то миг лишила зрения. Третья разбилась о правое плечо и разлетелась в стороны мелкими хрусталиками.

Хватая ртом воздух, он бросился назад, зацепился ногой за крошку, со всего размаху упал в лежащее толстым слоем холодное белое месиво, но, не теряя ни секунды, вырвал из него халат и руки, все перепачканные намокшим гнилым печеньем. В том месте, откуда он начал поспешное бегство, капли падали на дно одна за другой, все чаще и чаще, наполняя коробку ползущим туманом, который вмиг поглотил Скотта. Но и в тумане бегство продолжалось.

В дальнем конце коробки Скотт остановился и, развернувшись, посмотрел безумным взглядом на огромные капли воды, шумно падающие на вощеную бумагу. Он прижал ладонь к затылку. В голове шумело, как будто не капли, а удары завернутой в мягкую материю кувалды только что обрушились на нее.

– О боже мой, – хрипло пробормотал Скотт.

Соскользнув вниз по стенке из вощеной бумаги, он съехал прямо в месиво из гнилого печенья и теперь сидел в нем с закрытыми глазами, обхватив руками голову, чувствуя тонкие покалывания боли в горле.

Скотт поел, и боль в горле отпустила. Потом он напился каплями воды, оставшимися на вощеной бумаге, и принялся собирать в кучку пригодные для еды кусочки печенья.

Чуть раньше он прорвал ногой дырку в плотной вощеной бумаге и пролез в нее за гладкую шуршащую стенку. Теперь же, наевшись, стал перетаскивать в коробку кусочки сухого печенья и складывать их там в аккуратную кучку.

Покончив с этим, Скотт руками и ногами проделал в вощеной бумаге несколько дырочек, цепляясь за которые можно было бы забраться по бумажной стенке до верхнего края коробки. За один подъем он затаскивал по одному или два кусочка – в зависимости от их размеров. Вверх по необычной лестнице из дырочек в вощеной бумаге, затем через край коробки – и вниз по оберточной бумаге коробки, в которой он еще раньше проделал дырочки. На все это у него ушел час.

Потом Скотт в последний раз протиснулся за вощеную прокладку, чтобы убедиться в том, что не оставил ни одного съедобного кусочка печенья. Но обнаружил там только одну крошку. Скотт сжевал ее, заканчивая последний обход бывших залежей пищи, потом пролез через дырку обратно в коробку.

Скотт еще раз окинул взглядом внутренность коробки, но не нашел ничего, что еще можно было бы прихватить с собой. Он стоял среди обломков печенья, держа руки на бедрах и покачивая головой. В результате тяжких трудов он обеспечил себя пищей только на два дня. И в четверг ему опять будет нечего есть.

Скотт выбросил эту мысль из головы. У него и так хватало проблем. А о еде он будет думать, когда придет голодный четверг.

Наконец он выбрался из коробки.

Снаружи было много холоднее. Втянув голову в плечи, он весь трясся от холода. Халат, несмотря на то что Скотт отжал его изо всех сил, оставался мокрым. Вода на него попала с брызгами от падавших на стенки коробки капель.

Скотт сидел на толстом узле из веревки, держа одну руку на кучке добытых с невероятным трудом кусочков печенья. Они были слишком тяжелы для того, чтобы он мог перетащить их на себе. К тому же ему пришлось бы как минимум раз десять сползать вниз и подниматься обратно. А об этом не могло быть и речи. Поддавшись соблазну, он взял кусочек печенья величиной с кулак и, чавкая от удовольствия, принялся жевать его, напряженно думая о том, как выйти из положения.

Убедившись, что сделать это можно только одним способом, Скотт наконец со вздохом встал и повернулся спиной к коробке. «Нужна вощеная бумага, – подумал он. – Ладно, черт с ним. В конце концов, больше чем на два дня все это не затянется».

Напрягая до потери сознания мышцы рук и спины, изо всех сил упираясь ногами в стенку коробки, Скотт выдрал кусок бумаги размером с маленький коврик, оттащил его к краю крышки холодильника и там разложил. В центре этого коврика Скотт уложил пирамидой кусочки печенья, затем обернул их свободными краями бумаги и получил плотно завернутый, без единого зазора пакет высотой по колено.

Скотт лежал на животе на самом краю крышки холодильника и пристально глядел вниз. Он забрался даже выше далекой скалы, стоявшей на самой границе владений паука. Долго же будет лететь вниз его груз, и с какой силой он ударится о пол! А впрочем, в пакете были лишь маленькие кусочки печенья. Страшного ничего не будет, даже если они совсем раскрошатся. Пакет при ударе об пол рассыпаться не должен. И это самое главное.

Несмотря на пробирающий холод, он окинул взглядом погреб.

Да, конечно, когда в желудке что-то есть, жить становится чуть веселее. И для Скотта хотя бы на этот короткий миг погреб перестал быть холодной, голодной дырой, где отовсюду выглядывает смерть. Это было странное холодное царство, освещенное дрожащим светом, пробивающимся сквозь пелену дождя, царство вертикальных и горизонтальных поверхностей, серых и черных цветов, разбавленных лишь потускневшими от пыли красками хранящихся в нем предметов. Это было царство рычащих звуков и бегства без оглядки, царство раскатистых, оглушительных звуков, подобно тысяче громов сотрясающих воздух. Этот погреб был его домом.

Далеко внизу он увидел женщину-великаншу, которая смотрела на него снизу, все так же опираясь на свой камень, навечно застыв в этой позе рекламного призыва.

Вздыхая, он отполз назад и встал. Нельзя терять ни минуты, иначе можно просто-напросто замерзнуть. Скотт встал за своим узелком. Наклонившись всем телом вперед, пододвинул этот не чувствующий боли груз к краю крышки холодильника и несильным ударом ноги столкнул его вниз.

Тут же упав на живот, он проследил, как пакет грохнулся на пол и один раз подпрыгнул. Затем до него донеслось шуршание разворачивающейся бумаги. Скотт довольно улыбнулся. Груз не рассыпался.

Опять поднявшись на ноги, Скотт решил в последний раз пройтись по крышке холодильника, чтобы посмотреть, не оставил ли он на ней чего-нибудь полезного для себя. И нашел газету.

Аккуратно сложенная, она лежала на цилиндрической коробке проводки холодильника. Испещренные буковками страницы были покрыты пылью. В тех местах, куда попадали брызги от капавшей воды, дешевая бумага вздулась и текст совсем расплылся. Скотт увидел огромные буквы OST и понял, что это был экземпляр нью-йоркской «Глоб пост» – газеты, из-за которой он вынес уже столько страданий.

Он смотрел на пыльные листы, и в его памяти ожил тот день, когда домой к нему пришел с деловым предложением Мел Хаммер.

Марти как-то проговорился о таинственном недуге Скотта своему знакомому Кивани, через которого слухи поползли по всему городу.

Скотт не принял предложения журналиста, несмотря на то что ему очень нужны были деньги. Ведь хотя заключительную часть обследований медицинский центр провел бесплатно, оставался невыплаченным значительный долг за первую серию исследований. К тому же он не вернул еще пятьсот долларов Марти и не выплатил по прочим многочисленным счетам, накопившимся за долгую, тяжелую зиму. Он не заплатил за зимнюю одежду, купленную на всю семью, за отопление, много задолжал за лечение, потому что после стольких лет, прожитых в Лос-Анджелесе, они физически плохо переносили зиму на Восточном побережье.

Но Скотт пребывал в состоянии, которое он называл периодом гнева и в котором постоянно ощущал копившуюся внутри злобу. Он с гневом отклонил предложение журналиста.

– Нет, покорно благодарю, я не хочу быть предметом нездорового интереса болезненно любопытной толпы.

Он набросился на Лу, когда она, как ему показалось, поддержала его решение без должного чувства:

– Чего же ты хочешь? Чтобы я обеспечивал тебя, играя роль ярмарочного шута?

Еще говоря все это, он уже знал, что, поддаваясь гневу, ошибается и упреки его несправедливы. Но этим гневом пылала вся его душа. И этот гнев довел его до такого состояния, в котором он еще никогда не был: до состояния крайней раздражительности, причиной коей был один лишь страх.

Скотт отвернулся от газеты и подошел к веревке. Погрузившись в воспоминания, от которых в душе опять зашевелился гнев, он небрежно перекинул тело через край крышки холодильника и, цепляясь за веревку руками и ногами, заскользил вниз. Белая стена замелькала перед его глазами.

Гнев, проснувшийся в его душе от воспоминаний, был лишь слабым отголоском ярости, которая постоянно клокотала в его груди в те уже далекие теперь времена, – ярости, с которой он бросался, теряя рассудок, на всякого, кто, как ему казалось, пытался шутить над ним.

Он вспомнил тот день, когда ему послышалось, будто Терри сказала у него за спиной что-то неприятное. Он вспомнил, как, уже будучи ростом не выше Бет, он налетел на нее и стал уличать в якобы подслушанной им дерзости.

– Что ты слышал? – спросила она.

– То, что ты сказала обо мне!

– Ничего я о тебе не говорила.

– Зачем ты врешь? Я же не глухой!

– Я, значит, вру?

– Да, ты врешь. Но я и так знаю, что ты сказала. Ты всегда говоришь это обо мне за глаза.

– Ну, довольно, нам надоели твои истошные вопли. И все только потому, что ты брат Марти.

– Конечно, конечно, ты же жена хозяина, ты ведь здесь главная!

– Не говори со мной так!

Дальше – больше: вопли, крики – пустые и бессмысленные.

Пока наконец Марти с мрачным лицом не позвал его тихим, спокойным голосом в свой кабинет. Скотт стоял перед письменным столом и бросал исподлобья на брата свирепые взгляды, всем своим видом напоминая злобного гнома.

– Малыш, мне неприятно это говорить… – Марти чуть запнулся. – Может быть, до конца лечения тебе лучше будет не выходить из дома. Поверь, я знаю, каково тебе сейчас, и ни в чем тебя не виню. Но… понимаешь, невозможно серьезно заниматься работой, когда…

– Стало быть, ты меня увольняешь.

– Подожди, успокойся, малыш, – покачал головой Марти. – Я не увольняю тебя. Ты будешь получать зарплату. Но, конечно, несколько более скромную. Ты же знаешь, я ведь не очень богат. Но вам с Лу этого должно хватить. Да и потом, скоро все встанет на свои места. И с Божьей помощью со дня на день должен прийти заем из военного ведомства. Вот тогда…

С глухим стуком ноги Скотта коснулись крышки плетеного стола. Не останавливаясь, он бросился бежать через огромное пространство, поджимая от усилий губы, спрятанные в его густой, всклоченной белой бороде.

И зачем только он увидел эту газету и опять погрузился в бесплодные воспоминания? Ведь память такая пустая вещь. Все, что ей принадлежит, уже перестает быть собственностью человека. В памяти живут тени поступков и чувств, которые можно вернуть лишь в мыслях. Поэтому воспоминания не дают облегчения, а только ранят…

Скотт стоял на краю крышки стола и думал о том, как спуститься к свисающему прутику. Он стоял в нерешительности, переминаясь с ноги на ногу и осторожно сгибая пальцы освободившейся ноги. У него опять начали мерзнуть ступни. Напомнила о себе боль в правой ноге. Во время сбора кусочков печенья он забыл о холоде и боли, потому что тело его от постоянного движения разминалось и разогревалось. В довершение всего у него опять заболело горло.

Скотт подошел к жестянке из-под краски, за ручку которой он ухватился, забираясь на стол, навалился на нее спиной и попробовал сдвинуть с места. Жестянка не поддалась. Развернувшись, он уперся покрепче ногами в пол и уже руками толкнул ее изо всех сил. Тщетно. Тяжело дыша от перенапряжения, Скотт зашел с другой стороны. С огромным усилием, но ему все-таки удалось выгнуть ручку жестянки так, что она теперь перегибалась через край стола.

Переведя дыхание, он уцепился руками за конец ручки, повис в воздухе и, нащупав ногами прутик, надавил на него всей тяжестью тела.

Скотт осторожно положил ладонь на крышку стола. Затем, поймав равновесие, выпустил из пальцев ручку жестянки и быстро спустился вниз. Ноги соскользнули с края прутика, но он судорожно выкинул вперед руки и успел ухватиться за него. После этого опять заполз на прутик.

Через несколько секунд Скотт уже прыгал по перекладине стола.

Спуск по прутьям, выложенным лесенкой, не представлял трудности. Он был настолько прост, что Скотт, расслабившись, вновь погрузился в воспоминания. То скользя, то медленно и осторожно спускаясь по прутьям, он думал о том вечере, когда вернулся домой из магазина после разговора с Марти.

Он вспомнил, что вернулся домой, когда Лу с Бет ушли в магазин. В квартире было удивительно тихо. Скотт вспомнил, как зашел в спальню и, устроившись на краешке кровати, долго сидел, безотрывно глядя на свои болтающиеся в воздухе ноги.

Теперь уже трудно было сказать, как долго он сидел так, пока не поднял взгляд на висевший с внутренней стороны двери комплект своей одежды. Встав с кровати, он подошел к двери. Чтобы дотянуться до вещей, ему приходилось забираться на стул. На мгновение он задержался с отчаянно тяжелым стулом в руках, потом, сам не зная зачем, снял с вешалки свою куртку и надел ее.

Стоя перед зеркалом высотой в человеческий рост, Скотт вглядывался в свое отражение.

Сначала он просто стоял и смотрел – руки его тонули в свободно болтающихся пустых черных рукавах, полы куртки, висевшей на нем огромным мешком, доходили почти до щиколоток. Он даже как-то не успел удивиться тому, как нелепо смотрелся в таком наряде, и лишь побледнел. Но по-прежнему не отводил взгляда от зеркала.

А потом его будто стукнуло по голове. Словно он увидел это в первый раз.

На нем была его куртка!

Скотт хрипло захихикал. Но вдруг умолк. И в полной тишине изумленно стал разглядывать свое отражение.

Он увидел ребенка, играющего во взрослого, и его стал разбирать глухой смех. Грудь заходила ходуном от сдерживаемого хохота, который больше напоминал рыдания.

Не в силах подавить в себе этот рыдающий смех, который душил его и прерывисто вырывался наружу сквозь дрожавшие губы, Скотт трясся всем телом.

Слезы брызнули из глаз и потекли ручьями по щекам. Он опять посмотрел в зеркало. Затем, пританцовывая, сделал шаг – куртка его распахнулась, пустые рукава разлетелись в разные стороны. Взвизгивая в сумасшедшем экстазе и согнувшись от колик в животе, он, как безумный, молотил себя кулаками по ногам. Смех вырывался из его горла коротким, прерывистым, придушенным хрипом. Скотт едва держался на ногах.

Ну и умора!

Он еще раз взмахнул рукавами и вдруг со всего размаха бухнулся на пол, смеясь и колотя по полу ногами. Производимый им при этом глухой стук привел Скотта в еще большее исступление. Он извивался всем телом, разметав руки, ноги в разные стороны, дико мотая головой, и с губ все срывался приглушенный смех, пока силы не оставили его вовсе. А потом, охая, он лежал на спине, не в силах пошевелиться, с мокрым от слез лицом. В правой ноге еще оставалось нервное подергивание. Ну и умора!

Внешне вполне спокойно он думал о том, что вот сейчас пойдет в ванную, возьмет лезвие и вскроет себе вены, и искренне недоумевал, почему он все еще лежит, глядя в потолок, когда можно так просто решить все проблемы: надо лишь пойти в ванную, взять лезвие и…

Скотт съехал по толстой, как веревка, нитке на полку плетеного стола. Затем, подергав нитку, стащил засевший наверху в расщелинах колышек, тут же укрепил его на полке и пополз вниз.

Как ни странно, но он никак не мог понять, почему все еще не покончил с собой. Безнадежность теперешнего положения, без сомнения, подсказывала именно такое решение всех проблем. Однако, хотя он часто жалел о том, что не смог решиться на этот последний шаг, Скотта всякий раз что-то останавливало.

Скотт не мог бы сказать, жалеет ли он о том, что не смог покончить с собой. Иногда ему казалось, что это его вовсе не волновало, а если и интересовало, то только в неясном, философском плане. Но с кем из философов случалось, как с ним, физическое уменьшение?

Ноги коснулись холодного пола, и Скотт, быстренько подобрав сброшенные сандалии, надел их – сандалии, сделанные им самим из прутиков. В них было много лучше, чем босиком. Теперь осталось оттащить пакет к ночному убежищу. После этого он сможет снять мокрый халат и, нежась в тепле, отдыхать и спокойно есть. Скотт подбежал к пакету, горя желанием как можно быстрее разделаться с работой.

Пакет оказался настолько тяжелым, что передвижение его давалось Скотту с большим трудом. Скотт продвинул пакет дюймов на десять и присел на него отдохнуть. Отдышавшись, он встал и протолкнул пакет еще дальше. Позади остались два массивных стола, скрученный шланг, садовая косилка, огромная лестница, широкая, вся в островках света, равнина, которая вела к водогрею.

Последние двадцать пять дюймов он волок свой запас еды, двигаясь спиной вперед, перегнувшись в поясе и рыча от натуги. Еще несколько минут – и он будет в безопасности, в теплой и мягкой постели, с сытым желудком. Стиснув зубы от усилия, Скотт резко поддернул пакет к подножию цементной глыбы. Жизнь все-таки стоила того, чтобы бороться за нее, даже если всю радость составляли самые простые физические удовольствия: пища, вода, тепло. Скотт почувствовал себя счастливым.

И вдруг вскрикнул.

Огромный паук уже поджидал его, свисая с верхнего края глыбы.

На какой-то миг их глаза встретились. Скотт застыл на месте у подножия глыбы, в ужасе глядя вверх.

Вдруг длинные черные лапы зашевелились, и, издав приглушенный стон, Скотт бросился в один из двух проходов, проделанных в глыбе. Убегая по сырому тоннелю, он услышал, как паук грузно свалился на пол.

«Так нечестно!» – прокричал его рассудок в отчаянии и ярости.

И это была последняя мысль Скотта. Панический ужас железными объятиями сковал его мозг, лишив всякой способности думать. Боль в ноге мигом прошла, усталости как не бывало. Остался только ужас.

Выскочив наружу с другой стороны цементной глыбы, он бросил через плечо взгляд на черную раскачивающуюся тень паука, бежавшего за ним по темному тоннелю. Глубокий, во всю силу легких, вдох – и Скотт устремился к цистерне с топливом. Не было смысла бежать к кладке бревен: паук перехватил бы его на полдороге.

Мчась к сломанной коробке, стоявшей под цистерной, он, ведомый одним лишь инстинктом самосохранения, еще точно не знал, что будет делать, когда добежит до нее. В картонке лежали тряпки. Возможно, зарывшись в них, он спрячется от паука.

Скотт больше не оглядывался: в этом не было никакой необходимости. Он и так знал, что огромное раздувшееся тело паука, дико раскачиваясь из стороны в сторону, неслось за ним на длинных черных лапах. Знал и то, что если даже добежит до коробки первым, то только благодаря тому, что у паука не хватало одной лапы.

В развевающемся вокруг тела халате, стуча по полу сандалиями, Скотт бежал через островки тусклого света. Чувствуя, как воздух обжигает горло, он яростно перебирал ногами. Вот уже над ним высится цистерна с топливом.

Когда несшийся по пятам паук оказался меньше чем в пяти дюймах от него, Скотт метнулся в тень от цистерны. Захрипев, он оттолкнулся ногами от цементного пола и прыгнул. Руки его отчаянно вцепились в свисавшую проволочку, и он медленно подтянул тело вверх. Затем, раскачавшись, влетел ногами вперед в отверстие в стенке картонки.

Болтая руками и ногами, он кувыркнулся в воздухе и упал на мягкую груду белья, а едва приподнявшись, услышал, что паук, скребя лапами по стенке коробки, ползет вверх. Скотт вскочил на ноги, но мягкое белье под ним провалилось, и он, потеряв равновесие, упал. Нелепо растянувшись во весь рост, он бросил взгляд назад и увидел, что черный паук, яростно перебирая ногами, появился в треугольном вырезе в стенке картонки. Не мешкая, гадина протиснула свое тело внутрь и прыгнула вниз.

Со стоном Скотт привстал, но снова упал, ступив ногой в углубление в горе белья. Гора качнулась дважды. Первый раз, когда на нее упал Скотт, второй – когда на нее свалилось тело паука, который тут же бросился к своей жертве.

Барахтаясь в белье, Скотт уже не успел бы встать на ноги. В отчаянии оттолкнувшись ногами от мягкого кома, он упал навзничь. Приподнялся, опять грузно свалился и принялся яростно работать руками, чтобы выбраться на свободу. Но все больше запутывался. Паук уже почти добрался до него.

Из глотки Скотта вырвался пронзительный крик отчаяния. Почувствовав, что паук поставил на его лодыжку одну из лап, он резко отпрянул назад. И свалился в открытую швейную коробку, захрипев от боли и неожиданности. Руки его все еще машинально двигались, как будто он пытался что-то нащупать. Огромный паук спрыгнул вниз и пополз по его ногам. Скотт завизжал от ужаса и отвращения.

Вдруг рука Скотта легла на холодный металл. Булавка! Едва дыша, он оттолкнулся ногами от белья и, падая навзничь, потянул на себя обеими руками булавку. Когда паук прыгнул на него, Скотт воткнул ее, как копье, в живот гадины. Булавка заходила в его руках под тяжестью паучьего тела.

Паук дернулся назад и, соскочив с острия, отлетел на несколько дюймов. Выждав какое-то мгновение, он вновь бросился в наступление. Скотт встал на левое колено, правую ногу отставил для упора назад, головку булавки положил себе на бедро и, крепко держа свое оружие в напряженных до боли руках, изготовился к отражению второго нападения.

И опять паук напоролся на острие булавки, и опять отскочил назад, содрав одной из своих шевелящихся в воздухе колючих лап кожу на левом виске Скотта.

– Сдохни! Сдохни! Сдохни! – пронзительно кричал Скотт, едва ли отдавая себе в этом отчет.

Паук не издох – в нескольких дюймах от Скотта он дико дергался всем телом, будто не понимая, почему не может схватить наконец свою жертву. И вдруг опять бросился вперед.

На этот раз острие едва ли задело его, потому что он остановился и поспешно отполз назад. Не меняя положения, Скотт пристально следил за гадиной. Тяжелая булавка чуть-чуть дрожала в его руках, но острие было неизменно направлено на паука. Ощущение тяжести, оставленное на ногах пауком, не прошло, место, где была содрана кожа, ныло. Скотт прищурился, пытаясь разглядеть своего врага, почти слившегося с мраком теней.

Скотт не помнил, как долго он так стоял и смотрел. Он не заметил никакого движения, но вдруг, как по волшебству, среди теней никого не оказалось.

От изумления странный звук – не то хрип, не то крик – задрожал у него в горле. Он встал на онемевшие ноги и огляделся кругом. С дальнего конца погреба донесся рев вновь заработавшего масляного обогревателя. С бьющимся сердцем Скотт резко развернулся, в ужасе подумав, что паук вот-вот обрушится ему на голову.

Скотт долго крутился так на одном месте, с трудом удерживая в руках единственное оружие – тяжелую булавку. Наконец его осенило: паук уполз.

Скотт почувствовал огромное облегчение, и на него волной обрушилась усталость. Булавка вдруг показалась неподъемной и выпала из рук, с грохотом ударившись о деревянное дно коробки. Ноги подкосились, и Скотт свалился мешком, стукнувшись головой о булавку, которая только что спасла ему жизнь.

Некоторое время он лежал так, довольный, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Паук уполз. Он его прогнал.

Но очень скоро радость омрачилась мыслью, что паук все же еще жив и, возможно, поджидает его на полу, готовый наброситься, как только Скотт вылезет из коробки. А может быть, паук опять караулит его под водогреем.

Скотт перевернулся на живот и уткнул лицо в руки. Чего он добился в итоге? На самом деле он все еще был во власти паука. Он не в силах всюду носить с собой булавку, а через день-другой вообще не сможет поднять ее.

Но даже если паук настолько испугался, что больше уже не решится напасть на него (во что Скотт ни капли не верил), все равно оставалось еще очень много проблем: через два дня опять будет нечего есть, с каждым днем становится все труднее доставать воду, каждый день приходится перекраивать и ушивать халат, нет никакой возможности выбраться из подвала… Но самое страшное – его постоянно, не отпуская, мучил страх перед тем, что должно было случиться в ночь с субботы на воскресенье.

Скотт с трудом встал на ноги и стал шарить в темноте руками, пока не нашел висевшую на петельках крышку коробки. Он перекинул ее и опустил на коробку. И вновь его окружила непроглядная тьма. «Что, если я задохнусь?» – подумал он. Нет, это его не волновало.

С тех пор как он стал совсем маленьким, ему постоянно приходилось убегать: от насилия, от угрозы физической расправы со стороны мужчин, мальчишек, кошек, птиц и теперь вот паука. А ужаснее всего, что бегством спасался и его разум: от жизни, от бесконечных проблем и страхов – он отступал, пятился, уворачивался, поддавался, сдавался, капитулировал.

Он все еще жил. Но было ли его существование разумным? Или оно было лишь инстинктивным выживанием? Да, он все еще боролся за еду, воду, но, может быть, эта борьба стала неизбежной, коль скоро он выбрал выживание? И главное, что ему хотелось знать: был ли он самостоятельной, что-то значащей личностью? Был ли он индивидуальностью? В чем заключался смысл его существования? В том, чтобы выжить, – и только?

Этого он не знал. Нет. Возможно, он всего лишь невежественный человек, который смотрит правде в глаза? Но не менее возможно и то, что он не более чем бледная тень того, что называется человеком, и живет исключительно по инерции, благодаря толчкам извне. Вполне вероятно, что он действует не по собственному разумению, а по чьей-то воле, что не он сам избрал путь борьбы, а кто-то (или что-то) заставил его принять такое решение.

Скотт не знал, какова истина. Он спал, свернувшись калачиком, дрожа всем телом от холода. Он стал уже не больше зернышка – и все никак не мог найти ответ на мучившие его вопросы.

6

Скотт проснулся и настороженно прислушался. В погребе стояла тишина. Паук, должно быть, вернулся в свои владения. И скорее всего, если гадина все еще хотела убить Скотта, она уже снова пробовала залезть в картонку. Но Скотт, вероятно, спал очень долго и крепко и ничего не слышал.

Почувствовав, что горло опять болит, Скотт поморщился и сглотнул. Его мучили жажда и голод. Отважится ли он еще на один поход к водогрею? Скотт тяжело выдохнул. Вопрос праздный. А что ему, собственно, еще остается? Разве есть у него какой-то иной выход?

Пошарив вокруг себя, Скотт нащупал толстую, холодную как лед булавку. Взял ее в руки и, ощутив тяжесть, удивился тому, как легко орудовал ею вчера. Возможно, помог страх. Обеими руками Скотт поднял булавку и поместил ее у правого бедра. Выбираясь из швейной коробки и двигаясь по уходящей из-под ног, как зыбучие пески, горе белья к прорехе в стенке картонки, Скотт правой рукой волочил за собой булавку. Если появится паук, можно будет снова схватить ее двумя руками и использовать как оружие. Впервые за много недель у Скотта появилось ощущение относительной безопасности.

Подойдя к отверстию, Скотт осторожно высунулся и посмотрел сначала вверх, потом по сторонам и, наконец, вниз. Паука нигде не было видно. Скотт задышал чуть спокойнее. Он просунул булавку в отверстие и, задержавшись лишь на миг, сбросил ее вниз. Булавка звякнула об пол, откатилась на несколько футов и замерла. Скотт торопливо выскользнул из картонки и прыгнул вниз. Едва он приземлился на пол, вновь с хрипотцой запыхтел водяной насос. Скотт, застигнутый врасплох этим звуком, схватил булавку в руки и приготовился отразить нападение паука.

Но никто на него не нападал. Он опустил свое сияющее копье к правому бедру и направился к водогрею.

Выйдя из огромной тени топливного бака, он попал в полосу бледного света угасающего дня. За затянутыми тонкой дымкой окнами царил полный покой. Скотт прошел мимо больших колес косилки, настороженно поглядывая, не притаился ли за ними паук.

Наконец он вышел на открытое пространство и направился к находившемуся уже недалеко от него водогрею. Скотт посмотрел на холодильник, и перед его мысленным взором возникла газета, лежавшая там, наверху.

И еще раз он пережил приступ ярости, случившийся с ним, когда в дом заявились корреспонденты.

Скотта поставили в туфли, которые были ему велики уже на пять размеров, и Берг сказал:

«Ну вот, дружище, ты как будто вспоминаешь то время, когда мог их носить».

Потом его ставили рядом с Бет, Лу, рядом с его старой одеждой, висящей на двери. Потом он стоял возле развернутой рулетки, а огромная рука Хаммера, влезающая в кадр, указывала на отметку его роста. Потом его осматривали нанятые газетой для фотосъемок врачи. История его болезни перекраивалась на потеху миллионам читателей, в то время как он каждый день переживал душевные муки, метался ночью по постели и говорил себе, что, несмотря на нужду в деньгах, расторгнет подписанный с газетой контракт. Пусть даже Лу возненавидит его за этот поступок.

Но как бы там ни было, контракт он не расторг. И получал все новые предложения: о выступлениях по радио и на телевидении, на сцене и в ночных клубах. Предложения с заказом статей, приходившие от самых разных журналов, исключая наиболее солидные, и от бойких газетенок типа «Глоб пост». Перед его домом стали собираться толпы зевак, иногда даже выпрашивавших автограф. Религиозные фанатики зазывали его к себе, в личных беседах с ним и по почте призывая принять их сомнительную веру. Приходили письма с непристойными предложениями от разочаровавшихся в нормальных половых связях женщин… и мужчин…

Когда Скотт подошел к бетонной приступке, на нем не было лица. Какое-то время он постоял, все еще вспоминая прошлое. Наконец взгляд его опять прояснился и устремился вперед. Скотт двинулся дальше, ни на миг не забывая о том, что, возможно, паук подкарауливает его наверху.

Скотт медленно забрался на надстройку, держа наготове булавку, и оглядел внимательно свое ночное убежище. Там никого не было.

Со вздохом облегчения он перекинул через край надстройки булавку и проследил, как она покатилась по бетонной поверхности и, столкнувшись с его кроватью, остановилась. После этого он спустился вниз за пакетом с печеньем.

За три раза он перенес все кусочки печенья и сложил их в кучку рядом со своей кроватью. Теперь Скотт сидел и грыз кусочек печенья размером со свой кулак, мечтая о воде. Он не осмелился сходить к водяному насосу, потому что уже темнело и даже булавка не гарантировала полной безопасности.

Закончив есть, Скотт надвинул на свою кровать крышку коробки и с тихим стоном откинулся на губку. Он все еще чувствовал дикую усталость, потому что короткий сон в картонке почти не прибавил ему сил.

Вспомнив о своем календаре, Скотт нащупал руками дощечку и кусочек угля. Небрежно поставил отметку. В темноте он мог перечеркнуть какую-нибудь другую отметку и внести путаницу в календарь. Но все это было уже не важно. В календаре значились среда, четверг, пятница и суббота.

А дальше уже ничего не будет.

Лежа в темноте, Скотт дрожал. Как и смерть, его конец было невозможно себе представить. Нет, его уход еще непостижимее. О смерти имелось хотя бы какое-то общее представление; она была частью жизни, хотя и самой таинственной ее частью. Но с кем и когда случалось вот такое, как с ним, уменьшение до полного исчезновения?

Он повернулся на бок и подложил под голову руку. Если бы он мог хоть с кем-нибудь поделиться своими переживаниями. Если бы только с ним рядом была Лу и он мог бы смотреть на жену, касаться ее. И даже если бы она не догадывалась о его присутствии, ему все равно было бы много легче. Но его удел – одиночество.

Скотт опять вспомнил о смакуемых прессой сплетнях по поводу его недуга и то, как ему было противно участвовать в организованном газетой отвратительном спектакле и как, придя от всего этого в неистовое негодование, он патологически возненавидел всю свою исковерканную жизнь. И в своей ярости он дошел до того, что однажды сорвался в город, влетел к редактору газеты, прорычал ему в лицо, что контракт разорван, и, слабея от душившей его ненависти, выбежал на улицу.

42 дюйма

В двух милях от Болдуина с сухим, как ружейный выстрел, хлопком лопнула шина.

Охнув от неожиданности, Скотт вцепился руками в руль. «Форд» накренился, и за ним потянулся широкий след от лопнувшей шины. Отчаянным усилием Скотт резко завернул машину вправо, оставив позади слева ограничительный барьер, который едва не протаранил своим «фордом». Руль ходил ходуном, и Скотт стал прижиматься к обочине.

Проехав еще сто пятьдесят метров, он затормозил и выключил зажигание. Побелевшие, дрожащие от напряжения руки, сжатые так, словно он все еще держал ими руль, упали Скотту на колени. Какое-то время он сидел так, сверля свирепым взглядом дорогу и не говоря ни слова.

А потом неожиданно разразился бранью:

– Ах ты, сукин сын!..

От приступа ярости по спине у него пробежала дрожь.

– Давай еще, – произнес он уже вполне спокойно, но голос все же выдавал готовый вырваться наружу взрыв бешенства. – Давай еще. Так ее. Говорю же. Давай еще, ну же.

Он клацнул зубами.

– Мало одной шины, – глухо проговорил Скотт сквозь сжатые зубы. – Чтоб заглох этот генератор! Вдребезги этот радиатор! Чтоб ее разнесло, эту чертову машину! – выплеснулась на ветровое стекло бушующая ярость.

С закрытыми глазами, в полном изнеможении он откинулся на спинку сиденья.

Через несколько минут Скотт поднял дверную ручку и толкнул дверцу. На него налетел холодный ветер. Подняв ворот куртки, он вытащил из машины ноги и сполз с сиденья.

Он упал на гравий лицом вниз, успев, однако, выставить вперед руки. Чертыхаясь, быстро встал и что было силы бросил через дорогу камень. «Вот пошла невезуха. Не удивлюсь, если камень влетит в стекло проезжающей машины да засветит какой-нибудь пожилой даме в глаз, – в раздражении подумал он. – Эта чертова невезуха!»

Скотт стоял, весь дрожа, и глядел на свою машину, безнадежно завалившуюся на спущенную шину. «Здорово, – подумал он, – просто здорово. Как я, черт возьми, смогу заменить ее?» Скотт нервно заскрежетал зубами. Он был не в силах теперь сделать даже это. Ну и разумеется, Терри не смогла сегодня присмотреть за детьми – значит, Лу осталась дома. Все как назло.

Озноб пробрал его, несмотря на то что он был в куртке. Было холодно.

«И это майским-то вечером холодно. И в этом не везет. Даже погода против меня. – Скотт закрыл глаза. – Мне пора в психушку!»

Нет, не может же он так просто стоять здесь. Надо пойти и позвонить в ремонтную службу.

Скотт не двигался, пристально вглядываясь в дорогу. «Ну, позвоню я туда, – думал он, – приедет механик, заговорит со мной, посмотрит на меня, узнает и будет исподтишка глазеть на меня, а то и открыто». Как Берг вечно таращится – тупо, вызывающе, будто хочет сказать: «Господи Иисусе, да ты же уродец».

А потом механик будет болтать с ним, задавать вопросы, высказывая снисходительное дружелюбие здорового человека к уроду.

Скотт медленно сглотнул. Даже ярость он перенес бы легче, чем это надругательство над собственным духом. По крайней мере, ярость была для него борьбой, движением вперед, сопротивлением чему-то. Унизительный разговор с механиком стал бы полным поражением, которое придавило бы Скотта своей тяжестью.

Скотт устало выдохнул. Да, но как еще выбраться отсюда? Он должен непременно добраться до дома. При любых других обстоятельствах он мог бы позвонить Марти, но в данном случае ему было как-то неловко обращаться к брату за помощью.

Скотт засунул руки в карманы куртки и побрел по посыпанной гравием обочине дороги.

«Плевать мне на это, – твердил он сам себе, – плевать мне на то, что я подписал контракт. Я устал изображать из себя подопытного кролика, которым потчуют миллион читателей».

В своей одежде, бывшей впору разве что маленькому мальчику, Скотт упорно шел вперед, все ускоряя шаг.

Его осветили лучи фар, и он, не останавливаясь, отошел еще дальше от дороги. Скотт, разумеется, и не собирался просить подвезти его до города.

Темная громадина проехала мимо него. Затем раздалось громкое шуршание шин по асфальту, и, подняв глаза, Скотт увидел, что машина затормозила. Его губы напряглись. «Я предпочитаю пройтись». Одними губами он стал произносить эти слова, репетируя свой ответ на предложение подвезти.

Дверца распахнулась, и из машины высунулась голова в фетровой шляпе.

– Один идешь, паренек? – спросил мужчина сиплым голосом. Говорил он, не вынимая изо рта выкуренную наполовину сигару.

Медленно, нехотя Скотт подошел к машине. Да, в общем все было нормально. Мужчина принял его за мальчика. Этого и следовало ожидать. Разве не его недавно отказались пропустить на вечерний сеанс в кино из-за того, что с ним не было никого из взрослых? Разве однажды в баре его не заставили показать удостоверение личности, прежде чем подали спиртное?

– Один идешь, парнишка? – еще раз спросил мужчина.

– Да вот, иду домой, – ответил Скотт.

– И далеко тебе?

Голос мужчины был не грубый, лишь чуть-чуть хрипловатый. Скотт увидел, что незнакомец сочувственно покачал головой.

– Да вот, до ближайшего города, – сказал Скотт. – Вы не могли бы подвезти меня, мистер? – спросил он уже совсем тонким, детским голоском.

– Конечно, малыш, конечно, – ответил мужчина. – Полезай ко мне, и bon voyage[6] тебе и моему старичку «плимуту» пятьдесят пятого года.

Его голова исчезла в кабине так быстро и ловко, как голова напуганной черепахи, ищущей спасения под панцирем.

– Спасибо, мистер.

Скотт понимал, что для него играть по-настоящему роль мальчика было чем-то вроде самоистязания. Он стоял рядом с машиной, пока грузный мужчина, кряхтя и ерзая, усаживался поудобнее на водительском месте. Затем и сам Скотт юркнул на сиденье.

– Вот так, сиди здесь, малыш… Осторожно!

Скотт подскочил, почувствовав под собой толстую руку незнакомца. Мужчина убрал ее с сиденья, поднес к своему лицу и проговорил, тихо посмеиваясь:

– Ты повредил мне правую конечность, малыш. Отдавил пальцы. Что скажешь?

Когда Скотт снова сел, на лице его появилась нервная, натянутая улыбочка. В машине густо пахло виски и дымом сигар, и он начал кашлять себе в кулак.

– Поднять якоря, бродячее племя! – весело объявил мужчина и, тихонько ударив рукой по переключателю скоростей, послал его вниз.

Машина вздрогнула и покатила по шоссе.

– Fermer la porte[7], малыш, fermer эту проклятую porte.

– Уже закрыл, – ответил Скотт.

Мужчина бросил на него восхищенный взгляд.

– Ты понимаешь по-французски, малыш? Замечательный мальчик, такой воспитанный, образованный. Ваше здоровье, сэр.

Скотт едва заметно улыбнулся своим мыслям. Ему тоже хотелось опьянеть и расслабиться. Он целый вечер пил в темном закутке бара, пил, чтобы напиться, – и ни капли не опьянел.

– Ты живешь в этой гнилой местности, дружище? – поинтересовался неугомонный незнакомец и принялся похлопывать себя по груди.

– В ближайшем городе, – ответил Скотт.

– В ближайшем городе, бегущем навстречу огнями, – произнес мужчина, все еще похлопывая себя по груди. – В близлежащей деревушке, в соседнем селении Хамлет – Хамлет. А, Гамлет. «Быть или не быть, вот в чем…» Черт возьми, созвучная пара! Все королевство тому, кто мне отыщет пару… на ночь. – И он рыгнул, издав звук, похожий на протяжное рычание леопарда.

– Выключите осветитель приборной доски, – сказал Скотт, надеясь на то, что опьяневший мужчина вспомнит наконец о руле и возьмется за него своими непослушными руками.

Мужчина бросил на него изумленный взгляд.

– Гениальный мальчик. Аналитический ум. Боже, я влюбился в этого гениального мальчика. – И в машине, пропахшей плесенью и затхлостью, раздалось дребезжащее «хи-хи». – Mon Dieu![8]

Скотт напрягся всем телом, увидев, что сосед его наклонился к приборной доске и перестал следить за дорогой. А мужчина с силой загнал свою электрическую зажигалку в розетку для подзарядки и выпрямился, задев Скотта плечом.

– Так ты живешь в ближайшем городе, mon cher?[9] Это… потрясающая новость. – Водитель еще раз рыгнул, опять издав звук, похожий на рычание леопарда. – Вот, пообедал со стариной Винсеном. Эх, старина Винсен. – И опять из его глотки вырвался какой-то странный звук, который мог означать начало как приступа веселья, так и приступа удушья. – Старина Винсен, – грустно повторил здоровяк.

Зарядившись, зажигалка щелкнула, и мужчина вырвал ее из розетки. Скотт краем глаза взглянул на соседа, пока тот раскуривал потухшую сигару.

Широкие поля фетровой шляпы прикрывали пышную шевелюру. Раскалившаяся добела спираль зажигалки осветила лицо водителя, и Скотт увидел густые брови, нависшие над блестящими в темноте глазами, нос с широко раздувающимися ноздрями и толстые губы. Это было лицо озорного мальчишки, удивленно глядящего на мир вытаращенными глазенками.

Клубы дыма от сигары окутали голову соседа.

– Очень смышленый парнишка, черт возьми! – Он ткнул зажигалкой мимо предназначенного для нее углубления, и та с глухим стуком упала на пол. – Руки-крюки, – пробурчал мужчина и нагнулся, чтобы поднять ее. Машину начало дико бросать из стороны в сторону.

– Я подниму, – бросил Скотт. – Осторожно!

Мужчина выровнял машину и мягкой ладонью похлопал Скотта по голове. Потом едва слышно произнес:

– В высшей степени добродетельный паренек. Я всегда говорил… – Он хрюкнул, опустил стекло и харкнул на дорогу. Забыв, что именно он всегда говорил, мужчина спросил сквозь икоту: – Ты живешь где-то неподалеку?

– В ближайшем городе, – ответил Скотт.

– Винсен – вот был друг, говорю тебе. – Голос водителя стал печальным. – Друг. В самом истинном смысле этого истинно славного слова. Друг, помощник, компаньон, товарищ.

Скотт бросил взгляд назад, на промелькнувшую за окном автостанцию. Судя по виду, она была закрыта. Он подумал, что лучше ему доехать до Фрипорта и связаться по телефону с кем-нибудь.

– Он напирал на то, – продолжал мужчина, – что нужно когда-то надеть на себя власяницу семейной жизни. – Он повернул голову к Скотту. – Ты понимаешь меня, малыш? Боже, благослови его наивность! Ты понимаешь?

Скотт сглотнул.

– Да, понимаю.

Мужчина выпустил изо рта целый клуб дыма. Скотт закашлялся.

– И что? Был мужиком, а стал, понимаешь, каким-то деградантом, лакеем, рабом, настоящим роботом. Ну и, короче, увидел я потерянную душу, какого-то сморчка. – Мужчина тупо уставился на Скотта. – Понимаешь, что я хочу сказать, малыш? Понимаешь?

Скотт посмотрел в окно. «Я устал, – подумал он. – Я хочу лечь спать и забыть, кто я и что со мной происходит. Я просто хочу лечь спать».

– Ты живешь где-то здесь? – спросил мужчина.

– В ближайшем городе.

– Точно так.

На мгновение мужчина замолчал, потом его опять прорвало:

– Женщины! Вот из-за кого жизнь мужчины начинает отдавать душком. Да поразит их всех сифилис! – Он снова рыгнул и взглянул на Скотта. Машина тем временем уже неслась прямо на дерево. – И дружище Винсен навсегда потерян для мужского племени. Проглочен зыбучими песками…

– Мы врежемся в дерево.

Мужчина повернул голову.

– Понял. Ложимся на курс, кэп. Все опять в порядке. Идем туда, где друг – это…

Он опять уставился на Скотта, склонив голову набок, как покупатель, придирчиво осматривающий товар.

– Тебе… – поджав губы, сказал он, пытаясь угадать возраст попутчика. – Тебе двенадцать. Первый ученик?

У Скотта першило в горле от дыма сигары.

– Первый, – ответил он. – Осторожно!

Мужчина выровнял машину и, перестав смеяться, еще раз рыгнул.

– Неиспорченный возраст. Время еще не загубленных надежд. Вот так, дружище. – Его мощная рука упала Скотту на ногу и сжала ее. – Двенадцать, двенадцать лет. Опять стать двенадцатилетним – вот было бы здорово.

Скотт с трудом пытался вытащить ногу из тисков. Мужчина еще раз сдавил ее и затем опять взялся рукой за руль.

– Эх… Да-а-а… Еще раз впервые переспать… – Губы его скривились в презрительной гримасе. – Ну, это как впервые станцевать рок или впервые на чем-нибудь проехаться.

– Я могу выйти в… – начал было Скотт, увидев впереди открытую бензоколонку.

– Но эти женщины, они такие склочные, – убежденно произнес мужчина. – Настолько склочные, что доймут самого спокойного. – И он опять уставился на Скотта заплывшими жиром глазками. – Ты-то будешь жениться, дружище?

Только сейчас Скотт вдруг обратил внимание на измятый темный костюм соседа.

«Если бы я за эти дни не разучился смеяться, – подумал Скотт, – я бы сейчас захохотал».

– Нет, – ответил он. – Послушайте, можно мне выйти…

– Мудрое, благородное решение, – откликнулся здоровяк. – Слышу достойного, приличного человека. Эти женщины… – Он уставился широко раскрытыми глазами в лобовое стекло. – Чтоб их всех поразил рак! Они разрушают исподтишка, бьют без промаха, они… О пророк, скажи всю правду! Ужасные создания. – Мужчина покосился на Скотта, смеясь, рыгая и икая одновременно. – Эй, мальчик!

– Мистер, я выйду здесь.

– Я повезу тебя во Фрипорт, мой мальчик, – заявил мужчина. – Нас ждет Фрипорт! Страна веселья и неожиданных утех! Аркадия местных хлыщей и прощелыг! – Мужчина посмотрел на Скотта в упор. – Тебе девчонки-то нравятся, дружище?

Вопрос застал Скотта врасплох. Все это время он не придавал серьезного значения пьяному монологу соседа. Но этот вопрос произвел на него такое сильное впечатление, что, когда он взглянул на мужчину, тот вдруг показался ему еще крупнее.

– Но я живу не во Фрипорте, – сказал Скотт. – Я…

– Он р-робок! – Хриплое хихиканье здоровяка вдруг перешло в рычание. – О робкая юность, любовь моя. – Его рука опять легла Скотту на ногу. Скотт поднял взгляд на мужчину, и лицо его вытянулось. В нос ударял густой запах виски и дым сигары. Кончик сигары то разгорался, то потухал… разгорался и потухал…

– Я выхожу здесь, – решительно произнес Скотт.

– Ладно тебе, паренек, – возразил здоровяк, следя одновременно за дорогой и за Скоттом. – Ночь еще юна. Правда, время детское: едва перевалило за девять. И потом, – продолжал он сладким голосом, – у меня в холодильнике ждет тебя аж целый килограмм мороженого. Не порция какая-то, а…

– Пожалуйста, выпустите меня здесь!

Через штанину Скотт чувствовал горячую руку мужчины. Он попытался отодвинуть от него ногу, но ничего из этого не вышло. Сердце от испуга забилось часто-часто.

– Ну, успокойся, дружище, – сказал мужчина. – Мороженое, торт под веселую похабщину – чего еще могут ожидать от вечера два странника, как мы с тобой? А?

Рука мужчины сжала ногу Скотта так, что тому стало не по себе.

– Ой! – вскрикнул Скотт, морщась от боли, и уже более низким голосом добавил: – Уберите руку!

Мужчина переменился в лице, услышав в голосе Скотта раздражение взрослого человека и решимость дать отпор.

– Остановите, пожалуйста, машину, – произнес Скотт гневно. – Осторожно!

Водитель резко отвернул машину от обочины.

– Не волнуйся, малыш, – сказал он, выдав голосом свое возбуждение.

– Я хочу выйти! – У Скотта уже тряслись руки.

– Мой милый мальчик, – заговорил мужчина неожиданно жалостливым голосом, – если бы тебе были знакомы, как мне, унылое одиночество и…

– Останови машину, черт возьми!

Выражение лица соседа стало суровым, и он рявкнул:

– Как ты разговариваешь со старшим, грубиян!

Вдруг он отдернул правую руку и отвесил Скотту такой шлепок, что того отбросило к дверце.

Скотт быстро выпрямился, охваченный паническим страхом при мысли, что сил у него не больше, чем у мальчишки.

– Дружок, прости меня, – тут же пробормотал мужчина, икая. – Я больно тебя ударил?

– Я живу за следующим поворотом, – напряженным голосом проговорил Скотт. – Остановите здесь, пожалуйста.

Мужчина вырвал изо рта сигару и бросил ее на пол.

– Я обидел тебя, – плаксиво сказал он. – Я обидел тебя непристойными словами. Пожалуйста, прости меня. Посмотри на то, что за этими словами, под этой маской веселости. За ними – черная печаль, полное одиночество. Ты это понимаешь, дружище? Ты еще молод, и ведомы ли тебе мол…

– Мистер, я хочу выйти, – сказал Скотт голосом ребенка, полусердитым, полуиспуганным.

И самым ужасным было то, что Скотт уже сам не мог понять, играл ли он или это было искреннее чувство.

Мужчина свернул к обочине шоссе.

– Что ж, тогда покинь меня. – Он тяжело вздохнул. – Ты ничем не отличаешься от всех остальных, ты такой же, как все.

Дрожащими руками Скотт открыл дверцу машины.

– Доброй ночи, мой милый принц, – с горечью произнес здоровяк, пытаясь найти в темноте машины руку Скотта. – Доброй ночи тебе, и пусть твой ночной покой наполнится самыми добрыми сновидениями… – Хриплая икота прервала его прощальную речь. – А я поеду дальше – голодный, холодный… опустошенный. Ты не поцелуешь меня один раз? На прощание, на…

Но Скотт уже выскочил из машины и побежал прямо к автостанции, которую они только что проехали. Мужчина, повернув свою большую голову, смотрел назад, на удиравшего от него во все лопатки мальчика.

7

Раздавался глухой стук: как будто кто-то долбил молотком по дереву; как будто какой-то учитель, пытаясь казаться спокойным, барабанил огромным ногтем по классной доске. Этот стук тяжело отдавался в спящем мозгу. Скотт зашевелился на кровати и перевернулся на спину, судорожно разбросав руки. Тут-тук-тук. Скотт застонал. Затем слабо приподнял руки и снова их уронил. Тук. Тук. Уже в полудреме он раздраженно заворчал.

Вдруг капля воды разбилась о его лицо.

Захлебываясь и пытаясь откашляться, Скотт подскочил на губке. Наверху раздавалось хлюпанье воды. Еще одна капля задела его плечо.

– Что это?

Заспанным рассудком он пытался понять, где находится и что с ним происходит. Широко раскрытые испуганные глаза бегали, пытаясь разглядеть в темноте хоть что-нибудь. Тук! Тук! Казалось, гигантский кулак обрушивается на дверь. Или нет: ужасных размеров молоток стучит по кошмарно огромной кафедре в чудовищно просторном зале суда.

Сон слетел. Скотт чувствовал, как вздрагивает грудь под ударами отчаянно бьющегося сердца.

– Боже праведный, – пробормотал он и перекинул ноги через край губки.

Они погрузились в тепловатую воду.

Ахнув от неожиданности, Скотт дернулся и закинул ноги обратно на губку. Ему казалось, что удары раздаются все чаще и чаще. Тук-тук-тук! Дыхание перехватило. Боже, что это…

Морщась от сотрясения, производимого в голове стуком, Скотт опять спустил ноги со своей импровизированной кровати и погрузил их в теплую воду. Торопливо встал, затыкая изо всех сил пальцами уши. Тук, тук, тук! Скотту казалось, что он стоит внутри барабана, по которому кто-то с неистовством стучит огромными палочками. Хватая воздух ртом, пошатываясь, он двинулся к краю крышки коробки, но поскользнулся на неверной поверхности мокрого пола и, ударившись со всей силы правым коленом о цемент, закричал от боли. Со стоном поднялся на ноги и тут же снова поскользнулся.

– Чертов пол! – взорвался Скотт, но едва услышал себя в почти оглушающем шуме.

В бешенстве он уперся ногами в пол, встал, поднял край крышки и проскользнул под ним наружу. Опять поскользнулся и упал, сильно стукнувшись о пол локтем. Острая как нож боль пронзила руку. Скотт вскочил, но капля воды тяжело хлопнулась ему на спину, и он снова растянулся на полу. Изгибаясь, как выброшенная на берег рыба, Скотт вдруг увидел, где протекает водогрей.

– Боже мой, – промычал он, морщась от боли в колене и локте.

Скотт встал, глядя на то, как разбиваются о крышку коробки и цементный пол капли воды. Теплая вода стекала по его лодыжкам. Он увидел еще один водопад, меньше первого, низвергавшийся с края цементной приступки и брызгами рассыпавшийся по полу погреба.

Долгое время Скотт стоял в нерешительности, глядя на падающую воду и чувствуя, как к телу прилипает теплый, намокший халат.

И вдруг из груди его вырвался крик:

– Печенье!

Он стремглав бросился обратно к крышке, скользя по полу и с трудом удерживаясь на ногах. Поднял крышку за один край, едва устоял и, поскальзываясь на каждом шагу, подтащил ее к кровати и опустил сверху. Сделав это, он бросился бежать по губке. Под ногами хлюпала, вырываясь из разбухших пор, вода.

– Нет!

Он не мог поднять наверх отяжелевший от воды пакет. С перекошенным от страха и ярости лицом, Скотт разрывал пакет, и мокрая бумага расползалась под его руками как салфетка. Светло-серая масса, в которую слиплись набухшие от воды кусочки печенья, поразила его своим видом. Он зачерпнул ее ладонью и почувствовал, как она тягуче потекла скисшей овсяной кашей. С проклятиями стряхнул с пальцев капающую массу, и та, перелетев через край приступки, рассыпалась полусотней вязких, серого цвета капелек.

Скотт встал коленками на губку, не обращая никакого внимания на лившуюся на него отовсюду воду. Его взгляд был прикован к кучке кусочков печенья; от ненависти к преследовавшему его року губы сжались в одну тонкую бескровную полоску.

– Что толку? – бормотал он, резко сжав кулаки. – Что толку? – Капля воды упала прямо перед ним, и Скотт с яростью обрушил на нее кулак. Потеряв равновесие, он свалился на губку лицом вниз. Под тяжестью его тела ноздреватая поверхность губки продавилась, и снизу в Скотта ударили потоки воды.

Трясясь от ярости, он перепрыгнул на приступку и крикнул, не понимая, к кому именно обращает свой гневный выкрик:

– Вам не удастся сломить меня!

Скотт стиснул зубы, и в следующем его выкрике звучали непреклонность воли и вызов року:

– Вам не удастся сломить меня!

Он загреб пригоршни сырого печенья и высыпал его в сухом безопасном месте – на черной нижней полке водогрея.

«На что годится сырое печенье?» – спросил рассудок.

– Оно высохнет! – ответил Скотт.

«Оно раньше сгниет», – не унимался рассудок.

– Заткнись! – прорычал Скотт и подумал: «Боже».

Затем скатал, как снежок, шарик печенья и швырнул его о стенку водогрея. Шарик расползся по металлу.

Вдруг Скотт засмеялся. Неожиданно все, что произошло в последние минуты, показалось ему уморительно смешным: он, ростом в четыре седьмых дюйма, в халате, похожем на мешок, стоит по щиколотку в теплой воде и бросает в водогрей шарики из мокрого печенья. Откинув назад голову, он разразился громким смехом, потом сел в теплую воду и принялся бить по ней ладонями, поднимая вокруг целые фонтаны брызг. В конце концов Скотт стащил с себя халат и голышом растянулся во весь рост в теплой воде. «Ванна! Я принимаю чертову утреннюю ванну», – пронеслось в голове.

Спустя некоторое время Скотт встал и вытерся еще сухим в некоторых местах платком, обмотанным вокруг губки. Затем выжал халат и повесил его сушиться.

– У меня болит горло, – сказал Скотт сам себе. – Ну и что? Придется подождать ему своей очереди.

Он сам не смог бы объяснить, почему ему вдруг стало так весело, что заставило его отдаться глупому развлечению. Без сомнения, положение было плачевным, и Скотт догадывался, что, когда человеку становится совсем уж тяжело, он смотрит вокруг совершенно другими глазами, он замечает множество глупостей и нелепиц и либо смеется, либо впадает в сарказм.

Скотт попытался представить, как бы он себя повел сейчас, увидев, что через край приступки перевалил паук. Наверное, засмеялся бы.

Зубами и ногтями Скотт оторвал от платка лоскут тонкой материи, уже проверенным способом сделал из него халат, связав узлами концы, и торопливо надел свою новую одежду: ему необходимо было добраться до швейной коробки.

Подняв тяжелую булавку, он сбросил ее на пол. Затем слез с цементной приступки и снова взял в руки острое оружие. «Мне придется теперь подыскать другое ночное убежище», – подумал Скотт. Необходимость сделать это даже веселила его. Возможно, ему еще придется забраться по стене огромной скалы за ломтиком сухого хлеба. И это тоже его веселило. Качая головой в такт шагам, Скотт подпрыгивающей походкой двинулся к картонке, а в окна над ним струился солнечный свет.

Он чувствовал себя, как после разрыва контракта с газетой. Тогда его ожидали все неоплаченные счета, безжалостная нужда и проблемы устройства в жизни. Он пытался вернуться к работе, умолял об этом Марти, и тот нехотя согласился. Но ничего из этого в итоге не получилось. Его положение становилось все хуже и хуже, и однажды он сорвался.

Тереза увидела, как он пытался вскарабкаться на стул, и, подняв его, как маленького мальчика, усадила. Он истошно завопил на нее и смерчем ворвался в кабинет Марти. Но прежде чем успел произнести хоть слово, брат швырнул в него через стол письмо. Оно пришло из Управления по делам ветеранов. В ссуде от военного ведомства было отказано.

Вечером того же дня, когда Скотт возвращался на машине с работы, у машины в полуквартале от дома спустила все та же шина. Он залился истерическим хохотом и забылся до того, что свалился со своего специального кресла на обыкновенное сиденье, а оттуда, корчась от смеха, рухнул на пол.

Такая реакция на злоключения была способом самозащиты. Механизмом, изобретенным рассудком для предупреждения нервного срыва. Она давала избавление от гнетущего бремени неудач, когда терпеть их становилось совсем уж невмоготу.

Подойдя к коробке, Скотт забрался в нее, даже не посмотрев, не подстерегает ли его там паук. Торопливо порывшись в швейных принадлежностях, он нашел маленький наперсток. Потом пришлось приложить все силы, чтобы взгромоздить наперсток на груду из одежды и пропихнуть его в отверстие в стенке коробки.

Скотт катил наперсток перед собой, как пустую бочку литров на двести. Булавка, воткнутая в халат, волочилась по полу.

Оказавшись возле нагревателя, он сначала хотел было затащить наперсток на цементную приступку, но, подумав, решил, что тот слишком тяжел для этого, и подкатил его к основанию приступки. Под падающим вниз потоком воды наперсток быстро наполнился до краев.

Вода была грязновата, но это не имело никакого значения. Скотт зачерпнул ее пригоршней и умыл лицо – роскошь, которой он не позволял себе уже несколько месяцев. Ему очень хотелось сбрить свою густую бороду – вот это было бы действительно здорово. Может, булавкой? Нет, не получится.

Скотт отхлебнул воды и скорчил гримасу: не очень хороша. Ну, ничего, охладится. Теперь ему не придется ползать далеко вниз, к насосу.

Поднатужившись, он сумел отодвинуть наперсток от водопада. От толчка по воде пошли волны. Прислонив булавку к наперстку, Скотт вскарабкался на его край и оттуда, окруженный легким облаком брызг, вгляделся в свое отражение в воде.

Увиденное не обрадовало, и Скотт недовольно заворчал. По сравнению с тем, что было до болезни, перемена слишком бросалась в глаза: маленькая головка, сморщенный кулачок. Но за исключением размера, все осталось как прежде, до последней черточки: те же зеленые глаза, те же темно-каштановые волосы, тот же широкий нос, сужающийся к кончику, те же очертания рта, те же уши и полные губы. Скотт оскалил зубы. И они все такие же, чуть-чуть, правда, начали портиться: он их давно не чистил. Но зубы все же сохраняли белизну благодаря тому, что каждый день он протирал их мокрым пальцем. Удивительно. Пожалуй, концерны, выпускающие зубную пасту, вылетели бы в трубу, начни он рекламировать свое невольное открытие.

Скотт все всматривался в свое лицо. Оно казалось неожиданно спокойным для человека, каждый день жизни которого был полон ужасов и опасностей. Возможно, жизнь по законам джунглей, если не брать в расчет возможность смерти, способна оказывать умиротворяющее воздействие. Без сомнения, в ней нет места мелочным обидам, противоречивым ценностям человеческого общества. Она незатейлива и лишена надуманных переживаний и источающих зло страстей. Ответственность всякого существа в мире, живущем по законам джунглей, сводится к одной проблеме: выживанию. В этом мире не надо вести политические игры, вступать в финансовые баталии и участвовать в сумасшедших гонках вверх по социальной лестнице. В этом мире каждый решает только один вопрос: быть или не быть.

Скотт поводил рукой по воде, и она зарябилась. «Прочь, лицо, – подумал он, – ты ничего не значишь в этой моей жизни в погребе». То, что его когда-то считали красивым, Скотту показалось сейчас полнейшей глупостью. Он был совершенно один в своем мире, и с ним рядом не было никого, кому могли бы понравиться или доставить удовольствие черты его лица.

Скотт соскользнул по булавке вниз. Вытирая мокрое от брызг лицо, он думал о том, что от прошлой жизни ему осталась лишь нежная любовь к Луизе. Она была его последним знаменем, не спущенным перед роком.

Любить, когда взаимность фатально невозможна, любить безгрешно, бескорыстно – вот настоящее чувство.

Он только что измерил линейкой свой рост и уже возвращался к водогрею, когда вдруг раздался громкий скрип, оглушительный грохот и по полу разлился ослепительный солнечный свет. Тяжело ступая, в подвал спускался какой-то гигант.

Скотт оцепенел.

От ужаса он прирос к полу и широко раскрытыми глазами глядел на исполинскую фигуру, надвигавшуюся на него, на нависавшие над его головой тапки, которые с грохотом опускались вниз, сотрясая пол. Сердце Скотта бешено стучало не только потому, что он был потрясен неожиданной встречей с огромным, как гора, существом, но и от мысли, вопреки сковавшему его ужасу мелькнувшей в голове: он и сам когда-то был таким же вот исполином. Запрокинув голову, раскрыв от ужаса рот, Скотт испуганно глядел на приближающегося к нему гиганта.

Вдруг его молнией пронзил инстинктивный позыв к самосохранению, прогнавший прочь мысли и сбросивший с него оцепенение, и Скотт кинулся бежать к краю широко разливавшейся по полу тени. Пол дрожал все сильнее. Скотт слышал резкий скрип громадных тапок, которые вот-вот должны были раздавить его, как жука.

Вскрикнув, он стремительно преодолел еще один ярд и прыгнул вперед, выставив перед собой руки. Рухнул на пол и, пытаясь смягчить падение, перекатился через плечо. Широченная подошва тапки обрушилась рядом, в нескольких дюймах от него.

Великан остановился. Из бездонного кармана он вытащил отвертку длиной с семиэтажное здание (как показалось Скотту) и сел на корточки перед водогреем.

Шлепая по воде, Скотт обогнул правую тапку великана – головой он доставал только до верхнего края подошвы. Остановившись у цементной приступки и подняв глаза, стал всматриваться в колосса.

Очень высоко – так высоко, что даже приходилось прищуриваться, – Скотт разглядел лицо великана: нос – крутой склон, с которого он мог бы съехать на лыжах; ноздри и уши – огромные пещеры, внутри которых он мог бы ползать, волосы – густой лес, в котором, пожалуй, можно было бы и заблудиться; рот – огромная, бездонная пропасть; зубы (гигант вдруг оскалил их) – столбы, между которыми Скотт просунул бы руку; зрачки – шары высотой с него самого; радужная оболочка глаза, настолько широкая, что он мог бы пролезть через нее; ресницы – черные сабли.

Скотт молча глядел на великана. Вот какая она теперь, Лу, – чудовищно высокая, с пальцами, толстыми, как стволы красного дерева, с ногами как у слона, какого не носила еще на себе земля, с двумя мягкими остроконечными пирамидами грудей.

И вдруг огромная фигура задрожала в пелене навернувшихся на глаза слез. Прежде Скотт никогда так тяжело не переживал своего положения.

Не видя ее, представляя жену ростом с себя, он, даже зная, что все это невозможно, думал все же, что сможет дотронуться до Лу, поднять ее на руках. Теперь его самообман стал очевиден. И образ Лу был безжалостно вычеркнут из его памяти внезапно навалившимся разочарованием.

Скотт стоял и тихо плакал. Он даже не обратил никакого внимания на то, что великан поднял его губку и с рыком динозавра отшвырнул куда-то. Состояние духа в это утро у Скотта менялось сумасшедшими скачками: панический страх, опустошенность, безудержная веселость, умиротворенность, ужас – и вот опять опустошенность. Он стоял около приступки и смотрел, как великан снимает стенку водогрея высотой с небоскреб, отставляет ее в сторону и залезает отверткой в открывшееся глазам чрево.

Холодный ветер налетел на Скотта, и он резко, до боли в шее, повернул голову.

Дверь!

– Боже мой, – пробормотал он, поразившись своей собственной недогадливости: стоять, опустив в безутешной печали руки, в то время как выход из заточения ждет его.

Скотт опрометью бросился к выходу. Но вдруг, чуть не упав, отскочил в сторону. Ему вдруг пришло в голову, что великан может увидеть его и принять за маленькое насекомое, бегущее по полу.

Не отрывая взгляда от высящейся перед ним громадной фигуры, он попятился вдоль приступка к стене. Затем, развернувшись, кинулся бежать к огромной тени от топливного бака. Все еще не спуская глаз с великана, Скотт пробежал под баком, мимо веревочной лестницы, под красным металлическим столом, под плетеным столиком и впервые даже не вздрогнул, когда опять раздался оглушительный рев заработавшего масляного обогревателя.

Оставив позади со стуком ковырявшегося в механизме водогрея великана, Скотт подбежал к подножию лестницы, ведущей из погреба.

Первая ступенька уходила вверх на пятьдесят футов. Скотт шагал в ее прохладной тени, глядя на разливавшийся по погребу золотым потоком свет: было все еще раннее утро, а дверь погреба выходила на восток.

Скотт пустился бежать вдоль одной из плит ступеньки, высматривая, где бы он мог забраться наверх. Но нашел лишь узкий вертикальный проход у дальнего правого конца плиты, где между двумя плитами цементный раствор потрескался и осыпался, оставив похожую на желобок расщелину шириной с его тело. Ему придется карабкаться как альпинисту, упираясь в стенки спиной и подошвами сандалий, медленно и осторожно подталкивая себя ногами вверх. Подъем предстоял невообразимо сложный, и, чтобы выбраться из погреба во двор, надо было преодолеть семь ступенек: вскарабкаться по семи отвесным стенам, высотой по пятьдесят футов каждая. А если уже после первой ступеньки у него не останется сил…

Нитка! Она может помочь. Он бегом вернулся к плетеному столу и, подергав за нитку, сорвал с полки стола укрепленный там колышек. Бросив взгляд на великана, который все еще сидел на корточках перед водогреем, Скотт побежал обратно к ступеньке, волоча за собой толстую нитку. Теперь все зависит от везения.

Скотт изо всех сил бросил колышек вверх. Но до края ступеньки тот так и не долетел. Впрочем, даже если бы он смог забросить колышек на ступеньку, тот едва ли зацепился бы за что-нибудь на гладкой поверхности. Скотт подтащил нитку к обнаруженной им узкой расщелине и стал осматривать ее стенки, пытаясь отыскать какую-нибудь трещину, в которой мог бы засесть колышек. Но, увы, безрезультатно.

Он бросил колышек на пол и двинулся нервным шагом, то и дело сбиваясь на бег, вдоль неприступной ступеньки. Как загнанный зверь, Скотт вдруг развернулся и побежал обратно. Нет, должен быть какой-то выход. Месяцы он провел в погребе, ожидая этого момента, ползимы пережил в своем холодном заточении, выжидая, когда кто-нибудь откроет огромную дверь и таким образом даст ему, Скотту, возможность выбраться на свободу. Но он такой маленький. Нет-нет, нельзя думать об этом. Выход есть, из любого положения есть выход. Пусть трудный, но выход существует всегда. Надо верить в это. Скотт бросил еще один беспокойный взгляд на сидевшего возле водогрея великана. Как долго он еще будет возиться там? Несколько часов? Минут? Нельзя терять ни секунды.

Швабра!

Скотт опять бросился бежать, дрожа всем телом на холодном ветру. Ему следовало бы надеть свой теплый халат. Но времени на переодевание нет. К тому же тот халат, возможно, еще не высох. Наперсток. Интересно, перевернул великан его своими чудовищными ножищами или нет? А что, если он его расплющил в лепешку?

– Ну и что? – зарычал Скотт. – Я все равно выберусь отсюда.

Он резко остановился перед шваброй, стоявшей у холодильника.

Густая щетка швабры была покрыта паутиной. Скотт точно знал, что ее оставила не черная вдова, но паутина напомнила ему о брошенной возле водогрея булавке. Стоит ли вернуться и попробовать взять ее?

Он отбросил и эту мысль. Это тоже уже не важно. Он не намерен оставаться здесь. И только на этой мысли можно позволить себе сосредоточиться.

«Я выберусь отсюда, вот и все! Я выберусь!»

Скотт схватил руками одну из щетинок, толщиной с добрую дубинку, и потянул ее изо всех сил на себя. Та не поддалась. Потянул еще раз, но с тем же успехом. Он схватил другую щетинку и резко ее дернул. Безрезультатно. Раздраженно выругавшись, он схватил руками еще одну щетинку и потянул… потом еще одну… и еще. Но успеха так и не добился.

И все-таки Скотт потянул еще один волосок – изо всех сил, упираясь ногами в щетку, забыв про все на свете. Волосок вытянулся настолько легко, что Скотт от неожиданности отлетел назад и упал спиной на цементный пол. Больно ударившись, он пронзительно вскрикнул. И тут же быстро откатился в сторону, чтобы увернуться от падавшего прямо ему на голову волоска.

Морщась от боли в спине, Скотт с усилием поднялся на ноги. Присев, крепко схватил руками волосок и медленно поволок его к ступеньке, где и положил перпендикулярно ее стене. Тяжело дыша, он стоял, положив руки на бедра. Солнечный свет, лившийся над головой, был похож на раскрученную из рулона светящуюся материю, настолько плотную, что Скотту казалось: он мог перебежать по ней из погреба во двор.

Скотт закрыл глаза и сделал несколько быстрых глотков холодного мартовского воздуха. Затем побежал к дальнему концу волоса, приподнял его, прислонил к шершавой поверхности цементной стены и принялся поддергивать на себя нижний конец так, что угол наклона волоска становился все более острым. А великан не услышит, как он здесь царапает по стене? Нет, конечно, не услышит. Громадные уши не способны уловить такой слабый звук.

Когда угол наклона волоска составил приблизительно семьдесят градусов, Скотт уронил болевшие от перенапряжения руки и устало опустил голову, жадно хватая ртом воздух. Хотя цементная ступенька и была холодной, он прислонился к ней, не замечая этого. В глазах от изнеможения зарябило, и погреб медленно поплыл, растворяясь в пелене. Масляный обогреватель затих. В гулкой тишине до Скотта долетал стук инструментов великана.

Когда сознание вернулось и в руках улеглась дрожь, Скотт взглянул на волосок – и тяжелый вздох разочарования вырвался из его груди. Волосок был не таким уж длинным, как представлялось; более того, он фактически оказался даже еще короче из-за того, что средняя часть его под собственной тяжестью провисала вниз. Даже если Скотт доползет до верхнего конца волоска, от края ступеньки его еще будут отделять добрые восемь-десять футов. Восемь-десять футов совершенно гладкой отвесной цементной стены.

Дрожащей рукой он провел по волосам и вновь мысленно обратился к неведомым злым силам: «Вам не удастся сломить меня!» Изрезанное морщинами и складками лицо застыло в напряженной маске. Он все равно будет подниматься здесь, вот и все, а страхи и сомнения – прочь!

Скотт осмотрелся. У стены рядом со штабелем бревен высилась гора из камней, листьев и щепок. Давным-давно, еще в той жизни, которая представлялась ему теперь больше воображаемой, чем реальной, он в порыве столь несвойственной ему аккуратности смел их в одну кучу.

Скотт побежал к этой куче мусора. Она возвышалась над ним огромным скопищем валунов и гигантских бревен, некоторые из которых были величиной с дом. Мог ли он надеяться на то, что ему удастся оттащить к подножию ступеньки хотя бы несколько камней или бревен, чтобы, подняв на них волосок, покрыть пять из восьми-десяти футов? Оставшиеся три или пять футов он попробует преодолеть, подпрыгнув вверх, как однажды уже сделал, карабкаясь на крышку стола.

«Но ты же чуть не сорвался тогда вниз, – напомнил он сам себе. – И если бы не та ручка от жестянки из-под краски…»

Но Скотт отклонил это предостережение. В этот момент оно не могло быть убедительным доводом против восхождения. Ведь вся его жизнь, до последнего движения и вздоха, с того самого момента, как он свалился в этот треклятый погреб, была исполнена надежды на то, что он выберется отсюда именно по этим ступенькам. В начале заточения он раз сто забирался и спускался по ним, но всякий раз на его пути к свободе оказывалась закрытая дверь. И когда Скотт вспомнил, с какой легкостью ему удавалось преодолеть подъем прежде, ему стало не по себе. Как ужасно, жестоко, что сейчас, когда дверь наконец открылась, ступеньки превратились для него из невысоких стен в почти неприступные скалы.

Первый камень оказался настолько тяжелым, что его не удалось даже сдвинуть с места. Высматривая камни поменьше, Скотт двинулся по склону горы, то и дело спотыкаясь о торчащие края камней и выступающие бревна. Его беспокойный взгляд перебегал от одного углубления между камнями к другому. «Что, если в одном из углублений-проходов прячется паук?» С тяжело бьющимся сердцем Скотт шел дальше по изломанному склону, пока наконец не нашел плоский камень, который ему удалось сдвинуть.

Мучительно медленно протащив свою находку по полу, он плотно придвинул ее к ступеньке. Выпрямившись, отступил назад. Камень был чуть выше его коленок. Значит, нужен еще один.

Вернувшись к горе мусора, Скотт продолжил поиски. Наконец ему удалось найти еще один камень, похожий на первый, и в придачу еще кусочек коры. Уложенные друг на дружку камни и кора поднимут его примерно на нужную высоту. И более того, в кусочке коры Скотт обнаружил небольшую канавку, в которой можно будет закрепить конец волоска.

Ворча от удовольствия, Скотт подвинул не очень-то легкий второй камень к ступеньке. Затем, стиснув зубы, напрягся до дрожи в теле и взгромоздил его на первый. В спине что-то хрустнуло. Выпрямившись, Скотт почувствовал острую боль в мышцах. «Ты разваливаешься на части, Кэри», – сказал он себе. Странно, но это его даже развеселило.

Он заметил, что второй камень немножко шатается – пришлось всунуть кусочки картонки в щели между камнями. Покончив с этим, Скотт забрался на камни и попрыгал на них. Ну вот, теперь маленькая приступка готова.

Он беспокойно взглянул на великана, который все еще ковырялся в водогрее. Сколько еще осталось времени? Скотт соскочил вниз и, застонав от боли в спине, медленно вернулся к горе. Больное горло, поврежденная спина, трясущиеся руки. Что дальше? Порыв холодного ветра заставил его чихнуть. А дальше? Воспаление легких? Все это было, пожалуй, даже забавно.

С обрывком коры проблем было намного меньше. Тонкий край обрывка Скотт положил себе на плечо и, пригнувшись, поволок кору за собой по полу. Похолодало. В голову вдруг ударила мысль: а что он станет делать, выбравшись из погреба? Если на улице действительно очень холодно, можно ведь замерзнуть и умереть. Скотт прогнал эту мысль.

Без особого труда он поднял кору на камни и стал осматривать ее.

Кора и волосок теперь находились рядом, и Скотт увидел, что канавка в коре была слишком узкой для волоска. Он недовольно хмыкнул: «Вот бегаешь, суетишься…» Скотт опять бросил тревожный взгляд на великана. Но откуда ему знать, сколько еще осталось времени? Что, если, едва он заберется на вторую ступеньку, великан закончит работу и выйдет? Если Скотта не раздавят чудовищные тапки, он просто-напросто застрянет на этой высокой ступеньке в непроглядной темноте и не сможет спуститься. Но долго думать об этом он не собирался. Случится так – и ему просто придет конец. Он выберется из погреба теперь или… Не может быть никаких «или». Он не допустит никаких «или».

Скотт поднял с пола маленький осколок камня и, забравшись на свою приступку, стал отковыривать им от края канавки в коре тонкие длинные волокна, пока наконец канавка не расширилась настолько, чтобы в нее можно было воткнуть конец волоска.

Отбросив осколок, Скотт краем халата вытер потное лицо и несколько минут стоял, глубоко дыша, пытаясь расслабиться. «Нет времени для отдыха», – ворчал рассудок. Но Скотт ответил: «Очень жаль, но отдохнуть придется, иначе наверх не залезть». Остается положиться на то, что великан еще не скоро закончит возиться с водогреем. Совершенно ясно: одним рывком наверх не забраться.

И вдруг в голове возник вопрос: «А зачем я все это делаю?»

На какое-то мгновение Скотт замер как вкопанный. Зачем он делает все это? Через несколько дней все закончится. Он исчезнет. Так к чему же тогда так напрягаться? К чему делать вид, что продолжаешь существовать, когда ты уже обречен?

Скотт замотал головой. Нет, так думать опасно. С такими мыслями ему быстро придет конец. Ведь если вдуматься, то все, что он делал и делает, лишено какой-либо логики. Но все же он не может остановиться. Может быть, потому, что не верит, что в субботу всему придет конец? Как можно сомневаться в этом? Разве фатальный процесс прерывался хоть раз – хотя бы раз! – с момента своего начала? Нет, такого не было. Седьмая часть дюйма его роста исчезала каждый день, как по часам. Он мог бы даже разработать математическую теорию, основываясь на безупречном постоянстве своего падения в неотвратимое ничто.

Скотт вздрогнул. Странно, но мысли об этом действовали на него обессиливающе. Уже сейчас он чувствовал, что слабеет. Усталость напомнила о себе. Уверенность начала таять. Затяни он с подобными тягостными раздумьями – и ему крышка.

Скотт двинулся к волоску, нарочно пытаясь не обращать никакого внимания на усталость, вызванную приступом отчаяния. Он больше не позволит себе унывать. Он постарается забыться в работе.

Поднять волосок на кусочек коры оказалось делом чрезвычайно трудным. Одно дело, упираясь ногами в пол, подхватив конец волоска, поднимать его, подтягивая на себя по полу. И совсем другое – поднимать его над полом и затаскивать на возведенную приступку.

Во время первой попытки волосок выскользнул из рук и со стуком упал на пол, придавив носок одной из сандалий. Нога оставалась прижатой к полу, пока он не освободил ее, приподняв волосок.

Скотт привалился к приступке. Грудь сильно вздрагивала от судорожного дыхания. А если бы волосок упал прямо на ногу?.. Он закрыл глаза.

«Не думай об этом, – предостерегал себя Скотт, – мужайся. Не думай о том, что могло бы случиться».

Со второй попытки ему удалось затащить нижний конец волоска на первый камень. Но пока он переводил дух, волосок опрокинулся на него и чуть не сбил с ног. Ругаясь в бессильной злобе, он подтащил волосок к приступке и, почувствовав резкий прилив сил, поднял его еще раз на первый камень, но теперь уже, прежде чем выпустить его из рук, убедился, что волосок прочно лежит на поверхности.

Со вторым камнем было еще сложнее. Рычаг здесь бы не помог, потому что поднимать конец волоска надо было от уровня пояса почти до высоты плеч, рассчитывая только на мышцы рук и спины.

Набрав полную грудь воздуха, Скотт поджал губы, поднатужился и рывком, как штангист, взгромоздил волосок на верхний камень. Осознание того, какой вес он поднял, к Скотту пришло, лишь когда он выпустил волосок из рук. Болезненное напряжение в спине и паху проходило очень медленно, как будто мышцы кто-то скрутил, отжимая из них влагу, и теперь они постепенно расправлялись. Скотт прижал ладонь к пояснице.

Немного погодя он был уже на приступке. Резко приподняв волосок, засунул его конец в канавку, затем еще некоторое время устанавливал в наиболее удобное для себя положение. Покончив с этим, присел, чтобы набраться сил для предстоящего подъема.

Великан все еще работал. У него есть еще время, конечно есть.

Затем Скотт встал и в последний раз проверил, как держится волосок. «Хорошо», – подумал он. Сделал резкий вдох. Теперь можно выбираться отсюда. Скотт потрогал висящую кольцами на правом плече нитку. Хорошо. Готов.

Он медленно и осторожно полз вверх по волоску – так, чтобы тот не соскользнул по стене в сторону. Под его весом волосок еще больше прогибался и в какой-то момент соскользнул-таки в сторону. Скотту пришлось остановиться. Поддернув волосок всем телом, он вернул его в прежнее положение.

Переведя дух, Скотт снова полез вверх, плотно охватывая волосок ногами. От напряжения он вытянул губы вперед и крепко стиснул зубы, бессмысленным взглядом упираясь в унылую серую цементную стену. Забравшись на ступеньку, он опустит вниз петлю нитки и с ее помощью затащит наверх волосок. Там, наверху, не будет камней для приступки, но он что-нибудь придумает. Вот он уже поднялся на двадцать футов, двадцать пять, тридцать…

Заслонив собой солнце, над ним застыла гигантская фигура. Скотт едва не сорвался вниз. Пальцы чуть разжались, и его развернуло под волосок. Отчаянно цепляясь руками за гладкую поверхность своего «шеста», он резким толчком остановил сползавшее вниз тело и вдруг обнаружил, что на него смотрят два светящихся зеленых кошачьих глаза.

От неожиданности у Скотта перехватило дыхание. Он впал в еще большее оцепенение, чем при появлении великана. Вцепившись в волосок руками и ногами, Скотт, словно погрузившись в гипнотический сон, испуганно глядел на кошку.

Усы-копья зашевелились. Припав к полу, расставив передние лапы и выгнув спину, огромная кошка с настороженным любопытством медленно приближалась. Скотт почувствовал на себе ее теплое дыхание, и его чуть не стошнило.

Едва не потеряв сознание, он съехал по волоску на несколько дюймов вниз, но резко остановился, услышав мелодичное урчание, вырвавшееся из кошачьей глотки.

Скотт неподвижно висел на волоске. Усы кошки снова зашевелились. Помотав головой, он увидел выступающие клыки, похожие на чудовищные кинжалы с желтыми краями, способные в один миг проткнуть насквозь его тело.

Чувствуя, как по спине бежит холодок, Скотт спустился еще чуть-чуть пониже. Он еще чуть-чуть спустился. Кошка подалась вперед своим изогнутым телом. «Нет!» – пронзительно вскрикнул рассудок. Скотт слился телом с дрожащим волоском. Сердце тяжелым молотом билось о ребра.

Если он шевельнется, кошка бросится на него. Если он прыгнет, то сломает ногу, и кошка его съест. И тем не менее ничего не делать тоже нельзя. Скотт нервно сглотнул.

Не в силах что-либо сделать, он висел под пристальным взглядом огромной кошки.

Когда она подняла дрожащую от нетерпения правую лапу, Скотт затаил дыхание. Охваченный диким ужасом, он следил за тем, как приближается к нему огромная серая лапа. Не в силах пошевелиться, Скотт продолжал висеть, ожидая своей участи. Глаза его от ужаса расширились.

Когда лапа вот-вот должна была коснуться его, напряженное ожидание в один миг взорвалось бурей.

– Брысь! – пронзительно крикнул Скотт в самую морду кошке.

Та испуганно отскочила. А он, резко наклонившись телом в сторону, потянул за собой волосок, который, царапая по цементной стене, начал сползать вниз все быстрее и быстрее. Не глядя на кошку, Скотт держался за падавший волосок и, когда до пола осталось около пяти футов, прыгнул.

Ударившись ногами о цемент, он кувыркнулся вперед и упал ничком на ступеньку. Сзади, утробно рыча, прижимаясь к ступеньке, подбегала кошка. «Встать!» – завопил рассудок.

Вскочив, Скотт бросился вперед, но снова упал – теперь на колени.

Кошка прыгнула и с такой силой опустила перед ним свои лапы, что когти, ударившись о цемент, высекли целый сноп искр. Хищница кровожадно раскрыла пасть – пышущую жаром пещеру, утыканную наточенными саблями. Пятясь вдоль стенки ступеньки, Скотт почувствовал, что нитка, скрученная кольцами, соскользнула с плеча. Схватив нитку, он швырнул ее кошке в самую пасть. Хищница, отплевываясь и давясь, отскочила назад. Слетев со ступеньки, Скотт кинулся к горе мусора и юркнул в одну из пещер. Секундой позже у входа в пещеру возникла когтистая лапа кошки. Камень, на который она попала, с шумом отскочил в сторону. Скотт залез в самую глубь пещеры, затем свернул в боковой проход. А хищница все продолжала бешено скрести по камням.

– Эй, киса.

Скотт резко остановился и, вытянув шею, стал прислушиваться к рокоту сочного голоса.

– Эй, кого ты там ловишь? – спросил голос. И Скотт услышал смех, похожий на раскаты отдаленного грома. – Что, загнала туда мышку?

Пол задрожал – это гигант затопал по нему своими тапками. Подавив крик, Скотт бросился по наклонному проходу, кинулся еще в один и стал метаться из стороны в сторону, пока не наткнулся на глухую стену. Перед ней он присел на корточки и, дрожа всем телом, стал чего-то ждать.

– Нашла мышку, да? – спросил голос совсем рядом.

У Скотта начала раскалываться голова. Он заткнул уши, но, несмотря на это, до него еще доносилось свирепое мяуканье кошки.

– Ладно, киса, сейчас посмотрим. Может, мы ее найдем, – сказал великан.

– Нет, – крикнул Скотт, вжимаясь в стенку.

Он слышал скрежещущий, царапающий звук, с которым великан разбрасывал валуны. Этот звук, как нож, терзал его мозг. Скотт со всей силы прижал ладони к ушам.

И вдруг в него ударил свет. Он с криком нырнул в открывшийся рядом проход. Яростно хватая руками воздух, пролетел вниз семь футов и больно упал на каменный выступ, поцарапав правую руку. Рядом с грохотом свалился сверху валун, содрав кожу с правой ладони. Вокруг царила кромешная тьма. Скотт в ужасе завопил.

А великан все приговаривал:

– Мы найдем ее, найдем…

Опять ударил свет. Хрипло застонав, Скотт подлетел вверх и снова нырнул в темноту. Упавший сверху камень отскочил от пола и сбил его с ног. Перекатившись и снова вскочив на ноги, Скотт, немея от панического страха, бросился бежать по обваливающейся пещере. В него попал еще один камень – и Скотт полетел головой прямо в стену.

Тьма кромешная окутала его разум. По щеке потекла теплая струйка крови. Ноги безвольно обмякли, руки распростерлись, как умирающие цветы. А камни все падали и падали, и вскоре вокруг вырос мощный холм могильника.

8

Наконец, спотыкаясь и шатаясь, Скотт выбрался на свет.

Он остановился у самого зева пещеры и нехотя окинул унылым взглядом подвал. Великан ушел. А с ним и кошка. Стенка водогрея была прикручена на свое место. Все было как прежде: груды огромных предметов, тревожная тишина и угнетающее пространство. Взгляд Скотта медленно двинулся к ступенькам, а по ним – вверх. Дверь заперта.

Скотт удрученно глядел на нее, чувствуя полную опустошенность: желание выбраться наружу перегорело и исчезло. Опять его борьба ни к чему не привела. И то, что он толкал валуны, ползал и карабкался по темным, как чернила, петляющим проходам в горе из камней, – тоже ни к чему не привело.

Скотт закрыл глаза. Перед ним закачалась гора камней, на которую он, вздрагивающим комочком боли, слабея, падал мучительно долго. Боль, казалось, разлилась по всему телу: по рукам, ногам, наполнив собой горло, грудь, желудок. В голове гудело от тупой ноющей боли. Скотт не знал, мучил ли его голод или тошнота была вызвана чем-то другим. Руки судорожно тряслись.

Волоча ноги по полу, он вернулся к водогрею.

Наперсток был опрокинут и лежал на боку. Оставшиеся в нем жалкие капли воды Скотт выпил, как мучимое жаждой животное, высасывая их из похожих на чашечки выемок в стенках наперстка. Глотать было больно.

Покончив с водой, он медленно, с трудом передвигая изнуренное тело, забрался на цементную приступку. Его ночное убежище было разорено: губка, платок, пакет с печеньем, крышка коробки – все исчезло. Ковыляя, Скотт подошел к краю приступки и увидел, что крышка коробки валяется на полу. И у него уже не было сил, чтобы поднять ее, большую и тяжелую, наверх.

Скотт долго стоял в теплой дымке, окутавшей водогрей, и, слегка раскачиваясь, уныло оглядывал темнеющий погреб. Еще один день на исходе. Среда. Осталось три дня.

От голода желудок недовольно заурчал. Скотт медленно закинул голову и посмотрел вверх – туда, где он оставил сохнуть несколько кусочков печенья. Они были на месте. Тяжело вздохнув, Скотт подошел к ножке водогрея и вскарабкался по ней на выступ. Там он сел, свесив ноги, и стал есть печенье.

Крошки были еще влажными, но вполне съедобными. Скотт двигал челюстями вяло, часто и надолго останавливаясь. Он так устал, что у него не осталось сил даже на то, чтобы жевать. А надо было все-таки спуститься вниз за крышкой коробки, чтобы спать ночью под ее защитой. Ведь вновь может заявиться паук, до сих пор приходивший почти каждую ночь. Но Скотт был совершенно измотан и решил спать прямо на выступе водогрея. А если придет паук… Ладно, что думать об этом! И Скотт вспомнил одну ночь из своей далекой прошлой жизни. Он тогда служил в пехотном полку в Германии и однажды так устал, что лег спать, не вырыв для себя в земле укрытия, хотя знал, что эта оплошность могла обернуться смертью.

Скотт медленно пошел по выступу и наконец набрел на углубление в стенке водогрея. Он перелез через невысокий барьерчик и, ступив в темноту, улегся спать, положив голову на кончик отвертки.

Лежа на спине, он медленно дышал, не в силах сделать полный, во всю мощь легких, вдох, и думал: «Ну, что-то тебя еще ждет, коротышка?»

И вдруг его осенило. Вместо того чтобы мучиться с камнями да со щетиной, ему надо было просто-напросто забраться в низко свисавший рукав куртки великана и без всяких мучений в один миг выехать из погреба. Собственная глупость взбесила его, но проявилось это лишь в том, что он скорчил презрительную гримасу и брезгливо причмокнул: «Дурак!» Но даже мысли, казалось, шевелились в мозгу устало. Лицо Скотта разгладилось, и по нему побежали морщинки.

Второй вопрос. Почему он не попробовал обратить на себя внимание великана и заговорить с ним? Как это ни странно, вопрос не поднял в нем бури раздражения. Он только показался каким-то диким и удивил Скотта. Может быть, потому, что сам Скотт был маленьким и чувствовал себя частью иного мира, из которого невозможно было докричаться до великана? А может быть, потому, что он теперь научился рассчитывать только на себя самого?

С горечью Скотт подумал, что, конечно, это было не так. Он оставался все таким же беспомощным и слабым. Может быть, только ошибался теперь чаще.

Скотт пошарил в темноте вокруг себя руками. Провел рукой по свежей царапине на предплечье. Дотронулся до разодранной ладони. Тихонько надавил локтем на разлившийся багровый синяк на правом боку. Пробежал пальцами по ободранному лбу и коснулся ими больного горла. Затем чуть-чуть привстал – и спину пронзила острая боль. Наконец он оставил в покое свои отдельные боли, дав им вновь слиться в одну большую, охватывавшую все его тело.

Веки дрогнули, глаза неожиданно для самого Скотта открылись, и он, ничего не видя, уставился в темноту. Он вспомнил, как очнулся в каменном могильнике, как чуть не сошел с ума от ужаса, как вдруг понял, что ему есть чем дышать и что нельзя терять голову, если он хочет выбраться наружу. Но тот миг, когда он осознал, что заживо погребен в мрачном склепе, был самым черным, страшным моментом его жизни.

Скотт удивился тому, что так уверенно назвал тот момент самым черным и страшным. Откуда ему знать, что это именно так. Пока он жив, за любым поворотом его может поджидать что-нибудь еще чернее и страшнее.

Думать об этом Скотт уже не мог. Тот момент сейчас был для него самым черным, самым отчаянным за все его пребывание в подвале. Погруженный в мрачные раздумья, Скотт вспомнил еще одну подобную ситуацию из оставшегося в невообразимой дали прошлого.

35 дюймов

Они только что вернулись домой от Марти. Скотт остановился возле окна в гостиной, а Лу понесла Бет в спальню. Он не предложил жене свою помощь, потому как знал, что уже не смог бы взять на руки дочь.

Когда Лу вернулась из спальни, Скотт все еще стоял у окна.

– Ты собираешься снимать шапку и пальто? – спросила жена.

Не дожидаясь ответа, она вышла в кухню. Скотт стоял в своем детском пальтишке и в альпийской шляпе с красным пером, вставленным за ленточку. Глядя из окна на темную улицу, он услышал, как Лу открыла холодильник. Затем раздался действующий на нервы хруст кусочков льда, высыпанных на поднос, приглушенный хлопок пробки бутылки, шипение и бульканье содовой воды.

– Хочешь колы? – спросила Лу.

Скотт мотнул головой.

– Скотт?

– Нет, – сказал он, чувствуя частое и сильное биение собственного пульса.

Лу вошла в гостиную со стаканом в руке.

– Ты собираешься раздеваться? – спросила она.

– Не знаю.

Лу села на кушетку, сбросила тапки и вздохнула.

– Опять все то же.

Скотт ничего не ответил. Казалось, будто Лу разговаривает с ним как с ребенком, считая, что он принимает близко к сердцу какой-то пустяк, в то время как она терпеливо пытается успокоить его. Ему хотелось бы излить на нее свой гнев, но явного повода для этого не было.

– Ты что, собираешься все время так стоять? – спросила Лу.

– Почему бы и нет, если мне хочется, – ответил Скотт.

Лу озадаченно посмотрела на него и на миг задержала взгляд. Скотт увидел отражение ее лица в оконном стекле. Она пожала плечами и тихо произнесла:

– Что еще?

– А это тебя не касается.

– Понятно.

Губы ее растянулись в грустную, усталую улыбку.

– Ничего, так просто… – Теперь он действительно почувствовал себя мальчиком.

Ему показалось, что жена очень уж шумно отпила колы из стакана. Лицо его раздраженно перекосилось.

«Не хлюпай! – завизжал его рассудок. – Пьешь как свинья!»

– Ну, Скотт, выговорись. Тебе не станет легче от этого самоедства.

Голос Лу звучал немного устало.

Скотт закрыл глаза и вздрогнул. «Вот до чего дошло, – подумал он. – Ужас исчез. Она смирилась». Хоть он и предвидел это, ему все равно было больно.

Вот он – ее муж. Когда-то в нем было росту шесть футов, а теперь он ниже их пятилетней дочери. Он стоит перед ней в своей нелепой детской одежде, а она говорит с ним со слабой мукой в голосе. Это-то и есть кошмар пострашнее всех ужасов.

Уныло глядя в окно. Скотт прислушивался к шелесту листвы на ветру, и ему чудилось, что это шуршат юбки женщины, спускающейся по бесконечно длинной лестнице.

Лу сделала еще один глоток, и его опять охватило раздражение.

– Скотт, – позвала она.

«Притворная нежность», – подумал он.

– Сядь. Оттого что ты все смотришь в окно, дела Марти лучше не пойдут.

Не оборачиваясь, Скотт заговорил:

– Ты думаешь, меня это заботит?

– А разве не так? Разве мы оба…

– Сто раз не так, – оборвал он ее холодно.

Холодность в детском голосе звучала до смешного странно: как будто Скотт читал свою роль из несерьезной и неуклюжей школьной постановки.

– Но что же тогда? – спросила Лу.

– Если ты до сих пор ничего не поняла…

– Прошу тебя, дорогой, продолжай.

Скотт прицепился к слову. Его маленькое личико напряглось.

– Ох и трудно тебе, наверное, называть меня сейчас дорогим? А может быть, немножко неискрен…

– Нет, прекрати, Скотт. Неужели нет других проблем, кроме твоих домыслов?

– Домыслов? – Его голос чуть не сорвался на визг. – Ну конечно! Мне все только кажется! Ничего не изменилось. Все как прежде. А я только до…

– Ты разбудишь Бет.

К горлу сразу подкатил ком из множества гневных слов. Они мешали друг другу вырваться наружу, и Скотт, не в силах что-то сказать, удрученно курил. Затем неожиданно направился к входной двери.

– Куда ты собрался? – с тревогой в голосе спросила Лу.

– Прогуляться. А ты что, против?

– Ты будешь гулять по улице?

Ему захотелось пронзительно закричать.

– Да, – произнес Скотт дрожащим от сдерживаемого гнева голосом. – По улице.

– Думаешь, тебе стоит идти на прогулку?

– Да, считаю, что стоит.

– Скотт, я просто беспокоюсь за тебя, – взорвалась наконец Лу. – Неужели ты этого не видишь?

– Конечно. Да, конечно, ты беспокоишься. – Он толкнул дверь, но она не поддалась. Краска бросилась ему в лицо. Бормоча какое-то ругательство, он толкнул дверь сильнее.

– Скотт, в чем я перед тобой провинилась? Разве я сделала тебе что-нибудь плохое? Ну разве я виновата, что Марти лишился этого контракта?

– К черту этот проклятый…

Голос его задрожал. Дверь распахнулась и стукнулась о стену.

– А что, если тебя кто-нибудь увидит? – спросила Лу, вставая с кушетки.

– Счастливо, – бросил Скотт, с силой дернув за собой дверь, чтобы та хлопнула.

Но и это у него не получилось. Старый косяк в последние месяцы безнадежно скособочился, и поэтому дверь, царапая по полу, тихо закрылась за Скоттом.

Он не стал оборачиваться и быстрыми, нервными шагами направился вдоль квартала к озеру.

Когда он отошел от дома на двадцать ярдов, дверь открылась.

– Скотт?

Сначала он не собирался отвечать, но затем все-таки нехотя остановился и, бросив через плечо: «Что?», чуть не разрыдался, услышав свой тонкий, слабый голосок.

Лу в нерешительности молчала, потом наконец спросила:

– Может, мне пойти с тобой?

– Нет, – отрезал Скотт, и в голосе его не было ни гнева, ни отчаяния.

Задержавшись, Скотт невольно оглянулся, гадая, будет ли она настаивать на том, чтобы пойти с ним. Но Лу просто стояла, застыв в дверях.

– Будь осторожен, дорогой, – проговорила она.

Скотт едва подавил готовые вырваться из груди рыдания. Развернувшись, он заспешил по темной улице, так и не услышав, как она закрыла дверь.

«Дальше падать уже некуда», – подумал он. Что может быть унизительнее для человека, чем быть предметом жалости. Можно стерпеть ненависть, обиду, гнев, самое жестокое наказание, но жалость – никогда. Если человек становится достойным жалости, он обречен. Жалость – это участь беспомощных созданий.

Размышляя таким образом о вечных общечеловеческих страданиях, Скотт попытался отвлечься от собственных тягостных раздумий. Стараясь не думать о своей тяжелой доле, глядя на тротуар, он быстро пересекал островки света и вновь погружался в море тьмы. Но ум его на уловку не поддался, что вообще свойственно пытливым умам. О чем Скотт просил его не думать, о том ум и начинал усиленно размышлять. Если Скотт просил его оставить какую-нибудь мысль в покое, ум вгрызался в нее, как собака в кость. Так было с ним всегда.

Летними вечерами на озере бывало прохладно. Так было и в этот раз. Скотт поднял воротник своей куртки и пошел дальше, глядя на темнеющую впереди беспокойную воду. Поскольку день был будний, все кафе и закусочные на берегу озера уже закрылись.

Чем ближе Скотт подходил к воде, тем отчетливее доносился до него шорох волн на гальке.

Асфальт кончился. Скотт пошел по земле, и под ногами у него, словно живые, зашуршали листья и затрещали веточки. С озера дул холодный ветер. Курточка от него не спасала, и по телу то и дело пробегала дрожь. Но Скотт не обращал на это внимания.

Пройдя еще ярдов сто, он вышел на открытую площадку с темным строением из грубого камня.

Это было немецкое кафе-закусочная. На площадке перед кафе стояло несколько десятков столиков и скамеек для еды на воздухе.

Пройдя между ними, Скотт вышел к озеру. Здесь он сел на грубую, с выщербленной поверхностью, скамейку.

Печально глядя на озеро, Скотт представлял, что тонет в нем. Так ли уж это невозможно? Нечто подобное происходит с ним сейчас. Но нет, он упадет на дно – и только тогда настанет конец.

Он погружается в иную пучину.

Шесть недель назад они переехали к озеру, потому что на прежней квартире Скотт чувствовал себя как в мышеловке. Если он выходил на улицу, люди начинали глазеть на него. Материалы, собранные «Глоб пост» за первые полторы недели действия контракта, продолжали появляться на страницах газеты и тут же перепечатывались другими изданиями. О Скотте уже знала вся страна. Потоком приходили просьбы о встречах. Репортеры денно и нощно топтались у дверей их квартиры.

Но больше всего досаждали обычные люди – праздные зеваки или те, кому непременно хотелось взглянуть на уменьшающегося человека только лишь затем, чтобы потом думать про себя: «Слава богу, я не такой».

И вот они переехали к озеру. Каким-то образом им удалось это сделать так, что никто об этом не узнал. Но жизнь здесь, как убедился Скотт, оказалась ничем не лучше.

И тому было несколько причин.

Царившая здесь страшная скукотища начинала угнетать. Процесс уменьшения шел изо дня в день, незаметно для глаза, ни на миг не останавливаясь, – дюйм в неделю, – напоминая такой точностью страшные часы, отсчитывающие время до начала казни. И вся ежедневная домашняя рутина подавляла своей монотонностью.

Время от времени Скотт взрывался приступами гнева, который таился в его душе загнанным зверем. По какому поводу они случались – не важно. Главное, чтобы повод был.

Например, кошка.

– Клянусь Богом, если ты не выкинешь эту чертову кошку, я убью ее!

Игрушечный гнев, голос не мужской и неубедительный.

– Скотт, она не делает тебе ничего плохого.

Он закатал рукав и показал ей рваный шрам.

– А это что такое? Моя фантазия?

– Она испугалась, вот и поцарапала.

– Что ж, я тоже испугался! Ты что, ждешь, когда она перегрызет мне глотку?

Иногда поводом становилась нежность Луизы.

– Чего ты хочешь? Унизить меня?

– Скотт, ты все выдумываешь.

– И только из-за того, что тебе очень захотелось дотронуться до меня!

– Это неправда!

– Неужели?

– Нет! Я пыталась, как могла…

– Я не мальчик. Не смей дотрагиваться до моего тела как до тела мальчика!

Или Бет.

– Скотт, неужели ты не видишь, что она не может это понять?

– Но я, черт возьми, еще отец ей!

Все приступы гнева заканчивались одинаково. Он бросался в прохладный подвал, прижимался к холодильнику и так стоял, хрипло дыша, стиснув зубы, сжав кулаки.

Дни шли за днями, принося с собой новые испытания и мучения. Одежду для него ушивали, а мебель становилась все больше и неудобнее. Бет и Лу словно вырастали на глазах. Финансовые заботы тревожили сильнее и сильнее…

– Скотт, я должна сказать тебе, что не понимаю, как мы сможем прожить на пятьдесят долларов в неделю. Нам ведь всем надо есть, одеваться, надо еще платить за…

Голос Луизы сорвался, и она в отчаянии покачала головой.

– Надо полагать, ты хочешь, чтобы я вернулся в газету?

– Я этого не говорила. Лишь сказала…

– Я слышал, что ты сказала.

– Хорошо, извини, если это тебя обидело. Но пятьдесят долларов в неделю! И что мы будем делать, когда придет зима? На что мы купим зимнюю одежду и топливо?

Он мотнул головой, словно пытаясь отогнать от себя необходимость думать обо всем этом.

– Ты думаешь, что Марти…

– Я больше не могу просить деньги у Марти, – отрезал Скотт.

– Ладно.

Она больше ничего не сказала. Говорить дальше на эту тему было бессмысленно.

А если она, забывшись, раздевалась при свете, полагая, что он спит, Скотт обычно лежал, пристально глядя на ее обнаженное тело, вслушиваясь в нежный шелест ее ночной рубашки, закрывавшей волнами материи большие груди, живот, бедра и ноги. Раньше он никогда не обращал на это внимания, а сейчас вдруг понял, что этот звук, как никакой другой, способен свести его с ума. И Скотт глядел на нее в таких случаях как человек, умирающий от жажды, который видит воду, но не может дотянуться до нее.

А потом, в последнюю неделю июля, не пришел чек от Марти.

Сначала они думали, что это произошло по чьей-то оплошности. Но прошло еще два дня, а чека все не было.

– Скотт, мы не можем долго ждать, – сказала Лу.

– А что у нас со счетом?

– На нем не больше семидесяти долларов.

– А, ладно… Подождем еще один день.

И весь следующий день он просидел в гостиной, уставившись взглядом в одну и ту же страницу книги, которую он якобы читал.

Скотт не переставая говорил себе, что надо вернуться в «Глоб пост» и дать им возможность продолжить серию материалов о его феномене. Или принять одно из многочисленных предложений о выступлении где-нибудь. Или позволить этим жадным до сенсаций журналам опубликовать его историю. Или разрешить какому-нибудь писателю кошмарных повестушек нацарапать книжицу о том, что случилось с ним.

Решись он на какой-нибудь из этих вариантов – и у них было бы достаточно денег. Таким образом он положил бы конец бедности, которой до отчаяния боялась Лу.

Но недостаточно говорить себе все это. Надо было сделать невозможное: преодолеть свое отвращение к роли предмета грубого любопытства толпы. И он, пытаясь успокоить себя, вновь и вновь повторял: «Завтра придет чек. Завтра».

Но чек не пришел. И вечером следующего дня они с Лу поехали к Марти. Он сказал им, что лишился контракта с Фэйрчайлдом и поэтому ему пришлось свести до минимума деловые операции. Добавил, что чеков больше не будет. Затем дал Скотту сто долларов и предупредил, что больше на его помощь рассчитывать не стоит.

Холодный ветер обдувал Скотта. За озером лаяла собака. Скотт опустил глаза и стал смотреть на свои раскачивающиеся словно маятники ноги.

Теперь неоткуда ждать денег. Семьдесят долларов в банке, сто – в бумажнике. Что делать, когда и они закончатся?

Скотт представил, как опять сидит в редакции газеты. Берг фотографирует, Лу строит глазки всем подряд, Хаммер задает бесконечные вопросы. В голове у него знаменами замелькали газетные заголовки: «Меньше двухлетнего ребенка!», «Ест, сидя на высоком стуле!», «Носит детскую одежду!», «Живет в коробке из-под сапог!», «Сексуальные способности без изменений!».

Скотт быстро закрыл глаза. Если бы у него была акромикрия. Тогда, по крайней мере, его оставило бы мужское желание, которое росло с каждым днем и уже сейчас мучило его сильнее, чем до болезни. Иначе и не могло быть, потому что уже слишком давно не было освобождения от семени. Он больше не мог находиться рядом с Лу. Желание жгло, и с каждым днем его пламя разгоралось все сильнее, обрекая Скотта на неописуемо ужасные страдания и обостряя все остальные переживания.

Скотт не мог разговаривать об этом с Лу. В ту ночь, когда она сделала ему недвусмысленное предложение, он почувствовал себя едва ли не оскорбленным, понимая, что о его сексуальной близости с нормальной женщиной не может быть и речи.

Смеюсь над гомиком!

Смеюсь я до упаду!

Вжав голову в плечи, Скотт поежился на скамейке. Щурясь в темноту, он разглядел неподалеку от себя три темных силуэта. Тонкие голоса подростков выводили песню:

Жизнь моя – блуждание в потемках.

Я заблудился, только что родившись.

«Юнцы, – подумал Скотт, – поют, растут и принимают это как должное». Он с черной завистью смотрел на них.

– Эй, да я вижу, там малыш какой-то, – сказал один из юнцов.

Поначалу Скотт не понял, что речь идет о нем. А когда понял, от волнения плотно сжал губы.

– Интересно, чего он там делает?

– Можа, он…

Остальное Скотт не расслышал, но по взрыву гогота догадался о том, что было сказано шепотом. Не без труда он сполз со скамейки и двинулся обратно к асфальтовой дорожке.

– Эй, да он уходит, – сказал один из ребят.

– Может, повеселимся немножко? – предложил второй.

Скотт сильно испугался, но гордость не позволила ему броситься наутек и он продолжал идти ровным шагом. Топот ног юнцов позади сделался громче.

– Эй, куда идешь, малыш? – спросил один из них. – Ишь раскочегарился, как на пожар.

Все трое прыснули со смеху. Скотт дрогнул и ускорил шаг. Парни тоже пошли быстрее.

– Похоже, мы малому не нравимся, – хмыкнул один.

– Ну, это нехорошо, – добавил второй.

Скотту стало страшно. Он чувствовал, что внутри у него вот-вот что-то оборвется. Броситься бежать? Нет, только не от троих юнцов! Каким бы маленьким он ни был, улепетывать от таких преследователей Скотт не станет. Ступив на склон, который вел к асфальтовой дорожке, Скотт быстро оглянулся. Парни нагоняли его. Он видел огоньки их сигарет, похожие на подрагивающих в воздухе светлячков.

Скотт еще не дошел до дорожки, когда один из парней схватил его за руку и потянул назад.

– Отпусти, – процедил Скотт.

– Эй, малыш, куда идешь? – спросил тот, что держал его за руку. Голос у него был нахальный, с потугой на фамильярность.

– Я иду домой, – ответил Скотт.

На вид наглецу было лет пятнадцать-шестнадцать. На голове у него сидела бейсбольная кепка. Скотту не было нужды смотреть на лицо парня, он почти угадывал его: худое, неприятное, прыщавое; из угла маленького, почти безгубого рта свисала сигарета.

– Малыш говорит, что идет домой, – сообщил парень.

– Неужто? – переспросил другой.

– Ого-го, – протянул третий. – Это что-то.

Скотт попытался пройти, растолкав парней, но нахал в кепке оттащил его назад в кружок.

– Малыш, ты лучше этого не делай, – сказал он.

– Нам не нравятся шустрые малыши – правда, ребя?

– Не-а, не нравятся. Да он такой неопытный. Нам такие не нравятся.

– Отпустите меня, – проговорил Скотт, и его неприятно поразила дрожь в собственном голосе.

Парень в кепке отпустил его руку, но круг не разомкнулся.

– Познакомься с моими приятелями, – ухмыльнулся наглец.

Лица его не было видно. В мерцании огонька сигареты Скотт увидел лишь бледную щеку да блестящие глаза.

К нему наклонилась черная, сливающаяся с темнотой фигура.

– Это Тони. Скажи ему «здрасте».

– Мне надо домой, – сказал Скотт, подавшись вперед.

Парень толкнул его в грудь.

– Э, да ты непонятливый, малыш. Ребя, малыш плохо понимает. – Он старался говорить ласково, авторитетно.

– Малыш, ты чё, не понимаешь? – спросил другой парень. – Это забавно, а? Малышу надо бы быть попонятливее.

– Ты дурак забавный. А теперь…

– Эге-ге. Малыш считает нас дураками забавными, – вновь вмешался парень в кепке. Игривого тона в его голосе как не бывало. – Слышите, ребя? Нас!

– Покажем ему, как мы любим забавляться.

Скотт почувствовал холод внизу живота. Не в состоянии побороть страх, он окинул взглядом парней.

– Послушайте, меня ждет мама, – сказал он, вздрогнув от звука собственного голоса.

– Хо-хо-хо, – протянул парень в кепке. – Мама ждет. Бог ты мой, во досада, а, ребя?

– Я сейчас расплачусь, – сказал другой. – Ой, мамочки, ой, я уже плачу. – И он злобно захихикал.

Третий парень заржал и игриво ткнул своего дружка кулаком в плечо.

– Живешь недалеко, малыш? – спросил наглец в кепке и выпустил дым Скотту прямо в лицо, отчего тот закашлялся. – Эге, да малыш кха-кхакает, – произнес парень, пытаясь передразнить Скотта, – задыхается и кхакает. Во досада-то.

Скотт попытался еще раз протиснуться между парнями, но его уже грубее, чем в первый раз, опять отпихнули назад.

– Не делай этого, – вновь добрым и дружелюбным тоном предупредил парень в кепке.

– Нам вовсе не хочется обижать тебя, малыш. Правда, ребя?

– Не-а, конечно, нам не хочется, – поддержал другой.

– Эй, давайте посмотрим, нет ли у него каких деньжат при себе, – предложил третий.

Скотт почувствовал сильное напряжение внутри, вызванное одновременно и гневом и детским страхом. Гнев доставлял ему теперь еще больше неприятностей, чем прежде. Болезнь сделала Скотта меньше и слабее, лишила сил излить охвативший все его существо гнев.

– Да-а, – произнес парень в кепке. – Ага. А у тебя есть шуршащие, малыш?

– Нет, – ответил Скотт раздраженно.

И ахнул, потому что парень неожиданно ударил его по руке.

– Не говори со мной так, малыш. Не люблю шустрых.

Страх опять стал сильнее гнева. Скотт понял, что ему надо вести себя иначе, чтобы выпутаться из опасной ситуации.

– У меня нет никаких денег. – Шея у него начала затекать от того, что, глядя на парней, он все время стоял с задранной головой. – Мне мама денег не дает.

Парень в кепке повернулся к своим дружкам.

– Малыш говорит, что мама ему совсем денег не дает.

– Подлая сука! – выругался другой.

– Да я ее по дешевке… – сказал третий, резко задвигав взад-вперед бедрами.

Парни громко рассмеялись.

Наглец в кепке похлопал Скотта по плечу.

– Эй, слышь, малыш, скажи своей мамаше, что Тони ее по дешевке того-самого.

– По дешевке? Это… бесплатно, – сказал Тони, и его веселость потонула в приступе неожиданной похоти. – Эй, малыш, у нее большие трусы?

Их хриплый гогот замолк, потому что Скотт кинулся между двоими из них. Но парень в кепке опять схватил его за руку и, резко развернув, дал пощечину.

– Говорил же: не делай этого, – прорычал он.

– С-сукин… – закричал от злобы Скотт, сплевывая кровь.

Последнее слово захлебнулось в рыке, с которым Скотт ткнул парня в живот.

– Гад, – завопил в ярости тот и ударил Скотта по лицу кулаком.

От острой боли в голове Скотт завопил и отлетел на двух других парней. Из носа у него темной струей потекла кровь.

– Держи его! – проревел парень в кепке, и его дружки схватили Скотта за руки.

– Бить меня в брюхо? Ах ты, сукин сын! Да я…

Он, видимо, еще не знал, как бы покруче расквитаться со строптивой жертвой. Затем, придумав что-то, парень издал довольный хриплый смешок и вытащил из кармана брюк коробок спичек.

– Поставлю-ка я тебе горячую отметину. Понравится это?

– Отпустите! Прошу же!

Скотт яростно вырывался из рук парней, шмыгая носом, чтобы кровь не стекала на губы. Голос его сорвался на визг.

В темноте вспыхнула спичка, и Скотт увидел лицо парня. Оно было в точности таким, каким ему и представлялось.

Парень наклонился еще ближе.

– Эй! – вдруг сказал он изумленно. – Эге! – И на лице его появилась кривая ухмылка. – Да это не малыш, – произнес он, вглядываясь в искаженное гримасой лицо Скотта. – Знаете, кто это?

– Чё ты там бормочешь? – спросил один из его дружков.

– Это же тот мужик! Который уменьшается!

– Что? – не сумев сдержать удивление, одновременно спросили Тони и третий парень.

– Гляньте на него, гляньте, ради бога!

– Черт возьми, отпустите, или я вас потом всех посажу, – бушевал Скотт, пытаясь скрыть приступ отчаяния.

– Заткнись, – приказал парень в кепке. На лице у него опять появилась ухмылка.

– Э-э, не видите, что ли? Это же…

Спичка погасла, и он зажег еще одну и поднес ее так близко к лицу Скотта, что тот почувствовал жар ее пламени.

– Ну, видите теперь? Видите?

– Да-а… – Оба дружка парня в кепке, раскрыв рты, ошарашенно глядели на Скотта.

– Да, это он. Я видел его по телику.

– И он еще пытался изображать из себя малолетку! – сказал парень. – Уродец! Сукин сын, – добавил он сквозь зубы.

Скотт онемел. Гнев сменился отчаянием. Они узнали его и теперь могут разболтать об этом всем. Скотт судорожно дышал, обмякнув. Парень в кепке бросил на землю спичку и дал ему подзатыльник. Голова Скотта упала на грудь.

– Так ты, значит, врешь, уродец, – сказал парень, тонко и напряженно засмеявшись. – Уродец – вот как тебя зовут. Что ты там говоришь, уродец?

– Чего вы хотите? – спросил Скотт, задыхаясь.

– Чего мы хотим? – передразнил его парень. – Уродец спрашивает, что мы хотим!

И парни засмеялись.

– Эй, – ухмыльнулся третий, – давайте-ка стащим с него штаны и посмотрим, все ли у него там уменьшилось.

Скотт, как неустрашимый карлик, рванулся из рук державших его парней. Тот, что в кепке, отвесил ему еще одну пощечину. Лицо запылало, перед глазами поплыли темные круги.

– Уродец не понимает. – Наглец в кепке учащенно задышал сквозь стиснутые зубы. – Он у нас глупый уродец.

Страх ножом полоснул Скотта по сердцу. Этих парней бессмысленно уговаривать. Они лютой ненавистью ненавидели окружающий мир и умели выразить это лишь насилием.

– Если вам нужны мои деньги, возьмите, – торопливо проговорил Скотт, пытаясь выиграть время.

– Клянусь твоей сморщенной задницей, мы их возьмем, – с ухмылкой сказал парень и рассмеялся собственной шутке. – Эге, вот так-то, хорошо. – Веселость опять исчезла из его голоса, и он добавил холодно: – Держите его. Я вытащу бумажник.

В темноте Скотт напрягся всем телом. А парень в кепке тем временем обходил одного из своих дружков.

– У-у! – завопил один из парней, которого Скотт неожиданно саданул носком ботинка по голени.

Руки, державшие левую руку Скотта, упали.

– У-у! – заорал вслед за первым второй парень и тоже отпустил руку.

Скотт бросился в темноту, сердце тяжелым молотом стучало по ребрам.

– Хватай его! – завопил парень в кепке.

Скотт отчаянно несся вверх по крутому склону, часто-часто семеня своими маленькими ножками.

– Ублюдок! – выкрикнул один из парней и бросился в погоню.

От быстрого бега Скотт начал задыхаться. Подбежав к асфальтовой дорожке, он зацепился за ее край и, яростно молотя воздух руками, едва успевая перебирать ногами, полетел вперед. Наконец ему удалось поймать равновесие, и он снова бросился бежать. В боку кололо. За спиной раздавался быстрый топот башмаков парней по бетону.

– Лу, – простонал Скотт на бегу, жадно глотая ртом воздух.

Впереди, метрах в ста шестидесяти от себя, он увидел свой дом. И вдруг понял, что бежать туда ему никак нельзя, потому что парни узнают, где он живет. Узнают, где живет уменьшающийся человек!

Стиснув зубы, Скотт резко свернул в темную аллею. Он вытянул вперед руки, думая, что сможет открыть ближайшую дверь и, не останавливаясь, хлопнуть ею, чтобы парни подумали, что он скрылся за ней. Нет, слишком близко к его дому. Задыхаясь, Скотт продолжал бежать. Было слышно, что парни уже вылетели на аллею: их башмаки заскрипели по гравию. Скотт обежал заднюю часть дома и бросился через двор.

Впереди замаячил забор. Душа Скотта от страха ушла в пятки. Но остановиться было уже невозможно. На всей скорости подпрыгнув, Скотт отчаянно вцепился руками в край забора и начал карабкаться вверх. Но почти сразу соскользнул вниз. Он пытался было снова, но тут…

– Поймал!

Чья-то сильная рука грубо схватила Скотта за правую ступню, и от страха у него в висках застучали молоточки. Он резко повернулся и увидел, что его тащит вниз парень в кепке.

В горле застрял безумный крик. Дернув ногой, Скотт заехал ею парню прямо в нос. Тот с воплем выпустил его и, закрыв руками лицо, пошатываясь, стал отходить от забора. Перебирая по доскам носками ботинок. Скотт перелез через забор и спрыгнул на землю уже с другой стороны.

Острая колючая боль пронзила лодыжку. Но Скотт не мог останавливаться. Подскочив со стоном на месте, он, прихрамывая, бросился наутек. За забором раздавались голоса двоих парней, подбежавших к своему приятелю.

Морщась от боли, Скотт побежал по изрытой площадке на соседнюю улицу, где обнаружил откинутую крышку погреба.

Прыгая по высоким скользким ступенькам, он на ходу развернулся и потянул на себя тяжелую крышку. Она упала Скотту на голову и отбросила его на холодный цементный пол. Скатываясь вниз по двум оставшимся ступенькам, Скотт попытался уцепиться за ручку крышки, но ничего из этого не вышло, и он упал на грязный пол.

Сгорбившись, Скотт сидел на нижней ступеньке, переводя дыхание. Он чувствовал, что ступенька холодная и влажная, но от головокружения и слабости не мог встать.

Он никак не мог отдышаться, и его слабая грудь вздрагивала при каждом вздохе. Воздух обжигал горло. Резь в боку была такой острой, будто под ребра ему загнали отточенный кинжал. Голову пронзала невыносимая боль. Во рту все пылало и болело. По губам все еще текла кровь. Мышцы ног от холода свело судорогой. Обливаясь холодным потом, Скотт дрожал всем телом.

Вдруг он заплакал. Но не так, как случается рыдать отчаявшемуся мужчине. Скотт в тот момент был похож на мальчика – на маленького мальчика, сидящего в холодном, сыром, темном погребе, плачущего от боли, испуга и от того, что потерял всякую надежду на спасение. Измученный, он сидел в чужом неприветливом погребе.

Позже, когда опасность миновала, промерзший до костей Скотт, прихрамывая, поплелся домой.

Измученная, напуганная долгим отсутствием мужа, Лу уложила его спать. Она много раз спрашивала, что же произошло, но Скотт молчал и в ответ только тряс головой. Лицо его ничего не выражало. Маленькая головка шуршала по подушке, медленно двигаясь из стороны в сторону, – и так, казалось, без конца.

9

Пробуждение принесло с собой мучительное воспоминание о всех болях.

Пересохшее горло саднило так, будто оно представляло собой одну большую ноющую рану. Когда Скотт глотал, лицо искажала гримаса боли. Тихо постанывая, он перевернулся на бок. Разодранный висок лег на ручку отвертки, и от пронзившей его острой боли Скотт окончательно проснулся.

Он чуть приподнялся, но тут же с тяжелым вздохом откинулся назад, почувствовав жгучую боль в растянутых мышцах спины. Глядя на покрытые пылью внутренности водогрея, Скотт думал только об одном: «Уже четверг, и осталось три дня».

Правая нога подрагивала. Колено распухло. Скотт попробовал согнуть ногу и вздрогнул от парализующей боли, сменившей ноющее болезненное ощущение. На мгновение он замер, ожидая, когда боль спадет. Затем ощупал лицо, погладил пальцами шрамы и царапины с запекшейся на них кровью.

Наконец он со стоном резко поднялся на ноги и, дрожа всем телом, оперся руками о черную стену. Как же это его так угораздило всего за несколько дней? За все три месяца, проведенные в погребе, с ним ничего подобного не случалось. Может, виной всему его рост? Может, чем меньше он становится, тем больше опасностей его подстерегает?

Скотт медленно перелез через барьерчик и прошел по металлическому выступу к ножке водогрея. Там он сбил ногой вниз несколько оставшихся крошек печенья и затем медленно, осторожно слез по ножке водогрея на цементную приступку. Здесь его задержало внезапное головокружение. «Четверг… четверг». Язык едва ворочался в пересохшем рту. Очень хотелось пить.

Скотт слез с приступки и заглянул в наперсток. Пусто. А вся вода, пролившаяся на пол, либо высохла, либо просочилась в маленькие дырочки и трещинки. Скотт уныло глядел в темную пасть наперстка. Все это означало, что ему придется бесконечно долго спускаться к другому наперстку, стоящему под баком с водой. Он печально вздохнул и, волоча ноги по полу, поплелся к линейке.

Три седьмых дюйма.

Флегматично – так, словно все шло по плану и грудь не сдавил внезапный порыв отвращения, – Скотт оттолкнул от себя линейку, и она со стуком упала на пол. Ему стало тошно от всех этих измерений.

Он направился к огромной пещере, в которой, дребезжа, пыхтел водяной насос. И вдруг остановился, вспомнив о булавке. Ищущий взгляд медленно двинулся по полу. Булавки не было. Скотт подошел к губке и заглянул под нее. Затем под крышку коробки. Нет, как провалилась. Вероятно, великан невзначай откинул булавку куда-то или она вошла по самую головку в подошву одного из его гаргантюанских тапок.

Взгляд Скотта переместился на высокую, как дом, картонку, стоящую под топливным баком. До нее, казалось, были целые мили. Скотт отвернулся. Нет, не пойдет он туда за другой булавкой. «Мне все равно, это уже не важно, будь что будет», – подумал он и снова двинулся к водяному насосу.

Скотт пришел к выводу, что существует еще один уровень – ниже того, на котором человек либо смеется, либо ломается; что существует еще одна ступенька вниз – к полному безразличию. Он дошел до этого уровня. Ни о чем теперь не беспокоился. Все, что выходило за рамки простых физиологических потребностей, уже его не интересовало.

Проходя под гигантскими ножками дерева с одеждой, Скотт посмотрел на верх скалы. «Интересно, – думал он, – там паук или нет? Возможно, эта гадина вцепилась своими семью ногами в паутину и спит там или дожевывает убитого жука… Я сам мог оказаться на месте этого жука». Вздрогнув, Скотт начал озираться. Он никогда не сможет смириться с существованием паука, каким бы подавленным ни был его дух. Это просто невозможно. Ужас и отвращение к гадине слишком глубоко пустили корни в его душе. И лучше всего вообще не думать обо всем этом. Лучше не думать о том, что сегодня паук уже будет ростом с него, с телом, как три его тела, и с ногами длинными и черными, толщиной с его ноги.

Скотт подошел к краю обрыва и посмотрел вниз, в огромный каньон-пещеру. Стоит ли игра свеч? Может быть, лучше вообще забыть про воду? Пересохшим горлом было больно глотать. Нет, вода – это не то, о чем можно забыть. Тряся головой, как сокрушающийся старик, Скотт встал на колени и перегнулся через край. Затем стал медленно спускаться по нитке. Пятьдесят футов два дня назад. Сегодня, возможно, все семьдесят пять. А завтра?

Что, если паук поджидает его внизу? Об этом даже помыслить страшно. Он продолжал спускаться, уже не в силах остановиться, стараясь не думать о том, как будет забираться наверх. Почему у него не хватило предусмотрительности завязать на нитке на равных расстояниях друг от друга узлы? Сделай он это – и было бы много легче заползать наверх. По крайней мере, он не калечил бы так о стену свои пальцы, теперь такие маленькие.

Сандалии наконец коснулись пола, и Скотт выпустил из рук служившую ему веревкой нитку.

Наперсток высился перед Скоттом гигантской цистерной, край которой находился в добрых шести футах над его головой. Если бы вода лилась через край, Скотт мог бы ловить ее пригоршнями. К сожалению, воды в наперстке было не так много, а это значило, что ему придется лезть на самый верх. Но как? Стенки наперстка, хоть и покрытые выступами, похожими на чашечки, были гладки и имели, хоть и небольшой, обратный наклон. Пытаясь опрокинуть наперсток, Скотт толкнул его, но тот под тяжестью наполнявшей его воды даже не шелохнулся. В глазах Скотта застыло отчаяние.

Нитка! Скотт, прихрамывая, медленно вернулся к стене, поднял тяжелый конец нитки и двинулся обратно. Нитка натянулась и все же чуть-чуть не доставала до наперстка. Скотт отпустил нитку, и она поползла по полу назад, к стене.

Он толкнул наперсток еще раз. Опустил руки. Слишком уж тяжел. Бесполезно. Скотт снова пошел к нитке. «Бесполезно, – вертелось у него в голове. – Я просто перестану об этом думать. Я все равно умру – так что за дело? Я умру. К чему суетиться?» Лицо у него при этом было мученическое.

Скотт остановился, яростно кусая губы. «Нет, это все старая песня. Это как-то по-детски выходит: „Я проучу весь свет своей смертью“». Ему нужна вода. Она сейчас есть только в этом наперстке. Либо он доберется до нее, либо погибнет, причем никому от этого не станет ни тепло ни холодно.

Скрежеща зубами, он стал ходить кругом, выискивая небольшой камень. «Зачем я продолжаю бороться? – в сотый уже раз спрашивал он себя. – С чего я так надрываюсь? Инстинкт? Воля?» Больше всего его раздражали эти вопросы и постоянные размышления о том, что же им двигает.

Поначалу его поиски не увенчались успехом. Бормоча себе что-то под нос, Скотт двинулся в ночь. А что, если здесь живет не один паук? А что, если?..

Было бы много лучше, если бы еще давно его разум лишился своей ядовитой пытливости. Было бы много лучше, если бы он закончил свою жизнь как все жуки, вместо того чтобы ясно сознавать весь ужас каждого шага вниз. Проклятием было сознание того, что он уменьшается, а не само по себе уменьшение.

Даже теперь, когда его мучили жажда и голод, эта мысль остановила Скотта. И, стоя в прохладной тени, он принялся обдумывать ее.

Да, верно. Однажды он понял это – на короткий миг – и вновь забыл, погрузившись в физическое бытие. Но все обстоит именно так. Пока он обладал способностью думать, в погребе не было ему равных. Хотя пауки и больше его, хотя мухи и комары и могли бы накрыть его одним своим крылышком, разум все равно оставался при нем и мог стать его спасением так же, как прежде был проклятием.

Заработал насос, и Скотта чуть не подбросило вверх.

Хрипло вскрикнув, он зажал руками уши, отскочил назад и налетел спиной на стену. А шум насоса, казалось, обрушивался жесткими, плотными волнами и вдавливал его туда все глубже и глубже. Скотт думал, что у него вот-вот лопнут барабанные перепонки. Оглушительный, выворачивающий душу наизнанку грохот проникал даже сквозь прижатые ладони, в голове стоял звон, и казалось, что она раскалывается на части. Скотт уже ничего не соображал. Как обезумевшее животное, спасаясь от оглушительного шума, он вжимался в стену: лицо перекошено гримасой ужаса, глаза застыли, полные боли.

Когда насос наконец заглох, Скотт мешком свалился на пол, от неожиданности крепко сомкнув веки и широко раскрыв рот. Голова онемела и распухла. Руки и ноги тряслись. «О да, – вяло пытался подшучивать рассудок, – конечно, пока ты способен думать, тебе нет здесь равных».

– Дурак, – едва собрав силы, бормотал Скотт, – дурак, дурак, дурак.

Прошло некоторое время, он встал и опять принялся искать подходящий камень, а когда наконец нашел, пододвинул камень к наперстку и забрался на него. Оставалось еще три фута до края. Скотт присел, сжался в комочек и прыгнул.

Пальцы вцепились в край наперстка. Скотт стал подтягиваться вверх, стуча и скользя ногами по гладкой стенке. «Вода, – думал он, почти чувствуя ее вкус во рту, – вода…» Он не сразу заметил, что наперсток начал опрокидываться в его сторону.

Скованный паническим ужасом, он попытался вернуть наперсток в устойчивое положение, но, вместо того чтобы расслабиться, еще крепче вцепился в край. «Отпусти!» – завопил рассудок. Скотт, разжав руки, полетел вниз, грузно упал на край камня, потерял равновесие, размахивая отчаянно руками, стал падать на спину и в конце концов грохнулся на цементный пол. От удара перехватило дыхание. А наперсток все сильнее кренился. С криком Скотт вскинул руки к лицу, сжался и стал ждать, когда тот раздавит его.

Но сверху обрушилась всего лишь холодная вода. Ничего не видя, захлебываясь, с трудом набирая в легкие воздух, Скотт встал на колени. Еще одна волна упала на него, чуть не отбросив снова спиной на пол. Кашляя, отплевываясь, протирая глаза, Скотт поднялся на ноги.

Наперсток ходил ходуном, и вода, выпрыгивая из него, расплескивалась по цементному полу. Дрожа всем телом, судорожно дыша, Скотт слизывал с губ холодные капли.

Наконец, когда наперсток перестал раскачиваться чересчур сильно, Скотт осторожно приблизился к нему и подставил пригоршни под выплескивавшуюся воду. Она была настолько холодной, что стыли руки.

Напившись, Скотт попятился назад и чихнул. «О боже, вот и воспаление легких», – подумал он. Зубы застучали от холода. Влажный хлопчатобумажный халат нисколько не грел и прилипал к телу.

Резкими, порывистыми движениями Скотт стащил его через голову, и холодный воздух обжег кожу. Надо выбираться отсюда. Бросив на пол мокрый халат, он побежал к нитке и быстро, как мог, полез по ней вверх.

Забравшись на десять футов, он почувствовал страшную усталость. Каждое новое движение вверх давалось все с бо́льшим трудом. Боль немилосердно терзала мышцы – острая, рвущая, когда он подтягивался, тупая, пульсирующая, когда, отдыхая, зависал.

Скотт не мог отдыхать больше нескольких секунд и с каждой остановкой все больше замерзал. Его белое тело уже покрылось гусиной кожей, но он упорно полз, тяжело вдыхая воздух сквозь стиснутые зубы. Уже не раз Скотт думал, что вот-вот упадет, не совладав с охватившей руки и ноги усталостью, от которой мышцы становились все более вялыми. Руки отчаянно цеплялись за нитку (для него – толстую веревку), ноги плотно обхватывали ее.

Задыхаясь, он прижался к цементной стене. И через мгновение снова полез, не глядя вверх, зная, что сделай он это – и ему никогда и ни за что уже не добраться до цели.

Пошатываясь, Скотт пошел по полу. Волны тепла и холода попеременно обрушивались на него. Он прижал дрожащую руку ко лбу: горячий и сухой. «Я заболел», – мелькнуло в голове.

Рядом с цементной приступкой Скотт нашел свой старый халат – весь перепачканный, но сухой. Скотт стряхнул грязь и надел его. Стало чуть теплее. Вздрагивая от усталости и ярости, все еще трясясь от холода, он двинулся по полу, собирая немногие оставшиеся кусочки мокрого печенья и забрасывая их на губку.

Из последних сил надвинув крышку коробки на губку, он улегся в темноте на свою кровать. Слабое дыхание с тоненьким хрипящим свистом вырывалось из дрожавшего горла. На погреб опустилась тишина.

Через несколько минут Скотт попробовал есть. Но глотать было очень больно. Снова захотелось пить. Он перекатился на живот, прижался пылающим лицом к мягкой губке и лежал так, устало сжимая и разжимая кулаки. Неожиданно Скотт почувствовал на лице влагу и стал вжиматься в губку, вспомнив, что прошлым утром она даже набухла от воды. Но те капли, которые ему удалось выдавить, оказались настолько гадкими на вкус, что его тут же вырвало.

«Что же мне делать?» – подумал он в отчаянии, снова повернувшись на спину. Из пищи у него остались лишь жалкие крохи печенья, лежащие сейчас здесь, под крышкой коробки. Вода есть только на дне каньона, в который ему уже не хватит сил спуститься. Из погреба никак не выбраться. И вот, в довершение всех бед, еще и жар.

Скотт сильно потер горячий лоб. Воздуха не хватало. Жар могучей рукой придавил его к губке. «Я задыхаюсь», – подумал он. Затем резко приподнялся на губке, глядя вокруг воспаленными глазами, бессознательно раздробил правой рукой кусочек печенья и отшвырнул крошку в сторону.

– Я заболел, – простонал Скотт, и его слабый голосок задрожал где-то рядом.

Скотт всхлипывал и от переполнившей его боли кусал зубами левый кулак, пока не прокусил кожу. Затем со стоном откинулся назад и, безвольно распластавшись, принялся глядеть вверх сквозь щелочки слезящихся глаз.

Теряя сознание, он подумал, что слышит шаги паука по коробке. «Раз, два, три, – принялся считать нараспев мечущийся в бреду рассудок, – четыре, пять, шесть. Семь ножек у моей любви есть».

Морщась от отвращения, Скотт вспомнил тот день, когда роста в нем было двадцать восемь дюймов (как у годовалого ребенка) и он был похож на фарфоровую куклу, которая сбривала настоящие бакенбарды, купалась в тазу, сидела только на детском маленьком стульчике и носила перешитую одежду для младенцев.

Он стоял на кухне и кричал на Лу за то, что она предложила ему подработать, выступив с номером в эстрадном концерте, и ни словом не обмолвилась о том, как ей не хотелось бы говорить этого, а только пожимала плечами.

С багровым от раздражения личиком он вопил, не скупясь на слова, топая своими изящными ботиночками и свирепо глядя на нее, пока Лу вдруг не повернулась от раковины и не крикнула:

– Хватит пищать на меня!

В приступе бешенства, ослепившем его, он резко развернулся и бросился к входной двери, но налетел на кошку, которая тут же вцепилась в него когтями.

Лу подбежала и сразу же стала выпрашивать у него прощения. Она промывала рваную рану на его руке и извинялась. Но Скотт знал, что в ней говорила женщина, извиняющаяся не перед мужчиной, но перед карликом, которого ей стало жалко.

И когда Лу перевязала рану, Скотт опять ушел в погреб, в котором в те дни прятался от всех невзгод.

Стоя рядом со ступеньками, он в гневе и боли оглядывался вокруг. Затем присел на корточки и, подняв с пола камешек, начал раскачиваться на пятках, размышляя обо всем, что случилось с ним за последние несколько недель.

Скотт думал о том, что деньги на исходе, что Лу никак не может найти работу, что Бет все чаще позволяет себе не слушаться его, что тело его неуклонно, неумолимо уменьшается, а из медицинского центра так и не звонили. Думая обо всем этом, он еще больше распалялся, его губы побелели, рука стальным капканом сжала камень.

Увидев бежавшего по стене паука, Скотт резко вскочил на ноги и со всей силы швырнул в гадину камень. Каким-то чудом камень пригвоздил к стене одну из восьми черных паучьих лапок. Гадина, не пытаясь освободить ее, уже на семи конечностях бросилась наутек. Скотт остановился у стены, разглядывая похожую на живой волос, извивающуюся паучью лапу, и вдруг побледнел, подумав, что однажды его ноги будут вот такими же маленькими.

Тогда в это трудно было поверить.

Но теперь его ноги стали именно такими. И вся логика его существования, похожего на головокружительное скольжение вниз, неизбежно приводила только к одному выводу.

«Интересно, – спрашивал себя Скотт, – что будет, если я сейчас умру? Будет ли тогда мое тело уменьшаться? Или процесс уменьшения остановится? Разумеется, в мертвом теле остановятся все процессы».

В дальнем конце погреба, сотрясая воздух оглушительным ураганным ревом, опять заработал масляный обогреватель. С жалобным стоном Скотт заткнул уши. Не в силах унять бившую его дрожь, он распластался на губке, а ему казалось, что он лежит в гробу, на кладбище, во время землетрясения.

– Оставьте меня в покое, – едва слышно пробормотал Скотт. – Оставьте меня в покое.

Он жалобно вздохнул и закрыл глаза.

Скотт дернулся всем телом и проснулся.

Масляный обогреватель все еще ревел. А может быть, он уже успел отключиться и вновь заработал? Сколько он спал? Секунды? Часы?

Скотт медленно сел, дрожа и чувствуя головокружение. Поднял трясущуюся руку и дотронулся ею до лба. Жар еще не спал. Скотт провел рукой по лицу и громко застонал:

– О боже, я болен.

Слабыми рывками он дополз до края губки и соскользнул вниз. Руки так ослабели, что не выдержали веса тела. Скотт с глухим стуком ударился ногами о пол и грузно осел, приглушенно вскрикнув от испуга.

Минуту-другую он сидел на холодном цементном полу, щурясь в темноту и раскачиваясь. Желудок от голода недовольно урчал.

Скотт попытался встать, и ему пришлось прислониться к губке. Ноздри раздувались от горячего прерывистого дыхания. Он сглотнул. И слезы потекли по щекам. «Я хочу пить, но не могу добраться до воды», – в отчаянии подумал он и ударил слабеньким кулаком по губке.

Через несколько минут Скотт перестал плакать, медленно повернулся и, шатаясь, побрел по темному погребу, но неожиданно натолкнулся на стенку крышки коробки и свалился на пол. Недовольно бормоча, он снова подполз к стенке крышки и просунул под нее сначала руки, потом спину, затем протиснулся внутрь целиком.

Под крышкой было холодно, как в холодильнике, и по спине Скотта побежали мурашки. Он поднялся на ноги и прислонился к стенке крышки.

Была вторая половина дня – значит, он спал довольно долго. В окно над кучей мусора, выходившее на юг, были видны лучи солнечного света. Скотт прикинул: два-три часа дня. Прошла половина еще одного дня. Нет, больше половины.

Резко развернувшись, Скотт совсем слабо ударил кулаком по стенке картонки и почувствовал острую боль в костяшках пальцев. Ударил еще раз. «Чтоб вас!» Прижав голову к картонной стенке, он заплакал навзрыд, вздрагивая всем телом.

– Глупо, глупо, глупо, глу… – нечеловеческим гортанным голосом повторял Скотт нараспев, на одном дыхании, и замолк, только когда из легких вышел весь воздух. Руки повисли как деревянные, и, закрыв глаза, он откинулся на картонку, дрожа от судорожного дыхания.

Когда сознание вернулось, его голова была занята одной мыслью: о воде. Скотт медленно двинулся по полу. «Я не могу спуститься к баку, но мне нужна вода, – думал он. – Больше нигде нет воды. А, постой, еще она капает в коробку печенья на холодильнике, но… нет, так высоко мне не забраться. Но я умираю без воды». Опустив голову, ничего не видя, он шел вперед. «Хочу пить», – стучало в мозгу.

И вдруг Скотт чуть не свалился в яму.

Какой-то ужасный миг он раскачивался над самым краем, но устоял и осторожно отступил назад. Затем опустился на колени и стал вглядываться в черную впадину, просверленную в цементном полу. Ему казалось, что он смотрит в колодец, обрывающийся темной бездной на пятнадцать футов вниз.

Скотт вытянул шею и прислушался.

Сначала было слышно лишь его собственное тяжелое дыхание. Затем, замерев на секунду, он разобрал еще один звук: тихо капающей воды. Это было настоящим кошмаром: мучаясь от жажды, лежать на животе у края колодца и слушать, как тихо капает недосягаемая вода. Язык беспокойно ворочался во рту, пытаясь пробиться через стену губ. Судорожно сглатывая пересохшим горлом, Скотт уже не замечал адской боли.

В какой-то миг он чуть не сорвался вниз головой и подумал в ярости: «Все равно. Я уже не боюсь смерти».

Скотт не знал, как ему удалось удержаться на краю. Что бы там ни было, инстинкт самосохранения мог сработать только на уровне подсознания, потому что помутившийся рассудок уже толкал его в похожую на колодец яму, к воде.

Скотт отполз от края и, привстав на колени, застыл в нерешительности. Затем снова вытянулся на полу, прислушиваясь к звуку капающей воды и вбирая его в себя, почти как воздух. Жалобно застонав, он опять резко поднялся на колени, встал, закачавшись от головокружения, и затем медленно пошел от ямы. А потом вдруг развернулся и двинулся назад, к ее краю. Занес над колодцем ногу и стал раскачивать ее, глядя вниз, в кромешную тьму бездны.

«О боже, почему ты не…»

Сжав кулаки, на деревянных от напряжения ногах Скотт пошел прочь от ямы. «Бессмысленно!» – рвался из груди крик. Почему он не решился броситься вниз? Почему бы не сделать этого, подобно нелепой героине известной сказки, Алисе, прыгнувшей в неведомый другой мир?

Сначала Скотт подумал, что перед ним красная стена. Остановился и ткнул рукой: не камень и не дерево. Это был шланг.

Обходя его змееподобное тело, он вышел к одному из концов. Заглянул внутрь, в длинный темный тоннель, изгибами уходящий далеко вперед. Шагнул на металлический ободок и, остановившись в канавке, подумал: «Иногда, когда поднимаешь шланг, из него вытекает оставшаяся с прошлого раза вода».

Тяжело вздохнув, он пустился бежать по скользкому тоннелю, то и дело спотыкаясь, ударяясь о твердые стены в изгибах шланга. Что было сил он мчался по петляющему лабиринту, пока, повернув, как ему казалось, уже в сотый раз направо, не оказался по щиколотку в холодной воде. С благодарным вздохом Скотт присел на корточки и, зачерпнув дрожащими руками воду, поднес ее к губам. Несмотря на затхлый вкус и на то, что глотать было очень больно, он никогда с таким наслаждением и так жадно не пил. Даже самые лучшие вина.

– Спасибо тебе, Господи, спасибо, – бормотал Скотт. – Это все, что мне нужно. Все, что нужно.

И, хрюкнув от удовольствия, подумал о том, сколько раз он ползал за водой по этой дурацкой нитке. Под бак с водой. Каким же ослом он был! Но сейчас это все уже не важно. Потому что сейчас ему хорошо.

И только когда Скотт двинулся по тоннелю обратно к выходу, он понял, что его успех был в действительности палкой о двух концах. Насколько этот успех улучшил его плачевное положение? Допустим, на некоторое время он продлит его крошечное существование. И даст возможность, не мучаясь от жажды, встретить неизбежное. Так успех ли это? А может быть, ему не суждено стать свидетелем собственной кончины?

Выйдя из шланга на пол погреба, Скотт ощутил, насколько он ослабел от болезни и, что еще хуже, от голода. Болезнь можно умилостивить отдыхом и сном. А чем успокоить голод?

Взгляд Скотта двинулся к высокой скале. Стоя в тени шланга, он смотрел вверх, туда, где жил паук. В погребе еще была пища – это Скотт знал наверняка. Ломтик сухого хлеба, которого ему с лихвой хватило бы на два дня. И этот ломтик лежал на высокой скале.

И вдруг простая до ужаса мысль развеяла его надежды на утоление голода. У него нет сил, чтобы взобраться на скалу. Но даже если бы невероятным напряжением воли он сделал это, на пути к ломтику хлеба оказался бы паук. И у него уже не хватит смелости биться с гадиной еще раз – с этой черной гадиной, в три раза больше его, вселяющей в него панический ужас.

Голова упала на грудь. Что ж, остается сделать только одно. Он отступил от шланга и двинулся к губке. Разве у него есть выбор? Разве не находится он в руках неумолимого рока? Роста в нем всего три седьмых дюйма, так на что он может надеяться?

Что-то заставило его взглянуть на стену скалы.

Вниз по ней бежал огромный паук.

С истошным криком Скотт в ужасе бросился наутек и, прежде чем паук успел добежать до пола, пролез под крышку коробки и забрался на губку. Когда черный, с яйцеобразным телом паук забирался на крышку, Скотт, стиснув до боли зубы, уже готов был услышать первые звуки омерзительной царапающей симфонии, издаваемой лапами этой гадины.

Теперь, когда его караулит этот дрожащий от нетерпения людоед, нет вообще никакой надежды на то, что удастся добраться до ломтика хлеба. Скотт закрыл глаза. Его душили отчаянные рыдания, а над головой раздавалось царапанье паучьих лап по крышке.

10

Все было как в горячечном бреду: он снова оказался в Колумбийском пресвитерианском медицинском центре на обследовании. Скрипучим, глухим, дрожащим от неуверенности голосом доктор Силвер говорит ему:

– Нет, у вас не акромикрия, как мы предполагали раньше. Да, тело уменьшено, но железы гипофиза не затронуты, нет и побочных признаков: волосы не выпадают, цианоза конечностей не наблюдается, как и синюшной окраски кожи других частей тела и угнетения половой функции.

Для того чтобы установить содержание креатина и креатинина в его организме, были проведены анализы мочи – очень важные, поскольку они могли бы дать точную картину того, как работают яички, надпочечники и как распределяется азот.

– Мистер Кэри, анализы показали, что у вас отрицательный азотный баланс. Ваш организм выбрасывает больше нитрогена, чем сохраняет. А так как нитроген – один из самых важных строительных материалов клетки, то вполне естественно, что вы уменьшаетесь.

Дисбаланс креатина вызывал дальнейшие неполадки в системе обмена веществ: фосфор и кальций также выводились из организма в больших пропорциях, чем должны выводиться эти вещества, играющие важнейшую роль в формировании скелета.

Ему был прописан АКТХ – возможно, чтобы приостановить разрушение тканей. АКТХ не подействовал.

Затем последовали долгие научные дискуссии о том, какие дозы гормонов гипофиза следует применять в ходе лечения Скотта. Врачи бормотали, что такая терапия могла бы сохранить азот в организме и, возможно, наладить нормальное формирование белка.

Однако это было весьма опасно. Поскольку реакция организма на этот гормон абсолютно непредсказуема и даже лучшие вытяжки плохо переносятся и часто дают побочные эффекты.

– Не важно. Давайте попробуем. Ведь хуже уже не будет, – уговаривал врачей Скотт.

Лекарство назначили.

И вновь ничего.

Наконец, сделали хроматографический снимок, на определенных участках которого каждый элемент в организме оставляет свой специфический след. В результате был найден новый элемент, новый токсин в его организме.

И тут начались расспросы. Не попадал ли он когда-нибудь под воздействие химических веществ? Нет, не бактериологического оружия, а именно химикатов, например инсектицидов.

Сначала ничего, только тихий, беспорядочный ужас, а потом, как озарение, вспомнилось: Лос-Анджелес, июльский субботний вечер. По дороге в магазин, как раз когда он проходил между рядами домов по аллее, обсаженной деревьями, из-за угла неожиданно вывернул, опрыскивая деревья, грузовик. Скотт попал в ослепивший его ядовитый туман, который жег кожу, разъедал глаза. В сердцах он обругал водителя.

Могло ли это быть причиной заболевания?

– Нет, не могло, – сказали ему.

Это могло быть только началом. Должно было случиться еще что-то, невероятное, неслыханное – то, что превратило едва ли настолько опасный инсектицид в смертельный, разрушающий гормоны роста яд.

И врачи начали искать это что-то, задавая бесконечные вопросы, вороша прошлое. Так продолжалось до тех пор, пока однажды его не осенило. Он вспомнил тот день на яхте, стену брызг, окативших его, и неприятное резкое жжение, которое они принесли с собой. Эти брызги были радиоактивными.

Да, именно так. Поиски причины наконец завершились. Радиация превратила инсектицид в чудовище. Один случай на миллион. Скотт получил именно такое количество инсектицида в сочетании именно с такой дозой радиации, именно в такое время, что радиация бесследно исчезла, оставив после себя смертельный яд.

И этот яд, не затронув самого гипофиза, нарушил его функцию, связанную с поддержанием нормального роста. Это он, этот яд, изо дня в день заставлял организм Скотта превращать азот в отходы; это он, этот яд, так воздействовал на креатин и фосфор, что они выводились из организма как ненужные. И этот яд, лишив кости кальция, сделав их тем самым мягкими и пластичными, позволил им понемногу уменьшаться. И именно он, нейтрализуя действие гормональных препаратов, свел на нет все попытки исправить положение.

И именно он, этот яд, превращал Скотта в уменьшающегося человека.

И что же, исследования закончились? Ни в коем случае! Потому что существовал единственный способ победить токсин: антитоксин. Скотта отправили домой. А тем временем в Центре шли усиленные поиски необходимого препарата, который мог бы спасти его.

Он лежал, вытянув руки вдоль тела и сжав до боли кулаки. Почему, почему днем и ночью должен он думать о тех днях? О днях страшного напряжения, когда он с нетерпением ожидал стука в дверь или резкого телефонного звонка, пребывая словно в подвешенном состоянии, не в силах о чем-либо думать. Его воспаленный разум не мог ни на что опереться. Оставалось только ждать.

Он вспоминал бесчисленные хождения на почту, где абонировал ящик, в который письма опускали два-три раза в день вместо одного. Путь, который он проходил тогда, был мучительным: ему хотелось бежать, и желание это было столь сильным, что Скотта трясло. Каждый раз, когда Скотт входил на почту, руки его немели, сердце тяжело стучало. Он пересекал мраморный прямоугольник пола, склонялся над ящиком и заглядывал внутрь. И если там были письма, пальцы начинали дрожать так сильно, что он едва попадал ключом в замочную скважину. Буквально выдрав письма из ящика, он лихорадочно читал обратный адрес. Но из Центра ответ все не приходил. От внезапно пронзавшего все его существо чувства, что жизнь медленно, но верно уходит, Скотт, казалось, прирастал к полу и ноги становились как ватные.

А когда они переехали к озеру, мучения только усилились, потому что теперь Скотту приходилось ждать, когда Лу сходит на почту. И он ждал, стоя у окна, а как только видел, что жена идет по улице к дому, руки его начинали трястись. И по тому, как медленно она шла, он всегда догадывался, что писем нет, и все же не хотел верить в их отсутствие, пока Лу сама не сообщала ему об этом.

Скотт перевернулся на живот и яростно впился зубами в губку. Мыслить для него губительно – вот страшная правда. Если бы только он мог не думать, не сознавать… О господи, блаженное безмыслие! О, если бы он мог разорвать свой мозг так, чтобы только мутные вязкие капли ненавистного вещества стекали с кончиков пальцев. Почему бы не…

Затаив дыхание, не обращая внимания на неожиданный приступ головной боли, Скотт резко приподнялся.

Музыка…

– Музыка? – едва слышно пробормотал он. – Откуда в погребе музыка?

К тому же он знал, что она звучит не в погребе, а наверху: Луиза слушает по радио Первую симфонию Брамса. Скотт уперся локтями в губку и полуоткрыл рот, сдерживая дыхание и вслушиваясь в мощный ритм первой фразы мелодии. Она едва доносилась, как будто он стоял в фойе концертного зала и слушал оркестр через закрытые двери. Наконец сдерживаемое дыхание прорвалось наружу, но он не шелохнулся. Его лицо было спокойным, глаза застыли. И даже теперь это был все еще прежний мир, и он оставался частью этого мира. Звуки музыки рассказывали ему об этом. Там, наверху, где-то очень далеко, Луиза слушала эту музыку. Здесь, внизу, он, невероятно крошечный, тоже слушал ее. И это была музыка для них двоих, и это было прекрасно.

Скотт вспомнил, что незадолго до падения в погреб он мог слушать музыку, только если убавлял громкость настолько, что Луиза не могла расслышать ее: иначе музыка, причиняя головную боль, превращалась в грохот, который бил по ушам, как звон посуды, пронзал мозг, как нож.

Внезапный крик или смех Бет воспринимался его слухом как выстрел, и Скотт с перекошенным лицом поспешно затыкал уши.

Брамс. Лежать в подвале пылинкой, ничтожеством и слушать Брамса. Даже в его жизни, такой невероятной, этот момент казался самым причудливым.

Музыка смолкла, и Скотт взглянул вверх, прислушиваясь к приглушенному голосу женщины – своей жены. Ему казалось, что сердце в груди вот-вот остановится. На какой-то миг он вновь ощутил себя частью старого мира, и губы его произнесли имя: «Лу».

21 дюйм

Лето заканчивалось, и девушка-подросток, работавшая в бакалейной лавке на берегу озера, вернулась в школу. Лу, подавшая месяц назад заявление о приеме на работу, заняла ее место.

Когда-то ей представлялось, что, если она получит работу, Скотт присмотрит за Бет. Но теперь стало мучительно ясно: он не мог позаботиться о дочери, поскольку едва доставал до ее груди. Более того, вообще не испытывал желания возиться с девочкой. Поэтому Лу договорилась с соседкой, закончившей среднюю школу, чтобы та сидела с Бет, пока она, Лу, на работе.

– Бог свидетель, у нас не так много денег, чтобы платить ей, – говорила Лу, – но другого выхода нет.

Скотт ничего не ответил жене даже тогда, когда Лу предложила ему днем сидеть в подвале, чтобы не попадаться на глаза няне, поскольку было очевидно, что девушка не примет его за ребенка и, конечно, догадается, кто он на самом деле. Лу, естественно, призналась, что ей больно так говорить. Скотт только пожал хрупкими плечиками и вышел из комнаты.

В первое утро перед работой Лу приготовила для Скотта бутерброды и два термоса – один с кофе, другой с водой. А он сидел за кухонным столом на двух толстых подушках, сжимая в похожих на карандаши пальчиках чашку с дымящимся кофе, и по выражению его лица трудно было понять, слышит ли он, что говорит Лу:

– Этого тебе должно вполне хватить. Возьми с собой книгу и читай. Поспи днем. Это будет совсем не страшно. Я приду домой пораньше.

Скотт разглядывал капельки жира от сливок, плававшие на поверхности кофе. Потом он медленно начал поворачивать чашку так, чтобы она издала неприятный скрипучий звук, всегда раздражавший Лу.

– Бет, помни, о чем я тебя просила: ни одного слова о папе. Ни единого слова. Ты поняла?

– Да, – кивнула Бет.

– Так о чем я тебя просила? – проверила Лу.

– Чтобы я не говорила ни слова о папе.

– Об уродце, – негромко поправил дочь Скотт.

– Что ты сказал? – переспросила Лу, оборачиваясь к нему.

А он смотрел в чашку. Жена не стала настаивать: с тех пор как они поселились на озере, у Скотта появилась привычка бормотать что-то себе под нос. После завтрака Лу спустилась с ним в погреб, прихватив с собой складной стульчик. Она вытащила свой чемодан из груды, сложенной между баком с топливом и холодильником, и, раскрыв его на полу, положила внутрь подушечки.

– Вот, на этом ты можешь прекрасно поспать.

– Как собака, – проворчал он.

– Что?

Скотт смотрел на нее, как разозленная кукла.

– Я думаю, девушка едва ли захочет сюда спускаться, – продолжала Лу. – Правда, от нее, может быть много шума. Поэтому все-таки лучше запереть дверь.

– Нет.

– А вдруг она спустится?

– Я не хочу, чтобы ты запирала дверь.

– Но, Скотт, что, если?..

– Я не желаю, чтобы дверь была заперта.

– Хорошо, хорошо. Я оставлю ее открытой. Будем надеяться, девушка не захочет заглядывать сюда.

Скотт молчал.

Лу проверила, все ли у него есть, склонилась над ним, как всегда чмокнула его в лоб, поднялась по ступенькам и прикрыла дверь, а Скотт все стоят и стоял в центре погреба. Он смотрел, как она прошла мимо окна, как ее юбка волновалась на ходу, подчеркивая красоту ног.

И даже когда жена исчезла из виду, Скотт еще долго не отрывал взгляд от окна.

Опустив маленькие ручки, он с застывшим лицом медленно сжимал и разжимал кулачки и казался погруженным в мрачные размышления об относительных ценностях бытия и смерти.

Наконец он сбросил с себя оцепенение, глубоко вздохнул и осмотрелся, а потом поднял руки, как бы сдаваясь, и безвольно уронил их на бедра.

– Потрясающе!

Скотт забрался с книгой на стул, раскрыл ее в том месте, где лежала сделанная из кожи закладка с надписью «Вот здесь я уснул», и начал читать.

Он прочитал одно место дважды, и книга, выскользнув из пальцев, упала ему на колени: он думал о Лу, о том, что уже не сможет обнять ее, потому что едва достает до ее коленей. Ему не хватает мужественности, понял он, стиснув зубы. Лицо его оставалось неподвижным. Он случайно задел книгу и услышал, как та громко хлопнулась о цементный пол.

Наверху Скотт услышал шаги Лу, направлявшейся к входной двери. Они затихли, а когда раздались снова, Лу уже была не одна: до Скотта донесся голос девушки – чистый, высокий, звонкий и самонадеянный.

Через десять минут Лу вышла. И перед домом несколько раз чихнул и взревел прогреваемый мотор «форда». Затем, несколько минут спустя, машина, постреливая, уехала. Остались только два голоса: соседской девушки Кэтрин и Бет. Он слушал, как то тише, то громче говорила Кэтрин, и ему захотелось узнать, что она говорит и как выглядит.

Размечтавшись, он попробовал представить себе обладательницу неясно доносившегося голоса. Ростом пять футов шесть дюймов, с тонкой талией и длинными ногами, с молодой крепкой грудью, остро торчащей под блузкой. Со свежим юным лицом, светло-русыми волосами и белыми зубами. Он словно видел ее легкие, порхающие движения и голубые глаза, блестящие, как ягоды.

Скотт поднял с пола книгу и попробовал читать, но не смог. Перед его глазами мутными ручейками бежали фразы, слова прыгали по странице. Скотт вздохнул и неловко пошевелился на стуле. Созданный в воображении образ девушки возбудил его, и ее тугие груди, как апельсины, рельефно обрисовывались под тонким шелком.

Злобно вздохнув, Скотт прогнал сладкое наваждение. «Нет, только не это», – приказал он себе.

Скотт поджал ноги, обхватил их руками, уперся подбородком в колени и сидел так, похожий на ребенка, ожидающего появления Санта-Клауса.

Но прежде чем его фантазия набросила занавес на дерзкую, нахальную девчонку, та успела наполовину стащить блузку. И вновь на его лице появилось напряженное выражение – как у человека, который, тщетно испробовав все средства, погрузился в апатию. Хотя где-то глубоко внутри его, подобно бурлящей во чреве вулкана лаве, кипело желание.

Когда на заднем крыльце хлопнула дверь и голоса Бет и девушки поплыли по двору, в неожиданном возбуждении Скотт соскочил со стула и побежал к груде коробок, лежавших рядом с топливным баком. Там он постоял с минуту, прислушиваясь к бешеному стуку сердца. И наконец, подавив сильное чувство досады, вскарабкался на эту груду и выглянул в окно, затянутое паутиной.

Горестные морщины разочарования пробежали по его лицу.

Вместо пяти футов шести дюймов – пять футов три дюйма. Вместо изящной талии и стройных ног – узловатые мышцы и жир. А молодая крепкая грудь потерялась в складках длинного грубого свитера. Свежее юное лицо оказалось вульгарным и прыщеватым, светло-русые волосы – грязно-каштановыми. Оставалось слабое напоминание о белых зубах. Ну а движения, да, были «легкими», как у птички, но довольно крупной птички. Цвет глаз он не смог определить.

Наблюдая, как Кэтрин ходит по двору, он видел ее жирные ягодицы, обтянутые потертыми грубыми штанами, и босые ноги, всунутые в парусиновые тапки. Потом прислушался к ее голосу.

– О, да у вас есть погреб, – сказала она.

Скотт увидел, как изменилась в лице дочь, и весь напрягся.

– Да, но он пустой, – торопливо ответила Бет. – Там никто не живет.

Кэтрин, ничего не подозревая, рассмеялась.

– Надо думать, никто, – кивнула она, заглядывая в окно.

Скотт отшатнулся, а потом понял, что она все равно ничего не сможет разглядеть из-за бликов на стеклах. Он наблюдал за ними, пока они не скрылись за углом дома. Потом заметил, как они мелькнули в окне над кучкой мусора и исчезли. Бормоча что-то, Скотт спустился с груды коробок и подошел к стулу. Поставив рядом один из термосов, снова взял книгу. Затем, усевшись, налил в красную пластмассовую чашечку дымящегося кофе и сидел так, раскрыв на коленях книгу, не глядя в нее и медленно прихлебывая обжигающий напиток.

«Интересно, сколько ей лет?» – думал он.

Скотт резко вздрогнул, ресницы его задрожали, и глаза открылись.

Кто-то поднимал дверь погреба.

Охнув, он перекинул ноги через бортик чемодана как раз в тот момент, когда кто-то, не удержав дверь, выпустил ее и она с шумом упала. В ужасе глядя на ступеньки, он с усилием поднялся на ноги. Крышка опять стала подниматься, и узкая полоска света, расширяясь, побежала по полу.

Быстро, в два приема, схватив термос с кофе и книгу, Скотт нырнул под топливный бак. Когда дверца открылась и опять с грохотом упала, он скользнул за большую картонную коробку с одеждой. Чувствуя слабость, Скотт прижал к груди книгу и термос. Почему он, злобно упираясь, запретил Лу закрыть дверь на замок? Да потому, что ему не хотелось сидеть в погребе как в тюрьме. Но зато в тюрьму никто чужой не вошел бы.

Он услышал осторожные шаги по лестнице, шарканье парусиновых тапок и перестал дышать. Когда девушка вошла в погреб, Скотт вжался в темноту.

Кэтрин хмыкнула. Он слышал, как она шла по погребу, как толкнула ногой стул. Ее не удивит, что здесь есть стул? Ей не покажется странным, что он стоит в центре погреба? Скотт сглотнул пересохшим горлом. А чемодан с подушечками? Ну, это сойдет за лежбище кошки.

– Боже, какой бардак! – воскликнула Кэтрин.

Он мельком увидел толстые икры, когда она задержалась перед водогреем. Услышал, как она барабанит пальцами по его эмалированной поверхности.

– Водогрей… мм… – пробурчала себе под нос девушка.

Кэтрин зевнула, потом, с удовольствием потягиваясь, напряженно выдохнула и хрюкнула.

– Там-да-да-ди-дам-да, – напевала девушка, подражая гудению водогрея. Затем двинулась дальше.

«Боже мой! Бутерброды и второй термос! – подумал он, и рассудок его взорвался возмущением: – Ну надо же, всюду сует свой нос!»

– Ха, крокет, – проговорила девушка.

Спустя некоторое время он услышал, как, проговорив: «Ну, ничего», она поднялась по ступенькам и дверь с грохотом упала, сотрясая весь погреб. Так что если Бет спала, то непременно проснулась.

Когда Скотт выполз из-под топливного бака, он услышал, как хлопнула задняя дверь и шаги Кэтрин раздались уже над головой. Он поднялся и поставил термос на прежнее место. Теперь ему придется разрешить Лу закрывать дверь на замок.

«Чертова глупая малявка…»

Скотт вышагивал по погребу, как посаженный в клетку зверь. Любопытные стервы! Ни одной нельзя доверять. В первый же день этой чертовке приспичило облазить весь дом. Она, наверное, залезла уже всюду: в бюро, в сервант, в платяной шкаф.

А что она подумала, увидев его одежду? Как ей объяснит это Лу – или уже объяснила? Скотт знал, что жена назвала Кэтрин вымышленную фамилию. Поскольку почту не приносили домой, можно было не опасаться, что этот маленький обман разоблачат.

Единственная опасность заключалась в том, что Кэтрин, возможно, читала статьи о нем в «Глоб пост» и видела фотографии. Но в таком случае она бы, несомненно, заподозрила, что он прячется в погребе, и сунула бы нос во все дыры. А искала ли она что-нибудь вообще?

Через десять минут, потянувшись за бутербродами, он обнаружил, что их нет. Кэтрин забрала их.

О боже! Скотт в исступлении колотил кулачками по стулу и почти хотел, чтобы эта стерва услышала его и спустилась в погреб. Вот тогда он обложил бы ее за все дурацкие выходки.

Усаживаясь поудобнее, он снова случайно зацепил книгу – она с шумом упала на пол. «Черт с ней», – подумал он.

Скотт выпил весь кофе и сидел, обливаясь потом, сверля злобным взглядом темноту. А наверху, в доме, расхаживала взад и вперед Кэтрин – Скотту казалось, прямо по его мозгам.

«Жирная гусеница», – пришло вдруг на ум точное определение.

– Конечно, давай. Запри меня на замок, – сквозь зубы процедил Скотт.

– Но послушай, – с мольбой в голосе сказала Лу, – ты же сам так решил. Неужели ты хочешь, чтобы она случайно нашла тебя?

Скотт молчал.

– Если дверь не будет заперта, она опять может спуститься сюда. Я не думаю, что она заподозрила что-нибудь, увидев пакет с бутербродами. Но если она еще раз найдет…

– Пока, – бросил Скотт, отвернувшись.

Лу взглянула на него, потом тихо сказала:

– До свиданья, Скотт.

И поцеловала его в макушку.

Он отшатнулся.

Пока она поднималась по ступенькам, Скотт стоял, нервно похлопывая по правой ноге свернутой газетой.

«И потекут один за другим серые дни, – подумал он, – бутерброды, кофе, чмок в макушку на прощание, шаги по ступенькам, опускающаяся дверь и щелканье замка».

Когда он в первый раз увидел и услышал все это, от ужаса у него похолодело под ложечкой и перехватило дыхание. Он чуть не заорал. Увидев ноги уходящей Лу, Скотт зажмурил глаза и сжал губы, сдерживая рвущийся из горла крик.

О боже правый, теперь он узник-монстр, которого добрые и нормальные люди запирают в погребе, чтобы мир не узнал об ужасной тайне.

Постепенно напряжение ослабло, и снова им овладело покорное безразличие. Он взобрался на стул, закурил сигару и, попивая кофе, начал небрежно перелистывать последний номер «Глоб пост», который вчера принесла Лу. Маленькая заметка на третьей странице. Заголовок: «Где же уменьшающийся человек?» Под ним: «Со дня исчезновения никаких известий. Уже три месяца!»

Нью-Йорк. Три месяца назад Скотт Кэри, «уменьшающийся человек», названный так из-за неуклонной потери роста, вызванной болезнью, исчез. С тех пор никто не знает, где он.

«Вам-то какая нужда? Хотите новых фотографий?» – подумал Скотт с иронией.

Из управления Колумбийского пресвитерианского медицинского центра, где наблюдался Кэри, сообщают, что не располагают никакой информацией о его местонахождении.

«Они все никак не могут найти для меня антитоксин, – думал он. – Один из лучших медицинских центров страны! И вот я здесь. Усыхаю, пока они там ковыряются».

В сердцах он чуть было не швырнул на пол термос, но вовремя понял, что хуже от этого будет только ему. Как обезумевший, он сцепил и до боли стиснул пальцы, так что те побелели. Скотт разжал руки и, безвольно уронив их, с грустью смотрел на свои маленькие ладони и на ярко-желтое дерево, из которого был сделан стул.

«Глупо красить в такой цвет садовые стулья, – подумал Скотт. – Каким же идиотом был их прежний хозяин!»

Извиваясь, Скотт сполз с кресла и стал вышагивать по полу. Нельзя так просто сидеть и тупо глядеть – надо что-то делать. Читать ему не хотелось. Взгляд беспокойно скользил по погребу. Чем бы заняться?.. Импульсивно он подскочил к стене, схватил швабру и начал мести пол. Да, его следовало подмести: кругом было грязно, валялись какие-то камешки и щепки. Размашистыми, быстрыми движениями он сгреб весь этот мусор в кучу рядом со ступеньками и отбросил щетку к холодильнику.

Что дальше? Скотт снова уселся, налил еще кофе и сидел так, нервно постукивая пяткой по ножке стула.

Задняя дверь дома хлопнула, и он услышал голоса Бет и Кэтрин. Не вставая со стула, Скотт посмотрел в окно и через секунду увидел их голые ноги.

И все-таки он не усидел на месте. Соскочил вниз, подошел к груде коробок и забрался на нее.

Они стояли около крышки погреба в купальниках: Бет – в красном с оборками, Кэтрин – в бикини нежно-голубого цвета с блестками. Скотт смотрел на тугие, готовые вырваться из-под сдерживающей их, как узда, ткани полушария грудей.

– О, твоя мама заперла дверь, – сказала Кэтрин. – Зачем она это сделала?

– Да я не знаю, – ответила Бет.

– Я думала, мы поиграем в крокет.

– Ну, не знаю, – пожала плечами Бет.

– А где лежит ключ от замка?

– Не знаю, – еще раз пожала плечами Бет.

– Ладно… давай поиграем в мячик.

Скотт присел на коробки и стал смотреть, как Кэтрин ловит красный мяч и кидает его Бет. Только через пять минут он поймал себя на мысли, что ждет не дождется, когда мяч выскользнет из рук Кэтрин и ей придется наклониться, чтобы поднять его. И, осознав это, неуклюже съехал с коробок на пол и побрел к стулу.

Он сел на него, резко выдохнул, пытаясь отогнать таким образом терзавшие разум мысли. Что же с ним, в конце концов, происходит? Девочка… четырнадцать, ну от силы пятнадцать лет… низенькая, кругленькая, – а он глядит на нее с вожделением.

– Что, я в этом виноват? – выпалил он, давая выход своему раздражению. – Что же мне теперь, в монахи идти?

Он видел, как тряслись руки, когда он наливал воду, как вода выплескивалась из красной пластмассовой чашечки и стекала по его запястью. Скотт чувствовал, как она лилась ледяной струей в его пересохшее, пылающее горло.

«Сколько же ей лет?» – подумал он.

Скотт стиснул зубы так, что на скулах заходили желваки. Сквозь мутное стекло он глядел на Кэтрин, которая читала журнал, лежа на животе.

Растянувшись на одеяле боком к Скотту, одной рукой подперев подбородок, другой она лениво перелистывая страницы.

В горле у Скотта пересохло, но он не замечал этого даже тогда, когда запершило так, что пришлось откашляться. Удерживая равновесие, он цеплялся маленькими пальчиками за шероховатую поверхность стены.

«Нет, – подумалось ему. – Ей не меньше восемнадцати. Ее тело вполне развито: мощный бюст, широкие бедра. А если ей все же пятнадцать, то она явная акселератка».

Его передернуло, ноздри хищно раздулись. «Какая, к черту, разница? И какое мне до нее дело?» – убеждал себя Скотт, глубоко вздохнув, он уже собрался было спуститься вниз, но тут Кэтрин согнула правую ногу и стала лениво покачивать ею в воздухе.

Он буквально пожирал ее глазами, скользя взглядом по телу: вниз по ногам, через холм ягодиц, вверх по склону спины, по белым плечам, вниз по стремящейся к земле тяжелой груди, по животу…

Скотт закрыл глаза, будто в оцепенении спустился с груды коробок и поплелся к стулу. Влез на него, провел пальцем по лбу, и рука вдруг упала, а голова откинулась на деревянную спинку.

Он снова встал и направился к коробкам; едва ли отчетливо сознавая, что делает, влез на самый верх. «Да, вот так вот, взгляни еще разик на двор», – ехидно подшучивал его рассудок.

Сначала Скотт подумал, что Кэтрин зашла в дом. В горле предательски заклокотало. А потом он увидел, как она стоит около двери погреба и, поджав губы, оценивающе смотрит на замок.

Скотт сглотнул.

«Неужели она догадалась?» – мелькнуло в голове.

Это была жуткая минута: он готов был кинуться к двери и закричать: «Спускайся, спускайся ко мне, милая девочка!» От едва подавленного желания губы мелко затряслись.

Девушка прошла мимо окна. Он буквально проглотил ее глазами, как будто видел в последний раз. Когда она скрылась, он сел на коробки, прислонившись спиной к стене, разглядывая свои тонкие – тоньше полицейской дубинки – лодыжки. Задняя дверь хлопнула, и шаги Кэтрин вновь раздались над головой.

Скотт был выжат. Ему казалось, расслабься он хоть на йоту больше – и его тело потечет по коробкам на пол, как густой сироп по сложенным горкой шарикам мороженого.

Он не представлял, сколько просидел так, прежде чем услышал, как со скрипом открылась и вновь захлопнулась задняя дверь дома. Скотт вздрогнул и испуганно поднялся.

Кэтрин прошла мимо окна, крутя на пальце связку ключей. У него перехватило дыхание: «Она залезла в бюро и нашла запасные ключи!» Скользя и прыгая, он заспешил вниз. И уже внизу, в последний раз прыгнув, подвернул правую ногу и поморщился от боли.

Схватив пакет с бутербродами, он запихнул в него термос, а недоеденную пачку печенья кинул на холодильник.

Скотт суетливо огляделся. Газета! Он бросился к ней, схватил и тут услышал, как девушка подбирает ключ к замку.

Свернутую газету Скотт засунул на полку плетеного столика, а потом, схватив книгу и пакет с бутербродами, бросился в темную яму, сделанную в полу, где стояли бак и водяной насос. Это убежище на случай, если Кэтрин попытается еще раз проникнуть в погреб, он присмотрел заранее.

Скотт спрыгнул со ступеньки на сырой цементный пол.

Замок на двери, лязгнув, открылся, и его со скрежетом вынули из металлической скобы.

Скотт осторожно перешагнул через несколько труб, скользнул за высокий холодный бак, положил пакет и книжку и замер, тяжело дыша.

Дверь поднялась, и девушка спустилась в погреб.

– Запирать погреб, – медленно проговорила она с презрением в голосе. – Как будто я что-то стибрю.

Оскалив стиснутые зубы, Скотт почти беззвучно прорычал:

– Безмозглая сука.

– Хм, – промычала Кэтрин, и ее тапки зашаркали по полу. Она опять пнула стул, ударила ногой по масляному обогревателю… Тот в ответ глухо загудел.

«Не распускай ноги, дура!» – взорвалось в мозгу Скотта.

– Крокет, – сказала девушка, и Скотт услышал, как она вынимает крокетный молоток из сумки. – Хм, – опять промычала Кэтрин с некоторым удовольствием. – Вперед! – И молоток громко щелкнул по цементу.

Скотт осторожно подвинулся вправо, цепляясь рубашкой за холодную шероховатую поверхность стены. Ему было холодно.

Девушка ничего не слышала, напевая:

– Угу, воротца, клюшки, мячики, приз…

Она торжествующе мяукнула.

Скотт стоял, подглядывая за ней. Кэтрин склонилась над спортивной сумкой. А так как, загорая, она ослабила лямки лифчика, он отвис и уже почти не скрывал ее грудей. Даже в полумраке Скотт разглядел молочно-белую кожу в том месте, которое обычно недоступно ни солнцу, ни взгляду.

«Нет! – запротестовал его разум. – Назад! Она увидит тебя!»

Потянувшись за мячом, Кэтрин наклонилась еще ниже, и лифчик соскользнул.

– Оп! – довольно произнесла она, укладывая крокетные принадлежности в сумку.

Скотт прижался затылком к прохладной сырой стене, жар волнами разливался по его щекам.

Как только Кэтрин заперла за собой дверь, Скотт вышел из укрытия. Он положил пакет и сумку на стул, ощущая, как от напряжения наливались кровью и горели все его мышцы.

– Я не могу, – бормотал он, тряся головой. – Я не могу, не могу. – Скотт не знал, что именно он не может, но был уверен, что это что-то очень важное.

– Сколько лет этой девушке? – спросил он вечером, не отрывая глаз от книги, как будто вопрос возник случайно и не имел никакого значения.

– Думаю, лет шестнадцать, – ответила Лу.

– Да? – рассеянно откликнулся он, будто уже забыл, о чем спрашивал.

Шестнадцать. «Возраст незагубленных надежд». Где-то он уже слышал эту фразу.

Скотт отбросил эту мысль. Он всего лишь маленький изящный гномик, который сидит на коробках и уныло смотрит на дождь, на то, как капли стучат по земле, разбрасывая комочки грязи на карнизе.

На его лице застыла маска невыразимой скорби. «Не нужно впадать в отчаяние, – пронеслось в мозгу. – Не нужно».

Он икнул. Потом, тяжело вздохнув, спустился с горы из коробок и неуверенной походкой направился к стулу.

– О возлюбленный оранжевый стул! – приветствовал его Скотт и, развернувшись, ловко вспрыгнул на сиденье. – Хопс! – поймал он ускользавшую из руки бутылку виски. – О возлюбленная хмельная бутылка!

Он хихикнул. Погреб, танцуя, поплыл в желтой дымке перед его глазами. Скотт запрокинул бутылку, и виски горячей тоненькой струйкой полилось внутрь, обжигая желудок.

Глаза увлажнились. «Я пью Кэтрин! – яростно кричал его рассудок. – Я делаю это, соединив в один замечательный напиток талию, груди, живот и шестнадцать лет! И теперь я все это пью». Его кадык ходил ходуном, и виски журчало в горле. «Пить! Пить! И от этого в желудке будет горько, а во рту так сладко, как от меда. Я пьян, и я хочу остаться пьяным», – мелькало в голове. Интересно, почему такая светлая мысль не посещала его раньше? Ведь эта бутылка, которую он держал сейчас перед собой, три месяца томилась в буфете, а до этого – два месяца в баре на старой квартире. Пять месяцев мучительного небрежения. Он похлопал по коричневому стеклу бутылки и страстно поцеловал ее. «Я целую тебя, жидкая Катерина. Я лобзаю капли твоих сладостных, теплых уст. Все просто, – пронзила мысль. – Она много меньше Лу. Вот почему я все это чувствую».

Скотт вздохнул. Он укачивал на коленях пустую бутылку. Кэтрин закончилась. И можно заткнуть горлышко. «Сладкая девушка, дурманящим напитком ты плывешь теперь по моим сосудам».

Неожиданно он вскочил и изо всех сил бросил бутылку о стену. Она разлетелась вдребезги, и сотни осколков, пахнущих виски, затанцевали по холодному цементу. Прощай, Кэтрин! Скотт уставился в окно. «Почему это должен идти дождь? – подумал он. – Да, почему? Почему бы не быть солнцу, чтобы прелестная девушка могла лежать во дворе, в купальном костюме, а я мог бы смотреть на нее с тайным вожделением – слабым утешением в моих горестях?»

Нет, должен идти дождь. Это определили звезды.

Он сидел на краешке стула, болтая ногами. Шагов наверху не было слышно. Что она там делает? Что делает эта прелестная девушка? Нет, не прелестная – уродливая. Что делает там эта уродина? Кому дело до того, красавица она или уродина? Но что делает эта девушка? Он смотрел на свои болтающиеся ноги. Потом пнул воздух ногой: «Получи! И еще получи!»

Скотт застонал. Поднялся и стал прохаживаться по погребу. Он глядел на пелену дождя и на заляпанные грязью окна. Сколько сейчас времени? Может, уже за полдень? Он больше не может терпеть.

Скотт поднялся по ступенькам и толкнул дверь. Конечно, она заперта, и Луиза в этот раз забрала все ключи с собой.

– Уволь ее, – пробурчал он злобно в это утро. – Она врунья.

А Лу ответила:

– Мы не можем, Скотт. Просто не можем. Я возьму все ключи. Не волнуйся, она больше не придет туда.

Скотт уперся спиной в дверь и попробовал приоткрыть ее. Бесполезно. Он почувствовал боль и, со злостью выкрикнув что-то, боднул дверь головой и свалился на ступеньку. Перед глазами все плыло и кружилось. Он сидел, бормоча что-то под нос, сжимая руками виски. Скотт знал, почему ему хотелось, чтобы Лу уволила девушку: он не мог больше видеть ее. Но сказать об этом Лу было выше его сил. Самое большее, что она могла сделать в этом случае, это предложить ему невозможную близость и тем самым обидеть. Он не согласился бы на это.

Скотт выпрямился, улыбаясь в темноту.

«Здорово я одурачил ее, – радостно размышлял он. – Я одурачил ее! Так стянул бутылку виски, что она никогда и не узнает об этом».

Он сидел, тяжело вздыхая, представляя Кэтрин, склоняющуюся над спортивной сумкой, и ее медленно соскальзывающий лифчик. И вдруг резко встал, снова ударившись головой о дверь. Спрыгнул со ступенек, не обращая внимания на боль. «Я снова одурачу ее! У меня есть все основания для того, чтобы так вести себя», – решил Скотт, с трудом карабкаясь на груду коробок. С пьяной кривой ухмылкой на лице он нажал на защелку окна и надавил на низ рамы. Ее заело. От напряженных усилий лицо Скотта сделалось багровым.

«Чтоб тебя, дурацкая деревяшка…»

«Сукин…»

Окно резко поднялось, и Скотт упал, растянувшись на подоконнике. Потом оно так же резко опустилось, заехав Скотту по макушке.

«Черт с ним!»

Он заскрежетал зубами. «Сейчас, – глупо сказал он миру. – Сейчас мы посмотрим». Уже не сопротивляясь сжигавшему его пламени плотского желания, он выбрался под дождь.

Скотт встал и поежился. Его взгляд устремился в окно столовой. Дождь застилал глаза, ручейками сбегал по лицу. И капли барабанили по щекам.

«А что же теперь?» – подумал он. Холодный воздух и дождь охладили его пыл.

Скотт осторожно шел вокруг дома, прижимаясь к кирпичному фундаменту, пока не оказался перед крыльцом. Подбежал к ступенькам и поднялся к двери. «Что ты делаешь?» – раздалось в голове. Ответа он не знал. Рассудок не участвовал в этой вылазке. Скотт встал на цыпочки и украдкой заглянул в окно столовой. Никого. Он прислушался, но ничего не услышал.

Дверь в комнату Бет была заперта – скорее всего, она спала. Его взгляд переместился на дверь ванной. Тоже закрыта. Скотт опустился на пятки и вздохнул. Слизнул капли дождя с губ.

«Что теперь?» – снова раздалось в голове.

Дверь ванной комнаты открылась.

Услышав легкие шаги на кухне, Скотт вздрогнул и попятился от окна. Вскоре шаги затихли. Подумав, что девушка прошла в гостиную, он опять подобрался к окну и встал на цыпочки. У него перехватило дыхание. Она стояла у окна, глядя во двор и прикрываясь желтым банным полотенцем. Он едва ли чувствовал, как дождь поливает его и струйки воды, беспорядочно переплетаясь, стекают за воротник. Его рот раскрылся. А глаза медленно скользили по гладкому изгибу спины к тому месту, где начиналась темная ложбинка, идущая вниз и разделяющая два мускулистых, похожих на луковицы полушария белых ягодиц.

Он не мог отвести от нее взгляд. Его руки тряслись. Девушка пошевелилась, и Скотт увидел блеснувшие на ее теле капельки воды, похожие на маленькие шарики желатина. Он с трудом втянул в себя неприятный сырой воздух.

Кэтрин уронила полотенце.

Заложив руки за голову, она, казалось, упивалась ощущением неги. Скотт увидел, как дрогнула и приподнялась ее левая грудь, сосок напоминал темный наконечник копья. Она раскинула руки и, изогнувшись, потянулась.

Скотт всем телом дрожал от напряжения.

Но тут Кэтрин обернулась, и Скотт быстро отпрянул от окна. Девушка его не заметила, потому что макушка Скотта едва ли возвышалась над карнизом. Он увидел, как Кэтрин наклонилась за полотенцем, как отвисли ее тяжелые белые груди. Потом она выпрямилась и вышла из комнаты.

Скотт опустился на пятки. Ноги подкашивались, и, чтобы не упасть, ему пришлось ухватиться за перила и почти повиснуть на них, дрожа под дождем. Лицо его окаменело.

Спустя минуту Скотт, спотыкаясь от внезапной слабости, сошел по ступенькам и побрел, держась за стены дома, к погребу. Он влез в окно, закрыл его за собой и, все еще дрожа, спустился с груды коробок.

Завернувшись в старый свитер, Скотт вскарабкался на стул. Зубы у него стучали, и дрожь никак не проходила.

Только через какое-то время он смог наконец снять с себя одежду и повесить ее сушиться над обогревателем. Набросив на плечи свитер, он застыл рядом с топливным баком и уставился в окно.

Наконец, когда бездействие, напряжение и тревожные мысли стали невыносимыми, Скотт принялся стучать ногой по картонной коробке. И стучал до тех пор, пока нога не заболела, а стенка коробки не порвалась почти до самого пола.

– Когда же ты успел простудиться? – спросила Лу, и в ее голосе зазвучали нотки раздражения. Скотт простуженно прогнусавил:

– Чего же ты ожидала, если я прикован к этому чертову погребу целый день!

– Извини, дорогой, но… Ну, может, я завтра останусь дома, чтобы ты мог полежать в постели.

– Не стоит, – ответил он.

Лу и словом не обмолвилась о том, что заметила исчезновение бутылки виски из буфета. Было бы хорошо, конечно, запереть не только дверь, но и все окна. Но поскольку Скотт знал, что в любой момент, когда захочет, может вырваться и шпионить за Кэтрин, его реакция будет яростной.

Дни в подвале тянулись медленно. Если Скотту удавалось, он на час-другой погружался в чтение, но потом образ Кэтрин заслонял все, и он откладывал книгу.

Ах, если бы Кэтрин выходила во двор чаще. Тогда, по крайней мере, у него была бы возможность смотреть на нее в окно погреба. Сентябрь увядал, дни становились холоднее, а Кэтрин и Бет все больше времени проводили в доме.

У Скотта вошло в привычку брать с собой в погреб маленькие часы. Он объяснил это Лу тем, что хочет следить за временем, но на самом деле ему необходимо было знать, когда спит Бет, потому что только тогда он мог выбираться из погреба и подсматривать за Кэтрин. Он заставал ее то сидящей на кушетке за чтением журнала (это его не удовлетворяло), то когда она гладила и по какой-то причине была полураздета, то после душа, когда Кэтрин, голая, стояла перед окном. А однажды он увидел ее в спальне, загорающей голышом под переносной кварцевой лампой Лу. Это было в один из пасмурных дней, и шторы остались незадернутыми. Целых полчаса Скотт, не шелохнувшись, простоял у окна.

Дни текли за днями. Чтение было почти заброшено. Жизнь превратилась в одно бесконечное опасное приключение. Почти каждый день в два часа, измученный напряженным ожиданием, он выползал во двор и осторожно пробирался вдоль дома, заглядывая в каждое окно в поисках Кэтрин. Скотт считал, что день удался, если ему выпадало застать ее полностью или хотя бы наполовину раздетой. А если она была, как случалось чаще всего, одета, да к тому же занималась каким-нибудь полезным делом, он, злой, возвращался в погреб и весь остаток дня дулся. А после весь вечер срывал злобу на Луизе. А ночью независимо от того, насколько удачной оказывалась вылазка из погреба, Скотт не мог сомкнуть глаз, ожидая с нетерпением, когда настанет утро, ненавидя и презирая себя за эту слабость и все же не в силах совладать с нею. Он ворочался, грезя о Кэтрин, которая являлась ему все чаще и во все более соблазнительном виде. И в конце концов Скотт стал находить утешение в этих сладостных грезах.

Утром же, торопливо проглотив завтрак, он спускался в погреб, где долго, очень долго ждал двух часов дня, когда с гулко стучащим сердцем вылезал через окно во двор и подкрадывался к одному из окон дома.

Конец всему этому пришел совершенно неожиданно.

Стоя на крыльце, Скотт заглядывал в окно кухни, где Кэтрин в распахнутом банном халате Лу, под которым ничего не было, гладила белье.

Пошевелив ногой, он поскользнулся и с шумом упал, услышав голос девушки, которая с легким испугом вскрикнула:

– Кто там?

Задыхаясь от волнения, Скотт спрыгнул со ступенек и бросился наутек вдоль дома. На бегу испуганно оглянулся и увидел застывшее от изумления лицо Кэтрин, которая глядела из окна кухни на улепетывавшую детскую фигурку.

Весь остаток дня он просидел, дрожа от возбуждения и холода, за баком с водой, не решаясь выйти из своего убежища, потому что был уверен, что Кэтрин, хоть она и не видела, где спрятался уродливый гном, заглядывает в погреб через окно. Скотт проклинал свою неуклюжесть и с ужасом думал о том, что скажет Лу и какими глазами будет смотреть на него, узнав вечером от девушки о случившемся.

Он лежал, затаясь под крышкой коробки, и слушал, как скребется ползающий по картону паук.

Скотт облизал непослушным языком пересохшие губы и вспомнил о луже на полу. Пошарил вокруг себя – рука легла на кусочек сырого печенья. «Хочется пить, где уж тут есть всухомятку», – решил он и убрал руку от печенья.

По непонятной причине зловещее скрябанье паука мало его беспокоило. Скотт чувствовал, что нервный кризис миновал, дурные эмоции оставили его, уступив место ощущению покоя. Даже воспоминание не могло причинить боль, даже воспоминание о том месяце, когда антитоксин наконец был найден и трижды введен ему, но безрезультатно. Все прошлые страдания как бы ушли в тень перед теми мучениями, которые причиняли ему невероятная болезнь и связанные с ней унижения.

«Я подожду, – говорил он себе, – когда паук уйдет, и прогуляюсь по темной прохладе, заберусь на скалу, а затем… Да, я сделаю это. Дождусь, когда паук уйдет, поднимусь на скалу, подойду к самому краю и… И тогда наконец все закончится».

Скотт тяжело, не шевелясь, спал. Ему снилось, как он и Лу идут под сентябрьским дождем и он говорит ей:

– Мне приснился страшный сон, мне снилось, что я стал крошечным, с булавку.

А она улыбается, целует его в щеку и отвечает:

– Вечно тебе снятся всякие глупости.

11

Грохот разбудил Скотта. Его пальцы судорожно сжались, а глаза мгновенно распахнулись. В душе что-то екнуло и зависло. Взгляд был бессмысленным, лицо – бледным и напряженным, рот в зарослях бороды превратился в одну линию. Внезапно Скотт все вспомнил, и трагические морщины осознанного напряжения побежали от бровей к уголкам глаз и вокруг рта. Упавшие веки погасили взгляд, руки безвольно вытянулись. И только клокочущее горло свидетельствовало о той боли, которая была вызвана этим грохотом. Через пять минут обогреватель, щелкнув, затих, и по погребу разлилась давящая тишина. Что-то проворчав, Скотт медленно сел. Боль в голове почти угасла и только изредка вспыхивала то тут, то там – тогда лицо его искажала гримаса. Горло еще саднило, тело было разбито и горело, но голова, слава богу, уже почти не беспокоила. Потрогав лоб, он почувствовал, что жар спал. «Целительная сила сна», – подумал Скотт. Облизывая сухие губы, он сидел, слабо покачиваясь.

«Как я уснул? Что за сила заставила меня уснуть, когда я готов был умереть?»

Ползком Скотт добрался до края губки и свалился на пол. Боль пронзила ноги и утихла.

«О, если бы я мог поверить в то, что мой беспомощный сон имеет какую-то цель, что, возможно, меня остановила рука благого Провидения». Но поверить в это он не мог. На самом деле это малодушие не пустило его к краю пропасти, наслав на него сон. И даже желая того, Скотт не мог назвать свое малодушие жаждой жизни. Ему не хотелось жить, он просто не хотел умирать.

Ему не удалось сразу поднять крышку коробки, которая, став слишком тяжелой, сообщила ему о том, что он только еще собирался выяснить с помощью линейки: за ночь он еще уменьшился и рост его стал меньше на две седьмые дюйма. Выползая наружу, Скотт ободрал бок об острый картонный край коробки. Крышка придавила колено – пришлось изогнуться и приподнять ее руками.

Выбравшись наконец, Скотт сидел на холодном цементе, ожидая, когда прекратится головокружение. В желудке было пусто, как в опорожненной бутылке. Он не стал измерять рост: не было смысла. Скотт медленно, не оглядываясь по сторонам, на подгибающихся ногах двигался к шлангу. Почему же он спал?

– Нипочему! – произнесли его потрескавшиеся от жара губы.

Было холодно. Тусклый, неприятный свет сочился сквозь стекла. Четырнадцатое марта. Еще один день. Пройдя полмили, Скотт залез на металлический край шланга и побрел по его темному тоннелю, прислушиваясь к эху собственных шаркающих шагов. Ноги путались в нитках арматуры, а края халата волочились и цеплялись за каждую неровность. Через десять минут петляющий темный лабиринт вывел его к воде, Скотт начал пить, наслаждаясь ее прохладой. Глотать было все еще больно, но он был благодарен воде за то, что она есть. Перед его мысленным взором вдруг промелькнуло видение: он выносит в сад такой же вот шланг, присоединяет его к крану и играет блестящей, искрящейся струей над газоном.

А сейчас он внутри такого же шланга – маленький, в пятую часть его диаметра, – склоняется над водой и прихлебывает ее капельки из ладошек величиной с крупинку соли.

Видение ушло.

Скотт привык к своим размерам, они стали реальностью и больше не поражали его. Напившись, он двинулся по шлангу обратно, на ходу вытряхивая попавшую в сандалии воду.

«Марш вперед, – думал Скотт, – марш в… ничто. Март, четырнадцатое. Через неделю на остров придет весна. Я не увижу ее».

Выйдя из шланга, он подошел к коробке и остановился, опершись на нее, медленно обводя взглядом погреб.

«Ну, – размышлял он, – что дальше? Забраться под крышку, снова лечь и забыться в бессильном сне?» Покусывая нижнюю губу, Скотт посмотрел на скалу, которая уходила вверх, к пауку.

«Остерегается!» – злорадно подумал он.

Скотт стал ходить вокруг цементной приступки, выискивая кусочки печенья. Нашел один, грязный. И, отряхнув его, принялся задумчиво жевать на ходу. «Ну, что делать дальше? Идти спать или?..»

Скотт остановился и замер. В глазах его блеснул огонек, губы надулись.

«Что ж, у меня есть разум, и я его использую. Разве это не моя вселенная? Разве не я определил ее ценность? Разве не я осмыслил закономерности подвальной жизни – я, единственное здесь разумное существо?»

Здорово! Он запланировал самоубийство, но что-то остановило его!

«Называй это как хочешь – страхом, инстинктивным желанием выжить или припиши это высшей силе, охраняющей тебя».

Что бы там ни было, но так получилось, и он жил, его существование продолжалось. Он мог еще действовать, и последнее слово оставалось за ним.

«Браво, – пробормотал Скотт. – Ты можешь разыграть роль главного героя».

Туман в голове рассеялся, словно прохладный ветер прошел по иссушенной пустыне понятий. Эта абсурдная, нелогичная мысль расправила ему плечи, сделала его движения более уверенными. Он не замечал боли. И как будто в награду сразу за цементной приступкой нашелся большой обломок печенья. Скотт почистил его и съел. Вкус был ужасен, но это не имело значения, потому что это была пища.

Так что же он решил? Он знал, но боялся даже думать об этом. Не по своей воле, а под влиянием иной силы шел он к громадной картонной коробке, под топливный бак. Он знал, что это должно быть сделано, и знал, что сделает это или погибнет. Скотт остановился перед высящейся перед ним громадой коробки. Однажды, вспомнил он, ему удалось пробить в ней дырку ногой. Это случилось, когда разочарование и раздражение, овладевшие им, переросли в приступ злобной ярости. Странно, но такие приступы облегчали его существование и не раз спасали от смерти. Ведь разве не из картонки ему удалось перетащить два наперстка, один из которых он поставил под бак с водой, а второй под протекающий водогрей? Разве не в ней он нашел материал для халата? И нитку, с помощью которой залез на плетеный стол и добрался до печенья. Разве не в ней он сражался с пауком и с удивлением вдруг обнаружил в себе достаточно сил, чтобы дать отпор черной гадине. Да, и все это благодаря тому, что однажды, уже очень давно, воспламененный страшным, диким желанием, он пробил ногой дыру в картонке. Какой-то миг Скотт простоял в нерешительности, думая, что следует поискать булавку, которую он нашел в картонке, но потом потерял. Однако решил отказаться от этой затеи: бесплодные поиски обернулись бы потерей не только времени, но и бесценных, столь необходимых ему сил. Подпрыгнув, Скотт ухватился за край, подтянулся и через дырку влез в коробку. Это далось ему с трудом, и он понял, что еще труднее будет забираться на скалу, не говоря уже о борьбе… Нет. Он не позволит себе думать об этом. Если его что-то и остановит, то только страх перед пауком. И Скотт выбросил эти мысли из головы – теперь они копошились только глубоко в подсознании.

Скотт съехал с кучи тряпья к краю швейной коробки и упал внутрь. На миг его охватил панический ужас: а вдруг он не сможет выбраться оттуда? Скотт вспомнил о резиновой пробке с воткнутыми в нее иголками и булавками. Он подвинет ее к краю и непременно выберется. Найдя холодную иголку, он поднял ее. «Боже, – пробормотал Скотт. – Она же как гарпун, да еще из свинца». Иголка выскользнула из рук и со звоном упала. Скотт на минуту застыл, погруженный в печальные мысли: неужели опять неудача и он не сможет затащить иголку по гладкой скале?

«Все просто: возьми булавку», – подсказал рассудок. Скотт довольно зажмурился. «Конечно», – мысленно согласился он и принялся в темноте искать булавку. Но невоткнутой не было. Придется выдергивать какую-нибудь из резиновой пробки.

Но для начала необходимо опрокинуть эту пробку, а та в четыре раза выше его. Стиснув зубы, он напрягся и, к счастью, добился успеха. Затем, развернув пробку, выдернул булавку: «Да, получше, чем игла. Тяжеловата, но сойдет».

Однако как же волочь ее? Воткнув в халат – неудобно: она будет свисать, цепляться за все подряд, тем самым мешая ему, и, чего доброго, поранит. Надо привязать к концам булавки нитку и закинуть булавку за спину. Скотт огляделся в поисках нитки: обрывок, который он швырнул в пасть кошке, наверняка потерялся.

Он пилил волокна толстой, как канат, нитки острием булавки до тех пор, пока не почувствовал, что может разорвать оставшиеся волоски руками. Пыхтя и сопя в сумраке пещеры, Скотт привязал один конец нитки к головке булавки, а другой – к острию. Петелька у острия скользила, но, подумав, что и так сойдет, Скотт закинул булавку за спину, приподнялся на носках, оценивая свои силы, и удовлетворенно кивнул: «Нормально».

Так. Это все? Скотт в раздумье сдвинул брови. И хотя он не отдавал себе в этом отчета, ему было приятно просчитывать все возможности. Недаром говорят, что счастье без борьбы невозможно.

Этот момент не шел ни в какое сравнение с безысходными, беспросветными часами прошлой ночи. Теперь у Скотта была цель. Да, возможно, думая так, он обманывал сам себя, но благодаря этому обману Скотт впервые за долгое время чувствовал себя едва ли не счастливым. Хорошо, так что же ему нужно? С голыми руками взбираться будет трудно: он слишком маленький. Необходимо что-то придумать. Хорошо. Если это скала, значит он скалолаз. Чем пользуются скалолазы? Ботинками с шипами. У него их нет. Альпенштоком. Тоже нет. «Кошкой». Нет и ее.

Ха, нашел! А что, если взять еще булавку, как-нибудь изловчиться и согнуть ее крючком? Тогда, привязав к ней длинную нитку, можно забросить ее, зацепить в какой-нибудь трещине в садовом кресле и подняться по ней. Вполне достаточное снаряжение. Возбужденный, Скотт вытащил еще одну булавку из резиновой пробки и отмотал футов двадцать (по его представлению) нитки. Затем выбросил булавки и нитку из швейной коробки, вылез сам и, затащив свои находки на гору, сбросил их через дырку и спрыгнул.

Скотт двинулся к цементной приступке, волоча за собой булавки и нитку. «Теперь, – размышлял он, – мне не хватает воды и пищи». Он остановился, вглядываясь в крышку коробки, и вдруг вспомнил, что на губке еще оставались несколько кусочков печенья. Их можно прихватить с собой, положив за пазуху.

А как быть с водой? Лицо его прояснилось: «Губка! Можно ведь оторвать от нее маленький кусочек и, пропитав водой из шланга, взять с собой. Именно так. Вода будет капать, даже течь, но того, что останется, хватит на весь подъем».

Скотт не позволял себе думать о пауке. Равно как и о том, что осталось всего два дня, что бы он ни делал. К тому же он был слишком поглощен своими маленькими победами над частными трудностями и настоящим триумфом в победе над отчаянием, чтобы поддаться предательской рефлексии о неизбежном конце.

Вот так вот. Булавка закинута за спину, кусочки печенья и мокрая губка – за пазухой, в руках – самодельный крюк.

Через полчаса Скотт был готов. И хотя его измотали страшные усилия, потребовавшиеся для того, чтобы согнуть булавку (он протолкнул острие под цементную приступку и высоко, как только смог, поднял головку булавки), оторвать кусок губки, сходить с ним за водой, взять печенье и отнести все это к подножию скалы, Скотт был доволен. Действуя, он жил. Желание покончить с собой исчезло, и казалось странным, что мысль о самоубийстве вообще могла прийти ему в голову.

Возбуждение проходило, почти исчезло, когда, задрав голову, он смотрел на высоченные вершины садовых кресел, стоящих около стены, похожей на Эверест. Сможет ли он так высоко подняться?

В раздражении Скотт опустил глаза. «Не смотри, – приказал он себе. – Смотреть на весь этот страшный путь глупо. Ты можешь думать только о какой-то его части, о конкретном переходе. Первый переход – до полки, второй – до сиденья первого кресла, третий – до подлокотника второго кресла, четвертый… – Он стоял в самом начале пути. – Больше ни на что не отвлекайся. Решился лезть – так что тебе еще нужно?»

И он вспомнил другой подобный момент из своего прошлого. Размышляя о том, что тогда случилось, Скотт забросил крюк и начал восхождение.

18 дюймов

«Чертово колесо», как огромная бело-оранжевая шестерня плывущее по темному октябрьскому небу, казалось игрушкой гиганта – сверкающей, крутящейся, невероятной. Ярко-красные кабинки «мертвой петли» проносились по вечернему небосклону, как падающие звезды. Карусель походила на яркую, гремящую музыкальную шкатулку, в которой вращались и вращались, бесконечно прыгая и замирая в галопе, уродливые, со страшными нарисованными глазами, лошадки. Крошечные автомобили, поезда, трамваи, увешанные раскрасневшимися от радостных криков детьми, мчались, словно веселые жуки, по кругу, который никогда не могли разорвать. По проходам между аттракционами текли ленивые потоки будто неживых людей, которые, как железные опилки к магниту, прилипали к ярмарочным зазывалам, к киоскам с дешевой пищей, к сарайчикам, в которых можно проткнуть шарик безобразной, без всякого оперения, стрелкой или сбить кегли, напоминающие молочные бутылки, грязным бейсбольным мячом, к бассейнам с пестрым мозаичным дном, усыпанным мелкой монетой. От многоголосого гомона толпы воздух ощутимо пульсировал, а прожекторы разрезали небо грозными лиловыми полосами.

Когда они подъезжали, какой-то автомобиль вывернул со стоянки, и Лу, притормозив, плавно втиснула «форд» на освободившееся место и заглушила мотор.

– Мамочка, а можно я прокачусь на карусели? Можно? – возбужденно спросила Бет.

– Конечно, зайчик, – рассеянно ответила Лу и оглянулась на Скотта, забившегося в темный угол на заднем сиденье. Яркие карнавальные огни расплескивались по его бледной щеке, по глазам, напоминающим крошечные черные бусинки, по сжатому, будто нарисованному одной чертой рту.

– Ты останешься в машине? – нервно спросила Лу.

– А разве у меня есть выбор?

– Так будет лучше для тебя.

Теперь это была ее постоянная фраза, которую она произносила с бесконечным терпением, как будто не могла придумать ничего лучшего.

– Конечно, – согласился Скотт.

– Мама, пойдем же! – возбужденно торопила Бет. – Мы опоздаем.

– Хорошо, идем. – Лу толчком открыла дверцу. – Нажми кнопку.

Бет, стукнув кулачком по фиксатору замка, заперла дверцу со своей стороны и, перебравшись через сиденье, вылезла в другую дверь.

– Может, стоит запереть все двери? – неуверенно спросила Лу.

Скотт не отвечал, его детские ботиночки глухо стучали по сиденью.

Лу, вымученно улыбаясь, добавила:

– Мы недолго.

Она захлопнула дверцу, Лу повернула ключ в замке, и Скотт услышал, как, щелкнув, опустилась кнопка.

Бет в нетерпении буквально потащила мать за руку через дорогу, и они вышли на переполненную людьми ярмарочную площадь.

Проводив их взглядом, Скотт какое-то время сидел, недоумевая, почему так настаивал на том, чтобы ехать с ними, хотя с самого начала знал, что ему придется остаться в машине. Причина была очевидна, но он не хотел признаваться в этом даже себе. Он кричал на Лу и требовал взять его с собой, тем самым пытаясь скрыть стыд, который испытывал, оттого что вынудил жену уйти из бакалейной лавки, оттого что ей пришлось оставаться дома, поскольку другую няню для Бет она не решилась нанять, и, наконец, оттого что его поведение заставило ее написать родителям и попросить у них денег.

Потом он встал на сиденье, подошел к окну, подтащив за собой подушечку, залез на нее и прижался носом к холодному стеклу. Скотт смотрел на аттракцион мрачным, безрадостным взглядом, выискивая Лу и Бет, но они уже растворились в море медленно перемещающихся людей.

Он глядел на вращающееся «чертово колесо», на людей, тех, кто, крепко держась за предохранительные поручни, сидел в раскачивающихся из стороны в сторону маленьких креслах. Скотт перевел взгляд на «мертвую петлю»: ее две гигантские «руки», поднимая и переворачивая кабинки, стремительно раскачивались туда-сюда. Он смотрел на плавно крутящуюся карусель и вслушивался в едва различимую дребезжащую и скрипящую музыку. Это был другой мир.

Когда-то давно мальчик по имени Скотт Кэри, вздрагивая от сладкого ужаса, сидел на другом «чертовом колесе», крепко вцепившись в поручни побелевшими пальчиками. Крутя баранку, как шофер, он катался на маленьких машинках. Замирая от страха и восторга, крутился, переворачиваясь снова и снова, на «мертвой петле» и чувствовал, как сосиски и воздушная кукуруза, леденцы и газировка, мороженое и пирожные смешиваются в животе. Скотт мысленно прошелся по сверкающей череде других волшебных аттракционов, наслаждаясь той жизнью, которая воздвигала на пустыре такие чудеса за одну ночь.

«Почему я должен сидеть в машине? – недоуменно размышлял он. – Ведь если люди увидят меня, то примут за потерявшегося ребенка. А дети… Если они и узнают меня, что с того? Я больше не намерен сидеть в машине, вот и все…»

Единственная проблема заключалась в том, что ему едва ли удастся открыть дверцу. С большим трудом он все же смог наклонить переднее сиденье и перелезть через него. А вот с дверными ручками Скотт потерпел неудачу. Он дергал их снова и снова, все больше и больше злясь. Наконец пнул серую, в полоску, дверцу и навалился на нее плечом.

– Вот черт, – проворчал Скотт и, в порыве раздражения крутнув ручку, опустил окно.

Несколько секунд он посидел на его краю, беспокойно болтая ногами, обдуваемыми холодным ветром. Ботинки ритмично постукивали по металлу.

– Я все равно пойду! – яростно пробормотал Скотт.

Зацепившись за край, он развернулся и, медленно распрямляя руки, повис над землей. Потом осторожно опустил одну руку, ухватился ею за ручку с внешней стороны и прыгнул.

Пальцы соскользнули с гладкого хромированного металла, и Скотт, ударившись о борт автомобиля, мешком повалился на землю. На секунду он испугался, поняв, что не сможет забраться обратно, но страх быстро прошел: Луиза скоро вернется. Скотт обогнул машину и посеменил по улице.

Рев машины заставил его отскочить назад. Она пронеслась не меньше чем в восьми футах от Скотта, но шум почти оглушил его. Даже скрип песка под ее колесами отзывался в ушах небывалым грохотом. Опомнившись, Скотт быстро пересек улицу, запрыгнул на высокий, почти ему по колено, тротуар и забежал в безлюдное место за палаткой. Перейдя на шаг, он двинулся вдоль темного, волновавшегося под порывами ветра брезента.

Какой-то мужчина вывернул ему навстречу из-за угла. Скотт замер, и человек прошел, не заметив его. Такова уж особенность людей: они хоть и смотрят вниз, но замечают разве что кошек и собак. Когда мужчина повернул на дорогу, Скотт двинулся дальше, ныряя под растяжки, удерживающие палатку.

Столб бледного, пробивавшегося из-под тента света лег на дорожку и остановил его. С щекочущим нервы любопытством Скотт взглянул на обвисший брезент. Потом, поддавшись внезапному порыву, опустился на колени, лег грудью на холодную землю и, приподняв уголок палатки, проскользнул внутрь.

Он увидел перед собой круп двухголовой коровы. Она стояла в засыпанном соломой, огороженном канатами стойле, уставясь на людей четырьмя блестящими глазами. Но корова не была живой.

Первая за долгие месяцы улыбка тронула напряженное лицо Скотта. Если бы ему пришлось составить список тех вещей, которые он мог бы увидеть в палатке, то где-то в самом конце он, возможно, и записал бы стоящую задом к нему мертвую двухголовую корову.

Скотт оглядел палатку. Он не мог из той части, где стоял, видеть, что творилось на другой стороне: все закрывали толпящиеся в проходе люди. А показывали шестиногую собаку с двумя высохшими, как пеньки, ногами, корову с человеческой кожей, козу с тремя ногами и четырьмя рогами, розовую лошадь и жирную свинью, «усыновившую» тощенького цыпленка. Скотт смотрел на все это сборище, и легкая улыбка дрожала на его губах. «Настоящий парад монстров», – подумал он.

И вдруг улыбка исчезла, потому что ему пришло в голову, что на такой замечательной выставке и он мог бы занять свое место – скажем, между цыплятолюбивой свиньей и мертвой двухголовой коровой. Скотт Кэри – homo reductus, человек уменьшающийся.

Скотт вылез обратно в ночь и поднялся, машинально отряхнув вельветовый комбинезончик и курточку. Да, следовало все же остаться в машине, он был дураком, что вышел из нее.

Но Скотт не стал возвращаться. Он не мог заставить себя сделать это. Устало обогнув угол палатки, он увидел гуляющих людей, услышал треск падающих под ударами мячей кеглей, хлопки выстрелов, слабые взрывы лопающихся шариков и неприятно поразивший его погребальный скрежет карусельной музыки.

Из задней двери одного из сарайчиков вышел какой-то мужчина. Он взглянул на Скотта, и тот, не останавливаясь, поспешил скрыться за другой палаткой.

– Эй, мальчик! – окликнули его.

Скотт бросился наутек, на ходу высматривая подходящее укрытие. За тентами стоял фургон. Беглец кинулся к нему, присел за большим колесом с толстыми шинами и осторожно выглянул.

В пятнадцати ярдах он обнаружил все того же мужчину, который стоял, уперев руки в бока, и оглядывался по сторонам, что-то высматривая. Спустя несколько секунд мужчина, буркнув нечто непонятное себе под нос, ушел. Скотт поднялся, намереваясь выйти из-за фургона, и вдруг замер. Кто-то пел прямо над его головой. Вслушиваясь, он напряженно сдвинул брови. «Если б я тебя любил бы, – пел голос, – то все время говорил бы».

Скотт вышел из-за фургона и взглянул вверх, на светящееся, занавешенное белыми шторками окно (откуда все еще был слышен робкий и потому сладостный голос). Испытывая страшное волнение, он смотрел на окно.

Счастливые вопли девочки на «мертвой петле» развеяли его грезы. Скотт отошел от фургона, но потом, передумав, вернулся обратно и стоял возле машины, пока песня не смолкла. Затем медленно пошел вокруг фургона, всматриваясь в его окна и спрашивая себя, чем очаровал его этот голос.

Разглядев наконец в потемках ступеньки, ведущие к дверце с окном, он судорожно прыгнул на первую. Слава богу, она была не слишком высокой. Сердце бешено заколотилось, руки вцепились в перильца, располагавшиеся как раз у его пояса, дыхание сотрясало тщедушную грудь. Не может быть!

Чуть-чуть не дойдя до верха, Скотт остановился перед дверью, которая теперь была ненамного выше его. На стекле были написаны несколько слов, но их невозможно было прочесть. Вдруг он буквально кожей ощутил что-то живое, страшное, напоминающее слабые электрические разряды, – не смог удержаться и, поднявшись еще на две ступеньки, застыл перед самой дверью.

У него перехватило дыхание. Это был его мир, тот мир, где такие, как он, могли сидеть в креслах или на кушетке, не проваливаясь в них с головой; подходить к столу и брать любую вещь, а не проходить под ним, не нагибаясь; включать и выключать лампы, а не стоять беспомощно под ними, как под деревьями.

Она вышла из маленькой комнаты и увидела его.

Мышцы на лице дернулись. Скотт дрожал, глупо разглядывая женщину. Возглас изумления готов был вырваться из его горла.

Женщина будто приросла к полу. Одна ее рука была прижата к щеке, а глаза расширились от потрясения. Время остановилось, исчезло, перестало существовать. Женщина смотрела прямо на него.

«Это мираж, – настаивал его рассудок, – это только мечта».

Потом женщина медленно, напряженно двинулась к двери.

Скотт отпрянул, чуть было не соскользнул с края ступеньки, но, налетев на поручень, устоял. Когда она открыла крошечную дверь, он не без напряжения выпрямился.

– Кто вы? – испуганно прошептала женщина.

Он не мог отвести взгляд от ее нежного лица, от точеного носика и губ, от зеленых бусинок-глаз, от маленьких, напоминающих розовые лепестки ушек, едва видимых сквозь чистое золото волос.

– Пожалуйста, входите, – сказала она, придерживая распахивающийся халат тонкими, белыми, как гипс, руками.

– Меня зовут Скотт Кэри, – ответил он сорвавшимся на писк голосом.

– Скотт Кэри, – повторила красавица. Имя было незнакомо ей. – Вы… – она смешалась, – вы… как я?

Теперь Скотта уже трясло.

– Да. Да!

– О, – выдохнула она.

Они смотрели друг на друга.

– Я… я слышал, как вы пели, – проговорил Скотт.

– Да, я… – И нервная улыбка, пробежав по бледным губам, исказила их. – Пожалуйста, – робко повторила она. – Вы не хотите зайти?

Скотт без колебаний шагнул в фургон. Все было так, как будто он знал эту женщину всю жизнь и теперь вернулся к ней после долгого путешествия. Он прочитал слова, написанные на двери: «Миссис Том Большой Палец». Скотт глядел на нее со странной, темной страстью.

Красавица закрыла дверь и повернулась к нему лицом.

– Я… я была удивлена, – произнесла она, еще плотнее запахивая желтый халат. – Это так странно.

– Знаю, – кивнул он, прикусив нижнюю губу. – Я уменьшающийся человек, – выпалил Скотт, ощутив вдруг страстное желание сообщить ей об этом.

– О, – после минутного молчания произнесла красавица.

Скотт не знал, что звучало в ее голосе – разочарование, жалость или опустошенность. Их глаза встретились.

– Меня зовут Кларисса, – сказала женщина.

Их руки соединились. Скотт, казалось, не мог дышать: воздух застревал в горле.

– Что вы здесь делаете? – спросила она, высвободив руку.

– Я… пришел… – Это было все, что смог выговорить Скотт.

Он продолжал смотреть на нее, все еще не доверяя собственным глазам. Стыдливый румянец побежал по ее щекам. И, глубоко вздохнув, Скотт начал успокаиваться.

– Я… я… извините. Все дело в том, что я никогда… – Он беспомощно повел руками. – Никогда не видел таких… Это… – Скотт дернул головой. – Я не могу выразить словами…

– Я знаю, знаю, – торопливо вступила она, пристально посмотрев на него. – Когда… – Женщина запнулась и откашлялась. – Когда я увидела вас перед дверью, то не знала, что подумать. – Кларисса нервно засмеялась. – Думала, схожу с ума.

– Вы одна? – неожиданно спросил Скотт.

Она недоуменно взглянула на него и переспросила:

– Одна?

– Я имею в виду ваше… имя. Ну то, на двери, – уточнил он, не понимая, что задевает ее за живое.

Кларисса успокоилась, и лицо ее смягчилось. Она грустно улыбнулась и повела маленькими круглыми плечиками.

– А, это мой псевдоним. Всего лишь псевдоним.

– Понятно, – кивнул Скотт, в смятении силясь проглотить тяжелый сухой комок, застрявший в горле. Кончики пальцев пощипывало так, будто они отходили после обморожения. – Понятно, – повторил он.

И они все смотрели друг на друга, словно не могли поверить, что это происходит наяву.

– Полагаю, вы читали обо мне, – добавил Скотт.

– Да, – ответила она. – Сочувствую…

Не дав ей договорить, он мотнул головой.

– Это не важно. – Дрожь пробежала по его спине. – Так хорошо, что… – Скотт замер, глядя в ее мягкие глаза, и тихо-тихо пробормотал: – Так хорошо, что…

Его руки дрожали от подавляемого желания: хотелось протянуть их и коснуться ее.

– Так странно было увидеть эту… комнату… здесь, – говорил он, нервно пожимая плечами. – Я так привык к огромным вещам, что, когда увидел маленькие ступеньки, ведущие сюда, наверх…

– Я рада, что вы поднялись, – перебила Кларисса.

– И я тоже.

Она опустила взгляд, но тут же снова подняла его на Скотта, как будто боялась, что тот исчезнет.

– Я здесь абсолютно случайно, – объяснила Кларисса. – Обычно я не работаю вне сезона. Но владелец здешних аттракционов, мой старый приятель, оказался в затруднительном положении, и я… В общем, я рада, что все так получилось.

Они не отрываясь смотрели друг на друга.

– Постоянное одиночество, – сказал он.

– Да, – прервала она мягко, – может, и так.

Они опять помолчали. Кларисса беспомощно улыбалась.

– Если бы я остался дома… – снова начал Скотт, – то не встретил бы вас.

– Да, конечно.

Дрожь короткими волнами пробежала по его рукам.

– Кларисса.

– Да?

– У вас прелестное имя, – сказал Скотт, в то время как страсть, сотрясая его, пыталась вырваться наружу.

– Спасибо, Скотт.

Он прикусил губу.

– Кларисса, я хотел бы…

Она пристально смотрела на него. Потом без единого слова подошла, прижалась к нему щекой и замерла.

А Скотт обнял ее и прошептал:

– О боже…

Кларисса всхлипнула и, неожиданно обхватив Скотта руками, прильнула к нему.

Безмолвно обнявшись, они стояли в тихой комнате, и по их прижатым друг к другу щекам бежали слезы.

– Милый, милый, милый, – ворковала она.

Скотт отклонился и заглянул в ее сверкающие глаза.

– Если б ты знала, – надрывно произнес он. – Если б ты…

– Но я знаю, – сказала Кларисса, проведя дрожащей рукой по его щеке.

– Да, конечно, ты знаешь.

Скотт целовал ее и чувствовал, как мягкие призывные губы становятся жесткими, страстными, требовательными. Он крепко прижимал ее к себе.

– О господи, снова быть мужчиной, – шептал Скотт, – только бы снова быть мужчиной и обнимать тебя так.

– Да, обними меня крепче. Я так долго ждала этого.

Через несколько минут Кларисса увлекла его на кушетку, и они, улыбаясь, уселись там, тесно прижавшись друг к другу.

– Странно… – заметила она. – Ты кажешься мне таким близким, а ведь я никогда не видела тебя раньше.

– Это потому, что мы похожи, – отвечал он, – потому, что мы одинаково жалки в этой жизни.

– Жалки?

Скотт оторвал взгляд от своих ботинок.

– Мои ноги касаются пола, – изумленно сказал Скотт и меланхолично улыбнулся. – Такой пустяк, но ведь впервые за все это время мои ноги касаются пола, когда я сижу. Знаешь. – Скотт нервно сжал ее руки. – Да, ты должна знать.

– Ты сказал, что мы жалки? – переспросила Кларисса.

Он посмотрел на ее озабоченное лицо и спросил:

– А разве не жалки? Разве мы не сама жалость?

– Я так не думаю. – Страдание мелькнуло в ее глазах. – Никогда не считала себя достойной жалости.

– О, извини, сожалею. Я не хотел. – Лицо Скотта выражало раскаяние. – Просто я стал таким желчным. Я один, Кларисса. Всегда один. С некоторых пор абсолютно одинок. – Скотт бессознательно погладил ее по руке. – Вот почему я чувствую такую тягу к тебе. Вот почему я…

– Скотт!

Они еще теснее, чем прежде, прижались друг к другу, и Скотт почувствовал, как ее сердце, словно маленький кулачок, стучится в его грудь.

– Да, ты одинок. Так одинок. Я знала других похожих на меня – похожих на нас. И даже была замужем. – Ее голос, затихая, переходил в шепот. – У меня должен был быть ребенок.

– О, я…

– Нет-нет, не говори ничего, – умоляла Кларисса. – Но мне легче: я была такой всю свою жизнь, и у меня было время, чтобы привыкнуть.

Скотт удержал рвущийся наружу крик и сказал то, что не мог не сказать:

– Когда-нибудь даже ты станешь для меня гигантом.

– Милый! – Она прижимала голову Скотта к своей груди, вороша ему волосы. – Как страшно смотреть на свою жену и ребенка и видеть, как с каждым днем они становятся все больше и отдаляются.

Запах, исходивший от ее тела, был чист и сладок. Скотт впивал ее аромат, стараясь забыть обо всем, кроме нее, и слушал ее чарующий голос, наслаждаясь каждой секундой.

– Как ты сюда попал? – спросила Кларисса.

Скотт рассказал.

– Понятно. А жена не испугается за тебя?

– Не гони меня, – прошептал он.

Как бы оберегая, она прижала его еще крепче к своей упругой груди.

– Нет-нет-нет. Оставайся столько, сколько… – Кларисса умолкла.

Скотт услышал, как она опять нервно сглотнула.

– Тебя что-то тревожит? – спросил он.

Она с минуту колебалась.

– Знаешь, мне надо еще раз выступить, – ответила она, тихонько отстранилась и посмотрела на часы. – Всего десять минут.

– Нет! – Он отчаянно прижался к ней.

Ее дыхание стало прерывистым.

– Если бы ты мог задержаться у меня еще хоть чуть-чуть, самую капельку.

Скотт не знал, что сказать. Он выпрямился, посмотрел на ее напряженное лицо и тяжело вздохнул:

– Я не могу. Она будет ждать. Она будет… – Его руки нервно терлись о колени и наконец замерли. – Бессмысленно, – добавил он.

Кларисса наклонилась и, прижав ладони к его щекам, поцеловала Скотта в губы.

Его дрожащие руки побежали по ее плечам, спине, пальцы мягко перебирали шелк халата.

Она обняла его за шею.

– Она что, так испугается, если… – начала было Кларисса, но запнулась и поцеловала его в щеку.

Скотт все еще не мог ответить. Она отстранилась, а он посмотрел на ее залитое румянцем лицо.

Кларисса избегала встретиться с ним взглядом.

– Ты не должен, прошу тебя, ты не должен думать, что я просто непристойная женщина. Я всегда была порядочной. Я только… – Пальцы нервно побежали, плавно скользя, по складкам шелкового халата. – Я только чувствую, как ты говорил, сильную тягу к тебе. В конце концов, этого не было бы, если бы мы были как все. Но мы – нас только двое таких, и в тысяче миль вокруг нам не найти себе подобных. Понимаешь, все не так, как…

Услышав топот тяжелых ботинок по ступенькам фургона и стук в дверь, Кларисса замолчала.

Низкий голос произнес:

– Десять минут, Клэр.

Кларисса не успела ответить, потому что говоривший тут же ушел. А она только молча смотрела на дверь, и тело ее сотрясала дрожь.

– Да, твоя жена будет испугана, – после паузы сказала она, поворачиваясь лицом к Скотту.

Его руки вдруг сжались на ее руках, а лицо стало жестким.

– Я собираюсь все рассказать ей. Я не хочу оставлять тебя. Не желаю.

Кларисса бросилась к нему. Ее горячее дыхание жгло ему щеку.

– Да, расскажи! Расскажи все. Я не хочу, чтобы ей было больно, не хочу, чтобы она испугалась, но расскажи ей. Пусть знает, как нам хорошо. Она не сможет ответить «нет».

Она отстранилась и поднялась, тяжело дыша. Дрожащие пальцы потянулись к пуговицам халата, расстегнули их, и халат, шурша, соскользнул вниз, обнажив плечи цвета слоновой кости. Тело Клариссы, окутанное тонким светлым бельем, казалось особенно изящным.

– Расскажи ей! – почти со злобой крикнула она и, развернувшись, бросилась в другую комнату.

Скотт вскочил, глядя на полуоткрытую дверь и слыша торопливый шелест надеваемой одежды. Так он стоял неподвижно, пока Кларисса не вышла.

Она остановилась напротив него, лицо ее было бледно.

– Я была несправедлива. – Кларисса отвела взгляд. – Мне не следовало так с тобой поступать…

– Но ты будешь ждать? – прервал ее Скотт и, схватив за руку, сжал ее так, что Кларисса поморщилась от боли. – Кларисса, ты будешь ждать меня?

Сначала она посмотрела на него, потом вскинула голову, и Скотт поежился под ее пылающим взглядом.

– Я буду ждать.

Едва стук ее высоких каблучков по ступенькам фургона затих, Скотт обошел маленькую комнату, рассматривая мебель и касаясь пальцами каждого предмета. Покончив с этим занятием, он перешел в соседнюю комнату и, поколебавшись секунду, сел на кровать Клариссы и взял в руки ее желтый шелковый халат. Ткань еще хранила аромат женского тела и была такой гладкой, что выскальзывала из пальцев.

Скотт зарылся лицом в складки халата, жадно вдыхая его сладостный запах.

– Но почему я должен говорить с Лу? – вслух размышлял он. – Она будет только рада избавиться от меня. Она… она будет напугана…

С усталым вздохом Скотт отложил халат, поднялся и направился к выходу. Открыв дверь, он спустился по ступенькам и по холодной, окутанной ночью земле двинулся в сторону автостоянки.

«Я расскажу ей, – думал Скотт, – расскажу и вернусь».

Но при виде растерянно стоящей у машины Лу его охватило тяжелое отчаяние. Скотт замер в нерешительности. «Как же я смогу рассказать ей об этом?» – тоскливо подумал он, но в следующий миг, собравшись с духом, кинулся через улицу.

Веселая группа подростков вышла с ярмарочной площади.

– Эй, смотрите, карлик! – крикнул один из них.

– Скотт!

Лу подбежала к нему и без лишних слов подхватила на руки. Выражение ее лица было сердитым и в то же время озабоченным. Вернувшись к машине, она свободной рукой открыла дверцу и поставила рядом с ней Скотта.

– Где ты пропадал?

– Гулял, – ответил Скотт.

«Нет! – кричал его рассудок. – Расскажи! Расскажи ей!» Ему вспомнилось, как Кларисса, сняв халат, произнесла те же самые слова.

– Ты мог бы догадаться, что я почувствую, когда, вернувшись, не застану тебя в машине, – выговаривала ему Лу, откидывая переднее сиденье, чтобы Скотт мог пробраться назад, в свой угол.

Он не шелохнулся.

– Ну, залезай, – поторопила его Лу.

Он быстро втянул воздух и затем выдохнул:

– Нет.

– Да что это с тобой?

Скотт сглотнул.

– Я не собираюсь, – ответил он, стараясь не замечать пристального взгляда Бет.

– Что ты болтаешь? – В голосе Лу слышались удивление и злость.

– Я… – Он бросил взгляд на Бет… – Я хочу поговорить с тобой…

– Разве нельзя подождать до дома? Бет пора в постель.

– Нет, это не может ждать.

Ему хотелось завизжать от ярости. Оно снова взяло над ним власть, это старое чувство: ощущение полной беспомощности, осознание собственного уродства. Скотт мог бы догадаться, что, как только он уйдет от Клариссы, все вернется на круги своя.

– Но я не вижу…

– Тогда оставь меня здесь! – закричал он на жену.

В голосе Скотта не было ни силы, ни решимости. Он опять становился марионеткой, снятой с ниточек, хватающейся за что попало в поисках опоры.

– Что все-таки стряслось? – спросила Лу раздраженно.

Скотт поперхнулся, пытаясь задушить подкатившие к горлу рыдания. И вдруг, резко повернувшись, бросился через дорогу. То, что случилось потом, болезненной чередой картин и звуков пронеслось в его голове: рев надвигающейся машины, ослепительный свет фар, скрип туфель подбегающей Лу, ее железные пальцы на его слабеньком теле, резкий – такой, что голова чуть не отлетела – рывок, которым Лу выдернула его из-под колес машины, скрип тормозов и шуршание шин, когда машина нырнула в сторону, а потом вернулась на свою полосу.

– Ты что, спятил?

– Почему меня не сбила машина?!

Страдание, скорбь, гнев – все чувства, переполнявшие Скотта, словно прорвались вдруг наружу и слились в этом крике.

– Скотт! – Лу присела, чтобы быть ближе к нему. – Скотт, что случилось?

– Ничего, – ответил он. Но тут же выпалил: – Я хочу остаться! Я остаюсь!

– Где остаешься, Скотт?

Он раздраженно сглотнул. Почему он должен чувствовать себя бесполезным, безмозглым болваном? Если раньше такое положение казалось ему закономерным, неизбежным, то теперь оно стало абсурдным, совершенно неприемлемым.

– Где остаешься, Скотт? – еще раз спросила Лу, теряя терпение.

Скотт обратил к жене окаменевшее лицо и уже почти бессознательно произнес:

– Я хочу остаться… с ней…

– С кем?

Лу посмотрела ему прямо в глаза.

Скотт в смятении опустил взгляд, перевел его на длинные ноги жены и до боли стиснул зубы.

– Есть одна… женщина… – запинаясь, выдавил он.

Лу молчала.

Скотт взглянул на нее и увидел, что глаза ее блестят в слабом свете далеко стоящего фонаря.

– Ты имеешь в виду ту лилипутку из балаганного представления?

Скотт вздрогнул. Его покоробили брезгливость и отвращение, прозвучавшие в голосе жены. Нервно выдвинув вперед челюсть и проведя языком по верхней губе, он выпалил:

– Она очень добрая и чуткая. Я хочу остаться с ней на какое-то время.

– То есть на ночь?!

Скотт резко втянул голову в плечи. В глазах вспыхнул гнев.

– Как ты можешь?.. Ты говоришь так, словно…

Он сумел-таки взять себя в руки и, глядя вниз, на туфли жены, заговорил уже спокойно, отчетливо произнося каждое слово:

– Я останусь с ней. Если хочешь, можешь за мной больше не приезжать. Ты избавишься от меня, а я уж как-нибудь проживу.

– Боже! Да хватит тебе…

– Лу, это не просто слова. Говорю тебе как перед Богом: это не просто слова.

Лу молчала и лишь пристально смотрела на мужа. В глазах ее застыло какое-то странное выражение.

– Ты не знаешь, ты просто ничего не знаешь, – торопливо начал объяснять Скотт. – Ты думаешь, что это что-то… отвратительное, животное. Но нет, ты не права. Это много больше. Неужели ты не понимаешь? Неужели не видишь, что мы с тобой теперь слишком разные, что между нами пропасть. Но если ты можешь найти себе кого-нибудь на стороне, то для меня это практически неосуществимо. Мы никогда не говорили с тобой об этом, но полагаю, что, когда я исчезну – а именно этим все и закончится, – ты выйдешь замуж за другого. Лу, неужели ты не видишь, что мне в этом мире осталось слишком мало? А точнее говоря, ничего. Что меня ожидает? Небытие. Я буду все так же уменьшаться с каждым днем, а мое одиночество будет становиться все острее. Никому на свете не дано это понять. И однажды я потеряю и эту женщину. Но сейчас… Сейчас, Лу, я испытываю к ней нежность и любовь. Да, любовь. Что кривить душой, я ничего не могу с собой поделать. Пусть я мерзкий уродец, но и в таком состоянии я нуждаюсь в любви. – Скотт хрипло вздохнул. – Только на одну ночь. Большего не прошу. Отпусти меня на одну ночь. Если бы на моем месте была ты и у тебя появилась бы возможность хотя бы на одну ночь обрести покой, я, поверь, не стал бы тебе мешать. – Скотт опустил глаза. – Она живет в фургоне. Там есть мебель, удобная для меня. – Он мельком взглянул на жену. – Я могу сидеть в кресле так, будто я нормальный человек, а не… – Он вздохнул и добавил: – Хотя бы только это, Лу. Только это.

Наконец Скотт решился посмотреть Лу в лицо. В этот момент мимо как раз проезжала машина, и в свете фар он увидел на щеках жены слезы.

– Лу!

Она не отозвалась. Вздрагивая от душивших ее рыданий, Лу впилась зубами в кулак. Через минуту глубоко вздохнула и смахнула с глаз слезы. А Скотт, онемев от потрясения, глядел на нее не отрываясь, хотя от неудобной позы у него уже давно затекла шея.

– Ладно, Скотт. Бессмысленно отрицать очевидное. Ты прав. Я бессильна тебе помочь, и с моей стороны слишком жестоко лишать тебя того, что могут дать другие. – Лу тяжело вздохнула. – Я заеду за тобой утром, – выдавила она и бросилась к машине.

Не шевелясь, Скотт еще долго стоял на ветру, чувствуя в душе боль и пустоту. А потом побежал через дорогу. Его мучило раскаяние: «Не следовало так поступать с Лу. Я не имел права ее обижать».

Но, увидев снова фургон, свет в окне и ступеньки, которые вели к забытому наслаждению, Скотт ощутил прилив страсти. Он вступал в другой мир, оставляя в мире старом и ветхом все свои печали.

– Кларисса, – прошептал Скотт.

И бросился в ее объятия.

12

Скотт сидел на одной из широких перекладин стоявшего в самом низу садового кресла, прислонившись к толстому, как дерево, подлокотнику, и жевал кусочек печенья. Он выжал из губки несколько капель воды только один раз – на середине первого этапа подъема. Рядом с ним лежала свернутая, как лассо, нитка с крюком, сделанным из булавки, и длинное блестящее копье, тоже из булавки.

Медленно, как бы по каплям, усталость оставляла отдыхавшее тело. Скотт наклонился и с исказившей лицо гримасой боли растер правое колено, которое опять припухло, потому что, забираясь по нитке, он ударился им о ножку кресла. Оставалось только надеяться, что хуже не будет.

В погребе было тихо. Масляный обогреватель за последний час ни разу не заревел: наверное, в доме было не по-весеннему тепло. Скотт взглянул на окно – блестящий квадрат над топливным баком. «Почему не слышно Бет во дворе? – недоумевал он. – Водяной насос давно не работал. Наверное, Лу и Бет нет дома. Куда они могли пойти?»

Что-то неприятное поднималось в груди, и Скотт, вовремя опомнившись, заставил себя прогнать бередящие душу мысли о солнце, об улице, о жене и ребенке. Все это ушло из его жизни. И только глупец станет забивать себе голову тем, что не имеет к нему никакого отношения.

Да, он по-прежнему мужчина. Хоть роста в нем оставалось две седьмые дюйма, он все еще мужчина.

Скотт вспоминал ту ночь, которую провел с Клариссой, и как тогда к нему пришла та же мысль: «Я все еще мужчина».

– Тебя не надо жалеть, – шептала Кларисса, касаясь пальцами его груди, – ты же мужчина.

Это был решительный момент.

Чувствуя ее горячее дыхание на своем плече, он почти всю ночь пролежал без сна, боясь разбудить ее и думая о только что сказанных ею словах.

Да, он все-таки мужчина. Пригибаясь все ниже и ниже к земле под бременем страшного недуга, чувствуя, что для Лу он больше не муж, переживая постоянные неудачи, он забывал об этом. Как будто, сжимаясь, его тело заставило сжаться и его дух, сделало его не мужчиной. Для того чтобы убедиться, что это не просто самокопание, достаточно было подойти к зеркалу.

И все-таки подобные рассуждения не содержали в себе всей правды, потому что мужчиной он был или не был только в отношении к кому-то. Вот сейчас, лежа в кровати по росту, он обнимал женщину и, значит, был мужчиной. Следовательно, размеры ничего не меняют, ведь у него есть разум: он еще личность.

Утром, когда мягкий желтый солнечный свет заиграл на постели, Скотт, чувствуя приятное тепло женского тела, рассказывал Клариссе обо всем, что передумал за ночь.

– Я не собираюсь бороться. Но и сдаваться не намерен, – быстро добавил он, увидев ее недоуменный взгляд, и пояснил: – Я не собираюсь бороться с тем, что не могу победить. Раньше я боялся признаться себе в том, что неизлечим. Так боялся, что однажды сбежал от врачей, заявив, что обследование мне не по карману. А на самом деле меня пугал его вероятный результат. И моя победа в том, что теперь я спокойно говорю о своей болезни.

Чувствуя пристальный взгляд Клариссы и ее маленькую руку на своей груди, Скотт лежал, уставившись в потолок.

– Да, я принимаю это, – после паузы проговорил он. – Я принимаю это и не собираюсь больше жаловаться на судьбу. Я не хочу уходить из мира, затаив злобу. – Резко повернувшись к ней, он вдруг возбужденно спросил: – Ты знаешь, что я решил?

– Что, милый?

На его лице мелькнула почти детская улыбка:

– Я опишу это. Буду писать, пока смогу. И расскажу обо всем, что происходило, происходит и будет происходить со мной. Ведь это удивительно. Моя болезнь не только проклятие – она уникальна. Я изучу ее. Разгадаю все, что смогу разгадать. Вот в чем будет моя жизнь и моя борьба. Я не собираюсь дрожать – больше никогда не буду бояться.

Скотт дожевал печенье и открыл глаза. Достал из халата губку и выдавил в рот несколько капель воды – теплой и солоноватой, но приятно смягчившей сухое горло. Он сунул губку за пазуху: впереди было еще долгое восхождение.

Посмотрев на свой самодельный крюк, Скотт заметил, что тот чуть разогнулся под тяжестью его тела. Он погладил блестящую поверхность крюка и подумал, что сможет, если понадобится, снова загнуть его.

Послышавшийся шум заставил его вздрогнуть и поднять голову. Это было мрачным напоминанием о поджидавшей его наверху опасности. Скотта передернуло, и ироничная улыбка тронула его губы.

«Я больше никогда не буду бояться» – эти слова звучали словно издевка. «Если бы я знал… – подумал Скотт. – Если бы я знал о тех леденящих кровь мгновениях, которые ожидают меня, то ни за что бы не произнес эти слова. И только счастливое неведение давало мне силы выполнять данное обещание».

И он следовал ему: ничего не говоря Лу, каждый день, захватив с собой маленький карандашик и толстую общую тетрадь, спускался в сырую прохладу погреба, садился там и писал до тех пор, пока рука могла держать карандаш. В нетерпении, смешанном с отчаянием, Скотт разминал пальцы, казалось, пытаясь влить в них силы, необходимые для работы. Потому что голова его с каждым днем все быстрее и быстрее, как неуправляемая, идущая вразнос электростанция, выдавала нескончаемый поток воспоминаний и размышлений. Не запиши он их на бумагу, они вылетели бы из головы и потерялись. Скотт писал так упорно, что в несколько недель добрался до событий последнего, сегодняшнего, дня.

Потом он начал перепечатывать это, медленно, старательно ударяя по клавишам пишущей машинки. Чтобы получить ее, пришлось обо всем рассказать Лу. Скотт вынужден был сделать это, потому что машинка напрокат стоила дорого, а денег у них было маловато для пустой забавы. Лу не пришла в восторг, но машинку и бумагу все же дала. А дни текли…

После того как Скотт написал письма в журналы и книжные издательства, интерес жены к его труду значительно вырос. А когда почти сразу же после его обращения посыпались выгодные предложения, Лу внезапно поняла, что Скотт, несмотря ни на что, стремится обеспечить ей безбедное будущее, на которое она уже не питала никаких надежд.

В одно славное утро, получив первый чек за свою рукопись, Скотт сидел рядом с Лу в гостиной и жена говорила, что в последнее время совершенно утратила интерес к жизни, но теперь жалеет об этом. Лу сказала, что гордится мужем, и, взяв его маленькую ручку в свою, добавила:

– Скотт, ты все еще тот мужчина, за которого я выходила замуж.

Скотт встал. Довольно о прошлом. Он должен идти дальше: до верха еще далеко.

Подняв булавку-копье, он забросил его на спину – от лишней тяжести больная нога подогнулась и колено запылало. Скотт скривился: «Ерунда». Стиснув зубы, он поднял самодельный крюк и огляделся.

От ручки кресла Скотта отделяло приблизительно пятьдесят футов пустоты, что делало невозможным подъем в этом месте. Ему придется забираться по спинке – почти тем же способом, каким он поднимался к сиденью.

А делал он это так: закинув крюк на низкую, отлого поднимающуюся к сиденью полку, он залез на нее и пошел по ней, перелезая при помощи крюка через встречавшиеся перекладины, – это было нетрудно. И единственным препятствием на его пути был короткий, но сложный, почти вертикальный, участок: от полки до сиденья. И вот он здесь.

Что ж, ничего не поделаешь, и теперь, прежде чем подняться выше, ему придется чуть-чуть спуститься. Скотт направился вниз по склону сиденья к спинке кресла. И хотя расстояния между перекладинами здесь были шире, чем на полке, особой трудности не будет.

Скотт подошел к первому проему и, раскрутив нитку, бросил крюк через него. Нитка тяжело упала, и крюк, зазвенев, вонзился в дерево.

Грохот масляного обогревателя застал Скотта врасплох. Он вздрогнул от неожиданности и скривил губы. Зажав как можно плотнее уши руками, он замер с закрытыми глазами, сотрясаемый грохочущими волнами звука.

Когда обогреватель наконец выключился, Скотт стоял, обмякнув, бездумно глядя вперед. Но быстро пришел в себя, помотал головой и, разбежавшись, прыгнул через пустоту на следующую перекладину. Вопреки ожиданиям, сделать это оказалось не так-то просто. Скотт едва допрыгнул до перекладины и тут же, почувствовав сильнейшую боль в ноге, со стоном присел. Лицо его исказилось.

– Боже мой! – пробормотал Скотт. – Нет, лучше так не делать.

Через минуту он поднялся и, ковыляя, направился к следующему проему, волоча за собой нитку. Забросив нитку на очередную перекладину, Скотт осторожно снял булавку-копье, чтобы, перекинув его, прыгать без лишнего веса. «Надо постараться приземлиться на здоровую ногу», – подумал он.

Брошенное копье просвистело через проем и воткнулось в оранжевую древесину, но тяжелая головка булавки, по инерции пролетев дальше, вывернула ее острие. И Скотт увидел, как драгоценное оружие катится по склону перекладины.

«Оно сейчас свалится!»

Сломя голову Скотт разбежался и прыгнул… И конечно, основная тяжесть опять пришлась на поврежденную ногу. Лицо его сморщилось от боли, но он не остановился: булавка-копье, набирая скорость, катилось к следующему проему. Теряя сандалии, Скотт бросился за ним, не обратив внимания на то, что в босую ступню впилась заноза. Он летел, стараясь догнать булавку. Не раздумывая, нырнул за ней, когда она уже переваливалась через край перекладины. Колено взорвалось болью. Скотт едва не сорвался вниз, а булавка уже падала. Соскальзывая острием вниз, она вонзилась в другую перекладину. Ее головка застыла перед растянувшимся Скоттом. Хватая ртом воздух, он вытащил ее, воткнул в дерево рядом с собой, как в песок, и, поджав ногу и стиснув от боли зубы, вытащил из огрубевшей желтой кожи ступни большую, как щепка, занозу. Из ранки выступила кровь. Скотт со злостью выдавил несколько капель. «Я не буду бояться, я никогда больше не буду бояться, – твердил он себе. – Решено».

Он хотел растереть колено, но, охнув, отдернул руку. Оказалось, что она была разодрана при падении. Скотт тяжело вздохнул и вдруг почувствовал, что теплые струйки воды бегут по его груди, по складкам живота.

Губка! Упав, он сдавил ее.

«Ерунда, – закрыв глаза, подумал Скотт. – Все нормально».

Оторванной от края халата тряпицей он забинтовал руку. «Ну вот, теперь лучше. – Скотт удовлетворенно кивнул и, кусая губы от боли, решительно растер колено. – Вот так-то лучше, много лучше».

Осторожно, прихрамывая, Скотт подошел к сандалии, надел ее и завязал еще несколько узлов, чтобы она больше не сваливалась. Потом вернулся к нитке, лежащей кольцами, и отнес ее к краю перекладины. На этот раз он привязал копье к ней: теперь, когда он бросит копье, оно уже не покатится вниз. И к тому же не надо будет специально перебрасывать нитку.

Все вышло, как он задумал. Он перепрыгнул вслед за копьем, приземлился на здоровую ногу и подтянул крюк за нитку. Да, так гораздо лучше. Всего и надо-то было – чуть-чуть подумать. И таким образом Скотт перебрался через все сиденье к спинке.

Присев отдохнуть, он посмотрел на ее почти отвесную стену и увидел торчащие высоко над собой крокетные воротца: «Они тоже могут пригодиться».

Отдышавшись, Скотт выдавил в рот несколько капель воды из губки и встал, готовясь к следующему этапу восхождения – к подлокотнику верхнего кресла.

Задача несложная. Спинка из трех широких досок скрепляется тремя перекладинами. Надо забросить крюк на первую, подняться по нитке, забросить на вторую, потом на третью…

Скотт начал забрасывать крюк. Четвертая попытка оказалась удачной, и, закинув копье на спину, он полез.

Час спустя, уже на верхней перекладине, Скотт обнаружил, что крюк почти разогнулся, и все-таки забросил его на подлокотник кресла, поставленного вверх ногами. Забравшись вверх по нитке, он почти заполз на него. «Боже, как я устал», – думал он, перекатываясь от края и тяжело дыша.

Скотт взглянул на проделанный путь и вспомнил, что когда-то все это пространство могло полностью закрыть его, Скотта, а сам он с легкостью переносил кресло с места на место. Скотт перевернулся вверх лицом. Усталость, по крайней мере, прогоняет мысли – о пауке, о прошлом, о тысяче других бесполезных вещей.

Скотт поднялся на дрожащих ногах и огляделся. Вероятно, он какое-то время проспал… Провалился в сон, как в черную бездну. Закинув копье на спину и подняв крюк, двинулся по длинной оранжевой плоскости подлокотника, волоча за собой извивающуюся, как ленивая змея, нитку.

Да, кстати о пауке. Странно, но с самого утра Скотт не видел знаков его присутствия, тогда как обычно мерзкая тварь день и ночь крутилась где-то рядом.

Может, он сдох?

Чувство ликования на миг охватило Скотта: может, паук каким-то образом был убит? Однако восторг быстро улетучился: Скотт не мог поверить, что эта тварь мертва. Нет, паук бессмертен, ибо это не просто паук: это неизведанный страх мира, превратившийся в извивающийся, шевелящий ядовитыми челюстями кошмар; это ужасное, черное как ночь создание вселяло в Скотта неуверенность, беспокойство, страх.

Прежде чем продолжить восхождение, надо было позаботиться о булавке. Ему не нравилось, как она разгибалась под его весом. А что, если она в конце концов не выдержит?

«Этого не случится, – сказал себе Скотт и, засунув острие крюка в щель между подлокотником и ножкой, загнул его. – Вот так».

Забросив крюк и зацепив его за крокетные воротца, Скотт подергал нитку, испытывая прочность крепления, и, раскачиваясь на ней, полез вверх. Через две минуты он уже прижимался к гладкой металлической поверхности воротец.

Понадобилось много времени, чтобы проползти по их холодной изогнутой перекладине. Ко всему прочему он вынужден был тащить на себе нитку, крюк и копье. А перебросить их было нельзя: слишком большое расстояние.

Снова и снова Скотт съезжал под тонкую перекладину и висел вниз головой. Его сердце бешено стучало. И каждый раз все труднее становилось подниматься и заползать на перекладину. Наконец, уже у самого ее окончания, съехав в очередной раз, он пополз, так и вися вниз головой, отчаянно подталкивая тело руками и ногами. Нитка сильно раскачивалась.

К тому моменту, когда он добрался до полки верхнего кресла, мышцы уже начинало сводить от усталости. Скотт, задыхаясь от напряжения, заполз на полку и лег, опустив голову на дерево, шершавая поверхность которого раздражала и без того израненный лоб. Но у него не было сил пошевелиться. Ноги свисали над семисотфутовой пропастью.

Через двадцать минут он все же затащил себя наверх и заглянул за край. Под ним простирался мир погреба. Далеко внизу красный шланг опять показался неподвижно спящей, разинувшей пасть змеей, подушечка – усыпанной цветами лужайкой. Скотт увидел напоминавшую колодец дырку в полу, куда однажды, в первые дни своего пребывания здесь, чуть не свалился, а позднее чуть не прыгнул, услышав журчание воды. Теперь дырка казалась лишь маленькой черной точкой. Крышка коробки, под которой он спал, напоминала размытый серый квадрат.

Скотт на четвереньках добрался до толстой ножки кресла, прислонился к ней, снял с себя крюк, нитку и копье и расслабленно вытянул ноги. Вытащив из-за пазухи губку и последний кусочек печенья, начал жадно пить и есть. Воды в губке оставалось немного, но это Скотта не волновало. Он скоро будет наверху. И если без происшествий доберется до хлеба, то легко спустится вниз. Если же нет, то ему не нужны будут ни вода, ни еда.

Подошвы сандалий коснулись верхнего края скалы. Подергав за нитку, Скотт освободил крюк и, когда тот, кувыркаясь, стал падать вниз, удержал его и рывками втащил обратно. И тут же бросился за стеклянное основание огромной, похожей на колокол электрической пробки, обежал его и замер, вглядываясь через край в широко раскинувшуюся сумеречную пустыню.

В бледных лучах света, пробивавшихся через пыльное окно, он видел огромные трубы и вьющиеся над головой провода, подвешенные к балкам; громадные щепки, камни и картонки, разбросанные по пескам; слева – высящиеся громады склянок и жестянок из-под краски; прямо перед собой – убегающие вдаль, насколько хватало глаз, цепи барханов.

В двухстах ярдах от него лежал ломоть хлеба.

Облизнув губы, Скотт бросился было бежать по песку, но, резко отпрянув назад, стал озираться. «Где же гадина?» Неизвестность выводила его из себя.

Тишина. Безмолвие. Лучи света, падая под углом, напоминали светящийся и казавшийся живым от постоянного движения пылинок столб, который кто-то прислонил к окну. Громадные щепки, камни, бетонные балки, провода и трубы, жестянки из-под краски, склянки, барханы – все замерло будто в ожидании. Скотт вздрогнул и перекинул копье на грудь. Держа в руках упиравшуюся головкой в цемент булавку-копье с острым как бритва концом, дрожавшим чуть выше его головы, он почувствовал себя уверенно.

– Ну, пора, – пробормотал Скотт, сглотнул пересохшим от волнения горлом и пошел через пески.

Крюк волочился по песку, и Скотт бросил его. «Обойдусь, – подумал он. – Пусть полежит здесь. – Но, пройдя несколько шагов, остановился. – Все-таки не хочется его оставлять. Ничего, конечно, с ним не случится, и все же – вдруг пригодится? Без него как без рук».

Осторожно, оглядываясь через плечо, Скотт повернул назад. Подойдя к крюку, он суетливо наклонился и поднял его. Если паук бросится сзади, он быстро бросит крюк и схватит обеими руками копье.

«Не дергайся, еще ничего не случилось».

Скотт снова двинулся через пески. Шел медленно и осторожно, беспокойно озираясь по сторонам. Ох уж эта нитка! Она с шуршанием волочилась по песку, зарывалась в него, она мешала Скотту и напоминала своим шорохом о па…

Скотт остановился и испуганно обернулся.

«Никого, хватит дергаться, – приказал он себе и неторопливо осмотрелся. Сердце медленно, как молот, билось о ребра. – Нет, никого!»

Только тени, тишина и застывшие, как бы в ожидании, предметы.

В ожидании? Да, в ожидании, ибо все в мире словно пошло вкривь и вкось: все было вздернуто, наклонено, подвешено. Каждая линия, казалось, беспокойно текла. «Что-то должно случиться, – размышлял Скотт. – Я предчувствую. Сама тишина, кажется, нашептывает это».

Что-то должно случиться…

Скотт воткнул копье в песок и начал сматывать нитку в лассо, чтобы можно было нести ее на плече, не вслушиваясь в предательское шуршание за спиной. Методично действуя руками, он беспокойно озирался.

Услышав подозрительный шорох, Скотт выпустил лассо, выхватил копье из песка и выставил его перед собой. Мышцы рук и плеч дрожали от напряжения, ноги упирались в песок, широко раскрытые глаза сверлили сумрак пустыни. Дрожащее дыхание с шумом срывалось с его губ. Скотт замер, настороженно вслушиваясь.

Может, это дом оседает? Может…

Щелчок, хлопок – и волна рева.

С глухим вскриком Скотт развернулся, вглядываясь в темноту полными ужаса глазами, и почти сразу понял: масляный обогреватель. Бросив копье, он зажал дрожащими руками уши.

Через две минуты обогреватель, клацнув, выключился и тишина упала на залитую тенями пустыню.

Смотав нитку, повесив ее тяжелые кольца на плечо и взяв в руки копье, Скотт двинулся дальше, все еще беспокойно косясь по сторонам: «Где эта гадина? Где она прячется?»

Подойдя к ближайшей щепке, он остановился и, скинув нитку, выставил вперед копье. Эта гадина может прятаться где угодно. Скотт облизнул сухие губы и, пригнувшись, двинулся вперед. Чем дальше он углублялся в дюны, тем чернее становился сумрак. «Она может быть и тут… и там… Что, если гадина совсем рядом?» – встревоженно думал он.

Он резко вскинул голову: а вдруг тварь спускается на него сверху по невидимой паутине?

Стиснув стучащие зубы, Скотт опустил голову. От страха под ложечкой холодело и посасывало. «Да что со мной, черт побери? Я не собираюсь стоять здесь как паралитик». Решительно, хотя и на дрожащих ногах, он подошел к концу щепки и заглянул за нее. Никого.

Вздыхая, Скотт вернулся к нитке и поднял ее: «Ну и тяжесть! Надо было ее оставить. Ничего бы с ней не случилось». Он постоял в нерешительности, и тут на ум ему пришла светлая мысль: «А ведь крюком можно подтянуть ломоть хлеба к краю скалы!» Согласно кивнув, Скотт поднял тяжелое лассо на плечо. Он был рад этой идее. Теперь у него была веская причина тащить нитку. Какой бы тяжелой она ни казалась, бросать ее он уже не хотел.

И каждый раз, подходя к щепке, валуну, куску картона, кирпичу, куче песка, Скотт вынужден был выполнять одну и ту же щекочущую нервы процедуру: скидывать лассо, подкрадываться, выставив вперед копье, и в очередной раз убеждаться, что паука нет. И неизменно после этого облегчение – пусть временное – делало его словно ватным: тело становилось вялым, копье утыкалось в песок. Он возвращался к нитке, крюку и затем шел к следующему препятствию. Временным облегчение было потому, что каждая удача была на самом деле только отсрочкой.

Когда Скотт наконец добрался до хлеба, есть ему уже не хотелось.

Он стоял перед возвышавшимся перед ним белым кубом, как ребенок перед многоэтажным домом. Ему раньше не приходило в голову придумать, как подтащить ломоть к краю.

«Ерунда, – мелькнула утешительная мысль. – Мне совсем не нужно так много на один день».

Скотт осторожно огляделся, но никого не увидел. «А может, паук все-таки сдох?» Он боялся в это поверить, хотя, впрочем, будь гадина жива, она бы уже выдала себя. Раньше тварь всегда чувствовала его присутствие. Она, наверное, помнила его и, возможно, ненавидела. А уж он-то точно ее ненавидел.

Скотт воткнул копье в песок, отломил твердый кусок хлеба, вгрызся в него и начал жевать. Вкусно. Через несколько мгновений аппетит вернулся, а спустя еще минуты Скотт, казалось, готов был съесть все разом. Хотя осторожность не покинула его, Скотт поймал себя на том, что одну за другой отламывает и жадно грызет белые хрустящие крошки. Раньше он не сознавал, как ему не хватало хлеба. Печенье – это совсем не то.

Наевшись, как не наедался уже давно, он запил хлеб водой и, подержав в нерешительности губку, отбросил ее. Она свое сделала! Скотт поднял копье и отколол им кусок в два раза больше себя самого. «Слишком много», – вмешался рассудок. Скотт не обратил на это внимания.

Он воткнул крюк в кусок хлеба и медленно потащил ломоть к обрыву, оставляя в песке глубокую борозду. У края скалы вытащил крюк и, подталкивая сзади свою добычу, сбросил ее вниз.

Ломоть полетел в бездну, и вокруг него закружились снежинками мелкие крошки. Ударившись о пол, он раскололся на три части. Ну вот. Он совершил трудное восхождение, добыл хлеб. Дело было сделано.

Скотт стоял, оглядывая пустыню.

Но если все так хорошо, почему он все еще напряжен? Почему не исчезает неприятное ощущение под ложечкой? Он в безопасности. Паука нигде нет: ни за щепками, ни за камнями, ни за кусками картона, ни за склянками-жестянками. Он в безопасности.

Почему же тогда не спуститься вниз?

Скотт стоял неподвижно и оглядывал сумрачное бескрайнее пространство, а его сердце билось все быстрее, как будто собиралось вымучить для него правду, посылая удары по позвоночнику вверх – к мозгу, как бы пытаясь достучаться в его двери, пробить стены и сказать: «Ты сделал только полдела – добыл хлеб. Теперь надо убить паука».

Копье выскользнуло из рук и зазвенело по цементу. А Скотт стоял, дрожа от возбуждения: он знал, чем вызвано его напряжение, знал точно, что должно было произойти… Что следовало сделать.

Скованным движением Скотт поднял копье и пошел в пески. Через несколько ярдов ноги его подломились и он тяжело сел, подогнув их под себя. Копье скатилось по коленям, а Скотт сидел все в той же позе, держа его руками и неверящим взглядом глядя на безмолвные пески.

Он ждал.

13

«Жизнь в кукольном домике» – так называлась одна из глав его книги. Последняя глава. Завершая ее, Скотт понял, что не сможет больше писать: самый маленький карандашик становился в его крошечных ручках бейсбольной битой. Он решил воспользоваться магнитофоном, но к тому моменту, когда получил его, голос его так ослаб, что и такая запись сделалась уже невозможной.

Но это было позже. А когда Лу однажды вошла в комнату, держа в руках громадный игрушечный дом, в Скотте было еще десять дюймов росту. Он отдыхал на подушечке – под кушеткой, чтобы Бет случайно не наступила на него. Скотт увидел, как Лу поставила домик на пол, и выбрался из-под кушетки. Лу опустилась на колени и наклонилась, приставив ухо к его рту.

– Зачем ты принесла это? – спросил он.

Лу ответила очень тихо, чтобы звук ее голоса не повредил барабанные перепонки мужа:

– Я думала, он тебе понравится.

Скотт собирался сказать, что ему этот домик совсем не нравится, но, взглянув на профиль Лу, пробормотал:

– Очень милый.

Это был игрушечный домик высшего класса. Теперь, когда его книга издавалась и переиздавалась, они могли позволить себе эту роскошь.

Он подошел к игрушке и поднялся на крыльцо. Странное чувство охватило его, когда его руки легли на сделанные под железо перильца, – странное чувство, как тогда, в ту ночь, на ступеньках фургона Клариссы.

Толкнув дверь, Скотт вошел в дом и закрыл ее за собой. Первой комнатой была просторная гостиная с легкими занавесками на окнах. Игрушечный камин, паркетный пол, окна, широкие подоконники, подсвечники – приятная комната, за исключением одной вещи: одной стены не было. И через эту отсутствующую стену он увидел наблюдавшую за ним с мягкой улыбкой Лу.

– Нравится тебе?

Скотт прошел через комнату и, остановившись там, где следовало бы быть стене, спросил:

– А мебель?

– Она в… – начала было Лу, но, заметив, что он вздрогнул от грома ее голоса, добавила очень тихо: – Она в машине.

– Понятно.

Скотт вернулся в комнату.

– Я сейчас принесу. А ты осмотри дом.

Лу пошла, ее тяжелые шаги сотрясали пол настоящей гостиной. Потом хлопнула настоящая входная дверь.

Скотт пошел осматривать свой игрушечный домик.

К полудню вся мебель была расставлена, и Скотт попросил Лу придвинуть его дом к стене за кушеткой, чтобы в нем стало как бы четыре стены и можно было чувствовать себя в безопасности. Бет строго-настрого было запрещено подходить к домику, но кошка вполне могла бы в него забраться.

Скотт также попросил Лу протянуть в домик провод, чтобы подключить маленькую лампочку с елочной гирлянды. При всем своем энтузиазме Лу забыла про необходимое ему освещение. А Скотту очень хотелось, чтобы в его домике был еще и водопровод, но это было, конечно, невозможно.

Скотт переехал в игрушечный домик, где явно не хватало комфорта, ведь куклы в нем не нуждаются. Креслица, даже в гостиной, были с прямыми спинками и очень неудобные: не хватало мягких сидений. На кровати не было ни сетки, ни матраса. Лу сшила из лоскута материи матрасик, набив его ватой, чтобы Скотту не пришлось спать на жестком дереве.

Жизнь в кукольном домике не была настоящей жизнью: можно было сколько угодно сидеть за сияющим пианино, желая поиграть, но пальцы перебирали только нарисованную клавиатуру пустого ящика; можно было пойти на кухню и в поисках завтрака безуспешно дергать ручку холодильника, сделанного из цельного куска пластмассы, или поворачивать без всякого толку ручки на плите – и вечности не хватило бы, чтоб вскипятить на ней кастрюльку воды; можно было до посинения крутить водопроводные краны, ожидая, что из них вдруг чудесным образом что-нибудь потечет; можно было снова и снова класть одежду в крошечную стиральную машину и доставать ее оттуда точно такой же сухой и грязной; можно было даже положить настоящие деревянные щепочки в камин и зажечь их, но тогда пришлось бы спешно спасаться от дыма, потому что настоящего дымохода не было.

И наступила ночь, когда ему пришлось снять обручальное кольцо, которое он носил на веревочке, надетой на шею. Оно стало очень тяжелым, как громадный золотой обруч. Скотт отнес его наверх, в спальню, и положил в нижний ящик комода.

Сидя на краешке кровати и глядя на бюро с ящичками, он думал о кольце, думал о том, что оно было тем корнем, который все эти месяцы связывал его с семьей и который теперь вырван и лежит мертвый. В ящичке маленького комодика. Его брак, таким образом, отныне формально расторгнут.

В тот день Бет принесла ему куклу и оставила ее на крыльце домика. Сначала Скотт упорно не замечал подарка, но потом, не удержавшись, подошел к кукле, сидевшей на верхней ступеньке крыльца в легком костюмчике голубого цвета.

– Что, озябла? – спросил он, беря ее в руки.

Кукла безмолвствовала.

Он отнес ее наверх и положил на кровать. Кукольные глазки захлопнулись.

– Нет-нет, не засыпай, – запротестовал Скотт и усадил куклу, согнув ее в том месте, где длинные жесткие ноги присоединялись к туловищу. – Вот так.

Кукла сидела, тараща на него свои раскрашенные глаза.

– Какой на тебе милый летний костюмчик, – сказал Скотт и, протянув руку, откинул назад ее льняные волосы. – Кто же сделал такую красоту?

А кукла не отвечала и все так же сидела в одном положении, с раздвинутыми ногами и приподнятыми руками, словно застыв в нерешительности перед объятием.

Ткнув пальцем в ее твердую маленькую грудь и нечаянно сдернув лифчик, Скотт с неподдельным удивлением и даже чуть-чуть строго спросил:

– А зачем это ты носишь лифчик?

Кукла отрешенно глядела на него.

– Ресницы из целлулоида, ушей нет; плоская, как доска, – заметил он совсем уж бестактно.

А она все так же молча таращила на него невидящий взгляд.

Позже, извинившись перед своей новой подругой за грубое поведение, Скотт рассказал ей историю своей жизни. В полумраке спальни она терпеливо внимала его словам, как и прежде, уставившись на него голубыми стеклянными глазками и сладострастно поджимая безжизненные губки как бы в предвкушении несбыточного поцелуя.

Поздно вечером он уложил куклу на кровать и вытянулся рядом с ней. Она тут же заснула. Скотт повернул ее на бок.

– Спи, – прошептал он, обвив вокруг нее руку и прижавшись к прохладной, сделанной как будто из гипса ноге. Бедро куклы больно упиралось ему в живот. Скотт перевернул новую подругу на другой бок и, снова прижавшись к ней, обнял за талию.

В полночь он вскочил как ужаленный и непонимающим взглядом уставился на чью-то гладкую голую спину, лежащую рядом с ним, на желтые волосы, завязанные в хвостик красной ленточкой. Сердце его готово было выпрыгнуть из груди.

– Кто ты? – шепотом спросил Скотт и, не дождавшись ответа, дотронулся до твердого, холодного тела.

Вспомнил!

Рыдания сотрясли его грудь.

– Почему ты ненастоящая? – спрашивал он.

Но соседка безучастно молчала. Скотт зарылся лицом в ее мягкие льняные волосы и, крепко сжав ее в объятиях, вскоре уснул.

Сидя на холодном песке, он бессмысленно глядел на руку куклы, торчащую из громадной картонной коробки. Это она навеяла на него воспоминания.

Скотт моргнул и огляделся. Как давно все это было! Уже и не вспомнить. Много важнее определить, как долго он тут грезил. Но как узнать это? Луч света все еще пробивается через окно.

Он опять заморгал и огляделся.

Больше нельзя сидеть в бездействии. Если начнет темнеть, ему уже ни за что… И мысли смешались.

Вот, вот оно – каких еще искать доказательств? Достаточно того, что он не смог закончить эту мысль. В темноте ему ни за что не убить паука, у него не будет ни единого шанса на победу. Но почему же рассудок не смог завершить мысль? Да потому, что она вселяла в Скотта ужас. Почему же тогда он не уходит? А к чему? Ему надо все обдумать, во всем разобраться. Пусть будет так. Держа копье в побелевших от напряжения руках, Скотт поджал губы.

Так или иначе, паук стал для него неким символом – символом чего-то ненавистного, с чем ему никогда уже не смириться. А поскольку он обречен, то почему бы не попробовать сразиться с этим чем-то?

Нет, все не так просто. Есть еще что-то. Возможно, неверие в то, что завтра он исчезнет. Но разве не так же относятся к смерти? Какой нормальный человек будет всерьез думать о смерти? Нормальный? А что значит «нормальный»? И Скотт закрыл глаза.

Чуть позже он торопливо встал, и в виски ему ударила кровь. Завтрашнее исчезновение не имеет никакого отношения к происходящему в данную минуту. А если и имеет, то он закроет на это глаза. Он живет настоящим моментом. И в настоящий момент решает, что если и умрет, то только вместе с пауком. На этом Скотт, пресытившись раздумьями, и порешил.

На деревянных от усталости и напряжения ногах он двинулся дальше по песку. «Куда ты идешь?» – пронеслось в голове. Ответ был только один: «Иду на паука и…»

«И что дальше?» – последовал безмолвный вопрос.

Скотт вздрогнул и застыл на месте. Что он может сделать? С чем выйдет против семиногого гигантского паука, который больше его в четыре раза? На что годится его маленькая булавка?

Не шевелясь, он глядел на погруженную в тишину, будто вымершую пустыню. Ему нужен четкий план действий – и чем быстрее, тем лучше. Опять хочется пить. Нельзя терять ни секунды.

«Ладно, – подумал Скотт, пытаясь совладать с подкрадывающимся страхом. – Ладно, посмотри на паука как на крупного хищного зверя, которого надо убить. Что делают охотники, когда хотят убить такого зверя?»

Ответ пришел почти мгновенно: «Западня. Паук свалится в нее и…»

Булавка! Булавка, торчащая, как длинный острый кол!

Сняв с плеча лассо, он схватил копье и, действуя им как лопатой, быстро начал разрывать песок.

Через сорок пять минут западня была готова.

Обливаясь потом, подрагивая от напряжения, Скотт стоял на дне ямы, оглядывая ее отвесные стены. Не будь у него нитки, он сам навсегда остался бы в этой западне. Немного отдохнув, он закрепил копье, чуть наклонив его, острием вверх, утоптал влажный песок вокруг и выбрался наверх.

Почему-то на него сразу же навалились сомнения. А вдруг не выйдет? Что, если паук взбежит по песку так же легко, как по твердой стене? А что, если он не наколется на булавку? Или выпрыгнет раньше, чем коснется острия? Тогда Скотт окажется безоружным. Может, лучше, как в тот раз, в картонке, держать копье самому и ждать, пока паук, прыгнув, напорется на него всем своим весом? Нет, сейчас так не получится: он, Скотт, слишком мал и удар опрокинет его. А эти ужасные ощущения, когда громадная черная лапа царапала его! Он не сможет устоять. А зачем стоять здесь?

Ответа не было. И еще одно: чем накрыть западню, когда паук окажется в ней? Может, просто засыпать его песком? Нет, на это уйдет слишком много времени.

Скотт отправился на поиски подходящей крышки и после долгих блужданий наконец нашел и оттащил к яме кусок картона, ширины которого было достаточно, чтобы закрыть западню.

Вот так-то. Он заманит сюда паука и, когда тот напорется на булавку, надвинет картон на яму и будет сидеть на нем, пока не убедится в том, что гадина сдохла.

Скотт облизнул губы.

Другого способа нет.

Он постоял несколько минут, успокаивая дыхание. И хотя еще чувствовал усталость и тяжело дышал, пошел, озираясь, по пустыне. Скотт знал, что любая задержка может уничтожить его решимость.

Паук, должно быть, в паутине. Вот где его можно найти. Скотт шел осторожно, размеренным шагом, тревожно оглядываясь по сторонам и чувствуя неприятную тяжесть в желудке, словно там вдруг оказался холодный камень.

Он беззащитен без булавки. Что, если паук отрежет его от западни? Резко выдохнув, Скотт попытался избавиться от давления в животе. «Нет, нет, – отчаянно твердил он себе, – я не допущу этого».

Неожиданно раздавшееся потрескивание (дом медленно оседал) заставило Скотта вздрогнуть. Тело его напряглось, и он ускорил шаги.

Темнело. Он уходил все дальше и дальше в пески от света в окне. От судорожного, как бы испуганного дыхания грудь вздрагивала. Это были повадки «черной вдовы», – от природы хитрая и скрытная, она плела свою паутину только в темных, глухих углах.

А Скотт все углублялся в густеющий с каждым шагом мрак.

Вот он! Висит высоко на своей паутине, дрожа яйцеобразным телом, похожим на черную жемчужину. Вцепившись лапами в невидимую нить.

В горле застрял комок – хотелось сглотнуть, но горло казалось деревянным. Он почти задыхался, глядя на огромного паука. Было ясно, почему этой гадины целый день не было видно: обмотанный липкими нитями, под неподвижной громадой паука висел полуобглоданный таракан. От сладковатого трупного запаха Скотту стало дурно и его чуть не стошнило. Закрыв глаза и почти захлебываясь скопившейся во рту слюной, он глубоко вздохнул.

Глаза резко открылись. Паук не двигался: его тело свисало, как сверкающий черный плод с молочно-белой лозы.

Вздрагивая, Скотт смотрел на гадину. У него не хватало храбрости приблизиться к ней, ведь мерзкая тварь могла мгновенно оплести его паутиной, как таракана.

Что же делать? Внезапно пробудившийся инстинкт потребовал, чтобы он исчез так же незаметно, как и появился. Поддавшись увещеваниям внутреннего голоса, Скотт отступил на несколько ярдов.

Нет. Он должен сделать это. В этом нет смысла, этому нет оснований, это безумно, но он все равно должен. Скотт присел и, отрешенно глядя на громадного паука, принялся бессознательно поглаживать руками песок.

Пальцы инстинктивно отдернулись от чего-то твердого. Вскрикнув, он дернулся и чуть не завалился на спину. Глаза нервно перебежали от гадины – не услышала ли эта тварь его крика? – к тому, на что наткнулась рука. Это был небольшой камень.

Скотт поднял его и оценивающе подбросил на руке.

Желудок превратился в узел нервов, грудь тяжело поднималась и опускалась. Взгляд застыл на раздутом теле паука.

Стиснув зубы, Скотт встал, отыскал еще один камень, побольше, и положил обе находки перед собой на песок. Далеко, за пустыней, неожиданно взревел масляный обогреватель. Скотт втянул голову в плечи и зажал руками уши, спасаясь от грохота. Песок дрожал. Вверху, на стене, паук, казалось, шевельнулся, но это было всего лишь легкое подрагивание паутины.

Когда обогреватель, щелкнув, отключился, Скотт поднял камень и, секунду поколебавшись, кинул его в паука. Но промахнулся. Камень, пролетев над круглым телом, только порвал паутину. Ее обрывки задрожали, как раздуваемые ветром занавески. Паук слегка дернулся и снова замер.

«Ты еще в безопасности, – кричал рассудок, – ты еще в безопасности. Бога ради, беги отсюда».

Напрягая мышцы, Скотт швырнул в гадину второй камень. Снова промах. Но в этот раз камень застрял в паутине и, увлекая ее своим весом вниз, потянул за собой и паука. Черная тень медленно сползла по невидимой нити; ноги дернулись и опять замерли.

Всхлипывая и ругаясь, Скотт лихорадочно огляделся, нашел третий камень и швырнул его. Пролетев по дуге, тот ударился о блестящую спину паука и отскочил.

Гадина подпрыгнула, на миг словно повисла в воздухе, но в следующее мгновение снова оказалась на паутине и рванулась вниз, раскачиваясь, как громадное падающее яйцо. До смерти напуганный, в безумной ярости Скотт швырнул в паука еще два камня. Они попали в паутину: один увеличил дырку, другой прорвал вторую.

– Иди сюда! – пронзительно закричал Скотт. – Иди сюда, чертова гадина!

Цепко держась лапами за тонкую нить паутины, дрожа всем телом, паук скользил вниз. Еще один крик замер в горле Скотта, и, втянув воздух, он развернулся и бросился через пески.

Ярдов через десять Скотт суетливо оглянулся: паук стремительно мчался за ним по песку чернильным пятном. Внезапный ужас охватил беглеца, и ноги вдруг сделались ватными.

«Я падаю», – в ужасе подумал он.

Но это было не так. Раскрыв рот, Скотт все еще тяжело бежал, беспокойно шаря вокруг взглядом в поисках западни. Но ее не было. Может, дальше? Он оглянулся: паук настигал его.

Скотт отвернулся. «Не смотри!» – пронеслось в голове. В боку закололо. Сандалии глухо стучали по песку. Глаза по-прежнему напряженно искали западню.

Не удержавшись, он снова оглянулся. Тварь настигала его. Дрожа всем телом на толстых ногах, она бежала по песку почти боком, ее взгляд был прикован к жертве. Широко раскрыв глаза, Скотт летел сквозь тени и свет.

Где же западня?

Он, наверное, пробежал мимо – недалеко впереди уже виднелись жестянки из-под краски. Нет, это невозможно! Так тщательно все рассчитать и вдруг опростоволоситься! Скотт мельком глянул назад. Еще ближе: утопая в песке, трясясь и подпрыгивая, перебирая лапами, ужасная черная гадина размером больше лошади неслась за ним.

Нужно вернуться! И Скотт по широкой дуге рванулся назад, моля о том, чтобы паук не срезал по прямой. Бежать становилось все труднее. Сандалии вязли и, выдираясь из песка, издавали сосущий звук.

Скотт снова оглянулся. Паук не срезал угол, но был теперь еще ближе: двенадцать ярдов, одиннадцать, десять… Слышалось дикое скрябанье ног гадины по песку.

Не снижая темпа, Скотт подпрыгнул, пытаясь разглядеть западню. Но не увидел ее и только тяжело рухнул на песок. Отчаянный визг задрожал в его горле. Неужели все закончится вот так? А, вот она! Вперед! Направо!

Изменив направление, Скотт бросился к насыпи на краю ловушки. Гигантского паука отделяло от него уже девять ярдов.

Скотт прибавил из последних сил, стиснув зубы и руками отталкиваясь от воздуха. Возле самой насыпи он резко затормозил и развернулся. Это был роковой момент: надо было стоять так, пока паук не приблизится почти вплотную.

Смертельно испуганный, Скотт застыл на краю ловушки и с замиранием сердца смотрел, как черная гадина надвигается на него, становится все выше и мощнее. Он увидел ее черные глаза, острые клещи челюстей, волоски на ногах и громадное тело… Все ближе и ближе… Скотт вздрогнул. «Нет, не сейчас! Еще не время!» – уговаривал он себя. Гадина почти нависла над ним, заслонив собой весь мир, и встала на дыбы, готовясь обрушиться на жертву.

Все! Пора!

С огромным усилием Скотт отпрыгнул в сторону – и паук рухнул в западню.

Страшный, пронзительный визг, похожий на рыканье распоровшей брюхо лошади, почти парализовал Скотта. Только инстинкт заставил его вскочить, схватить обломок картона и надвинуть его на яму. Визг продолжался, и вдруг Скотт поймал себя на том, что тоже визжит. Задвигая яму картоном, он увидел огромное черное тело, бьющееся в судорогах; толстые лапы цеплялись за стенки западни и взметали столбы пыли.

Скотт бросился на картон и сразу же почувствовал тяжелые удары и толчки рвущейся наружу гадины. Кровь стыла в жилах, но он наваливался на подскакивающий картон, ожидая, когда тварь сдохнет.

– Я сделал это! – раздался его победный крик. – Я сделал это!

И вдруг Скотт замер, и дыхание у него перехватило. Картонка поднималась!

Ужас холодными тисками сжал сердце. Обрывок картона накренился, и Скотт начал соскальзывать с него вниз.

Черная лапа, как ожившая ветка дерева, высунулась наружу, Скотт закричал – он по инерции сползал прямо к ней.

Инстинкт подбросил его на ноги, и, когда обрывок картона от яростного удара подлетел вверх, Скотт добавил к силе этого удара свою и, оттолкнувшись, пролетел высоко над громадной лапой.

Он упал мешком рядом с лассо и закрутился на четвереньках, с ужасом глядя на западню, из которой уже выбиралась гадина, волоча за собой вонзившуюся в нее булавку.

Сотрясая тело, пробегали волны ужаса. Руки что-то схватили, и, с трудом поднявшись на ноги, Скотт попятился назад.

– Нет, – едва слышно бормотал он, – нет, нет, нет.

Тварь уже совсем вылезла из западни и неуклюже двигалась на него. Копье еще торчало из ее тела. Вдруг она подпрыгнула, упала и завертелась на песке, пытаясь выдернуть булавку.

«Делай же что-нибудь!» – орал рассудок. Скотт ошеломленно смотрел на вздрагивающего паука.

Неожиданно сообразив, что в руке у него острый крюк, Скотт в ту же секунду бросился бежать, разматывая на бегу нитку. А тварь все еще металась из стороны в сторону, оставляя на песке грязные пятна крови.

Наконец, освободившись от копья, она бросилась в погоню.

Скотт вращал нитку длиной в шесть футов, и крюк, блестящим серпом разрезая воздух, проносился над головой.

Гадина приближалась.

Острие крюка вошло в ее яйцеобразное тело, как иголка в дыню. И снова завизжав, тварь отпрянула, а Скотт принялся бегать вокруг громадной щепки, обматывая вокруг нее нитку. Гадина опять кинулась на него, и крюк вонзился еще глубже. Скотт бросился наутек.

Паук чуть не схватил его. Прежде чем нитка натянулась и отбросила тварь назад, черная лапа зацепила плечо Скотта, пытаясь утащить за собой. Ему пришлось упасть, чтобы освободиться.

Скотт встал. Ноги дрожали, волосы упали на глаза, лицо было в грязи.

Гадина, царапая песок ногами, клацая челюстями, пыталась достать его. Но крюк не позволял ей сделать это. Мерзкий визг ножом вонзался в разум Скотта.

Не в силах больше выносить это, он понесся по песку, а тварь, прыгая и волоча за собой щепку, бросилась в погоню.

Скотт подбежал к скользкому от паучьей крови копью и, стиснув зубы, чтобы не стошнило, швырнул на него несколько пригоршней песка. Схватив его, он тут же бросился обратно, к пауку, прижимая оружие к бедру, выставив его острием вперед.

Паук прыгнул, и Скотт ткнул его копьем. Острие пронзило черную скорлупу – брызнула кровь. Паук прыгнул опять – еще укол, еще кровь. Снова и снова паук бросался вперед – снова и снова Скотт протыкал его булавкой. Кровь лилась мутными потоками. В конце концов на черном теле не осталось живого места.

Гадина уже не визжала. Она медленно, дрожа, отползала назад на ослабевших ногах. Скотт решил добить ее. Он мог бы уйти и оставить тварь подыхать здесь – медленно и мучительно. Но фантастически возникшая из тумана давно забытой жизни нравственная причина – иными словами, жалость к пауку – заставила Скотта прекратить страдания дрожащей твари. Скотт решительно шагнул навстречу пауку, а тот, собрав последние силы, прыгнул.

Пронзенное копьем черное тело, яростно вздрагивая, тяжело свалилось на песок. Источавшие яд челюсти клацали в нескольких дюймах от Скотта.

Гадина наконец умерла и теперь безжизненной грудой лежала на пропитанном кровью песке.

Скотт попятился и почти в беспамятстве повалился на песок. В ушах его раздавался медленный скрежещущий звук, издаваемый скребущими лапами паука – мертвого… теперь уже мертвого.

Скотт слабо пошевелился, медленно вытянул руки, сжал в кулаках песок. Застонав, перевернулся на спину, открыл глаза.

Что это – сон? Полежав с минуту, он, кряхтя, сел.

Нет, не сон: в нескольких ярдах громадным мертвым валуном, разбросав в разные стороны неподвижные, похожие на балки лапы, лежало черное тело паука. Все вокруг окутала мертвая тишина.

Была уже почти ночь. И до того как наступит полная темнота, Скотту нужно спуститься. Устало дыша, Скотт поднялся на ноги и подошел к пауку. От вида окровавленной туши ему становилось дурно, но нужен был крюк.

Когда крюк был извлечен, Скотт, пошатываясь, побрел по пустыне, волоча его за собой так, чтобы песок очистил блестящую поверхность от крови.

Ну вот, дело сделано. И ночи ужаса теперь позади. И можно спать без всяких крышек, свободно и мирно. Усталая улыбка тронула его застывшее лицо. Да, игра стоила свеч. И он, кажется, выиграл.

С края скалы Скотт выбрасывал крюк, пока наконец не вонзил его в дерево. Затем медленно, тяжело забрался на подлокотник и, втащив за собой нитку, пошел по нему. Впереди его ожидал длинный спуск. Скотт улыбнулся: «Ничего. Дело сделано».

Когда он, раскачиваясь на нитке, спускался к нижнему креслу, крюк сломался.

Какой-то миг Скотт камнем падал вниз, медленно переворачиваясь в воздухе, отчаянно болтая руками и ногами. Потрясенный неожиданностью, он не мог издать ни звука. Сознание словно отключилось. Скоттом владело только одно чувство: ошеломленное изумление.

Ударившись о вышитую цветами подушечку, его тело подпрыгнуло и, снова шлепнувшись на нее, медленно вытянулось.

Немного погодя Скотт встал и ощупал себя с ног до головы. Он ничего не понимал: «Прежде чем упасть, я пролетел не одну сотню футов. Как же я остался жив? Как не разбился?»

Скотт долго стоял, беспрестанно ощупывая себя, и никак не мог поверить, что все кости целы и он отделался лишь легкими ушибами.

Потом до него дошло: все дело в весе! Он раньше этого не сознавал и думал, что, упав, расшибется так же, как расшибся бы нормальный человек с нормальным весом. Хотя ему давно следовало бы понять: все изменилось. Ведь, скажем, муравей, упав с любой высоты, не разбивается, а спокойно бежит себе дальше.

Озадаченно покачав головой, Скотт взял один из самых больших кусков хлеба и оттащил его к губке. Затем, напившись из лужи в шланге, забрался на губку и приступил к ужину.

В эту ночь он спал впервые за долгое время спал спокойно.

14

Резко проснувшись, Скотт с криком вскочил. Солнечный свет ковром расстилался по цементному полу. Со ступенек лестницы доносились громовые шаги. У него перехватило дыхание. Заслоняя свет, в погреб входил великан.

Скотт бросился через прогибавшуюся под ногами губку к краю и, не рассчитав, кувыркнулся вниз. Великан остановился и посмотрел вокруг – его голова почти упиралась в потолок. Скотт небольно ударился о цемент, вскочил на ноги и снова упал, запутавшись в полах ставшего слишком большим за одну ночь халата. Снова подскочил, глядя широко раскрытыми от ужаса глазами на великана, который стоял неподвижно, положив огромные руки на бедра. Поддерживая волочившиеся по полу края халата, Скотт, забыв про сандалии, бросился босиком по холодному цементу.

Пробежав пять ярдов, он снова упал, споткнувшись о выскользнувшую из руки материю. Великан сделал еще шаг. Скотт вздохнул, немея от ужаса, и заслонился рукой. Не было ни одного шанса спастись. Пол дрожал под тяжелыми шагами. Скотт полными ужаса глазами смотрел, как гаргантюанские тапки обрушиваются на цемент, а взглянув вверх, увидел, что тело гиганта нависало над ним подобно падающей скале. Скотт вскинул обе руки над головой. «Все кончено!» – крикнул рассудок.

Грохот вдруг прекратился, и Скотт опустил руки.

Какое-то чудо остановило великана перед красным металлическим столом. Почему он не прошел к водогрею? Зачем он спустился сюда?

Стон вырвался из груди Скотта, когда великан наклонился над столом и небрежно смахнул на пол картонную коробку величиной с многоэтажный дом. Шум ее падения стрелами пронзил барабанные перепонки Скотта. Он зажал уши и, с трудом поднявшись на ноги, попятился. Что же здесь делает великан? Еще одна картонная коробка, пролетев через весь погреб, упала с оглушительным грохотом. Проследив испуганным взглядом за кувыркавшейся громадиной, Скотт отпрыгнул туда, где стоял великан, который теперь вытаскивал из кучи между топливным баком и холодильником что-то более громоздкое… что-то голубое… Чемодан Лу!

Неожиданно он понял, что это не тот великан, который приходил в погреб в среду. Его взгляд заскользил вверх по стенам гигантских штанов в серо-голубую клеточку. Что за материал? А, это шотландская шерсть! Мужчина в костюме из шотландки, в громадных, как бетонные блоки, ботинках… Где же Скотт мог видеть этот костюм?

Он понял где, когда секундой позже второй великан, ростом поменьше, соскочил с лестницы и пронзительно крикнул:

– Тебе помочь, дядя Марти?

Скотт стоял неподвижно, только глаза его перебегали с огромной фигуры дочери на поистине гигантскую фигуру брата.

– Я справлюсь сам, – сказал Марти. – Для тебя они слишком тяжелые.

Его голос отдавался в ушах Скотта таким звоном, что слова едва можно было разобрать.

– Можно я возьму что-нибудь маленькое? – спросила Бет.

– Конечно, если тебе хочется, – ответил Марти.

А картонки все летели через погреб и падали на пол. Потом пронеслись и упали, ударившись о садовые кресла, два брезентовых стульчика.

– Вот так, вот так, – повторял Марти. – И вот так! – добавил он, бросив сачок высотою с двухтысячефутовое дерево. Стукнувшись о стену скалы и скользнув по ней, сачок устоял, упираясь в пол металлическим, круглым, как луна, кольцом с надетой на него сеткой.

Вернувшись к бетонной плите, Скотт задрал голову и, разинув рот, смотрел на высящуюся над ним словно башня фигуру брата. Громадная ладонь Марти обхватила ручку второго чемодана. Со скрежетом протащив его по металлическому столу, Марти поставил на пол.

«Зачем это Марти достает чемоданы? – недоумевал Скотт. И вдруг до него дошло: – Они переезжают!»

– Нет, – пробормотал Скотт и, поддавшись порыву, ринулся вперед.

На бегу он увидел, как гигантская фигура Бет в три шага пересекла погреб и склонилась над вторым чемоданом.

– Нет! – Лицо Скотта вытянулось от ужаса. – Марти! – пронзительно кричал он. Запутавшись в волочившемся по полу халате, Скотт упал, но быстро поднялся на ноги и опять выкрикнул имя брата: – Марти! Она не уедет! Марти, это я! – истошно орал Скотт. – Марти!

Онемевшими пальцами стащив через голову халат, он бросил его на пол и бесстрашно побежал к ботинкам брата.

– Марти!

Со ступенек доносился сводящий зубы пилящий скрежет – это Бет тащила чемодан поменьше по шершавому цементу. Не обращая внимания на ужасный звук, Скотт бежал к брату: он должен докричаться до него.

– Марти!

Брат со вздохом направился к лестнице.

– Нет, не уходи! – изо всех сил кричал Скотт и бежал вслед за удалявшейся фигурой Марти, как маленькое белое насекомое. – Марти!

У ступенек брат обернулся, и глаза Скотта возбужденно расширились.

– Я здесь! Вот я! – орал он, думая, что брат услышал его, и бешено размахивал своими тонкими, как ниточки, руками. – Я здесь, Марти, здесь!

Марти повернул свою гигантскую голову.

– Бет!

– Да, дядя Марти, – поплыл голос Бет со ступенек.

– Твоя мама оставляла здесь еще что-нибудь?

– Не знаю.

– Ладно. Мы еще заглянем сюда.

К этому моменту Скотт уже добежал до гигантского ботинка и, подпрыгнув как можно выше, крепко вцепился в его грубую кожу.

– Марти! – снова крикнул он и затащил свое тело на верхний край подошвы.

Торопливо выпрямившись, Скотт бил кулаками по верху ботинка. Но это было все равно что бить по каменной стене.

– Марти, пожалуйста, – умолял он. – Пожалуйста, ну прошу!

Вдруг ботинок дрогнул и описал гигантскую головокружительную дугу. Скотт потерял равновесие и с воплем полетел спиной вниз, бессознательно хватаясь руками за воздух. Тяжело упав на цемент, он едва не задохнулся от отчаяния и теперь уже молча смотрел, как Марти поднимается по ступенькам с чемоданом Лу.

Когда брат вышел, солнечный свет хлынул в дверной проем. Скотт прикрыл глаза рукой и отпрянул. Рыдания душили его. Это нечестно. Как легко оказались перечеркнутыми все его победы.

Вскочив на дрожащие ноги, он повернулся спиной к слепящему свету. Она переезжает! Лу уезжает! Думая, что он мертв, она оставляет его.

Скотт стиснул зубы. Он должен дать ей знать, что еще жив!

Он посмотрел по сторонам, прикрывая глаза ладошкой. Дверь была еще открыта; Скотт, подбежав к краю нижней ступеньки, оценивающе взглянул на ее отвесную стену. Будь даже под рукой новый крюк, его все равно не удалось бы забросить на такую высоту.

Беспокойно прохаживаясь у основания ступени, Скотт бормотал:

– А что, если по щели между плитами? Смогу ли я взобраться, как собирался сделать это в среду?

Скотт подошел к ближайшей щели и остановился, потому что понял, что надо было взять хоть какую-то одежду, немного еды и воды.

И в ту же секунду мысль о том, что подъем невозможен, обожгла его, как расплавленный свинец.

Дрожа всем телом, Скотт привалился к холодной цементной ступеньке, уперся потухшим взглядом в пол и покачал головой.

– Нет смысла. Мне никогда не взобраться. Слишком поздно: во мне только одна седьмая дюйма.

Он проковылял уже полпути к губке, когда неожиданная мысль развеяла его отчаяние: «Марти сказал, что вернется еще!»

Вздохнув, Скотт побежал обратно к ступеньке и вновь остановился. «Спокойно, спокойно, – сдерживал он себя. – Тебе надо сначала подготовиться. Нет смысла просто прыгать на ботинок: там не за что уцепиться. Надо как-то ухватиться за штанину Марти, забраться внутрь и удержаться там, пока брат не войдет в дом. А в доме выпрыгнуть из нее, вскарабкаться на стол или стул – все равно на что – и, размахивая тряпицей, привлечь к себе внимание Лу. И все это для того, чтобы дать ей знать, что я еще жив, – думал Скотт возбужденно. – Только для того, чтобы она узнала, что я еще жив».

– Ну что ж, поторопись, – уже вслух велел себе он и нетерпеливо прихлопнул в ладоши. – С чего начать? Пожалуй, с еды и питья. Хорошо поесть – это здорово, но неплохо бы и одеться. – Скотт нервно хихикнул и посмотрел на свое бледное, покрывшееся гусиной кожей тело. – Да, но вот что бы надеть? Халат стал слишком большим, а материал – грубым. А может быть…

Скотт подбежал к губке и яростно выгрыз зубами приличный по размерам кусок. Растянув его как можно больше, обернул вокруг тела и просунул руки, а потом и ноги через поры его ноздреватой поверхности. Новый наряд плотно, как резиновый, обтягивал спину, там и сям оставляя открытой грудь. «Что ж, придется довольствоваться этим, – кивнул Скотт. – На лучшее нет времени».

Теперь пища. Он неторопливо подошел к хлебу, лежавшему около скалы, отломил крошку, отнес ее к шлангу и, сев на металлический ободок, принялся жевать, болтая в воздухе ногами. Неплохо было бы обуться. Но во что?

Поев и совершив обычное путешествие к воде по длинному холодному и темному тоннелю шланга, Скотт вернулся к губке, отодрал от нее два крошечных кусочка, выщипал в них ямки и всунул туда ноги. Кусочки плохо держались на ступнях. «Надо будет привязать их ниткой», – подумал он.

Вдруг ему пришло в голову, что при помощи нитки он не только закрепит на себе одежду, но и заберется в штанину Марти. Если удастся достать еще одну булавку, загнуть ее крюком и привязать к нитке, можно будет зацепиться за материю и висеть, пока брат не зайдет в дом.

Он побежал к картонке под топливным баком. Но на полпути остановился, вспомнив о нитке, которая помогла ему прошлой ночью. На ней должен был остаться обломок крюка. Скотт кинулся искать ее.

К счастью, поиски увенчались успехом. Более того, изгиба обломка должно было хватить, чтобы зацепиться за брючину Марти.

Наверху, в комнатах, раздавались беспокойные, торопливые шаги, и Скотт, представив себе, как Лу, суетясь, готовится к отъезду, до боли сжал губы. Чего бы это ни стоило, он должен показать ей, что еще жив.

Скотт оглядел погреб. Трудно было поверить, что, столько просидев здесь, он сможет наконец выбраться наружу. Погреб давно стал его вселенной. Выйдя из него, он, вполне вероятно, будет напуган и неуверен, как заключенный, выпущенный на волю после долгого срока заточения. Нет, едва ли. Не очень-то уютно было ему в этой темной утробе погреба. И жизнь на свободе едва ли могла сравниться с этим тяжелым вынужденным заточением.

Скотт осторожно ощупал больное колено: опухоль практически исчезла – осталась лишь слабая боль. Он провел пальцами по ссадинам на лице, развязал повязку на пораненной руке, стащил ее и бросил на пол. Осторожно сглотнул: горло еще болело, но это было уже не важно.

Скотт был готов вернуться в настоящий мир.

Наверху хлопнула задняя дверь, а затем раздались шаги на крыльце. Он спрыгнул с валуна и размотал нитку. Взяв крюк в руки, прижался спиной к стенке ступеньки и замер в ожидании. Сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди. Во дворе слышен был скрип песка под ботинками, а потом раздался голос:

– Я не знаю точно, что там еще осталось.

Лицо Скотта вытянулось, взгляд застыл, ноги стали ватными.

Это был голос Лу.

Скотт вжался в стенку, когда гигантские ботинки загрохотали вниз по ступенькам.

– Лу, – прошептал он, а двое гигантов, как две черные тучи, заслонили солнце.

Они ходили по погребу, их головы проплывали над полом на высоте почти в полмили. Лицо Лу невозможно было разглядеть. Виден был только красный колокол ее юбки.

– Вот эта коробка на полке тоже наша, – раздался с небес ее голос.

– Понял, – сказал Марти и, подойдя к скале, снял с полки коробку с торчащей из нее рукой куклы.

Лу пнула ногой губку.

– Подожди, мне кажется…

Она присела, и вдруг черты ее огромного лица поплыли перед глазами Скотта, как будто он, уткнувшись в него носом, разглядывал гигантский плакат. Все лицо нельзя было охватить взглядом: огромный глаз там, невероятных размеров нос здесь, рот – бесконечный каньон с розовыми краями.

– Да, – сказала Лу, – надо взять картонку из-под бака.

– Я еще раз спущусь за ней, – ответил Марти, поднимаясь по ступенькам с той коробкой, которую снял с полки.

Скотт и Лу остались вдвоем.

Лу распрямилась и теперь плавно двигалась по погребу, скрестив руки под выступающей, как гора, грудью. Взгляд Скотта скользнул вверх, и внутри у него все сжалось: теперь не могло быть сомнений в том, что жена недосягаема для него, надежды на то, что ему удастся рассказать ей о себе, растаяли. Они исчезли, как только он увидел ее и понял, что теперь стал для Лу все равно что насекомым.

Даже если ему и удастся привлечь ее внимание, это ничего не изменит: жить Скотту осталось один день. И своим появлением он только разбередил бы едва затянувшуюся было рану.

Скотт безмолвно застыл – словно изящная миниатюрная фигурка с браслета – и не мог отвести взгляд от женщины, которая когда-то была его женой.

Марти снова спустился в погреб.

– Я рада наконец выбраться отсюда, – сказала ему Лу.

– Это вполне естественно, – отвечал Марти, склонившись над баком.

– Вам помочь, мамочка? – сбегая по ступенькам вниз, спросила Бет.

– Наверное, не надо. Хотя нет, захвати банку с кисточками. Они вроде тоже наши.

– Хорошо. – И Бет направилась к плетеному столику.

Скотт вздрогнул, освобождаясь от наваждения. Да, он уже ничего не хочет говорить Лу, но из погреба выбраться надо. Здесь, возле ступеньки, Марти ждать бессмысленно, потому что он ходит слишком быстро и Скотт не успеет зацепиться за его штанину.

Оттолкнувшись от ступеньки, Скотт бросился бежать, прячась в тени холодильника, затем под плетеным столом. Когда он достиг красного металлического стола, Марти еще сидел на корточках перед топливным баком, пытаясь вытащить из-под него картонку.

Быстрее!

И Скотт помчался что есть духу, волоча веревку за собой. Марти поднялся с картонкой в руках и направился к выходу.

Нельзя терять ни секунды!

Когда Скотт вылетел на открытое место, гигантский черный ботинок Марти уже опускался рядом с ним. Скотт размахнулся и швырнул крюк в шуршащую штанину.

Если бы он зацепил несущуюся галопом лошадь, вряд ли она сорвала бы его с места с большей резкостью и силой.

Скотт захлебнулся криком. Он взлетел вверх, а через секунду уже несся вниз, и серый пол наваливался на него. Сделанная из губки куртка чиркнула по полу. Громадная нога поднялась опять, и он взлетел еще выше. Нитка натянулась, его швырнуло вперед, руки чуть не вывернулись, и погреб в фиолетовых кругах поплыл перед глазами. Скотт хотел закричать, но не мог. Его бешено раскачивало, крутило, и крошечное тельце пулей неслось на ступеньки. Стена с мгновение стремительно надвигалась на него, но вдруг провалилась вниз. Ноги царапнули по краю первой ступеньки, и самодельные тапочки из губки разлетелись в клочья. Сильный толчок заставил отпустить нитку и по инерции с огромной скоростью мчаться прямо на стенку второй ступеньки. Пытаясь уберечься от удара, Скотт выставил руки вперед и закричал. Он зацепился за цементную крошку и, вытянувшись всем телом, полетел. Ноги взметнулись вверх, а голова врезалась в пол. Боль разорвала череп – поначалу ярко-белая, она сжалась в черный узел, который, взорвавшись, опустился на сознание ночным покрывалом.

Когда Лу выходила из погреба, ее громадный ботинок опустился в дюйме от обмякшего тела Скотта.

Позже, когда Марти вез их на вокзал, Бет заметила торчащий в штанине его брюк крючок с ниткой и, наклонившись, вытащила его.

– Подцепил где-нибудь в погребе, – сказал Марти и тут же забыл об этом.

Бет положила крючок в карман куртки и больше о нем не вспомнила.

7 дюймов

– Отпусти меня, – завопил Скотт и больше ничего не смог произнести, потому что пальцы Бет обхватили его тело от плеч до бедер, плотно прижимая руки и, казалось, выдавливая последние капли воздуха из груди. В глазах потемнело, и он на секунду потерял сознание.

Очнулся Скотт уже на крыльце кукольного дома – рука вжималась в перильце, а Бет смотрела на него сверху испуганным взглядом.

– Я только прокатила тебя, – сказала она.

Он ринулся к двери, вбежал в дом, с силой захлопнул ее за собой и набросил крючок на петельку. А потом почти без сил свалился на пол в гостиной и хрипло, тяжело задышал.

Бет продолжала оправдываться:

– Я же не обижала тебя.

Скотт ничего не отвечал. Ему казалось, что он только что вырвался из чуть было не раздавивших его тисков.

– Я не хотела сделать тебе больно, – всхлипнула Бет и заплакала.

Он знал, что когда-нибудь так случится. И вот это произошло. Нельзя было больше откладывать – следовало сказать Лу, чтобы та не подпускала к нему Бет, ведь девочка еще ничего не понимала.

Пошатываясь, Скотт встал и доковылял до кушетки. И тут же опять услышал перед домиком тяжелые шаги Бет, от которых дрожал пол. Дверь скрипнула – Скотт вздрогнул: всего несколько мгновений прошло после того, как девочка схватила его и чуть не раздавила.

Он откинулся на маленькие подушечки, сделанные для него Лу, и долго лежал так, глядя в темный потолок и думая о том, что теряет ребенка.

Бет родилась в четверг утром. Роды были долгими и тяжелыми. Лу уговаривала его уехать домой, но он не согласился. Изредка он спускался вниз, к машине, и, скрючившись на заднем сиденье, несколько минут дремал. Но бо́льшую часть времени сидел в комнате ожидания, бессмысленно листая журналы, так и не раскрыв ни разу принесенную с собой книгу. Конечно, он заранее решил быть разумным: не разыгрывать бесполезных мелодрам, не заламывать руки, не стучать каблуками, нервно меряя шагами комнату. Правда, последнее он вряд ли мог бы делать, даже если бы очень хотел, поскольку комната ожидания была не отдельным помещением, а своего рода нишей в большом холле на третьем этаже больницы. И невозможно было ходить по этой нише, не наталкиваясь на бесконечно снующие больничные каталки. Так что ему приходилось сидеть, чувствуя себя так, будто он проглотил бомбу, которая вот-вот взорвется. Рядом сидел еще один будущий отец, но его жена рожала уже в четвертый раз, и он явно пресытился всякими переживаниями, а поэтому спокойно читал книгу. «Проклятие конкистадоров» – Скотт запомнил название. Как мог этот мужчина читать такую книгу, когда его жена корчилась и содрогалась в родовых схватках? Скорее всего, роды у нее всегда проходили гладко. И действительно, мужчина не прочитал еще и трех глав, как в час ночи ребенок уже родился. Спокойный отец пожал плечами, бросил взгляд на Скотта и отправился домой. Скотт ругнул его в спину и остался один.

В семь утра Элизабет Луиза появилась на свет.

Доктор Аррон вышел из родильного зала и, поскрипывая по полу ботинками, направился к Скотту через холл. Тысячи самых разных предположений пронеслись в голове: «Лу умерла? Ребенок мертвый? Уродец? Двойня? Тройня?» Но все оказалось не так.

– Поздравляю, у вас девочка, – сказал доктор Аррон.

Скотта подвели к огромной прозрачной стене, за которой медсестра держала на руках завернутого в пеленку, зевающего, разметавшего ручонки младенца с черными волосиками.

Счастливый отец незаметно смахнул слезу.

Он поднялся и сел на кушетке, вытянув ноги. Боль под ребрами начала отпускать, но дышать было еще трудно. Скотт ощупал грудь и бока: все кости были целы. Чистая случайность, если учесть, как сильно Бет сдавила его. «Конечно, она сделала это, боясь его выронить, но…»

– Ах, Бет, Бет, – пробормотал Скотт, качая головой.

Оказывается, и ее Скотт терял день за днем с того момента, как начал уменьшаться. Потеря жены была уже ясной и очевидной, но потеря Бет – это была новость.

Сначала отдаление было вынужденным: он заболел ужасной, никому не известной болезнью и поэтому без конца ходил по врачам, обследовался, лежал в больнице, и для дочери в этой круговерти просто не оставалось места.

А когда он бывал дома, переживания, страх, нелады с Лу мешали понять, как Бет уходит от него. Редко Скотт сажал ее к себе на колени и читал сказку или поздно вечером стоял у ее постели и смотрел на нее. Большую часть времени он был так погружен в свои проблемы, что ничего другого не замечал.

А потом к этому добавилась разница в росте. Он становился все ниже и ниже, и в голову закрадывалась мысль, что вместе с ростом теряется и уважение дочери. С этой мыслью было трудно бороться. Изменяя его отношения с Лу, рост не пощадил и отношений с Бет.

Обнаружилось, что отцовский авторитет таинственно связан с ростом. Отец для ребенка всегда большой, сильный и всемогущий. Ребенок воспринимает все без затей: он уважает рост и взрослый голос. И тот, кто сильнее, почти всегда вызывает в нем уважение или, по крайней мере, страх. Нет, до болезни Скотт никогда не пытался добиться уважения Бет при помощи страха. Все было просто: она, ростом четыре фута один дюйм, уважала его, ростом шесть футов и два дюйма.

А когда он стал ростом с нее, а потом еще ниже, когда его голос потерял свою силу и авторитетность, превратившись в тонкий, неубедительный писк, уважение Бет растаяло. И все потому, что она не в силах была понять, что происходит. Бог свидетель, они без конца объясняли ей это, но напрасно. Своим детским разумом она не могла осознать, почему папа вдруг стал уменьшаться.

И в результате, потеряв свои шесть футов и два дюйма, утратив мужественный голос, он перестал быть в ее глазах отцом. Настоящий отец никогда так не меняется, на него всегда можно положиться. А Скотт менялся. И потому она перестала воспринимать его как отца.

С каждым днем Бет уважала его все меньше. Тем более что, доведенный до нервного срыва, он все чаще впадал в беспричинную ярость. Она ничего не могла понять и была слишком мала, чтобы, оценив ситуацию, почувствовать жалость к нему. Глядя на него по-детски, дочь видела в нем лишь страшного карлика, который кричит и вопит смешным голоском. Скотт перестал быть ее отцом, превратившись в причудливую вещицу.

И вот настал момент, когда он потерял ее окончательно и бесповоротно: дочь стала представлять для него угрозу, такую же как кошка, и ее следовало держать на расстоянии.

– Скотт, она не подумала об этом, – говорила Лу в этот вечер.

– Я знаю, – отвечал он в маленький микрофон, проходя через который его голос становился ясным и громко звучал из динамиков проигрывателя. – Она просто ничего не понимает. Тебе надо держать ее подальше от меня. Девочка не в состоянии осознать, какой я хрупкий. Она подняла меня так, будто я деревянная кукла.

На следующий день все закончилось.

Стоя в усыпанном сеном хлеву, Скотт, наклонившись вперед, смотрел на лица Марии, Иосифа и волхвов, склонившихся над младенцем Иисусом. Кругом царил покой. Когда он щурил глаза, ему казалось, что на лице Марии появлялась нежная улыбка, а мудрецы в благоговении начинали отвешивать поклоны. Ожившие животные переминались в стойлах, остро пахло лошадью, а из яслей доносился слабый, хрустальный голосок плачущего младенца.

Порыв холодного воздуха заставил Скотта вздрогнуть.

Посмотрев на дверь кухни, он увидел, что она приоткрылась. Ветер, ворвавшийся с улицы, разбрасывал по полу снежинки. Скотт ожидал, что Лу закроет дверь, но этого не случилось. Услышав слабый, далекий шум льющейся воды, он понял, что жена принимает душ. Скотт вышел из игрушечного хлева и двинулся по шершавому ватному льду под рождественской елкой, искусственный снег захрустел под его крошечными домашними тапочками. Новый порыв ветра вновь заставил Скотта задрожать от холода.

– Бет! – позвал Скотт, но тут же вспомнил, что девочка играет во дворе.

Раздраженно проворчав себе что-то под нос, он побежал по коврику к бесконечно уходящему вперед зеленому линолеуму: «Попробую сам закрыть дверь».

Едва добежав до двери, Скотт услышал за спиной хриплое урчание и, повернувшись, увидел рядом с раковиной кошку: она только что подняла голову от блюдца с молоком, ее пушистая шерсть была мокрой и взъерошенной. Что-то оборвалось у него внутри.

– Пошла вон! – крикнул Скотт.

Кошка насторожила уши.

– Пошла вон! – крикнул он громче.

Мягкое мурлыканье задрожало в кошачьем горле, и она выставила вперед хищную лапу с выпущенными когтями.

– Пошла вон! – заорал Скотт, отступая.

Ледяной ветер бил его в спину, снежинки легко, как нежные руки, касались головы и плеч.

Скользнув по полу, как по льду, кошка легко подалась вперед, приоткрыв пасть и обнажив острые, как сабли, клыки.

Вдруг вошла Бет, и неожиданный порыв ураганного ветра сквозняком пронесся по полу. Ударившись о заднюю дверь, поток воздуха распахнул ее и, подхватив, выбросил Скотта на улицу. Через секунду дверь захлопнулась, а он упал в сугроб.

Выбравшись из сугроба, весь в снегу, Скотт подбежал к двери и начал колотить по ней кулаками.

– Бет!

Его голос тонул в завываниях ветра. Как привидения, из темноты обрушивались тучи холодного снега. Гигантский снежный ком, свалившись с перил, разбился рядом с ним, обдав его с головы до ног леденящей пылью.

– Боже мой, – пробормотал Скотт и начал бешено колотить по двери ногами. – Бет! – простонал он. – Бет, впусти же меня!

Он колотил кулаками, пока не разбил пальцы, пинал ногами, пока они не онемели, но дверь так и не открылась.

«Боже мой», – мысленно повторил Скотт. Весь ужас положения волной обрушился на него. Скотт повернулся и со страхом посмотрел на заснеженный двор. Все вокруг было ослепительно-белым. Земля, покрытая снегом, походила на бело-голубую пустыню, ветер гнал облака белой пыли по высоким дюнам. Деревья казались громадными мраморными колоннами с торчащими во все стороны, как кости скелета, ветвями. Изгородь превратилась в покрытую белыми чешуйками баррикаду, и ветер, срывая с нее комочки снега, обнажал выставленные вперед острые пики.

Скотта, как гром, оглушила мысль: если он еще хоть ненадолго задержится здесь, то умрет от холода. Ноги уже закоченели, руки онемели, замерзшее тело мелко тряслось.

Его сознание разрывалось от невозможности принять решение: остаться здесь и упорно пытаться проникнуть в дом или уйти с крыльца и поискать убежище от снега и ветра? Инстинкт подталкивал его к дому, шепча: «Безопасность – там, за белой дощатой дверью». А рассудок говорил: «Остаться здесь – значит подвергнуть жизнь опасности». Окна погреба заперты изнутри, дверь слишком тяжела. А под крыльцом будет не теплее.

Парадная дверь! Если бы ему удалось забраться на перила перед парадной дверью, то он смог бы позвонить в звонок и попасть в дом.

Но Скотт все еще не осмеливался решиться. Снег казался страшно глубоким. А что, если он утонет в сугробе? Или превратится в ледышку на холодном ветру?

Но он знал, что у него есть только одна возможность и выбор следует сделать незамедлительно. Не было никакой гарантии, что его отсутствие скоро обнаружится. Если он останется здесь, на заднем крыльце, то Лу, начав поиски, возможно, найдет его до того, как он окоченеет. А может быть, после…

Стиснув зубы, Скотт подошел к краю крыльца и прыгнул на первую ступеньку. Лежащий толстым слоем снег смягчил падение. Поскользнувшись, Скотт сумел удержать равновесие и пошел, волоча ноги, к краю ступеньки. Потом снова прыгнул.

Ноги поехали назад, и он упал, зарывшись руками в снег по самые плечи. Лицо обожгло холодом. Задыхаясь, Скотт резко встал и принялся брезгливо смахивать со щек и со лба снежинки, как будто они были пауками с льдинками вместо ног.

Нельзя терять ни секунды. Осторожно ставя ноги, Скотт довольно быстро прошагал к краю ступеньки, помедлил на нем секунду, глядя вниз, и, коротко вдохнув, прыгнул.

Он заскользил, руками хватаясь за воздух, а доехав до края третьей ступеньки, на миг задержался на нем и полетел вниз.

Пролетев четыре фута, Скотт вонзился в бугорок снега, как нож в мороженое. Холодные кристаллики засыпали лицо, забились за шиворот. Барахтаясь, Скотт приподнялся, снова упал. Ноги вязли в нагромождении льдинок. Ошеломленный, он замер под толщей свалившейся на него ледяной массы.

Холод сковывал все его члены, и Скотт заставил себя подняться: «Надо двигаться».

О том, чтобы бежать, не могло быть и речи. Ноги разъезжались в стороны и скользили. На тапочки налип снег. Скотт шел медленно, пошатываясь, то и дело проваливаясь в сугробы. Холодный ветер раздувал волосы и хлестал ими Скотта по лицу, срывал с него одежду, и даже сквозь нее обжигал тело студеным дыханием. Руки и ноги окоченели.

Наконец он подошел к углу дома и вдалеке увидел громаду «форда», брезентовый чехол которого был засыпан снегом.

Стон задрожал в горле: слишком велико было разделявшее их расстояние. Скотт глотнул студеного воздуха и снова ринулся вперед. «Я дойду, – говорил он себе, – я дойду».

Стремительно падая вниз, пролетел какой-то предмет.

Еще секунду назад Скотт боролся только с ветром, холодом и глубоким, по пояс, снегом. А вот сейчас, неожиданно, что-то тяжелое, налетев сзади, сбило его с ног. С лицом, засыпанным снегом и искаженным гримасой ужаса, Скотт метнулся в сторону, едва успев увернуться от черной стрелы, летевшей прямо в него.

Тяжело дыша, он выкинул вверх руку, инстинктивно защищаясь от пронесшейся над ним и взметнувшейся резко вверх птицы. Но та, стремительно описав круг, вновь бросилась на Скотта и, прежде чем тот успел окончательно встать, прорезала воздух так близко от него, что в нос ударил запах мокрых перьев. Яростно молотя огромными крыльями воздух, птица снова взлетела и снова обрушилась вниз – ее раскрытый клюв парой сабель нацелился прямо на Скотта.

Он упал на спину и, судорожно схватив пригоршней снег, бросил его в голову птицы. Воробей – а птица оказалась воробьем – взмыл вверх, яростно чирикая, и, описав крутую дугу, стал делать над ним узкие, сходящиеся круги.

Безумный от страха взгляд метнулся к дому: погреб, окно без карниза…

Птица опять бросилась вниз. Скотт, прыгнув вперед, растянулся на снегу и увидел пронесшийся над ним темный ком и мелькающие крылья. Воробей еще раз взмыл вверх, стремительно описал круг и вновь стал падать вниз. Скотт, успевший пробежать всего несколько футов, был сбит с ног.

Поднявшись, он опять швырнул в птицу снегом, который белой пылью отлетел от темного, кровожадно раскрытого клюва.

Над головой вновь раздалось хлопанье крыльев. Скотт повернулся, с трудом сделал несколько шагов по снегу – и на него обрушились резкие удары мокрых крыльев. Отмахиваясь руками, он попал по твердому клюву, и птица отлетела в сторону.

Поединок, казалось, длился целую вечность.

Скачками по покрытому ледяной корочкой снегу, пока не раздастся над самой головой резкое хлопанье крыльев. Опять на колени, разворот, пригоршни снега птице в глаза и, пока та приходит в себя, рывками еще на несколько дюймов вперед. Пока наконец промерзший и промокший до костей Скотт не прижался спиной к окну погреба, швыряя в птицу снег в отчаянной надежде на то, что та отстанет и он прыгнет в погреб. Который может стать его тюрьмой.

Но неугомонный воробей падал, бросался, обрушивался на Скотта; крылья шуршали, как колышущиеся на ветру мокрые простыни.

Вдруг на Скотта обрушились удары клюва, который срывал кожу с черепа и вбивал голову в стекло. Оглушенный нападением воробья, Скотт отчаянно пытался отмахиваться руками. Опутанный белой дымкой двор поплыл перед глазами. Скотт схватил пригоршней снег, бросил и промахнулся. А крылья все били его по лицу, клюв раздирал кожу на голове.

С криком ужаса Скотт развернулся и, нырнув в щель под окном, пополз по ней. Воробей скакал и ударами клюва загонял его все глубже и глубже.

Скотт сорвался и полетел вниз, цепляясь за стенку. Крик оборвался: удар о песок выбил из легких остатки воздуха. Он попробовал встать, но подвернутые при падении ноги не держали.

Через десять минут Скотт услышал торопливые шаги над головой. Задняя дверь дома скрипнула, открываясь, и захлопнулась. И пока он лежал неподвижно, с разбитым телом, Лу и Бет ходили вокруг дома и по двору, разгребая снег, выкрикивая его имя снова и снова. И даже темнота не заставила их прекратить поиски.

15

В отдалении он услышал глухой шум водяного насоса. «Они забыли его выключить!» Эта мысль, словно холодный лед сквозь трещины, тонкой вязкой струйкой разливалась по мозгу. Взгляд Скотта казался бессмысленным, а лицо застыло. Насос щелкнул. На погреб упала тишина. «Они уехали, – подумал Скотт. – Дом пуст. Я один. Один». Его язык еще шевелился, губы двигались, но слова рождались и умирали в горле. Скотт слабо вздрогнул – острая боль пронзила спину и голову. «Один». Кулак сжался и ударил по цементу. «Один. После всего, после таких усилий – один!»

Наконец он приподнялся и тут же упал, чуть не потеряв сознание от боли, взорвавшейся где-то внутри черепа. Скотт приподнял руку и осторожно дотронулся пальцем до раны с запекшейся кровью. Едва касаясь, провел по ее краям. Потом погладил подушечкой пальца бугор шишки, чуть надавил, застонал от боли и уронил руку. Он чувствовал животом холод шершавой цементной поверхности.

«Один…»

Скотт перекатился на спину и сел. Боль волнами разливалась по голове и успокаивалась не скоро. Он прижал ладони к вискам, пытаясь погасить отзвуки боли. Немного погодя они стихли, потом спустились к шее и вонзились в нее маленькими иголками.

«Интересно, треснул ли мой череп, – думал Скотт. – Нет, если бы он треснул, я бы уже не интересовался этим».

Он открыл глаза и посмотрел, жмурясь от боли, на погреб. Никаких перемен, все оставалось на своих местах.

«А я собирался выбраться отсюда, – мелькнула горькая мысль. Скотт обернулся на дверь. – Закрыта, конечно. А может, еще и заперта. Я все еще узник». В глубоком вдохе его грудь задрожала. Он облизнул пересохшие губы. Опять хочется пить и есть. Все оказалось бессмысленно. Слабое движение челюсти отозвалось грызущей болью в голове. Открыв рот, Скотт сидел, расслабившись, пока боль не утихла. Она снова вернулась, как только он поднялся на ноги. Скотт стоял, уперевшись рукой в стенку следующей ступеньки, а подвал волнами плыл перед его глазами, как будто был покрыт толщей воды. Через какое-то время предметы обрели наконец четкие очертания.

Он сделал шаг и зашипел от боли: колено опять распухло. Взглянув на него, Скотт вспомнил, что как раз эту ногу повредил, когда свалился в погреб. Странно, но ему никогда не приходила в голову мысль, что именно потому эта нога всегда сдавала первой.

Он вспомнил, как лежал на песке, подвернув ногу, а Лу звала его, бегая по двору. Настала ночь, и в погребе было темно и холодно. Ветер сквозь щель задувал внутрь конфетти из снега, и тот опускался на лицо Скотта робкими, быстрыми прикосновениями призрачного ребенка. И хотя Скотт что было мочи кричал в ответ, Лу так и не услышала его. Ни тогда, ни потом – когда спустилась в погреб. Он не мог пошевелиться и только снова и снова повторял ее имя.

Он медленно подошел к краю ступеньки и посмотрел с высоты в сто футов на пол. Ужасная пропасть. Сползти по трещине в цементе или…

Скотт приземлился на ноги. Колено взорвалось болью, и казалось, что острая, как нож, пика проколола его мозг, когда он упал на руки. На этом все кончилось. Отходя после удара, Скотт сидел на полу, зловеще улыбаясь, несмотря на боль. Вчера, сорвавшись с крюка, он неожиданно обнаружил, что можно упасть и при этом отделаться легким ушибом. Не знай он этого, пришлось бы сползать по щели, теряя драгоценное время. Улыбка на лице погасла, печальный взгляд блуждал по полу. Время перестало быть похожим на деньги, которые можно потрогать или сохранить. Оно потеряло свою ценность.

Скотт встал и пошел, шлепая ногами по холодному цементу. «Может, опять сделать тапки из губки? – Он безразлично пожал плечами. – Это уже не важно».

Напившись из шланга, Скотт вернулся к губке. После всего пережитого он не чувствовал голода. Забравшись на губку, Скотт слабо вздохнул и лег на спину.

И лежал там безвольно, глядя на окно над топливным баком. Солнечного света не видно. Наверное, уже скоро ночь. «Скоро будет темно. Скоро наступит его последняя ночь».

Скотт посмотрел на спутанную паутину, затянувшую угол окна. Много всего разного болталось на ее липких нитях: грязь, жуки, кусочки опавших листьев, даже обломок карандаша, который Скотт когда-то бросил сюда. За все время, проведенное в погребе, он ни разу не видел того паука, который сплел эту паутину. Не попадалась тварь на глаза и сейчас.

В погребе было тихо. Вероятно, уезжая, они отключили масляный обогреватель. Слабые потрескивания и поскрипывания сохнущих досок не нарушали тишины, и слышно было его дыхание, неровное, слабое. «В это окно я когда-то видел девушку. Ее, кажется, звали Кэтрин», – вспомнил Скотт, но никак не мог воспроизвести в памяти ее внешность.

Именно к этому окну он пытался взобраться, упав в погреб; только оно и было доступно для него. А то, в которое он свалился, со щелью, располагалось слишком далеко от песка, и путь к нему лежал по отвесной стене. Другое окно, над мусорной кучей, казалось и вовсе недоступным. Так что оставалось только это – над топливным баком.

Семи дюймов ростом, он не мог просто так забраться наверх, по коробкам и чемоданам. А когда придумал способ, стал уже еще меньше. Однажды Скотт даже добрался до окна, но без камня, и не смог разбить стекло. Так что пришлось спуститься ни с чем.

Он лег на бок и отвернулся от окна. Было невыносимо видеть голубое небо, деревья и знать, что никогда не будешь там, на свободе. Уставившись на стену скалы, Скотт тяжело дышал.

Он вновь погрузился в болезненное самокопание. Все, что было сделано с таким трудом, – коту под хвост. Странно, погибнуть он мог уже давным-давно, но какая-то сила, всякий раз прогоняя слабость, толкала его вперед. И три месяца – вверх и вниз по ниткам, в бой с пауком, на поиски пищи. Скотт сжал зубы и посмотрел долгим взглядом на шест сачка, прислоненный к стене скалы. Взгляд двинулся вверх по длинному шесту… очень длинному…

Неожиданно Скотт буквально подпрыгнул. Задыхаясь злобным урчанием, он дополз до края губки и спрыгнул вниз, не обратив никакого внимания на боль в колене и голове, потом бросился к стене скалы… И вдруг остановился. «А как быть с водой, с едой?» Да никак! Они уже не понадобятся. Скоро, очень скоро все закончится. И Скотт снова побежал к сачку.

По дороге он все же заглянул в шланг, чтобы напиться. А когда оказался у стены, стал карабкаться по металлическому ободку сачка, по его толстым веревочкам к шесту, где вскоре и оказался.

Все складывалось как нельзя лучше. Шест был таким толстым и прислонялся к стене под таким углом, что Скотт мог восходить по нему стоя, мог даже бежать по его длинному отлогому склону.

Издав радостный крик, он устремился наверх, на бегу снова погрузившись в воспоминания. Может быть, все, что с ним происходит, не случайно и есть какой-то смысл в том, что он еще не погиб? Нет, в это трудно поверить, но еще труднее закрыть на это глаза. Все счастливые совпадения, благодаря которым он еще жив, просто невероятны.

Вот, например, этот стол, оставленный его братом здесь, в удобном для него, Скотта, положении. Это только случайность? А победа над пауком, открывшая путь к свободе, – что, тоже случайность? И, что еще важнее, счастливое сочетание двух случайностей – это что же, только слепое совпадение?

Невероятно! Но процесс уменьшения, оставив ему сегодня только лишь один день жизни, проходил с поражающей точностью, которая вселяла в душу безнадежное отчаяние. А может быть, в этом следовало увидеть что-то еще? Но что?

Как бы там ни было, неизъяснимое чувство радости не покидало Скотта. Оно с каждым его шагом, с каждой минутой росло: и когда позади остались два садовых кресла, и когда он, остановившись перевести дух, смотрел вниз, на серую бескрайнюю равнину пола, и когда через час, добежав до края скалы, свалился от усталости как подкошенный, и даже тогда, когда лежал почти без чувств, с гулко бьющимся сердцем, царапая в отчаянии пальцами песок. «Встань! – уговаривал себя Скотт. – Вперед. Скоро стемнеет. Выбраться надо до темноты».

Он поднялся с песка и бросился по сумеречной пустыне. Пробегая мимо бездыханного тела паука, даже не остановился взглянуть на него. Пройденный этап – он только подготовил следующий. Скотт задержался лишь на миг около ломтя хлеба. Оторвав для себя маленький кусочек, бросил его за пазуху. И снова бегом.

Уже около паутины он остановился, чтобы перевести дух. Потом полез вверх по липким нитям, с силой отдирая от них руки и ноги. По дрожащей и раскачивающейся паутине, мимо дохлого таракана. Даже ртом не удавалось схватить достаточно воздуха.

А радостное возбуждение росло и росло. И неожиданно все для Скотта наполнилось смыслом, все стало закономерным. Может быть, он и выдает желаемое за действительное. Но что с того? Он верит в это.

Забравшись на верхний край паутины, Скотт переполз на рейку, прибитую вдоль стены, и отчаянно, быстро перебирая ногами, бросился бежать по ней, вовсе не замечая боли в колене.

Он несся по рейке что было сил – прямо по тени, за угол, не сбавляя хода, и снова прямо, целую милю. Крошечным жучком, задыхаясь, Скотт мчался по балке.

Ослепительный свет обрушился на него.

Он замер. Грудь ходила ходуном, горячее дыхание обжигало губы. Ветер свободы ласкал лицо. Зажмурившись, Скотт втянул в себя его нежно ласкающую прохладу. Свобода… Это слово заметалось в мозгу, вытесняя, выгоняя все прочие слова, пока наконец не зазвучало сильным, уверенным соло: «Свобода, свобода, свобода…»

Медленно, сдержанно, с приличествующим моменту достоинством Скотт подтянул тело на несколько дюймов вверх, к квадрату открытого окна, переполз через деревянный выступ, спрыгнул и на дрожащих ногах пошел к краю цементной площадки.

Он стоял на краю света.

Скотт лежал в теплой, мягкой постели из сухих хрустящих листьев. Наевшись кусочком хлеба, припрятанным за пазухой, и напившись из миски, найденной под крыльцом, он теперь нежился в тепле и глядел на звезды.

Какая красота! Бледно-голубыми алмазами они рассыпались по черному атласу неба. Луна в эту ночь не выкатила свой желтый глаз на бескрайний лик неба, и кругом царила тьма, разрываемая лишь крошечными вспышками звезд.

Чудо что за ночь! Скотт чувствовал восторг оттого, что видит ту же картину, что и до падения в погреб и даже до начала болезни. А еще оттого, что не только он, крошечное существо, но и вся земля тонула в ночной бездне.

Как странно, что после всех пережитых ужасов, думая в эту ночь – последнюю ночь – о конце своего существования, он был совершенно спокоен. Ему остались считаные часы, и все же радость жизни переполняла душу. Эта радость была верхом восторга. Она грела его больше, чем сухие листья. Знать, что конец близок, – и оставаться спокойным! Не в этом ли сила духа – духа несокрушимого? Ведь Скотт остался один на один со своей бедой, и рядом не было никого, кто смог бы пожалеть его или оценить его мужество. Это была смелость без оглядки на возможную похвалу.

Раньше – и Скотт знал это теперь наверняка – все было иначе. Как и большинство людей, он жил благодаря тому, что была жива надежда.

Но теперь, в последние роковые часы, надежда растаяла. А он тем не менее еще умел улыбаться. В момент, казалось бы, отчаяния он испытывал восторг. Скотт знал, что сделал все, что было в его силах, и ни о чем не сожалел. В этом-то и состояла его безоговорочная победа – победа над самим собой.

«Я славно бился», – сказал он себе и устыдился собственных слов. Но через мгновение стыд бесследно рассеялся: ведь в этих словах Скотт чувствовал сладость своей победы, пусть даже с легким горьковатым привкусом.

На всю вселенную он крикнул:

– Я славно бился!

И добавил чуть слышно:

– Чтоб оно все провалилось.

А потом залился смехом, который крошечным, едва ли слышным колокольчиком зазвенел над огромной черной Землей.

И было так здорово – смеяться под звездами. А потом спокойно спать.

16

Настало утро, для сонного рассудка ничем не примечательное. Веки задрожали. Скотт открыл глаза и какой-то миг еще безразлично взирал на мир. Но вдруг все вспомнил, и сердце, казалось, перестало биться.

Испуганно вскрикнув, он резко сел и стал недоверчиво озираться. Отдаваясь ударами в висках, в голове гремел вопрос: «Где я? Где я?»

Скотт посмотрел вверх и вместо неба увидел над собой голубой полог, мятый, жеваный, весь в огромных дырах, сквозь которые вниз столбами падал свет.

Глаза от изумления расширились. Скотту показалось, что он проснулся в огромной, бесконечной пещере. Посмотрев направо, он увидел невдалеке от себя выход, торопливо встал и только тогда обнаружил, что совершенно гол. «Где же губка?»

Скотт снова поднял глаза на изрезанный трещинами, весь в складках, голубой свод длиной в сотни ярдов. Это была его курточка из губки.

Он тяжело сел и стал осматривать себя. Тело все то же. Потрогал его руками. «Да, все то же. Но на сколько же я уменьшился за одну ночь?» Вспомнив, что, засыпая, лежал на постели из листьев, Скотт опустил взгляд. Он сидел на пестром, темно-желтом бескрайнем ковре, изрезанном широкими тропами, которые уходили от главной дороги куда-то вдаль.

В изумлении Скотт затряс головой.

Он, получается, меньше, чем ничто?

Вдруг его осенило: вчера ночью он смотрел на внешнюю вселенную, но должна ведь быть и внутренняя, а может быть, и не одна.

Скотт снова встал. Почему ему никогда не приходила в голову мысль о микроскопических и еще более мелких мирах? Об их существовании он знал уже давно, но вот приложить это к себе не мог, потому что думал о вселенной и о всем сущем в ней с точки зрения убогих представлений человека об измерениях. Да, человек измеряет мир дюймами, но ведь природа его этому не учила. Это для человека ноль дюймов означает ничто, ноль – ничто.

Но в природе нет состояния нуля: все в ней существует, проходя бесконечные циклы развития. Теперь это казалось так просто: он никогда не исчезнет, потому что во Вселенной все существует вечно.

Скотт сначала даже испугался: настолько непривычно было думать о том, что он будет бесконечно двигаться из одного измерения в другое. Но потом к нему пришла успокоительная мысль: может быть, разум, как и природа, существует в бесконечном множестве измерений и миров?

Возможно, он найдет братьев по разуму.

Неожиданно Скотт бросился к свету. Выбежав из-под полога, он замер в немом благоговении: новый мир встретил его зеленым раздольем трав, сверкающими горами, деревьями, уходящими в небо, которое переливалось на солнце тысячью лазоревых оттенков.

Восхитительный, чудный мир.

И предстояло еще многое сделать, многое передумать. Разум полнился сотней вопросов и идей, и опять появилась надежда. И надо было найти пищу, воду, одежду, убежище и, что еще важнее, разумную жизнь. Как знать, может, в этом мире тоже была разумная жизнь?

И, предвкушая массу удивительных открытий, Скотт Кэри побежал в свой новый мир.

Примечания

1

Шекспир У. Гамлет. Перевод М. Лозинского.

2

Чеснок посевной (лат.).

3

По мотивам этой легенды Б. Шоу написал пьесу «Андрокл и лев».

4

По мотивам этой легенды Р. Бернс написал поэму «Тэм O’Шентер».

5

Эмили Пост – автор самой популярной в США энциклопедии по этикету.

6

Счастливого пути (фр.).

7

Закрой дверцу (фр.).

8

Мой бог! (фр.)

9

Мой дорогой (фр.).

Content

Ричард Матесон
Я – легенда
(сборник)

Я – легенда

Часть первая Январь 1976 года

1

2

3

4

5

Часть вторая Март 1976 года

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Часть третья Июнь 1978 года

15

16

17

18

19

Часть четвертая Январь 1979 года

20

21

Невероятный уменьшающийся человек

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Примечания