Кем Нанн

Доктор Шанс

© 2014 by Kem Nunn Stories, Inc.

© Ольга Кидвати, 2016, перевод

© ООО «Издательство АСТ», 2017

Блестящий и умный психологический триллер.

Publishers Weekly

Эту книгу можно считать настоящим шедевром криминальной прозы, но под детективным сюжетом таится психологическая аллегория о настоящей войне между идом, эго и суперэго.

The Arizona Republic

Напряженный и жесткий триллер демонстрирует мастерство психологического наблюдения и понимания.

«Доктор Шанс» – это увлекательная современная криминальная проза, непревзойденная по своей силе и глубине.

Роберт Стоун,

автор романов «Псы войны» и «В зеркалах»

Доктор Шанс

Ульрике, моей единственной Ули

Шанс – отсутствие причины любого разворачивающегося события, которую можно предсказать, осознать или проконтролировать. Иногда этому понятию приписывают активное действие, напр.: Шанс правит всем.

Шанс и лето любви

Вначале, до того как стало ясно, насколько горькой, разорительной и прямо-таки подлой штукой окажется развод, Шанс подумывал найти жилье в Пресидо или где-то неподалеку, возможно маленький домик с видом на океан и чтобы кругом секвойи и кедры. Эта фантазия протянула недолго. Хорошие дома стоили дорого, приобрести их было нелегко, и вообще в городе не осталось ничего дешевого: былое Лето Любви [1] давно миновало.

В результате он поселился в самом конце бульвара Сансет, в скромной двухкомнатной квартирке с гаражом в цокольном этаже, который делил с соседями. Из окон порой мельком видел Тихий океан. Улицы здесь шли слегка под уклон, спускаясь к берегу, однообразно ровные, лишенные деревьев, окаймленные длинными рядами ярко оштукатуренных и деревянных зданий. В солнечные дни все вокруг пронизывал свет, Шансу он постоянно напоминал аризонские пустыни, а веселенькие пастельные тона выцветали на глазах, лишаясь хоть какого-то различия. Когда же над городом стоял туман, район словно линял, и бетон тротуаров, асфальт улиц и бледное, сизо-серое небо сливались друг с другом. Напрашивалась аналогия с его собственной жизнью, но даже сам Шанс понимал, насколько она скучна.

Ему казалось, что все вокруг приходит в упадок, а тут еще попалось удивительно неприятное дело. Несложное. Никаких правовых или медицинских загадок – лишь голые факты, которые Шанс суммировал следующим образом:

На момент моего освидетельствования Мариэллы Франко прошло 34 месяца после ДТП с лобовым столкновением, где при ужасных обстоятельствах погиб ее шестидесятивосьмилетний отец. Пытаясь не сбить дойную корову, которая решила побродить по шоссе, он выехал на встречную полосу, столкнулся с автофургоном и был обезглавлен. Голова отлетела на заднее сиденье. Пока Мариэллу не освободили из машины при помощи аварийно-спасательных инструментов, она была заперта там, как в ловушке, рядом с телом отца. Она помнит, как, сидя в салоне, раз за разом кричала: «Папа!»

Прибывшие врачи скорой помощи оценили ее состояние на 15 баллов по шкале комы Глазго [2]. Ее основная жалоба звучала так: «Папа… я хочу к папе!» Ей внутривенно ввели раствор фентонила и в машине скорой помощи перевезли к вертолету ГалСтар [3], который доставил ее в Стэнфорд. По прибытии пострадавшая продолжала плакать и проситься к отцу. Никаких переломов или повреждений внутренних органов у нее не обнаружили. Медики наблюдали за ее состоянием в течение ночи, а потом отправили домой под наблюдение лечащего врача.

Психиатрическое освидетельствование, проведенное спустя месяц, выявило повышенную тревожность, депрессию, реакцию вздрагивания, приступы тахикардии, учащенного дыхания и потливости вместе с навязчивыми мыслями об отце. Отмечалось, что пациентка три месяца не ходила на работу и пыталась отвлечься смотря телевизор. Ее социальная жизнь свелась к минимуму, больная полностью замкнулась в себе и избегала людей. Описывая свое состояние, она говорила о преобладающем ощущении безысходности и отсутствии мотивации. Мисс Франко было диагностировано хроническое посттравматическое стрессовое расстройство и депрессия, рекомендован курс психотерапии в сочетании с приемом антидепрессантов.

К несчастью, мисс Франко не получила ни психотерапии, ни медикаментозного лечения и на момент моего освидетельствования оставалась в состоянии повышенной тревожности и депрессии. Она всячески старалась избегать любых мыслей, образов и чувств, которые могли привести к воспоминаниям о происшествии. Я согласен с тем, что мисс Франко страдает от хронического посттравматического стрессового расстройства. Она попала в ситуацию, представляющую угрозу для жизни, думала, что умрет, видела смерть отца и оказалась запертой в автомобиле с его телом. Фотографии, которые мне показали, говорят сами за себя. К сожалению, вторичный психиатрический осмотр состоялся только через два с лишним года после происшествия. Вполне понятно желание пациентки избежать общения с врачами, работающими в области психического здоровья, но именно на это следовало обратить внимание соответствующим специалистам.

Элдон Дж. Шанс, доктор медицины,

клинический адъюнкт-профессор

кафедры психиатрии

медицинского факультета

Калифорнийского университета Сан-Франциско

Отчет можно было продолжить, но суть он уже изложил. Его наняла страховая компания для оценки характера и тяжести психологической травмы. Шанс был судебным психоневрологом и проводил большую часть жизни объясняя суду или адвокатам хитросплетения сложных неврологических заболеваний, связанных с различными делами, будь то нанесение телесных повреждений, ненадлежащее обращение с пожилыми людьми или злоупотребление властью. Иногда к нему обращались другие врачи, иногда – члены семьи или наследники. Не о такой практике он когда-то мечтал, но уж, что было, то было. Он осматривал больных не больше одного или двух раз, а их лечением занимался и того реже.

Так же было и с Мариэллой Франко. Он видел ее лишь однажды, во время освидетельствования. Понятия не имел, что с ней потом стало, чем завершилось ее дело, получила ли она рекомендованную терапию. Не знал и причину, по которой именно ее история застряла в голове, – ведь она была далеко не единственным пациентом, которого он осмотрел этим летом. Тогда ему запомнилось множество самых разных дел.

Дж. К., белая женщина, 36 лет, правша, с долгой и сложной историей болезни. Родилась недоношенной в результате попытки аборта на седьмом месяце беременности, страдает легкой формой умственной отсталости, возникшей в результате кислородного голодания при преждевременных родах. Пациентка призналась в длительном сожительстве с собственным отцом. После семи выкидышей родила сына со множеством врожденных аномалий.

М. Дж., чернокожая женщина, 42 года, правша, несколько лет обучалась в колледже. Пациентка рассказывает, что в возрасте тридцати шести лет работала в книжном магазине и, возвращаясь с работы домой в Мишен Дистрикт [4], подверглась нападению латиноамериканца, рост которого был выше шести футов, а вес – более двухсот фунтов. Она сохранила лишь частичные воспоминания об инциденте, но помнит, что пыталась убежать, а нападавший несколько раз ударил ее головой о пожарный гидрант. М. Дж. утверждает, что весь следующий год была крайне подавлена и провела двенадцать месяцев не выходя из дома, смотрела телевизор и пила. В это же время она приобрела пистолет и, когда приходила в отчаяние и ярость, начинала стрелять из него. Со слов пациентки, ее ближайшим другом был ручной кролик, который приходил и клал ей лапку на руку, чтобы утешить. В настоящее время М. Дж. проживает в Сан-Франциско в низкобюджетном приюте для бездомных душевнобольных.

Л. С., женщина, 46 лет, выросла со склонной к насилию матерью-алкоголичкой. Так и не узнала, кто был ее отцом. Л. С. прилагает всевозможные усилия, чтобы представить себя в качестве человека с нарушением обучаемости. Утверждает, что, будучи ребенком, изучала все «задом наперед». Стремится читать в обратном направлении не только отдельные слова, но и целые страницы. Если пациентку вынуждают читать книгу от начала к концу, ей кажется, что история не имеет смысла, до тех пор, пока она не прочтет ее от конца к началу. Хотя основную часть времени Л. С. тратит на уход за своими ста четырьмя экзотическими птицами, ее второе увлечение – читать о психических заболеваниях и обучении людей с ограниченными возможностями. Настаивает на том, что, сколько себя помнит, всегда чувствовала подавленность, пустоту и сомнения в том, кто она такая.

Д. К., белый мужчина, 30 лет, правша, в прошлом работал в Сан-Хосе художником-графиком. Последние четыре года пребывает в статусе больного с посттравматическим синдромом: он шел пешком по оклендскому порту и был сбит грузовиком. В результате получил травму головы. Утверждает, что не замечает изменений в своей личности, но при этом осознает, что все остальные, включая его жену, говорят, что он полностью переменился. В свою очередь жена рассказывает об убежденности супруга в том, что ему суждено сыграть ведущую роль в битве между Сатаной, Яхве и Иисусом. Шесть месяцев назад пациент выпил целый ряд бытовых чистящих средств, в том числе «Гексол» и «Клорокс», так как верил, что тело надо подготовить к грядущей битве.

Однако именно Мариэлла Франко была с Шансом в первые тоскливые дни необычайно жаркого и раннего лета, пока он искал жилье в Городе у залива [5], листал бумаги от адвокатов противостоящей стороны, осматривал пациентов, писал отчеты, наблюдал, как тают, подобно запоздалому снегу, его деньги, исчезая куда быстрее, чем они когда-либо прибывали, видел, как жизнь, которую он так старательно обустраивал для себя, своей жены и дочери, разбилась вдребезги о скалы едва представимой прежде реальности.

Его жена, уже переходившая в категорию бывших, начинающий фотограф, сама себя обеспечить не могла. Продажей своих работ не покрывала даже аренду студии. Ее любовник, которым она обзавелась так недавно, дислексичный персональный тренер на десять лет моложе нее, работал в тренажерном зале в Саусалито всего на полставки, и особой финансовой поддержки от него ждать не приходилось. Адвокат жены уже получил судебное предписание. Шансу предстояло заплатить обоим юристам: и своему и ее. Дом пойдет на продажу в самое неподходящее для этого время. Так что любимая дочерью частная школа с ее монтерейскими соснами и видом на залив день ото дня становилась все менее вероятной в будущем. Государственные же школы поблизости от их нынешнего дома были ожившим кошмарным сном.

Что касается мисс Франко в это время засухи и пепла – в последнее время небеса периодически затягивали дым и сажа из-за пожаров, возникших в результате аварии на нефтеперерабатывающем заводе в Ричмонде, в восточной части побережья ситуация осложнялась из-за жаркой погоды и сухих ветров, – то она жила со своей восьмидесятидевятилетней бабушкой в многоквартирном доме на южной окраине Пало-Альто. Во время освидетельствования Шанс вдруг спросил, как бабушка отреагировала на смерть единственного сына. Мариэлла сказала, что та очень расстроилась. Сказала, что бабушка каждый день принимает лекарства, но не припомнила, какие. Она не знала, подвержена ли старушка повторяющимся ночным кошмарам или навязчивым воспоминаниям о событии, унесшем жизнь их отца и сына.

Как ни странно, но человеком, которого преследовали сны и воспоминания, был сам Шанс. Это к нему приходили навязчивые кошмары с ожившими фотографиями, на которые его попросили посмотреть, и те ассоциировались с образом этой застенчивой и слабой девушки, что во сне превращалась в безъязыкую статую, столь одинокую в эти темные часы. Потом Шанс мысленно воображал, как она стоит в собственной квартире в Пало-Альто, одна посреди несомненно банальной обстановки, как пытается «отвлечься, смотря телевизор». «Интересно, что она смотрит?.. – гадал он. Можно ли найти в телепрограмме хоть что-то, от чего не захочется выдавить себе глаза? Воображение рисовало короля Лира и „неприкрашенного человека“» [6]. У настоящего Иова [7] был хотя бы Бог, явившийся ему в вихре. У Мариэллы – только полицейские сериалы, вампирские истории да еще новости. В памяти брезжило, что она работала на полную ставку в Сан-Хосе упаковщицей картофельных чипсов «Грэнни Гус», и до несчастного случая в сферу ее интересов входило рисование карандашом и красками, а еще – коллекционирование миниатюрных фигурок лягушек.

А потом пришла ночь, когда он, ужасно одинокий в своей новой квартире с еще толком не распакованными чемоданами, зашел так далеко, что вообразил, как проводит за рулем сорок пять минут, которых хватит для того, чтобы до нее добраться. Она не была непривлекательной. Вот как он описывал ее в своем рапорте:

Миниатюрная женщина 39 лет, итальянского происхождения, с черными волосами, собранными сзади в тугой пучок. У нее правильные, почти классические черты лица и большие карие глаза. Ухоженные руки, маникюр, но лак для ногтей отсутствует. Носит кожаное пальто поверх светло-коричневого костюма в тонкую полоску и коричневые кожаные сапожки на высоком каблуке. Манера держаться, хоть и производит в целом приятное впечатление, отличается полным отсутствием непосредственности. Освидетельствование выглядело как серия вопросов и немногословных ответов.

Тогда он подумал, но не записал, что от множества прочих людей ее отличает то, что она живет как птица в клетке, словно бы и живет и не живет. И тот же самый ужас не-жизни в жизни Шанс увидел в собственном упадочном состоянии, когда каждый следующий день грозил стать тусклее, чем предыдущий.

Он придерживался убеждения (возможно, ложного), что в жизни человека бывают периоды, длящиеся буквально мгновения, когда верное слово, или движение, или одно-единственное прикосновение может ранить либо исцелить. Именно для этого он в своих фантазиях садился за руль. Не ради каких-то завоеваний на сексуальном поприще. Он мог так же легко заручиться помощью кого-то другого, если появился бы этот кто-то другой. Его воображению рисовалось освобождение, то, как сердце вырывается из запертой клетки. Конечно, он был благоразумным. Видел все таким, как оно есть, полубезумные донкихотские поступки лучше совершать в помыслах, а не наяву, потому что… потому что, в конце концов, жизнь именно такова. Отражение в мутном стекле. Шанс жил как бы наполовину. Не будет никаких поездок и никаких вмешательств. Мироустройство их не допустит. Вместо них Шанс разрешил себе выпить лишний стаканчик вина. Но, господи, подумал он через мгновение, снова наливая и воображая ради одного только воображения собственное внезапное появление на ее пороге, что она подумает? И услышал ее крики, от которых ночь превратилась в кошмар.

Он задремал, вспоминая Блейка:

В час вечерний, в час дневной

Люди входят в мир земной.

Кто рожден для горькой доли,

Кто для радости одной;

Кто для радости беспечной,

Кто для ночи бесконечной… [8]

Проснулся чуть позже, стояла кромешная тьма, сквозь стены комнаты проникал шум волн с Оушен-бич. Поднявшись, Шанс увидел в окошке уборной странное оранжевое свечение на востоке и счел его очередным подтверждением того, что на нефтеперерабатывающем заводе в горах над Ричмондом продолжает свирепствовать пожар.

Гарнитур Принца

Мебель в стиле «французского ар-деко» относилась к концу тридцатых годов и была работой известного дизайнера Эжена Принца. Гарнитур состоял из письменного стола, книжной полки и двух кресел. Все это было сделано из пальмового дерева и меди, покрытой патиной, стоило немало денег. Сумма была бы еще больше, но на одной из полок и столе не хватало медных полос, тянувшихся по нижнему краю. В таком состоянии Шанс мебель и купил, ну и заплатил соответственно. Но все равно гарнитур был прекрасный, шикарно смотрелся в большом доме, где они жили вместе с женой и дочерью. Теперь, в небольшой квартирке, эти вещи выглядели мрачно и неуместно, чтобы не сказать нелепо. Со временем гарнитур стал раздражать Шанса, и он начал подумывать о том, чтобы продать его. Ниже по Маркет-стрит располагался магазин специализировавшегося на такого рода товаре чернокожего джентльмена лет семидесяти (или чуть больше). Шанс не мог припомнить его фамилии, но знал, где находится сам салон, до которого можно было пешком дойти от офиса, и решил в ближайшее время заглянуть туда. Возможность представилась на неделе, когда клиент отменил встречу как раз перед обедом, и Шанс отправился в магазин.

В общем, ему всегда нравилось гулять по городу. Но в тот день Шанс не мог отделаться от ощущения, что ему показывают его будущее. Оно было незначительнее, чем хотелось надеяться. Пламя над Ист-бей [9] потухло, но всю область залива по-прежнему покрывала сажа. Все автомобили стали одного цвета. Пепел толстым слоем скапливался по всем углам, напоминая наносы грязного снега. По тротуару прошли три молодые азиатки, на вид студентки колледжа, и на каждой была хирургическая маска. Вот так все и будет, подумал Шанс, проходя мимо них. Поначалу вот так, а потом еще хуже.

В какой-то момент эвакуации с холмов Ист-бей машины настолько плотно забили узкие улочки, что пожарные призвали паникующих жителей оставить автомобили и уходить пешком. Ричмондский пожар с угрожающей скоростью двинулся на восток и юг. Беркли-Хилл внезапно охватило пламя, в ночном небе полыхал дождь искр. Горожане не подчинились приказу, предпочитая таранить горящие машины друг друга. Университетские профессора и экономисты, стартаперы и хакеры (или как там они себя называют), писатели и художники, академики и доктора Беркли-Хилл… все они толкались в черном дыму, как обезумевшие насекомые, как, прости господи, червяки какие-то. Шанс видел все это по телевизору, когда в относительной безопасности своей квартиры смотрел ночной выпуск новостей. Как же быть, сохранить гарнитур или продать? Чего стоит его шикарная французская мебель, когда поблизости кружит все больше падальщиков?

Проникнувшись апокалиптическим пафосом, с потным лбом и горящими легкими, он добрался до нужного дома, старого, еще довоенного кирпичного здания, расположенного в узком аккуратненьком переулке неподалеку от Маркет-стрит. Войдя, Шанс немедленно услышал мужской голос, полный вдохновенной ярости, бодрый фальцет:

– Так ты его сучка, да? Вот как оно, значит?

Голос оборвался, когда от парадной двери донесся звон дверного колокольчика, и Шанс тут же разглядел владельца как магазина, так и голоса, обращавшегося к молодому человеку, по всей видимости, латиноамериканского происхождения в черной облегающей футболке, черных же облегающих кожаных джинсах и узконосых черных кожаных сапожках чуть выше щиколоток. Пожилой мужчина был в точности таким, как помнилось Шансу: ростом куда выше шести футов, отчаянно худым и отчетливо гомосексуальным. Он даже одет был именно так, как в прошлый раз: пиджак спортивного покроя, аскотский галстук и множество побрякушек. Пожалуй, он был старше, чем Шанс думал, – ближе к восьмидесяти годам, чем к семидесяти. Дядька таких лет, черный, гей? Шанс мог вообразить сколько тот повидал на своем веку.

Тут старик прервал его пустопорожние размышления.

– Молодой человек, – произнес он, обращаясь к Шансу и поворачиваясь спиной к другому мужчине, будто тот внезапно перестал существовать; голос антиквара звучал уже не пронзительно, но приятно, взлетая к самому потолку и разносясь по комнате: – Как поживает гарнитур Принца?

– Господи, вы помните!

– Конечно. Дайте-ка подумать. Там был письменный стол и кресло. – Он помолчал. – И шкафчик!

– Книжная полка и два кресла, но все равно неплохо. Когда я тут был? Два… три года назад?

Руки старика дрожали в приглушенном свете.

– Да кто это помнит? Но там ведь чего-то недоставало…

– Кое-каких медных пластин.

– Ах да. Жаль, очень жаль.

Пока Шанс беседовал со стариком, кожаный парнишка отошел, исчезнув в одном из укромных уголков старого дома. После первого посещения салона у Шанса осталось ощущение затхлой пещеры. Тогда он только переехал в район и все тут исследовал. Определенно, подумал он, где-то здесь в полумраке в ожидании лучших времен пылятся настоящие сокровища.

– Уверен, вы мне тогда представились, – сказал Шанс и протянул руку.

– Карл, – ответил старик. Они обменялись рукопожатиями. – А вы… вы ведь врач, насколько я помню.

– Психоневролог. Элдон Шанс.

Старик рассмеялся:

– Ну конечно же, доктор Шанс. Как можно забыть? Я помню мебель, но имена выпадают. Чем обязан такой честью. – И он продолжил, не дожидаясь ответа: – Я недавно приобрел шкафчик, который подошел бы…

Шанс поднял руки:

– Я бы рад, но сейчас подумываю продать то, что у меня есть.

Карл поднял брови.

– Я развожусь, – пояснил Шанс. Он пока еще не привык говорить об этом вслух. – Дом выставлен на продажу. А я живу в квартире.

– Больше ничего объяснять не нужно, – сказал ему Карл. – Печально такое слышать. Мне очень, очень жаль.

– Мне тоже. – Шанс сфотографировал мебель и скинул изображения на ноутбук, который лежал теперь в парусиновой сумке на плече. – Я принес фотографии.

Карл отвел его к большому столу, и они принялись рассматривать снимки. Старик детально изучил их.

– Прекрасно, – сказал он. – Из-за размеров этот стол довольно необычен. Замечательная вещь, как и весь гарнитур. Сколько вы надеетесь за него получить?

– Я надеялся, что вы мне это подскажете.

Старик еще мгновение вглядывался в фотографии.

– Без этих металлических пластин… пятьдесят, может, шестьдесят тысяч.

– А с ними? Просто чтоб я окончательно расстроился.

– В два раза больше.

– Боже, всего лишь из-за пары кусков меди?

– В этом и заключается разница между обычным покупателем, который просто ищет себе мебель, которая хорошо смотрелась бы вместе, и серьезным коллекционером. Вы знаете, как этот гарнитур выглядел изначально?

– Я видел фотографии в книгах.

– Тогда знаете. Полосы играли большую роль, и это травление кислотой, получилось весьма мило… Вот тут, на полке, у вас одна осталась, – он указал на одну из фотографий.

Шанс кивнул:

– Да, я знаю. Думаю, если взглянуть с этой стороны… если бы гарнитур был в полном порядке, я не смог бы приобрести его за те деньги, за которые купил. Так что…

– Разница большая.

– И время сейчас плохое, скажу я вам. – Шанс днями напролет слушал о невзгодах других людей. О своих он говорил редко, особенно в последнее время, в отсутствие жены, семьи и даже, если подумать, близкого друга. – И вообразить не мог, что когда-нибудь захочу все это продать, – сказал он, поддавшись ощущению, что Карл, по сути, из тех, кому можно рассказать о своих бедах. – Я всегда думал, что однажды приду в магазин вроде вашего, пороюсь в барахле и увижу как на шкафу или еще где-нибудь пылится целая куча медных полосок. – Шанс улыбнулся и пожал плечами. – Как мы поступим? Если я соглашусь на шестьдесят?

Карл подергал себя за короткую эспаньолку, практически совсем седую и аккуратно подстриженную. Прошло мгновение.

– Позвольте кое-что вам показать, – сказал он.

Они оставили компьютер Шанса на столе и направились в заднюю часть магазина. Там в стене было вырезано отверстие и устроено окошко с небольшой стойкой. По другую его сторону находилось нечто вроде мастерской, правда, окошко было слишком маленьким, разглядеть Шанс ничего не сумел. Рядом стоял комод, о котором уже говорил Карл. Вещь оказалась действительно замечательной, тоже из пальмового дерева и с медной отделкой.

– Красиво, – сказал Шанс.

Старик кивнул:

– Медные детали не совсем такие, как должны быть у вас, но не слишком отличаются. И, раз уж ваши пропали. – Он сделал паузу. – Скажем так, я о вас думал. Довольно странно, что вы заглянули ко мне именно сейчас.

– Да, но я же пришел продавать, а не покупать. – Шанс снова взглянул на комод. – Наверно, это даже тогда было бы мне не по карману.

– О, это не оригинал, – проговорил Карл, едва дав ему закончить.

Шанс лишь смотрел на него.

– Когда я нашел его, он был в очень плохом состоянии. Меди не было вовсе. И это даже не Принц, мало того, – даже подписи Принца нет. Но я вижу тут определенные возможности.

Шанс внимательно изучил металлические полосы.

– Я как-то искал детали для моего гарнитура. Среди образцов не было ничего подобного тому, что я видел на фотографиях. И ничего подобного этому. – Он посмотрел на старика.

– Все дело в технологиях, – сказал ему Карл. – Начнем с того, что для изготовления модели раньше использовали натуральную губку, а теперь никто так не делает. И материалы были другие, кислоты, красители… В общем, та технология утрачена. Отчасти поэтому стоимость оригиналов так высока.

Шанс еще раз посмотрел на шкафчик, провел рукой по медной накладке:

– Так, а с этим что? Вы знаете, кто их сделал?

Старик улыбнулся, подошел к маленькому оконцу и позвал какого-то Ди. Неясно было, то ли это имя целиком, то ли сокращение, а старик ничего пояснять не стал. Через минуту-другую с противоположной стороны отверстия возник очень крупный мужчина, вернее даже сказать, мужчина, при создании которого за примерный образец был взят холодильный шкаф. Опершись здоровенной ручищей о стойку, он потянулся вперед, чтобы выглянуть в окошко. В результате стало возможным сделать пару наблюдений, и оба касались его головы, большой и круглой, но вполне пропорциональной по отношению к покоящейся на стойке руке. Во-первых, у мужчины не было волос ни на лице, ни на своде черепа. Вообще. Шанс счел, что гигант страдает алопецией, чрезвычайно редким заболеванием, от которого выпадают все волосы на теле, причины которого до сих пор неясны. И хотя порой, в еще более редких случаях, волосы могут в какой-то момент появиться так же быстро и таинственно, как до того исчезли, состояние это обычно считается хроническим. Вторая вещь, которую замечал каждый при взгляде на Ди, потому что не заметить ее было просто невозможно, была татуировка черной вдовы – большого паука, наверно в полтора раза больше серебряного доллара, располагавшаяся точно посередине кожи, обтягивающей череп мужчины, в остальном лишенной каких-то отличительных черт.

Великан ничего не говорил, лишь смотрел в оконце темными безжизненными глазами, переводя взгляд с Шанса на Карла и обратно. Из-за соотношения между его размерами и размерами окна Шансу показалось, что он смотрит на зверя в клетке.

– Выйди к нам, – сказал Карл, тщательно, как показалось Шансу, стараясь демонстрировать откровенную жизнерадостность.

Дверь открылась, и появился Ди. Судя по виду, он весил больше трехсот фунтов, хоть ростом оказался лишь немного выше Шанса (тот был пять футов девять дюймов ростом, но при этом худой, как рельс). Ди был одет в военную куртку цвета хаки и военные же штаны в стиле карго, основательно заляпанные всевозможными красителями и морилками выше столь же перепачканных полевых ботинок, шнурки которых, как заметил Шанс, он не удосужился завязать. Под курткой виднелась черная футболка с какими-то красными надписями на груди, разобрать которые Шанс не смог. На рукаве бросалась в глаза нашивка «РЕЙНДЖЕРЫ» [10]. Из-за размеров и отсутствия растительности на голове и лице судить о возрасте верзилы было сложно. Шанс склонялся к тому, что ему около тридцати с чем-то лет. Он выглядел, мягко говоря, необычно, но ни в коем случае не безобразно или отталкивающе. Фактически, черты его лица над мощной нижней челюстью и толстой шеей казались почти красивыми, правильными и только что не классическими, и всего через пару секунд после того, как наблюдатель замечал габариты и отсутствие волос, он не мог уже вообразить или хотя бы пожелать, чтобы этот человек выглядел как-то иначе, чем в реальности, исключая, может быть, татуировку: этакий загорелый мистер Пропер, только одетый в черное.

Карл познакомил их, и Ди слегка улыбнулся, услышав фамилию Шанса.

– Доктор Шанс, – повторил он.

– Да, так меня и зовут.

Ди посмотрел на старика:

– У умных людей мысли сходятся, да?

На секунду-другую повисла тишина.

– Док принес фотографии, – сказал Карл.

Они вернулись к столу и снимкам. Карл показал на медные полосы книжной полки.

– Выглядит знакомо?

Ди кивнул.

– И что ты об этом думаешь?

– Без вопросов. Только без спешки. – Ди еще раз посмотрел на Шанса, потом развернулся и вышел.

– Он неразговорчив, – сказал Карл.

– Что именно вы хотите мне сказать? – спросил Шанс. – Что Ди может сделать такие же накладки, как на оригинале?

– У него неплохо получается, – сказал Карл, – да вы и сами видели.

– Да, это так, но что дальше? Вы выставите гарнитур на продажу как оригинал?

Карл лишь смотрел на него.

– И что, нет способов… проверить…

Антиквар пожал плечами.

Шанс стоял в тускло освещенной большой комнате и пытался сформулировать следующей вопрос.

– И какова вероятность?..

– Мне помнится, что ваша мебель подписана.

Шанс кивнул.

– Обычно этого достаточно. Вы купили ее у дилера или у частного лица?

– У частного лица.

– И это лицо еще живо?

– Это была распродажа наследства. Какой-то парень продавал то, что осталось от матери. Забыл, как его звали.

– Это плюс. Иначе, когда гарнитур всплыл бы позднее, дилер мог бы увидеть и опознать его, и тогда бы понеслось… в общем, неприятное вышло бы дело, – Карл помахал руками. – А частные лица – это хорошо.

– Значит…

Старик кивнул:

– Да, всегда есть шанс.

Двое мужчин переглянулись.

– Так как насчет моего предложения? – спросил Карл.

Шанс вышел так же, как и вошел, в дверь, ведущую на Маркет-стрит, прокручивая в голове возможности. После темноты салона солнечный свет показался ему слепящим. Повернув на север, в направлении своего офиса, Шанс заметил на противоположной стороне улицы парня в черном. Юнец в компании себе подобных курил что-то через стеклянную трубку. То ли крэк, то ли какой-то вариант метамфетамина. Парень посмотрел в сторону Шанса, а потом с видом, который иначе как заговорщицким не назовешь, склонился к своим друзьям, поэтому, идя по Маркет-стрит, Шанс был уверен, что все трое смотрят в его сторону, и отвел взгляд. Уже сворачивая в конце квартала за угол, он все-таки бросил на юнца последний взгляд и увидел, как тот переходит дорогу, возвращаясь к старику в магазин.

Жаклин

Жаклин Блэкстоун, 36 лет, амбидекстер [11], проживает в Беркли. Окончила колледж, имеет диплом преподавателя. Работала учителем на замену в средних классах школы, относящейся к Оклендскому школьному округу, и репетитором по алгебре и геометрии.

Направлена на освидетельствование Стэнфордской неврологической клиникой в связи с жалобами на кратковременную потерю памяти и периодическое ослабление внимания. Миссис Блэкстоун сообщила, что в детстве и юности страдала сомнамбулизмом, часто оказывалась в странных местах, не помня, как и зачем она там очутилась. Недавние случаи потери памяти характеризует как «похожие» на эпизоды снохождения в прошлом. Полный комплекс лабораторных исследований (включая биохимический анализ крови, общий анализ крови с показателями функции щитовидной железы, уровня витамина В-12, скринингом на тяжелые металлы и сывороточный церулоплазмин) патологий не выявил. Показатели МРТ головного мозга в пределах нормы. Неврологическое обследование патологий не выявило, никаких органических причин для когнитивных нарушений не обнаружено.

Пациентка утверждает, что недавно обнаружила существование «второй личности», которую она называет «Джекки Блэк». С ее слов, Джекки – смелая экстравертная особа, появляющаяся в критических ситуациях. В частности, именно Джекки продолжает вести половую жизнь с проживающим отдельно мужем Жаклин, хотя сама Жаклин этого не одобряет. Миссис Блэкстоун заявляет, что ненавидит, когда ее зовут Джекки, и, кроме мужа, детектива убойного отдела полицейского департамента Окленда, никто к ней так не обращается. Пациентка утверждает также, что, хотя до появления Джекки Блэк она не замечала в себе никаких альтернативных личностей, у нее «бывали периоды», о которых не сохранилось никаких конкретных воспоминаний. Миссис Блэкстоун не склонна делать предположения, могут ли эти «провалы в памяти» также иметь отношение к другим личностям. Далее она заявила, что в какой-то момент приобрела пистолет с намерением покончить жизнь самоубийством, если ситуация станет невыносимой. По ее словам, впоследствии этот пистолет был продан в ломбард, находящийся в центре Окленда.

Дело казалось довольно простым. Очевидно, что проблемы с памятью миссис Блэкстоун были побочным эффектом психического отклонения, и их возникновение напрямую связано с тем, что она продолжает видеться со склонным к насилию мужем, от которого, предположительно, добивается развода. «Раздвоение личности и множественная личность чаще всего возникают и развиваются в условиях физического, сексуального или психологического насилия, – написал Шанс. – Я считаю важным, чтобы этот отвергнутый аспект ее личности был рассмотрен и, в идеале, интегрирован в базовую личность. Однако до тех пор, пока пациентка продолжает отношения с человеком, которого одновременно презирает и боится, нет особых оснований полагать, что лежащая в основании ее проблем тревожность можно будет успешно излечить с помощью фармакологических методов».

В качестве лечения он порекомендовал миссис Блэкстоун рассмотреть психотерапию. Также посоветовал ей работать с психотерапевтом-женщиной и предложил Дженис Сильвер из Ист-бей, которую считал действительно хорошим специалистом.

В большинстве случаев на этом все и закончилось бы, и ничто в этом деле не давало возможности предположить, что Жаклин Блэкстоун войдет в число тех пациентов, с которыми Шансу придется встретится еще не раз. Или что она займет место Мариэллы в качестве объекта его навязчивых мыслей. Ей предстояло раствориться в серой массе потерянных, одиноких, неврастеничных и совершенно утративших рассудок, обезумевших от горя людей, день за днем во множестве проходивших перед его глазами. Но тут случилось две вещи.

Первой из них стала случайная встреча с Жаклин Блэкстоун на улицах Беркли. Абсолютно незапланированная, она произошла в новомодном маленьком торговом районе в северо-западной части города. Шанс все еще пытался понять, как быть с гарнитуром, предложением Карла и Большим Ди, выискивал в магазине «Искусство и архитектура» на Четвертой улице книгу о французской мебели ар-нуво, когда вдруг заметил в одном из проходов свою пациентку. Не прошло и двух месяцев с тех пор, как она побывала у него в кабинете, и он был поражен тем, как сильно она изменилась. Во время освидетельствования на ней был бесформенный свитер, надетый поверх старомодного голубого платья из набивной ткани, ее волосы были зачесаны назад, удерживаемые совершенно детскими белыми гребешками. Она выглядела на все свои тридцать шесть, несколько обабившейся и погрузневшей, подумалось тогда ему. А в магазине на ней были джинсы, и кроссовки, и кожаная куртка поверх желтой футболки, и она была какой угодно, только не обабившейся. Ее прическа тоже изменилась, уступив место более короткой модной стрижке. На самом деле, вначале она просто понравилась Шансу, и, только приглядевшись, он понял, кого видит. А поняв, почти сразу подумал, что, может, это вовсе не Жаклин, а Джекки; ему стало любопытно, заметит ли она его, а если заметит, то покажет ли хоть чем-то, что узнала, хотя и сама Жаклин могла решить не здороваться с ним, учитывая обстоятельства, при которых произошло их первоначальное знакомство. Поэтому Шанс немного удивился тому, что, когда их взгляды встретились, она почти без задержки одарила его довольно робкой улыбкой и слегка помахала рукой.

Они встретились в конце прохода. Оба держали в руках книги.

– Вы любите этот магазин? – спросила она.

– Люблю. А что вы читаете?

Она подняла небольшую книгу, на обложке которой были изображены два деревянных кресла.

– Мне нравится разбирать и переделывать старую мебель.

– Антикварную?

– Не-ет. Всякий хлам. – Она вытащила айфон, открыла фотографии и пролистала несколько, прежде чем нашла ту, что хотела ему показать: полдюжины деревянных стульев с прямыми спинками, окрашенными в веселенькие пастельные тона, и, мало того, походившие на уорхоловские портреты кинозвезд.

– Мадонна и Мэрилин, – сказала она ему. – Я называю их моими кумирными стульями.

– Они хороши, – сказал он. – Я серьезно.

– Да. – Она нашла еще два стула с изображениями собак. – Собак я тоже люблю.

– И я. У вас есть собака?

Она отвела взгляд:

– Была. Но ее не стало. – Улыбка на ее лице сменилась выражением искреннего горя.

– Мне жаль. Так грустно терять питомцев.

Она кивнула.

– У меня есть кот. – Женщина взглянула на книгу Шанса. – А что вы выбрали?

Он продемонстрировал книгу о французской мебели.

– Ну да, – протянула она. – Ваша покруче и подороже. Не зря же вы доктор. – Это был первый намек на то, почему они, собственно, стоят тут, беседуя.

– Да вот… У меня есть кое-какая мебель вроде этой, которую я подумываю продать.

– Тогда не раздумывайте слишком долго.

Он засмеялся и спросил:

– А почему?

Она пожала плечами:

– Не знаю. Мне кажется, это такой универсальный совет. Подходит к множеству ситуаций.

Кажется, она практически флиртовала с ним. Шанс даже задумался, не солгала ли она ему. Может, в ней живут не две личности, а больше. А еще ему нравилось с ней болтать, и он, сам того не замечая, направился с женщиной к кассе. Там он почувствовал, что теперь почему-то обязан купить книгу, которую держал в руках (хотя та стоила больше, чем он намеревался потратить), хотя бы просто для того, чтобы продлить удовольствие от мгновения.

Спустя несколько минут, уже на тротуаре перед магазином, на него впервые снизошло осознание абсурдности всего происходящего. Все двадцать лет брака он был верен жене, растил дочь, строил практику. Ни с кем не встречался, с тех пор как съехал из дома. И теперь вдруг стоит тут, как школьник, распаленный от присутствия привлекательной женщины, которая по случайному совпадению оказалась его пациенткой с, по крайней мере, одной альтернативной личностью, готовой на жесткий секс с бывшим супругом, судя по всему, опасным психопатом. Этого оказалось достаточно, чтобы на миг лишить его дара речи. Больше всего тревожило Шанса то, что при этом он пытался решить, не пригласить ли ее на чашечку кофе, так как почти напротив них через дорогу располагалась одна из роскошных маленьких кофеен Ист-бей. К счастью, она заговорила первая и тем самым, как он осознал позже, спасла его от бог знает каких ужасов.

– Хочу, чтоб вы знали: я хожу к терапевту, которого вы порекомендовали, – сказала она. – Это все изменило.

Заговорив, он уже снова был собой – врачом, который разговаривает с пациенткой во время случайной встречи в общественном месте.

– Очень рад это слышать, – сказал он. – И теперь вы лучше себя чувствуете. – Он мог бы добавить, что она выглядит теперь на миллион баксов, но решил воздержаться.

– Да. Я чувствую себя лучше, впервые за долгое время.

Они еще немножко постояли.

– Ну, – начал Шанс.

– Иногда я использую цифры, – сказала она ему.

Шанс посмотрел на нее.

– На мебели, – добавила она. – Иногда формулы или геометрические фигуры. А иногда – просто цифры.

– А-а. – Он вспомнил, что вдобавок она учительница.

– Работаю в школе, учителем на замену, – пояснила она. – Вернулась к прежнему, после того как разъехалась с мужем. – От затронутой темы звук ее голоса словно сошел на нет.

– Вы хорошо выглядите, – сказал Шанс, внезапно все-таки поддавшись посетившему его прежде порыву. Если он надеялся, что это замечание вернет улыбку на ее лицо, то не прогадал.

– Правда? – переспросила она, каким-то образом снова чуть-чуть сместив интонацию их встречи.

Интересно, подумал он, дело во мне самом или она просто хорошо играет роль, знает, как надо? Или, возможно, он просто не хочет ей верить. В конце концов, психотерапия кардинально меняет людей. Почему бы не Жаклин Блэкстоун?

– Правда, – сказал он наконец. – Я едва узнал вас в магазине.

– Ну, – проговорила она, протягивая руку, – я рада, что мы вот так повстречались.

Он ответил на рукопожатие:

– Я тоже. И я желаю вам всего наилучшего.

Кажется, она сочла его слова способом попрощаться, и, возможно, так оно и было. Конечно, именно так и должно было быть. Но все же, выпуская ее руку, он испытал угрызения совести.

– Ну, – опять сказала она, и он ощутил, что им обоим на самом деле не хочется расставаться, – надеюсь, книга вам понравится. И удачи с мебелью, что бы вы ни решили.

Он улыбнулся и кивнул, и вроде бы она ушла, или ему только показалось. Шанс так запутался в тот момент, пытался решить, не надо ли что-то еще сказать; позднее, вспоминая об этом разговоре, он никак не мог вспомнить, попрощались ли они по-настоящему, и пришел к выводу, что нет. Он кивнул. Она улыбнулась. Он остался стоять, а она двинулась прочь по тротуару, задержавшись у витрины какого-то магазина, потом снова пошла и пропала из виду, и слава богу, подумал Шанс тогда, но после нее осталось необычное томление, боль, которой он не испытывал уже много лет, вожделение в сочетании с уверенностью в том, что объект желания недостижим, – все это, а еще удивительный изгиб ее спины, когда она встала перед витриной магазина, словно танцовщица, и полуденный свет на ее пепельных волосах.

Но ощущение романтической двойственности, которое охватило его сразу после встречи, в последующие дни сменилось глубоким облегчением от того, что он не поддался абсурдному искушению еще глубже влезть в ее дела, и Шанс вернулся к раздумьям о том, как же поступить с мебелью. Никакой необходимости спешить он не чувствовал. Шанс всегда рассматривал любой вопрос под множеством разных углов: чем их больше, тем лучше, чтобы представить себе все наихудшие сценарии развития событий. Жена и дочь часто обвиняли его в чрезмерной осмотрительности, беспощадно третируя, когда Шанс целыми днями обдумывал какое-нибудь тривиальное решение или покупку, но он верил в осторожность. Похоже, это вдолбил в него отец, проректор маленького библейского колледжа [12]. Как и Тот, в честь Кого было названо это учебное заведение, отец любил говорить притчами и предпочитал те, в которых юношеская опрометчивость неотвратимо приводила к боли и лишениям. Шанс избежал обучения в отцовской школе, но не мог сказать с уверенностью, что слова старика не повлияли на все его поступки. Да и врачебная практика не располагала к беспечности. Он провел слишком много времени с людьми, для которых все изменилось за одно мгновение, за один вдох… от того, что они свернули влево, а не вправо, не увидели свет или не услышали сигнал, или, как Жаклин Блэкстоун, были виноваты лишь в недальновидности, которая ставит сердце вперед головы, и теперь Жаклин оказалась в больнице «Мерси Дженерал Хоспитал» в центре Окленда с переломом нижней стенки правой глазницы, ожидала операции, чтобы уменьшить давление на нижнюю прямую мышцу глаза, и это было второе, что произошло.

Новость ему передала Дженис Сильвер. Она позвонила, решив, что Шанс захочет быть в курсе, потому что Жаклин пришла к ней по его рекомендации. Она к тому же была очень зла и хотела наконец-то выговориться, раз уж Жаклин без страховки оказалась в окружной больнице, а также поинтересоваться, не согласится ли Шанс заглянуть к больной, чтобы лично оценить степень ее повреждений.

Шанс согласился. Он сидел у себя в кабинете, на столе перед ним лежала та самая книга, что он приобрел в присутствии Жаклин, очертания домов за окном скрадывал наползавший послеобеденный туман.

– Это работа ее бывшего? – спросил он.

– Не поверю, что чья-то еще.

– Но ты не знаешь точно?

– Она не говорит.

Шанс смотрел на туман. Он слышал вздох Дженис, слышал гнев в ее голосе.

– У нас был такой устойчивый прогресс, – сказала она. – Знаешь, этот сукин сын навещал ее раз в неделю. Она стала ему отказывать. И это работало. Джекки перестала появляться. Это наверняка он.

– А что она говорит?

– Говорит, спугнула вора во дворе своего кондоминиума.

– Полагаю, такое возможно.

– О, конечно, – откликнулась Дженис, – все возможно. Давай не будем исключать, что ее похитили инопланетяне.

Он отправился в больницу на следующий день, но не пошел прямо к ней, а вначале поговорил с ее лечащим врачом. Жаклин получила сотрясение мозга, но признаков кровоизлияния или структурных повреждений не нашли. Операция по освобождению зажатой мышцы была достаточно простой, и Шанс обрадовался тому, что Жаклин в хороших руках. А что до причины инцидента, тут еще требовалась дополнительная информация. Пока был только рассказ Жаклин о том, что кто-то неожиданно напал на нее на задворках дома, и все.

Он решил до поры отложить этот вопрос вместе с осмотрительным поведением, поддавшись импульсу и остановившись у ее палаты. Дверь была открыта, и на стуле возле кровати сидел широкоплечий мужчина с густыми темными волосами, одетый в серый костюм. Мужчина сидел спиной к двери, слегка подавшись вперед, держа Жаклин за руку, и негромко что-то говорил. Шанс мало что услышал, кроме имени «Джекки», после чего ретировался в сестринскую и затеял разговор с одной из медсестер, дожидаясь, когда мужчина уйдет. Заодно он отрекомендовался в качестве врача и продолжил расспросы о пациентке из палаты 141.

– Она испытывает сильную боль, – сказала ему медсестра. – И жалуется, что у нее двоится в глазах. Операция назначена на сегодня, на вторую половину дня.

– У нее много посетителей?

– Только муж, – сказала медсестра, извинилась и ушла к одному из пациентов.

Шанс был все еще в сестринской, когда мужчина вышел из палаты. Среднего роста, жилистый и широкоплечий, довольно красивый, подумал Шанс, и наверняка способный наделать немало бед своими кулаками.

Шанс полагал, что мужчина пройдет мимо, и удивился, когда тот остановился перед ним.

– Вы один из ее врачей? – спросил он.

Его черные глаза смотрели прямо и пристально. Шанс, конечно же, вспомнил, что перед ним детектив убойного отдела Окленда, и это определенно ощущалось – мужа Жаклин окружала какая-то аура значительности и некий намек на агрессивность. Шансу нетрудно было поверить, что перед ним полицейский. Ему нетрудно было поверить, что перед ним плохой полицейский.

– Я психоневролог, – сказал ему Шанс. – Лечащий врач попросила меня проведать пациентку.

– Вы только что были у ее палаты, что же не заглянули?

– Увидел, что у нее посетитель. Спешки не было.

– Не было? Не слишком-то это похоже на врачей, которых я знаю.

Шанс ничего не ответил и подумал, что мужчина, возможно, сейчас улыбнется, но он лишь посмотрел на него в ответ, бросил быстрый взгляд, а потом направился к лифтам в конце коридора. Шанс подождал, пока он удалится, и вернулся в палату Жаклин.

Женщина выглядела примерно так, как он и ожидал, учитывая характер и серьезность ран. Одна сторона лица сильно опухла и походила на сплошной синяк. При его приближении Жаклин слегка отвернулась, и Шанс заметил, что она плакала.

– Жаклин, – начал он, – мне так жаль…

– Пожалуйста, – сказала она, – вы должны уйти. – Она говорила сквозь сжатые зубы, смотря в стену, где сквозь маленькое грязное окошко виднелся Окленд.

Шанс дотронулся до ее руки, лежащей поверх одеяла.

– Вы поправитесь, – от волнения и беспомощности в голову лезли одни штампы. – Вам станет лучше, когда мышцу освободят, и вы перестанете видеть все в двух экземплярах.

Он попытался пошутить, но ей было не до шуток. Ее ладонь сжималась и разжималась, терзая небесно-голубое одеяло на кровати. Он слегка стиснул предплечье Жаклин. Ему хотелось взять ее на руки – такой слабой и болезненной казалась она сейчас, лежа в этой стерильной палате с пластиковыми занавесками и больничным покрывалом, с унылым видом на город. Сразу вспомнился их разговор в книжном магазине Беркли меньше двух недель назад, расписные стулья, выражение ее лица, когда она упомянула свою умершую собаку, притягательную улыбку, когда они стояли в очереди, чтобы заплатить за книги. У нее нежная душа, подумал он, нежная и добрая. Она уклонялась от его взгляда, уклонялась от его утешений. Истина заключалась в том, что операция освободит ее зажатую мышцу, но не избавит от человека, которого Шанс только что видел в палате, не избавит от того, кто склонился над ней, как вампир из малобюджетного фильма, и держал ее ладонь в своей руке, той самой, которой бил. Теперь, когда Шанс посмотрел этому человеку в лицо, он больше не сомневался в том, что Дженис права. Никакого грабителя, пробравшегося на территорию кондоминиума, не было. Это человек, которого он видел, плохой коп, подстерег свою шлюху, рассердившись на ее внезапное исчезновение.

За стенами больницы – такой унылой и серой, что скорее походила на тюрьму, чем на место, где лечат, – нависла мгла. Даже всегда радовавшие глаз городские пейзажи, открывавшиеся с моста между Ричмондом и Сан-Рафаэлем, казалось, сокрыл мрак. Шанс провел остаток дня в маленькой, чрезмерно теплой кухне бывшего стоматолога. Его нанял дальний родственник последнего, заподозрив, что имеет место ненадлежащее обращение с престарелыми, и попросив оценить, насколько старик уязвим для чужого влияния. Пациенту, Уильяму Фраю, который, впрочем, предпочитал, чтобы к нему обращались «док Билли», было девяносто шесть лет. В каждом ухе он носил слуховой аппарат и дышал с помощью кислородного баллона. Когнитивные и психологические тестирования растянулись на несколько часов. К тому времени, как Шанс снова оказался на улице, вызывающей такую же клаустрофобию, как крохотная кухонька дока Билли, послеобеденное время сменилось потемками, тротуары стали влажными от докучливого тумана, который Шанс в былые годы даже счел бы романтичным. Возвратившись в свою квартиру, он узнал из письма, что налоговое управление только что наложило арест на все средства, которые предстояло получить от продажи дома.

Было уже довольно поздно, но Шанс смог дозвониться до своего адвоката. Ситуация выглядела следующим образом: после бухгалтерской ревизии маленькой фотостудии его вскоре бывшей жены ее деятельностью заинтересовалось государство. Сам Шанс пару лет вкладывался в этот бизнес, чтобы помочь ему встать на ноги. Теперь все выглядело так, что эти деньги не учтены должным образом. У него нашли неподтвержденные расходы, у жены – не представленные в отчетах поступления. Будучи в браке, они подавали совместную налоговую декларацию, а теперь, расставаясь, оказались оба замазаны. Единственная разница между ними заключалась в том, что у него были деньги, пусть их общая сумма сейчас все уменьшалась и уменьшалась, а у нее – нет. Государство насчитало налоговых задолженностей и пеней на общую сумму в двести тысяч долларов. И, конечно, его ждали новые счета от юристов, которые всем этим занимаются. Он поблагодарил адвоката и повесил трубку.

Шанс сел, держа в руках письмо из налоговой – пальцы дрожали то ли от ярости, то ли от стресса, то ли от страха, – не в силах прогнать ощущение, что его бывшая супруга, самый близкий человек, мать его ребенка, сдала мужа. «Беда, чтоб ее, одна не приходит», – сказал он в никуда, почти сразу с известной долей досады представив, как нечто подобное могла бы сказать его мать. И как бы он возненавидел ее за это, за банальности и клише, за раздражающие назидания. Но потом решил, что все идет как должно… если протянуть на Земле достаточно долго, то в качестве награды превратишься в человека, которого презирал большую часть жизни…

Шанс взял из шкафчика над холодильником бутылку вина, купленную за три доллара в супермаркете «Трейдер Джо», нашел из чего пить, уселся в своей маленькой кухоньке, которая была лишь чуть-чуть менее тесной, чем у доктора Фрая, и взялся за отчет:

Уильям Фрай, дантист, 92 года, правша, тридцать лет на пенсии. Одинок, никогда не был женат, последние пятьдесят пять лет проживает в квартире на втором этаже в квартале Кастро, Сан-Франциско. Вопрос о возможном неподобающем обращении с престарелыми поднят в связи с женщиной, осуществляющей домашний уход за мистером Фраем, которой он, по всей видимости, передал более миллиона долларов в виде чеков из инвестиционного фонда…

И это все, на что он оказался способен. На большее не хватило духу. Только не сегодня. Вместо этого он принялся потягивать вино из до нелепости большого бокала, в котором когда-то давно смешивали коктейль «Ураган» из нью-орлеанского бара, – другой чистой стеклянной посуды Шанс так и не нашел, хотя искал долго. Он думал о том, что жена сдала его. Думал о Жаклин Блэкстоун и ее разбитом лице. Думал о тьме в людских сердцах. Вспомнил кое-что из сказанного доктором Билли во время их долгого послеобеденного бдения: «Вы не можете представить, каково это… девяносто два сраных года, и вдруг ты впервые влюбился. Деньги просто перестают иметь значение».

Шанс думал, что может легко представить, как чувствует себя человек, которому исполнилось девяносто два сраных года. К несчастью, это никоим образом не уменьшило его тревогу из-за собственных трудностей. Взгляд Шанса упал на французский гарнитур, громоздившийся в углу крошечной гостиной, и он решил продать его незамедлительно, и за самую большую сумму, которую только удастся выручить. И к такой-то матери все последствия. Это была совершенно несвойственная ему опрометчивость. Позднее он винил в своем решении дешевое вино в сочетании с тем простым фактом, что не смог тогда найти подходящего чистого стакана.

Ди

На следующий день была суббота, и он добрался до «Старинной мебели Аллана» сразу после восхода солнца. В салоне оказалось еще темнее, чем в предыдущие визиты, и так тихо, словно тут никого нет, хотя парадная дверь, выходящая на улица, была, как всегда, открыта. Он вошел. Голоса Карла не услышал и найти старика не смог. Он уже подумал, не встретит ли где-то тут кожаного курильщика крэка, но и тот отсутствовал. Шанс прошел к большому столу, у которого они рассматривали на ноутбуке фотографии его мебели, наудачу поздоровался в пространство, не получил ответа и двинулся в заднюю часть магазина.

Мерцающий голубой свет из дыры в стене привел его к мастерской Большого Ди. Подойдя ближе и заглянув в оконце, он увидел самого гиганта, который с портативной горелкой трудился над сияющим куском металла. Шанс немного подождал, наблюдая за работой. В этой сцене чувствовался какой-то архетипический аспект, который чем-то успокоил Шанса, и он, не желая мешать, смотрел, как большой человек, используя инструменты своего ремесла, решает поставленную перед ним задачу. Было в этом нечто безусловно материальное, относящееся к иным, ранним, а значит, возможно, более простым временам. Впрочем, Шансу тут же пришло в голову, что простые времена – понятие скорее ностальгическое, чем историческое, потому что жизнь на планете Земля никогда не была простой.

Он дождался, пока Ди прервется, и постучал по стене, чтобы привлечь его внимание. Ди положил вещь, над которой трудился, на верстак и подошел к оконцу, на ходу сдвинув на лоб ручищей в перчатке затемненные защитные очки.

– Док Шанс, – сказал он. Лицо его раскраснелось от трудов, по щекам струился пот, но голос был ровным и безразличным, как будто присутствие посетителя его вовсе не удивляло или удивляло совсем мало.

– Здравствуйте, Ди, – отозвался Шанс, надеясь, что говорит жизнерадостно. – Карл здесь?

– Сегодня он остался дома.

– Он здоров?

– Малость прихворнул, – ответил Ди.

Здоровяк был одет так же, как в день их знакомства, но без куртки, демонстрируя футболку с обрезанными рукавами, из которой торчали руки такой же толщины, как ноги Шанса. Надпись на футболке теперь тоже была видна – кровавые буквы гласили: «Искусство клинка».

– А-а, – Шанс засомневался, раздумывая. – Ну, полагаю, вы, наверно, тот человек, с которым мне все равно надо будет переговорить, хотя бы для начала. Вы помните мебель, которую мы вам показывали.

– Помню. Вы решили, что хотите ее починить?

Шанс улыбнулся формулировке здоровяка.

– Полагаю, можно и так сказать. Мне нужно знать, сколько это будет стоить, если придется платить авансом, или мы как-то это решим, когда вещи будут уже проданы?

– Оплату вы должны обсуждать с Карлом.

– Конечно. Как думаете, он появится в ближайшее время? Надеюсь, с ним ничего серьезного?

– Все будет нормально. Думаю, он появится через день-другой.

– Думаю, меня устроило бы, – сказал Шанс, – если бы мне не нужно было ничего предпринимать. Я бы просто привез мебель сюда. Уверен, мы как-нибудь договоримся. – Теперь, столкнувшись с незначительным препятствием, он понял, как сильно хочет продать гарнитур, и тут же добавил: – Только мне нужно помочь с перевозкой. У Карла должен быть кто-нибудь, кто этим занимается.

– Он вроде как сейчас проводит время именно с этими людьми.

– А может, у него и грузовик есть для таких целей где-нибудь тут, в мастерской?

– Был.

Шанс кивнул. Он уже понял, что Ди не из тех, кто распространяется о житейском.

– Вот что я вам скажу, – через несколько секунд добавил Ди, – идите в «Ю-Хол» [13] или еще куда, возьмите напрокат большой грузовик, чтобы можно было перевезти мебель за один раз. Могу помочь вам доставить ее сюда.

– Правда?

– Хоть сегодня, только грузовик найдите.

Шанс немного помедлил.

– Черт, – сказал он и счел необходимым устроить шоу, похлопывая себя по одежде. – Телефон дома забыл. Тут есть откуда позвонить?

Ди кивнул на дверь.

Шанс прошел в мастерскую.

Она оказалось довольно просторной, со множеством верстаков, заготовок, тисков и инструментов. В дальнем углу стояли раскладушка и деревянный ящик, играющий роль прикроватной тумбочки, на котором были аккуратно разложены личные вещи. На полу у раскладушки валялись книги, а вдоль стены в образцовом порядке выстроилось несколько картонных коробок. Большое напольное зеркало в деревянной раме, почти наверняка позаимствованное из коллекции Карла, выглядело частью обстановки, как и прикрепленный к кирпичной стене большой лист фанеры, на котором кто-то черной краской нарисовал очертания человеческого туловища более или менее в натуральную величину, надписав цифрами отдельные его участки. Шанс предположил, что они обозначают места, куда следует наносить удары. Общее впечатление было таково, что Ди тут не только работает, но и живет.

Пока Шанс изучал обстановку, Ди выкопал в недрах старой школьной парты с исцарапанной поверхностью потрепанный телефонный справочник Сан-Франциско, а потом указал на висящий на стене древний черный телефон.

– Вот, валяйте, – сказал он и снова занялся тем, что делал до того, как его отвлек Шанс.

Отделение «Ю-Хол» нашлось в Ной Вэлли. Не слишком близко, зато там уже во второй половине дня можно было взять грузовик. Шанс сказал, что арендует его, и подошел к верстаку.

– Порядок? – спросил Ди.

– Грузовик должен приехать к трем, во всяком случае так мне сказали. Вернусь на нем. Очень благодарен вам за помощь.

Ди кивнул. Он снова трудился над куском металла, только вместо горелки в руках у него теперь был молоточек, которым он обстукивал заготовку по краям.

– Могу я спросить, что это такое?

– Можете.

Шанс улыбнулся. Большой Ди определенно был не лишен чувства юмора, он поднял свою работу так, чтобы Шанс мог ее рассмотреть. Тот спросил, не топор ли это.

– Томагавк, – сказал ему Ди.

– Не знал, что есть какая-то разница.

– Топор – это инструмент. Томагавк – оружие.

– Это в наши-то дни?

– Пусть вас это не удивляет, – ответил Ди.

– Для себя делаете?

– Приятелю… он в Афганистан возвращается.

Шанс вспомнил их первую встречу, военную куртку с нашивкой «РЕЙНДЖЕРЫ».

– Вы там были?

Ди кивнул.

– Когда вы вошли, я закалял горелкой лезвие. Тут так же, как с ножом. Нужно тонкое лезвие, чтобы оно могло резать, твердое, но не хрупкое. – Он снова поднял томагавк. – Мы с приятелем уже две поездки эту штуку отлаживаем. Он рассказывает мне, какова она в деле, и как, по его мысли, можно сделать ее еще лучше. А я соответственно ее переделываю.

Шанс на миг задумался, воображая, как на практике может выглядеть подобное сотрудничество.

– Мне лучше выйти встретить машину, – сказал он.

Транспортировка заняла куда больше времени, чем предполагалось, грузовик оказался куском дерьма с дрянными амортизаторами и пружинами, торчащими из обтянутых искусственной кожей сидений, тени уже удлинились в вечернем свете, когда Шанс и Ди наконец выехали на Грейт-Хайвей [14], трясясь на древней колымаге, влившись в число тех, кто в вечерний час пик маневрировал между рядами автомобилей на каждом перекрестке, пытаясь попутно не задеть детей с рюкзаками и мобильными телефонами, переходящих дорогу в неположенных местах, китайских рабочих, разгружающих рыбу на углах перед конкурирующими бакалейными лавками, и татуированных подростков в смешных шапочках на грохочущих скейтбордах. По пути им встретился даже парень с доской для серфинга, он шел в направлении пляжа Оушен-бич, но выглядел при этом слегка растерянно, и тут старый грузовик как по команде издал громкий хлопок, возвещая об их появлении…

Большой Ди вздрогнул, как будто в него выстрелили, а Шанс рассмеялся. Просто не смог сдержаться.

– Мы прямо как Джоады.

– Какие, на хер, Джоады?

– Из «Гроздьев гнева».

Ди молча смотрел на него.

– Великий роман о Великой депрессии, и кино по нему неплохое сняли. Джон Форд, Генри Фонда. Джоады – это фамилия семьи фермеров, которая переезжает из засушливых районов в Калифорнию, и все их имущество умещается в кузове старого грузовика. Я сейчас веду, наверно, такой же грузовик, как у них был.

– Просто здорово, – сказал Ди, вот только радостным он не выглядел.

Конечно, поблизости от дома Шанса подходящей парковки не было. Как не было ни малейшей возможности, учитывая высоту и ширину грузовика, загнать его в общий подвальный гараж. Шанс, как мог далеко, впихнул переднюю часть машины на узкую подъездную дорожку, включил тормозные огни и аварийку, предупреждая водителей о том, что тут им придется маневрировать, и вылез из кабины.

Поднимаясь по узкой лестнице, он слышал, как сзади пыхтит и отдувается Ди. К тому времени, как они добрались до квартиры и остановились, глядя на мебель, здоровяк опять раскраснелся и вспотел, как в своей мастерской, и Шанс начал опасаться, что лестница в сочетании с тяжелыми вещами окажется перебором, и желание Ди все сделать за раз, учитывая его вес и откровенное отсутствие вентиляции, может стать роковой ошибкой. Дело могло закончиться и инсультом.

– Хотите воды? – спросил Шанс, а сам подумал, не лучше ли дать парню отдохнуть, и попытался вспомнить, когда последний раз оказывал первую помощь.

– Забудьте, – сказал ему Ди, – и берите вот это.

Он кивнул на кресло, направившись к письменному столу, самой большой и тяжелой части гарнитура. Не дожидаясь ответа Шанса, нагнулся, ухватился за стол, прижал его к груди, словно это была всего лишь складная ломберная безделушка, и направился к выходу. Шанс последовал за Ди, глядя, как тот с трудом спускается с мебелью по узкой лестнице, поворачивая ее то так, то сяк, а в одном месте, перед выходом из дома, даже поднимает над головой. Поставив свою ношу в кузов, он повернулся к Шансу, который все еще держал в руках кресло.

– Вы оставайтесь тут все это дерьмо завернуть-пристегнуть, а я притащу остальное.

Именно так они и поступили. К тому времени, как Шанс закутал стол маминым одеялом и закрепил его у борта грузовика брезентовыми ремнями, Ди уже вернулся с книжной полкой. А когда Шанс покончил и с ней, Ди принес оставшееся кресло. Он запыхался ничуть не больше чем вначале, но и не меньше.

Пока Шанс возился с гарнитуром, кто-то из водителей начал сигналить. Движение тут всегда было трудным, а грузовик замедлил его еще сильнее, успешно превратив двухстороннюю улицу в однополосную, поэтому автомобилистам приходилось по очереди объезжать выпирающий на проезжую часть кузов. Для местных жителей в происходящем не было ничего необычного. Но и сигналили тут тоже часто, а один из водителей, кажется, принял задержку за личное оскорбление. Он сидел за рулем темно-серого с синевой «БМВ», большого, с тонированными стеклами, и жать на клаксон начал, когда между ним и грузовиком оставалось еще машины три. Чего он надеялся этим добиться, непонятно, но все сигналил и сигналил, и даже вдохновил еще двух или трех водителей к нему присоединиться.

Шанс прошел в заднюю часть кузова, откуда можно было посмотреть в глаза водителю, молодому, толковому с виду парню в белой рубашке с закатанными рукавами. Шанс развел руками, как бы спрашивая его: «Что я, по-твоему, должен делать? Ну вот так дело обстоит, да». В ответ водитель показал ему средний палец. Шанс вернулся к прерванному занятию.

К тому времени, как Ди пришел с последним креслом, «БМВ» почти дополз до задней части грузовика, а его водитель теперь перемежал гудки с ругательствами. Ди поставил кресло в кузов и как ни в чем не бывало шагнул на проезжую часть, эффектно заблокировав дорогу сигналящему автомобилю, водитель которого уже собирался объезжать грузовик. «БМВ» резко остановился. Водитель снова принялся бибикать, размахивать руками и двигать нижней челюстью. Ди просто стоял и смотрел на него. В какой-то момент парень за рулем, кажется, понял, что к чему, и на улице воцарилась глубокая тишина. Водитель посидел, ожидая, пока проедут несколько встречных автомобилей, потом попытался сдать назад настолько, насколько позволяла выстроившаяся позади него очередь из пятнадцати машин, и вывернул колеса, словно это каким-то образом могло помочь ему сбежать отсюда. Ди в ответ сделал один шаг к машине и еще один вправо. Позиция водителя была теперь до боли, до изумления очевидна. У него было три возможности. Он мог переехать стоявшего перед ним человека; несомненно, сердце подсказывало ему именно это, но поступить так было бы неразумно, учитывая количество свидетелей и особенности движения, которые не позволили бы ему уехать далеко и быстро. Он мог, конечно, выйти из машины. И наконец, мог сидеть в ней и помалкивать, пока всем и каждому не станет ясно, что он – конченый дебил. Неудивительно, что парень выбрал третий вариант. Выдержав уместную паузу, Ди отошел в сторону, и скандалист тихонько поехал дальше, руки на руле, глаза тупо вперед.

Шанс как раз закончил с мебелью. Он еще раз поднялся наверх, чтобы напоследок взглянуть на квартиру и запереть дверь. Когда вернулся, Ди ждал на пассажирском сиденье в кабине грузовика. Шанс сел за руль. Целый квартал они проехали молча.

– Это было неплохо, – сказал наконец Шанс, имея в виду происшествие на улице. На самом деле он с трудом сдерживал радостное возбуждение.

Ди кивнул, откинул голову на металлическую решетку за сиденьем, и закрыл глаза.

– Такие идиоты меня всегда радуют.

Сдуревший от любви

В последующие дни Большой Ди, предположительно, трудился над мебелью Шанса, Карл по-прежнему отсутствовал по неизвестным причинам, Шанс бегал по делам и продолжал работать с доком Билли. В шкале депрессии Бека Билли согласился со следующими утверждениями:

• Я часто чувствую себя расстроенным и печальным.

Я тревожусь о будущем больше обычного.

У меня чаще, чем у других, бывают неудачи.

Я не получаю такого же удовольствия от жизни, как раньше.

Я чувствую, что могу быть наказан.

Я плачу чаще обычного.

По большей части я утратил интерес к другим людям и вещам.

Я не считаю себя таким же полезным и результативным, как раньше.

Я сплю гораздо больше обычного.

Я устаю гораздо быстрее, чем раньше.

Секс интересует меня меньше, чем раньше.

Шанс зафиксировал результаты теста как 13/63, что соответствовало умеренному уровню депрессии. Он мог бы сказать то же самое о себе, но о таком старался не думать. Пил больше обычного, и это его тревожило. Поглядывал в сторону лексапро [15], но с этим вариантом решил повременить, посчитав некой формой капитуляции перед отчаянием, – о чем никогда бы не сказал тем многочисленным пациентам, которым без колебаний назначал препарат. Также он все не мог решить, что делать с доком Билли. Симпатии Шанса были на стороне старика, но игнорировать профессиональные соображения он не мог. Доходы Шанса сейчас в большей или меньшей степени зависели от его репутации как эксперта, причем в таких делах, как случай доктора Билли, а, кроме шкалы депрессии Бека, он провел уже кучу тестов. По совокупности показателей он не мог утверждать, что проблемы доктора Фрая с вниманием, концентрацией и памятью были результатом эмоционального потрясения, то есть вмешательства в его личную жизнь со стороны родственника, который – Шанс не сомневался – был довольно-таки дальним и интересовался только деньгами Билли. Когнитивные функции старика определенно катились под горку.

Другим действующим лицом этой пьесы, сиделкой и главным подозреваемым, была Лорена Санчес, раньше она жила в мексиканском штате Оахака и, как ревностная католичка, частенько молилась в присутствии Билли. На просьбу описать ее внешность последний ответил, что она пяти футов ростом и весьма дородна. Они сидели в кошмарной кухоньке, доктор Шанс и доктор Билли, при закрытых окнах, опущенных жалюзи и включенной на триста пятьдесят градусов [16], «чтобы было потеплее», духовкой. Старший доктор развлекался со слуховыми аппаратами, которые описывал соответственно как «япошкина работа» и «дерьмо бесполезное». Возле него стоял зеленый кислородный баллон и периодически негромко пощелкивал, словно внутри него томились крохотные существа, возможно даже, пришельцы-инопланетяне, которые пытались выйти на связь с внешним миром, частью которого в той или иной степени был и сам Шанс.

– Штука в том, – сказал ему Билли, – что, когда она принарядится… – Он потряс рукой, будто отряхивая от воды кончики пальцев, и поднял брови. – Первый раз я ее такой увидел… мы были в «Бейгл-Хаус», в Ломбарде, и я сказал ей… я сказал ей, какая она красивая.

– И как она отреагировала? – спросил Шанс.

Старик ненадолго задумался.

– Взяла меня за руку, – сказал он тихо. Его глаза слезились. – «Я никогда не встречала такого, как вы», сказала она мне. – Он помолчал, глядя на Шанса. – Она так и думала на самом деле. Это я вам точно говорю. Она хотела, чтобы мы поженились. И сейчас хочет. Можете в это поверить? Она говорит это на случай, если возникнут финансовые проблемы. – Билли шлепнул ладонью по колену. – Мы влюбились друг в друга, – сказал он. – И да, я знаю, тут может быть какой-то скрытый motus [17], чтоб его. Боже милостивый, мне же девяносто три года. А ей пятьдесят три. Но тут другое – вот в чем суть-то. Она – настоящая, то что надо. А если нет, значит, настоящих вообще не существует, не в этой жизни.

Слова о том, что «тут другое», Шанс склонен был отнести к состоянию подлинной влюбленности; от такого полупьяного молодого доктора потянуло на философию:

Ницше утверждал, что «в конце концов, мы любим наше собственное вожделение, а не предмет его» [18]. Исходя из этого, если рассматривать ситуацию несколько отстраненно, можно сказать, что благодаря отношениям с Лореной Уильям чувствовал себя нужным, обихоженным и защищенным. К тому же он впервые в жизни испытал эйфорию влюбленности. К его чести, он способен признать, что на каком-то уровне знает и об этом, и о том, что им манипулируют. Тем не менее в конечном счете он возвращается к вопросу: «Чего стоят деньги без любви?»

Шанс приговорил еще одну бутылку вина за работой, пытаясь составить заключение по доку Билли, с которым только сегодня провел четыре с половиной часа в маленькой, похожей на сауну квартирке. Теперь он сидел у себя дома, который угнетающе походил на жилище престарелого стоматолога, за исключением разве что жары. Билли прожил на одном месте пятьдесят пять лет, одинокий и нелюбимый. Мало удивительного, что он влюбился в дивную Лорену, пусть та даже низкорослая и в теле. «Признавая наличие в данном деле убедительных свидетельств, говорящих о неподобающем обращении с пожилым человеком, – продолжал Шанс, отчаянно ища слова для благоприятной формулировки, способной смягчить унижения, которых Билли еще натерпится от времени, мира и родственника из Орегона, – не следует также исключать возможности того, что на определенном уровне Уильям Фрай нанял Лорену для своих целей, что он в каком-то смысле оставил ее при себе для того, чтобы подвергнуть себя ненадлежащему влиянию, потому что хотел испытать в ее обществе любовь, удовольствие и чувство защищенности. Я убежден, что Уильям на самом деле помнит несколько больше, чем утверждает. По существу, он был партнером в укрывательстве, заговорщиком, соучастником, который теперь хочет защитить Лорену от последствий, что по закону влекут ее действия… – Выходило как-то ненаучно, Шанс прервался, а потом попробовал снова: – Несмотря на очевидную физическую немощь… и вполне очевидную необходимость назначения финансового надзора… доктор Фрай до сих пор в значительной мере сохраняет чувство собственного достоинства и осознает свои проблемы…»

В конце концов Шанс вздохнул и отложил заключение в сторону. Как-никак, человек в его положении мог сделать немногое. Чему быть, того не миновать, и оставалось надеяться лишь на то, что старик найдет способ уйти с достоинством, выйдет на обреченный, но героический последний рубеж… что угодно, только не умрет, одуревший от любви, прикованный к постели в обществе кислородного баллона, в свои девяносто два наконец-то став похожим на всех своих собратьев по несчастью.

Однако когда он попытался представить, каким может оказаться последний рубеж дока Билли, то обнаружил, что не может этого сделать, и его мысли обратились, как очень часто бывало в последнее время, к Жаклин Блэкстоун. В сущности, она уже опасно подобралась к тому, чтобы заменить Мариэллу в качестве объекта сезонной одержимости. Может, она тоже, как и док Билли, только по причинам более темным и извращенным играла роль партнера в укрывательстве, заговорщика, соучастника, который желает защитить некогда любимого человека от полагающихся по закону последствий его действий? Не успев задать себе этот вопрос, он уже возненавидел себя за него. Шанс думал о водителе, которого победил в психологической дуэли Большой Ди. По сути, он не мог отделаться от ощущения, что он также жидко обделался в больнице, оказавшись бессильным перед лицом мучителя Жаклин. Как, гадал он, поступил бы в такой ситуации Большой Ди, зная то, что знал Шанс? Тут он, как школьник, начал фантазировать о мести, наглядной, с изрядным объемом кровопусканий. Этот Блэкстоун так просто не уехал бы. И одним синяком под глазом не отделался. В мечтах Шанса полицейскому выбивали зубы, вспарывали живот, его душили, кастрировали, ну и просто убивали. На следующий день, в полдень, Шанс отправился осведомиться насчет своей мебели.

Как и раньше, парадная дверь салона была открыта, в здании царила темнота, а покупателей не было. Не обнаружив никаких следов Карла, Шанс направился прямо в дальнюю часть магазина. В мастерской Ди горел свет, но здоровяк на зов не откликнулся. Нагнувшись, чтобы заглянуть в узкое окошко, через которое их с Ди когда-то представили друг другу, он увидел, что задняя дверь, выходящая в переулок, открыта, и оттуда льются косые лучи желтого света. Шанс осмелился войти на территорию Ди и двинуться на улицу. Попутно заметил свою мебель, которая довольно беспорядочно, как показалось ему, громоздилась в углу. Если Ди и начал работать над отделкой и реставрацией, это было пока незаметно.

Здоровяк сидел в переулке на опрокинутом ящике, рядом с ним лежал пакет из какого-то местного фастфуда, в одной руке Ди держал большую диетическую колу, в другой – томик «Гроздья гнева» и смотрел, как приближается к нему Шанс.

– «Тогда ты меня и в темноте почувствуешь, – сказал Ди вместо приветствия. Он не сверялся с книгой. – Я везде буду – куда ни глянешь. Поднимутся голодные на борьбу за кусок хлеба, я буду с ними. Где полисмен замахнется дубинкой, там буду и я. Ребятишки проголодаются, прибегут домой, и я буду смеяться вместе с ними – радоваться, что ужин готов. И когда наш народ будет есть хлеб, который сам же посеял, будет жить в домах, которые сам выстроил, – там буду и я» [19].– Он сделал паузу и посмотрел в книгу. – Может, пропустил чего-то.

– Мне примерно так же помнится, – сказал Шанс. – Это очень хорошо.

– Когда кто-то упоминает что-нибудь, чего я не знаю – книгу или еще что-то, вроде бы интересное, – я это нахожу и проверяю, о чем идет речь.

– Замечательная черта, – сказал Шанс. Он сел на бетонную ступеньку возле ящика.

Ди закрыл книгу и посмотрел на него:

– Как оно, братишка? Еще какую-то мебель надо перевезти?

– Вряд ли. Разве что пару мудаков обработать, как того парня в «БМВ».

Шансу лестно было думать, что тот случай на дороге вроде как связал их неким подобием мужской дружбы. А что до бесчисленных фантазий, на которые вдохновил его этот эпизод, так он оставит их при себе. Шутка про мудаков была максимумом, который он мог себе позволить, но Ди так этого не оставил.

– Кого? – спросил он, и Шансу показалось, что здоровяк не шутит.

Шанс чуть не рассказал о Жаклин Блэкстоун и ее хищнике-муже, плохом полицейском, но тут верх взяло здравомыслие. Господи боже, речь ведь об оклендском детективе из убойного отдела! У него дорогой костюм, пушка и полицейский жетон. Этот парень, как убедился Шанс, везде как дома, он знает, как устроен мир, как делаются дела, и как они не делаются. Человека вроде Ди он просто уничтожит, возможно не физически, не в драке, но уничтожит все равно, а заодно с ним и Шанса, растопчет ботинками и даже не споткнется.

– Да полгорода таких, – сказал он, сводя все к шутке. – Как дела с моей медью?

Ди, казалось, был несколько разочарован. Он продолжил разговор с куда меньшим энтузиазмом:

– Дайте мне немного времени найти то, что нужно. От силы день-два, и я смогу начать. Неделя где-то на все про все уйдет.

И тут появился Карл Аллан и спросил:

– Неужели к нам доктор пришел?

Он стоял в дверном проеме, ведущем в мастерскую Ди, с одутловатым лицом, распухшим носом и темными полумесяцами под глазами, щегольская соломенная шляпа в стиле хипстеров за пятьдесят сдвинута на затылок, не скрывая выглядывающие из-под нее белые бинты. Старик опирался на деревянную трость с вычурным серебряным набалдашником.

– Мне показалось, я слышу ваш голос, – сказал он. Он смотрел на Шанса и старательно улыбался.

Тот немедленно вскочил:

– Боже мой, что случилось?

Карл отмахнулся:

– Не повезло немного. И глазом моргнуть не успеете, как я буду в полном порядке. – Прежде чем Шанс успел что-то вставить, он продолжил: – Рад видеть, что вы привезли мебель. Я уже поговорил с двумя покупателями, которые могут ею заинтересоваться.

Интересно, подумал Шанс, их интересуют копии или оригиналы? И кто эти потенциальные покупатели, частные лица или дилеры? Наверное, лучше уточнить. Но ведь он уже привез гарнитур. Курс выбран, и, посмотрев на себя в этом переулке как бы со стороны, Шанс впервые в своей жизни, всегда отличавшейся верностью законам, почувствовал себя соучастником преступления. А потом он вдруг на мгновение ощутил необъяснимую радость и еще раз посмотрел на своих подельников: один с целый Техас размером, булькая, высасывал через соломинку последние капли диетической колы, второй, тощий, в вискозной клетчатой куртке, стоял с перевязанной головой – отчаянные под стрехой [20].

– Если вы тут закончили, – сказал Карл, прерывая его грезы, – пройдем в дом. Нужно заполнить кое-какие документы.

– Документы? – спросил Шанс. Он не был уверен, что ему нравится, как это прозвучало.

– Мы хотим документально оформить мебель, – сказал ему Карл. – Нам нужна ваша подпись.

Перспективы что-то подписать оказалось достаточно, чтобы заглушить внезапный восторг. Официальные бумаги сразу вызвали призраки адвокатов и судов, которые, в отличие от фантазий, весьма реальны и принадлежат к реальной жизни. Ди выбрал этот миг, чтобы еще раз булькнуть через трубочку. Бог мой, подумал внезапно Шанс, что я наделал? Очевидно, это та самая неспособность мыслить здраво, о которой предупреждал отец. Все провалится. Это же очевидно. Его поймают. И к уже существующим искам добавятся новые. Жизнь окончательно превратится в дерьмо.

– Вы, молодежь, беседуйте дальше, – сказал Карл, – когда дозреете, я буду тут. – Он неуверенно развернулся в проходе и ушел, тяжело опираясь на трость.

– И что с ним случилось. – не в силах скрыть отчаяние, спросил Шанс Ди.

– Пацан отделал.

– Пацан, которого я тут видел? Кожаные штаны, остроносые ботинки?

– Наверно.

– А он что, не один?

Ди рассмеялся:

– Думаю, вы поняли, у старика к ним слабость, но полагаю, да, это сделал тот, которого вы видели, он, мать его, фаворит месяца. Пацан денег хотел. Карл сказал «нет». Пацан и два его дружка пришли сюда, отхерачили Карла и сперли кое-что из вещей.

– Боже. – Шанс пересел на ступеньку выше. – Что они взяли? – Он представил себе, что произошло бы, если бы его мебель оказалась тут на неделю раньше, и как все могло бы обернуться, если бы они вернулись, чтобы прихватить чего-нибудь еще.

– Пару антикварных стульев и немного денег из стола…

– Он обратился в полицию?

– Он обратился ко мне. И что меня особенно расстраивает – они ведь явились, когда меня тут не было, и, думаю, специально все так и спланировали. Этот гондон мелкий знает его привычки. И мои, думаю, тоже. С этим дерьмом надо поосторожнее.

– С каким дерьмом? – спросил Шанс. – Не уверен, что улавливаю.

Ди поглядел на него:

– С привычками. На том же месте, в тот же час. Это все равно, что с мишенью на спине расхаживать.

Шанс подумал, что Ди понес что-то странное, неприятное, похожее на то, о чем говорили некоторые его пациенты, страдающие параноидальным бредом. Он оставил свои наблюдения при себе и кивнул, словно соглашаясь с тем, что это весьма здравая позиция.

Ди махнул в сторону здания за их спинами:

– Все барахло снова тут – вот что я хотел сказать.

– Барахло, которое украли?

Ди кивнул.

– Вы его забрали?

– Его и еще кое-что.

Шанс ждал.

– Надо же, чтобы все как-то окупилось.

Шанс потряс головой, представляя, что это может означать.

– Вас послушать, так все легко прошло.

– Довольно легко.

– Они не были вооружены? Не пытались защищаться?

Ди пожал плечами:

– Пацан меня знает. – Сняв с диетической колы пластмассовую крышечку, он заглянул в стакан, видимо желая убедиться, что там ничего не осталось. – Один из его дружков решил, что может попытать счастья с бейсбольной битой.

Шанс громко рассмеялся. Он подумал о водителе «БМВ», потом о детективе Блэкстоуне, развлекаясь фантазиями.

– Не самая лучшая идея, что-то мне подсказывает.

– Ему следовало бы ограничиться бейсболом.

– И что потом?

Ди встал на ноги, зашвырнув оставшийся от ленча мусор в стоявшую поблизости урну.

– Потом он ушел, – прежним будничным тоном сказал он.

Шанс подождал, не добавит ли Ди еще что-нибудь, но тот, казалось, закончил и теперь пялился на урну, будто увидел в ней что-то интересное.

– Когда вы говорите, что он ушел… – начал Шанс, но оборвал себя.

Он подумал, что сейчас, кажется, лучше не задавать вопросов, иначе можно получить ответы. И что, вообще говоря, он знал?

В конце концов Шанс подписал документы и уехал. Забавно, думал он, снова оказавшись на улице, которая казалась теперь удивительно мирной из-за странного отсутствия праздношатающихся юнцов, как эти короткие посещения магазина старой мебели могут заставить под новым углом посмотреть на жизнь. Пройдя по городским улицам, он вернулся в свой офис и обнаружил в приемной Жаклин Блэкстоун, задумчиво смотревшую на облака за окном. На носу у нее была серебряная шина, синяки под глазами, не в пример кровоподтекам старого антиквара, выцвели, а сами глаза, как он впервые заметил, были редкого, прекрасного золотисто-коричневого, почти желтого оттенка. Прямо как у кошки, подумалось ему.

Консультация

Шанс делил офис на Полк-стрит с тремя другими докторами: Салком, Марксом и Хейгом. Джейкоб Салк был психиатром, специалистом по манипуляциям сознанием, культам, промыванию мозгов и неправомерному воздействию. Давид Маркс – психоневрологом, которого Шанс знал еще по университету. Как и Шанс, он был мужем и отцом. Правда, в отличие от Шанса, разводиться не собирался. И наконец, Леонард Хейг. Сорокапятилетний Хейг, самый преуспевающий среди них, невролог с личным состоянием, который специализировался на услугах для крупных страховых компаний. Недавно он приобрел дом на юге Франции. По слухам, был замечательным теннисистом и удачливым сердцеедом. Не считая нескольких случаев, когда Шанс и Хейг в качестве экспертов противостояли друг другу в суде, они почти не разговаривали между собой. Тем не менее именно Хейг предупредил Шанса о приходе Жаклин Блэкстоун.

– Я только что направил к вам в приемную пациентку, – сказал он.

Они стояли в коридоре перед черно-белой фотографией определенно невменяемой старухи, сидящей в крошечной комнатушке без окон. В комнатушке было пусто, как в тюремной камере, если не считать вереницы бумажных куколок, неизвестно за какой надобностью подвешенных над почти лысой головой женщины.

Шанс лишь поднял брови. Ему показалось крайне необычным, что Хейг не счел ниже своего достоинства кого-либо куда-либо направить.

– Она по ошибке зашла ко мне, – сказал ему Хейг. – Я попытался ее удержать, но какого черта? Она хотела к вам.

– Ну… полагаю, тогда я должен вас поблагодарить, – проговорил Шанс.

– Или, по крайней мере, оказать мне ту же любезность. – Хейг склонился к изображению невменяемой старухи, в котором Шанс опознал работу их главного парковщика Жана-Батиста Марсо.

Жан-Батист приехал из Парижа и студентом изучал антропологию и медицину. Полученная в возрасте двадцати четырех лет травма головы с образованием рубца в задней части лобной доли головного мозга сделала из него страдающего судорогами эпилептика вроде святого Павла, в результате чего он оставил академическую учебу ради менее исхоженных дорожек. Одним из его увлечений стала фотография, и через сорок с лишним лет после несчастного случая у него собралась внушительная коллекция портретов надменных помешанных индивидов в различных стадиях физического и психического упадка, которыми он периодически норовил украсить стены здания.

– Опять он за свое, – сказал Хейг, имея в виду снимок. – Думаю, может быть, на этот раз вы сможете с ним поговорить?

Новая работа вызывала у Шанса сомнения. С одной стороны, портрет по непонятным ему самому причинам заинтриговал его. С другой – от него хотелось повеситься. Что касается самого Жана-Батиста, тут Шанс не колебался: он считал его одним из скрытых сокровищ города, эдаким странствующим святым, посвятившим себя поиску сюжетов и вещей с пока еще не выявленной ценностью. Он в одиночестве жил в крошечной полуподвальной квартирке, полученной вместе с работой благодаря договоренности с хозяйкой здания, древней, сказочно богатой китаянкой; что конкретно их связывало, было неясно, хотя Шанс подозревал, что тут не обошлось без некой формы нелегальной психотерапии, с применением медикаментов или без такового, особенно если учесть, что Жан-Батист, не имея соответствующих документов, то и дело принимал пациентов, склонных к путешествиям в астрале и беседам с мертвыми. Но даже гипотеза Шанса была совершенным домыслом, договоренность явно существовала, и любые попытки некоторых арендаторов избавиться от француза кончались плохо. Его защищали сверху.

Но странные снимки были лишь частью проблемы. Когда дело доходило до парковки автомобилей, Жан-Батист не делал разницы между последними моделями «порше», «бимеров», «мерседесов», «рендж роверов» и «ауди», наводнявшими подземную стоянку, и «Олдсмобилем Катласс» 1989 года, на котором теперь ездил Шанс. (У жены остался «лексус», а свой «олдс» он нашел на Крейгслисте [21]). В то время как другие парковщики почти единодушно стремились припрятать эту скрипучую развалюху подальше, Жан-Батист ставил ее на самые соблазнительные места. Этот акт милосердия давал некоторым, в том числе и Хейгу, повод подозревать Шанса и француза в каком-то особом союзничестве.

– У него эти штучки в духе Дианы Арбус [22] достигли новых высот. Или, наоборот, глубин, – продолжил Хейг. – У нас пациенты в окна повыскакивают.

Шанс разглядывал изображение сумасшедшей. Хотя за месяцы, прошедшие с появления Жана-Батиста в подвале их бизнес-центра, и особенно из-за собственного развода, Шанс начал даже получать удовольствие от примеров деятельности чужой расторможенной психики – такое сильное, что не признался бы в нем своим более профессиональным коллегам, – верным также было и то, что Жан-Батист являлся вещью в себе и от чужого влияния зависел не больше чем погода, да и радостей в жизни Шанса в последнее время осталось так мало, что он старался получить их где только мог.

– Не знаю, – сказал он, устремив глаза на женщину, – мне вроде как нравится.

Хейг лишь взглянул на него.

– Что-то есть в этих куколках. В смысле просто подумайте об этом, – и он снова направился к своему кабинету.

– Ну и хер тогда с вами, – крикнул Хейг ему вслед. – Вот она придет опять… и оставлю ее у себя.

Шанс отмахнулся.

– Может, это тебя нужно познакомить с Большим Ди, – сказал он, отойдя подальше, чтобы его не услышали, и снова погрузившись в фантазии. – Темной ночью в темном переулке. Да, и захвати бейсбольную биту.

Он увидел ее со спины сквозь одну из располагавшихся по бокам от двери прямоугольных стеклянных панелей. На ней были ботинки, джинсы и длинный серый свитер. Она смотрела в окно, и его снова, как в книжном магазине, удивили ее рост и осанка. Непонятно, как она умудрилась спрятать их в свой первый визит, за туфлями на плоской подошве, безвкусным платьем и скучной прической.

Когда он вошел, она обернулась, выставив на обозрение шину на носу и синяки. Люси, молодая женщина, которая работала у Шанса офис-менеджером и секретарем, бросила на него ведьмачий взгляд из-за своей стойки. У нее был как раз подходящий для этого рост – ровно пять футов. Иногда, глядя на Люси через комнату, можно было увидеть лишь голову от макушки до глаз. Рыжеволосая, она носила очки в роговой оправе вроде тех, что когда-то так нравились Бадди Холли. Кожа ее была молочно-белой, чистой, словно свежевыпавший снег, если не считать татуировки на всю руку, экстремальной, но искусно выполненной по мотивам поздних работ Дали, с тающими часами и змеями в саду. Татуировка исчезала под одеждой, но, похоже, рукавом дело не ограничивалось, хотя Шанс и не знал, что там. Под нижней губой Люси сиял маленький серебряный лабрет. Одеваться она предпочитала в винтажные наряды из секонд-хендов и «Конверсы», но умело их сочетала. Прежде чем найти себя в качестве студентки кафедры психологии университета Беркли, она изучала искусство в Хантер-колледже Нью-Йорка. Люси была даже довольно сексапильна на свой, богемно-наркоманский лад. Наверно, поэтому он ее и нанял. Нет, конечно, были и другие причины, но ему нравилось видеть, как она сидит за большой изогнутой стойкой и приветствует заходящих в кабинет пациентов. По схожим причинам люди держат дома экзотических птиц. Ее многоцветие наполняло помещение.

– Вас ожидают Дженкинсы, – сказала Люси. Она произнесла это с чувством, косясь на избитую Жаклин. – Я сказала миссис Блэкстоун, что ей следует записаться на другое время.

– Все нормально, – сказал Шанс, – я разберусь.

– Дженкинсы ждут уже полчаса.

– Пожалуйста, скажи им, что я приму их буквально через минуту.

Люси смотрела на него ровно столько, сколько понадобилось, чтобы продемонстрировать неодобрение, а потом сделала, что ей велели.

Шанс пересек помещение и подошел к Жаклин. Синие круги залегли под ее желтыми кошачьими глазами.

– У меня сейчас прием, – сказал он.

– Мне уйти?

– Я имел в виду, что это, возможно, займет какое-то время.

Она смотрела в окно, словно стараясь справиться с чувствами.

Дженкинсы были семейной парой с двумя маленькими детьми. Ральфу Дженкинсу было тридцать девять лет. Прошло два года с тех пор, как ему сделали вторую трепанацию черепа с последующей радиотерапией из-за злокачественной опухоли головного мозга. После операции у него начались трудности с подбором слов и ухудшилась моторика правой руки. Шанс порекомендовал как логопеда для восстановления речи, так и психотерапевта, чтобы помочь решить психологические проблемы, возникшие в результате рака мозга. Все это произошло в начале года. На прошлой неделе Дженкинсы записались на повторный прием. Шанс догадывался о причинах, но точно уверен не был. Скорее всего, прием займет где-нибудь от часа до двух. С тех пор как Шанс обзавелся частной практикой, он всегда старался уделять своим пациентам побольше времени. Зачастую те находились в плачевном состоянии. Были растерянными, испуганными, озлобленными. Вселенная поторапливала их на выход. Им совершенно не требовалось, чтобы он поступил так же.

– Сколько у вас времени? – спросил он у Жаклин.

Он знал, что Люси наблюдает за ними со своего поста в приемной.

– До вечера. Простите, что я явилась вот так…

Он поднял руку:

– Ничего страшного. Здесь ждать скучно. Внизу, в конце квартала, есть маленькое кафе. Почему бы вам не подождать там, за чашкой кофе? – Он бросил взгляд на столик в приемной. – Возьмите журнал. Я смогу присоединиться к вам через час или около того. – Посмотрел на часы. Начало первого. – К четырем я должен буду забрать дочь, но у нас будет время поговорить.

Она взгляну ему прямо в глаза:

– Вы очень добры. – Ее пальцы теребили пуговки на свитере. Шанс заметил, что кожа вокруг ногтей больших пальцев ободрана, словно она ковыряла ее или обкусывала. – Если мне придется уйти, я позвоню вам в офис. Но постараюсь дождаться.

– Было бы хорошо.

– Спасибо. Я не знаю. – Кажется, она хотела сказать что-то еще, но потом оборвала себя. – Извините. Мне жаль, что так вышло, правда. Но спасибо вам. – Не обращая внимания на журнал, она направилась к двери и вышла из кабинета.

– Даже не начинай, – сказал он Люси, когда шел за Дженкинсами. – Ты понятия не имеешь, через что она прошла.

– Может, и не имею, но она налетела на меня как человек, который знает, как добиться своего. Видели бы вы, как она изображала из себя маленькую потерявшуюся девочку с вашим дружком, доктором Хейгом.

– Едва ли он мой дружок.

– А она не потерялась. Я в том смысле, что она уже тут бывала.

– И после этого получила довольно серьезное сотрясение мозга. С чего это ты вдруг стала такой недоброй?

Люси проигнорировала его вопрос.

– Встреча в кафе, – сказала она. – Выходит, вы ее на халяву примете?

– Поверь, – сказал ей Шанс, – это самое меньшее, что я могу сделать.

Встреча с Дженкинсами продлилась больше часа, но Жаклин ждала его в кафе, в это время почти пустовавшее. От входа вниз вела коротенькая лестница с выложенными плиткой ступенями, поэтому окна были почти на одном уровне с тротуаром и колесами проезжающих машин. Жаклин выбрала столик в глубине зала, подальше от окон. По дороге Шанс заказал кофе и присоединился к ней в ее темноватом уголке.

– Как ваш пациент? – спросила она.

Он рассказал о Ральфе.

– Так он умирает?

– Может быть, у него есть полгода.

– Господи Иисусе! Что вы им сказали?

– Правду. Предложил консультации, группы поддержки, хоспис. – По улице прогрохотал вагон фуникулера. – Это не всегда так мрачно, как может показаться, – сказал он. – Порой наблюдаешь… иногда, с некоторыми людьми… как все наносное куда-то отваливается. Они начинают видеть, что важно, а что нет. И возникает такое ощущение… относительно некоторых из них… что они на самом деле впервые начинают жить. – Ему хотелось верить, что так оно и есть.

Жаклин кивнула, но ничего не сказала.

– За окном раздался взрыв, полыхнул белый свет ядерного холокоста. Вам остается пять секунд. Что вы сделаете?

Она смотрела на улицу. Там был лишь тусклый свет туманного дня.

– Не знаю, – сказала она и посмотрела на Шанса. – А вы?

Он потянулся через стол и взял ее за руку:

– Вот что. Может, ничего другого не остается. Знаете, держащихся за руки людей находили везде, от Помпеи до башен-близнецов Всемирного торгового центра. Все мы умрем. Имеет значение лишь то, что мы делаем в отпущенное нам время.

Ее глаза наполнились слезами.

– Вы хороший врач, – сказала она.

– Люди хотят чудес. Иногда единственное чудо – это когда я беру вашу руку. Это и есть чудо.

Прошло мгновение. Она снова обрела самообладание.

– Что мне делать? – спросила она его.

– Думаю, вам надо начать с правды.

– Он убьет меня. Сказал, что убьет, и я ему верю.

– Сейчас мы говорим о вашем муже, а не о неизвестном человеке, пробравшемся к вам в дом? Я просто для ясности уточняю.

Она кивнула, мол, так и есть.

– Вас избил ваш муж.

Она улыбнулась, словно намекая на наивность его вопроса.

– Он не стал бы. Не стал бы сам пачкать руки.

– Но он сделал это? Вы именно это пытаетесь мне сказать? Важно, чтобы тут между нами не было неясностей.

Она пожала плечами и отвернулась.

– Вы когда-нибудь говорили с адвокатом? Или другим полицейским? Есть адвокаты, которые специализируются по делам об угрозах…

– Я говорю с вами.

– Но сейчас, когда вы действительно пострадали…

– Думаете, это в первый раз? Слушайте, я знаю, что к чему. Чего не знаете вы, чего никто не знает… о том, какой он умный. Он разбирается в законах. А еще он сумасшедший. В конце концов он меня достанет. Такой уж он. Знает людей. Может сесть в тюрьму и все равно добиться своего. – Ее голос в первый раз сорвался. – Он знает, как дела делаются, – шепнула она. – Он знает, как сделать, чтобы Жаклин исчезла.

– Теперь вы заговорили о себе в третьем лице, – сказал Шанс. – Я сейчас что, с Джекки разговариваю?

– Нет. Я не знаю. Плевать мне на Джекки. – Она помедлила, потом сказала: – У меня есть дочь.

Шанс замер. Ни в одном из документов, относящихся к ее делу, не было никаких упоминаний о ребенке. И в их первоначальной беседе о детях тоже речи на шло. Он некоторое время внимательно изучал ее в тусклом свете кафе.

А Жаклин Блэкстоун разглядывала свои руки.

– Это его ребенок?

Она покачала головой.

– Мне было семнадцать. Мы с ее отцом никогда не были женаты. – Она заколебалась, но продолжила: – Я отдала ее на удочерение. Мы снова стали видеться два года назад. Она учится в школе при университете. Реймонд платит за ее обучение.

– Реймонд – это ваш муж. – Он понял, что впервые слышит, как Жаклин произносит это имя. Она знаком дала понять, что да. – Почему вы ничего не сказали об этом у меня на приеме?

– Наверно, я больше всего боялась тогда, что мои симптомы вызваны неврологией.

Шанс сначала хотел сказать, что он – не только психиатр, но и сертифицированный невролог, и что для объективной оценки симптоматики нужно знать все без исключения факты, относящиеся к делу. Но, поразмыслив, счел, что в сложившихся обстоятельствах покажется излишне сварливым, решив оставить эту тему в покое хотя бы до поры до времени.

– Как я понимаю, – сказал он наконец, – вы убеждены, что ваша дочь тоже в опасности.

– Он так сказал.

Шанс считал себя не понаслышке знакомым с теми махинациями, которыми люди творят архитектуру собственных тюрем, казематов, откуда, из подвальных окон, лишь изредка доносится крик узника. Будто Гудини, мы конструируем машинерию собственных ловушек, и в конце концов нам приходится либо вырываться из них, либо умереть. Погрязнув в связанных с разводом правовых и финансовых трудностях, Шанс обнаружил, что не является исключением из общего правила, хотя в его случае речь шла скорее об образной смерти, чем о буквальной, особенно если сравнивать с Жаклин Блэкстоун.

– Кроме предусмотренной законом помощи, – после очередной долгой паузы сказал Шанс, – не знаю что вам и предложить. Вы продолжаете работать с Дженис?

– Он запретил. Мне непросто было прийти сюда. Это опасно для меня. – Ее глаза внимательно осматривали помещение. – И для вас тоже. Может быть, я подвергаю вас риску. Мне следовало подумать об этом.

Второй раз за день все предстало перед Шансом в новом свете.

– Часто угрозы сильно отличаются от реальных поступков людей, – сказал он, но все же заметил, что его пульс участился.

– Верно, – ответила она.

– Послушайте, – сказал он, – это нелегко, я понимаю. Чем вы рискнете, чтобы вновь стать хозяйкой собственной жизни? Рискнете возможностью потерять эту самую жизнь? И речь не только о вас. Вашу дочь тоже следует учитывать. Я не могу сказать, как вам поступить. Я по-прежнему думаю о консультации с кем-нибудь, более сведущим в законах… Меня часто приглашают в суд в качестве эксперта. Эти дела редко бывают уголовными, но я знаком с несколькими адвокатами. Могу навести справки. Кроме того…

Внезапно она потянулась через стол и взяла его за руку.

– Может, все так, как вы говорили, – сказала она. – Может, нужно только вот это. Может, ради этого я и пришла.

Это движение поразило его. Его рука была в ее руке, а он сидел и рассматривал Жаклин в слабом предвечернем свете. Боже, думал он, на эти скулы можно посадить самолет, и удивлялся, как же в их первую встречу умудрился столько всего не заметить. Она притянула его ладонь к себе и сжала, обручальное кольцо, которое она все еще носила, впилось ему в пальцы. Он представил, будто смотрит на них со стороны. Представил, кем они могут показаться в этот миг. Представил, что это смотрит на них плохой коп. Нужно тщательнее следить за тем, как выглядишь, подумал он на манер своего отца, однако его рука осталась там же, где была. Он чувствовал, как бьется пульс на ее таком теплом запястье, касающемся основания его ладони. Чувствовал, как берет за горло страсть.

Интервент

Они снова расстались на тротуаре посреди большого города, и он снова смотрел, как она удаляется, но происшествие в кафе выбило его из колеи. Сейчас он более обычного уязвим для некоторых вещей, потому что его личная и финансовая жизнь находится в тотальном и безоговорочным беспорядке в отсутствие женского общества. Стресс не способствует ясному мышлению, а человек нуждается в том, чтобы осознавать происходящее. Это все равно, что разгуливать с треклятой мишенью на треклятой спине, заключил он и на десять минут опоздал к дочери в школу.

Школа располагалась рядом с яхтенным причалом и выходила окнами на залив. Подходя к кораллового цвета зданиям, Шанс обнаружил, что ветер крепчает, вихрясь под пролетом моста Золотые Ворота, залив покрылся барашками, а вдалеке виднеется Алькатрас. При виде этой старой тюрьмы Шанс сразу подумал о полицейских, которые пошли по кривой дорожке, и серо-стальных глазах детектива Блэкстоуна.

Дочь, Николь, в одиночестве ждала его под деревом. Заметив его машину, она пошла навстречу, будто осужденная, двумя руками прижимая к груди блокнот. Так она давала понять, что жена сообщила ей о смене школы. Шанс мог только представить, в какой форме Карла подала эту новость. Николь открыла дверь машины и села. Девочка недавно плакала. Они постояли минутку, мимо ехали автомобили, ветер с залива швырял в лобовое стекло мелкие капли. Дочь явно решила стоически переносить невзгоды.

– Прости, Никки, – сказал наконец Шанс. – Если бы можно было найти другой способ…

– Как насчет того, чтобы остаться с мамой?

Шанс вздохнул. Он считал дурным тоном рассказывать, что именно мама все затеяла, и тем самым возложить на нее вину, хотя, в сущности, развод действительно был идеей Карлы. Интересно, подумал он, неужели Николь до сих пор не знала о тренере-дислексике, и решил, что возможно все.

– Тут все непросто, Николь. Ты можешь не знать всех деталей, но наверняка понимаешь, что тут все непросто.

Дочь закусила губу и уставилась в окно.

– Я знаю, как ты любишь «Хэвенвуд». Но есть же и другие хорошие школы…

– «Марина Саут» отстой.

Так называлась государственная школа неподалеку от дома, где они раньше жили.

– Да, – сказал Шанс, – «Марина Саут» действительно отстой. Я все проверил, изучил вопрос и знаю это. Но я сейчас говорю о том, что хорошие школы есть на другой стороне залива, в Беркли.

– Мы живем не в Беркли.

– Это сейчас мы живем не в Беркли. Но я присматриваюсь к тем местам. Если я найду где-то там квартиру…

– Найди лучше квартиру где-то здесь.

Казалось, она беседует с деревьями за окном и с той самой минуты, как села в автомобиль, очень старается не смотреть на Шанса. Он накрыл рукой ее ладошку и сказал:

– Николь, – потом дождался, когда дочь на него посмотрит. – Это тяжело. Это тяжело для каждого из нас. Но в жизни иногда так бывает. И я хочу, чтобы ты знала, что я делаю для тебя все, что могу, и всегда буду делать. Я очень тебя люблю.

На ее глаза опять навернулись слезы, и она отвернулась.

– Я знаю. – Голосок звучал слабо.

Неестественно слабо, мог бы подумать кто-то посторонний, но Шанс знал, что она искренна и в своей боли, и в своем стоицизме.

– Мы со всем справимся, – сказал он ей. – Все решим. Вот увидишь.

Она кивнула. Шанс слегка сжал ее ладонь, и дочь ответила тем же.

– Я знаю, – опять сказала она еще тише, чем раньше.

Шанс выпустил ее руку и переключил передачу. Он всем сердцем тянулся к ней. Мир, каким она его знала, разрушался прямо у нее на глазах. Он где-то читал, что семья – это орудие горя, и вот настали времена, когда, похоже, так оно и было, и Шанс еще раз взглянул на казавшуюся призрачной старую тюрьму на продуваемой всеми ветрами скале.

Он высадил дочь возле своего бывшего дома, посмотрел за тем, как она вошла внутрь. На углу участка послеполуденный ветер трепал выставленный риелтором транспарант. Оттуда Шанс снова поехал прямо к себе в офис. Тут все уже было закрыто. Он прошел знакомыми лестницами и коридорами, открыл свой кабинет и некоторое время рылся в бумагах, пока не нашел карточку Жаклин Блэкстоун. Среди всего прочего в ней был опросник, который она заполнила во время своего первого посещения, с ее нынешним адресом и номером телефона. Забрав карточку, Шанс ушел, обменявшись любезностями с охранником в холле здания, с полным ощущением того, что избежал возмездия за какой-то проступок.

Вечером он в одиночестве сидел у себя в квартире. Это уже становилось нормой. Он думал закончить заключение по доку Билли, ведь орегонский родственник торопил, и ожидалось, что дело до конца лета поступит в суд, но никак не мог собраться с силами. Вместо этого Шанс сидел со ставшей уже традиционной бутылкой вина, смотрел, как за окном на улице клубится туман, и размышлял над проблемами Жаклин Блэкстоун.

Если, невзирая на паранойю женщины, все-таки принять на веру ее слова, ситуация больше походила на лабиринт, в котором на каждом повороте упираешься в тупик. В своем первоначальном отчете он не мог не отметить, что она принимает нейролептики – кто-то прописал ей трилафон. Тогда он оставил комментарий: «От употребления допамин-блокатора перфеназина у больной возможен побочный эффект в виде акатизии» [23]. Сейчас замечание предстало в новом свете. Тогда его беспокоило, что акатизию могут ошибочно принять за повышение тревожности, в результате увеличат дозу блокаторов допамина и только ухудшат ситуацию (во всяком случае, в том, что касается тревожности и паранойи), усилив тот самый страх, который ей нужно преодолеть, чтобы освободиться от мужа-хищника. Но потом он навестил ее в больнице. Сотрясение мозга вовсе не было фантазией. Как и сломанная кость вместе с защемленной мышцей. Не исключено, что она постоянно подвергалась насилию. На протяжении своей жизни он каждый день видел таких людей – сломленных созданий, кружащихся на карусели когнитивной и медикаментозной терапии, страдающих потерей памяти и галлюцинациями. В конце концов, благодаря им он зарабатывал на жизнь. Он еще раз открыл карточку Жаклин, перечитывая записи, сделанные после ее первого посещения. «Я считаю важным, – отмечал он тогда, – чтобы отвергаемый аспект ее натуры был проработан и в идеале интегрирован в основную личность». Итак, она постаралась, следуя его совету, это сделать и в качестве вознаграждения получила койку в отделении травматологии и медицинские счета, которые теперь будут преследовать ее долгие годы.

Потом на глаза Шансу попался один фрагмент: «Нельзя исключать, что в ее отношениях с мужем присутствуют черты мазохизма». Это могло быть и правдой. Но она решила прекратить отношения всего после недели психотерапии. Больным тут был муж. Шанс сам сталкивался с этим монстром и оказался не на высоте. Он еще раз подумал о том, как она пришла на первый прием и почти без эмоций описала раскол собственной личности. Жизнь редко, заключил он, подкидывает ему такие сюжеты. Достаточно сказать, что большинство людей, которых он видел во время своей практики, объединяло то, что они уже добрались до точки, из которой нет возврата. А Жаклин и, раз уж на то пошло, Мариэлла Франко и еще буквально несколько людей будили в нем веру, что время еще есть, что та или иная форма вмешательства все еще возможна. И хотя в основном, за исключением одного-единственного случая, все его чувства на этом благополучно заканчивались, Жаклин Блэкстоун влекла его куда-то глубже. Возможно, сыграло роль ее появление у него в кабинете, биение ее пульса, которое он чувствовал своей ладонью, потому что… вопреки обычной сдержанности, сомнениям, у него начал формироваться настоящий, и даже в чем-то вполне реальный план действий. Его следовало бы обдумать поутру, просто для уверенности, но Шанс был слегка навеселе и горел желанием поделиться своей идеей. И к тому же у него был ее телефон. Она ответила после второго гудка.

– Мы можем поговорить? – спросил Шанс.

Джолли

Бернард Джолли, девятнадцать лет, белый, правша, до своего недавнего ареста и взятия под стражу проживал в доме Аманды Джолли, тетки по материнской линии, в южном Сан-Франциско. Его родители не были женаты, и он утверждает, что никогда не знал отца. Мать бросила его, когда ему было шесть лет, с тех пор он жил с ее сестрой, которую теперь описывает как сумасшедшую жирную женщину. На момент первой беседы уже три года страдал от посттравматического синдрома (последствия перелома основания черепа и внутримозговой гематомы, полученных в результате ДТП, когда его, ехавшего на велосипеде, сбил автомобиль). Сообщает, что ДТП произошло на углу станции «Джуда и Сансет», и последнее его воспоминание – случайно замеченный красный грузовой пикап с мексиканцем-садовником за рулем, неожиданно возникший слева. Был обнаружен на месте происшествия и доставлен в пункт оказания первой помощи при университете, где при осмотре очнулся, оставаясь в помраченном сознании.

После госпитализации гемотакрит [24] упал с сорока пяти почти до двадцати, и была выявлена забрюшинная гематома. Пациент был стабилизирован двумя

единицами эритроцитарной массы. Повторная компьютерная томограмма показала уменьшение отека мозга, кровоизлияние в левой височной доле и небольшую эпидуральную гематому в правом полушарии.

Поскольку у пациента держалась температура, был начат курс ванкомицина и цефтизоксима от предполагаемого бактериального менингита. Температура спала, и на четырнадцатый день пребывания в больнице больной был в состоянии взаимодействовать с докторами. Выписан два дня спустя.

Пациент заявляет, что с момента выписки подвержен зрительным и обонятельным галлюцинациям. Наиболее частая зрительная галлюцинация – сбивший пациента мексиканец-садовник (при этом мистера Джолли поставили в известность об отъезде последнего из страны). До недавнего ареста пациент неоднократно преследовал посторонних людей и вступал с ними в контакт, принимая их за того мексиканца. Наиболее серьезный инцидент произошел, когда он, будучи за рулем автомобиля, умышленно сбил пешехода, приняв его за мексиканца. Пешеход выжил, однако получил серьезные ранения. Арестованный на месте происшествия мистер Джолли провел четыре месяца в психиатрической больнице штата. Обонятельные галлюцинации включают в себя запахи сена, ладана, марихуаны и «запахи всяких существ».

Семья Джолли попала к нему не по одному из обычных каналов. На самом деле, Шанс сам их нашел. В деле Жаклин Блэкстоун, заключил он, им нужен хотя бы один друг, занимающий выгодное положение. Именно с этой целью он позвонил в прокуратуру Окленда и вызвался без гонорара провести одну-другую психиатрическую экспертизу. Так он решил затесаться в ведомство. Пусть Жаклин и не до конца убедила Шанса в том, что ее муж почти всеведущ, избиения и его собственной последующей встречи с этим человеком было достаточно, чтобы принять меры предосторожности. Такому нельзя предъявить обвинения просто так, с налета. Слишком многое стоит на кону. Он поговорил с адвокатом, который специализировался на делах, связанных с угрозами и насилием. Последовательность событий всегда была одной и той же. Человек подает судебную жалобу. Человек получает запретительное постановление. В общем, решительный или безумный хищник всегда мог достать свою добычу. А закон достанет его только потом, когда будет поздно. К тому же Жаклин утверждает, что Реймонд не из тех, кто станет сам пачкать руки… и что он может устроить так, чтобы дело было сделано.

– Так что же, он продажный? – недавно спросил ее Шанс.

Она тихо засмеялась в ответ, словно какой-то понятной лишь своим шутке.

– Он всякий, – сказала она ему.

Что ж, может, и так, и, может, это и есть решение. Если Шанс сможет завести знакомства в прокуратуре, возможно, найдется способ сообщить, что в их среду затесался «плохой коп». Может, именно так проще всего достать Реймонда Блэкстоуна, поймать его на чем-то еще, чтобы Жаклин с дочерью остались в стороне, потому что тот, кто плох в одном, будет плох и в другом. Поймали же Аль Капоне на уклонении от уплаты налогов! От Блэкстоуна нужно было избавиться. Как именно, значения не имело. Процесс мог затянуться, поэтому столь же важно было изобрести способ, при помощи которого Жаклин сможет продолжать психотерапию. Именно с этой целью он оторвался от написания отчета по Берни Джолли, мелкого преступника, теперь обвинявшегося в изнасиловании двенадцатилетней девочки, и пешком отправился на встречу с Дженис Сильвер в кафе на Маркет-стрит, неподалеку от магазина Аллана и мебели самого Шанса.

По сравнению с последней прогулкой в эту часть города, атмосфера тут несколько улучшилась, хотя до сих пор там и тут еще попадались прохожие в хирургических масках. В последнее время Шанс стал без особой причины считать их. Дженис сидела за одним из уличных столиков под небольшим платаном.

– Я беру тебя в союзники, – сказал он, устраиваясь напротив.

– Да уж вижу.

Она была миниатюрной женщиной средних лет с одеждой и манерами как у многих калифорнийских лесбиянок, хотя, строго говоря, даже после многолетнего знакомства ее сексуальная ориентация оставалось для него тайной. Они познакомились, когда работали в больнице при университете, и с тех самых пор дружили. За эти годы она стала для него чем-то вроде психотерапевта и одним из немногих людей, которому он мог доверить некоторые аспекты своего прошлого.

Их телефонный разговор был коротким. Он не сказал ей почти ничего, кроме причины предстоящей встречи. Она смахнула пепел, упавший возле тарелки с печеньем. Мимо по улице проехал мотоциклист в маске.

– Глупо было тут встречаться? – Вопрос исходил от Шанса.

– Не знаю. А что, глупо?

– Ну, я имею в виду, на улице. Уже несколько недель прошло.

– Да, я знаю и понятия не имею, почему так. Говорят, надо избегать физических нагрузок. Не думаю, что это считается. – Она посмотрела в небо. – Будем ждать дождя. А теперь расскажи мне про свой план. По телефону ты говорил загадками.

Шанс посмотрел, как велосипедист исчезает в дымке, заказал официантке ледяной чай и переключился на сидящую перед ним женщину, отметив, что с их последней встречи у нее в волосах прибавилось седины. Ну, подумал он, она вроде меня. Время летит, когда тебе хорошо.

– У нее нет шансов, – сказал он наконец. – Пока в ее жизни присутствует этот мужчина, нет.

– И все же она остается здесь, в его городе.

– Она говорит, что он найдет ее, если она уедет.

– И ты в это веришь?

– Мы уже видели, на что он способен.

– Да, – сказала она, – видели.

– И потом, она не должна уезжать. Ее жизнь тут. Ты знаешь, что у нее есть дочь?

– Да, она мне сказала.

Шанс счел это хорошим признаком, который хоть как-то развеял опасения из-за признания Жаклин в кафе. Дженис ждала, когда он продолжит.

– Ей нужны две вещи, – сказал Шанс.

– Всего две?

– Ей нужно в какой-то форме продолжить терапию, и ей нужен друг.

– Похоже, один друг у нее уже есть.

– Эй, ну хватит. Я думал, мы на одной стороне.

– Если ты о том, что мы оба считаем парня, за которым она замужем, чудовищем, а еще считаем, что у нее должен быть шанс проработать бардак в собственной голове и разобраться с ним, то да, мы на одной стороне. Но мне думается, тут есть нечто еще. Разреши, я перефразирую. Я боюсь, что тут может быть нечто еще. Почему бы тебе не развеять мои страхи?

Он рассказал ей о своих попытках стать своим в оклендской прокуратуре и о теории нужных знакомств. Она молчала дольше, чем ему бы хотелось.

– Ты меня разыгрываешь? – спросил она наконец. – Я имею в виду, если все, что она говорит, правда… то он узнает, что ты где-то там ошиваешься.

– Это огромный департамент. Я буду иметь дело непосредственно с прокуратурой. Блэкстоун не может знать о каждой мелочи, которая там происходит. К тому же он детектив убойного отдела. А от меня требуются характеристики и оценки по поводу завещательной дееспособности. Дела там самые разнообразные. Среди них может и не оказаться связанных с убийствами.

– Так ты уже начал!

– Пока я лишь сделал один телефонный звонок да отправил пару писем по электронной почте, пара часов на все про все. Они там не то чтобы тонут в экспертизах.

Он рассказал о первом деле, для которого требовалось его освидетельствование, о деле Бернарда Джолли.

– Бедный мальчик, – сказала она.

Он решил, что она имеет в виду не его, а Бернарда.

– Ну, – наконец протянула Дженис, – как знаешь. Только не говори потом, что я тебя не предупреждала. Меня сильнее беспокоит то, насколько ты во все это впутался. Мне кажется, все это нелучший вариант для вас обоих.

Она была из тех, кто говорит без обиняков, и ему это в ней нравилось, но все же он был настроен задиристо.

– Конечно, – сказал он. – Впутался – дурное слово. Подразумевает, что кому-то надерут задницу.

– Я имею в виду другое, и тебе это ясно.

– Дженис, все очень просто: либо мы что-то предпринимаем, либо нет.

Повисла пауза. Она смотрела на улицу.

– Итак… ты собираешься найти ей друга. В первую очередь.

– Жаклин – репетитор, преподает математику детям в возрасте Никки. Я думаю, что мог бы приглашать ее к себе. Ты бы тоже приходила, и вы продолжали бы терапию.

– Она рассказала тебе, как нашла свою дочь?

Шанса удивил это вопрос.

– Она сказала только, что они снова стали видеться.

– Ее нашел муж. То есть, прости, коп.

Шанс ничего не ответил.

– Это было закрытое дело. Отдавая ребенка на удочерение, она подписала согласие никогда не пытаться вступить с ним в контакт.

– Ей было семнадцать лет.

– Да, и тогда закрытые дела такого типа случались чаще, чем сейчас. И еще… ты знаешь, как она познакомилась со своим копом? Ее преследовал один мужик, видимо, из тех, с кем она встречалась раньше. Она вызвала полицию. Догадываешься, кто приехал?

– Она не первая женщина, сменившая одного абьюзера на другого.

– Может, тут речь скорее о спасителе. Когда один мужчина спасает ее от другого. Может, она добивается именно этого, сознательно или подсознательно.

– Может, тут-то и появляется Джекки Блэк.

– Если угодно. Ты когда-нибудь встречал ее, эту Джекки Блэк?

– Насколько мне известно, нет.

– Это звучит неубедительно, но я тоже с нею не встречалась, а многие скажут, что ты не можешь диагностировать подлинное раздвоение личности, не вступив при этом в контакт с по меньшей мере одним альтер эго.

– Так ты сомневаешься в ее истории?

– Я пока не знаю. Она непростая. И история у нее нетипичная… старовата она для развития диссоциативного расстройства личности, если, конечно, это действительно оно. И, конечно, если ты на самом деле намерен влезть в это дело, то вполне возможно, есть и другие… личности, о существовании которых она даже не знает, более ранние стратегии поведения, возникшие в результате насилия, которые пока еще не вылезли на свет божий.

– Ну, есть в ней еще сколько-то личностей или нет, не могу представить, чтобы какая-то из них мечтала получать колотушки и дальше.

– Думаю, это зависит от того, насколько она больна.

Шанс ничего не сказал.

Дженис немного смягчилась:

– Я на ее стороне, Элдон. Ты же знаешь. Она мне нравится. Я думаю, она яркая женщина, которая может однажды стать цельной. Или не стать. У нее тяжелое прошлое, и она выработала, я бы сказала, опасную стратегию преодоления трудностей. Но я чувствовала, что мы с ней добивались успехов. Разозлилась, когда она очутилась в больнице, и ты об этом знаешь, я ведь тебе позвонила, чтобы спустить пар. И конечно, я думала, что неплохо бы тебе на нее взглянуть, убедиться, что в этом зверинце, который почему-то называется больницей, ничего не упустили. Но я никогда бы не попросила тебя впутаться в то, что ты сейчас затеваешь. – Она немного поколебалась, потом продолжила: – Ну вот, я снова употребила это твое бранное слово. Но все-таки считаю, что оно тут уместно. Я не попросила бы о таком никого на свете, а уж тебя в особенности. В самом начале, отправляя ее к психотерапевту, ты не ошибся. Ты правильно сделал, что выбрал врача-женщину.

Шанс молчал, наблюдая, как солнце выползает из-за многоэтажки на востоке: в воздухе еще висело немало пепла, чтобы свет был ближе к красному краю спектра, к тем апокалиптическим оттенкам, к которым он не только привык, но даже наслаждался ими.

– Я встречался с ее мужем. Я говорил тебе об этом?

– Нет, не говорил. Ну и какой он?

– Жуткий – вот какой. Нелегко будет оставить ее на его милость.

– Да, – сказала она, – представляю себе. И кое-что еще представляю. Представляю, на что она делает ставку.

– Она не будет общаться со мной. Только с тобой.

– В твоей квартире.

– Суть не в том, чтобы найти ей ученицу и не устраивать уроки в моей квартире. Суть в том, чтобы придумать прикрытие для ваших встреч. Может, предложить ей? Может, у нее у самой кто-то есть на примете?

– Не знаю, Элдон. Правда не знаю. Я должна подумать об этом.

– Мы снова пришли к тому, что должны выбрать одно из двух, – сказал ей Шанс. – Мы принимаем чрезвычайные меры в чрезвычайной ситуации. Мы либо вмешиваемся, либо бездействуем и надеемся на лучшее. Думаю, мы оба знаем, чем это окончится.

Дженис вздохнула и посмотрела на улицу.

– Это значит да или нет? – спросил Шанс.

Чек и замерзшее озеро

В конце концов оказалось, что все-таки да, с оговорками, правда, ну так у кого их нет? И от мысли проводить психотерапию в квартире Шанса определенно следовало отказаться.

– Я спрошу ее сегодня, – сказал Шанс.

– Не сомневаюсь, что спросишь, – заметила Дженис и, уже вставая, добавила, что, как правило, возражает против подобных уловок.

– Мы закончили? – спросил Шанс.

Она ушла, ничего больше не сказав.

Шанс позвонил со своего мобильника прямо из кафе.

– Это не самый подходящий номер, – сказала ему Жаклин Блэкстоун. – Дайте мне пять минут, и я перезвоню.

Его телефон зазвонил через десять.

– Хорошо, – сказал он, – кажется, я кое-что придумал. – В ту ночь, когда он ей позвонил, они поговорили совсем коротко. Шанс упомянул, что у него есть план, но в детали не вдавался и попросил, чтобы она дала ему пару дней. – Вам удобно говорить?

– В смысле сейчас?

– Сейчас, потом, в любое подходящее для вас время.

Некоторое время в трубке было тихо, только что-то пощелкивало фоном, да на заднем плане из радиоприемника звучала музыка.

– Я сейчас на работе, – сказала она. Радио замолкло. – Сегодня вечером в кампусе будет лекция. Я собираюсь пойти. Это на математическом факультете. Один из аспирантов прочтет лекцию «Аксиома выбора». – В трубке опять помолчали. – Может, вы хотите? – Она не закончила свой вопрос.

Судя по ее голосу и по тому, как она сформулировала приглашение, оно далось ей не без труда, Шанс сразу вспомнил о ее уязвимости, а потом об изысканной форме ее руки, сжимавшейся и разжимавшейся на небесно-голубом одеяле, когда он сидел возле нее в мрачной палате, и город был до самого горизонта окутан мглой.

– Боюсь, я не смогу ее оценить, – сказал Шанс не без некоторого сожаления. Он не рассчитывал, что она попросит о встрече. Она ничего не сказала сразу, и Шанс ждал с телефоном у уха. По улице шел поток транспорта. – Недалеко от кампуса, на Шаттак-авеню есть небольшой тайский ресторанчик, – неожиданно сказал он. – Вы его знаете?

Это был странный момент – как расколотый, словно он одновременно говорил и слушал собственные слова.

– Мы могли бы потом там встретиться? – Ее голос стал тихим, почти превратившись в шепот.

– Могли бы.

– В семь?

– В семь.

Разговор закончился.

Шанс заплатил по счету и пошел вниз по Маркет-стрит, эйфория в нем боролась с опасениями; что может быть лучше тайной встречи, чтобы события дня пошли по новому руслу? Он думал о Жаклин и думал о лекции, на которую она его пригласила. «Аксиома выбора». Подходит ситуации, как ничто иное. Чтобы успокоить нервы, он решил навестить свою мебель.

Войдя, он услышал, как Карл говорит по телефону. Старик в темно-коричневом костюме и блестящем желтом галстуке расхаживал между платяным шкафом, относящимся к позднему французскому модернизму, и скульптурным кофейным столиком японского дизайна. Односторонний разговор был невнятным, но оживленным, старик, все еще в бинтах, оттопыривал палец на ноге на манер яркого самодовольного петуха, его свободная рука дирижировала невидимым оркестром. Заметив присутствие Шанса, Карл прервался ровно настолько, чтобы движением все той же руки и мимикой направить посетителя в дальнюю часть здания. Во всяком случае, Шанс решил интерпретировать сложную комбинацию кивков, улыбок и поднимающихся бровей именно так. Мимоходом он подумал, что либо старику вскружил голову восторг от возможного появления в его жизни нового кожаного парнишки, либо он просто под стимуляторами.

Шанс двинулся вглубь магазина. Он задержался у рабочего окошка Ди, но не смог увидеть через него свою мебель. Шум снаружи привел его к задней двери с видом на переулок, где Ди сражался с новым радиатором к «студебеккеру» 1950 года. Модель «Старлайт купе», если быть точнее.

– Что с Карлом? – спросил Шанс, выходя из магазина. – Новый бойфренд?

– Как вы догадались?

– У него, как говорится, влюбленный вид.

Ди кивнул и поднатужился. Радиатор встал на место. Ди схватил тряпицу и вытер об нее руки.

– Слыхали о замерзшем озере?

– Не уверен, что понимаю, о чем вы.

– Значит, не слыхали. Это когда хочешь чего-то так сильно, что пойдешь за ним даже на середину замерзшего озера.

– Туда, где самый тонкий лед.

– Только об этом даже не думаешь. Все остальные думают, а ты – нет. Только не ты. Я узнал об этом в «Рейнджерах». Допустим, тусуюсь я со своими парнями, и кто-то говорит мне: «Братан, да ты на замерзшем озере». И это значит, я должен остановиться и подумать, что творю… Мне надо остановиться, так как другой видит что-то, чего не вижу я. И пусть мы дома, я запал на жену своего приятеля, и он на это среагировал. Да что угодно. У каждого свое замерзшее озеро. В бою… если ты нашел озеро противника, считай, уделал его. Старику нравятся его кожаные пареньки.

– А ему вы напоминали об этом? О замерзшем озере?

Ди обреченно вздохнул:

– Тысячу раз. Только что с ним поделаешь? Этот кретин стар как мир.

Шанс улыбнулся, хотя думал о замерзших озерах, и отнюдь не в связи со стариком. Он разглядывал «студебеккер», сверкающий, лимонно-желтый. Остроносый спереди и сзади, тот напоминал лодку.

– «Старлайт купе», – сказал Шанс, – у моей бабушки был точно такой же.

– Реально. – Ди то ли заинтересовался, то ли просто сделал вид.

Шанс подозревал второй вариант, но все равно решил дать себе волю. Этот автомобиль был машиной времени.

– Когда я был маленький, то думал, что эти купе выглядят как НЛО. И вот что мы с бабушкой как-то сделали: поехали на распродажу военного имущества и купили старый противогаз. Потом бабушка подпирала багажник палкой, чтобы он не закрывался, и разъезжала туда-сюда, а я сидел там в противогазе и стрелял из пластмассового ружья.

– Повезло, что ей никто не въехал в жопу.

– Она была где-то четыре с половиной фута ростом, еле над рулем торчала. Автомобиль был весь во вмятинах. Это был вроде «Дестракшн Дерби».

– А вы, значит, сидели в багажнике.

– С огромной радостью, – сказал Шанс.

Ди принялся затягивать болты, закрепляя радиатор.

– Карл тоже водит неважно, – он кивнул на магазин. – Видели стикер на бампере: «Торможу из-за галлюцинаций»?

– Так это его «студебеккер»?

– Отхватил на какой-то распродаже имущества. А я вот теперь для него чиню… Сгодится на что-нибудь.

Эти слова напомнили Шансу, зачем он, собственно, пришел, и он спросил о своей мебели.

– Ушла, – сказал Ди.

Шанс усомнился, не ослышался ли он, и переспросил:

– Ушла?

– Вчера. Думал, вы потому и здесь.

Как раз в этот момент старик появился у задней двери. Бинты все так же выглядывали из-под полей его шляпы, но припухлость вокруг глаз спала. Шарф, изящно наброшенный ему на шею, идеально гармонировал со «Старлайт купе».

– Молодой человек, – нараспев произнес Карл. Он смотрел прямо на Шанса, и его улыбка сияла золотым зубом. – Скрасит ли ваш день чек на сумму восемьдесят тысяч долларов?

В ресторане «Тайская хижина»

Перед тем как мебель покинула магазин, Карл сфотографировал ее, приклеил фотографии к черной бумаге, а потом поместил их в черную картонную папку, которую сейчас держал Шанс. Он думал после посещения мастерской вернуться к себе в офис, к Берни Джолли. Отчет следовало представить к концу недели, и нужно было еще подготовиться к даче показаний. Но продажа мебели выбила его из колеи, и предвечерние часы он встретил за пивом в прибрежной части города с видом на залив и Окленд. Чек на восемьдесят тысяч долларов от «Старинной мебели Аллана» он положил в свою банковскую ячейку. Учитывая проблемы с налоговой, казалось разумным проконсультироваться с адвокатом, перед тем как внести деньги на счет. Но это только половина дела, и не из-за этого на Шанса накатывали волны головокружения, учащенного сердцебиения и потливости. Их причиной стал сам чек. Его гарнитур продали как оригинал.

– Но я думал, мы так и договорились, – сказал Карл, удивленный его порывом отказаться от чека. – Поэтому-то мы и сделали всю работу.

В общем, так оно и было, но разве Шанс не полагал, что ему предоставят некую последнюю возможность пересмотреть свою позицию, когда придет время, и покупатель будет найден? Гарнитур ушел мистеру Владимиру из Сан-Франциско за сто тысяч долларов, из которых Карл удержал двадцать тысяч как плату за работу Ди и свои собственные комиссионные.

– Таковы условия сделки, – добавил старик. – Ди вы нравитесь. Мне тоже. И мы знаем, что творится у вас в жизни.

Конечно, качество работы Ди сомнений не вызывало. Так же, как и Карл, Шанс готов был заплатить ему по справедливости, его тревожило другое. За неимением лучшего термина он решил думать об этом как о темной стороне вещей.

– Я думал, вы сильнее обрадуетесь, – сказал тогда Карл.

Что ему оставалось после такого, кроме как поблагодарить и откланяться?

Потом он вернулся к себе в офис ровно на то время, которое понадобилось, чтобы отпустить Люси на всю вторую половину дня. Он собирался оставить там и папку, но обнаружил, что вновь и вновь пересматривает фотографии, желая лишний раз убедиться: его вещи действительно выглядит в точности как те, из книжек, у которых на месте все детали.

– Владимир? – Это было последнее, что спросил Шанс, перед тем как уйти из мастерской. – Так он русский, что ли?

Все с каждой минутой усложнялось. Шанс думал о статье, которую прочел в «Кроникл», где упоминалось о русской банде в Сан-Франциско. Но Карл лишь хмыкнул и покачал головой:

– Ваш товар выглядит потрясающе, мой юный друг. Мистер Владимир очень богат. И теперь он очень счастлив. Возможно, этот гарнитур не уйдет из его семьи еще лет сто, так что вам следовало бы тоже быть счастливым.

Шанс согласился попытаться. Он положил папку перед собой на стойку бара и сидел, снова и снова заглядывая в нее в бледном свете, льющемся сквозь высокие окна с видом на мост через залив и Окленд, но счастье все так же ускользало. Исхлестанные недавним ветром, лежащие меж двумя городами воды казались серыми и зловещими, обожженные горы, по большей части, скрывались за густым туманом, окутавшим окрестности, как окутывает бинт сочащуюся кровью рану, но Шанс знал, что скрывается под его покровом: лишенные деревьев склоны и вершины, похожие на скелет останки. Он понимал, что к чему, а русский быстро все узнает, если обман вскроется. И тогда навряд ли покупатель хорошо отнесется к их махинациям.

К тому времени, как Шанс покинул бар ради еще одного сомнительного начинания, туман превратился в легкую дымку. Он подумал, что еще не слишком поздно позвонить и все отменить. Папку с фотографиями прижимал к ноге, чтобы снимки не повредил влажный воздух. Вечер казался необычно суетным, а горожане – раздраженными. Но, возможно, дело было в нем самом. По пути к метро у Пауэлл-стрит Шанс увидел, как какая-то бродяжка справляет большую нужду в телефонной будке. Бродяжка была темнокожая и безнадежно толстая, а телефонная будка – старого образца, Шанс до сих пор считал, что таких уже не существует. Эту, казалось, привели в порядок, сделав сияющим артефактом ушедших времен, и, тем не менее, кабы не это гротескное представление, он мог бы пройти мимо, не заметив ее. Несчастная женщина заняла всю будку целиком, ее громадные ягодицы прижались к стеклу, словно бы соперничая размером с морскими слонами или, возможно, плодами воображения Лавкрафта, когда она задирала подол малинового платья выше широченных бедер. Всякий мог понять, что грядет. Люди отводили глаза, ускоряли шаги. Некоторые практически бежали. Это было ужасно. Шанс не стал исключением. Оно обнаружилось у входа в метро: прислонившийся к выложенной плиткой стене худой, как палка, человек неопределенного возраста, тощие руки все в татуировках, как у моряка, если не бродяга, то уж точно обитатель какой-нибудь ночлежки; Шанс пролетел мимо достаточно близко и заметил, что, прежде чем встретиться с ним взглядом, мужчина с величайшим интересом наблюдал за кошмарной сценой в телефонной будке. Взглянув Шансу прямо в глаза, мужчина удостоил его сияющей, опаленной солнцем ухмылкой пьянчуги со стажем.

– Мужик, это жесть, – сказал он, кренясь в сторону будки.

– История уже идет за этой империей, – ответил ему Шанс.

Человек протянул ему руку, но Шанс прошел мимо. Проказа не была в этом городе чем-то неслыханным, равно как и новые, устойчивые к антибиотикам штаммы туберкулеза, самые вирулентные из которых, как говорят, являются продуктом российской пенитенциарной системы.

Шанс побаивался землетрясений, и ездить под заливом не любил, это чувство лишь усилилось из-за краткой, но раздражающей задержки на станции Пауэлл-стрит. Свет мигнул, погас, потом снова зажегся. Пассажиры обменялись взглядами. По громкой связи передали сопровождаемое помехами, невнятное объявление, разобрать которое было невозможно. Шанс, всегда слегка подверженный клаустрофобии, отреагировал соответственно. Основной чертой панической атаки, в соответствии со «Справочником по диагностике и статистике психических расстройств», является дискретный период сильного страха в отсутствие реальной опасности, сопровождающийся как минимум четырьмя из тринадцати соматических и когнитивных симптомов. Учитывая, что в Области Залива [25] находилось в лучшем случае три крупных и десятки мелких геологических разломов, а после предыдущего катастрофического проявления сейсмической активности прошли годы, Шанс был склонен классифицировать текущий эпизод как отчасти ситуативный, его сопровождали лишь два соматических и один когнитивный симптом, и, следовательно, до клинически диагностируемого он не дотягивал. Тем не менее к моменту прибытия в Рокридж Шанс чувствовал себя не слишком хорошо.

Шанс всегда верил, что проблемы отступают перед разумом, если только подойти к ним с незамутненным взором и открытым сердцем. Его ранило, когда он видел, как мучается живая душа. Радовало, когда считал, что нашел выход. И, честно говоря, ему нравилось представлять себя рыцарем Жаклин Блэкстоун, хотя он прекрасно понимал, как не преминула бы заметить Дженис Сильвер и как на самом деле и было, что ступил на почву, опасную даже для человека, не имеющего такого прошлого, как у Шанса, и его пристрастий.

Дело в том, что продажа мебели в ее необратимости заставила его взглянуть по-новому на некие нюансы своего недавнего поведения. Он вдруг стал куда менее уверен в себе, чем всего несколько часов назад, покидая офис перед встречей с Дженис. Возможно, думал он, еще не поздно все исправить, заставить идти своим чередом. Сама мысль об этом вроде бы заставила его дух воспрянуть, и он решил именно так и поступить. Все, что он делал до настоящего момента, касающееся хоть Жаклин, хоть «Старинной мебели Аллана», было своего рода помрачением ума. Но теперь туман рассеялся. Предстоящая встреча станет краткой и деловитой. Никаких больше странных желаний. И это только начало. Он начал думать о том, как бы исправить все и с русским тоже. В конце концов, деньги еще не потрачены. Он не станет подставлять Карла или Ди, объяснит, что сам все затеял. Этот русский купил мебель именно в том виде, в каком Шанс привез ее в магазин. Он, Шанс, единственный, кто знает ее тайную историю. Он, и только он. Но сейчас, когда гарнитур уже продан, он взял и понял, что это неправильно. Или – тут Шанс был не прочь оставить для себя лазейку – он мог заявить, что сам стал жертвой. И сам только сейчас узнал правду об этом гарнитуре. Так что их всех обманули. Ему позвонил какой-то аноним, да и вообще, какая разница, главное, истина открылась. Суть в том, что он предложит вернуть русскому его деньги, ну или хотя бы часть денег, если тот все-таки решит оставить себе гарнитур. Утром пойдет к Карлу. Все уладит. И с Жаклин все тоже уладит. Очень жаль, но план с прокуратурой не сработает. Дженис готова продолжить психотерапию, но со всем остальным Жаклин придется разбираться самостоятельно. Шанс сделал все, что мог, чтобы запустить процесс, но дальше этого он из этических соображений зайти не готов.

Можно вообразить, будто подобные колебания сопровождались чувством вины или, во всяком случае, мимолетными приступами чего-то похожего, особенно если учесть безрассудство, с которым Шанс еще недавно был готов отказаться от всех прежних планов и намерений. И хотя он не исключал появления подобных чувств в дальнейшем, сейчас, выходя из поезда и направляясь в Маркет-холл к кофейному магазину, – там продавали прекрасный сорт, к которому Шанс питал слабость, и именно поэтому всегда выбирал ветку Питтсбург – Бей-Пойнт вместо более прямого ричмондского поезда, – он ощущал лишь, что с его плеч упала огромная тяжесть. А с чувством вины жить можно. Ничего нового.

Он купил кофе в зернах, сдобные булочки к завтраку, собираясь поделиться ими с дочерью, и сел в такси возле станции метро. Машину вел сухонький чернокожий старик лет, пожалуй, восьмидесяти. Шанс решил, что водитель гаитянского происхождения, отчасти потому, что тот слушал странную религиозную программу, отдававшую сантерией [26] (оставалось загадкой, откуда она транслировалась и как вообще могла существовать). Возможно, ее записали на кассету или CD в каком-то более экзотическом месте, чем то, где они сейчас находились. Хотя времена сейчас стояли странные, небеса к вечеру слегка прояснились, последние длинные лучи света порой сверкали на почерневших горах и обгоревших строениях, напоминавших гнилые зубы, и, когда автомобиль подъезжал к кампусу, Шанс вдруг понял, что старик за рулем тихонько подпевает на иностранным языке доносящимся из динамика ритуальным песнопениям.

Ресторан остался в точности таким, каким Шанс его запомнил, маленьким и темным, декорированным бамбуком и расцвеченным разноцветными огоньками. Шанс пришел рановато. Возле окна с видом на усаженную деревьями улицу за кампусом расположились немногочисленные посетители, в основном студенты. Он прошел вглубь помещения, уселся в кабинке, отделанной темно-красным винилом, и заказал горячий чай. Он все еще представлял грядущие разговоры на тему его будущего и мебели, когда в зал вошел человек. Шанс не сразу разглядел его как следует. А когда разглядел, то понял, что это Реймонд Блэкстоун.

Детектив постоял минутку в проеме открывшейся на улицу двери. Потом заметил в кабинке Шанса, махнул официантке и направился прямо к доктору. К величайшему удивлению последнего, детектив Блэкстоун не сказал ничего, что можно было бы счесть приветствием, а просто сел напротив, в точности на то место, где, как полагал Шанс, должна бы сидеть Жаклин. Вначале детектив молчал, молчал и Шанс. На столе возле Блэкстоуна стоял столовый набор на одну персону и вторая чашка. Фонарики, свисавшие с провода над их головами, омывали обоих мужчин веселеньким розовым светом, в то время как вечер становился все темнее, и на улицу снова опустился легкий туман.

– Ждете кого-то? – спросил Реймонд. Он посмотрел на неиспользованную посуду и потом, прежде чем Шанс успел ответить, добавил оживленным приятным тоном: – Доктор Шанс, ведь верно?

Тот кивнул, не доверяя пока своему голосу.

– Мы встречались в больнице, – все в той же приятной манере продолжил Реймонд. – Вы навещали мою жену.

– Да, – сказал Шанс, – точно. Теперь я вас вспомнил.

– Теперь. Значит, не в тот момент, когда вы заметили, как я вошел. – Его тон не изменился, противореча издевательскому характеру вопроса.

– Вы показались мне знакомым. За день я встречаю множество людей. А это было, как я припоминаю, некоторое время назад.

– Хм. – Вот все, что сказал на это детектив Блэкстоун. Он перевернул стоявшую перед ним чашку и потянулся к чайнику. – Не возражаете? – спросил он и, не дожидаясь ответа, налил себе чая.

– Пожалуйста, – сказал Шанс, – не стесняйтесь.

Детектив кивнул, подливая и Шансу тоже.

– Спасибо, – сказал Шанс.

Это была нелепая реакция. Он не мог вообразить, что будет дальше. Подошла официантка, но Блэкстоун отослал ее жестом. Прошло некоторое время. На столе между ними лежала папка с фотографиями гарнитура. Реймонд Блэкстоун без церемоний придвинул ее к себе, раскрыл и просмотрел несколько снимков.

– Это стиль, который называется ар-деко?

– Да. Французская версия. Вероятно, относится к концу тридцатых или началу сороковых годов. Мебель еще довоенная. То, на что вы смотрите, имеет подпись мастера-дизайнера. – В тот миг для него было тайной, почему ему вдруг захотелось добавить эту последнюю фразу.

Реймонд поднял бровь:

– Вы произвели на меня впечатление. Это ваше?

– Было. Недавно продал.

– Ну, – сказал Блэкстоун, – надеюсь, вам дали хорошую цену.

– Да, я тоже надеюсь.

Реймонд слегка улыбнулся. Он закрыл папку и посмотрел на Шанса.

– Итак… что привело вас на эту сторону залива, док?

– Я иногда встречаюсь тут с пациентами. Мне нравится время от времени бывать в кампусе. Напоминает о моих собственных студенческих годах.

Детектив кивнул.

– Может, вы в штате здешней больницы?

– Это психотерапевт Жаклин попросила меня к ней заглянуть. Она беспокоилась по поводу возможной травмы мозга и хотела убедиться, что здешние врачи ничего не упустили. Поэтому я и приходил, хоть и не в штате.

Шанс видел лежащие на столе руки детектива, одна из которых пребывала в более или менее постоянном движении, ее кулак во время речи Шанса то сжимался, то разжимался. Реймонд Блэкстоун был немаленьким мужчиной. На взгляд Шанса, в нем было около шести футов роста, он обладал поджарой, жилистой конституцией боксера-полутяжа. Несмотря на это, кисти его рук на столе казались неожиданно большими и сильными, на их тыльной стороне выступали вены. Они также были, заметил Шанс, весьма ухоженными, и даже, насколько он мог судить, с наманикюренными ногтями. На пальце левой руки блестело простое обручальное кольцо белого золота, а на запястье – дорогие с виду часы.

– Ну, – наконец сказал Реймонд, – я не должен был навязываться. Просто увидел вас и подумал, что нужно бы подойти поздороваться. – Он помолчал еще миг. – Вы говорили, что кого-то ждете?

Шанс, к своему огромному неудовольствию, почувствовал, как на лбу у него начинает выступать пот. Да лучше бы его черти взяли, чем вот так сидеть и потеть перед этим человеком, подумалось ему. И, раз уж на то пошло, пусть его черти возьмут, если он будет и дальше тут сидеть.

– На самом деле, – сказал Шанс, – я ничего такого не говорил. Я никого не жду.

В мозгу стал возникать план отхода. Чашка чая, ею и ограничиться, потом удариться в воспоминания, это удобная стратегия, чтобы потом извиниться и уйти. К несчастью, как раз в этот миг из ночной темноты в ресторанчик вошла Жаклин Блэкстоун, стряхивая с пепельных волос капли дождя.

Джекки Блэк

– Ну-ну, – сказал детектив Блэкстоун, – вы только поглядите. – Он демонстративно помахал ей.

Она без единого слова подошла и села рядом с мужем. Шанс не смог прочесть, что написано у нее на лице.

– Погляди, кого я встретил, – сказал Реймонд. Сейчас он обращался к Жаклин. – Доктора Шанса.

– Здравствуйте, – сказала она, глядя прямо на Шанса. Или, на самом деле, скорее сквозь него.

– Доктор Шанс только что собирался рассказать мне, кого он тут ждет.

– Вы, должно быть, неправильно меня поняли, – возразил ему Шанс. – Я как раз говорил, что никого не жду.

– Ах да, – сказал Реймонд. – Так вы и сказали.

Жаклин потянулась убрать упавшую на брови прядь волос. Она была одета для пробежки: в черные леггинсы, кроссовки и голубую ветровку – и выглядела очень спортивно. И бесспорно была, подумал Шанс, прекраснейшей женщиной в этом заведении, превосходя красотой и тех дам, что вдвое моложе нее.

– Значит, совпадение, – продолжал Реймонд. – Вы удивитесь, узнав, как часто я при моей-то работе слышу о всяких совпадениях. Вы также удивитесь, как часто выясняется, что это вовсе не совпадения. Я даже дошел до того, что, кажется, вообще не верю в случайности.

Жаклин изучала взглядом столешницу прямо перед собой. Фоном заиграла какая-то музыка. Шанс решил, что это песни китов в записи. В конце концов, они же находились на восточной стороне моста. Он заставил себя посмотреть Реймонду Блэкстоуну прямо в глаза.

– Совпадение – это просто ситуация пересечения параметров, когда несколько условий накладываются друг на друга, – сказал он. – Когда некоторое количество людей или предметов оказываются в одно и то же время в одной и той же точке пространства. Приведу пример. Рабочий вешает люстру в вестибюле фешенебельного отеля. По какой-то причине он не доводит работу до конца. Винты остаются незакрученными. Некоторое время спустя в вестибюль входит женщина, чтобы встретиться в баре отеля с друзьями. И тут на улицу сворачивает большой грузовик. Чтобы попасть в бар, женщина должна пройти через вестибюль. А грузовик как раз проезжает мимо отеля, внутри начинается легчайшая вибрация, однако ее достаточно, чтобы винты вывалились, и люстра упал прямо на макушку женщины, которая в тот миг находится как раз под ней. Случай, который я сейчас описал, привел к субарахноидальному кровоизлиянию с возникшей в результате тотальной афазией. Жизнь этой женщины никогда не будет прежней. Но это просто удивительный пример корреляции предметов и действий. Если исключить возможность Божьих козней, то в этом случае два объекта по чистой случайности оказались в одно время в одном месте. Чистой воды совпадение. Я постоянно сталкиваюсь с такими вещами. Я вижу, как раз и навсегда меняются жизни. Иногда мне представляется, что именно такие взаимосвязи делают наши жизни нашими жизнями, эти беспорядочные встречи во времени и пространстве.

Детектив Блэкстоун мгновение смотрел на него, прежде чем повернуться к жене.

– Не зря этого доктора зовут Шансом, – сказал он.

Жаклин выдавила улыбку.

– Так суть в том, что мы не ответственны за наши действия? – спросил Реймонд. – Я вот тоже несколько раз слышал что-то подобное.

– Да уж, думаю, слышали. Однажды кто-то спросил Уильяма Джемса [27], верит ли он в свободную волю, и он ответил: «Конечно, а разве у меня есть выбор?»

– Вот это здорово, – сказал Реймонд. Он посмотрел на жену. – Он мне нравится. Как прошла лекция?

– Хорошо, – сказала ему Жаклин.

– И это все?

Жаклин опять слегка улыбнулась, будто умненький, но застенчивый ребенок, которого вызвали к доске.

– Речь шла о парадоксе Банаха – Тарского, – проговорила она. – Только не просите меня его пересказать. – Когда никто ничего не ответил, она вздохнула и продолжила: – Это контринтуитивная теорема, утверждающая, что твердый шар в трехмерном пространстве можно разбить на конечное количество не перекрывающих друг друга частей и потом собрать из них две идентичные копии изначального объекта. И больше мне сказать нечего.

– Охренеть. – сказал Реймонд. Он посмотрел на Шанса и подмигнул ему.

– Это теоретические шары, – упавшим голосом добавила Жаклин. – Неисчисляемая россыпь точек.

Если Шанс когда-либо и участвовал в столь же абсурдных разговорах, то это было давным-давно. Ему стало казаться, что он ступил на бесконечное минное поле, неисчисляемую россыпь точек, хоть теоретическую, хоть еще какую. Ну, подумалось ему, вот что ты получил, сунувшись в воду не зная броду. Он услышал, как Реймонд спрашивает Жаклин, не голодна ли она.

– Я заказала тут еды на вынос, – сказала она. – Мне надо домой и в душ. До завтра надо еще кое-что прочесть.

Одежда для бега тут удивительно к месту, подумал Шанс, добавляет достоверности всей истории. Он обнаружил, что размышляет, не оделась ли Жаклин таким образом, в первую очередь, потому, что допускала вероятность подобного развития событий.

Реймонд минуту-другую в молчании изучал жену.

– Ну тогда, – сказал он, – почему бы тебе не пойти и не забрать свой заказ. – Он посмотрел в сторону кассы. – А я подойду через минутку, расплачусь.

– В этом нет необходимости, – проговорила она.

– Забудь, – сказал он ей.

Жаклин встала.

– Приятно было снова с вами повидаться, – сказала она, глядя на Шанса.

Они не обменялись рукопожатиями.

Реймонд смотрел, как она идет через зал.

– Мы жили отдельно, – сказал он. – Но вы, наверно, и так это знаете.

– Я не психотерапевт. Я осматривал Жаклин, чтобы оценить степень ее неврологической травмы. Кстати о травме: удалось поймать того, кто это сделал?

Блэкстоун проигнорировал вопрос.

– Что вы взяли? Я хочу оплатить ваш заказ. Угощу вас.

– Я не могу этого позволить.

– Конечно, можете. Вы были так добры, что осмотрели мою жену. И – нет, мы пока не нашли того, кто на нее напал. Но найдем. Можете что угодно на это поставить. – Реймонд Блэкстоун уже выбрался из кабинки и теперь стоял, глядя на Шанса сверху вниз. – Скажите, доктор, вы женаты?

– Развожусь, – после короткого колебания ответил Шанс.

Блэкстоун кивнул.

– Дети?

– Дочь.

Блэкстоун кивнул опять, помолчал и…

– Тогда я вам не завидую.

Шанс молча смотрел на него.

Блэкстоун вынул из внутреннего кармана куртки визитку и положил ее на стол:

– Мир жесток – вот все, что я пытаюсь вам сказать. Все мы хищники по природе, доктор. – Он слегка улыбнулся, но улыбка эта не была особенно приятной. – Это не то, чему учат в церкви, я уверен. И не то, что приходится говорить для прессы, если ты коп, во всяком случае в этом городе. Но это правда. И это мир, с которым я имею дело каждый день. – Детектив смотрел прямо на него, и Шанс подумал, что еще ни у одного человеческого существа не видел такого мрачного взгляда. – Будьте бдительны, – в заключение сказал Блэкстоун, – это все, что я хочу сказать. – Он повернулся, чтобы уйти, потом остановился и снова обернулся. – Приятного аппетита, доктор Шанс. В следующий раз… когда мы опять совпадем, как сейчас… пеняйте на себя, приятель.

Только теперь он заметил на сиденье рядом с Шансом ярко-красный пакет «Маркет-Холл», который с его места было не видно:

– Ничего себе! Французская мебель. «Маркет-холл». Должно быть, мило. – Он зашел так далеко, что поднял пакет и заглянул внутрь – самый настоящий акт агрессии, и Шанс ничего не сделал, чтобы его остановить, только сидел и слушал, лицо пылало, а детектив тем временем прочел вслух название его любимой кофейной смеси: – «Пацифист». – Сделав это, он вернул пакет на место, еще раз посмотрел на Шанса и сказал: – Бывают такие дерьмовые истории, когда не удается выйти сухим из воды.

Шанс смотрел, как Реймонд остановился у стойки, где в ожидании своего заказа стояла Жаклин. Детектив разговаривал с официанткой, которая его рассчитывала. Потом подписал чек и вышел из ресторана. Ни разу не оглянулся. Как и Жаклин. Получив свой заказ, она тоже вышла, оставив Шанса с мыслями о том, чем может обернуться этот вечер для каждого из них. Для всех них. Он отставил чай, выпил три бокала белого вина и ушел без ужина, с визиткой детектива в кошельке. «Город Окленд, – гласила та. – Реймонд Блэкстоун. Детектив. Отдел убийств. Полиция».

Было еще относительно рано, и он, войдя в квартиру, сразу же позвонил дочери.

– Что случилось, папа? – спросила она.

– Ничего, – заверил он, – просто хотелось услышать твой голос. – От такого заявления она, кажется, растерялась. – Должен тебе сказать, что был сегодня в Окленде, – добавил он, – и вернулся с булочками на завтрак тебе и маме.

– Клево, – сказала она.

Шанс сказал, что любит ее, и пожелал спокойной ночи. Сам он, вместо того чтобы лечь, выбрал вино, Википедию и парадокс Банах – Тарского.

Удивительные и абсурдные результаты парадокса, читал Шанс, невозможно получить не прибегая к аксиоме выбора. Пусть в ресторане об этом не упоминалось, но это были, вспомнил он, те самые слова, которые сказала Жаклин, приглашая его на лекцию. Шанс обнаружил, что это аксиома теории множеств, в соответствии с которой возможно построение неизмеримых множеств, представляющих собой набор элементов, не имеющих какой-либо величины в обычном смысле. Да и зачем они нужны, величины эти, внезапно подумал он. Шанс уже давно ничего не ел, зато выпил немало вина и довольно сильно опьянел. Почему хоть что-нибудь должно быть обычным? Мысль вогнала его в ступор, разбудив бессмысленную ярость. Это было невыносимо.

– Это невыносимо, – провозгласил Шанс в пустой квартире, освещенной только монитором компьютера и маленькой лампочкой над плитой.

Без математического образования Шанс толком не понимал, что читает, текст казался ему просто набором слов, удерживающим внимание вместе с желанием осмыслить унижения и глупости прошедшего дня на какой-то новый, доселе нерассмотренный лад; и с такой стороны эксперимент оказался успешным, ведь во всем этом действительно что-то было, как будто в маленькой матрице слов действительно можно было обнаружить все человеческие состояния. Мы истекаем кровью на тайных жертвенных алтарях Ницше, но разве нас не пронзает насквозь аксиома выбора? Формулировка Шансу понравилась, она подходила прошедшему дню. А если вспомнить о другой новой концепции, теории Большого Ди о замерзшем озере, то все начинало приобретать смысл. Его телефон зазвонил в два часа ночи.

– Я внизу, – сказала она.

Она стояла у обложенного кирпичами входа в здание, и Шанс в своей жизни не встречал настолько живого создания, настолько сексуального, будто оно зародилось и возникло где-то во фрейдистской бездне и лихорадочном бреде. Ее глаза пылали. Она без колебаний прижалась к нему, тело прильнуло к телу, лицо обратилось к лицу.

– Ты мой рыцарь, – прошептала она, и ее голос был едва слышен.

В более привычных обстоятельствах, чем нынешние, это могло бы показаться смехотворным, но Шансу было не до смеха. На ней была та же спортивная одежда, что и в ресторане, и сквозь гладкую облегающую ткань он ощущал жар ее тела, ее бедра, вжимавшиеся ему между ног. Господь всемогущий, как же не вовремя он напился! Мысль не оставляла, даже когда его рука поднялась к пепельным волосам, отвела их с ее лица и скользнула к затылку, баюкая его в ладони. Косой свет с улицы падал на ее скулы, на белеющую меж приоткрытых губ поверхность зубов.

– Я хочу любить тебя ртом, – сейчас она говорила отчетливее, и ее голос звучал как-то непривычно.

Фрейд и Флисс

Повезло, что она произнесла эти слова именно тогда и именно так, думал он позднее. Благодаря им он сразу понял, что обнимает у входа в дом не Жаклин Блэкстоун. Напряжение вечера, отмеченное прежде совпадение в пространстве и времени нескольких человеческих тел, и его последствия, интенсивные настолько, насколько можно вообразить, со всей неизбежностью привели к появлению Джекки Блэк, и – боже! – это было нечто. Мужчине, не пожелавшему трахать ее до потери пульса, стоило бы пойти и повеситься. Однако Шанс стал сопротивляться.

Она была сильна. Шанс был пьян. Она хотела взять в руку его член. Зная почти наверняка, что секс с ней может привести к его гибели, Шанс сражался, чтобы не дать этому случиться. Он боролся, как библейский Иаков с ангелом, хотя цель его была абсолютно противоположной. Тогда как его предшественник надеялся стяжать благословение, Шанс стремился избежать его. В процессе борьбы их прижало к обрамленному кирпичами входу в подъезд. Шанс задел плечом домофон, без сомнения позвонив соседям снизу. Оттуда Шанса и Джекки, извивающихся, будто в танце, понесло через тротуар и швырнуло на пластмассовый мусорный контейнер с силой, которой хватило, чтобы опрокинуть его и выбросить на улицу. Это был тот самый контейнер, куда Шанс выбрасывал пустые бутылки из-под вина. Некоторые из них скатились с тротуара и загрохотали по проезжей части. Одна разбилась о металлическую решетку ливневой канализации. В выходящем на улицу окне квартиры на первом этаже зажегся свет. Залаяла какая-то маленькая собачонка.

Всего этого оказалось достаточно, чтобы разорвать ведьмовские чары. Шанс почувствовал в себе силы вырваться из ее объятий. Она отпрянула от света ко входу, опустилась на корточки, обхватила руками колени и заплакала. Та еще ситуация. Теперь она была в том же положении, что и Жаклин Блэкстоун на койке оклендской больницы, – одинокая, птица со сломанным крылом.

Шанс поднял глаза и увидел одного из соседей снизу, лысеющего пузатого программиста (Шанс не раз слышал, как тот ссорится со своей невидимой сожительницей или принуждает ее к сексу). Толстяк стоял в дверях своей квартиры.

Открыл он, впрочем, лишь внутреннюю дверь, а внешняя, тяжелая металлическая решетка, ведущая к выходу, возле которого Шанс сражался с Джекки Блэк за собственный пенис, оставалась закрытой. Программист, похоже, надеялся хоть как-то обезопасить себя при помощи этой стальной сетки, если дела на улице совсем уж плохи.

– Все в порядке? – спросил он, и голос его звучал на октаву выше обычного.

– Да, – сказал ему Шанс, – простите. Простите, что потревожили.

Сосед по-прежнему стоял у двери.

– Все хорошо, – сказал Шанс.

Программист еще секунду таращился на тускло освещенное место происшествия, в темноте за пределами которого без сомнения надеялся разглядеть невидимого противника Шанса, чтобы составить окончательное представление о происходящим. Потерпев неудачу, он снова посмотрел на доктора, кивнул и ушел обратно в дом.

Шанс подошел к Жаклин, которая по-прежнему пряталась в темноте.

– Я не знаю, как тут оказалась, – сказала она. – Не знаю, что тут произошло.

Шанс нагнулся и взял ее руки в свои.

– С вами все в порядке? – спросил он.

По-видимому, она пришла в себя.

Ее глаза внимательно всматривались в его лицо.

– Это была Джекки? – спросила она.

– Она не представилась, но да, думаю, именно Джекки.

– Такого никогда раньше не случалось, – сказала она. – Только с ним.

Он пустил ее в свою квартиру – привести себя в презентабельный вид в ожидании такси.

– Вы тут живете? – спросила она. Наверное, ожидала увидеть что-то более внушительное.

Он рассказал о разводе. Она умылась. Он сварил кофе. Его интересовало, как Джекки раздобыла его адрес.

– Думаю, вам следует спросить ее, – сказала она ему.

– А вы не знаете?

– Я не всегда помню. Есть пробелы. – Она увидела ноутбук, стоящий раскрытым на кухонном столе и добавила: – Вы еще не спали.

– После этой истории с рестораном… сон не казался подходящим вариантом. Что произошло после вашего ухода? Что он сказал?

– Ничего.

– Совсем ничего?

– Он бывает таким. Помешан на контроле. И любит выводить людей из равновесия. Любит саспенс и высокую драму. С тех пор как мы вышли из ресторана, я его не видела. – Она коснулась клавиатуры, и компьютер проснулся. – Аксиома выбора, – на ее лице заиграла тень улыбки, полукокетливой, как в тот день в книжном магазине. Если бы только она не была столь привлекательной! Все было бы гораздо проще.

– С математической точки зрения, – сказал ей Шанс, – аксиома – это утверждение, принимаемое без доказательств для изучения того, что из нее следует. Вполне можно сказать, что такова и наша жизнь. Она постоянно ставит нас перед выбором. Нас определяет выбор, который мы делаем, хотя и сомневаемся в нем. Когда мы оглядываемся назад, выбор часто кажется нам необоснованным. Произвольным.

Она вроде бы обдумала сказанное.

– Я не уверена, что с математической точки зрения все так, – сказала она, помрачнев. Казалось, ей пришелся не по нраву его взгляд на этот вопрос. – Я имею в виду, – продолжила она, – что некоторые слова могут иметь несколько значений. Например, слово «произвольный». – Она произнесла все это с вопросительной интонацией.

– Конечно. Это же язык математики, и я в нем не компетентен. Слова – вот то, что у меня есть, и именно слова как таковые меня интересуют.

– Именно слов как таковых я пытаюсь хоть иногда избегать, – ответила Жаклин Блэкстоун.

Шанс услышал соседей снизу. По счастью, они не спорили и не занимались любовью. Их голоса звучали тихо и неразборчиво; возможно, они до сих пор обсуждали случившееся перед их дверью, и, пока Шанс с Жаклин молчали, звучало лишь отдаленное бормотание чужих голосов в невидимых комнатах.

– Я не знала, что он жестокий, – произнесла Жаклин.

Шанс предположил, что речь идет о Реймонде Блэкстоуне. Она рассказала о преследовавшем ее кавалере, о том, как Реймонд откликнулся на ее просьбу помочь. Вот так все и началось. Потом он пригласил ее на свидание. И только после свадьбы она узнала о том, какой у него жестокий нрав. Прошло еще некоторое время, прежде чем эта жестокость впервые обратилась на нее. Все случилось однажды днем среди пологих холмов на западе округа Марин. Они поехали на машине за город, на побережье, полюбоваться маяком в Пойнт-Рейес. На обратном пути у них спустило колесо. Оба вышли из машины. Он стал ставить запаску. Да, они устали, небо к концу долгого дня потемнело. На утесе с видом на маяк они распили на двоих бутылку вина. Он поднял автомобиль на домкрат, не открутив предварительно зажимные гайки, то есть всего-то пришлось бы снова опустить машину, чтобы это сделать. Крохотная ошибка с незначительными последствиями. Но Жаклин что-то сказала, возможно позволила себе пошутить. Она уже забыла, что именно тогда сделала. И он ударил ее по лицу ручкой от домкрата. Ни с того ни с сего.

– Как будто молния ударила, – сказала она. – Средь бела дня с ясного неба.

Позднее Реймонд извинился. Выдумал какую-то историю для врачей в пункте первой помощи, но потом, когда вез ее домой из больницы, и стало ясно, что она никак не реагирует на его слова, припарковал автомобиль у обочины и поставил в известность, как обстоят дела и что будет, если она кому-то что-нибудь расскажет или попытается уйти. Тогда ей показалось неестественным, что, вернувшись домой, он захотел секса. Потом Жаклин догадалась, что ему нравится смотреть на нее – избитую. Он от этого кайфовал. Примерно тогда и появилась впервые Джекки Блэк.

По каким-то причинам, из числа которых нельзя исключать высокий уровень алкоголя в крови Шанса, он решил раскрыть ей свой план внедрения в прокуратуру Окленда ради нужных знакомств. Чувствуя себя в ударе, он зашел так далеко, что рассказал даже о семье Джолли.

Она в ужасе смотрела на него. Едва ли он ожидал такой реакции.

– Что? – спросил Шанс.

Соседи снизу перестали бормотать. На квартиру опустилась тишина. Жаклин принялась ходить взад-вперед.

– Вы не услышали ничего из того, что я сказала. Не имеет значения, в тюрьме он или нет. Да пусть его даже до конца жизни упекут…

– Жаклин… Он не всесилен. Он не Бог. Всему есть пределы.

– Это не прекратится, – сказала она ему, – пока он не умрет. Он или я.

Шанс только смотрел на нее.

– Но я же сказал вам по телефону, что придумал одну вещь, которая может сработать, что у меня есть план… Почему же вы согласились выслушать меня, если так думаете?

– Я хотела вас увидеть, – ответила она.

Когда стало ясно, что она не собирается больше ничего говорить, Шанс продолжил:

– Я не могу согласиться с тем, что эту проблему нельзя решить. – Он новыми словами пересказывал план, от которого уже вроде бы отказался, но ее присутствие все изменило. Ему казалось, что она обладает собственным гравитационным полем, как некий звездный феномен, способный искажать свет. – И не думаю, – Шанса мотало, как несущийся под гору порожний товарный вагон, – что завести знакомство в прокуратуре такая уж плохая идея. Мы же сейчас говорим о продажном копе. Если он замарал себя чем-то одним, то замарает и другим. Его поймают не на том, что он делал с вами. В этом вся прелесть.

– Прелесть вашего плана.

– Как с Аль Капоне. Его посадили не за убийства, а за уклонение от уплаты налогов.

– Гм.

– Кажется, это ваше такси, – сказал Шанс и подошел к окну.

Действительно перед домом припарковалась машина из таксопарка. Он обернулся и увидел, что она встала со стула.

– Нельзя терять веру, – проговорил он, поддавшись желанию сказать ей хоть что-нибудь. Он хотел заключить ее в объятия, на самом деле хотел. На свой лад она была так же обольстительна, как Джекки, хоть и не так опасна. Хотя, может, и опасна тоже. Стандартной целью терапии диссоциативного расстройства была интеграция всех личностей в единое целое, Шанс все еще не протрезвел до конца, а потому позволил себе помечтать о том, какой могла бы стать такая интегрированная Жаклин/Джекки.

– Мы найдем путь, – сказал он ей.

Она слегка кивнула.

– А как насчет того, чтобы придумать способ продолжить работу с Дженис? Не у нее в офисе. Найдем прикрытие, ученика, которого вы будете посещать как репетитор. И Дженис тоже будет туда приходить…

– Вы мой рыцарь, – внезапно произнесла Жаклин.

– Она сказала то же самое, – заметил Шанс.

Жаклин разозлилась, но лишь на миг.

– Наверно, вам пора.

– Тогда она была права. – Шанс не сразу сообразил, что Жаклин тоже говорит о Джекки Блэк. – И вы это знаете… вы же думаете обо всех этих вещах… и дали ему отпор в ресторане.

– Едва ли я дал ему отпор.

– Конечно, дали. – Она помолчала мгновение. – И не думаю, что он этого не заметил. Теперь он будет держать вас в поле зрения.

Его телефон зазвонил.

– Должно быть, это ваше такси. Подумайте насчет Дженис. – Шанс взял трубку, сказал шоферу, что они скоро спустятся, и нажал на сброс, не дожидаясь ответа. Он еще раз посмотрел на Жаклин Блэкстоун.

– А их фамилия правда Джолли? – спросила она.

На пути к выходу она заметила в застекленном шкафчике у Шанса множество парфюмерных флаконов и остановилась, чтобы посмотреть на них.

– Боже, что это?

В том, как она это сказала, было что-то игривое, как и в вопросе о Джолли, не совсем в стиле Джекки Блэк, но и абсолютно не в духе того, другого создания, так недавно забившегося в угол на улице.

– Меня интересует связь между нашими обонятельными ощущениями и воспоминаниями о прошедших событиях. Это мое маленькое хобби. Ну, во всяком случае, раньше оно у меня было.

– Какое облегчение, – сказала она. – А то я подумала, что должна перед уходом проверить ваш гардероб.

– Там нет ничего такого, – заверил он ее. – Ни вечерних платьев, ни туфель на шпильках. Когда-то я хотел разработать нечто вроде обонятельного теста Роршаха, который мог бы оказаться исключительно полезен для лечения людей, страдающих определенным типом амнезии.

– Больше не хотите? – спросила она, потянувшись к флакону.

– Не знаю. Может быть. По правде говоря, я не думал об этом уже довольно долго. Нам на самом деле нужно спускаться, – сказал он, но она уже мазнула себе запястье.

Он посмотрел, что выбрала Жаклин: мужской аромат, сделанный во Франции.

– Пустыня после дождя. Мне нравится. Можно попробовать еще один. – Она указала на особенно вычурный флакон.

Парфюм снова оказался мужским.

– Попробуйте вот так. – Шанс достал из выдвижного ящика под коллекцией бумажную полоску, капнул на нее из флакона и поднес ей.

Она понюхала, сделала гримаску и отстранила полоску:

– Это слишком.

– В каком смысле слишком?

– Слишком давит. – Она вернула ему бумажку, прижимая пальцы одной руки к ямочке под шеей. – Как во время похорон, когда опускают крышку гроба.

Он мог бы спросить ее о похоронах и связанных с ними ассоциациях, но вместо этого решил заговорить о непосредственном воздействии запаха на лимбическую систему:

– Сигналы всех остальных органов чувств передаются через таламус. Мыслительный процесс модулирует ощущения. А у обоняния на один фильтр меньше. Ощущения модулируют мыслительный процесс. Вот почему инстинктивные и эмоциональные реакции на запах могут быть гораздо быстрее и мощнее, чем на другие формы сенсорного воздействия. Большинство моих коллег это игнорируют. – Он остановился и посмотрел на нее. – Скучно?

– Шутите? Вы прочли ради меня аксиому выбора. – Она посмотрела на него в ответ и не отвела взгляд. В темноватой квартире он чувствовал в воздухе между ними жар ее тела. – Почему? – спросила она. – Почему они это игнорируют?

– Это связано с отношениями Фрейда и парня по имени Вильгельм Флисс, отоларинголога, который где-то в 1895 году очень сильно напортачил с носом Зигмунда.

– О, а дальше? Вы же не можете на этом остановиться!

– Внизу машина ждет.

– А сколько времени это может занять?

Вообще-то, подумал он, в маленькой игре, которую затеяла Жаклин, было что-то занятное. Казалось, затея гораздо безопаснее всего, что приключилось до этого. Насколько далеко они могут зайти, при ожидающей-то машине?

– Тогда ладно, – наконец сказал он, все еще достаточно пьяный для того, чтобы поддержать игру. – Хорошо. Ключевые моменты… В восьмидесятые годы девятнадцатого века, когда Фрейд формулировал свои тезисы о роли сексуальных травм, реальных и воображаемых, в развитии симптоматики истерии, его некоторое время очень интересовала роль запахов. Он тогда подозревал, что в вытеснении важен органический элемент, связанный с изоляцией, как он их называл, «древних сексуальных зон», а это, в свою очередь, произошло из-за изменения роли обонятельных ощущений, то есть важность запахов в формировании поведения трансформировалась, когда мы стали ходить на двух ногах, а не на четырех. Раньше нас интересовали исходящие от земли эманации, но теперь они стали нам отвратительны. Это по его словам. И Фрейд пошел еще дальше. Воспоминание, сказал он, теперь источает такие же запахи, как и реальные объекты. Так же как мы отводим наш орган чувств от смрада, наши подсознание и сознание отворачиваются от болезненных или неприятных воспоминаний. Именно это мы называем вытеснением. Но – и вот тут все и становится интересным…

– Я думаю, вы интересный, – сказала Жаклин. – Мне нравится, когда вы говорите как доктор.

Господи, подумал он, ей действительно многое может сойти с рук. Он напомнил себе, что она должна уходить, и продолжил:

– Фрейд никогда не исследовал систематически влияние запахов на истерию, неврозы или психозы. А причиной этого… причиной этого был Флисс, который годами читал лекции и писал о связи, которая, по его мнению, существовала между носом и женскими гениталиями. Он объединил ряд соматических заболеваний и дал им название назального рефлекторного невроза. Для его лечения Флисс применял кокаин, либо прижигание слизистой оболочки носа, либо хирургическое удаление части костей носовых раковин.

– Боже мой! А нас все Средневековьем пугают.

– И вот Фрейд начинает сотрудничать с этим парнем. И к тому же вышло так, что в это время он страдает рецидивирующей назальной инфекцией. Флисс прописывает кокаин и в два приема оперирует Фрейду нос. И наконец, по просьбе Фрейда едет в Вену, чтобы прооперировать одну из пациенток Зигмунда, женщину, страдавшую от заболевания, которое Фрейд решил интерпретировать как случай назального рефлекторного невроза, выдуманного Флиссом. Тот прооперировал ее и уехал домой. А у пациентки развилась выраженная послеоперационная инфекция, и она чуть не умерла. Позже выяснилось, что Флисс оставил у нее в носу марлевый тампон.

– Надеюсь, она нашла его и перерезала глотку, – сказала Жаклин, кажется всерьез.

– Ничего настолько драматичного не произошло. Но она выжила. Примечательно, что Фрейд счел ее постоперационные кровотечения симптомом истерии.

– Теперь вы понимаете, почему я люблю цифры.

– Понимаю. Тут можно было бы порассуждать о подсознательных установках самого Фрейда… Но, тем не менее, по моему мнению, суть всего этого заключается в том, что Фрейда травмировало общение с Флиссом. В результате него он погорел как в прямом, так и в переносном смысле, и поэтому неисследованные, особо скрытые и невербальные сферы, связанные с органом обоняния, оказались табуированы для последователей Фрейда на ближайшие лет сто.

В этот самый миг внизу на улице посигналил водитель такси – еще немного дровишек в костер любопытства соседей снизу. Жаклин, казалось, решила таксиста игнорировать.

– Вот так история, – сказала она. – А теперь, пожалуйста, позвольте мне попробовать еще один запах. По вашему выбору. Дайте мне на дорожку что-нибудь приятное. Не хочу и дальше думать об этой женщине и ее несчастном носе.

Он выбрал аромат, насчет которого был совершенно уверен, что тот ей понравится. Это были эксклюзивные женские духи от парфюмера из южной части Италии, одни из самых дорогих в его коллекции. Он капнул на полоску и протянул ей.

Выражение ее лица изменилось мгновенно и полностью. Съежившееся создание с улицы вернулось. Полоска выпала из рук. Она ничего не сказала, но лицо ее выражало теперь лишь ужас в чистом виде. Никаких больше шуток о семье Джолли и никаких заигрываний. Вообще ничего. Она повернулась и ушла.

Шанс стоял там, где она его оставила. С лестницы доносились ее шаги. Нужно было закрыть за ней дверь. Потом он еще раз подошел к окну. Жаклин как раз садилась в такси, и ему виден был желтый свет фонарей на ее желтых волосах, и она была там, на улице, и одновременно ее присутствие ощущалось тут, рядом с ним. Он готов был отдаться любой из ее личностей. Джекки Блэк явилась Шансу лишь на мгновение, а он уже жаждал ее возвращения. Он вдруг понял – и сразу встревожился, – что теперь его роднит с Реймондом Блэкстоуном это невозможное страстное желание, и тут впервые заметил припаркованную напротив дома машину из числа тех серых непримечательных «Краун Викторий», что в таком фаворе у полиции. Он не был уверен, не мог разглядеть как следует, но ему показалось, будто за рулем кто-то сидит, правда, с того места, откуда смотрел Шанс, незнакомец казался лишь неясной фигурой в темноте. Хотя окна его квартиры были по-прежнему освещены весьма тускло, Шанс инстинктивно отступил на шаг. В следующий миг эта предосторожность показалось ему глупой, чтобы не сказать трусливой, и он снова вернулся на свой наблюдательный пункт как раз вовремя, чтобы увидеть, как неприметная машина развернулась и уехала в том же направлении, что и такси. Осталось только гадать, был ли аноним, с которым он недавно разговаривал по телефону, тем, кого вообразил Шанс, или нет.

Шанс и хороший знак

Он обнаружил, что размышлениям нет ни конца ни края. Они оказались бездонными, как аксиома выбора или книга Иова. Шанс спал беспокойно и поздно встал. Ночное происшествие показалось сперва частью сна. На двери не висело никаких кошачьих трупиков, в конце квартала его не поджидали неприметные автомобили. Он исследовал вход в дом, ища следы ночной баталии, но ничего не обнаружил. Перед тем как отправиться в постель, он поставил на место мусорный бачок. Деревянные и оштукатуренные дома неброских цветов, улица без деревьев, припаркованные автомобили… все это было совершенно лишенным таинственности, плоским, как дважды два четыре в равнодушном свете утра.

Как правило, он избегал общественного транспорта, но в то утро, о котором шла речь, сил на что-то еще у него не осталось. Тем не менее решение поехать на автобусе оказалось ошибкой. Он сразу это понял. Салон был забит до отказа, в нем стояла жуткая духота. Но это еще полбеды. За исключением горстки необузданных подростков, выцарапывающих что-то канцелярским ножом на пластиковых сиденьях (во всяком случае, так это выглядело; Шанс не стал слишком приглядываться, чтобы не оказаться битым еще до завтрака), все остальные пассажиры выглядели так, будто ехали для освидетельствования к нему в офис.

Шанс увидел в этом настоящую иронию, причем довольно угрюмого толка, словно он провел первую половину жизни, вбивая себе в голову всевозможные сведения, даты и подробности, которые несомненно захочет забыть в ее вторую, финальную половину. За исключением нескольких весьма достойных людей, таких как Мариэлла Франко, Жаклин Блэкстоун, док Билли, – его пациенты не были тем багажом, который он хотел бы нести с собой. В «Руководстве по диагностике и статистике психических расстройств» было больше девятисот статей. Проехав один квартал, Шанс уже смог диагностировать множество неврологических и психических расстройств, включая позднюю дискенезию, паркинсоническую походку, цервикальную дистонию в сочетании со впечатляющей демонстрацией как тревоги, так и экзальтации, без всякого сомнения вызванных химическими веществами и, вполне возможно, галлюциногенами, и все это в одном автобусе. Этот список можно было и продолжить, но он вышел за несколько остановок до своей, лишь для того, чтобы нарваться на приветствие человека едва ли старше его самого. Тот, безногий и бездомный и, без сомнения, пребывавший в финальной стадии хронической обструктивной болезни легких, расположился в дешевой, укрепленной фанерой инвалидной коляске перед зданием банка «Уэллс-Фарго» на углу Ван-Несс и Калифорния-стрит, держа на коленях замусоленный кусок картона, на котором написал черной краской: «ВЫ ПРЕКРАСНЫ!» Табличка была в грубой рамке из крашеного дерева и покоилась на том, в чем Шанс опознал изрядно потрепанную гидеоновскую Библию.

Человек поднял свой транспарант вверх, когда автобус отчалил от края тротуара, будто хотел заслониться от выхлопных газов или, возможно, желал, чтобы его лучше разглядели те самые люди, в обществе которых так недавно ехал Шанс, они, несомненно, нуждались в ободрении. Шанс положил бумажный доллар в стоявшую возле нищего консервную банку и поспешил прочь. Идя на восток по Калифорния-стрит, он услышал, как инвалид начал вслух читать лежавшую у него на коленях Библию. Во всяком случае, Шанс думал, что читает именно он, хоть и не оглянулся. Нищий декламировал Откровение Иоанна Богослова громким и удивительно мелодичным голосом.

Люси была на своем посту, и, когда Шанс вошел, ее взгляд метнулся к настенным часам.

– Я уволен? – спросил он. Его слегка озадачивала ее способность внушать страх.

Она наблюдала, как он шарит в поисках ключа, желая скорее попасть в относительную безопасность своего кабинета.

– Почему меня должно волновать ваше опоздание? – спросила Люси. – Вот!

Она показала на стену. Жан-Батист позволил себе выставить на обозрение очередную обескураживающую фотографию – портрет еще одной старухи, на этот раз абсолютно голой, если не считать замысловатого индейского головного убора.

– Вы правда разрешили ему это повесить? – поинтересовалась секретарша.

Шанс подошел поближе, чтобы рассмотреть фотографию получше.

– Не совсем. Он спрашивал. А я не запретил.

– Как думаете, может быть, вы сейчас ему запретите? Раз уж именно я должна на это смотреть.

Кивок Шанса был уклончивым, в отличие от взгляда Люси.

– Через полчаса придут Футы, – сказала она ему. – Возьмете их карточку?

Шанс все еще смотрел на портрет.

– Немножко чересчур, согласен.

– Спасибо. Значит, что вы попросите его это снять?

– Он умирает, – сказал Шанс.

– Тадеуш Фут?

– Жан-Батист. Я вообще-то не должен никому об этом говорить, но тебе скажу.

– Вы уверены?

Поразмыслив, Шанс решил, что Жан-Батист, живущий в своем мире фантазер, можно сказать, умирает довольно давно, с самого рождения, однако еще француз наблюдался в костной клинике Стэнфордской академической больницы, и вот это уже было настоящим фактом.

– Я как-то беседовал с одним из его врачей, – сказал Шанс. – У него что-то редкое, никто даже диагноз толком поставить не может.

Доктор не говорил прямо, что Жан-Батист умирает, но, по мнению Шанса, явно это подразумевал.

– Полагаю, тогда его работы предстают в новом свете. Как вы думаете, знание о том, что он умирает, как-то влияет на фотографии?

– Ты когда-нибудь его спрашивала о них?

– Нет.

– Может, стоит спросить как-нибудь. Он умный мужик, эксцентричный, но умный. О том, что я тебе рассказал, не говори, но можешь спросить, зачем он фотографирует. Интересно, что он тебе ответит.

– А вы сами его спрашивали?

– Я – нет. Но подумал, может, будет лучше, если спросишь ты.

– Почему?

– Сам не знаю. Просто мне так кажется.

– Ну, – сказала она, – я знаю, что он умный… просто, мне кажется, это как-то бесцеремонно… всюду развешивать эти фотографии…

– Они просто на любителя.

– Пожалуй, нужно быть с ним полюбезнее.

– Будь, – сказал Шанс и снова повернулся к двери своего кабинета.

– Тадеуш Фут. Дать вам его карточку?

– Мне бы хотелось, чтобы ты отменила прием.

Она помедлила:

– Вы пошутили, да?

– Ничего подобного.

Они воззрились друг на друга через комнату.

– Они, наверно, уже едут.

– Тогда, может, тебе удастся их перехватить.

– Так вы серьезно…

Тадеуша Фута, высокого, страдающего ожирением шизофреника двадцати девяти лет от роду, почти наверняка везла его мать. Вместе из них получался редкостно унылый и депрессивный дуэт.

– Помнишь, – спросил Шанс, – как миссис Фут описала состояние сына в опроснике? Одним словом, психологическим.

Люси улыбнулась ему, действительно улыбнулась.

– Он довольно медленный.

– А жизнь довольно коротка.

Она одарила его взглядом.

– Тяжелая ночь?

– Даже не знаю с чего и начать.

Люси кивнула с видом человека, в жизни которого тоже бывали тяжелые ночи.

– Что мне сказать Футам? – спросила она. – Насчет его медикаментов? Она наверняка спросит.

– Амитриптилин. По двадцать пять миллиграммов два раза в день.

Люси потянулась за телефоном, и Шанс наконец смог ретироваться.

Вот уж точно, психологическим. «Медленный» молодой человек получил сотрясение мозга, перелом основания черепа и внутримозговое кровотечение во время ДТП на скоростной автостраде. В результате происшествия, ставшего для Тадеуша третьим за три года, погибла пассажирка машины, в которую он врезался, двадцатитрехлетняя слепая женщина. В прошлом лучшая выпускница в своем потоке, она была студенткой колледжа и приехала на зимние каникулы домой. В компании друзей отправилась за устрицами в Томалес-Бей, когда Тадеуш пересек двойную сплошную, выехал на встречку и врезался в их автомобиль, действуя по инструкциям, которые, как ему казалось, передавали по радио в принадлежащем его матери «Бьюике Роадмастере», неповоротливом чудовище, еле влезавшем в улицу. Отец слепой девушки, ландшафтный дизайнер по профессии, который в одиночку вырастил ее после смерти жены, запил и потерял свой бизнес. В свете колоритного прошлого молодого человека и его сомнительных умственных способностей страховые компании затеяли долгий спор о том, кто виноват, куда скоро подключились разнообразные страховщики, миссис Фут и даже департамент транспортных средств. Не заглядывая в документы, Шанс не мог точно припомнить, кто из них оплачивал визиты Тадеуша. Он также сомневался, что все эти распри, чем бы они ни закончились, хоть что-то изменят в жизни отца девушки.

В основном, толстяки заботились лишь о том, чтобы Тадеуша не лишили водительских прав, его мать рассчитывала на сына, ведь он должен был ездить в магазин, где она любила покупать журналы о кинозвездах, газеты и сигареты, расплачиваясь талонами, которые штат выдавал на питание. Что же касается инструкций по радио и их влияния на молодого Тадеуша, оба Фута изо всех сил в жизнерадостной и оптимистичной манере старались доказать, что, в целом, Тадеуш вполне способен им не подчиняться.

Шанс внес лишь один вклад в эту скорбную историю: посредством серии писем и телефонных звонков удержал скудоумного жиртреста от возвращения за руль под страхом домашнего ареста. Невероятно, но никто до сих пор даже не попытался этого сделать, но уж, что есть, то есть, так расходуются доллары налогоплательщиков. Незачем и говорить, как это восприняли мать с сыном, которые при каждой возможности жали на все педали, добиваясь, чтобы Тадеушу незамедлительно вернули права, и, вне всякого сомнения, продолжат это делать в тот день, когда Шанс согласится их принять.

Люси вскоре сунула голову в кабинет и сообщила, что перенесла прием на следующую неделю.

– Замечательно, – сказал ей Шанс. – И спасибо тебе. Сегодня я бы их не осилил.

Она еще немного постояла в дверном проеме.

– Вы уверены, что с вами все в порядке?

Она действительно встревожилась. Шанс заверил ее, что все нормально. Напоследок она окинула кабинет долгим взглядом, словно ожидая найти кого-то, – Жаклин Блэкстоун, возможно, – и удалилась. После ленча, который Шанс тоже пропустил, он позвонил Карлу Аллану, но старик не ответил. Шанс надиктовал на ответчик длинное, довольно бессвязное сообщение и повесил трубку.

В течение дня Шансу несколько раз звонили, но он никому не отвечал. Люси заглядывала еще дважды, по двум различным поводам, чтобы проверить, как там работодатель. Он продолжал заверять, что с ним все замечательно, и в результате раньше времени, около трех часов, отослал ее домой.

Когда Люси ушла, он продолжил сидеть за столом, который, как и недавно проданный гарнитур, был старинным и относился примерно к тому же времени, но стоил значительно меньше. На углу стола возвышался бюстик Ницше; Шанс купил его в студенческие годы за границей, куда уехал, чтобы немного отдохнуть от медицины, которую изучал не столько по велению сердца, сколько потому, что этого требовал отец. Ну, думал Шанс теперь, глядя, как золотой солнечный свет и налетевший ветер сеют смуту среди облаков над крышами, он был хорошим сыном, во всяком случае, до определенного момента. Двадцать с лишним лет медицинской практики – и вот он тут, и жизнь привела его к состоянию, сильно напоминающему пресловутое тихое отчаяние: он несостоятелен в работе, разведен, в долгах, похоже, влюблен в неподходящую, невозможную женщину и, вероятно, под колпаком у ее опасного мужа. Если уж это не дерьмо, то вообще непонятно, каким оно бывает, это самое дерьмо.

От безделья он вдруг решил позвонить Дженис Сильвер. Все еще действовал по своему плану, согласно которому ее работа с Жаклин должна продолжаться, независимо от случившегося или не случившегося за последнее время, и хотел, чтобы она узнала о духах.

– Ничего, если я спрошу, что она делала у тебя в квартире?

Он рассказал о встрече в ресторане и о Джекки Блэк. В трубке повисло молчание. На улице внизу прогрохотал трамвай.

– Я не знаю, Элдон, – наконец сказала Дженис. – Как-то все получается не очень здорово.

– Я увидел человеческую душу в беде. И принял решение помочь.

– Вроде как мы оба приняли такое решение. И, возможно, теперь не понаслышке узнали, почему нам говорят так не поступать. Боже мой, что ты собираешься делать, когда этот человек… ее муж… придет за тобой?

– Я вовсе не намерен с ней видеться, – сказал Шанс. – В частном порядке или как врач. Я надеялся устроить так, чтобы терапия продолжалась, пока я ищу ахиллесову пяту этого мужика.

– И как ты собираешься все провернуть?

– Если честно, пока не знаю.

Снова последовала длительная пауза.

– Ты затеял опасную игру, – в конце концов сказала Дженис. – Вдвойне опасную. Из-за него и из-за нее. Я это тебе как друг говорю. А что касается терапии, вот что я придумала. У дочери моего друга проблемы с алгеброй. Так что мы можем попытаться. Но, как ты понимаешь, любые возможные улучшения довольно сильно зависят от того, сможет ли она выйти из отношений, из-за которых возникли проблемы.

– Это так. Но я еще думаю… может быть, не этот мужик – альфа и омега ее болезни. Она не говорила ничего такого, что могло бы навести на мысль о жестоком обращении в детстве?

– Она думает, что у нее замечательное детство.

– Она думает, но это необязательно так.

– Как тебе хорошо известно, в сложившихся обстоятельствах нужно быть поосторожнее с предположениями.

– Насколько я припоминаю, ее родители умерли, им иск не предъявишь. Ее реакцию на запах я просто не могу игнорировать. Как будто там что-то спрятано, похоронено, что-то, о чем она пока не хочет говорить, возможно, даже не хочет осознавать… А потом она сразу убежала. На улице уже ждало такси. Я вряд ли смогу раскопать, что там такое, но, думаю, ты сможешь. Я бы с удовольствием передал тебе эти духи.

– Это твоя территория, Элдон, но позволь мне самой решать.

– Интересно, что аромат, о котором идет речь, женский. А ведь, судя по нашим сведениям, запах, спровоцировавший бегство, должен был быть мужским.

Дженис вздохнула, прежде чем на это ответить.

– Мы с ней встречались ровно шесть раз. По большей части прорабатывали поведенческие линии… стратегии, с помощью которых она сможет сказать мужу «нет». С моей точки зрения, мы очень мало знаем о ее истории.

– Может, мы сумеем как-то это изменить.

Дженис снова вздохнула.

– Да, Элдон, может быть. Но сейчас меня ждет пациент.

Повесив трубку, Шанс вернулся к своему первому заключению по Жаклин Блэкстоун и еще раз перечитал его. То было длиной всего в шесть страниц. Жаклин направили к нему из Стэнфордской неврологической клиники с жалобами на провалы в памяти и сложности с концентрацией. Биографические сведения отличались скупостью. Родилась в городе Виргиния-Бич, штат Виргиния, с высокими отметками окончила школу в Сан-Хосе, штат Калифорния, потом колледж в Сан-Диего, где она специализировалась в области прикладной математики, родители умерли, три года замужем за Реймондом Блэкстоуном. Детей нет, во всяком случае, так она сказала для отчета, хоть и сообщила о закончившейся выкидышем беременности в возрасте тридцати двух лет. Конечно, Шанс и раньше все это видел, но то было давным-давно. Появление Джекки Блэк сильно подняло ставки.

После выкидыша она год работала с психотерапевтом, Майрой Коэн, а потом доктор Коэн внезапно скончалась. Больше об этом ничего не было, во всяком случае здесь – во время их первой встречи она не стала больше ни о чем говорить, а он и не спрашивал. Однако же, читая сейчас о докторе Коэн, он увидел нечто, что до сих пор упускал из виду.

Шанс всегда был уверен, что Жаклин посещала психотерапевта в связи с депрессией из-за потери ребенка. Теперь же понимал, что дело не только и не столько в этом. Депрессия оказалась лишь одной из причин, было и еще кое-что. В рассказе о депрессии и потере ребенка упоминались «смутные параноидальные ощущения», которые могли, заключил он, возникнуть в результате подавления воспоминаний.

Жаклин утверждала, что Джекки Блэк возникла в ответ на действия Реймонда Блэкстоуна. Это было, как и указала Дженис, нетипично. До настоящего времени подтвержденные диссоциативные расстройства такого типа возникали, по большей части, в связи с событиями, пережитыми в детском возрасте, и часто бывали связаны с подавленными воспоминаниями. Наряду с этим возникало несколько интересных, чтобы не сказать тревожных, вопросов. Почему детектив Блэкстоун пришел в ресторан? Читал ли он письма и прослушивал разговоры, или все это было игрой, которую вела Жаклин, – неосознанной, но, тем не менее, игрой, когда одного мужчину натравливают на другого, а нового рыцаря выставляют против старого?

Одна из базовых теорий психотерапии основывается на следующей идее: всю жизнь люди занимаются тем, что неосознанно пытаются преодолеть раннюю травму, а все человеческие отношения приобретают значимость лишь в контексте ощущений стыда и беспомощности, противопоставленных чувствам контроля и доминирования.

Жизнь как таковая становится выражением воли к власти, когда человек делает с другим то, что когда-то сделали с ним самим. Запертая в подобной модели, жертва может стать хищником, старающимся заманить в ловушку других хищников, от которых пытается спастись предпочтительно с помощью еще одного хищника. Может, все это – заранее спланированный танец, а сама Жаклин – лишь приманка? Если Джекки Блэк нашла Шанса однажды, то сделает это снова. Отдалиться от нее могло оказаться не так легко, как представлялось раньше. Ничего не попишешь, есть категория конченых людей, живущих именно так. По принципу «кровь за кровь». И есть лишь одна стратегия выхода: нужно действовать в лоб, разыскать раннюю травму в надежде на то, что удастся осуществить лечение, вытащить на свет скрытые паттерны поведения, раз и навсегда покончив с танцами. Именно поэтому, заключил Шанс, надо ознакомиться с обстоятельствами смерти доктора Коэн, ведь, скорее всего, о ней писали. Если повезет, найдутся медицинские документы, записи самой Коэн. Интересно, они сохранились? И возможно ли их отыскать? Поручить поиски Дженис Сильвер или самому заняться охотой?

Правда, существовало еще несколько проблем, которыми следовало заняться. Они потребуют усилий, «подъема воли», достойного Уильяма Джемса. В конце концов, Жаклин Блэкстоун была лишь одной из неприятностей Шанса. Оставался еще Карл Аллан. Было необходимо пойти и встретиться с этим стреляным воробьем лицом к лицу. Было необходимо что-то сделать с чеком, лежащим в некой банковской ячейке меньше чем в квартале от того места, где сейчас сидел Шанс. Опутанный сложностями, Шанс по-прежнему не двигался с места (шесть листов записей о Жаклин Блэкстоун разбросаны по столу, любимый Малер звучит из колонок музыкального центра), глядя на городские крыши, слегка поблескивающие в послеполуденном свете.

Ровно в пять тридцать пять, когда Шанс все еще сидел за столом, и не было видно этому конца и края, на его личный телефон позвонили. Он увидел, что это его в скором времени бывшая жена. Шанс звонку не обрадовался, но нехотя ответил.

– Никки с тобой? – спросила Карла.

Он услышал в ее голосе страх, словно уже ответил отрицательно, и сразу испугался сам.

Хищники по природе

Через час он был дома. Он зашел сюда впервые после переезда и был потрясен царящим беспорядком. Гостиную заполняли ящики. Дверцы выпотрошенного шкафа зияли пустотой. Все стало не таким, как прежде. Карла, по-видимому, решила сдавать дом, пока не найдется покупатель.

– У нас нет денег здесь жить, – сказала она обвиняющим тоном в ответ на то, как он отреагировал на состояние дома.

Горный велосипед с налипшей на шины грязью стоял в закутке гостиной, там, где раньше было пианино Шанса. Судя по всему, он принадлежал тренеру-дислексику, но Шанс не видел смысла заострять на этом внимание. Никки должна была вернуться больше трех часов назад. Ее видели в школе, она беседовала с подружками, но те не смогли толком сказать, когда и где ее видели в последний раз. Карла переговорила с каждой – безрезультатно. От самой Никки тоже вестей не было. Карла, которая никогда не отличалась сдержанностью, позвонила уже и в школу, и в полицию Сан-Франциско, чтобы подать заявление о пропаже.

Шанс растерялся. В одно ухо шептал голос, который говорил, что всему есть какое-то простое объяснение и они вот-вот все узнают. Зазвонит телефон. Никки объявится. Звонок в полицию – чрезмерная реакция его вечно склонной к чрезмерным реакциям в скором времени бывшей жены. Но в другое какой-то человек бормотал то, чего Шанс не хотел слышать, рисовал самые страшные картины, которые только могли возникнуть в родительском воображении, и это было только началом, потому что вскоре он заговорил голосом Реймонда Блэкстоуна, нависшего над Шансом в ресторане и залитого светом разноцветных огоньков. «Все мы хищники по природе», – сказал тогда полицейский и говорил это теперь, на руинах бывшего дома Шанса, прийти в который было все равно, что оказаться в открытом море на тонущем судне, когда вода кружит обломки кораблекрушения, разрушенной жизни. Шанс никогда не чувствовал такого бессилия и такой убийственной ярости.

– Что сказали в полиции? – спросил он.

– Спросили, кто видел ее последним. Имена подружек. Хотели знать, есть ли у нее парень. Хотели знать, употребляет ли она наркотики. – Карла начала плакать. Она была изящной, энергичной женщиной, в одной из своих предыдущих инкарнаций выступала как начинающий инструктор йоги, потом, забросив это, стала начинающим консультантом по брачно-семейным отношениям и, наконец, начинающим фотографом; им, насколько знал Шанс, оставалась и по сей день.

Он обнял ее одной рукой. Она ненадолго прильнула к нему, потом отстранилась, ее глаза припухли и покраснели, обрамленное светло-каштановыми кудрями лицо когда-то казалось Шансу таким привлекательным.

– Что мы вообще знаем? – спросил он. – Кто видел ее последним?

– Шона. Но Шона сказала, что видела ее около яхтенного причала, и Никки тогда собиралась домой.

– У нас есть телефон Шоны?

– Я уже ей позвонила. И полиция тоже.

– Так, значит, ее номер у нас есть.

– Ты вообще слушаешь, о чем я говорю? – спросила Карла.

– Да, но я не собираюсь сидеть сложа руки. Я не могу. Если есть кто-то, с кем можно поговорить, значит, я хочу с ним поговорить.

Она искала нужный номер, когда зазвонил телефон. Это была Никки. Живая. Она находилась всего в миле от дома и плакала. За ней нужно было приехать. Кто-то ударил ее по лицу и отобрал сумочку.

Шанс поехал. Карла осталась дома, сообщить в полицию. Шанс нашел дочь на заправке на Ломбард-стрит. У нее не было денег. Владелец заправки, пакистанский джентльмен лет, наверно, пятидесяти, плохо говорящий по-английски, разрешил ей воспользоваться стационарным телефоном. Когда Шанс подъехал, дочь со стоическим видом сидела прямо перед его конторой на складном металлическом стуле. Через секунду или две она заметила машину и отца, в какой-то момент, не выдержав, разрыдалась и рыдала, пока Шанс к ней не подошел.

Он прижал дочь к груди, потом отошел на расстояние вытянутой руки, чтобы заглянуть в лицо. То с одной стороны покраснело, возле правого глаза намечался синяк. Зрачки были круглыми и симметричными.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он.

– Как я выгляжу?

– Как будто кто-то тебя стукнул. Я спрашиваю, где у тебя болит? – Он поднял руку. – Следи за моим пальцем.

– Папа…

– Удели мне минуточку.

Она старательно смотрела в сторону.

– Мы можем просто уйти? Пожалуйста…

Он заметил, что хозяин заправки наблюдает за ними через раскрытую дверь.

– Спасибо вам, – сказал Шанс. – Спасибо, что разрешили позвонить.

Человек кивнул и вскинул руку, мол, не о чем говорить.

– Хорошо, – сказал Шанс, – но реакцию зрачков мы все равно проверим. – Они двинулись к машине. – Дома осмотрю тебя получше.

– Со мной все нормально, – сказала дочь. Она перестала плакать – видимо, злость на отца за то, что тот, как ей казалось, подверг ее некому публичному унижению, взяла верх над чувствами, которые она испытывала, когда он подъехал.

Они возвращались домой через парк «Золотые ворота» – ей всегда нравился этот маршрут.

– Расскажешь, что случилось? – спросил Шанс.

– Какой-то придурок ударил меня и отобрал сумку.

– Кулаком ударил или ладонью?

– Ладонью, – она говорила так тихо, что почти невозможно было разобрать.

– Где это случилось?

– Я шла в кафе, где йогурты продают.

– На Чеснат-стрит?

Она кивнула.

– Обязательно говорить об этом прямо сейчас?

– Когда-то придется, Никки. Нам нужно знать, что случилось. Ты на три часа пропала.

Ответа не было.

– Мама всех обзвонила: и школу, и полицию. – Он услышал ее стон. – Как ты себя чувствуешь? Я хочу знать хотя бы это.

Она помолчала, потом коснулась его руки:

– Все в порядке, папа. Правда. Спасибо, что приехал. – Следующие два квартала они проехали в молчании, потом она сказала: – Какая же гадость.

– Что? – спросил Шанс.

– Все.

По приезде они обнаружили перед домом пугающее количество припаркованных машин, среди них оказался и черно-белый патрульный автомобиль, на дверце которого было золотыми буквами выведено: «ПОЛИЦИЯ САН-ФРАНЦИСКО».

– Господи, – сказала Никки так утомленно, что Шанса пробрало до костей.

По сравнению со множеством грандиозных скорбей мира это был пустяк, но его все равно пробрало. Если Господь может заметить падение воробья, почему бы отцу не сокрушаться при виде того, как его ребенок все дальше уходит от невинности, пусть и сколь угодно медленно? Они припарковались за полквартала от дома и вместе побрели обратно в гору.

Полицейским нужно было заявление об уличном ограблении. Николь и Карла уселись за стол в столовой, чтобы его составить, а Шанс тем временем вышел на крыльцо в надежде побыть в одиночестве. Ему очень нужно было собраться с мыслями. Однако в результате он оказался в обществе Холли Стейн, директора школы «Хэвенвуд», ухоженной дамы лет, пожалуй, пятидесяти, с внешностью профессора Беркли, которая поспешила к нему присоединиться.

– Мне бы хотелось, – сказала она, – поговорить с вами наедине.

Шанс думал, что они уже и так наедине, но Холли Стейн придерживалась иного мнения, судя по тому, как кивнула головой в сторону открытой двери, за которой в обществе полицейского офицера сидели за столом его жена и дочь. Видимо, ей требовалась какая-то большая обособленность.

– Можно пройти в кабинет, – сказал ей Шанс.

В кабинете, как и во всем доме, теснились призраки и картонные коробки, но не хватало мебели.

– Давно меня не вызывали к директору школы, – сказал Шанс, закрывая дверь.

В кабинете отсутствовала именно та мебель, которую под видом оригинала продали некоему русскому.

– Вы удивитесь, если узнаете, как часто я это слышу.

– Вы хотите сказать, что я не оригинален.

Холли улыбнулась:

– Мы беспокоились о Николь.

– Да, денек тяжелый. Спасибо, что приехали.

– Он был тяжелым. Мне так жаль! Как она?

– Потрясена. Думаю, с ней все будет хорошо.

– А кого бы такое не потрясло? Боже мой!

Минуту они постояли в молчании. За это время Шанс заметил, что вдоль стены громоздятся сборники упражнений (во всяком случае, так ему показалось) и стоит довольно элегантная спортивная сумка, наполовину расстегнутая. Эта сволочь заняла мой кабинет, подумал Шанс. Он чуть не сказал это вслух.

– Нам нужно еще кое-что обсудить, – сказала Холли. – Прошу прощения, что начинаю разговор сейчас, но, возможно, этот момент не хуже любого другого.

Шанс слушал ее вполуха. Он все еще думал о рыскающем по всему дому тренере-дислексике. Но тут его внимание привлекло слово «марихуана».

– Это был всего лишь стебель. В наборе для творчества…

– Кто-то рылся в ее вещах? – Этот вопрос вырвался у него более или менее непроизвольно.

Директор «Хэвенвуда» ощутимо напряглась.

– Она оставила набор в кабинете, где у них был последний урок. В сложившихся обстоятельствах…

Шанс кивнул и закусил внутреннюю поверхность губы.

– Как вам известно, в нашей школе принята политика нулевой терпимости по отношению к любым видам наркотиков.

– Да, я об этом осведомлен, – сказал Шанс.

Холли кивнула. Они немного помолчали.

– Кажется, я не совсем понимаю, для чего вы мне об этом говорите, – сказал Шанс. – Просто хотите, чтобы я был в курсе? Или сообщаете о том, что ее выгонят?

– Нулевая терпимость это подразумевает, – сказала Холли. – Пока мы только беседуем, но – да, исключение весьма вероятно.

Они снова замолкли, обдумывая весьма вероятную возможность.

– И конечно же я хотела, чтобы вы знали о марихуане. Как бы ни сложилось дальше со школой, вы должны знать, как обстоят дела.

Шанс кивнул. Он стоял и думал, как обстоят дела.

Холли изобразила участие и беспокойство.

– Все происходящее, – добавила она с легким, но все же ощутимым нажимом, – может быть очень тяжело для ребенка…

– Вы имеете в виду развод?

– Да. Я уверена, что не скажу вам ничего такого, чего бы вы не знали. Но мы можем видеть ситуацию под таким углом, под которым она не видна из дома, особенно если домов два. Вы можете не знать, что успеваемость Николь упала. Предметы, по котором у нее в прошлом году были пятерки и четверки… если ничего не изменится, в этом году она выше тройки не получит, а по одному предмету даже и на тройку не натянуть.

– Очень жаль. Я был не в курсе.

Холли позволила себе глубокий вздох.

– То, что я вижу, может быть звеньями одной цепи: падение успеваемости, признаки употребления наркотиков…

– Я бы не назвал стебель конопли в творческом наборе признаком употребления наркотиков.

Она продолжила как ни в чем не бывало:

– У нас пока не было времени поговорить с ней о том, откуда взялась марихуана… но мы собирались сделать это сегодня.

Шанс лишь смотрел на нее.

– Марихуана откуда-то появилась. Возможно, Николь дали ее где-то на школьной территории, но, если нет… тогда где? Может, там, куда она ходила сегодня после школы? Может, у нее в сумке были наркотики? Может, именно за ними охотился вор? – Она снова сделала паузу. – Я не знаю ответов на эти вопросы и не обвиняю Николь ни в чем, кроме того, о чем нам достоверно известно. Я также знаю, что сегодня был тяжелый день… и я очень рада, что с ней все в порядке. Но я уверена, что вам следовало это услышать. И я хотела рассказать это именно вам. А не им. – И она посмотрела на закрытую дверь кабинета, чтобы он догадался, кого директор имеет в виду: сидящего сейчас за обеденным столом офицера в форме.

Кто бы мог подумать?!

В тот же вечер, позднее, он сам расспросил Никки. Рапорт уже составили. Полиция уехала. Они устроились на ступеньке крыльца, где часто сидели вместе раньше, когда она была совсем малышкой, еще в другой жизни.

– Пусть у меня хреновые оценки, какая разница? – начала Никки. – Я все равно больше не буду там учиться.

– Думаю, ты это не всерьез.

Она смотрела в темноту у подножия горы.

– Тебя просто стукнули и украли сумочку. Так что позволь мне говорить прямо. В сумочке была марихуана? Или деньги на ее покупку? Это за ней ты шла?

Дочь посмотрела так, словно это он ее ударил.

– Я шла за йогуртом. А этот парень взял и набросился на меня неизвестно откуда.

– Прости, Никки, но я должен был спросить.

– Это она так думает? Мисс Толстозадая?

– Радуйся, что она сказала об этом мне, а не копам. Это называется отсрочка вынесения приговора. Где ты взяла марихуану?

– В школе. Там у всех есть. – Она вытерла глаза тыльной стороной ладони. – Это такое дерьмо.

– Вообще-то ты права, но мы все вынуждены в нем жить. Так что лучше не возмущаться, а научиться этому.

Она ничего не сказала, и они еще некоторое время посидели в приглушенном свете от лампы на крыльце. Ночь принесла соленый запах океана.

– Знаешь, что я вспомнил, пока тут сидел? – спросил Шанс. Он устал и хотел закончить разговор на какой-нибудь радостной ноте. – Я вспомнил день… тебе, наверно, было года три, мы сидели тут, и вдруг ты ни с того ни с сего сказала: «космическое пространство». Ты помнишь?

Никки кивнула:

– Да, вроде помню. Я сказала, что оно вот там, – и она показала туда, где кончалась улица.

Шанс засмеялся.

– Да. Я подумал, так странно и забавно, что ты можешь взять и выдать фразочку вроде этой, что-нибудь, чего я никогда от тебя не слышал, и потом я спросил тебя, где это самое космическое пространство, и ты показала и сказала, что оно вон там, ниже по улице. – Они помолчали. – Я так четко помню это, как будто все было вчера.

– Наверно, тогда я думала, что оно правда там, – сказала Никки.

Откуда появился стебелек конопли, Шанс так и не узнал. Дочь закончила тем же, с чего начала: сказала, что его дали ей в школе, но заявила, что не скажет, кто, «ни сейчас, ни потом».

Он был склонен ей верить. Получалось, что возникший ниоткуда парень, который ударил ее и отобрал сумочку, либо напал именно на Никки по чистой случайности, либо послал тот, кто никогда не станет пачкать рук, но дело, тем не менее, сделает. Да уж, денек явно не задался. Перед Шансом лежала бессонная ночь, и аксиома выбора не несла в себе утешения. Сама мысль о том, что Реймонд Блэкстоун влез в его жизнь и дотянулся до самого ценного в ней, исключала подобную возможность, как и большинство других способов утешиться.

Когда он вернулся к себе в квартиру, там его ждало еще одно письмо из налоговой. Почему бы и нет? Такой уж сегодня день. Не распечатывая, он швырнул конверт в кучку таких же нераспечатанных писем с, как ему было известно, счетами от адвокатов. Сейчас, как и частенько в последнее время, он чувствовал себя так, словно полностью распадался, как будто ментальная структура, что когда-то была Элдоном Шансом, изначально представлявшая всего лишь дешевый трюк, вскоре исчезнет, и не останется ничего, кроме слабого запаха тухлых яиц. Ему хотелось кому-то довериться, раскрыть свои страхи, поговорить о том, что делать дальше, но Шанс понятия не имел, кто захочет его выслушать или сможет сказать что-нибудь дельное в такой ситуации. Раз уж на то пошло, Шанс не мог даже представить, кто вообще снимет трубку в такое время, не сочтя, что он спятил; довольно жалкое допущение, но уж, что есть, то есть. Если слишком долго о таком думать, то дело кончится размазанными по потолку мозгами в первых лучах утреннего света и короткой заметкой в «Кроникл». Опасаясь худшего, Шанс около полуночи выскочил из комнаты и поехал на машине в сторону магазина Аллана.

Про подающих, принимающих и отважных добровольцев

Парадный вход магазина не был освещен, и Шанс свернул в переулок, где из-за двери, за которой, как он знал, мог находиться Ди, пробивался слабый свет, и негромко постучал. Вскоре загрохотали открывающиеся замки, дверь откатилась на железных рельсах ровно настолько, чтобы Ди мог выглянуть наружу. Здоровяк был полностью одет, судя по виду, не спал и, казалось, совершенно ни удивился при виде Шанса, решившего глубокой ночью навестить его.

– Я тут был неподалеку, – сказал ему Шанс.

Пара черных кожаных кресел от Эймсов [28] в комплекте с подставками для ног довольно органично вписались в жилую часть мастерской, и мужчины в них расположились.

– Славно, – сказал Шанс, хлопнув ладонью по подлокотнику.

Он счел, что кресла, наверно, свежее поступление шоу-рума.

– Как оно? – спросил Ди.

Они прямо как два нормальных таких парня, подумал Шанс.

– Черт возьми, не знаю, – сказал он, потому что действительно не знал.

Потом начал говорить. Рассказал о многом: о своем разводе, жене и дочери, налоговой, своей медицинской практике и несправедливости того, что его жизнь сломана. Возможно, он даже упомянул Бернарда Джолли, Мариэллу Франко и/или дока Билли, насколько мог потом вспомнить. И в конце концов, разумеется, добрался до причины, по которой он тут очутился, до Жаклин Блэкстоун, известной также как Джекки Блэк, и ее бывшего мужа, убойного типа из убойного отдела, детектива Реймонда Блэкстоуна.

Ди оказался хорошим слушателем. Он не сказал ни единого слова до того места, когда Шанс ждал в ресторане Жаклин, а встретил Реймонда, но тут перебил:

– Так это была запланированная встреча?

– Да, я планировал встретиться с женщиной.

– А явился мужик?

– Вот именно.

– Как, по-твоему, он узнал?

– Я думал об этом. Он мог что-то подслушать или найти запись. Нельзя исключать, что она сама как-то намекнула…

– А могла?

– Зависит от того, насколько она больна, – вторя Дженис, сказал Шанс.

– Ну, – заметил Ди, – по большому счету, не имеет значения, как он узнал. Это в любом случае опасно. Разве что… разве что это какая-то игра, которую они ведут вдвоем, чтобы как-то тебя подставить. Думал о таком?

– Да, но мне кажется вероятнее, что он просто разузнал о встрече, ну или она как-то дала ему возможность разузнать, бессознательно.

– Ну, доктор у нас ты, – сказал Ди. – Ладно, без разницы. Явился он такой в ресторан. Что сделал бы я? Допустим, я это он. Я был бы до усрачки дружелюбным. От этого все пугаются. Он был дружелюбным?

– До какого-то момента. Потом пришла она. И стало как-то странно.

– Что значит «странно»?

– Так, ладно. «Странно» значит «напряженно». Скажем так: стало напряженно.

– Но явно он тебе не угрожал?

– Он отпустил такую странную фразу о моей дочери, как, мол, тяжело быть родителем в мире хищников по природе. Что-то в таком роде.

– Нехорошо.

– Вот именно. И оставил мне визитку.

– Она еще у тебя?

Шанс дал Ди визитку, и тот уставился на нее.

– И теперь ты гадаешь, не он ли устроил все это… с Николь.

– Гадаю.

– Она могла и сама в это вляпаться.

– Могла.

– Но ты так не думаешь.

– Я думаю, это его работа, учитывая то, что он говорил о совпадениях. Дал понять, чего мне ждать, если я не пойду на попятный.

– Тогда он умен.

– Он наполовину бандит, Жаклин же говорила об этом. Никогда не запачкает рук, но дело, тем не менее, сделает.

– Например, упечет эту женщину в больницу.

– Например.

– Например, как с твоей дочерью.

– Вот это меня и тревожит.

Ди вернул визитку:

– Похоже, док, ты вляпался.

– Ужасная формулировка. Но, похоже, ты прав.

– Плевать на формулировку, – важно, что так оно и есть. Такой парень может устроить серьезные проблемы.

– Он знает, как надуть систему.

– Он и есть система.

Миг – и здоровяк, который до сих пор вел себя с невозмутимостью Будды, внезапно оживился. Похоже, причиной тому стало упоминание о системе. На его лице появился румянец. Ладонь, лежавшая на ближайшем к Шансу подлокотнике, сжалась в кулак размером с солдатский котелок.

– Все это лажа полная, – наконец сказал Ди. – Чмо дешевое… с пистолетом и значком… крутой парень. Хотел бы я посмотреть, как бы он со мной повстречался на узкой дорожке.

– Есть еще кое-что, – сказал Шанс.

– Что?

– Вчера ночью… после ресторана… она пришла ко мне домой. И он вполне мог за ней проследить. – И он рассказал Ди о неприметном автомобиле.

– Пошли пройдемся, – сказал Ди.

Это был не совсем тот ответ, которого ожидал Шанс. Но, с другой стороны, он ведь не задал никакого вопроса. Шанс не спросил, куда они идут, а Ди не сказал. Учитывая все странности последних сорока восьми часов, прогулка с Большим Ди в два часа ночи имела столько же смысла, сколько все остальное.

Они вышли в переулок, где ночью воняло мусором и в загрязненном воздухе ощущался легкий холодок: зима уже ждала своего часа. Ди надел поверх черной футболки старую армейскую куртку. Один его черный армейский ботинок был заклеен скотчем. Шанс был все еще одет в то, в чем утром вышел из дому: темные брюки, палевый пуловер, коричневые туфли. Чтобы их парочка смотрелась еще более дико, заключил он, не хватала только белого докторского халата с бейджем, вроде того, что в качестве реквизита висел перед входом в его кабинет. Шанс иногда надевал его, если считал, что внешние признаки компетентности могут помочь пациенту победить страхи.

По пути оба молчали. Ди задал неплохой темп, и Шансу приходилось прилагать усилия, чтобы не отставать. Вначале они двигались к востоку от Маркет, потом свернули на север. В такое время суток туда Шанс никогда бы пошел.

– Нелучшая часть города, – озвучил он свои опасения. Ди хмыкнул, но не остановился.

По мере того как они приближались к Тэндерлойну [29], освещение становилось все хуже, хотя тут и там в пронизывающе сыром воздухе висели матовые неоновые огни. Полуразличимые фигуры шуршали среди теней, будто побеспокоенные их появлением насекомые. Потом они оказались на улице, где преобладал аляповатый безвкусный неон. Тут стояли проститутки на углах, тускло светились бары, мужчины сидели на ступенях ночлежек и дешевых отелей, держа в руках бутылки со спиртным, упрятанные в коричневые бумажные пакеты. Периодически под глиняными или стеклянными трубочками вспыхивали огоньки газовых зажигалок, рыскали небольшие стаи молодежи.

Шанс обнаружил, что вспотел. Пот бисеринками собрался на лбу под волосами в холодке этой невероятной ночи, становящейся с каждым шагом все невероятнее, а потом стало происходить нечто новое, столь же невероятное и при этом изрядно тревожащее. Большой Ди начал хромать. И это еще не все. Он согнул в локте правую руку, а левую скрючил на манер жертвы инсульта, да и все его тело, казалось, участвовало в каком-то подвохе… если, конечно, это был подвох. Сперва Шанс не поверил своим глазам. В конце концов, эта ночь плавно вытекала из дня после бессонницы. Шанс не выспался, и его нервы были напряжены до предела. Но, к несчастью, Ди продолжал хромать, возможно, хромота даже усилилась, так что сомнений не осталось.

– С тобой все нормально? – спросил Шанс.

Он немного побаивался ответа, но Ди лишь кивнул и тотчас свернул в ярко освещенный винный магазин, расположившийся в самом сердце широкой улицы, все так же приволакивая ногу и поджимая руку.

Магазин оказался таким же обшарпанным и таящим в себе угрозу, как и все места подобного рода, куда Шанса в последнее время заносило. Крупный угрюмый мужчина с хорошо развитой мускулатурой и обильно татуированными руками стареющего члена уличной банды отметил их появление из-за защитной загородки (Шанс предположил, что она сделана из пуленепробиваемого стекла), изрядно исцарапанной и испещренной ямками, как и деревянный прилавок под ней. В стекле имелось окошко, через которое татуированный мог обмениваться любезностями с клиентами. Те в некотором количестве слонялись по проходам и все как один являлись или казались местными обитателями. Шанс осознал, что на него тут смотрят все. А следом поймал на себе и взгляд Большого Ди.

– Банковская карта есть? – спросил тот.

Шанс не сразу понял, чего он хочет:

– Извини, что?

Ди указал взглядом на банкомат, зажатый между стойкой с порнографическими журналами и запотевшим холодильником, забитым пивом. Банкомат крепился к полу цепью, которую иначе как якорной назвать было нельзя.

В безжалостном свете торгового зала Шанс смог заново рассмотреть своего спутника и немедленно раскаяться в этом. От ходьбы и ночного воздуха лицо Ди еще сильнее раскраснелось. На лысом татуированном черепе бусинками проступил пот. Из кармана его заношенной и рваной куртки торчала почти пустая полупинтовая бутылка бурбона «Джим Бим Кентукки». А еще этот заклеенный скотчем ботинок на той самой ноге, которую здоровяк подволакивал по тротуару. И то ли дело тут было в воображении Шанса, то ли, спрашивая о банковской карте, Ди действительно стал проглатывать половину звуков?

– Извини? – снова спросил Шанс. Кажется, это все, на что он сейчас был способен.

– Карта, в банкомат сунуть, – повторил Ди слегка раздраженно.

Он определенно глотает звуки, подумал Шанс.

– Мы будет что-то покупать? – спросил он.

– Можно сказать и так.

Шанс посмотрел на жалкий с виду банкомат.

– Знаешь, если тебе тут что-то нужно… у меня есть наличка. – Так как за ним по-прежнему наблюдали, он старался говорить потише.

– Братишка, просто сделай как я говорю.

Бог мой, подумал Шанс, это же зазеркалье какое-то. В голову пришло два взаимоисключающих варианта. Ди сознательно делает из них приманку, или он привел Шанса сюда, чтобы ограбить, и первый вариант пугал лишь немного меньше, чем второй. О том, насколько любой из этих вариантов реален, он абсолютно ничего не мог сказать. Никакой ясности тут не было.

Они могли бы, предположил он, стоять там и дальше, дискутируя на тему карты Шанса, до тех пор, пока не стали бы напоминать персонажей пьесы Беккета. Кстати, в зрителях недостатка не было – небольшая, а может не столь уж небольшая, кучка людей собралась в конце прохода возле татуированного мужчины и его пуленепробиваемого стекла.

Ситуация осложнялась, и Шанс замер, как кролик в свете фар, а Ди тем временем похромал по направлению к банкомату. Шанс мог только догадываться, как воспринимают его или их с Ди вместе местные завсегдатаи: то ли как отца и блудного сына, то ли как барыгу и лоха, а может, как парочку извращенцев. Он полагал, что они сейчас находятся в той части города, где случается всякое, а татуированный хозяин магазина из своего убежища за пуленепробиваемым стеклом повидал все варианты.

Деваться отсюда было некуда, разве только Шанс сейчас улетел бы куда-то в облака или телепортировался на родной корабль, как в «Звездном пути». Бежать он не решился бы. Такси в таком месте не поймать. В конце концов он решил идти по пути наименьшего сопротивления.

– Сколько надо? – спросил он, вслед за Ди направляясь к банкомату. Вопрос с трудом вырвал из горла и больше напоминал сипение.

– Иди ва-банк или иди домой, – ответил Ди.

Банкомат выдал Шансу триста долларов новенькими хрустящими двадцатками.

– Наш человек, – сказал Ди. Он взял купюры и пересчитал их – нелепое с виду и непростое упражнение, учитывая его внезапно возникшее увечье. – Банкоматы сплошь и рядом обсчитывают, – добавил он, – но тут все верно.

Оставив себе двадцатку, он направился к пуленепробиваемому стеклу, купил пачку сигарет с бутылкой десертного вина «Сильвер Сатин» и умудрился сгрести все это левой рукой, периодически помогая себе правым локтем. Однако при попытке заменить бурбон новоприобретенным вином он преуспел лишь в том, что выронил старую бутылку. Ударившись об пол, та разбилась, в ночном воздухе повис запах дешевого бурбона. Человек за стеклом закричал, но слов было не разобрать. Шанс не хотел выяснять, в чем там дело. Они прошли полквартала, прежде чем он заметил, что долговязый негр неопределенного возраста, но явно не старше тридцати лет увязался за ними от самого магазина и теперь шел следом.

– За нами какой-то парень идет, – сказал Шанс, когда они прошли еще квартал, а преследователь никуда не делся.

Ди кивнул, пытаясь вскрыть пачку сигарет зубами и уводя их все глубже в самое сердце трущоб. Еще полтора квартала – и молодой человек исчез, нырнув в какой-то стриптиз-бар.

Шанс почувствовал невероятное облегчение. Он сдался, не пытаясь больше понять, что затевает его спутник. Решил оставить того его «Джиму Биму» и «Сильвер Сатину». С тех самых пор, как он переехал, его новый район никогда не казался ему настолько притягательным и манящим, как в эту минуту. Эйфория не оставляла его еще где-то с квартал, после чего он обнаружил, что тощий не только вернулся, но и прихватил с собой подкрепление – еще трех парней примерно того же сложения, возраста и с теми же повадками: двух чернокожих и одного белого. Преследователи были одеты в джинсы, рабочие ботинки и свободные фланелевые рубашки на манер членов какой-то шайки. У одного на голове виднелась синяя бандана. Парень из винного магазина засунул руки глубоко в карманы кожаной куртки. Все четверо имели гнусный вид преследующих свою жертву отморозков.

Желудок Шанса выполнил несколько сложных и болезненных маневров. Шанс посмотрел на идущего рядом с ним человека.

– Ты видишь то, что вижу я? – спросил он. – Тот мужик друзей привел.

– Трех друзей, – сказал Ди.

Сигареты, все еще нераспечатанные, он снова сунул в карман куртки.

– Мне это не нравится, Ди. Я от этого не в восторге. Это нехорошо.

– Кое для кого.

Они вышли в переулок.

– Сюда, – сказал Ди.

– Господи Иисусе, – сказал Шанс.

Переулок был вонючим и узким. Всего через несколько ярдов сворачивал вправо. Едва шагнув в него, Шанс заколебался. Ди, который уже ушел вперед, остановился и обернулся:

– Хочешь, оставайся тут, но я бы не рекомендовал.

Его речь, понял Шанс, опять стала прежней, и ничего невнятного в ней не осталось. Шанс пошел с ним и увидел, что здоровяк прекратил хромать и в хорошем темпе устремился туда, где переулок сворачивал в темноту.

Остальные появились пару секунд спутя, и, вероятно, именно этого хотел Ди, но у Шанса совершенно пересохло в горле. Сразу за поворотом, впереди, переулок заканчивался узким боковым тупичком, образованным глухой древней кладкой стен каких-то складов и выстроенными в ряд мусорными баками. Теперь обе руки Ди свободно покачивались в такт движению. Добравшись до конца переулка, он вдруг резко остановился, положил руки на плечи Шансу и задвинул его между двумя бачками, спиной к стене.

– Если начнут стрелять, – сказал Ди, – пригнись. Если нет, вообще не двигайся. – Глянув напоследок на доктора, он шагнул в переулок, где навстречу ему уже шли четверо мужчин.

Шанс услышал тихий металлический щелчок и увидел, что парень из винного магазина вытащил из кармана куртки нож с выкидным лезвием. Внутреннюю поверхность бедра странно защекотало, и Шанс уже решил, что вот-вот обмочится. А потом все произошло одновременно очень быстро и очень медленно. Без мокрых штанов удалось обойтись. То, без чего не обошлось, охарактеризовать было сложнее.

Почти сразу стало ясно, что предполагаемые грабители выбыли из игры, когда здоровяк двинулся им навстречу, причем не было сомнений, что он изначально именно так и собирался поступить. Это он все подстроил, а они купились. Это вызвало в их рядах недолгие колебания. Они теснее сомкнули ряды. Парень с ножом выступил вперед, но даже он казался теперь более осторожным.

– Хотим у вас денег позаимствовать, – сказал он.

С психологической точки зрения ситуация выглядела так, что только держись. Стоило Ди показать хотя бы признаки страха, с ним бы разделались в мгновение ока. Шанс был в этом уверен. На стороне преследователей было численное преимущество, и все же именно они выказывали слабость, очевидной отваги одиночки стая боялась. Правда, одиночка был с небольшой дом размером. Но слово «позаимствовать», кажется, их приободрило. Кому-то следовало бы ознакомить их с философией Большого Ди. Иди ва-банк или иди домой. Им надо было бежать, но они остались. Долговязый парень, все еще стоявший чуть впереди остальных и явно считавший себя лидером, повернул руку так, чтобы выставить напоказ нож, словно Ди до сих пор не видел его, словно демонстрация оружия каким-то образом повлияет на то, что будет дальше, и в известном смысле так оно и получилось.

Ди мгновенно оказался рядом с ним. Шанс не думал, что это возможно сделать так быстро. Здоровяк перехватил руку грабителя, прежде чем тот успел что-то сделать, вывернул ее, завладел ножом и всадил его в живот бандита в районе брюшной аорты. Долговязый качнулся назад, схватившись обеими руками за рану. Он сумел вытащить нож и уронил его на асфальт, по которому уже потоком текла кровь, а Ди пошел на оставшихся грабителей.

Сначала нападавшие стояли, вытянувшись в линию, явно намереваясь окружить жертв. Хотя их явно застала врасплох потеря лидера, оставшиеся трое не отказались от первоначальной стратегии. Ди помешал им, вывернул в плечевом суставе руку грабителя слева от себя, ударив его по горлу ребром ладони так, что у парня перехватило дыхание, и одновременно швырнул на ближайшего подельника. Ди хотел, чтобы атакующие выстроились перед ним в колонну один за другим, а он оказался во главе ее.

И у него все получилось. Теперь здоровяка невозможно было атаковать с флангов. Возможно, это удалось бы, если бы нападавших было больше – к примеру, человек восемь или десять, – но все произошло очень быстро, и никто из бандитов оказался не готов к такому, и вот уже один из парней отлетел назад, хватая воздух ртом, а Ди вывернул руку следующему, ударил его по глазам, и остался лишь последний грабитель.

У бандитов не было шансов. Тот, что с ножевым ранением, ухитрился сбежать, если, конечно, это можно было так назвать. Он выбрался из переулка, разбрызгивая кровь повсюду. Остальным не так повезло, но Шанс недолго ликовал по поводу удали Ди, став свидетелем развернувшейся во всю мощь жестокости этого человека. Ничего подобного он никогда не видел. Ди не удовлетворился побегом противника или даже победой над ним, как в спорте. Это был марш Шермана [30] к морю, бойня на ручье Вундед-Ни [31]. Он до неузнаваемости изувечил трех мужчин, и самое жестокое избиение произошло всего в четырех футах от Шанса, который стоял и смотрел, как Ди колотил одного из грабителей лицом об угол мусорного бака, пока от лица ничего не осталось, зубы не сломало по самую линию десен, губы не срезало; в считаные секунды грабитель превратился в нечто человекообразное из крови и костей и рухнул на землю рядом с остальными, будто мешок с мусором. А потом Шанс и Ди ушли – только они вдвоем, сбежали, как напроказившие школьники. Ди оторвал Шанса от стены, резко толкнув в ту сторону, откуда они явились одну или две жизни назад, и улицы были точь-в-точь такими же, как и раньше, ни прибавить ни убавить. И звезды не упали с небес, и луна не окрасилась кровью, и стелился такой туман, что от него делалось еще темнее, и в воздухе пахло океаном с городских пляжей, а Шанс будет потом, и на следующий день, и еще долго изучать от корки до корки местные газетенки, и дойдет даже до того, что дважды вернется сюда на автомобиле, ища какое-то указание, какой-то знак… полицейскую ленту, огораживающую место преступления… или, может, венок, вроде тех, что висят вдоль дорог, там, где в автокатастрофе погибли люди… любое указание на то, что здесь случилось, что произошло с парнями, надеявшимися ограбить их, возможно избить, а возможно, даже и убить, и он станет напоминать себе, что это их преследовали, но в газетах ничего не было, и ничего не было на улице, не было и никогда не будет, и уж точно никаких букетов в начале переулка, где никто – ни один человек – не погиб, но как же трудно в это поверить.

– Есть две вещи, – сказал ему Ди.

Он заговорил впервые с тех пор, как они убежали из переулка и вернулись туда, где все начиналось, в магазин Аллана, и Большой Ди опять был спокоен, слишком спокоен, как мог бы решить кто-то, учитывая масштабы выпавшего им на долю тяжелого испытания. Хотя, подумалось Шансу, возможно, произошедшее было тяжелым испытанием лишь для него – для него и тех парней, что остались в переулке.

– Старик сказал, ты ищешь мужика, который купил твой товар, потому что решил пересмотреть сделку, – продолжил Большой Ди. – Я бы к нему не ходил, братан.

– Почему? – спросил Шанс. Он не сразу сообразил, что к чему. Ди продолжил, будто его и не прерывали:

– Это может плохо сказаться на Карле. И на мне тоже, раз уж на то пошло. – Он вытащил из внутреннего кармана куртки конверт из оберточной бумаги и сунул Шансу: – Вот твои деньги. Можешь пересчитать, если хочешь.

– Я не уверен, что понял тебя, – сказал Шанс.

– Чего тут понимать? Это восемьдесят тысяч долларов. Сообщение, которое ты оставил, малость перепугало босса. Чек аннулирован, вот тебе наличка.

Шанс стоял и держал конверт:

– А у меня есть варианты?

– Были.

– И ты носил деньги с собой… все это время?

– Вот именно, – сказал ему Ди.

– Боже мой, – сказал Шанс, – так к чему ты все это сделал. – Под «это все» он подразумевал бойню в переулке. – Ты меня запугиваешь?

Большой Ди просто посмотрел на него:

– Я это сделал, потому что так было надо. А уж, как ты поступишь, решать тебе.

Шанс растерялся. Он действительно не мог решить, что потрясло его сильнее: действия, которые Ди считал правильными, то, что сам он вынужден против воли взять деньги, или то, что Большой Ди так легко рискнул огромной суммой в переулке Тендерлайона.

– Ты сказал, что есть две вещи, – в конце концов заговорил он, – вторая – это какая?

– Этот коп, Блэкстоун. С парнями вроде него справиться можно, есть способы. – Теперь, когда он получил свою дозу адреналина, Ди вновь стал невозмутимым. – Потому что прямо сейчас он подающий.

– Я не понимаю, о чем ты.

– Да уж, это проблема, – сказал Ди. Он минуту подумал. – Вся эта канитель в переулке… как я там сработал?

– Не знаю.

– Братан, ты же смотрел.

– Это было очень быстро и очень жестоко.

Ди посмотрел на него. Так мог бы посмотреть взрослый, вынужденный объяснять какие-то элементарные вещи довольно тупому ребенку.

– Я убедился, что они на меня повелись. Люди говорят о самообороне. Самооборона – чушь собачья. Когда я защищаюсь, я проигрываю. Я хочу нападать, а защищается пусть другой. И неважно, сколько их будет, я хочу, чтобы они все защищались, потому что тогда я диктую условия. Я – подающий. Пока я подающий, я побеждаю. Мне плевать, пусть их хоть дюжина. Из вас двоих подающий – этот коп. А ты принимающий. Тебе надо изменить ситуацию. Поменяться с ним местами.

– И как это сделать? – Шанс задал этот вопрос более или менее вопреки себе самому.

Полтора часа назад он в прямом смысле был готов напустить в штаны. Потом его чуть не вырвало, потом он был готов никогда больше не встречаться со здоровяком, а теперь просит у него совета, как с самого начала и хотел.

– Во-первых, – сказал Ди, – собрать на этого урода компромат. Дамочка говорит, что он замазан. Что это значит? Убить кристально чистого копа не так сложно. Такие все время лезут в опасные ситуации. И любая из них может плохо закончиться. Но если коп «грязный»? Тогда вся его жизнь – один сплошной риск. Тебе всего лишь надо быть внимательным. Куда он ходит? С кем встречается? Когда наиболее уязвим?

– Идея в том, чтобы его арестовали.

– Зачем?

– Ну, скажем так, мне такой вариант вроде как ближе.

– Играешь по правилам?

Шанс пожал плечами.

– Думаешь, он тоже играет по правилам?

– Не знаю. Понятия не имею, как он играет. Давай просто скажем, что мне нравится мысль что-нибудь накопать на него…

– Идея хреновая, ну да ладно.

– Я же не могу просто взять и начать повсюду за ним таскаться. Он знает, как я выгляжу.

– Можно кого-нибудь нанять.

– Тебя?

– Можем это обсудить.

– А это очень дорого обойдется?

– Я знаю, что у тебя есть восемьдесят кусков.

Не всегда можно было понять, когда Ди шутит. Он был, как уже узнал Шанс, не без чувства юмора. Странного, правда.

– Пожалуй, мне нужно это обдумать.

– Конечно. Но пока ты обдумываешь, он остается подающим. Так что давай думай.

Шанс думал об этом, когда в дальнем конце переулка сверкнули фары. Вначале он решил, что их преследуют или обнаружили. Он вообразил вращающуюся красную мигалку, которая вот-вот разорванной артерией вспыхнет в узком переулке. Однако это был всего лишь лимонно-желтый «Старлайт-купе», который не спеша подъехал к ним.

Они стояли со стороны пассажира. Стекло опустилось. За ним обнаружился кожаный мальчик лет двадцати, не больше. Он казался утомленным и накуренным, его голова с немытыми жирными волосами покоилась на подголовнике. За рулем восседал Карл Аллан, щеголевато одетый (вроде бы) в костюм-тройку, коричнево-желтый, в узкую полоску. Салон машины освещал лишь слабый свет с приборной панели, в ночи сладко потянуло марихуаной.

– Как оно, братишка? – спросил у Карла Ди. Он слегка нагнулся, чтобы заглянуть в машину.

Карл, однако, уставился на них, переводя взгляд с одного на другого и обратно, как если бы они, стоящие вдвоем в переулке около его магазина в четыре часа ночи, не вызывали у него ни недоумения, ни тревоги, а лишь были поводом для какого-то тайного развлечения.

– Мальчики, мальчики, мальчики, – сказал он тоном директора школы, намеревающегося прочесть лекцию.

И огонек, зажегшийся у него в глазах, тоже соответствовал образу. Но тем все и ограничилось. Он ничего больше не сказал.

Стекло поднялось. Ди и Шанс отступили. Машина тронулась и скрылась из виду в противоположном конце переулка.

Ди вздохнул, глядя на то, как тают в ночи задние габаритные огни «студебеккера».

– Ну что я тебе говорил? – сказал он. – Он опять за свое.

– Эти парни в переулке… – наконец сказал Шанс. Эта мысль не давала ему покоя. Блэкстоуну придется подождать. – А если бы они все были вооружены? Ты же не мог знать… Не мог знать, что у них нет пушек. А если бы это нас с тобой бросили там умирать?

Ди нагнулся и приподнял штанину, оголив могучую ногу достаточно сильно для того, чтобы Шанс мог разглядеть у щиколотки какой-то пистолет. Здоровяк ничего не сказал, просто показал его Шансу. Затем распахнул куртку так, что стали видны три простых, но смертельно опасных на вид ножа, заткнутые за пришитый к ткани нейлоновый ремень.

– В большинстве драк до них не доходит, – сказал Ди. – Эти парни сунулись за нами в переулок. Какой идиот побежит от грабителей в переулок? Нет таких. Они об этом не подумали. Просто реагировали, и все. Эмоции сильнее логики, и поэтому я мог диктовать условия драки. – Он дал Шансу минуту, чтобы осмыслить его слова. – Подумай об этом с такой точки зрения. Нет никаких жертв – одни добровольцы.

Тот самый пациент

Но, видит Бог, жертвы были. Шанс полжизни провел с ними в одной и той же комнате. Кем, если не жертвой, был Бернард Джолли? Лишенный заступников, получивший травмы, от которых ему никогда не оправиться психически и физически, из-за них он теперь тоже стал хищником по природе, еще одним элементом в реке человеческих экскрементов, текущей к морю, еще недостаточно взрослым, чтобы покупать выпивку, но уже попавшим в зубы жадного и неповоротливого бюрократического аппарата?

Возможно, думал Шанс, он воспринимает все слишком буквально. Возможно, его размышления, ставшие навязчивыми до одержимости после ночи, проведенной в компании Большого Ди, наутро лишь обострились из-за окружающей обстановки. После всего произошедшего он сидел на кожаном диване директорского кабинета школы «Хэвенвуд» между женой и дочерью (они расположились рядком, как утки в пресловутом тире), окончательно и бесповоротно чувствуя себя принимающим.

Тут собрались все. И Холли Стейн, и мужчина, ее заместитель, имя которого Шанс подзабыл, и любимая учительница… Обсуждалось положение дочери. Они заседали уже битых два часа. Он полагал, что некоторый прогресс, пусть и болезненный, был достигнут. Но жизнь коротка, и как раз тогда, когда все более или менее решели, что Николь может остаться, пусть и с испытательным сроком, Шанс решил проинформировать собравшихся, что на самом-то деле она школу покинет. Стало так тихо, что, упади булавка, и та бы зазвенела. Но Шанс вместо этого услышал рев туманного горна в устье залива.

– Боюсь, я не понимаю, – сказала Холли, когда сирена замолкла, и вновь установилась тишина.

– Какую именно часть вы не поняли? – осведомился Шанс. Он подумал, что пора стать подающим.

– Что ты делаешь? – спросила его Карла.

– Разъясняю положение вещей, – сказал Шанс.

Николь, отметил он, даже не смотрела на него. И не особенно, подумалось ему, интересовалась происходящим. Дурной знак. Ее глаза были устремлены к окну за директорским столом – там утреннее солнце дрожало на мачтах парусных судов в гавани.

– На самом деле все более чем просто, – сказал Шанс.

Он очень рад, что дочь сможет доучиться этот семестр. Но, кроме того, существует и финансовый вопрос. Пока развод не оформлен, не выработаны условия, пока наседает налоговая, деньги являются для него решающим фактором. Он никогда не вел себя так прямолинейно. Закончив, поднялся и вышел из комнаты. Только заметил их лица, пустые, как спутники Юпитера или любой другой планеты, у которой их больше одного, они смотрели на него, когда он шел наружу, к свету.

Карла пришла в ярость, но с ней все решилось легко. Чтобы она заткнулась, оказалось достаточно предложить ей взять учебу Николь в «Хэвенвуде» на себя. Самой платить по счетам.

– Может быть, – предположил он, – этот, как его там, сможет помочь.

С Николь оказалось сложнее, ведь у нее было много общего с Бернардом Джолли и остальными жертвами несостоятельности и глупости собственных родителей. Они шли вдоль аллеи, полосы травы и деревьев с видом на аэропорт «Марин Каунти», на зеленые, как в Ирландии, холмы, увенчанные туманом, за ржаво-красными башнями моста Золотые Ворота, на горбах которых раскинулся город. Отсюда он был – сплошь белый свет и переливающиеся поверхности, сенсорная красота. Сраный Сан-Франциско.

– Я слетаю по делам в университет Лос-Анджелеса, – сказал Шанс дочери. – Вернусь и поищу квартиру в Беркли. Там школы лучше.

– Ты давно так говоришь.

– Просто подумал, Николь. Это займет какое-то время, но я все устрою, поверь мне. А пока суть да дело, я не хочу, чтобы ты ходила из школы одна. И вообще куда-либо ходила одна, раз уж на то пошло. В этом ты со мной согласна?

– Папа… у меня все хорошо.

Он остановился, и ей пришлось остановиться тоже. Шанс положил руки ей на плечи:

– Я серьезно, Никки. Мы не знаем, почему на тебя напали. Возможно, это случайность. Вполне вероятно, так оно и было, но мы не знаем точно.

– А чем еще это могло быть? – Когда Шанс не ответил сразу, она продолжила: – Ты все еще думаешь, что я сама виновата, что я пыталась… купить наркотики?

– Нет. В этом я полагаюсь на твои слова.

Казалось, она не убеждена.

– Так тогда что…

– Тогда то… я просто хочу, чтобы ты мне доверяла. Я хочу, чтобы ты пообещала мне, что всегда будешь с людьми.

Она вздохнула с явной обреченностью, не то пораженная в самое сердце одними его опасениями, не то просто желая произвести подобное впечатление. В последнее время она часто разыгрывала такие театральные представления.

– И как долго? – спросила она.

– Пока я не скажу, что все в порядке.

Она тряхнула головой и отвернулась.

– Сделай это ради самой себя, Николь. Если этого недостаточно, и ради меня тоже, но я хочу, чтобы ты мне это пообещала. Дай мне слово.

Во взгляде дочери читалось «А если нет, то что?», но вслух она этого не сказала, за что Шанс был ей бесконечно признателен. Следующий день он провел в Лос-Анджелесе, поселившись в большом отеле у торгового центра и медицинского центра «Седарс-Синай». Все это находилось в уродливой части города, хотя, на его взгляд, Лос-Анджелес был уродливым почти весь, и горы над бульваром Сансет терялись в смоге. В качестве меры предосторожности против самоубийц все окна в гостинице были герметично запечатаны.

В тот вечер он выступал в одном из многочисленных лекционных залов университета с расположенными амфитеатром сиденьями, перед несколькими десятками людей, демонстрируя сделанную в «ПауэрПойнт» презентацию того, что подавалось как свежий и эффективный подход к оценке когнитивной функции. Его выступление замышлялось как своего рода рекламная кампания метода тестирования, в разработку которого Шанс внес, как теперь казалось, очень незначительный вклад в очень отдаленном прошлом. Проживающие в Сиэтле соавторы, невролог и нейрохирург, сочли конференцию в университете Лос-Анджелеса подходящей площадкой, чтобы возродить интерес к проекту. Так как Сан-Франциско куда ближе к Лос-Анджелесу, чем Сиэтл, ехать туда выпало Шансу, он должен был сделать это и сделал. Хотя, говоря по правде, он явился сюда, чтобы наконец-то сменить обстановку – вернуться к предмету, который когда-то так его интересовал, перечислить, к вящей выгоде благосклонной аудитории, факторы, которые могут приводить к состоянию спутанного сознания, выходящего за рамки истинной нейрогенной деменции, из-за чего ее диагностирование было труднее, чем считалось ранее. Потом он вернулся к себе в номер и принял дозу снотворного. Через несколько часов некрепкого сна проснулся и обнаружил, что под дверь подсунули конверт из оберточной бумаги.

Его, несомненно, сначала доставили в его офис на Полк-стрит, и только потом он последовал за ним на юг. Так как письмо было помечено как срочное, Люси решила переправить его сюда, в отель. Обратный адрес отсутствовал. Шанс сел в изножье кровати, в футболке и боксерских трусах, все еще наполовину сонный. Внутри конверта оказались копии официальных документов, протокола задержания вкупе с последующим запретительным приказом, оба – из штата Аризона. Вдобавок к ним там также находилась копия отчета о госпитализации в психиатрический стационар, тоже из Аризоны. Документам было несколько лет. Шансу часто присылали для ознакомления подобные материалы для начала освидетельствования нового пациента. Однако в данном случае пациентом, о котором шла речь, был Элдон Шанс, а вот личность отправителя осталась неизвестной.

Телефонный звонок Люси мало что прояснил. Пакет принес курьер, сказала она, какой-то странный тип в сером комбинезоне. Он не предложил ничего подписать, не оставил ни квитанции, ни каких-либо иных следов своего визита, кроме самого конверта. Насколько Шансу было известно, из его нынешнего круга общения лишь два человека знали обо всем этом. Одним из них была Дженис Сильвер, другим – Жан-Батист Марсо. Шанс скрыл эту историю даже от жены. Там была также записка, предлагавшая ему проверить свой компьютер, где он обнаружил детское порно. Несмотря на выпивку и принятый валиум, у него началась паническая атака. По зрелом размышлении он решил, что закупорить окна из-за потенциальных прыгунов – идея очень удачная.

Между тем он все еще находился в Лос-Анджелесе, и нужно было пережить финальную презентацию. Та прошла как в тумане. Число ее участников, как и уровень их энтузиазма, были для него несущественны, а потому остались неизвестны, к тому же поднять голову от записей и установить зрительный контакт с аудиторией – трюк, с которым он так легко справился в первый раз, – ему в тот вечер так и не удалось, ведь Шанс был уверен: все присутствующие его раскусили. После первой презентации ходили какие-то слухи о предстоящем факультетском ужине, но они так и остались в области теории, поэтому он покинул лекционный зал, кампус, да и сам город в холодном поту, прибыл в аэропорт Сан-Франциско около полуночи и оттуда помчался прямиком на Маркет-стрит, в «Старинную мебель Аллана». Кто-то мог бы подумать, что, учитывая предыдущие обстоятельства, такому выбору предшествовали серьезная переоценка ценностей, трепет и смятение, но сила паники быстро разбирается и с сомнениями, и с ценностями, и со всей прочей ерундой.

Синдром де Клерамбо [32]

– Как оно, братишка? – спросил Ди.

Он не только всегда был на месте, но и как обычно бодрствовал в неизменных штанах цвета хаки со множеством карманов, набитых всякой фигней, в черной футболке с обрезанными рукавами, похоже его любимой, и старых черных ботинках военного образца, как правило развязанных, шнурки при ходьбе мотались из стороны в сторону.

– Ты вообще спишь? – спросил Шанс.

– Ты для этого пришел, посмотреть, вдруг я еще не сплю? Ты что, крошка Вилли-Винки [33]? И где тогда твоя маленькая свечка или что там тебе полагается?

После предыдущего визита Шанса не прошло и сорока восьми часов. Сейчас они стояли так же, как и тогда, – один в мастерской, другой в переулке.

– Прости, дружище. Надо поговорить. Дело дрянь.

Он ничуть не удивился, когда Ди предложил ему зайти.

Слишком взбудораженный для предварительных любезностей, Шанс направился прямиком к эймсовскому креслу, прихватив свой ноутбук, – быстро ознакомил Ди с детским порно, после чего перешел к компрометирующим документам. Ди захотел узнать, легально ли все это.

– Детское порно? Ты спрашиваешь меня, легально ли детское порно? Я никогда в жизни такого гнусного дерьма не смотрел.

– Док, возьми себя в руки. Я имею в виду все остальное. Документы, которые мы только что смотрели.

– Ты смотрел кино «Голубой ангел»?

– Нет.

– Это старый фильм с Марлен Дитрих. Она там танцовщица в клубе. Кино снято в Берлине. И ею одержим немолодой профессор. Не буду тебя всем сюжетом утомлять. Достаточно сказать, что эта одержимость его и погубила. Ну и у меня все вышло так же, только я не был профессором, и дело было не в Берлине, а в Бостоне. Я тогда был ординатором, немного моложе нее. Но она была танцовщицей. А еще пациенткой…

– Это ты так пытаешься объяснить, что протокол задержания и запретительный приказ настоящие?

Кажется, это был второй случай, когда Шанс заметил в Ди признаки удивления. Он продолжил свой рассказ:

– Как-то ночью ее привезли в приемный покой психиатрического отделения. У меня там было дежурство. Она раздобыла какое-то дрянное экстази или чего-то в этом роде – и всего через пару часов сама внесла залог. Но мне и этого хватило. Я что-то в ней увидел, птицу со сломанным крылом, и я знал, где ее найти. Сперва я просто думал, что влюблен, потом началась всякая фигня. Пропущенные деловые встречи, задержанные отчеты, заброшенная учеба. Семейные деньги, отложенные на мое образование… Она обожала подарки. Я обожал дарить. В общем, она вцепилась в меня мертвой хваткой.

В те дни я понемногу выпивал, не отказывал себе в кое-каких фармакологических изысканиях – не более чем принято в таком возрасте. Из-за нее все, конечно, усугубилось. Какое-то время… я думал, что в этом и дело, что, если я смогу освободиться от зависимости, то смогу освободиться и от нее. Но с ней все было по-другому, и конечно, я был убежден, она испытывает то же, что и я. Позже выяснилось, что это был вариант синдрома де Клерамбо, бред эротомании. Не я решил так его назвать, но такой уж ярлык навесили. Всякому легче, когда у всего есть название, но я отвлекся. Настал миг, когда она захотела, чтобы мы поехали в Аризону, мы так и сделали, в ущерб моим друзьям, семье, деньгам, образованию… К несчастью, когда деньги утекли, она утекла тоже. Кажется, в Аризоне все это время был другой мужчина, о котором я ничего не знал. Я не отнесся к этому спокойно, отсюда и судебный запрет, и арест. Позже со мной произошло то, что в терминах нашего времени можно назвать нервным срывом. Я всегда думал, что, по сути… если учесть все обстоятельства, настоящей жертвой случившегося стали мои отношения с отцом. Он был педагогом, служителем церкви. Я всегда на него равнялся. Всегда был осмотрителен в поступках… всегда думал, как они могут на нем отразиться. Мы перестали разговаривать. В тот же год он умер от сердечного приступа. Я винил в этом себя. В конце концов я снова встал на правильный путь, уехал на запад, открыл практику, но отец об этом никогда не узнает. Он умер думая, что я конченый неудачник и наркоман. А что до всего этого… – он посмотрел на бумаги, – скажем так, я немного привирал на эту тему. В смысле, когда кто-то спрашивает, арестовывали ли меня когда-нибудь, а такой вопрос, вообще, задают не слишком часто, мне довольно легко сказать «нет». И, конечно, чем дальше в прошлое отодвигался этот единственный инцидент…

Некоторое время оба мужчины молчали.

– А теперь, если все это всплывет… Чем это грозит? Ты потеряешь лицензию? Тебя выгонят?

– Нет-нет… Это, конечно, все чрезвычайно неловко, но я все равно останусь врачом, хотя характер моей практики в корне изменится. То, что у меня есть сейчас… то, что я создал… По большей части я работаю для судов. Меня приглашают в качестве эксперта. У людей, которые меня нанимают, есть определенные планы, и на кону стоят деньги. Они не хотят, чтобы пахло жареным. При малейшем запахе жареного, малейшем намеке на отклонение в прошлом или настоящем они наймут кого-то другого. – Перед ним возник образ издевательски ухмыляющегося Леонарда Хейга. – Мне придется начинать все заново, с нуля, как раз когда я едва свожу концы с концами. Это будет непросто.

Еще минуту они посидели в молчании.

– И это если не принимать во внимание порнографию, – сказал Шанс. – А если и она добавится, пиши пропало. Дело будет сделано. Fait accompli.[34] – Он мог бы и продолжить, но легче ему от этого не становилось.

Он уставился на кисти собственных рук, лежащие на коленях. Эти два объекта, подумалось вдруг ему, больше подошли бы для быстрого перемещения по дну океана.

– Вот ведь херотень какая, – сказал Ди.

– К сожалению, да. Как такое могло случиться?

– Бомба замедленного действия.

Шанс посмотрел на него.

– Получаешь доступ к чужому компьютеру либо взламываешь его со своей машины удаленно либо физически, загружаешь информацию, скрываешь ее и устанавливаешь определенную дату. Дата наступает, файл открывается, заполняет компьютер. Можно еще на мыло всем контактам разослать. Тогда его все твои знакомые получат. Конечно, это будет выглядеть как ошибка, но люди сочтут ее твоей ошибкой. Станут думать, вот как док Шанс, оказывается, оттягивается. И так решит каждый, с кем ты когда-либо переписывался.

– Господи Иисусе, – сказал Шанс. Он ощутил, как в нем опять поднимается волна паники.

– Ты входящие письма проверил?

Они посмотрели вместе и не нашли никаких угрожающих признаков.

– Ты ноутбук всегда с собой таскаешь? В тот вечер в Беркли он был у тебя в машине?

– Там машины не было. Я пешком пришел.

– Тогда, скажу я, тебя хакнули. Я не эксперт, но это можно сделать, если хакер неплох.

– Я бы сказал, он был неплох.

– Блэкстоун?

– А кто еще?

– Например, кто-то с работы. Кто-то, кого ты в суде уделал. Псих-пациент.

– Это он, Ди. Он старается меня уничтожить. И еще одно. – Он рассказал Ди о Джолли. Прежде чем улететь в Лос-Анджелес, он закончил освидетельствование Бернарда для прокуратуры.

– Боже, док. С тобой вечно не одно, так другое. Ты сам до этого додумался?

Шанс признал, что да.

– Ну… если ты прав насчет Блэкстоуна… отчего бы его ни перемкнуло, он не старается уничтожить тебя, а старается дать тебе понять, что может это сделать. Это не одно и то же. – Здоровяк, казалось, разгорячился от всего этого безобразия, его щеки и освещенный флуоресцентными лампами солидный купол лысого черепа порозовели. – Если все это по правде… если он организовал нападение на твою дочь… а теперь еще и это? Это кое о чем говорит. Тут как в драке. Каждый раз, когда ты наносишь удар, ты доступен для контрудара. Он играет так жестко? Может, он и достает тебя, но и сам при этом подставляется, и он не дурак. Вероятно, не думает, что ты способен чем-то ответить. Он знает, что делает. Вопрос – почему он это делает?

– Потому что может.

Ди покачал головой:

– Такой плохой парень, как говорит эта леди, твоя подружка… мог бы просто тебя прибить, и делу конец. Но вместо этого пытается тебя запугать. Это о чем-то говорит. Думаю, ты его немного пугаешь… а может, и не немножко, но тебе нужно кое-что выяснить. Ты должен узнать о нем еще больше. Ты должен найти его замерзшее озеро.

– Кажется, я уже нашел.

В переулок заехал мусоровоз, его механические руки повозились с контейнерами, разбираясь с городскими отбросами, а потом он уехал.

– Тогда ночью… ты говорил, этот мужик был возле твоего дома.

– Я говорил, что так думаю.

– Будем считать, что это он. «Краун Вик» – тачка, которую легко вскрыть. Ковырнешь заднюю фару отверткой – и, считай, уже в багажнике. При помощи ручной дрели попадаешь на заднее сиденье. Придется тебе немного за ним последить – нескольких дней хватит. Его не должно быть трудно найти. Ты знаешь, где он работает. Может, у него есть любимый бар. Хорошо будет перехватить его на обратном пути с работы, потому что тогда при нем, возможно, будет ноутбук, а тебе того и надо. Берешь флешку, загружаешь его файлы. Он никогда не узнает, что ты там побывал, а у тебя, может, что-то на него появится. Ты хотел ему подгадить… можно бить ушлепка его же оружием, подложить часовую мину. Детскую порнушку. Или вот еще: как насчет всякого радикально-исламского говна? Зашибись же будет, такой подарочек на мыло? Неплохо же. Просто хорошо, на самом деле. Вероятно, против него сразу начнут расследование. – Ди уже не сиделось на месте. Не дай бог, предложит прогуляться.

– Не собираюсь я ему гадить, – сказал Шанс. – Это не игрушки. Идея в том, чтобы добыть на него компромат и настучать… анонимно. Я не хочу затевать ничего совсем уж безумного.

На миг он испугался, что здоровяк обидится, но Ди просто стал над ним смеяться.

– Хорошо, – сказал он, – но тут вот какое дело. Есть целая куча людей, которые думают, что мир – это такое упорядоченное место и, если что-то идет не так, можно обратиться в полицию, нанять адвоката… Они считают, что все это – игра. Они даже считают, что есть правила. Пойди-ка в полицию с тем, что у тебя сейчас, и увидишь, чего такие правила стоят. Они на руку только тем, кто их создает. Мы с тобой что-то значим для этих козлов, только когда им нужно пушечное мясо или голоса во время выборов. Не сказал бы, что между первым и вторым такая уж большая разница. Мир есть мир. Военная служба заставляет увидеть его по-новому… если уж говорить о безумии. Конечно, есть люди, с которыми никакая херня никогда не случается, и они живут себе всю жизнь в таком радостном мыльном пузыре, который называется цивилизацией. Но я думаю, что на самом деле, если посмотреть на картину в целом, их относительно мало. Не в обиду будет сказано, но это люди вроде тебя, может врачи, адвокаты, в таком духе. Я бы отнес туда еще и индейских вождей, но, полагаю, эти парни знают суровую правду жизни практически от Сотворения мира.

Шанс вдруг задумался о своих пациентах, о том, как все было у них: свет, который они не увидели, сирена, которую не услышали, глухой переулок, неожиданно накатившая волна, мутировавшая клетка, – и все, изувечены до неузнаваемости в мгновение ока, а на небе ни облачка, ни знака. Он никогда не бывал на поле боя, но кое-что знал о бренности бытия и допускал, что в словах здоровяка есть смысл.

– Так что же? – спросил Ди. Он рассеянно хрустел костяшками пальцев одной руки, сжимая их другой. – Мы готовы обсуждать цифры?

Бедная Алиса

Цифры выглядели следующим образом. Пять кусков за компьютер Блэкстоуна, десять за избиение, хоть бы из принципа. И двадцать – за ликвидацию.

– Так мы говорим о пяти тысячах? – спросил Шанс.

Он подумал, что будет лучше всего не услышать остальные варианты.

– Строго говоря, это то, что ты пытался сделать, обращаясь в прокуратуру. Если хочешь знать мое мнение, это как воду в решете носить, но, допустим, ты все-таки обратишься к властям, у тебя должно быть что-то конкретное. А у тебя нету, и будет твое слово против его, а тебе такой расклад не нужен.

Верно, подумал Шанс, не нужен.

– Я хотел бы все обдумать на свежую голову, решить все завтра утром, – сказал он.

– Да хоть через десять дней. Но тут вот какое дело… Этот мужик показал тебе, на что способен. Думаю, он все еще надеется, что ты устранишься. Вероятно, он не станет ничего делать, пока не увидит, как ты поступишь. А ты, скорее всего, сделаешь одно из двух: либо сдашься, поднимешь лапки и постараешься, чтобы он это заметил, либо будешь мужиком и не поддашься на провокацию.

– Так, по-твоему, у меня есть немного времени?

– У меня тут кое-что есть для тебя. – Ди отошел к книжному стеллажу, который сделал из деревянных балок размером фут на шесть футов, и вернулся с тремя книгами.

Ничего странного, что одной из них оказался томик Фридриха Ницше.

– Я читал «Заратустру», – сказал Шанс.

Ди кивнул и отложил книгу в сторону.

– Никто не рождается воином, и никто не рождается рабом. Мы становимся теми, кто мы есть.

– Да… Жизнь как литературное упражнение. В какой степени мы сами пишем свой сценарий и в какой позволяем делать это другим людям? Это интересный вопрос.

– Давай посмотрим правде в глаза. У этого мужика есть яйца. Иди ва-банк или иди домой.

Шанс предположил, что они все еще говорят о Ницше.

– Деньги будут у тебя завтра к полудню, – внезапно сказал он. – Пять кусков. – Пояснение, безусловно, было излишним, но у него было такое чувство, словно он только что пробежал милю вверх по косогору.

Новый и в какой-то мере более приемлемый взгляд на ситуацию возник у него где-то между магазином и квартирой. Так ли велика разница между тем, чтобы нанять Ди, и тем, чтобы прибегнуть к услугам частного сыщика? Верно, что сам Шанс никогда ничего подобного не делал, но столь же верно, что некоторые другие делали, такие же профессионалы, как он сам, добропорядочные граждане. И пусть Ди не являлся в прямом смысле лицензированным частным детективом, он, уж конечно, был толковым человеком, отставным военным, ветераном с опытом боевых действий. Мало кто мог сравниться с ним подготовкой. Это почти то же самое, что наконец-то избрать благоразумную линию поведения, думал Шанс.

Вскоре он добрался до дома, проделав путь среди тумана столь густого, что ему целую милю с лишним не видна была фигурка на капоте его «олдсмобиля», уткнулся носом в дорогу и поднялся по лестнице в квартиру, где его уже поджидало несколько сообщений. Первым из них был маленький конверт с его именем, прилепленный скотчем к запертой железной двери, за которой начиналась его лестница. Шанс открыл его, не сходя с места. Внутри оказался клочок бумаги со словом «трусишка», написанным почерком, который он счел женским; там было только это слово и маленькое подозрительное пятно, судя по виду, явно кровавое. Сомнений относительно личности отправителя не оставалось. Шанс быстро осмотрел улицу, но в таком беспросветном тумане мало что можно было разглядеть. Чуть поодаль невидимый бродяга принялся стучать в металлический фонарный столб железной трубой, насколько можно было судить по звуку. Шанс зашел на лестничную клетку, поднялся. Второе сообщение поджидало на автоответчике. Карла заявляла, что у Николь есть парень, с которым она, похоже, уже провела ночь, вдали от дома и без разрешения. Третье послание пришло от адвоката по налогообложению, информировавшего, что налоговая служба назвала сумму задолженности. Она была большой, замечал адвокат, но зато наконец-то стала известна. И в довершение всего на электронную почту того самого компьютера, где содержалось детское порно от Реймонда Блэкстоуна, пришло письмо от Большого Ди.

Битва – это радость. Мы так любим друг друга в битве. К нашим глазам подступают слезы, если мы знаем, что наше дело правое, и наши сородичи сражаются отважно. Сладостное веселье поднимается в наших сердцах… Битва вызывает такой восторг, что никто из не испытавших его не может представить, сколь он прекрасен. Вы думаете, что тот, кто ощущает его, боится смерти? …Он столь крепок верой и пребывает в таком упоении, что не осознает, где находится. Воистину, ему не страшно ничто в мире. – Жан де Бей [35], 1465 год.

– Господи боже, – сказал Шанс, не имея в виду ничего конкретного, и недавняя мимолетная эйфория теперь бесследно исчезла. Он смотрел в маленькое зеркальце, закрепленное на аптечке. Он залез туда в поисках ингредиентов для фармацевтического коктейля, предназначенного, чтобы вырубить свой организм. – Поглядите на бедную Алису.[36]

Он обзаводился новыми друзьями, и все они знали, где его найти, а невидимый бродяга продолжал тем временем заявлять о своем присутствии на плененной туманом улице, создавал, без сомнения, свой собственный сценарий, и Шанс полагал, что довольно скоро кто-нибудь позвонит в соответствующие органы, и их представители приедут, как прибыли ради другого сумасшедшего, чьи крики, возможно, все еще слышны сквозь толщу времен на площади Карла Альберта в Турине,[37] потому что это свойственно представителям органов… к добру или к худу… Когда не надо, они тут как тут, но, когда нужны, их не дозваться.

Сюжет закручивается

Одна из принадлежащих Ди книг, которые Шанс принес домой, называлась «Добродетель войны» [38] Стивена Прессфилда [39]. Это был роман об Александре Великом, написанный от лица великого полководца, и Ди подчеркнул в нем отдельные отрывки, говорящие о готовности умереть и вытекающей из нее сакрализации готовности убить, наряду с пассажами, восславляющими великолепие боя и то, что автор книги назвал «судьбоносным велением смертной крови» [40].

Вторая книга, «Игнорируй всех» Хью Маклеода, была сборником карикатур с афористичными подписями о сущности созидания, по большей части о готовности идти собственным путем, воспевающими нехоженые дороги. Уже ближе к восходу Шанс отложил книги в сторону и, полностью одетый, не выключив лампу, заснул беспокойным, прерывистым сном на диване гостиной.

Он проснулся от шума транспорта за окном и поехал прямо в банк, где, не позволяя себе новых сомнений, взял пять тысяч наличными, чтобы заплатить Большому Ди. Оттуда с опозданием отправился к себе в офис. Можно сказать, это уже становилось тенденцией.

– Ну как все прошло? – спросила Люси. – Узнали что-то о том, кто прислал вам тот конверт?

Шанс не сразу понял, что она спрашивает о его выступлении и загадочном пакете, который ей пришлось переслать в гостиницу. Он думал о том, что сделал, о том, что нанял Большого Ди, и еще о «судьбоносном велении смертной крови, столь же неистребимом в человеке, как в волке или льве, без которого мы – ничто».

– Все так плохо? – спросила Люси.

Шанс осознал, что так и не ответил ей до сих пор, застряв на полпути между ее столом и собственным кабинетом аккурат перед надменной безумной женщиной работы Жана-Батиста и полностью уйдя в свои мысли.

– По конверту пока ничего нового. А насчет лекции… давай просто считать, что я был там несколько отвлечен.

– Были? – спросила Люси.

Похоже, она намекала на его нынешнее состояние, но Шанс предпочел промолчать. Он думал о депривации сна, задавался вопросом, так ли все начиналось тогда, сто лет назад, с рыжеволосой танцовщицей. Тогда они были вдвоем, только вдвоем на острове Мартас-Винъярд, он устроил на деньги его семьи наркотический марафон. Это все, что Шанс мог вспомнить. Подойдя к столу Люси и взяв ручку, он написал на листке бумаги имя бывшего психотерапевта Жаклин и сказал:

– Давай посмотрим, что нам удастся о ней найти. Она жила где-то в Области Залива и сейчас уже мертва. – Шанс подумал, что сейчас, когда Ди вот-вот начнет слежку, самое время разузнать о злом роке, постигшем Майру Коэн, и оставшихся после нее записях.

Люси тяжело на него посмотрела.

– Что вы хотите знать? – поинтересовалась она.

– Все, что сможешь найти. Был ли у нее партнер по бизнесу? Может, его офис все еще на том же месте? И вдруг ты что-то сможешь узнать насчет причин ее смерти.

Люси кивнула, однако, направляясь к своему кабинету, он ощущал на себе ее взгляд. Там он провел утро, чередуя чтение об Александре Великом и сон прямо за столом, постоянно возвращаясь к докучливым воспоминаниям о злачном районе и человеческом лице, разбитом в кровь об угол мусорного бака. Он счел их признаком посттравматического синдрома, а вот славное упоение боем целиком и полностью ускользало от него.

Первый телефонный номер, который Шанс набрал в этот день, был номером жены. Разговор мало что добавил к ее сообщению. У Николь есть парень, и это все, что ей известно. Она никогда с ним не встречалась. Не знала, как его зовут. Предположительно, он был старше Никки и жил где-то в Сан-Рафаэле. Информация пришла от матери Шоны, которая узнала обо всем от дочери и сочла, что Карле тоже следует знать.

– А что говорит Николь? – спросил он.

– Она не хочет со мной об этом говорить. Я не знаю, что делать.

– А сейчас она где?

– В школе.

– Когда она у него ночевала?

– После того как ты ушел.

– А ты где в это время была?

– Да тут. Дома.

– И ты не слышала, как она уходит?

– Она становится скрытной, Элдон. Мне это не нравится.

– Мне тоже. Я велел ей держаться на людях. Она мне пообещала.

– Ну, – протянула Карла, – вот тебе и результат.

Шанс сказал, что еще раз поговорит с дочерью.

– Просто здорово, – сказала Карла и повесила трубку.

Обвинения и упреки остались невысказанными – для того-то они больше и не были вместе.

Второй звонок он сделал Дженис Сильвер. Сеансы с Жаклин шли своим ходом, и теперь, спустя две недели, он жаждал узнать, как идут дела.

Дженис ответила сразу.

– Произошел инцидент, – сказала она ему даже раньше, чем он успел спросить, и сделала драматическую паузу.

– Правда?

– Да, правда. Она кое-что украла.

– И сколько еще ты собиралась ждать, прежде чем рассказать мне об этом?

– Я пыталась решить, как именно тебе это преподнести.

– Ты уверена, что это она?

На том конце немного помолчали.

– Нет, – наконец сказала Дженис. – Я ее спрашивала. Она все отрицает, но все улики указывают на нее. – Снова повисла пауза. – Речь о наличке, ее трудно отследить или найти. По причинам, которые, я уверена, тебе ясны, мне не захотелось привлекать к этому делу полицию.

– И о какой сумме мы говорим?

– Две тысячи долларов с лишним. Отец девочки, с которой она занималась, владелец компании. Он много зарабатывает, и у него повсюду валяются деньги. На кухонном столе просто лежало пять тысяч долларов. И половина пропала. Это заметили сразу после одного из наших сеансов…

– И больше ни у кого не было туда доступа? Прислуга, друзья дочери, сама дочь?

– У них уже пятнадцать лет одна и та же домработница. У девочки нет друзей. Все, что я смогла сделать, это убедить их не обращаться в полицию. Сказала, что поговорю с ней. Повезло, что этот мужик при деньгах. От него не убудет, но я больше в этом не участвую. Больше никаких уловок. Я не должна была позволить тебе уговорить меня. Этот случай куда сложнее, чем мы с тобой предполагали. Теперь я думаю, что с нашей стороны было безответственно поступить так, как мы поступили.

– Есть какой-то другой способ?

– Не знаю, Элдон. Могу только сказать тебе, что этот способ не сработает.

– Скажи мне еще раз, что именно говорит Жаклин?

– Говорит, что ничего об этом не знает.

– Может быть, она и правда не знает.

– Элдон, может быть много чего. Может, Жаклин не знает. Может, знает Джекки. Может, Джекки не хочет, чтобы Жаклин поправлялась. Может, своего часа поджидают еще какие-то личности, с которыми мы с тобой пока не встречались, и тебе предстоит принять участие в высокой драме со множеством персонажей. Ты знал, что она себя резала?

– Понятия не имел. – От этой мысли ему сделалось дурно.

– Я пошла поговорить с ней о деньгах…

– В этот ее кондоминиум?

– Да.

– Несколько рискованно для вас обеих.

– Да, и к этому я еще вернусь. Мне нужно было увидеть ее лицо. Она расписывала очередной стул, была одета в джинсы и футболку с короткими рукавами, и я увидела, что у нее на руках шрамы. Она не ожидала, что я приду. Некоторые порезы были свежими, другие – нет. И это все меняет, друг мой.

– Что она говорит?

– Что не всегда знает, что с ней творится, а о некоторых периодах времени вообще ничего не помнит. Может, тут на что-то сгодился бы твой импровизированный тест на обоняние… если тебе от этого полегчает. Но знаешь что? Такие случаи никогда не были моим коньком. – Она немного помедлила. – Да и твоим тоже. Господи, Элдон, ты же пациентов почти не видишь и уж точно не лечишь.

– А что еще случилось? Что было дальше?

– То, чего можно ожидать от пациента с той или иной формой диссоциативного расстройства личности с периодами амнезии. Жаклин была очень расстроена. То есть либо она была очень расстроена, либо она очень хорошая актриса. Но, когда имеешь дело с душевнобольными, такая неопределенность в порядке вещей, правда же? Иначе зачем нужны специалисты?

– А ты что думаешь?

– Тебе знаком термин – пограничный тип? [41]

– Это твой диагноз или ты так говоришь, лишь бы отвязаться?

– Сейчас ты ко мне несправедлив и сам об этом знаешь.

На линии некоторое время было тихо.

– Я думаю, ей нужен другой терапевт и другой вид терапии. Я думаю, ей нужен кто-то, кто специализируется на трудных случаях и готов за это взяться. Почему бы нам просто не оставить все как есть и не сохранить нашу дружбу?

– И как, по-твоему, мы можем заставить ее это сделать?

– А мы и не можем, Элдон. Я буду рада помочь ей найти врача, но она должна будет сама этого захотеть. И изъявить готовность показаться этому самому врачу. И больше никаких окольных путей.

– Отчасти мы тогда возвращаемся к тому, с чего начинали.

– Есть еще кое-что, – сказала Дженис. – Ты спрашивал, не опасно ли было прийти к ней домой, а я ответила, что еще вернусь к этому. Когда я вышла, то обнаружила, что кто-то взломал мою машину, украл фотоаппарат и порезал оба задних колеса.

– Жутковато.

– Жутковато – слишком мягко сказано.

– Либо это случайность, либо этот полицейский следит за ее домом.

– Вполне в его стиле.

– Есть какие-то идеи насчет того, как все это отразилось на ней, после того как ты ушла?

– Ни одной. Прости, Элдон. Мы пытались. Я думаю, мы сделали все, что могли. – Он ничего не ответил, и она продолжила: – Я умышленно использую слово «мы». Она не тот человек, с которым тебе стоит проводить время. Мне уточнить, что я имею в виду?

Шанс сказал, что понял ее. Дженис попрощалась.

Люси зашла к нему в кабинет, прежде чем уйти домой. Она обнаружила кое-что относительно доктора Коэн. Та умерла не своей смертью. Она была изнасилована, изуродована и убита забравшимся к ней в дом преступником, которого так и не нашли.

– Господи боже! – опять воскликнул Шанс.

– Что, сюжет закручивается?

Он молча посмотрел на нее.

– Извините. – Люси пошла к выходу, но потом обернулась. – Сегодня я поздоровалась с Жаном-Батистом, – сказала она, очевидно намереваясь подбодрить Шанса. – Разрешила ему принести еще несколько этих его кошмарных фотографий.

Шанс и счастливый час

До того как Майру Коэн изнасиловал, изуродовал и убил неизвестный преступник, она трудилась в небольшом бизнес-центре неподалеку от Сан-Паоло-авеню в северо-западном Беркли, деля его с еще двумя врачами. Приехав по адресу, Шанс обнаружил там пустырь. А поговорив с владельцем дома по соседству, узнал, что интересующее его здание сгорело дотла почти два года назад. Шанс сумел напасть на след одного из работавших вместе с Майрой врачей, который теперь открыл практику неподалеку от больницы в южном Беркли. Он позвонил туда из машины, представился доктором Шансом, спросил доктора Миллера. Однако доктор Миллер в результате мало что смог добавить. Он почти ничего не знал о пациентах Майры, и – нет, ему ни о чем не говорило имя Жаклин Блэкстоун. Да, обстоятельства смерти доктора Коэн по-настоящему трагичны. Что же касается документации… то, что было в старом офисе, полностью утрачено. Он не может сказать, держала ли Майра где-то еще резервные копии медицинских карточек своих пациентов, просто не знает. Насколько ему известно, она жила одна, и вскоре после ее гибели дом продали. Шанс спросил, не знает ли он, кто занимался продажей, возможно это были родственники, и их можно найти. Доктор Миллер ответил, что, к сожалению, рассказал все, что ему известно. Шанс поблагодарил его и повесил трубку.

Нужно было возвращаться в город. В конце концов, у него было предостаточно дел; для начала он пообещал Карле поговорить с Николь и намеревался сдержать слово, хоть и боялся этого разговора. Дочь растет, и ее вот-вот заберет большой мир. Какие такие спасительные речи можно придумать, когда его собственная жизнь разваливается на части, и дочь это видит? И, конечно ждала работа, Люси Браун за столом в приемной, громоздящиеся в изрядном количестве бумаги, которые следовало заполнять перед каждым судебно-медицинским освидетельствованием, – их число росло час от часу, и Шанс уже начинал не справляться. Это должно было его беспокоить, но он, тем не менее, просто стоял, припарковавшись у пустыря, из стереосистемы звучал Чет Бейкер [42], и из открытого окна его машины в летний пыльный день плыли звуки композиции «Давай исчезнем».

Казалось, день промыт сияющим светом, в котором чрезмерно резкими выглядели обугленные холмы, довлеющие над пейзажем к востоку от залива. К парковке примыкали ухоженные дома в испанском стиле, построенные незадолго до войны. Обычно такого рода здания Шансу нравились, но в тот день ему казалось, что на их беленые стены тяжело смотреть в этом безжалостном свете. В какой-то момент он задремал. Недосыпая по ночам, он обнаружил, что в любое другое время способен уснуть почти где угодно и когда угодно, хоть средь бела дня на оживленной улице… городской гул дарил ту Шансу анонимность, которой он не мог найти в темных стенах собственной квартиры. А истина была проста: сейчас он находился с ее стороны залива, пусть и не на ее улице, но хотя бы неподалеку от места, которое в прошлом она регулярно посещала, перед тем как… В том-то и вопрос, подумал он, перед чем? Перед тем как Реймонд Блэкстоун прознал о сеансах и положил им конец способом, который довольно убедительно выставляет его некой ипостасью князя тьмы? Он не мог исключить такой возможности, но безоговорочно настаивать на ней не мог тоже. Вопреки всему, такая версия казалось какой-то чрезмерной. В принципе, он мог бы спросить об этом саму Жаклин, но с тем же успехом можно поинтересоваться у шизофреника не преследует ли его кто-нибудь. Вместо этого он решил попробовать счастливые часы в «Гроте свежей рыбы Спендера», сочтя такой вариант более продуктивным.

«Грот» открыли еще в начале двадцатого века – это был настоящий рыбный ресторан залива Сан-Франциско былых времен с темным полированным деревом, медными деталями, снятыми с кораблей и поблескивающими в приглушенном свете, старыми фотографиями на стенах. На фотографиях были суда и доки, где в избытке водились груды глянцевитой рыбы и мужчины, которые эту рыбу ловили, – настоящие мужчины, видит Бог, вне всякого сомнения знавшие кое-что о судьбоносном велении смертной крови; и все это являло собой резкий контраст с толпой, которая заполняла ресторан сейчас, как раз когда Шанс пил в баре, поскольку это была даже не студенческая толчея его первых сан-францисских деньков, а удручающее сборище пьяных туристов, одетых для наблюдения за китами.

Он пил мартини, а тени за раскрытой дверью все удлинялись, и ближе к закату он поехал в сторону улицы, где жила Жаклин. Он добрался туда уже в темноте, без приключений. Опыт Дженис показал, что за домом следят, и Шанс уже верил почти во что угодно, припарковался на максимальном расстоянии, с которого можно было разглядеть дом, и засел в салоне. Следует признать, что он был слегка пьян.

Шанс сделал вывод, что его действия, пусть и граничат с явным безумием, но все же не лишены смысла. Он надеялся увидеть, как она выходит, и потом рассчитывал последовать за ней на расстоянии (во всяком случае, до тех пор, пока не убедится, что он один такой, и других преследователей нет), а потом выбрать подходящий момент и подойти. После происшествия в доме ее ученицы и того, что он узнал о Майре Коэн, им надо было поговорить. Да, надо было, причем без посторонних глаз, и отчасти он сидел тут, за рулем старого автомобиля в темном конце улицы, именно поэтому. Шанс мог наполовину растолковать свое решение, но вот вторая половина, обсессивно-компульсивная, не поддавалась никаким объяснениям.

Ему пришло в голову, что было время, причем не так давно, когда он стал бы играть по всем правилам, отправился бы в полицию и выложил бы там все как есть, от избиения Жаклин до гибели Майры со всеми промежуточными этапами. В конце концов, он ведь уважаемый член медицинского сообщества. Шанс даже успел потешить себя фантазиями о том, что все еще может так поступить. Но эти мысли умерли вместе с последним светом у подножия разоренных холмов. Ведь прошлое, которое он надеялся скрыть, проложило себе путь в настоящее. Плюс к этому непростой развод, битва с налоговой, школьные неприятности дочери, связанные с наркотиками… а вдобавок, господи прости, его поддельная французская мебель и парни из магазина «Старинная мебель Аллана». Его респектабельные денечки миновали. От этого никуда не деться, и ни одно из его нынешних решений не поможет их вернуть. Более уравновешенный человек после подобных умозаключений решил бы, что на сегодня хватит, и отправился домой. Шанс остался, где был. Его часы показывали восемь.

Около восьми тридцати он увидел, как она вышла из дому. Села в автомобиль, маленькую серую «хонду», неприметную до полной невидимости. Шанс поехал за ней до кампуса, где Жаклин припарковалась, вышла из машины и отправилась вглубь территории. Он тоже остановился. Не заметив никаких признаков слежки (если не считать его самого), выждал некоторое время, вышел из автомобиля и двинулся за Жаклин.

Он нагнал ее у пруда с золотыми рыбками в той части кампуса, что была известна как Восточный сад. Она в одиночестве стояла на маленьком мостике и смотрела вниз, в темную воду. На ней были джинсы и блузка с длинными рукавами. Вначале он постоял, издали глядя на нее, потом пересек садик, освещенный только несколькими висящими среди деревьев маленькими фонариками, и вышел на мостик. Когда он приблизился, Жаклин обернулась, и глаза ее расширились. Он подошел прямо к ней и взял ее руки в свои. Ему захотелось перевернуть их вверх ладонями и самому увидеть порезы. Вместо этого он принялся бормотать вымученные извинения за то, что случилось с Дженис, и за свое неожиданное появление.

– Хочу, чтобы вы знали: я вас не оставлю, – проговорил он.

– Вы не должны быть тут, – сказала она ему, и ее удивление сменилось чем-то больше похожим на панику. – У него моя дочь…

– Что значит «у него»?

– Ее нигде не могут найти. Она не пришла на занятия, но я знаю – это все он. Он забрал ее куда-то. Ну или они забрали.

– Они?

– Бандиты, румынская мафия. Зовите как хотите. Я говорила вам, он оборотень в погонах, у него есть дружки, он всякие дела проворачивает… Если он обнаружит, что вы до сих пор со мной общаетесь…

– Вы были в моей квартире.

Она не обратила на его слова внимания.

– Вы слышали, что я вам сказала?

Он сжал ее руки:

– Мне нужно, чтобы вы кое-что для меня сделали. Мне нужно от вас письменное разрешение, которое обеспечит доступ к документам Майры Коэн.

Имя произвело впечатление.

– Она мертва.

– Я знаю.

– Это было ужасно…

– Я хочу попытаться кое-что сделать, – прервал ее Шанс.

– Вы уже пытались раньше.

– Это другое. Я ни разу не встречал психотерапевта, у которого не было бы копий его записей. Я хочу разузнать, кто распродавал ее имущество. Возможно, это был кто-то из родни Коэн. Может, я смогу…

Она не дала ему договорить, шагнула вперед, прижавшись щекой к его груди, ее волосы щекотали ему губы, ноздрей достиг запах ее тела.

– Вы такой хороший, – сказала Жаклин, но, когда отступила назад, в ее глазах стояли слезы. – Но вы ничего не сможете с этим поделать. Я принадлежу ему. Я знаю, вы хотите помочь. Но у вас просто не хватит сил. И ни у кого не хватит.

– Вы достойны лучшего.

– Вам просто хочется так думать.

– Все начинается с желания. Мы можем найти выход. Он есть всегда.

– Думаю, вы и сами все понимаете.

На ее лице, в основном, была написана грусть, грусть да еще что-то подобное жалости, которая пробрала его до костей.

– Расскажите о Майре Коэн.

– Вы и так знаете.

– Не понимаю, о чем вы. Я понятия не имею, знал ли о ней ваш муж. Не знаю, почему она погибла. Не знаю, стала она случайной жертвой насилия, или тут что-то другое. Поэтому я спрашиваю, что вы об этом думаете.

Выражение ее лица не изменилось.

– Какое это имеет значение? Вы ничего не сможете исправить, и меня вам тоже не исправить. Я слишком больная.

– Жертв не существует, Жаклин, бывают только добровольцы.

Утверждение, которое он еще недавно оспаривал, вдруг показалось удивительно уместным. Она рассмеялась ему в лицо, но потом взяла себя в руки.

– Все это закончится не так, как вы думаете.

Жаклин отпустила его руки и отступила.

Он попытался начать снова, но она ушла. Шанс уже сделал шаг ей вслед, но она, судя по всему, услышала его и бросилась бежать. Часть его хотела кинуться за ней, правда, непонятно с какой целью. Он отправился обратно, и на этот раз встретился с молодым человеком, студентом, судя по возрасту. Но было в нем что-то такое… атлетическая фигура, упругие движения, потрепанная по моде одежда… отчего Шанс проникся внезапной ревнивой уверенностью, что на самом деле, вот так возникнув перед Жаклин, он сорвал тайное романтическое свидание. Чувство было столь сильным, что он все-таки развернулся и побежал за ней следом, забыв, что она уже все ему сказала. Он мчался сломя голову, словно его побуждала к этому некая сила, с которой ему было не совладать, до самого пруда и обнаружил, что она ушла. Мужчина тоже исчез.

Ночь прошла, на следующей день, после обеда Шанс приехал в магазин Аллана. Прошло около двух суток, с тех пор как он нанял Ди. Можно было подумать, что в результате злополучной вылазки на Ист-бей Шанс впал в отчаяние, но, как сказал один человек, всему свое время под небесами.[43] На ум приходила гипомания, без сомнения усугубившаяся из-за недосыпания, но зачем сейчас об этом думать? В голову закрадывались и мысли о полудюжине разных снотворных, но он жаждал узнать, добился ли здоровяк каких-нибудь успехов. Он не удивился, найдя Ди вне магазина, но за работой. Тот трудился в переулке над «Старлайт-купе».

– Ну да, – сказал Ди через некоторое время, после того как Шанс поднял волновавшую его тему. – Мне тут надо закончить еще парочку дел.

– Два дня прошло.

Ди кивнул.

– Можешь ключ подать. – Он указал на ящик с инструментами у ног Шанса.

Тот протянул ему ключ.

– Я, наверно, тебя не понял. Мне казалось, ты готов взяться за дело.

Придирчиво изучив свечу зажигания, Ди установил ее на место и повернул ключ.

– Ты готов начать прямо сейчас?

– Не уверен, что понимаю, – снова сказал Шанс. – Я думал, мы уже начали.

Ди лишь посмотрел на него.

– Я же заплатил тебе.

– Ага… мы бы и рады… просто я не на колесах сейчас, а старик с простудой слег.

Шанс не сразу осознал все смыслы этого заявления.

– Ты хочешь сказать, что не водишь машину?

– Я ничего такого не говорю, – ответил ему Ди. – Я все эти сраные окрестности изъездил. Просто оно как-то не заладилось.

По нашим мерзким улицам пройдет человек…[44]

Вот почему дни Шанса потекли по новому и доселе невообразимому сценарию. Выяснилось, что у Ди с вождением автомобиля дела очень плохи. У него даже не было прав, он не смог их восстановить, вернувшись из последней боевой командировки. Причиной стало агрессивное поведение на дороге, причем это была лишь одна из нескольких его проблем. Так все и началось. В первой половине дня Шанс работал, а ближе к вечеру заезжал за Большим Ди. И уже вместе они отправлялись следить за Реймондом Блэкстоуном.

Несколько раз брали «олдсмобиль». Как-то взяли «студебеккер». А в основном арендовали разные машины, чтобы не примелькаться. В этом вопросе, да и, честно говоря, в большинстве других, Шанс почти полностью положился на Большого Ди. Потом, обычно после совместного ужина в каком-нибудь дешевом ресторане, где подают высококалорийные блюда, они возвращались в мебельный магазин и обсуждали сделанные за день открытия или отсутствие таковых.

Разговоры частенько затягивались за полночь, в том числе из-за постоянных отступлений по множеству тем, которые позволял себе Большой Ди, начиная от размышлений о типах воинского мышления и заканчивая лекциями про оригиналы металлических деталей, которые пришлось воссоздать для мебели Шанса, химический состав особенного кислотного раствора для промывки или способы, которыми можно по сути продублировать узоры, сделанные природной губкой. Все это, в свою очередь, могло смениться двадцатиминутным трактатом на тему правильного способа приготовления горячих бутербродов с сыром.

Карл, когда поправился, иногда присоединялся к ним, корпел над бухгалтерией, возился со счетами. Старик слышал, как они возвращались, и появлялся в считаные минуты. Шанс довольно быстро понял, что у Ди и Карла нет друг от друга секретов, хотя обычно владелец магазина, проведя с ними некоторое время, быстро устранялся.

– Он всю ночь болтать может, – сказал он как-то, имея в виду Большого Ди. – Он не спит.

И это было правдой, насколько Шанс мог судить, здоровяк действительно никогда не спал. Никто не упоминал о мебели Шанса, или о сообщении, которое тот оставил на автоответчике Карла, или об ответе старика. Мало того, никто не упоминал о том, что Шанс стал вроде как водилой Большого Ди, хотя по идее этим должен был заняться Карл. Никто не испытывал никакой неловкости ни по одному из поводов. Все это было епархией Большого Ди, а Шанс стал всего лишь одним из его людей.

За все это время он поговорил с дочерью ровно один раз. Она явно была сильно расстроена, но общаться не желала. Все же, если верить Карле, новых инцидентов не происходило. Дочь посещала уроки. Может, она и встречалась с парнем, но, во всяком случае, ночевала дома. Требование Шанса не разгуливать в одиночку Николь, похоже, пропустила мимо ушей. В свете недавних и возможных событий Шанс даже не думал о том, чтобы поселить ее у себя, хотя во время набегов на противоположную сторону залива собирал информацию о местных школах, иногда останавливался, чтобы записать телефон сдаваемого в аренду дома, а потом выслушивал критику Большого Ди. Тот профессионально оценивал риск взлома и общую обороноспособность дома в случае потенциального военного положения. Даже всерьез рассматривал возможность полномасштабного зомби-апокалипсиса. Он обращал особое внимание на высоту окон и расположение дверей в сочетании с углами обзора. Его интересовали ограды и их близость к линиям электропередач и деревьям.

Абсурдность и запредельная экстравагантность всего этого не ускользала от Шанса. В обмен на работу водителя Ди несколько скостил стоимость своих услуг. «Никогда не узнаешь, на что ты способен, пока не проверишь», – любил повторять здоровяк. Так оно и оказалось. Шанс обнаружил, что получает от своей работы некое удовлетворение. Не от той, что в кабинете, а от этой, за рулем древнего «олдсмобиля». Чарли Паркер в динамиках, Большой Ди на соседнем сиденье. Шанс чувствовал, что действительно чем-то занят. Правду сказать, все это было немного поверхностно, немного нелепо и стремно и, возможно, опасно. С другой стороны, так он избавился от утомительного однообразия одиночества и от катастрофических последствий самостоятельных вылазок; Большой Ди с его разговорами о подающих, принимающих и замерзших озерах стал заменой транквилизаторам, от которых Шанс решил пока отказаться.

Правда, по ночам он теперь спал от силы часа три, но в этом тоже имелись свои преимущества. Чувства обострились. Он стал более отзывчивым, более внимательным к пациентам, которые все так же приходили и уходили. В предвкушении вечеров утренние приемы пролетали быстро. Вторая половина дня была словно выкрашена в сепию, тени удлинялись, подступала ночь. Шанс уже не мог припомнить, так ли бывало раньше, его, кажется, охватила полноценная мания, достойная диагноза «биполярное расстройство первого типа», грозя кровью и пламенем и надзором по предотвращению самоубийства на большую часть месяца. Но теперь он уже особенно не раздумывал над этим. Времени не осталось, и мгновения экзистенциального ужаса, в которые он ощущал абсолютную неспособность понять себя, становились все короче и реже. Им завладел охотничий азарт, судьбоносное веление смертной крови.

На третий день второй недели произошел прорыв. По крайней мере Ди так сказал. И кто такой Шанс, чтобы с ним не соглашаться? Его любимый Уильям Джеймс оказался прав: все кругом действительно либо вера, либо страх. Блэкстоун не поехал прямо к себе домой. И не остановился возле бара на набережной, где обитают копы, где есть парковка совсем рядом с проезжей частью и где всегда многолюдно. Вместо этого он отправился на периферию Окленда, в направлении аэропорта, в край одноэтажных домов, торговых галерей и заправок, где многие вывески написаны по-корейски, а там прокатил вдоль аляповато оформленных витрин и фасадов заведений, одно из которых носило нелепое название «Европейский массаж», написанное на затемненном стекле крупными печатными буквами по-английски и по-корейски. Миновал парковку перед зданиями и свернул в переулок, который выводил на задворки.

Решив, что заезжать в переулок будет опрометчиво, Шанс остановился неподалеку, дальше Ди пошел пешком. Он вернулся через десять минут с хорошими новостями:

– Этот урод припарковался с черного хода, у массажного салона, и зашел туда. – Он посмотрел в сторону здания. – По виду не скажешь, но заведение непростое. Там маленькая стоянка, на ней пять-шесть машин, и все высшего класса. С этой стороны в жизни не догадаешься, что там такие тачки стоят.

– Может, эта такая реклама?

– Может.

– А Блэкстоун тут либо по службе, либо перепихнуться приехал.

– Ну да, я видел дамочку, которая его впустила. Он тут уже бывал. И нередко, судя по всему. Посмотрим, сколько он там пробудет. Если час или больше, значит, скорее всего он – клиент и рано или поздно сюда вернется. А когда это случится, тут-то мы и вступим в дело. Стоянка для такого подходит идеально.

Детектив Блэкстоун отсутствовал час двадцать две минуты.

– Засадил, похоже, кому-то, – сказал Ди.

Шанс посмотрел, не улыбается ли здоровяк, но тот сидел спокойно. Его щеки раскраснелись. Он впился в переулок взглядом, словно ястреб, выискивающий полевых мышей, похрустывая костяшками пальцев сперва одной руки, а потом и другой, причем явно делая это бессознательно.

На следующий день Блэкстоун вернулся. В то же время и на то же место.

– Ну, полный вперед, – сказал Большой Ди. – Я пошел.

За квартал от бара Шанс высадил его, экипированного невзрачным нейлоновым рюкзаком, где лежали отвертка, портативная электродрель и пустая флешка, потом отъехал мили на две к большому скверу и стал ждать. Прошло чуть больше часа, и Ди появился вновь. Шанс заметил его сквозь деревья на дальней стороне сквера, который в поперечнике был, наверное, ярдов сто, в центре него находился вычурный фонтан с прудиком. Приближалось время ужина. Машины на улицах зажгли фары. Взглянув на восток, на оклендские холмы, любой мог сразу понять, где проходил огненный фронт, настолько резко обрывался льющийся из домов свет. Фонтан, неподалеку от которого ждал Шанс, был особенно ярко освещен – струи воды вздымались ввысь в белом сиянии и, подобно искрам, рассыпались на фоне темнеющего неба.

По поводу этой части плана у них были разногласия. Они сидели в комнате Ди позади склада, и Шанс доказывал, что им надо назначить место встречи ближе к салону.

– Лучше так, – сказал ему тогда Ди. – Если что-то не заладится, мне нужно будет время, чтобы уйти подальше, прежде чем мы с тобой пересечемся.

– Ты вроде бы хотел, чтобы я был рядом, если что-то пойдет не так. – От одного этого предположения Шансу становилось настолько погано, что словами не передать.

Карл попытался разогнать его страхи.

– Вы не поверите, – сказал он, глядя на Ди так, как гордый отец может глядеть на любимого сына, – но он может становиться невидимкой.

– Часть моей подготовки, – сказал Ди, вроде бы подтверждая невероятное. – Во время службы… мы в этом упражнялись. Какого-нибудь нашего парня запускали в определенную часть города, обычно Сан-Диего… я там азы проходил, но это могло быть где угодно. Неважно. Суть в том, что все остальные члены команды искали этого парня, а вот он… он должен был незаметно пробраться в заранее оговоренное место. Нас учили правильно двигаться, использовать тени, обыгрывать углы, учитывать линии прямой видимости из любой заданной позиции… Это называлось «крадись и гляди».

– Я никогда бы не подумал, что парень его габаритов на такое способен, но видел это своими глазами.

– Я иногда беру с собой Карла, показываю ему всю эту херню.

– Он со мной девятку отрабатывает. – Старик вынул из кармана нож с фиксированным клинком и потыкал им в воздух, словно бы поражая три разные цели. Во всяком случае, так показалось Шансу. – Пока у меня получаются только три, три из девяти. – Он второй раз поразил невидимых противников. – Довольно быстро, да?

Шанс не имел понятия, что имеет в виду Карл, но продемонстрировал восхищение, спросив только, как старику удается вот так таскать в кармане нож с ничем не защищенным лезвием.

Карл извлек небольшие кожаные ножны и показал их Шансу:

– Видите эти маленькие проволочки? – Из ножен торчали четыре тоненьких стержня, согнутых петлей так, чтобы получились небольшие крючки. – Это Ди их приделал. Они цепляются за подкладку кармана и удерживают ножны так, чтобы можно было выхватить нож. – Тут он решил повторить демонстрацию еще раз.

Шанс посоветовал ему практиковаться больше.

– Уж будьте уверены, – сказал Карл.

На этом, собственно, все и закончилось. Точку для встречи решили оставить в парке, где Шанс теперь и ждал, все еще лелея надежду, что все эти навыки типа «крадись и гляди», которые здоровяк когда-то оттачивал в процессе тренировок, окажутся совершенно невостребованными.

Он наблюдал за тем, как Ди юркнул в общественный туалет, пробыл там некоторое время, снова вышел и направился в сторону машины. Сейчас, в сумерках, в парке стало довольно оживленно. По его периметру трусили бегуны. У фонтана собрались несколько подростков, слушавших музыку через подключенные ко всевозможным устройствам наушники и делавших снимки на телефоны. Тут и там бродили мамаши с детскими колясками и малышами в кильватере. Многие оборачивались посмотреть, как мимо них грузно шагает Ди. При обычных обстоятельствах – не используя функцию «крадись и гляди» – громила был не тем человеком, который остается незамеченным. Его массивное тело и белеющий лысый череп перемещались под деревьями, и с его пути порскали дети и голуби.

Интересно, подумал Шанс, как воспринимают его люди? Может, думают, что он бродяга? Знают ли они, что он никогда не спит? Могут ли вообразить себе, что он сражался за свою страну в самых темных и опасных уголках планеты, видел и пережил такое, что мало кому довелось увидеть и пережить? Две маленькие чернокожие девчушки, казалось, пришли от вида Ди в особенный восторг. Они хихикали, и размахивали ручонками, и бежали за ним вприпрыжку по видавшей виды траве позднего лета, держась на некотором расстоянии, будто рыбы-лоцманы в тени кита. Ди не обращал на них внимания. Опавшие листья танцевали вокруг манжет его штанов карго, расстегнутая куртка хлопала по широкой талии, подчеркивая немалый вес.

Когда Ди добрался до машины и тяжело шлепнулся на сиденье, Шанс увидел, что он умудрился как следует промочить футболку и брюки. Его лицо, краснее, чем обычно, до сих пор было настолько мокрым, что с него капало. В последних лучах света казалось, что здоровяк плачет.

– Как все прошло? – спросил Шанс.

Абсурдный вопрос будто бы по собственной воле сорвался с его губ, прозвучав наигранно бодро.

– Не хочешь побыстрее убраться отсюда? – спросил Ди.

Они сидели рядком в «олдсмобиле» Шанса и из-за широких плеч Ди почти касались друг друга. Это, подумал Шанс, все равно что оказаться в маленькой лодчонке бок о бок с гигантским лайнером. Если большое судно затонет, оно и тебя утащит за собой. Может, вдруг пришло в голову, он поэтому только что опустил стекло – из-за неосознанного желания сбежать.

– Да ради бога, – сказал Шанс.

Он должен был еще завести автомобиль.

Ди зыркнул на ключ зажигания. Шанс повернул его. Двигатель ожил.

– Что случилось?

– Да та еще история, – сказал Ди. – Зато у меня кое-что для тебя есть, если ты еще не передумал. – Он вытащил из нейлонового рюкзака флешку и поднял так, чтобы Шанс ее увидел.

Тот заколебался:

– И почему я должен передумать?

По непонятным причинам его сильно пугало явное нежелание Ди рассказывать о том, как именно информация попала на флешку.

Шанс завел автомобиль. Как и любой другой житель реального мира, он посмотрел в зеркало заднего вида, в боковое зеркало и влился в транспортный поток.

– Миссия вышла из-под контроля, – сказал Ди.

Шансу показалось, что его сейчас стошнит. Некоторое время они молчали.

– Но у тебя же есть что-то на него, – начал Шанс. Опять повисла тишина. Ему в голову пришла новая мысль. – Или там ничего нет, и поэтому ты спросил, не передумал ли я? На флешке пусто? У тебя не было времени загрузить файлы?

Не самый плохой исход, думал он, представляя себе другие возможные варианты, при которых миссия могла выйти из-под контроля.

– Я не сказал, что миссия провалена, – ответил Ди. – Я сказал, что она вышла из-под контроля. Есть сопутствующие жертвы. Пришлось кое с чем разобраться.

Шанс вздохнул так глубоко, как только мог. Они ехали по дороге, которая огибала сквер, прежде чем пересечься с улицей, ведущей на автостраду, но Шанс проскочил перекресток и снова проехал мимо того места, где ждал Большого Ди.

– О чем конкретно ты хочешь мне сказать? – спросил Шанс.

– Ты какого-то хрена кругами ездишь, – сказал Ди.

Шанс понял, что ему нужно остановиться. Сейчас они были на противоположной стороне сквера.

– Ди, о чем ты говоришь?

– Док, ты про что не понял? Про «сопутствующие жертвы» или про «кое с чем пришлось разобраться»?

– Я ничего не понял, ни вместе, ни по отдельности. И все потому, что ты ничего мне не рассказал.

Ди лишь посмотрел на него.

Если бы Шанс не знал, на что способен его напарник, то всерьез подумал бы, не врезать ли ему по лицу. Но такое даже не обсуждалось, поэтому он сделал лучшее из того, на что оказался способен:

– Ди, объясни по-человечески. Я тоже участвую в деле. Мне нужно знать, что там произошло.

– На самом деле нет.

– На самом деле да.

– Больше узнаешь – сильнее увязнешь.

– Да я и так уже по самые уши влез.

– Поезжай на автостраду, ладно?

– Ты сейчас скажешь, что убил его.

– Если «его» значит Блэкстоуна, то нет, я его не убивал. Во всяком случае, вряд ли. Я один раз попал ему в грудь, но непохоже, чтобы убил. Будь молодцом и поезжай через мост. Я не хочу сказать, что его перекроют, но никогда нельзя знать наверняка… раз уж один из копов ранен.

На этот раз Шанс не проверил зеркала. Разговор о мосте, который могут перекрыть, заставил его запаниковать. Он выехал наперерез серебристому «приусу», который вела тщедушная седая женщина, такая крошечная, что ее голова едва виднелась из-за руля.

Одному Богу известно, сколько времени ушло на то, что последовало потом. Шанс и дама, бывшая оклендская учительница английского языка в старших классах, преподававшая еще до того, как кинематограф обрел звук, обменялись любезностями и страховыми картами. «Олдсмобиль» остался относительно цел. «Приусу» требовались новый бампер и крыло.

– Не будем тревожиться о моей машине, – сказал даме Шанс.

Вина его, и только его, заявил он. Проклятая слепая зона, все дело в ней, но беспокоиться не надо. И нет нужды в полицейских рапортах и отчетах страховых компаний, а то страховой взнос увеличится, да и вообще…

– В более современных машинах есть такие маленькие камеры, – сказала дама. Она с явным пренебрежением смотрела на «олдсмобиль» Шанса.

– Отгоните машину куда хотите, – сказал он ей. – Свяжите тех, кто будет ее чинить, со мной, и я обо всем позабочусь.

– Там была слепая зона, – сказала она.

– Да, понимаю. Вы абсолютно правы. Но на самом деле… все будет хорошо. И у вас есть все мои телефоны. Мне можно звонить когда угодно, в любое время.

Она еще раз посмотрела на провинившийся «олдсмобиль».

– Вы действительно уверены, что нам не следует вызвать полицию?

Шанс догадывался, что ей хорошо за восемьдесят, что у нее, по-видимому, ранняя стадия болезни Паркинсона, и водить ей, похоже, осталось недолго. Пожалуй, рапорт о ДТП настолько же не в ее интересах, насколько он не в интересах Шанса. Пока он не намекал ей на это из страха напугать или огорчить, но, конечно, надеялся, что все это и так подразумевается, и старушка сумеет сообразить, в чем ее выгода.

– Ну вы же знаете полицию, – сказал он, – и страховые компании знаете. – И он изобразил на лице свою лучшую улыбку – что, учитывая обстоятельства, было нешуточным подвигом.

Наконец она согласилась отбыть восвояси. Возможно, до нее действительно дошло, что к чему. Дело могла решить его визитка или тот факт, что, по ее словам, у него честное лицо. Дописывая последние сведения о себе, Шанс услышал сирены и обнаружил, что у него задрожали руки.

– Ну-ну, – сказала дама. Она зашла так далеко, что даже похлопала его по ладони. Ее звали Долорес Флауэрс, сейчас она жила в Алмеде. – Давайте просто порадуемся, что никто не пострадал.

Он вернулся в машину. Ди сидел, откинув большую голову на подголовник, устремив взгляд на потолочную обшивку, туда, где возле лобового стекла намечалась небольшая прореха.

– Шикарно, док.

Хотя через мост Бэй-бридж, несомненно, было ближе, они выбрали окружной путь назад к магазину Карла. Если уж совсем начистоту, окружной путь выбрал Ди. Что касается Шанса, то, когда перед ними наконец возник мост Ричмонд – Сан-Рафаэль, пробег автомобиля волновал его в последнюю очередь. К счастью, оказалось, что путь открыт. На лобовом стекле машины был закреплен транспондер, им не нужно было останавливаться и платить за проезд, но Ди потянулся и передатчик снял:

– Если используешь его, останется запись, что мы тут были.

– Может, она уже есть. После того, что случилось и как повела себя старушка.

– Ты вроде сказал, с ней все в порядке.

– Сейчас да, только, кто знает, что будет завтра?

Они подъехали к пункту оплаты, Шанс дал грузной женщине в кондукторской фуражке пятидолларовую банкноту и поехал дальше.

– Если беспокоишься насчет бабульки, только скажи, – проговорил Ди. – Мы прямо сейчас поедем и разберемся с ней. Адрес, я полагаю, у тебя есть.

У Шанса не хватило мужества спросить, всерьез он это или нет. Перед ними вздымался мост Ричмонд – Сан-Рафаэль, похожий на лестницу с перилами. Слева возник город Сан-Франциско. Шанс держался за руль. Скоро в поле зрения должна была появиться федеральная тюрьма Сан-Квентин. Ему пришло в голову, что парень вроде Большого Ди вполне сумеет в ней освоиться. Дай ему время – и он, возможно, даже станет всем там заправлять. А вот сам Шанс в подобном заведении протянет около шести с половиной минут. Он попытался выбросить эти мысли из головы, сосредоточившись на развернувшейся перед ним бетонной ленте, бегущей в ночь.

Волк и пес

Сквозь тучи прорвалась красная луна и осветила залив. Сан-Франциско, бесплотный в этой влажной ночи, казалось, плывет где-то чуть ниже него, парит над чернеющими водами, вероятно не связанный с землей и поэтому свободный от обычных требований и ограничений.

Будто некое воплощение Хрустального Города, это место никогда не разочаровывает. Так было с тех самых пор, когда Шанс впервые увидел его двадцать лет назад, когда только приехал с востока, надеясь оставить позади былое… рыжеволосую танцовщицу, смерть отца, катящуюся под откос жизнь. Как и многие до него, он бежал сюда от прошлого и довольно долго считал, что это ему удалось. А теперь думал, что ведь мог все понять и раньше. Думал о записке, которую во время учебы преподаватель как-то прилепил к одной его работе. Тогда уже все шло к концу, танцовщица положила на него глаз, и дела покатились по наклонной. «Все сложнее, чем вам кажется», – написал старый профессор.

– Какого черта? – спросил Шанс.

К тому времени они уже добрых пять минут ехали в молчании.

Ди обвил рукой спинку сиденья и поерзал, видимо чувствуя себя вполне удобно.

– Да оттуда какой-то придурок вышел, – сказал он наконец.

– Из массажного салона?

– Нет, блин, из «Монгольского гриля», карлик какой-то с пакетом жратвы навынос.

Какое-то время они молчали. Они начали спускаться. Шанс понял, что слишком разогнался, и заставил себя убрать ногу с педали. Полиция не сводила глаз с моста, а штрафы за превышение скорости были заоблачные.

– Да, – сказал Ди, – из массажного салона. Полагаю, этот козел там работал. Он был в полной готовности.

Шанс был вынужден задать вопрос, что значит в полной готовности.

– Газовый баллончик, шокер. Может, и оружие было, но я не видел. Этот гондон засек, как я из машины блэкстоунской вылезал. Может, он тоже коп, но, думаю, скорее охранник, у него еще рожа такая восточноевропейская. Массажными салонами часто русские занимаются. И румыны. Они женщин возят, там сплошь белые рабыни. Грязный бизнес. Кем бы этот парень ни был, он тачку знал и был в курсе, что она не моя, вот и пошел прямо ко мне. Мне только интересно, откуда он узнал? Он работает либо с Блэкстоуном, либо в этом притоне. И меня чертовски беспокоит один момент: как он понял, что надо выйти? Может, конечно, случайность, типа он покурить выбрался или делал обход парковки, он же сразу стал ее осматривать. Или… – Тут Большой Ди замолчал. – Или у них есть какая-то система видеонаблюдения. Только тогда она должна быть до хера продвинутой, потому что я осмотрелся и ни рожна не увидел, хоть это и не дает полных гарантий. – Он посмотрел на запад, на море вдали. – Тогда ничего хорошего. Тогда полная жопа.

Еще полмили ушло у Шанса на выяснение, в чем именно заключается полная жопа. Здоровяк поднял руку. На указательном пальце обнаружилось тяжелое кольцо. Шанс был уверен, что оно отсутствовало, когда Ди выходил из машины в конце переулка. В приглушенном свете кольцо выглядело матово-серебряным, без блеска, и довольно широким. Казалось, оно велико даже Ди, руки которого были размером с лопату.

Шанс внимательно смотрел, как напарник поворачивает руку, и становится ясно, что кольцо – часть экзотического клинка, плашмя лежащего на ладони. Моментальное движение привело клинок в боевую готовность, и теперь он торчал из сжатого кулака где-то на пару дюймов, изгибаясь, словно коготь какого-то хищного животного.

– Называется керамбит. Его можно использовать по-всякому: колоть, резать, рассекать… отлично подходит, чтобы сдерживать противника. – Ди сделал в воздухе между ними несколько мелких движений. – Можно рассечь сустав, отделить позвонок… Очень эффективное оружие, и спрятать легко. Парня, который умеет им пользоваться, почти невозможно разоружить. Если хочешь, научу тебя как-нибудь.

– Спасибо, – сказал ему Шанс, – пожалуй, я пас.

– Неправильный подход, док.

Тот промолчал.

– Люди бывают трех типов.

– Ну вот, началось.

– Овцы, волки и овчарки, пастушьи псы. Овцы боятся волков, но и псов не слишком-то любят. Если смотреть с овечьей точки зрения, пес во многом похож на волка. У него зубы, как у волка. Он рычит, как волк. Пахнет, как волк. Овцы любят овчарку только тогда, когда приходит волк. Вот тогда они ее любят. А все остальное время они даже думать о псе не хотят, и уж тем более его видеть. Ты следишь за ходом моей мысли?

– Немножко похоже на дихотомию воин-раб.

– Сильно похоже. Ты учишься пользоваться ножом или ждешь пса, надеясь, что волк не явится первым.

Шанс увидел тут возможность для более развернутой дискуссии о свободе воли, но уклонился от участия в ней.

– Этот козел брызнул в меня из перцового баллончика, – сказал наконец Ди.

– То-то у тебя глаза такие красные. Я подумал, что ты плакал.

– Скажешь тоже. Значит, вот что ты подумал?

– Я попытался пошутить. Черный юмор.

– Здорово, док. Ты меня надурил.

– Ну так он брызнул в тебя из баллончика и потом что?

– Потом ничего. Потом у него проблемы начались. Черт… я же в спецназе служил. Мы из этих баллончиков друг в друга по приколу брызгали. Это фуфло для девчонок, в сумочке таскать, чтобы увереннее себя чувствовать во время всякой херотени, вроде свидания вслепую. Ну а после этого, значит, достает он шокер. Если бы ствол вытащил и стрелять стал, может, у него и остался бы шанс, но у него был перцовый баллончик и шокер, все. – Ди на миг задумался. – Может, он просто пытался меня обездвижить… думал, если у него получится, он меня изобьет хорошенько и почувствует себя крутым. Парень-то был крупный. – Он снова сделал паузу и помотал головой. – С шокерами такая штука… чтобы вышел толк, их надо два, и даже тогда от них можно увернуться, если умеючи. А у этих ребят подготовки никакой. Жалость берет, если подумать. А насчет сегодняшней истории… я этой штукой провода перерезал. – Он снова продемонстрировал клинок Шансу, прежде чем спрятать его в кулаке. – Потом подобрался поближе, взял за глазницы и свернул ему шею.

– Господи Иисусе, – сказал Шанс. Самообладание вернулось к нему не сразу. – Вот так ты сдержал противника?

Ди проигнорировал его.

– И тут началось самое интересное, – сказал он. – Нарисовался Блэкстоун. Может, парнишка как-то дал сигнал. Он выскочил из-за угла, как будто вышел из главного входа и обошел дом кругом.

– Боже, он тебя видел?

– На самом деле, не знаю. Что-то, возможно, и разглядел. Уже довольно сильно стемнело, и фонари зажглись – на каждом углу здания по фонарю. Я неплохо его видел, но там, где я стоял, было все еще достаточно темно. У него что-то было в руке. Может, телефон. Может, пушка. Зрение у меня после баллончика малость пошаливало. Я тогда лишь одно точно понимал: подпустить его к концу переулку, заблокировать мне отход, я не мог. Так что ранил Блэкстоуна в грудь, как уже говорил, и удрал.

– Ты стрелял в него?

– Я тридцать секунд не контролировал ситуацию, док. И уж шуметь хотел в последнюю очередь. Ты видел, как я ножи метаю. Я мог бы попытаться бить на поражение, но, как сказал…

– Ты ничего не видел.

– Я не говорил, что ничего не видел. Если бы я ничего не видел, то сейчас бы тут не сидел. Я видел, кто это, видел, что попал в него, видел, как он упал. Подойти ближе времени не было. Чего я не знал, так это что сделал тот хмырь… может, ничего… может, позвонил… может, кто-то еще шел к нему на помощь, и, как я сказал…

– У тебя было тридцать секунд.

– Надо было уходить.

– Боже мой, – опять сказал Шанс, – в голове не укладывается. Слов нет. Человек мертв.

– Бывает. Как думаешь, кем был этот мужик?

– Понятия не имею.

– Он был солдатом. Он был вооружен. Он мог выбирать. И сделал плохой выбор.

– И что, нельзя было разобраться с ним как-то иначе?

– Есть предложения? Я весь превратился в слух.

– Разоружить его. Вырубить.

– Тебе часто приходилось по работе вырубать людей? Конечно, предварительно их разоружив?

Шанс ничего не ответил.

– Такие дела, – сказал ему Ди.

Опять замолчав, они выскочили на автостраду и перестроились в ведущий на юг ряд. Казалось бы, прошло совсем немного времени, но все вокруг изменилось. Проехав тоннель Уолдо, они добрались до моста Золотые Ворота. Вдали лежал Сан-Франциско, который прямо у них на глазах исчезал, терялся за туманной грядой, достойной Иоанна Богослова, так что к тому времени, когда они достигли середины гигантского моста, цель их путешествия пропала из виду, и Хрустальный Город обернулся безбрежной, беспросветной тьмой. Шанс задумался о происхождении жизни: вот так все когда-то началось и несомненно так же когда-нибудь, возможно в не столь отдаленном будущем, закончится. И какой тогда смысл во всех перипетиях этого вечера? Что теперь могут изменить слова, когда все уже произошло? Когда вступили в свои права энтропия и тьма? Смысл крылся в долгосрочной перспективе, только она интересовала Шанса, ведь в краткосрочной они облажались по полной.

Большая охота на мороженое

Они уже въехали в город, пусть понять это было трудно. Дворники, скрипя при каждом движении, сновали по лобовому стеклу, но видимости не добавляли.

– На самом деле, если задуматься, все не так уж плохо, – сказал Ди. – На мне были латексные перчатки, коп меня толком не видел, ничего моего там не осталось. В целом, я бы сказал, довольно чисто вышло. Не идеально, но все же довольно чисто. С отходом немного облажались, но это уж твоя вина, братишка.

Шанс не доверял своему голосу и поэтому заговорить не решался. Он не мог отделаться от мыслей о том, каково это – подцепить человека за глазницы.

– Знаешь, чего мне хочется. – сказал Ди. – Солодового коктейля, чтоб его. Такого, как раньше, куда действительно клали солодовый порошок, а не только молоко и мороженое. – Он помолчал. – Меня мать к нему пристрастила. Было одно место в городе, она меня туда брала. Не знаешь, где-нибудь его можно купить?

Впервые, подумал Шанс, Ди заговорил при нем о своей семье; больше того, до этого Шанс вполне мог поверить, что сидящий рядом мужчина не только не имеет обычных человеческих предков, но и возник полностью сформированным из собственного лба как плод некой таинственной сингулярности. Так что Шанс с немалой охотой согласился поучаствовать в вылазке за коктейлем, он сейчас вообще был готов на что угодно. Сказать по правде, он был благодарен Ди за то, что тот придумал занятие для обоих. Его устроил бы любой вариант, за исключением дальнейших кровопусканий, лишь бы не сидеть в пустой квартире, которая залегла где-то там, в тумане, и в воображении Шанса больше походила на дикого зверя в засаде, готового к прыжку.

Большая охота на мороженое, как Шанс назвал ее про себя, началась где-то неподалеку от Рыбацкой пристани [45] в самом начале ночи. Закончилась в заведении под названием «У Руби» в дальнем конце Оушен-бич, где, по ощущениям, еще много чего закончилось. В воздухе пахло влажным песком и умирающими водорослями. Грохот невидимых волн накатывал из-за Большого Шоссе. Во время поисков было куплено немало напитков, носящих название солодового коктейля, но ни один из них Ди не одобрил. Впрочем, выпил он все, особенно ему нравился клубничный вкус. Шанс настаивал, что скоро они найдут тот самый рецепт, но произошло это только в кафе «У Руби».

Забегаловка оказалась местом что надо, заведением с полным сервисом, сплошная штукатурка и щербатая мебель из огнеупорного пластика. Пол покрывал линолеум в старомодную черно-зеленую шахматную клетку. Стены украшали всевозможные сувениры и реликвии – и висело их тут столько, будто ресторация существовала еще до Всемирного потопа. Часы с черным циферблатом, белыми стрелками и подобием Микки-Мауса в центре показывали двенадцать, когда они вошли в дверь, за которой начинались пляжи и автострада. А ушли уже полтретьего. Они сидели друг напротив друга в красной кабинке, обитой виниловой тканью, как любая другая парочка полуночников. За напитками последовала еда, во всяком случае Ди заказал себе два чизбургера с беконом, картошку фри и большой стакан диетической кока-колы. Шанс смотрел на него, нянча в руках бутылку пива «Роллинг Рок».

– Боже, – сказал он наконец, глядя на еду перед собой. То ли из-за того, что Ди упомянул о своей матери, то ли из-за того, что Шанс уже слегка опьянел, он обратился к здоровяку как если бы тот был всего лишь одним из простых смертных, населяющих эту планету. – Тебя диабет никогда не беспокоил?

– Я лекарства принимаю, – как о чем-то само собой разумеющемся сказал Ди.

– А-а. И как твой холестерин?

– Отличный у меня холестерин. И давление отличное.

После этого Ди принялся витиевато излагать теорию о том, что употребление соли нейтрализует вред от пищевых жиров. Она по сути основывалась на том, что соль эффективно отчищает жирные сковородки. Здоровяк некоторое время распространялся на эту тему, не забывая постоянно подсаливать еду в тарелке, но Шанс с трудом следил за нитью беседы и даже не спросил, всерьез ли сейчас говорит напарник или так шутит. Четыре года в мединституте, интернатура, резидентура в двух пользующихся доброй славой больницах, дипломов всяких до хрена… кто он такой, чтобы спорить? Он – тот парень, который сбежал с танцовщицей-шизофреничкой, украл семейные деньги и разбил сердце отца, никчемный муж и отец, а ныне – водила-преступник, увозящий подельника с места убийства и незадавшегося ограбления на задворках Окленда, – вот кто он такой.

Этой ночью Шанс спал за рулем «олдсмобиля» в маленьком гараже под своей квартирой, до предела отодвинув сиденье и завернувшись в куртку. Он боялся идти домой, и тому было несколько причин.

Поутру его разбудил сосед-программист, который пришел забрать из гаража свою машину. Осталось неизвестным, видел ли он спящего в автомобиле Шанса или нет. Они не разговаривали между собой с той самой ночи, когда Шанс сражался с Джекки Блэк, и зашли так далеко, что старались избегать зрительного контакта в тех ситуациях, когда тот мог привести к вынужденному обмену любезностями. Впрочем, причиной тому был скорее программист, чем Шанс, который не отказался бы и подружиться. Когда соседу наконец удалось вывести свою «тойоту» из безнадежно тесного помещения, и дверь за ним захлопнулась, Шанс поднялся к себе, принял душ и побрился. После этого на автобусе поехал в офис, где его ожидали мужчины в костюмах.

Боб Марли

Их было трое. Шанс не мог сказать, что их появление стало для него неожиданностью, но легче от этого не было. По пути из вестибюля к приемной он осознал, что прямо сейчас у него в кармане лежит флешка Ди с файлами Реймонда Блэкстоуна, сброшенными туда с ноутбука детектива в день убийства, и, когда взглянул на Люси, уже сидевшую за своим столом, в глазах Шанса стоял чистейший ужас. Во всяком случае, так ей показалось. Она в ответ подняла бровь и встала, чтобы представить ему визитеров.

Один из мужчин, самый молодой, был судебным секретарем-стенографистом, сертифицированным в штате Калифорния. Двое других оказались адвокатами: мистер Берг представлял истца, мистера Чада Дорси из города Юджин, а мистер Грин – доктора Уильяма Фрая, пенсионера. Дело против Лорены Санчес и агентства, которое направило ее к доктору Фраю, наконец-то возбудили. Для обеспечения будущей безопасности того, что еще оставалось на многочисленных счетах доктора Фрая, мистер Дорси, дальний племянник, седьмая вода на киселе, добивался судебного постановления о признании дядюшки неправоспособным и, вследствие этого, передачи полномочий по управлению его деньгами наследникам, в данном случае вышеупомянутому мистеру Дорси. Доктор Фрай принял решение бороться. К огорчению Шанса, ему было предложено явиться в суд в качестве эксперта со стороны истца. Из-за последних событий судебный процесс, который длился и документировался уже минимум две недели, совершенно выскочил у него из головы.

– С вами все нормально? – прошептала Люси.

Она стояла за плечом Шанса, который только что проводил визитеров в свой кабинет. Последнее время этот вопрос с ее стороны превратился в традицию. Учитывая обстоятельства, Шанса сейчас радовало любое проявление интереса к его благополучию.

– Я в полной боевой готовности, – ответил он, – но спасибо тебе. Спасибо, что спрашиваешь. – Повисла пауза. – Ты волосы покрасила? Они больше не рыжие.

– Ну-у, наверно, пару недель назад.

– Правда? Прости, не заметил.

Люси лишь молча смотрела на него. Казалось, она не может определиться, расхохотаться ей или набрать 911.

– Мне так нравится. Я сказал об этом?

– Сказали. Вот сейчас.

Шанс кивнул.

– Доктор… – Она бросила взгляд на ожидающих мужчин.

– Ну очень хороший цвет.

Дача показаний угнетала всегда, утомительные ответы на столь же утомительные вопросы, хотя именно благодаря им Шанс зарабатывал на хлеб, а заодно выстроил барьер, которым отгораживал себя от всех Жаклин Блэкстоун этого мира. А в этот день процесс оказался даже кошмарнее, чем обычно, так как Шанс вскоре стал свидетелем упорной перебранки между адвокатами, причиной которой послужило мнение мистера Грина о том, что, при всем уважении к доктору Шансу, необходимо провести различие между консультирующим и приглашенным экспертом. Так он, вне всякого сомнения, надеялся, что некоторые комментарии Шанса из первоначального отчета относительно возможного нейродегенеративного состояния доктора Фрая не дойдут до зала суда. Мистер Берг же никогда прежде слыхом не слыхивал о подобных нелепостях. И сейчас тоже не желал слышать. Так оно и пошло. Спустя три часа Шанс так и не закончил давать показания.

– Как вы полагаете, – спросил он, – могу я на пять минут отлучиться в мужской туалет?

– Хорошая идея, – сказал мистер Грин, и они все вместе вышли из офиса.

Шанс управился первым. Он оставил мистера Берга и мистера Грина (а также сертифицированного секретаря-стенографиста, все действия которого, включая и акт мочеиспускания, производились в абсолютном молчании) рассуждать о достоинстве какого-то определенного поля для гольфа где-то на юге города. Адвокаты, судя по всему, были старыми друзьями.

Войдя в приемную, Шанс увидел, что Люси машет ему, и подошел к ее столу.

– Она все названивает, – сказала Люси.

– Кто? – спросил он и только потом сообразил, что не дал секретарше договорить.

Та укоризненно взглянула на него, потом сверилась с планшетом:

– Долорес Флауэрс. Она говорит, что ей очень важно поговорить с вами. Говорит, вы знаете, в чем дело.

У Шанса словно камень с души свалился, и, наверное, по его лицу это сейчас мог понять любой.

– Ах да… мисс Флауэрс. У нас с ней были кое-какие неприятности за восточным мостом. Скажи ей, что ты мой офис-менеджер и доверенное лицо. Она может сказать тебе все, что желает сказать мне. Речь идет о счете за ремонт ее автомобиля. – Шанс дал Люси свою кредитную карту. – Пусть скажет в магазине, или в гараже, или где там еще, чтобы они звонили сюда. Пусть все делают за мой счет. И пусть ни о чем не беспокоится, скажи ей, что я позвоню после работы.

Остаток дня прошел в обществе мистера Берга и мистера Грина. Это оказалась, пожалуй, самая длинная, самая нудная дача показаний в его практике. Единственным просветом столь унылого дня было то, что ни один из адвокатов, кажется, понятия не имел о некоторых обстоятельствах биографии Шанса, недавно всплывших на свет божий. Шансу, конечно, по-прежнему грозило обвинение в соучастии в убийстве, но его карьера приглашенного эксперта пока не пострадала.

Когда троица в костюмах удалилась, и Шанс наконец-то остался один, он улегся на пол прямо возле письменного стола, наблюдая, как за прекрасным старым стеклом в окне кабинета играет среди облаков предвечерний свет.

– «Пора, Господь!» – сказал он вслух и перескочил из начала в конец: – «Кто дома не имел, бездомным и умрет. Кто одиноким был – тому им оставаться» [46].– Когда-то он мог прочесть это стихотворение целиком на том языке, на котором оно было написано. – «Wer jetzt kein Haus hat».

Декламацию прервал звонок Люси:

– Возможно, вы захотите выйти в приемную.

– Долорес Флауэрс?

– Нет, другой человек.

Выйдя, он обнаружил Жаклин Блэкстоун в джинсах и черной кожаной куртке, из-под которой выглядывала красная футболка с портретом Боба Марли. Недавно подстриженные волосы Жаклин были по-модному взлохмачены. Она с головой ушла в разговор с печальным Жаном-Батистом, который, возможно, расхрабрившись от того, что Люси стала с ним дружелюбной, средь бела дня явился повесить еще одну ужасную фотографию, – раньше подобные деяния он совершал втайне, словно некий антипод вора-форточника.

Шанс постарался как можно скорее разлучить их, извинился перед Жаном-Батистом за вмешательство в разговор, о котором он даже знать ничего не желал, взял Жаклин под локоток и вывел в холл. Он понятия не имел, с чего начать. Она спасла его, заговорив первой:

– Реймонд ранен. Он застал грабителя, тот пытался залезть к нему в машину. Вчера вечером. – Жаклин вздохнула. – Парень метнул в него нож. Реймонд сейчас в больнице с пробитым легким. А еще одного человека убили.

– Полицейского?

– Нет, какого-то вышибалу из массажного салона в Окленде, они там оба были. Думаю, у Реймонда там какие-то интересы.

– Вы точно это знаете?

– Я ничего не знаю точно, когда дело касается Реймонда. Никто не знает. И я никому больше об этом не скажу. Если он хотя бы заподозрит, что я о чем-то догадываюсь, я окажусь в беде.

– Но вы все-таки догадываетесь.

– Ну, до меня кое-что доходит время от времени.

– А что полиция? У них есть подозреваемые?

Он понял, что ведет себя слишком нетерпеливо, и вопрос завис между ними в воздухе.

– Мне там практически ничего не сказали, но вряд ли. – Прошло мгновение. – В любом случае, он говорит, что сам со всем разберется.

Шанс словно покачнулся. Возможно, это земля уходила из-под ног.

– Это он о чем?

– О расследовании, мести… я понятия не имею. Больше он ничего не сказал. Я была у него вчера вечером, а потом сегодня утром, перед работой. И в какой-то момент мне нужно будет вернуться. Он говорит, что сам со всем справится, когда выйдет из больницы.

– Ну… – начал Шанс, но не знал, что тут сказать.

Она нашла его руку:

– Идемте со мной.

Шанс колебался. Она сильнее сжала ему ладонь:

– Пойдемте в кафе. Уделите мне двадцать минут.

Идя несколько нетвердыми шагами в сторону своего офиса, он столкнулся с уходящей Люси.

– Только не говорите, – сказала она, – что вы послали ее в кафе.

Он мог бы ответить, но Люси уже удалилась. Не обернувшись, она над плечом махнула ему кончиками пальцев с выкрашенными в пурпурный цвет ногтями.

Когда Шанс вошел в приемную, Жан-Батист вешал там новую фотографию. Шанс почти не видел друга в последнее время, но слышал, что его болезнь усугубилась. Машинами на парковке уже занимался другой человек.

– Какая потрясающая женщина. – приветствовал Жан-Батист Шанса. – Та, с которой я только что беседовал. Твоя пациентка?

Жан-Батист был ростом едва ли выше пяти футов и чуть ли не столько же в ширину. В каком-то смысле можно было сказать, что он сложен с удивительной соразмерностью. Шанс полагал, что ему вряд ли больше пятидесяти, и считал, что они примерно ровесники. Француз носил массивные очки в роговой оправе, в черных волосах на хорошо вылепленной голове кое-где сверкала седина, и он собирал их в хвост в половину себя длиной. По мнению Шанса, Жан-Батист выглядел старше своих лет из-за тонкой, словно бумажной кожи, своим желтоватым цветом навевающей ассоциации с какой-то болезнью.

– Как врач я осмотрел ее только раз, для составления заключения, а потом направил к психотерапевту Дженис Сильвер.

– Один раз – это не так уж плохо.

– Один раз – это один раз.

Жан-Батист не сразу нашелся с ответом.

– Это ты сейчас говоришь мне или себе? А может, какому-то своему внутреннему врагу. – Он еле заметно подмигнул Шансу. О Жан-Батисте говорили, что с самого своего прибытия в город на заливе он довольно-таки много внимания уделял дамам.

– Наверно, и то, и другое, и третье понемногу. Я отправил ее в кафе на углу.

– Рад за тебя.

– Надеешься увидеть, как я лишусь лицензии?

– Ерунда. Тебе только пальцем погрозят, да и то если только кто-то нажалуется. Полагаю, ты не занимался с ней сексом на полу своего кабинета во время того единственного освидетельствования.

– Это точно.

– Плохо. Она привлекательная женщина. К тому же умная и сексапильная. Насколько она не в себе?

– Не знаю. У нее провалы в памяти и как минимум одна альтернативная личность…

– Вот как, – сказал Жан-Батист. Он говорил тоном человека, с нежностью вспоминающего некие иные эпохи.

Шансу был известен свойственный собеседнику скепсис, но ему не хотелось спорить. К тому же его собственные взгляды на вопрос были не слишком ясны даже ему самому.

– Она до сих пор пребывает в очень напряженных отношениях, связанных с насилием, – сказал он. – В очень деструктивных отношениях. Если бы она могла освободиться…

– Этот другой может и уйти.

Шанс пожал плечами.

– А может и нет.

– А может и нет, – согласился Шанс.

– И ты пытаешься помочь.

– Вроде того.

– Ну, – сказал он, – вы как Орфей и Эвридика в холодном сером городе. И кто станет тебя винить? Я, к примеру, целиком за.

– Целиком за что?

– Ой, да ладно тебе. Женщина тобой увлечена. Это ясно как день. И ты увлечен ею. Как давно у тебя был секс?

Сейчас, когда Люси ушла, их было тут всего двое – лишь они вдвоем да пресловутые модели Жана-Батиста. На фотографии, которую француз только что принес, был мужчина, вероятно, не старше семидесяти лет, по-видимому страдавший болезнью Альцгеймера или какой-то иной формой деменции. Мужчина был одет в нечто, похожее на большой матерчатый подгузник, и ленту через грудь с надписью «КАПИТАН АМЕРИКА» жирными буквами. Он стоял на простом деревянном стуле перед длинным пустым столом, словно намереваясь повеситься в какой-то общественной столовой. В первую очередь внимание приковывал блеск в глазах старика на фотографии, одновременно сумасшедших и горящих сурово и непреклонно, иначе и не скажешь.

– Осознание того, что твоя смерть близка, дает определенную свободу от условностей, – говорил тем временем Жан-Батист. Шанс глаз не сводил с новой фотографии и мужчины на стуле. – Последние деяния человека… особенно без утешения загробной жизнью…

– Раньше мне казалось, что ты не из тех, кто верит в последние деяния, – перебил француза Шанс. – Я думал, это одна из твоих фишек.

– Я сейчас говорю с тобой откровенно. Нет никаких воплощений в следующей жизни. Ты – лишь тот, кто есть сейчас. И тебе приходится думать, говоря в терминах Ницше, о вечном возвращении.

Шанс с трудом оторвал взгляд от портрета слабоумного.

– Дженис Сильвер считает, что у нее может быть пограничное расстройство.

– Да, ну… как обычно. Я уверен, она-то знает. А ты что думаешь?

– Я не знаю.

– Конечно, не знаешь. А кто вообще знает? Но все не так плохо.

Шанс лишь посмотрел на него.

– У нее действительно пограничное расстройство, и ты с этим ничего не поделаешь, ни ты, ни кто-то еще. Она такая, какая есть, продукт неважно каких трагических процессов и хренового стечения обстоятельств, для которых она имела несчастье родиться. Как там у Беккета? Господи, что за адская планета? Мой совет, переспи с ней, пока еще можешь. Предайся неистовой, страстной любви и двигайся дальше, вперед и с песней, как говорится, только расскажи мне об этом, хорошо? В деталях. Пожалуйста. – Когда Шанс ничего не ответил, Жан-Батист продолжил развивать мысль: – Знаешь, говорят, когда становишься старше, то начинаешь соглашаться на меньшее. На самом деле все куда ужаснее, друг мой: ты словно начинаешь постоянно, не мигая, смотреть в глаза серой крысе.

Шанс еще раз посмотрел на старика в подгузнике, Капитана Америку, по-новому осмысливая работу друга.

– Так вот что он делает?

– О, в этом нет никакого сомнения.

– Так это ищешь… в каждом из них. – Взгляд скользнул к столь любимой Люси старой даме в индейском головном уборе.

– Эту искру, да… ее самоочевидность. Непоколебимость, говоря другими словами.

– А как ты отличаешь непоколебимость от обыкновенного безумия?

– Ах, – сказал Жан-Батист, воодушевляясь, – в ней живет история, мой друг. Но пусть судят те, кто смотрит на мои работы, я оставляю это им. Честно говоря, суждения других не слишком меня интересуют. Я ищу свет, будто мотылек – свое чертово пламя, изредка делаю вылазки в мир живых, а сейчас и то через рассказы людей – вот все, что мне остается, и я рассчитываю, что ты мне с этим поможешь.

Вопреки всему, Шанс улыбнулся. Ничего не мог с собой поделать. Если детали – то, что нужно Жану-Батисту… у Шанса они есть.

– «Я люблю того, чья душа…» – сказал Жан-Батист. Теперь он цитировал человека, чей портрет висел над столом Шанса, лучшего другана Большого Ди. Боже, подумал Шанс, никуда от этого ушлепка не деться. Однако очи Жана-Батиста были устремлены горе, интонации стали драматичными, а голос – низким: – «…глубока даже в ранах ее… Я люблю всех, кто подобен тяжелым каплям, падающим одна за другой из темной тучи, нависшей над человечеством: они предвещают приближение молнии и гибнут, как провозвестники» [47].

– Да не пошло бы оно все на хер, – сказал Шанс.

– Я именно об этом, – ответил ему Жан-Батист.

Неласковый серый город…

И пусть тут тьма порой слепа и безнадежна,

Туман морской тебя касается так нежно…

Джордж Стерлинг. Неласковый серый город любви

Она ждала в кафе и была той женщиной, какой, по большей части, оставалась в его присутствии, – женщиной из книжного магазина в Беркли, так очаровавшей его, что он чуть не пригласил ее на свидание. Эффект оказался таким, что тема Реймонда Блэкстоуна больше не возникла. Шансу даже в голову не приходило, что все произойдет вот так, но именно так оно и было; момент вне времени, в котором, как сказал бы док Билли, заключалась самая суть. Блэкстоун все еще лежал в больничной палате в Ист-бей, и ночь принадлежала им. Потом они гуляли по городским улицам, оставив на столике, как знак своего былого присутствия, пустую бутылку из-под каберне «Напа Вэлли», и прошли чуть ли не полгорода, и от одного факта присутствия Жаклин Сан-Франциско превратился в волшебное место с небом беззвездным, но простреленным насквозь грандиозным и словно бы всепроникающим свечением, причиной которого были всего лишь тучи, возвращавшие городу его собственный отраженный свет.

Иногда Шанс и Жаклин останавливались у витрин, возле вещей, которые никогда не купят, и половина их реплик начиналась со слов: «Если у меня когда-нибудь будет куча денег…» – а потом они смеялись и шли дальше. Неподалеку от «Старинной мебели Аллана», в глухом переулке они обнаружили крохотный магазинчик по продаже невероятно дорогих элитных пианино европейского производства, и Шанс изобразил некую спотыкающуюся версию ноктюрна Шопена на довоенном «Бехштейне», отделанном розовым деревом, не в силах поверить, что такое волшебное место до сих пор не попадалось ему на глаза, а ощущения говорили, что он, возможно, до сих пор не видел слишком многих хороших вещей.

Не от усталости, а из-за неуклонно возрастающей спешки они в конце концов сели в городской автобус, где Шанс не заметил ни единой живой души, за исключением той, что была с ним, что сидела рядом, совсем рядом, на пластиковом сиденье, сперва накрыв его руку своею, а потом сдвинув на внутреннюю сторону своего бедра, такого теплого под джинсами, что те казались второй кожей, и ребро его ладони задевало шов там, где тот врезался ей в промежность, и автобус спускался к Грейт-хайвей, сквозь облака прорвался свет луны, такой, что перехватило дыхание, и, выходя, они слышали звук прибоя и ощущали напоенный солью запах морского воздуха, и его дурманило желание обладать ею. «Я люблю того, чья душа переполнена настолько, что он забывает себя и вмещает в себя все вещи. Так все, что вмещает он, становится его гибелью» [48]. Чертов Жан-Батист.

Он не знал, как все произойдет, что случится с ними в пылу этого мига, пока тот наконец не настал… возможно, там будет Джекки Блэк с плеткой и игрушками из секс-шопа, некое садомазохистское переживание, достойное Мишеля Фуко [49]. Это был, раз уж на то пошло, его город любви… место, где этот великий человек и поклонник Ницше затеял свое собственное исследование, решил преступить границы и в результате сам нашел путь к смерти в банях и гей-барах, чего уж греха таить… и не то чтобы перед Шансом никогда не представала в фантазиях Джекки Блэк, в его пустой квартире, в ночной тиши, возникшая из пучины собственной одержимости, или греза о том, что, совокупляясь с ней, он сможет даже выступить в роли «плохого копа», трахать ее, потому что способен это делать, потому что все это просто игра воображения, власть и боль, контроль и унижение. Но, когда все произошло, оно выглядело совсем не так. Все было как было и не походило вообще ни на что. Не осталось места ни для чего иного, никаких пустот, не было больше никаких шуточек о том, что он – ее рыцарь или ее врач, вот даже и говорит с ней по-докторски. Была только она, никаких лишних слов, только она, тут, с ним, более настоящая, чем кто угодно до нее, встречавшая за каждым поворотом, находившая его то так, то сяк, пока наконец стало почти невозможно понять, где кончается она и начинается он, и разве так уж часто можно сказать что-то подобное хоть о чем-нибудь в жизни? В результате Шанс выдохся настолько, что ему уже ни до чего не было дела, на губах все еще оставался ее вкус, и, лежа голым поперек кровати, нарушив самый основной принцип своей профессии, он чувствовал себя живым как никогда.

Наверное, они ненадолго вздремнули. Трудно было сказать наверняка. Настал момент, когда она поднялась, чтобы уйти.

– Можешь остаться, – сказал он ей.

Жаклин слегка улыбнулась. Она стояла подле его кровати, нагая, и тело ласкал приглушенный свет. Боже мой, подумал он, ему все еще мало ее.

– Я собираюсь рано встать, – сказала ему она, – у меня билет. Съезжу ненадолго на север, повидать дочь.

– Так с ней все в порядке? Ты знаешь, где она?

– Да.

– Значит, он сказал тебе?

– Сказал, когда я навещала его в больнице.

Упоминание о муже вернуло их в реальность, которую они отказывались обсуждать до этого, пребывая в абсолюте своего маленького побега.

– Насчет того, что он сам со всем разберется…

– Я думаю, – сказала она, а потом надолго замолчала, – что, возможно, нам будет лучше некоторое время не встречаться.

Он лишь смотрел на нее.

– Я не знаю, что случилось, и как это может на нем отразиться. Могу только сказать, что знаю его достаточно хорошо и понимаю: он жаждет крови. Тебе лучше не попадаться на его пути.

Шанс приподнялся на локте и смотрел, как она одевается. Она обошлась без нижнего белья, запихнув трусики и бюстгальтер к себе в сумочку. Наблюдая, как джинсы скользят вверх по ее голым ягодицам, он снова отчаянно захотел ее. Потом заметил, как она бросила взгляд в сторону шкафчика с парфюмерией, отвернулась и потупилась.

– Знаешь, – сказал он, – мы можем снова попробовать…

Она подняла голову. Ее улыбка была прямиком из книжного магазина в Беркли, нежная, умная и слегка порочная.

– Что мы можем попробовать? Все?

– Да. Но сейчас я говорил о том, что мы можем снова попробовать с разными ароматами.

Она качнула головой.

– Это значит да или нет?

– Я не знаю.

– Я, конечно, не предлагаю начать прямо сейчас.

– А я не думаю, что могу быть твоей пациенткой.

– Ты и не можешь. Но мы можем найти другого врача. Самого лучшего.

– Он выпишется.

Из проезжающей по улице машины донеслось что-то вроде музыки – пронзительный испанский вокал под сопровождение аккордеона.

– Я не знаю, что он собирается делать. Я могу никогда не увидеть тебя снова.

– Ты поэтому пришла?

Она помолчала, а потом наконец сказала:

– Я хотела этого. Хотела с того дня, когда мы сидели в кафе рядом с твоим офисом.

– А я хотел этого с того дня в Беркли, – сказал он ей. – С тех пор как мы встретились в книжном магазине.

Жаклин многозначительно взглянула на него:

– Это было бы слишком преждевременно.

– Я тогда чуть не пригласил тебя на свидание, кофе вместе выпить или еще что-нибудь.

– А что тебя остановило? То, что я сумасшедшая?

– По моему опыту… настоящие сумасшедшие редко думают о себе как о сумасшедших, но ответ на твой вопрос – да, и еще ограничения, налагаемые профессией.

Жаклин улыбнулась.

– Ну… похоже, ни то ни другое не остановило тебя сегодня ночью.

– Я сдался на твою милость.

Она снова стала одеваться.

– Я не уверена, что мы сможем остановиться.

– Я тем более, но ты права… лучше будет, если мы это прекратим, но только на время, и это не из-за твоего мужа.

– А из-за кого тогда?

– У тебя была серьезная, длительная психотравма. Возможно, до нее были и другие, это пока от нас скрыто, и тут много работы. Чтобы ее сделать, ты должна быть свободна.

Жаклин вроде бы собралась ответить, но оборвала себя, села перед ним, подалась вперед, коснулась пальцами его запястья, и он понял, что она разоблачила его, потому что когда-то, много лет назад, он резал себе руку; шрамы едва виднелись, неглубокие и старые, но, наверное, свет упал именно так, что они стали заметны, и внезапно Жаклин провела по ним кончиками пальцев, а потом повернула собственную руку так, чтобы он смог увидеть ее шрамы, куда более свежие, чем его, которые он, впрочем, уже рассмотрел раньше, когда она лежала под ним, закинув руки назад, вжав ладони в стену и сгибая-разгибая локти.

– Ну и ну… – сказала она.

– Это было очень давно.

– Тем не менее… может, мы не так уж и подходим друг другу.

– Это было бы очень печально, – сказал он ей, и в тот же миг такая возможность показалась ему самой ужасной вещью в мире. – Может, пока еще рано заглядывать так далеко вперед, как думаешь?

Она не ответила, но все еще была тут, склонялась над ним, а ее взгляд скользнул к книге, лежавшей на полу у кровати. Это была «Добродетель войны», которую дал Ди. Жаклин подняла книгу и уставилась в нее.

– Я знаю этого парня.

– Лично или по его работам?

– По работам, остряк-самоучка. Уж по одной работе во всяком случае. Он написал книгу «Врата огня» о битве при Фермопилах.

– Точно, – сказал Шанс. – А эта про Александра Великого – можно сказать, его исповедь. Я только до середины примерно дочитал. Мне дал ее друг.

Она отложила книгу в сторону. Поцеловала в губы и поднялась на ноги. Сняла со спинки одного из стульев в столовой свою кожаную куртку и надела поверх красной футболки с Бобом Марли, надежно скрыв шрамы, расчертившие внутреннюю сторону ее предплечий, будто дороги от уколов на руке наркомана, и заставив его устыдиться собственных скромных попыток членовредительства.

– А ты знаешь, что твоя машина припаркована на внутренней стоянке моего офиса?

Она застыла, посмотрела на него и проговорила:

– Господи, а ты, черт побери, прав. – Она подождала, пока Шанс вылезет из постели и тоже скроет руки рукавами старенькой спортивной куртки. – Ты только посмотри на нас, – сказала она ему. – Слепой ведет слепого.

Они стали заигрывать друг с другом на подъездной дороге. Шанс подозревал, что причиной тому отсутствие на ней нижнего белья, о котором он знал. У них снова был секс на заднем сиденье «олдсмобиля» в подземном гараже через дорогу от офиса Шанса, пустого в это время суток. Где-то неподалеку должен был болтаться парковщик – возможно даже, старый прохиндей Жан-Батист, – но Шанс никого не заметил. Позже он найдет на заднем стекле «олдсмобиля» следы ее ступней, отпечатавшиеся так четко, словно она собиралась сделать с них отливку, и расположенные друг от друга на расстоянии, которое иначе как провокационным не назовешь, и потому в последующие дни он будет время от времени поглядывать на них, как на лунные камни или артефакты некоего затерянного мира, и раз от раза поражаться, благоговея перед этим чудом.

Потом Шанс еще долго не сможет решить, что она совершила этой ночью, перед тем как уйти, – не то одарила его, не то оскорбила.

– Эта книга у тебя на полу, – сказала она. Они уже закончили, и Жаклин снова застегивала джинсы. Ее волосы растрепались, золотистый локон лежал на щеке, а глаза все еще горели. – Возле кровати. Мужик, который ее написал, это любимый автор Реймонда. Я поэтому обратила на нее внимание.

– А-а, – протянул Шанс после, кажется, слишком долгой паузы.

– Странно, правда? – спросила она.

– Что за адская планета, – ответил он.

Бал монстров

Потом Шанс спал. В первый раз за много дней. В комнате еще держался запах, порожденный теплом ее тела. Он отключил и мобильный, и домашний телефоны, завернулся во все, что она оставила после себя, и с чистой душой уснул глубоким сном праведника. Через некоторое время по краям жалюзи появился свет. Зашумели улицы, для горожан наступил день. Без сомнения, происходило хорошее и плохое, мгновения зыбкой красоты соседствовали с невыразимым и быстрым угасанием. На волнах Оушен-бич наверняка заиграют прекрасные первые солнечные лучи. А еще будут мутировавшие клетки и глухие закоулки, возмутительные и хищные поступки… и, куда ни глянь, проклюнутся новые пациенты. Кое-кто из них даже найдет дорогу к его дверям. Он будет делать все, что в его силах, и этого всегда будет недостаточно. Свет за узкими металлическими жалюзи усилился и пошел на убыль. Звуки улицы появились и исчезли. Толстый программист поссорился и занялся любовью со своей невидимой пассией. В итоге Шанс предположил, что провел в постели целые сутки. Некоторое время думал, что подобное с ним впервые, и даже обрадовался, а потом вспомнил, что уже был период в его жизни, когда он вот так валялся в кровати; под конец Шанс встревожился, что, возможно, лежит тут по одной элементарной причине: он просто не хочет вставать. При более тщательном исследовании стало ясно, что он, сам того не осознавая, принял позу эмбриона. Время шло, тревога уступила место какой-то панике. Изрядная часть проблемы заключалась в его неспособности определить, что именно он станет делать, когда (и если) выберется из постели.

Шанс не мог сказать, как долго тянулся этот период инертности, пока наконец в его сознании не сформировалось столь неотложное и важное дело, что теперь он и представить не мог, почему до сих пор не догадывался о нем. В этом состоянии он поднялся, постоял некоторое время под горячим душем, оделся и вышел из дому, но, однако, не прежде, чем нашел вещи, позабытые ею: оставленные на комоде сережки – немного золота и кусочек янтаря. Шанс вышел из квартиры, переполненный внезапной и необъяснимой эйфорией в сочетании с невыносимым вожделением и осознанием совершеннейшей невозможности происходящего.

Чтобы попасть в гараж, для начала нужно было выйти из дома, и он обнаружил, что на улице кипит жизнь… там прогуливались самые разные люди, словно странная погода стала поводом для какого-то торжества, такие беззаботные под грязными тяжелыми тучами.

Он счел, что уже настало послезавтра, и решил простить себе потерю одного дня. Как раз размышлял над этим, когда в кармане брюк завибрировал мобильник.

Это была Дженис Сильвер, интересовавшаяся, слышал ли он новость. Шанс решил, что лучше всего прикинуться дураком.

– Где ты прятался? – спросила она. – Дело попало в газеты. Я несколько дней пытаюсь тебя найти.

– О чем именно мы говорим?

– О Реймонде Блэкстоуне. Его порезали на задворках какого-то массажного салона. Я думала, что, даже если ты не узнал об этом как-то иначе, Жаклин могла выйти на связь.

– Не со мной, – сказал Шанс, не понимая, почему продолжает лгать. Для вранья не было никаких реальных причин. И его так легко было разоблачить. Занятная штука – чувство вины, заключил он, приводит к еще большему чувству вины. – Может, с тобой?

– И мне ни словечка.

– Какие прогнозы? Он выживет?

– К сожалению, да. Как ни ужасно это звучит.

– Вполне понятное чувство. Что-нибудь известно о том, кто это сделал?

– Насколько я знаю, ничего.

– И никаких наводок?

– Ничего такого не сообщали. А что? Почему ты спрашиваешь?

– Просто так, – сказал Шанс. – Без причин. Обычное любопытство.

– Ну что ж, – сказала Дженис после какой-то слишком уж долгой паузы, – теперь ты, по крайней мере, знаешь. Может, она тоже тебе еще расскажет.

– Возможно. Если расскажет, поставлю тебя в известность.

– Будь любезен. Я знаю, мы уже очень много о ней говорили, но мне бы хотелось знать, что происходит. Мое предложение найти кого-то, кто согласится ей помочь, все еще в силе.

Шанс поблагодарил, вывел из гаража «олдсмобиль» и поехал прямиком к мебельному магазину, как, собственно, и намеревался, когда встал. Реймонд Блэкстоун сказал, что собирается сам со всем разобраться и знает, как быть дальше. Шансу следовало сразу сообщить об этом Большому Ди, и то, что он этого не сделал, без сомнения, было упущением. Ему казалось вполне вероятным, что Блэкстоун всего лишь блефовал, желая вывести Жаклин из равновесия. Ему казалось в равной степени возможным, что его промедление и недальновидность уже привели к необратимым последствиям. И, приехав, он именно в этот раз застал магазин Карла в несвойственном тому состоянии беспорядка и смятения.

Главная дверь, как всегда, оказалась открытой, но что-то было не так. Шанс почувствовал это сразу, как вошел, прежде чем нашел Карла в задней части дома. Дверь в мастерскую Ди была приоткрыта, и обычно неуемный старик расхаживал перед ней туда-сюда, словно что-то искал. Сейчас же он выглядел так, будто давно не спал, а если и спал, то не раздеваясь. Щеки поросли седой щетиной, испуганно смотрели глубоко запавшие глаза. Стоявший неподалеку стол, обычно аккуратно прибранный, теперь был завален бумагами. Заглянув через дверной проем в комнату Ди, Шанс увидел, что одно из эймсовских кресел перевернуто, кровать разобрана, а на полу валяется несколько книг. Еще сильнее тревожила пластмассовая бутылочка с таблетками в изножье кровати: крышка откручена, а таблетки раскатились по всему полу.

– Боже мой, – сказал Шанс, и ноги его подкосились.

Старик вроде бы тоже покачнулся, теряя равновесие.

Шанс проводил Карла к креслу, и тот, усевшись, смотрел оттуда глазами загнанного в угол животного, ожидающего неминуемой гибели.

– Где вы были? – спросил старик тоненьким, дрожащим голосом.

– Ну… я виноват, простите… Я был не в курсе…

– Я пытался до вас дозвониться.

Шанс мог только кивнуть в ответ. Сперва работа, потом Жаклин, потом сон – его мобильный все время был выключен.

– Он в больнице. У него был какой-то приступ…

– …диабет.

Карл посмотрел в сторону комнаты Ди:

– Когда я пришел, он был тут. Я всегда слышу, как он работает или еще что-то делает. – Старик помолчал, стараясь совладать с голосом и унять слезы. – Если не с мебелью, то возится со своими ножами и томагавками. Он же не спит, вы знаете. Я все время пытался объяснить ему, что это нехорошо. – Он посмотрел на Шанса. – Ведь каждый день появляются какие-то новости о том, сколько нужно спать, чтобы сохранить здоровье. Ты же не супермен, говорил я ему. – Он снова сделал паузу и покачал головой. – А он думает, что супермен, сами знаете. Ну, по крайней мере, должен думать, я полагаю, сами посудите.

Шанс не до конца понял, о чем именно его просят судить самостоятельно, но старик продолжил говорить, не дожидаясь ответа:

– Тогда, утром… когда я пришел… я ничего не услышал. Подождал чуть-чуть, потом постучал. Он не отозвался, поэтому я вошел. И обнаружил его на кровати, но он лежал в какой-то странной позе, и одна его рука свисала вниз, а на полу… – Голос старика дрогнул. Он снова постарался собраться. – Я не смог его добудиться. И он весь посинел. Я вызвал скорую.

Опасаясь, как бы его самого не прихватил какой-нибудь приступ, Шанс оперся о край захламленного письменного стола. Он очень ясно представил, как все произошло. Победивший в потасовке у массажного салона, устоявший против детектива Блэкстоуна, электрошокера, перцового баллончика и дорожно-транспортного происшествия, Большой Ди оказался повержен в большой охоте за мороженым.

– В каком он был состоянии? – спросил Шанс. – Я имею в виду когда его скорая забирала. Он был в сознании?

Старик мотнул головой.

– У него взяли кровь…

– Нужно было узнать, какая у него кома: гипогликемическая или гипергликемическая. Ему делали уколы?

– Игла была какая-то странная.

– Предположу, что гипергликемическая. Он шевелился? Пришел в себя?

– Я не знаю, – сказал Карл. – Мне было тяжело смотреть, но медики разговаривали с ним, когда несли к машине.

– Это хорошо, – сказал Шанс. – Значит, лекарство подействовало, и он недолго был в таком состоянии. Сдается мне, очень хорошо, что вы тогда его нашли, очень вовремя.

Он увидел, что старик сейчас опять расплачется.

– Запросто мог и не найти, – сказал Карл. – Он любил завтракать пончиками. Обычно я привозил их, но в тот раз у меня было мало бензина, и я поехал прямо сюда. – Он протер глаза тыльной стороной ладони и покачал головой. – Я говорил, что ему следует себя ограничивать. Но он не всегда слушался.

– Да уж, – сказал Шанс. Подумал о теории Ди по поводу лекарственных свойств соли. – И что было дальше? Вы знаете, куда его отвезли? – Его удивило и еще сильнее огорчило, что старик этого не знал. – Ладно, сделаю несколько звонков. Мы его найдем, тут особых сложностей быть не должно. Моя машина на улице. Съездим вместе его проведать.

Карл никак не отреагировал.

– У нас есть все основания для надежды, – сказал Шанс. – Все, что вы мне рассказали, звучит многообещающе. И угрозы для сердца до сих пор не было. – Он вытащил из кармана мобильный телефон. – Я уверен, он в больнице при университете, но мы можем позвонить с дороги. Я знаком со многими тамошними врачами и медсестрами.

Он уже повернулся к двери, но Карл вроде бы и не думал вставать, и взгляд загнанного в угол зверя снова вернулся.

– Что-то не так? – спросил Шанс.

– Не у меня, – ответил Карл, сейчас он напоминал жертву пока не установленного преступления.

Шанс молча смотрел не него. Старик, казалось, чего-то ждал, но потом все же сказал:

– Я полагаю, они там будут.

– Они?

В воображении сразу предстала городская полиция, сверкание золотых эмблем на фоне синего моря униформ, но старик поспешил направить его в нужное русло:

– Те, кто считается родственниками бедного мальчика, – сказал он. Голос его окреп настолько, что звучавшая в нем прежде паника уступила место праведному гневу: – Монстры. Совершеннейшие монстры. Когда их собирается больше двух в одном месте, это настоящий бал монстров. – Он выпрямился в полный рост и посмотрел прямо в глаза Шансу. – И уж конечно, мое присутствие они не одобрят. Вам придется разбираться со всем в одиночку.

Дариус Мидянин [50]

Шанс снова вышел на улицу и собирался уже садиться в машину, когда внезапно осознал самое большое упущение этого дня. Он привык думать о Ди именно как о Ди, или как о Большом Ди, или, в некоторых случаях, как о Громиле Ди, и до сих пор ему никогда, даже после того, через что им пришлось вместе пройти, не приходил в голову простой факт: на самом деле он не знает ни настоящего имени своего приятеля, ни его фамилии. А знать следовало, если он собирается справляться о состоянии и местопребывании Ди у источников, думать о которых можно было только как о соответствующих инстанциях, и от которых сам он, учитывая события последних недель, стал неимоверно далек.

Имя не должно было удивить Шанса, особенно на фоне уже произошедших событий, и все же он удивился.

– Дариус? – Он снова стоял в дверях магазина, куда Карл вышел, чтобы проводить его. – Как Дариус Мидянин?

– Именно так, – сказал ему Карл. – Его отец вроде бы одно время преподавал в колледже. Насколько мне известно. Дариус Прингл. Одному Господу известно, каким местом думал этот идиот.

Дариуса Прингла действительно доставили в больницу Моффитт, относящуюся к медицинскому центру университета, расположенную высоко на Парнас-авеню. Доктор Элдон Шанс до сих пор числился в этом медучреждении в качестве клинического профессора с кафедры психиатрии Калифорнийского университета Сан-Франциско. Более того, тут он все еще оставался уважаемым членом общества, именно в таком качестве его и встретили в тот день, о котором идет речь. Он оставил машину на парковке, там же переоделся в белый халат (на груди – бирка с именем-фамилией), хранившийся в багажнике для таких случаев, внутри его приветствовали несколько медсестер и один молодой врач, чье имя он давно забыл, но который когда-то проходил под его руководством ординатуру. Здороваясь, они называли его «доктор Шанс», и он подумал, что давненько не слышал этого весьма приятного ему обращения. Пациентам обычно предлагалось звать его просто по имени, чтобы они свободнее себя чувствовали. Адвокаты, как правило, называли его просто доктором, но каким-то образом в их устах это слово часто звучало несколько пренебрежительно. А у этих людей он, кажется, действительно вызывал симпатию и уважение. Он мог бы часами бродить по этим коридорам, упиваться их теплом и, возможно, даже поискать того многообещающего молодого человека, которым, как ему нравилось думать, он когда-то был, да только толку от таких скитаний теперь казалось не больше, чем от некой ценной, но давно потерянной вещи. Любой из здешних благожелателей мало что знал о том, почему он тут находился, или о том, откуда он пришел, и тем более о его скитаниях по миру.

Узнав по телефону, что Ди недавно перевели из реанимации в обычную палату, Шанс направился прямиком к старшей медсестре соответствующего отделения, ширококостной седовласой даме ирландского происхождения с неблагозвучной фамилией Гули [51], которая работала в больнице много лет, придя туда еще до Шанса, и с которой они до сих пор звали друг друга по имени.

– Ну и к кому мы сегодня пришли? – спросила она так, словно визиты Шанса были более или менее обыденным явлением, хотя тот не показывался тут месяцами.

Он сказал, к кому, получил медкарту, с которой ознакомился, пока Гули заглядывала ему через плечо. Дела обстояли примерно так, как он предполагал. Они обстояли даже хуже, чем он предполагал: сахарный диабет второго типа в сочетании с ожирением, синдром обструктивного апноэ во сне (в тяжелой форме), диабетическая периферическая нейропатия (слабо выраженная) и пролапс митрального клапана. В краткой истории болезни сообщалось о черепно-мозговой травме и коме в детстве, а также об осложненном открытом переломе правой бедренной кости и двух операциях, тоже в детстве. Там наверняка было гораздо больше всего, но на первой странице медкарты Шанс увидел только это. В списке назначений обнаружились дулоксетин [52], валиум, провигил [53], метформин [54] и нексиум [55].

– Этот джентльмен – твой пациент? – спросила Гули.

– Я хочу добиться того, чтобы он им стал, – сказал ей Шанс. Он все еще пребывал в шоке от прочитанного, но старался не подавать вида. Заметив ее взгляд, продолжил: – Джентльмен делал для меня кое-какую работу, и теперь я считаю его другом.

– Ну, в карточке все написано.

Шанс молча смотрел на нее.

– Кое-кто запрашивал его медицинские записи. Я видела.

– Откуда?

– Вот тебе сразу два места: Форт-Майли и Напа-Стейт.

В Форт-Майли располагался госпиталь для ветеранов. Психиатрическая больница Напа-Стейт была заведением для психически больных преступников, так что ничего хорошего в новостях не было. Шанс снова понадеялся, что ему удастся замаскировать граничащую с паникой тревогу, изобразив подобие понимающего кивка. Во всяком случае, ему хотелось думать, что так это можно воспринять.

– Пациент был в сознании? – Шанс спросил это, чтобы понять, успел ли Ди ответить на какие-нибудь вопросы врачей-реаниматоров.

– Я ничего об этом не знаю, – сказала ему Гули. – Тут его родственники все время маячат. Может, они и запрашивали информацию. Судя по всему, твой знакомый какое-то время не общался с родней, а его отец – большая шишка где-то по ту сторону залива… так мне рассказали.

– А где он большая шишка?

– В Ливерморской лаборатории [56] университета Беркли. Я так поняла, он – ядерщик, физик или что-то вроде.

– А-а, – сказал Шанс. Он всегда так говорил, когда не мог придумать более умного ответа. В последнее время ему приходилось прибегать к такой уловке все чаще, и привычка начала раздражать. – Мне хотелось бы как следует ее просмотреть. Его медкарту.

Просить медкарту, не получив предварительно разрешения лечащего врача или самого пациента, считалось не вполне правильным, но они с Гули были достаточно близки, и он мог позволить себе подобную вольность.

– Подойди на обратном пути, – сказала ему медсестра, – сделаю тебе копию. Но, если что, я не при делах.

– Конечно, нет. А эти родственники мистера Прингла, они все еще здесь?

– О, думаю, да, кто-нибудь уж точно. Я же говорю, они маячат здесь все время, приходят и уходят. Ты бы видел, что тут в первый день творилось. Центральный вокзал отдыхает.

– Ну, – сказал ей Шанс, – к этому ты привыкла.

Гули кивнула.

– Тебе нужно ознакомиться с его историй болезни, – сказала ему она. – У меня возникло такое чувство, что этому молодому человеку не помешает, чтобы кто-то был на его стороне.

Можно подумать, нам всем не надо того же самого, подумал Шанс, но промолчал. День, едва начавшись, уже принес такие зловещие новости, что, шагая по натертому полу длинного, пахнущего дезинфекцией коридора и минуя дверные проемы, Шанс был твердо убежден: все его авантюры последних нескольких недель скоро полностью разоблачат, они предстанут во всей красе на всеобщее обозрение и разобьются, как игрушечная лодочка, о скалы непоколебимой и безжалостной реальности.

И это еще не все. Дело в том, что в этой реальности он прокололся так крупно, что это очевидно даже невооруженным глазом, и оправдать такой прокол совершенно невозможно, нет смысла даже пытаться, и потому теперь он до конца жизни (в случае, если не проведет ее за решеткой) будет трудиться разнорабочим с мизерной зарплатой на протяжении неопределенного времени и с неотступно маячащим поблизости беспристрастным и безжалостным сотрудником федеральной налоговой службы. В сознании сразу возник призрак его собственного разбитого и многострадального отца, явившийся если не утешить единственного сына во время его восхождения на виселицу, то хотя бы составить ему компанию; он шел рядом по темным и мрачным коридорам с их огнями и тяжелыми запахами, мимо открытых дверей, каждая из которых словно являла собой маленькое окошко с видом на дерьмо, из которого, собственно, и состоит этот мир; отец был именно таким, каким запомнился Шансу: сутулым и седовласым, и возле уха звучал его низкий голос.

«Теперь ты видишь, каково оно, – говорил старик знакомым не терпящим возражений тоном, в котором было поровну печали и презрения, – если бы Он хотел, чтобы ты летал, то дал бы тебе крылья».

Предсказанный Карлом Алланом бал монстров оказался довольно унылым. Знаменитый отец в последний раз появился тут во плоти в предутренние часы, устроил очередную консультацию с персоналом, врачами и разнообразными представителями администрации больницы и затем отбыл в свою цитадель на противоположной стороне залива. В отсутствие этого великого человека Шанс очутился перед лицом увядающей красотки неопределенного возраста, очевидно хорошо знакомой со скальпелем пластического хирурга. Ее звали Норма Прингл, и она без промедления известила Шанса, что подобный борову человек на больничной койке тут же рядом является плодом чресл ее супруга, но никак не ее чресл; в этом факте она, казалось, находила исключительное удовлетворение, которое Шанс счел граничащим с открытым ехидством.

В палате также находился еще один человек – довольно апатичный юноша лет, пожалуй, двадцати, чья манера одеваться и прическа ассоциировались у Шанса с готами ушедших лет; впоследствии его проинформировали, что это движение трансформировалось в некое иное, новое, чье актуальное название от него ускользнуло. Что касается личности молодого человека, то никаких упоминаний о ней сделано не было. Юноша не встал при его появлении и не выказал никаких намерений это сделать. Норма его игнорировала. Шанс последовал ее примеру. Никаких врачей в палате не оказалось. Шанс надеялся улучить минутку наедине с Ди, но довольно быстро понял, что этому не бывать. Казалось, постоянный надзор каким-то образом связан с тем, что, невзирая на бейджик и белый халат, он не был должным образом проверен отсутствующим отцом, который рулил всем этим спектаклем и сейчас находился где-то в районе Ливерморской национальной лаборатории к востоку от города.

– Так вы кто? – Норма, казалось, зациклилась на этом вопросе. Она задавала его Шансу на разные лады, порой предваряя откровенно неискренними и снисходительными извинениями за то, что его предыдущий ответ уже позабыт. Ни один ответ ее не устроил. И его тоже. Друг одного друга, деловой партнер, неравнодушный знакомый – он перебрал все эти варианты в разнообразных комбинациях, пока не исчерпал большинство математически возможных сочетаний. – Но вы же не один из его лечащих врачей? – более или менее неизбежно звучало в ответ.

Казалось бы, сам простой факт того, что он одновременно являлся и другом и врачом, мог бы стать решающим фактором. По его опыту, большинство людей во время кризиса, когда жизнь и здоровье любимого человека висит на волоске, двумя руками ухватились бы за подобное сочетание личного и профессионального. Но Норма Прингл не ухватилась.

Что касается самого Ди, то он пребывал в состоянии глубокого, возможно вызванного медикаментами, сна. На протяжении всего визита Шанса он без единого движения лежал на кровати под капельницей, подключенный к нескольким приборам и датчикам, большую часть его лица скрывала черная резиновая маска для нагнетания в легкие кислорода – средство борьбы с отмеченным в медкарте обструктивным апноэ. Малюсенькие лампочки на датчиках периодически подмигивали, сопровождаясь слабым механическим жужжанием, и это был единственный звук, раздававшийся в палате, потому что Норма Прингл стала безучастна и немногословна, а ее мрачный компаньон и того безучастнее и немногословнее; собственно говоря, он вообще ничего не сказал.

Независимо от того, было беспамятство Ди подлинным или фальшивым, Шанс все равно не смог подойти к нему достаточно близко, чтобы это понять. Непреклонная и внушительная миссис Прингл этого не допустила. Шанс не значился в списке утвержденных врачей. Ее муж был вне досягаемости, а сама она намеревалась четко следовать его распоряжениям. Это было так же очевидно и так же хреново, как и все остальное. Конечно, со временем все могло измениться, но определенно не без боя и не скоро, и у Шанса оставалось весьма немного вариантов отступления. Перед тем как покинуть здание, он задержался у поста Гули, но лишь на время необходимое, чтобы забрать копию истории болезни Большого Ди. К его величайшему разочарованию, чтобы не сказать удивлению, она оказалась лишь немногим тоньше адресной книги большого города.

Он приступил к ней, сидя в машине на подземной стоянке больницы, по временам опуская страницы на руль автомобиля, чтобы дать отдых рукам. Если бы ему пришлось высказать свое мнение относительно полученного документа, то потребовался бы немалый срок, но Шанс полагал, что со временем мог бы с этим справиться. Сейчас же он решил довольствоваться, так скажем, основными тезисами, выраженными в привычной ему форме, форме его собственных отчетов:

Дариус Прингл, белый мужчина тридцати двух лет, левша. Младший из двух детей, брат старше него на три года. Отец – доктор наук, физик-теоретик. Мать, ныне покойная, была скрипачкой, гастролировала и записывалась как в Европе, так и в Соединенных Штатах. Когда Дариусу было восемь лет, он сам, его мать и старший брат переходили улицу в центре Сан-Франциско, их сбил грузовик, который вел пьяный водитель. Мать и брат погибли на месте. Дариус двенадцать дней провел в коме и получил осложненный перелом правой бедренной кости. Компьютерная томограмма показала субдуральную гематому в правой части лобной доли головного мозга. В общей сложности пациент провел четыре недели в больнице общего профиля в Сан-Франциско. После выписки его отправили жить к бабке по отцовской линии, Рут Моррис, бывшей преподавательнице английского, которая в то время состояла в третьем браке с Джеймсом Моррисом, внештатным священником в церкви Младенца Иисуса. Причиной этому послужило разрушительное воздействие, которое оказала потеря жены и старшего сына на Санфорда Прингла, отца Дариуса; тот уехал из страны, не имея определенных планов на возвращение, и был не в состоянии (или не желал) видеть оставшегося в живых сына.

По информации миссис Моррис, на момент выписки из больницы состояние Дариуса было таково, что им с мужем пришлось «как будто растить младенца». В частности, пациент не мог самостоятельно питаться. Его нога была в гипсе. Из-за нарушения равновесия он был вынужден носить защитный шлем. После нескольких месяцев в гипсе начал ходить на костылях и очень медленно, по большей части, восстановил память и речевую функцию. Примерно в это время Джеймс Моррис забрал к себе в Окленд двух сыновей от предыдущего брака. Вскоре после этого старший из них, Пол, начал издеваться над Дариусом и подвергал его сексуальному насилию. Насилие продолжалось в течение примерно пяти лет, после чего из-за границы вернулся Санфорд Прингл в сопровождении второй жены, Нормы, двадцатью годами моложе него. После этого Дариус вернулся в отцовский дом, хотя во время отъездов Санфорда и Нормы продолжал проводить много времени у бабушки. По заявлению Дариуса, в это время насилие продолжалось. Он утверждает также, что бабушка обо всем знала, но запрещала ему рассказывать об этом, угрожая выпороть, а потом связать и запереть в шкаф.

Дариус сообщает, что отец был добр к нему в тех редких случаях, когда они были вместе, но при этом был чрезвычайно занят карьерой и новой семьей (Норма к тому времени родила мальчика). Когда Дариус единственный раз попытался рассказать отцу о происходящем, тот «просто посмотрел сквозь него, как будто не услышал ни слова». После этого отец продолжал оставлять Дариуса у бабушки, уезжая из города, часто – в обществе Нормы и их общего сына.

К пятнадцати годам у Дариуса стали проявляться периоды аффективных расстройств с кратковременным психотическим поведением. Он также заинтересовался книгами о военном деле и боевых искусствах, в частности книгой под названием «Раскрой свои скрытые способности». Несколько раз, оставаясь у бабушки, проявлял агрессию и вел себя настолько угрожающе, что Рут дважды была вынуждена вызвать полицию. Кульминацией стало избиение Джеймса Морриса, после которого тот провел ночь в больнице из-за сотрясения мозга. Ему также оказали услуги по лечению сломанного носа, четырех сломанных ребер и сломанного пальца на правой руке. Дариус взяла под стражу полиция Окленда, позднее его перевели в психиатрическую больницу штата в Напа, где он провел три месяца, после чего был передан на попечение отца. Предполагалось, что он пройдет курс по управлению гневом и психиатрическое лечение.

Однако эти планы остались не реализованы, потому что через несколько дней Дариус сбежал из дома. В то время ему было шестнадцать лет. Следующие три года Дариус жил на улицах, вначале в Окленде, где обнаружил, что может зарабатывать деньги работая на одного из распространителей крэка в качестве уличного бойца, а позднее в Пало-Альто, где свел знакомство с отставными военнослужащими. Многие из них были ветеранами войн в Ираке и Афганистане, некоторые тоже были бездомными, другие имели то или иное отношение к госпиталю для ветеранов в Пало-Альто. Некоторые страдали наркотической зависимостью, и Дариус добывал для них наркотики благодаря своим связям с оклендскими дилерами.

Именно в это время Дариус тоже начал употреблять различные психоактивные вещества, что, по словам пациента, стало для него проблемой. В конце концов он обратился за помощью в больницу для ветеранов в Сан-Франциско, куда, используя поддельное воинское удостоверение, был госпитализирован по скорой. Прежде чем обман был раскрыт, прошел курс лечения от хронической полинаркомании и кратковременных психотических состояний, после чего был передан полиции, которая связалась с его семьей.

Дариуса вновь поместили в психбольницу штата в Напа, а затем – в частную клинику в округе Марин, куда, по словам пациента, поехал отец, чтобы целиком взять под контроль его жизнь. Что именно он подразумевает под этими словами, непонятно. К тому времени Дариусу исполнилось девятнадцать, и, следовательно, юридически он стал совершеннолетним. Сейчас он утверждает, что его держали на наркотиках и требовали подписать множество официальных документов. Детали несколько обрывочны, поэтому без дополнительных сведений нельзя сказать, какие последствия повлекли эти действия. Возможно, Прингл-старший решил полностью лишить сына любых видов наследства. Возможно также, как впоследствии предположил Дариус, что отец пытался получить от него согласие на некую форму перманентной опеки над его личностью и имуществом, но это лишь версия. Со слов пациента, некоторые документы он подписывал, а некоторые – нет и по прошествии нескольких недель, проведенных в этом заведении, однажды смог просто «выйти за ворота». Подробности неизвестны. Известно лишь то, что Дариус снова исчез и успешно уклонялся от любых попыток родственников определить его местонахождение вплоть до нынешней госпитализации.

На этом месте Шанс оторвался от главных хитов отчета и положил пачку листов на соседнее сиденье. Воображение тому виной или его ткань действительно просела под страшной тяжестью этих бумаг? Шанс все еще находился на подземной парковке и поэтому увидел, как престарелая чета пытается извлечь с заднего сиденья жуткого ржавого минивэна «додж» болезненно тучную слепую женщину не старше тридцати лет. Сквозь зазор между огромными бетонными плитами Шанс заметил сияющую полоску неба, по которой неслось несколько ополоумевших ворон, преследовавших одинокого краснохвостого ястреба, а где-то в здании завыла автомобильная сигнализация. «Боже мой, подумал Шанс – и он думал теперь о Дариусе Прингле, известном как Ди, известном как Большой Ди, известном как Громила Ди, – он же один из таких, как я».

Наркомания Джейн [57]

За час он вернулся в мебельный магазин, вроде бы просто следуя за фигуркой на капоте автомобиля: эта неуклюжая зверюга, судя по всему, сама знала дорогу. По правде сказать, идея была не из лучших. Если нужен был человек, который в разгар катаклизма не теряет головы, кандидатуру Карла Аллана не стоило даже рассматривать. Результатом краткого визита стали лишь новые параноидальные идеи, следующие одна за другой, будто волны, накатывающие на каменистый берег, и каждая из них подпитывала следующую.

– Они же как Кеннеди, – приговаривал старик, – которые сделали лоботомию этой бедной девочке.[58]

– В наши дни ее очень трудно добиться, – заверил его Шанс.

Старые практикующие специалисты исчезли в тумане легенд. В первую очередь он подумал об Уолтере Фримене [59], последнем ковбое лоботомии. Правда, нейрохирурги нового поколения проводили на мозге душевнобольных куда более изощренные операции, и они, наверное, уже ждали своего часа, но об этом Шанс предпочел умолчать.

Впрочем, его слова едва ли имели значение. Карл вел себя так, будто Шанс ничего не говорил.

– И все потому, что ей нравилось трахаться с черными джазменами, – заявил он.

– Думаю, на этот счет мы можем не тревожиться.

– За себя говорите, – сказал Карл. – Вы просто не знаете его семейки.

– Это да, – ответил Шанс, – но я видел его медкарту. И сегодня в больнице встретил кое-кого из родственников.

– Слетелись, падальщики?

– Да уж, слетелись. – Он попытался придумать, как лучше сформулировать впечатления о Норме Прингл и ее странном сыночке, но в конце концов сдался и просто сказал, что там была мамаша и какой-то сопляк.

– Сопляк – самая та характеристика. И как, они были вам рады?

– «Рады» – не то слово, которое первым приходит на ум.

– Послушайте, – сказал Карл и коснулся руки Шанса, – они затевают какое-то мошенничество. Они запрут его где-нибудь. И мы больше никогда не увидим его опять. – Глаза старика наполнились слезами, и он сильнее сжал руку Шанса.

– Они не могут. Он же совершеннолетний.

– А если они накачают его наркотиками и заставят что-то подписать?

– Он сможет заявить, что был одурманен.

Казалось, доводы старика не убедили. Шанс вздохнул и попробовал еще раз.

– В наше время практически невозможно, – сказал он так веско, как только смог, – добиться над кем-то опекунства против его воли.

– Вы не знаете его отца. Он – богатый и влиятельный человек, у него друзья в верхах. И он ненавидит своего сына.

– Может быть, но лишить наследства – это одно, а упечь в сумасшедший дом – совсем другое.

– Вас нам сам Господь послал, – внезапно с жаром заявил Карл.

– Я ничего об этом не знаю, – сказал Шанс.

– Ерунда. Вы же врач. Вы знаете, как играют в такие игры. Представьте, каково бы нам пришлось, если бы мы с ним были только вдвоем.

Шанс на миг вообразил их вдвоем, Карла и Ди. Они что, пара? Или просто Карл обрел в Громиле Ди сына, которого у него никогда не было? Хотя какая разница? Живи и дай жить другим – таково было кредо Шанса, и, хотя на миг его поразило безграничное многообразие возможных вариантов ситуации, опыт подсказывал, что в сфере человеческих взаимоотношений очень немногие вещи можно квалифицировать как простые.

– Он ненавидит его за то, что сотворил с ним, – сказал Карл.

Шанс сразу решил, что речь об отце Ди.

– Да, либо ненавидит себя – за то, что допустил подобное.

– Но в любом случае отыграется на Ди.

– Может быть, но я действительно не думаю, что мы должны волноваться насчет папаши прямо сейчас.

Карл поднял бровь.

– Я о том, что произошло в Окленде, – продолжил Шанс. – Он вам не рассказывал?

– Он же был без сознания, когда я его нашел.

– Точно.

– У вас там возникли какие-то неурядицы?

– Можно и так сказать. – И он по-быстрому ввел старика в курс истиной природы и масштаба этих неурядиц.

Тот воспринял известия с былой удивительной невозмутимостью:

– Так вас тревожит, что Ди могут связать с событиями в Ист-бей?

– Меня тревожит, что в массажном салоне могли быть камеры видеонаблюдения. Меня тревожит то, что они могли снять. По виду не так уж много народа подойдет под запись, если вы понимаете, о чем я.

Карл понимал, тут они были единодушны. У соседнего крыльца испитая женщина неопределенного возраста безуспешно пыталась подняться на ноги.

– Ну, – наконец сказал старик, – в общем, если вы хотите этим заняться… есть немало его поступков, о которых может стать известно.

О чем конкретно шла речь, Шанс выяснять не спешил. Так же как не испытывал желания комментировать слова Жаклин о том, что Блэкстоун намерен сам со всем разобраться. Карл уже и так представил себе всевозможные зловещие действия со стороны родственников Ди, и Шанс не видел смысла пугать его еще сильнее. Свой груз он нес в одиночку, в стенах своей квартиры, в темноте, в предрассветном мраке еще одного пока не наставшего утра, когда стих шум улиц, и его место занял усилившийся барабанный рокот отдаленного прибоя на Оушен-бич. У старика были свои тревоги, у Шанса – свои.

Тем не менее существовала точка, в которой страхи Карла по поводу семейных козней и события в Окленде сходились воедино, и вскоре Шанс сумел ее обнаружить. Если кто-нибудь свяжет Ди с убийством у массажного салона, а опасения Карла справедливы, и милейший профессор действительно намерен упечь сына в психбольницу, тогда возможно будет (если уж позволить разгуляться паранойе, а почему бы, собственно, и нет) камня на камне не оставить от любых обвинений в жестоком обращении с ребенком и отсутствии родительского внимания, если Ди однажды решит их предъявить… стоит только предъявить здоровяку обвинение в убийстве; в таком случае вариант отправить его на вечное содержание в больнице Напа для психически больных преступников уже не кажется таким невозможным, как вначале посчитал Шанс. К тому же часики тикали, и вскоре Блэкстоун выздоровеет и не только оклемается, но и явится отомстить с командой клевретов. Если ждать дальше, то снова окажешься принимающим, и тогда под угрозой будет не только сам Шанс, но и Ди, и Карл, и Жаклин, и, возможно, даже дочь Шанса, и это Шанс должен был о всех позаботиться.

Вот почему он достал флешку Ди из ящика комода (прятал ее там под носками) и посмотрел на нее впервые с той ночи, как она у него появилась. Слово «посмотрел» следовало понимать буквально, потому что флешка пока еще не была воткнута в компьютер. Шанс смотрел не на содержимое, а на само устройство – до смешного маленький девайс, особенно если сравнивать с ценностью содержавшейся на ней информации; обелиск бледного пластика: с одной стороны выдвижной разъем, с другой – крошечное серебристое колечко.

Пока он сидел вот так, с флешкой в руке, к нему пришла мысль, ошеломляюще сильное желание… он подумал, что стоит поговорить с ней, что тому есть целый ряд причин, и он набрал номер ее мобильника, впервые с тех пор, как они провели вместе ночь, но услышал лишь автоответчик, сообщивший, что номер больше не обслуживается, – поворот сокрушительный, хоть и не то чтобы неожиданный по причинам, на которых он почел за лучшее не останавливаться надолго. Возможно, именно желание избежать подобных мыслей заставило его наконец вытащить из чехла ноутбук, открыть его на кухонном столе и воткнуть в него флешку.

Но даже после этого Шанс не стал не то что читать файлы – даже открывать их. Кто мог сказать, что, сделав это, он невольно не запустит сигнальную ракету или не совершит нечто иное, столь же абсолютно неожиданное и провальное? Вдобавок оставался вопрос, что именно он надеялся там найти. Компрометирующие сведения? Серьезно? Ведь они вроде считали Блэкстоуна чертовски умным парнем, и, чем больше Шанс обо всем этом думал, тем более абсурдной казалась вся затея, тем сильнее она подтверждала его собственное безрассудство, если то вообще нуждалось в дополнительных доказательствах.

В общем, его охватил настоящий паралич. Однако время шло, возродившаяся ближе к рассвету целеустремленность, подпитываемая дешевым каберне, взяла верх над инертностью, и Шанс наконец-то взялся за файлы Реймонда, бывшего, по его же словам, человеком бескомпромиссным, которому подавай или все, или ничего.

Пока полицейские сирены не завыли. Не мерцали красные мигающие огни на улице, ни топотали шаги на лестнице. Программист в квартире снизу затеял ссору со своей невидимой сожительницей, но этим не удивил. Озадачило Шанса другое: чувство близости, возникшее после изучения документов. На флешке лежали практически одни отчеты, рапорты о преступлениях, которые расследовал детектив Блэкстоун, и они по сути мало чем отличались от медицинских заключений самого Шанса: в них он обнаружил все те же жизненные траектории абсолютно растерянных, отчаянно невезучих или совершенно безумных людей.

Тут был восемнадцатилений наркоман, который в приступе спровоцированной веществами ярости убил своего друга из-за музыкального центра и не сумел впоследствии вспомнить об этом; тем не менее его обвинили в незаконном проникновении в жилище, вооруженном ограблении и убийстве, – если обвинения будут доказаны (а почему бы и нет, учитывая несомненное доверие мальчишки к предоставленному штатом бесплатному адвокату), то парень получит пожизненное. Попалось и дело о бездомных героинщиках, те похоронили одного из своих, умершего от передозировки, а потом задумались, что же они сделали. Почуяв упущенные возможности, они выкопали тело, отпилили голову украденной в ближайшем магазине стройтоваров пилой и попытались продать ее за тридцать долларов таким же бездомным сатанистам. Сатанисты заинтересовались головой, но их финансовые возможности оставляли желать лучшего. Завязалась жестокая драка. Многих ранили, один из торговцев головами получил отверткой в глаз и умер. Убийцу, двадцатисемилетнего ветерана войны в Ираке, заключили под стражу.

Такие истории было невозможно придумать, и все же они происходили повсюду, за каждым поворотом, и Реймонд Блэкстоун был им свидетелем. Так же, как и Шанс. Отчеты обоих говорили о совершенной абсурдности и безоговорочной недолговечности жизни, о той сияющей истине, которая пробивалась наружу вопреки тому, что Шанс и Реймонд пытались сказать, и Шанс задался вопросом, не чувствовал ли Блэкстоун усталости, не хотелось ли ему вырваться на свободу, перечеркнуть реальность, подняться над ней до того, как придут за ним время и случай (а те неизбежно приходят за каждым из нас), и ведь Реймонд совершенно по-человечески не подозревал, что в темном переулке за массажным салоном его ждет и хочет поздороваться еще один раненый, который, однако, вполне себе ходит и весьма преуспел в искусстве клинка.

Буквально через несколько минут, после того как его посетило это не самое оригинальное откровение, Шанс наткнулся на документ, который заинтересовал его сильнее остальных. Там детально описывалось расследование, или, во всяком случае, его начало, обстоятельств убийства некоего Гейленда Паркса.

Гейленд Паркс был обнаружен мертвым в своем кондоминиуме, высотном здании с видом на Оклендскую гавань. Совместно с группой по расследованию убийств № 1 я выехал на расследование происшествия…

В этом деле был целый рад особенностей. Во-первых, дата. Остальные рапорты были более или менее свежими, с момента составления этого прошло несколько лет. Документ казался неполным, в нем было начало, но отсутствовал внятный конец. Современные рапорты были либо явно не закончены и обновлялись по мере необходимости, либо в конце их шло сообщение об аресте и небольшое пояснение о том, что виновные привлечены к ответственности или как минимум их дела переданы в суд. В случае Паркса были лишь записи трех допросов двух подозреваемых, и все. Ни записей о следующем шаге, который казался очевидным, ни рапортов об арестах.

Настораживало и само дело. Гейленд Паркс был пенсионером из Сан-Диего, в прошлом – психоаналитиком, который до самой гибели проживал в Окленде, где открыл практику инструктора по персональному росту. Он умер голым, пристегнутым наручниками к собственной кровати. Его накачали героином и забили до смерти стеклянным фаллоимитатором, который валялся тут же поблизости. Конечно, подумал Шанс, в деле были все необходимые детали. Разве мог человек, находящийся в его ситуации, не проникнуться судьбой жертвы? Но это было лишь начало.

В ходе расследования преступления мы обнаружили, что у покойного был сотовый телефон, либо потерянный, либо отобранный убийцей.

Было установлено, что у телефона потерпевшего оклендский номер. Детектив Сезар Лопес провел расследование и обнаружил, что звонки с телефона Паркса не прекращались и после смерти жертвы. Просмотрев записи, я обнаружил, что восьмого мая шесть звонков с него были сделаны на номер с префиксом Сан-Диего. В тот же день был совершен звонок на другой номер в Сан-Диего. Детектив Лопес получил ордер на оба номера. Первый принадлежал оператору сотовой связи «Tи-Мобайл», абонент – Мэри Хаммонд.

Второй номер принадлежал телефонной компании «Пасифик Белл» и был приписан к адресу 1345, Шестая улица, Нормал-Хейтс, Калифорния, где проживали Мэри и Вуди Хаммонд.

На основании ряда звонков, сделанных на мобильный телефон Мэри Хаммонд и по месту ее проживания, было сделано предположение, что мистер и миссис Хаммонд, возможно, вовлечены в преступление или знакомы с человеком, завладевшим телефоном покойного.

Используя компьютерные системы полицейского департамента, я проверил сведения, имеющиеся у нас относительно Хаммондов и мест их проживания. Я обнаружил, что у Хаммондов есть контакты по адресу: 350, Греческая улица, Сан-Диего. Кроме того, я заметил, что один из контактов Мэри работал в туристическом агентстве «Санрайз Тревел» в Сан-Диего, расположенном по адресу: 3535, Камино де лос Марес, помещение 400, где и сама она работала турагентом.

Дальнейшая проверка показала, что Мэри Хаммонд недавно была оштрафована за нарушение правил дорожного движения. Штраф выписал полицейский департамент Сан-Диего. Я отметил, что Хаммонд водит десятилетний коричневый автомобиль «Хонда Цивик» и предположил, что это, возможно, транспортное средство Мэри Хаммонд.

Детектив Лопес и я получили разрешение поехать в Сан-Диего, чтобы раздобыть сведения, касающиеся семьи Хаммондов и их возможного участия в убийстве Гейленда Паркса. Мы выехали на следующее утро.

В тот же день я подъехал в дому 3535 по Камино де лос Марес, чтобы поискать автомобиль Хаммондов. Припарковавшись у одного из зданий, я заметил коричневую «Хонду Цивик». Судя по номерным знакам, машина принадлежала Хаммондам.

В 16.00 я вошел в агентство «Санрайз Тревел», располагавшееся по адресу: 3535 Камино де лос Марес, помещение 400, и спросил у администратора, работает ли тут Мэри Хаммонд. Администратор ответила, что да, работает, и проводила на ее рабочее место.

Приблизительно в 16.20 я подошел к столу Мэри Хаммонд, представился как офицер полиции Окленда и спросил, можем ли мы побеседовать. Хаммонд сказала, что уже выключает компьютер и уходит с работы. Мы вместе вышли на улицу.

Я объяснил, что мне нужно поговорить с ней в связи с делом об убийстве, и спросил, согласна ли она добровольно пройти в полицейский участок для беседы. Хаммонд объяснила, что ей нужно забрать из детского сада в Нормал-Хейтс свою трехлетнюю дочь. Мы договорились, что я последую за ней к детскому саду, расположенному на пересечении улиц Блейка и Уордз в Нормал-Хейтс, а потом мы поедем в полицейский участок.

Я проследовал за Мэри Хаммонд до детского сада, она забрала свою дочь Джули, и я спросил, не хотят ли они поесть, перед тем как отправиться в участок. Мэри сказала, что перекусила на работе, но Джули не ела. Она также утверждала, что у нее нет денег на обед. Я дал ей двадцатидолларовую купюру и сказал, что она может купить дочери еды по дороге. Тогда Хаммонд заехала в «Бургер Кинг», купила дочери обед и поехала за мной в участок.

Тут Шанс внезапно прервался, как если бы на комнату пала тень, и вдруг ощутил, будто Реймонд Блэкстоун, раненый детектив, присутствует тут так же осязаемо, как и он сам: «Я дал ей двадцатидолларовую купюру и сказал, что она может купить дочери еды по дороге».

Женщина сказала, что уже перекусила, но, даже не встречаясь с ней, в совсем иное время, Шанс вдруг ясно понял, что это ложь, и, более того, такое же ощущение сложилось и у Блэкстоуна. Она хотела накормить дочку, но Реймонд дал ей двадцатку, и этого более чем достаточно, чтобы вдвоем поесть в «Бургер Кинге». Конечно, в действиях детектива вполне мог быть скрытый «motus». Человек всегда надеется на его существование. Словечко доктора Билли, но Шанс последнее время использовал его при каждом удобном случае. Может, Мэри была красоткой. Может, Блэкстоун питал на ее счет определенные надежды. Но, как ни странно, до конца Шанс в это не верил. Разумом он предполагал такую возможность, но нутром чуял иное: женщина действительно была матерью-одиночкой на мели, и детектив чуть-чуть позаботился о ней, потому что… Ну потому что, в конце концов, он во многом такой же, как любой другой индивид на этой планете, способный и на хорошее, и на плохое, – обескураживающее предположение для любого человека на месте Шанса.

А поиски убийцы Гейленда Паркса продолжались, невзирая на сомнения Шанса и проявленную Блэкстоуном человечность. Мэри Хаммонд заявила, что понятия не имеет, кто мог звонить хотя бы на один из ее номеров с телефона покойного, и что имя Гейланд Паркс ни о чем ей не говорит. Однако она заявила также, что оба телефонных номера зарегистрированы на ее имя, но одним из них пользуется исключительно ее брат, инвалид боевых действий, который время от времени жил у нее и мог звонить как с одного номера, так и с обоих. Брата звали Вуди Хаммонд. Несколькими годами старше Мэри, он служил в армии во время войны в Персидском заливе, и это не прошло без последствий. Он получил серьезные ожоги значительной части тела и лица. Вдобавок страдал от посттравматического синдрома, проявления которого пытался смягчить алкоголем и наркотиками. Сейчас, впрочем, по заявлению сестры, он завязал и с тем и с другим, проводил не меньше половины времени у себя в квартире и вернулся к учебе, надеясь стать консультантом по наркотической зависимости. Каждый месяц он получал от штата пенсию по инвалидности. Детектив Блэкстоун отправился на его поиски.

Первого июня, приблизительно в 16 часов, я приехал в дом по адресу: 320, Оушен-стрит, Сан-Диего, чтобы найти Вуди Хаммонда. Я вступил в контакт с управляющим домом, который подтвердил, что Вуди Хаммонд проживает один в квартире № 6 и что сам он видел Хаммонда примерно два часа назад. Управляющий также сообщил мне, что Вуди Хаммонд водит зеленый «Форд Эксплорер», и за ним закреплено парковочное место № 6.

Проверив парковочное место № 6, я обнаружил, что зеленый «Форд Эксплорер» на месте. Я расположился на стоянке, чтобы следить за автомобилем.

Приблизительно в 16.45 Вуди Хаммонд сел в свою машину и выехал с парковки. Я последовал за ним. Хаммонд двинулся к Северо-западному колледжу Сан-Диего. Там он припарковал машину и пешком направился в кампус. Я продолжил следовать за ним по территории кампуса до строения № 300.

Хаммонд обернулся, посмотрел на меня и поздоровался. Я сразу заметил у него на лице многочисленные шрамы от ожогов, о которых упоминала его сестра. Хаммонд сообщил мне, что ему позвонил квартирный хозяин и сказал, что о нем спрашивал какой-то детектив. Я представился детективом полицейского департамента Окленда. Хаммонд немедленно сообщил мне, что его единственный «грех» заключается в том, что он пользуется услугами проституток в Тихуане, а больше ничего плохого он не делает. Он сказал, что не знает, зачем мог понадобиться детективу убойного отдела.

Я объяснил Хаммонду, что хочу опросить его в главном управлении полиции Сан-Диего и что считаю колледж неподходящим для беседы местом. Я спросил Хаммонда, согласится ли он добровольно проехать в главное управление для дачи показаний. Хаммонд сказал, что согласится. Хаммонд также сказал, что готов без проблем пройти детектор лжи и что я при желании могу осмотреть его машину.

Примерно в 18.30 мы с детективом Лопесом опросили Хаммонда в допросном кабинете главного управления Сан-Диего. Велась видео– и аудиозапись. Данный рапорт не предназначен для дословного воспроизведения заявлений Хаммонда, он передает только их суть.

Детектив Лопес разъяснил Хаммонду, что он не под арестом и может в любой момент уйти. Ниже представлен пересказ того, что отвечал Хаммонд на наши с детективом Лопесом вопросы.

«Я люблю Мексику. Я езжу туда раз в неделю, иногда чаще. Мне нравится ходить на бега в Агуа Калиенте и делать ставки вне ипподрома. Мне нравится ходить туда днем, потому что тогда там меньше народа. Езжу в будни. Иногда хожу в квартал красных фонарей. В Зону Норте. В „Переулок“ в квартале красных фонарей. „Переулок“ – это клуб в Зоне Норте. Мне нравится „Переулок“, потому что там чисто и не слишком дорого.

Примерно полгода назад я познакомился в Тихуане с девушкой. Ее зовут Джейн. Я встретил ее перед „Переулком“, но, честно говоря, даже не знаю, работает она там или нет. Я езжу в Тихуану уже несколько лет, но никогда раньше не встречал ее. У нее очень светлая кожа. Я всегда считал, что в ней намешано много разной крови. Раз или два мы с ней там выпивали, но обычно ехали обратно через границу и отправлялись ко мне домой. У нее была какая-то рабочая виза, а по-английски она вообще говорит лучше, чем я. Прошло какое-то время, около месяца, и она стала мне звонить. Просто так, по дружбе. У меня в трубку забит ее номер. Джейн была очень милой. Некоторые девушки не любят иметь со мной дело из-за шрамов. Но Джейн не было до них никакого дела. Она не такая, как все остальные женщины, которых я раньше встречал. Она образованная. Сказала, что работает учительницей. Я подумал, что она преподает в Мексике английский язык. Но потом у меня как-то возникли проблемы с домашней работой по алгебре, она помогла мне, и я получил наивысшую оценку».

Потом показания начали сбиваться. Ночь наполнилась холодным потом и судорогами, проблески сознания граничили с галлюцинациями. Шанс читал дальше.

«Я должен был ей за секс и еще немного за помощь с домашним заданием. Думаю, где-то около пятидесяти долларов в общей сложности. Она сказала, что делает все это, так как ей нужны деньги, чтобы уехать… Она сидела на героине… У нее есть дочь, живет в Энсенаде с ее матерью… Ей около тридцати… Рост примерно пять футов шесть дюймов… У нее светлые волосы… и светлые глаза… Хорошая фигура… В тот вечер, когда я в последний раз видел ее, мы встречались у пункта приема ставок возле ипподрома… Мы собирались пересечь границу и пойти ко мне в квартиру… Она была напугана… она стала очень подозрительной… Произошел инцидент… Это была такая дикая история… не уверен, насколько можно ей верить… но она определенно была напугана и хотела уехать из страны… Она думала, что, возможно, ей поможет моя сестра, я ведь рассказал ей, что сестра работает турагентом… Джейн сказала, что познакомилась с этим мужиком… у него были деньги, и он работал врачом… отвез ее куда-то в Область Залива… дорогой дом с видом на воду… он же врач какой-то, как я говорил, и он вроде как собирался помочь ей слезть с героина, но на самом деле хотел секс-рабыню… он что-то узнал о ней… о каком-то ордере на арест в Техасе… Она была изрядно под кайфом, и ее было довольно трудно понять. Он хотел привязать ее, но она уговорила его, что сама его свяжет, потом ударила по голове и сбежала… Больше она мне ничего не рассказала, это все, что я знаю. Я готов сотрудничать… помогать всеми способами… чтобы найти Джейн».

На этом рапорт Блэкстоуна о расследовании убийства Гейланда Паркса заканчивался. В сети нашлось несколько статей (Шанс постарался отыскать все, что есть), но они мало что добавили, лишь непристойные детали о психоаналитике-оборотне. В квартире нашли тайник с детской порнографией, в основном с фотографиями мальчиков, и «довольно большую коллекцию женской одежды» – так, во всяком случае, писали в газетах. Подробности о поездке двух детективов в Сан-Диего на поиски загадочной проститутки с хорошими математическими познаниями от прессы, судя по всему, скрыли. Статьи, которые нашел Шанс, называли в качестве подозреваемого «психически больного» бродягу, находящегося под следствием по делу об изнасиловании двух старшеклассниц в Окленде.

И на этом все. Даже если детективы Блэкстоун и Лопес и свозили Вуди Хаммонда за границу на поиски Джейн, об этом в записях Реймонда ничего не было. Можно, подумал Шанс, найти Вуди Хаммонда и расспросить его, тем более что его адрес указан в рапорте. Другой вопрос, возможно ли сделать это не вызывая у Вуди подозрений, из-за которых тот может вновь отправиться в полицию; Шанс решил, что от подобного риска мало толку. Жаклин Блэкстоун было сейчас тридцать шесть лет. В соответствии с собственными отчетами Шанса, в ней было ровно пять с половиной футов росту. Хорошая фигура, светлые волосы и светлые глаза. С математикой у нее было все в порядке, да и с английским ничуть не хуже.

В литературе, посвященной диссоциативному расстройству, отмечалось, что около двадцати процентов пациентов с расщеплением личности занимаются проституцией. Также многие проститутки подвержены диссоциативным расстройствам, а некоторые из подобных больных в детстве подвергались насилию, часто страдают потерей памяти и не знают о том, что они занимаются проституцией. Но то в литературе, а у Шанса не было особого желания в нее углубляться. Иногда ты просто все понимаешь сам.

Горячие нагие девчонки

За две с половиной тысячи долларов Шанс стал обладателем бинокля Swarovski 10 × 50 австрийского производства. Продавец, японский парнишка не старше двадцати лет, заверил, что за такие деньги это наилучший вариант, Шансу никогда не понадобится новый бинокль, а этот товар будет служить до гробовой доски, и его должно на весь век хватить, – с точки зрения Шанса, не самый удачный выбор слов. Он представился заядлым туристом и наблюдателем за птицами. Конечно, все это было весьма далеко от истины. Купюры, которые он положил на стеклянный прилавок, малая толика добытых неправедным путем от недавней продажи мебели, сложно было назвать его собственными деньгами, ведь где-то за этими стенами хмурым сан-францисским утром его несомненно поджидал представитель налоговой со счетами в руке. И это еще в лучшем случае.

Час спустя он сидел за рулем машины, припаркованной на пустой стоянке напротив «Монгольского Гриля», по диагонали от «Европейского массажного салона», и осматривался. Он думал об опасениях Ди насчет камер видеонаблюдения, о словах Жаклин и намерении Блэкстоуна «самому разобраться». Что бы это значило? Что знал этот человек? Что он видел? Возможно, с мощной оптикой Шанс разглядит то, что в потемках упустил невооруженный глаз Ди. Даже если поиск не даст особых результатов, с него можно начать, и вариантов получше нет, если не считать приема пациентов, заполнения отчетов, подготовки к суду по делу об имуществе и финансах дока Билли, встреч с адвокатами для обсуждения бракоразводного процесса или просиживания штанов с налоговиком по поводу задолженностей Шанса. Все эти занятия были какими-то чересчур малоподвижными. А еще пришло время подумать над тайной Большого Ди и обо всей остальной фигне, которая с Шансом происходила, о Джейн, и Жаклин, и Джекки, обо всем, что он прочел в рапортах Блэкстоуна. Но именно сейчас ему хотелось прочистить мозги из-за информационной и эмоциональной перегрузки, и малоподвижность просто ужасала. Движение – вот что ему требовалось, участие в чем-то, что целиком поглотит его внимание, отвлечет по полной программе. Жаль, нельзя было узнать, что обо всем этом думает Жаклин.

Он понятия не имел, что о нем сейчас думает Люси. Они не разговаривали несколько дней. А еще звонила Карла. С Николь не все было благополучно. Она снова прогуляла школу, а потом, несмотря на категорические запреты Карлы, провела все выходные с новым парнем, с которым Шансу еще предстояло встретиться где-нибудь в районе Вест-Марин. Во всяком случае, так предполагалось.

О проступках дочери Шанс неизменно узнавал постфактум, иногда – сильно постфактум, Карла звонила то поздно вечером, то рано утром, очевидно, когда ее вдруг накрывала особенно сильная тревога, и она внезапно решала, что Шанс должен немедленно что-то предпринять, но не предлагала ничего конкретного, а все его советы отвергала. Казалось, только в таких разговорах и заключается его нынешнее участие в жизни дочери.

Раньше Николь проводила с ним куда больше времени. Сейчас, конечно, им не стоило часто общаться, но ведь все изменится. Шанс найдет жилье в Беркли, возможно, дом, где у нее будет своя комната. Он зашел так далеко, что вообразил, как купит какую-нибудь небольшую зверушку. Постарается устроить дочь в местную школу. Вполне реальный вариант. В его силах все устроить, но пока что Шанс сидел тут с дорогим биноклем, выискивая скрытые камеры видеонаблюдения в оклендских глубинах. Он как раз настраивал оптику, когда позвонила Карла.

– Где ты был? – спросила она со злобой в голосе.

Шанс не ответил. Неважно, женаты они или в разводе, она все равно старую песню поет.

– Почему ты не на работе?

– Был занят.

– Целых два дня?

Шанс навел резкость, австрийская оптика превратила оштукатуренные стены ветхого здания в подобие лунного пейзажа с трещинами, расщелинами и кратерами.

– Послушай, – сказал он, – ясно же, что она должна перестать встречаться с этим парнем. – Он начал высматривать, нет ли камер под карнизами.

– Флаг тебе в руки.

– Карла…

– Я не собираюсь ходить повсюду приковав ее к своей ноге.

– В жизни есть два вида боли, – сказал ей Шанс. – Боль дисциплины и боль раскаяния.

Он цитировал Большого Ди, но только наполовину, окончательно потерявшись в размышлениях о тайне человеческого сердца. Почему Блэкстоун сохранил только эти рапорты, ведь в деле явно было что-то еще? Возможно, существовали другие файлы на других компьютерах – там, где до них будет легко добраться, если придет нужда.

– Ты должен с ней поговорить, – сказала Карла.

– Я уже сделал это, но ты права, я поговорю еще раз. А пока нужно, чтобы ты держала ее поближе к себе.

– Ты хоть слышал, что я тебе сейчас сказала?

– Я услышал, что у тебя есть любовник, и тебе неохота себя обременять, вот и все. – Пожалуй, низко было так говорить, к тому же это была правда лишь наполовину.

– Ну ты и козел.

– Кто-то должен за все заплатить, – сказал Шанс.

– Ясно. И ты сейчас пытаешься заставить заплатить меня, да?

Шанс, конечно, ничего не сказал. Он думал о том, каково это – быть козлом, и искал камеры, но его долгого молчания оказалось достаточно, чтобы нажать на еще одну из многочисленных кнопок Карлы:

– Ты же не хочешь повесить трубку, – сказала она, очевидно убежденная, что он уже это сделал. – Даже не думай об этом.

Шанс вздохнул достаточно громко, чтобы она услышала. Он собирался рассказать о своих планах обзавестись жильем к востоку от моста. Уже хотел спеть дифирамбы общеобразовательным учебным заведениям Беркли, близости к кампусу Калифорнийского университета, лекционным залам, концертам под деревьями, но не сделал этого; слова превратились в пепел прямо во рту. Он сидел в машине не более получаса, но прямо сейчас заметил женщину с короткими темными волосами, удивительно похожую на Жаклин Блэкстоун, – та выходила из массажного салона в компании человека, который, согласно его представлениям, выглядел как настоящий клиент проститутки, и из воздуха будто сразу исчез почти весь кислород.

– Поговорим позже, – сказал Шанс и нажал клавишу отбоя.

Загадочная женщина шла к нему спиной. Но все равно что-то в изгибе бедра, в том, как она несла себя, опираясь на руку идущего рядом мужчины, выдало ее прежде, чем Шанс разглядел профиль с высокой линией скул. Его не сбили даже темные короткие волосы. В ушах Шанса барабанным боем отдавался стук сердца. Из проехавшего мимо автомобиля плеснуло музыкой, трущобы завибрировали от ее басов. Женщина усадила своего кавалера в какой-то дорогой кроваво-красный спортивный автомобиль, припаркованный в дальнем конце стоянки перед винным магазином, проводила его взглядом и двинулась обратно к салону.

Шанс пошел ей навстречу (а что еще ему оставалось?) по потрескавшемуся, усыпанному мусором асфальту; солнце казалось невероятно ярким среди мертвого неона и оштукатуренных стен, жалкие витрины магазинчиков в цветах мексиканского флага прятались под плоскими битумными крышами, над ними боролись с жарой кондиционеры, каждый размером с небольшой иностранный автомобильчик, и все здесь пропахло выхлопными газами, мусором и специями из духовок «Монгольского гриля», которые работали безостановочно, независимо от времени суток.

Он подошел к ней с неожиданной стороны, уверенный, что она еще не видит его. Она обернулась, только когда он окликнул ее по имени и встал на пути, ее рот раскрылся, на лице отразился весь спектр эмоций, вернее, намеков на возможность таковых, и все это за время одного вдоха.

– О боже мой, – были ее первые слова, а потом снова, с еще большим чувством: – О… боже… мой, – словно в ее сознании забрезжила некая доселе невообразимая истина. В этот миг пал занавес, и она отвернулась, словно между ними ничего не произошло. В сумеречном королевстве диссоциативного расстройства личности такие представления попадались нечасто. Ее волосы были выкрашены в иссиня-черный, обрезаны так коротко, что отдавали андрогинностью, и зачесаны налево. Одежду Жаклин Шанс принял за форму ученицы женской католической школы.

Шанс преградил ей дорогу. Она вызывающе глянула ему в лицо и сказала:

– Приятель, я тебя не знаю.

Голос звучал резко, и громко, и странно, и почти сбил его с толку.

– Думаю, знаешь, – ответил Шанс. Он выбрал тактику поведения, учитывающую ее неестественность, и решил ее придерживаться во что бы то ни стало.

– Ты че себе вообразил, сученыш? – спросила она.

– Жаклин, я не буду играть с тобой в эти игры. – Он говорил с ней как с норовистым пациентом, своим лучшим не терпящим возражений тоном. Возможно, Шанс ошибался, но ему показалось, будто что-то мелькнуло в глубине ее глаз, что она на миг заколебалась, прежде чем снова взять себя в руки.

– Ты должен уйти, – прошипела она.

Но мгновенного сомнения оказалось достаточно.

– Попалась.

Ничего больше не говоря, она отвернулась и двинулась в сторону салона. Шанс пошел рядом:

– У меня нет времени на игры. Много чего произошло…

Этого хватило, чтобы она снова остановилась, внезапно всплеснув руками, словно пытаясь стряхнуть с них некую противную и, возможно, токсичную субстанцию, лицо ее перекосилось. Странный жест на грани истерики, но все же он тронул Шанса – его птица со сломанным крылом.

– Это все неправда, – сказала она.

В этот миг Шанс увидел, как крупный темноволосый мужчина в джинсах, черной кожаной куртке поверх белой футболки и с золотой цепью на шее вышел из массажного салона и остановился перед входом, закуривая. И сразу следом почувствовал, как испуганно вцепилась ему в запястье Жаклин.

– Ради бога, – сказала она и потянула его в двери магазина для взрослых, перед которым они стояли, в нутро, забитое книгами, кассетами, DVD-дисками и журналами, кричащие обложки которых были запаяны в пластик, бликующий в резком свете флуоресцентных ламп. – А скажи-ка мне, – спросила она, – ты, вообще, нормальный?

– Так, значит, мы все же знакомы?

– Слушай, – оборвала его Жаклин. Грузный мексиканец лет, наверно, пятидесяти смотрел на них из-за прилавка. Она показала ему средний палец, и он отвернулся. – Я не знаю, почему ты здесь, и знать не хочу. А вот что я знаю: тебе надо уйти, пока никто тебя не заметил… тут за всем следят… Боже… – Она сделала паузу, чтобы перевести дух. – Что, если он увидит тебя?

Шанс предположил, что речь о человеке в черном, чье появление дало начало очередной цепи уловок.

– Ну и что?

– Слушай, ты – хороший человек. Я – нет.

– Да. Ты говорила что-то в таком духе той ночью на мосту.

– Какой еще ночью? – спросила она, но Шанс не дал сбить себя с толку.

– В твою жизнь пришло что-то хорошее, но ты считаешь, что недостойна его, или просто не способна счесть себя достойной.

Она лишь с болезненным раздражением взглянула на него и сказала:

– Даже не начинай, – голос ее вдруг сделался сухим, зазвучал отстраненно и печально. – Ты ни рожна не знаешь.

– Ты вполне можешь все мне рассказать.

Через открытую дверь, в которую они вошли, было видно, как мужчина в кожаной куртке двинулся куда-то в их направлении. Жаклин снова схватила Шанса за руку.

– Молись, чтобы он нас не заметил, – сказала она, потом быстро обратилась на превосходном испанском к человеку за прилавком, тому самому, которого только что послала жестом подальше.

Тот кивнул в сторону задней двери, они гуськом поспешили туда (Жаклин взяла Шанса за руку), по узкому коридору, казавшемуся еще уже из-за коробок, поставленных вдоль стен, вышли в переулок, где Ди залез в машину Блэкстоуна, а некий человек принял смерть из-за странного изогнутого клинка и перелома шеи, которую Ди свернул, подцепив парня за глазницы. Поспешно скользнули за мусорными баками, прижимаясь к стенам домов, оказались неподалеку от места, где переулок вливался в улицу, остановились в небольшой нише, образованной соседними зданиями, чтобы оглянуться, посмотреть туда, откуда пришли; в переулке было пусто, как на Луне.

– Кто это? – спросил Шанс.

Жаклин покачала головой.

– Скажи мне, Жаклин. – Ему казалось важным называть ее по имени, казалось, это важно для них обоих.

– Нет, это ты мне скажи, ты тут из-за меня?

Ему не хватило времени, чтобы сформулировать ответ, так как она внезапно оказалась совсем рядом, ее бедра вжались в его плоть, и это снова было создание, стоявшее однажды ночью под дверями его квартиры. Джекки Блэк. Кажется, он даже произнес это имя вслух.

– Ты сошел с ума, – ответила она.

Он мог, конечно, сказать ей то же самое, особенно в свете случайного откровения: от нее пахло знакомыми духами, вполне возможно, теми же самыми, что она понюхала перед тем, как опрометью броситься вниз по лестнице, прочь из его квартиры. Но в тот миг ему было не до вопросов ни об этом, ни о чем-то ином столь же банальном, и ни на небесах, ни на земле не осталось ничего – лишь они вдвоем, он и она, да обещание ее обнаженных прелестей под школьной юбкой, да превосходящее любые доводы рассудка желание еще раз заблудиться в ее магии.

– Я на машине, – прошептал Шанс.

– Не сомневаюсь, – ответила она.

Он повез ее в одну из многочисленных гостиниц, выстроившихся вдоль шоссе, которое вело к аэропорту Окленда. Шанс всегда с презрением взирал на такие хибары: лучшие из них были лишены индивидуальности и бездушны, а худшие – удручающе убоги, в спальнях их унылых номеров попадались прожженные сигаретами простыни, в ванных комнатах – автоматы для продажи презервативов; территория для наркодилеров и случайных связей.

Однако в разгар второй половины этого знойного дня такие отели вдобавок казались анонимными и заиграли новым светом. На выбор ушло совсем немного времени. Из ряда прочих этот выделяла неоновая вывеска, изображавшая енота-лунатика в ночном колпачке и ночной рубашке. А в клубе напротив, по всей видимости, были горячие нагие девчонки, если верить рекламному указателю, обращенному к дороге: та вела почти прямо к парковке аэропорта, предназначенной для долговременной стоянки и возврата арендованных машин. Вестибюль мотеля был выполнен в оттенках синего и оранжевого, с фикусами в горшках и большими тонированными зеркальными панелями. Из номера, в котором Шанс и Жаклин наконец уединились, открывался вид на столбы телефонной линии и щиты с рекламой автомобилей и ипподрома «Голден Гейт Филдс»; с малюсенького балкончика можно было посмотреть на оклендский аэропорт, где с ревом десятками заходили на посадку реактивные самолеты, а когда село солнце, и на его место заступила поднявшаяся тьма, стала видна появившаяся на западе бледно-серебристая глазурь, которую Шанс принял за огни Сан-Франциско. В этом номере, где ему было почти не до еды и не до сна, он проведет большую часть этих двух дней, прежде чем обнаружит, что одно из одеял прожжено сигаретой.

Он действительно думал, что сможет вернуть ее – настоящую – сексом и что она, настоящая, возвращенная таким путем, будет его и больше ничьей, что женщину, с которой он шел когда-то по ночному городу и занимался любовью в своей квартире, можно снова призвать, наколдовать страстным вожделением и телесными выделениями. Но там, где она некогда так явно присутствовала, теперь остались лишь тени, и непостоянство, и места, которых он не мог достичь. Одна из ее личностей испытывала явную склонность к словесным играм. Другая хотела испытать всякие приспособления, вроде эрекционного кольца из ее кожаной сумки… петли из медицинского жгута… серебристого устройства, выглядевшего как кривая сабля с приделанным к ней шариком и предназначенного для усиления мужского оргазма посредством стимуляции простаты. Еще одна спрашивала разрешения помочиться, просила надавать ей пощечин. Следующая заплакала, когда он это сделал. Одна из их проблем (а ночь и день, что за ней последовал, были переполнены проблемами) заключалась в том, что она совершила попытку одурачить его тогда, в переулке, и с этим было уже ничего не поделать теперь, когда все сказано и сделано, причем сказано и сделано слишком много.

От всего этого они истомились: Шанс это признавал. Фрейд, как известно, лихо заявил, что, по его мнению, в любой половой акт вовлечены минимум четверо человек. Шанс не имел понятия, сколько их было в этой комнате, приходивших и уходивших на протяжении дня и ночи, но то, что происходило между ним и Жаклин, напоминало ему историю безумца, жившего в гробах, одержимого бесами,[60] число и имя которым – легион, и уж по любому счету больше максимального числа постояльцев, указанного на внутренней стороне двери гостиничного номера.

– Теперь ты видишь, каково это, – сказала она в перерыве.

Истина заключалась в том, что для Шанса существовала опасность потерять видение не только того, что происходит здесь и сейчас, но и любой развернутой картины, которая включала бы в себя как саму реальность, так и представление о ней. Он не впервые странствовал по этой территории. Ему довелось посетить ее как-то в прошлом. Путешествие завершилось в психиатрической больнице города Кэфри, штат Аризона, куда доставила его скорая, смирительной рубашкой, изнуряющими лекарствами и надзором, призванным предотвращать попытки самоубийства, который растянулся на большую часть недели.

– Тебе следует с этим разобраться, – в какой-то момент сказал Шанс Жаклин. Он стоял голым в изножье кровати, мысль застигла его по пути в туалет.

– О чем ты?

– Думаю, ты знаешь. Сделай чистосердечное признание, обратись в суд с просьбой о защите в связи с ограниченной дееспособностью. Тогда он не останется на плаву. А ты останешься. Я – врач, который провел полжизни в суде, я постоянно вижу подобные ситуации, и поверь мне, тебе придется провести минимум времени в тюрьме с режимом минимальной строгости или в больнице штата, да, еще и на лекарствах, но зато потом ты будешь свободна, а я буду ждать.

Она помедлила мгновение-другое, разглядывая занавески перед балконной дверью, если, конечно, то, что за нею находилось, заслуживало название балкона. Когда Жаклин снова посмотрела на него, ее глаза показались Шансу пустыми, как у покойника. Он сразу встревожился.

– Я даже не собираюсь спрашивать, о чем это ты, – произнесла она. – Я только хочу знать, закончил ли ты.

Шанс просто стоял на прежнем месте.

– Иди в туалет, – сказала Жаклин.

Он понятия не имел, что в конце концов заставило его посмотреть на экран своего мобильника. Он ушел и стоял теперь над унитазом перед мраморным зеркалом, которое начало тускнеть по краям, там, где вода проникла между стеклом и основой. Он обманывал себя тем, что отправился сюда отлить, а это было само по себе рискованным предприятием, судя по отражавшемуся в жалком зеркале изрядно пострадавшему члену, не говоря уже о бедной простате. Оставалось только надеяться, что все это быстро пройдет.

Телефон лежал на приступочке возле раковины, хоть Шанс не помнил, когда там его оставил. Звук был выключен, но аппарат, мигнув, ожил, сообщая, что пришла эсэмэска. Когда это произошло, когда перед ним засветился маленький экран, Шанс увидел, что, на самом деле, там полным-полно уведомлений об эсэмэсках, полученных за последние сутки или около того. Он увидел и это, и кое-что еще – их все прислала его переходившая в категорию бывших жена. Позже он узнал, что пришло и несколько сообщений от Люси, но все с одной и той же печальной новостью. А еще он понял, понял сразу, вопреки всему, даже до того, как прочел сообщения, что им снова завладела та самая реальность, которая недавно грозила оставить и вот снова пришла за ним… прямо здесь и прямо сейчас, совсем как зверь в джунглях приходит за своей добычей.

Дерьмовый бизнес

Выйдя из туалета, Шанс обнаружил, что Жаклин сидит на кровати. Их одежда была разбросана по номеру вместе с гостиничными полотенцами (он теперь не мог понять, откуда они взялись тут в таком количестве). Единственное кресло оказалось опрокинуто. Жаклин отдернула занавеску, загораживающую балкон и весь лежавший за ним обветшалый мир, и сидела нагая, опершись на подушку. Утренний свет, наполнявший комнату, казался белым и резким, он вовсе не красил ее, как и краска для волос, сделавшая волосы иссиня-черными и заставившая их торчать иголочками, от чего лицо на контрасте казалось бледным и высохшим, а потемневшие глава смотрели на Шанса взглядом запредельного отчаяния. Он тоже был голым, и мгновение они пребывали в принятии друг друга, пилигримы на дороге погибели.

Конечно, ему нужно было сообщить ей новости. Однако теперь, очутившись перед необходимостью произнести их вслух, он обнаружил, что абсолютно не готов к этому. Попытался начать раз или два, но горло словно стянуло узлом, и слова не выговаривались. В их отсутствие он оставался на этой ничейной земле между дверью в туалет и двуспальной кроватью, голый в безжалостном свете, в громе реактивного самолета, от которого вибрировал под ногами обшарпанный бордовый ковролин.

Она довольно долго смотрела на него и наконец сказала:

– Она не вернется, приятель. Что я могу сказать?

– Моя дочь, – сказал он и заплакал. Интересно, думал он потом, а чувствовал ли то же самое его отец?

В конце концов он дозвонился до Карлы со стационарного номера, потому что в его трубке разрядился аккумулятор. Дочь нашел тренер-дислексик, та лежала на полу своей комнаты, из уголка рта текла слюна. Скорая не смогла откачать ее на месте, врачи доставили Николь в реанимацию университетской больницы, той самой, в которую Шанс совсем недавно обращался в поисках Большого Ди. Она до сих пор не пришла в сознание, поэтому было невозможно сказать, доза каких наркотиков, найденных среди ее вещей, оказалась фатальной. Прогнозы тоже пока были неопределенными. Жизненные показатели оставались в пределах нормы. Лечащий врач дочери, пульмонолог по специализации, о котором Шанс никогда не слышал, для поддержания дыхания подключивший ее к аппарату искусственной вентиляции легких, сказал Карле, что в течение нескольких часов Николь подержат под наркозом, чтобы она не пыталась избавиться от шланга, а потом, после нормализации ее приведут в сознание. До тех пор ее состояние считается «стабильным, но критическим», и она будет находиться в реанимации. Пока Николь не придет в себя, все «зачем» и «почему» останутся загадкой. Шанс сказал Карле, что приедет так быстро, как только сможет, и повесил трубку. Запинаясь, пересказал все Жаклин, стараясь говорить нормальным голосом.

– Боже мой… – сказала она.

Жаклин все еще была в постели, обернув простыню вокруг груди и придерживая ее руками, как полотенце в парилке; судя по лицу, новость ее потрясла.

Шанс сел рядом. Он до сих пор был лишь в футболке и боксерках, в одном носке, потому что второй пока не нашел. Она положила ладонь на его ногу:

– Я могу чем-то помочь?

– Которая именно ты? – спросил он.

– Не надо так, – попросила она. Свет вернулся в ее глаза, и она прижалась головой к его груди. – Я очень сочувствую… – начала она, но голос ей изменил, напомнив Шансу, как Жаклин впервые пересекла залив, чтобы с ним повидаться, и их разговор в маленьком кафе рядом с его офисом, свет угасающего дня в низких окнах, игру эмоций на ее лице, когда он рассказывал о своих пациентах.

Нежная душа, подумалось ему тогда, и он вообразил на миг, что она наконец-то вернулась к нему, что внезапное предвидение грядущей трагедии заставило ее выйти вперед. Но Шанс передумал, стоило ему только еще раз посмотреть ей в лицо. В иную, прошлую эпоху ее сожгли бы как ведьму. В будущем, возможно, обнаружили бы какую-то неправильность во внутренней схеме, какой-то химический дисбаланс, и знали бы, что с этим делать. А здесь и сейчас ей просто придется существовать, как и всем остальным, держаться и не сдаваться, искать дорогу на ощупь, в потемках. Казалось, целая жизнь отделяет его от безрассудного побуждения всего лишь минутной давности. Он снова вернулся на планету Земля.

– Знаешь, он же угрожал Николь, – сказал Шанс. – Вечером, в том тайском ресторанчике в Беркли.

Она кивнула, избегая его взгляда.

– Тебе пора. Обо мне не тревожься. Я вызову такси.

– «Хищники по природе» – вот что он сказал.

– Да, уж он-то точно должен знать.

– У нее есть бойфренд. Я никогда его не видел, только слышал о нем. Похоже, он из плохишей. Может, дело в нем.

– Ну, раз ты так думаешь…

– Я не знаю, – сказал Шанс, – не знаю что и думать. Если ты знаешь, то сейчас самое время об этом сказать.

Она молчала, поэтому он поднялся и снова стал одеваться, обнаружив, что застегнуть пуговицы рубашки не так-то просто. Кажется, у него выявился умеренный тремор правой руки.

Она поднялась с постели помочь, но запуталась в простыне.

– Послушай меня. Когда приедешь в больницу… ты должен остаться с дочкой. И быть с ней. Когда ей станет лучше, возможно, правильнее всего будет забрать ее и уехать куда-нибудь.

Шанс схватил ее за запястье и посмотрел на нее:

– Что ты такое говоришь?

– Я говорю, что ты должен быть там.

– Господи Иисусе, – сказал он, – все это просто невозможно.

– Я говорила тебе, не надо его недооценивать.

– Так ты хочешь сказать, что это его рук дело? Или он добрался до бойфренда моей дочери и заплатил ему?

– Давай я тебе кое-что о нем расскажу, – сказала Жаклин. – Массажный салон? Принадлежит Реймонду, куплен на откаты от торговли наркотиками. Он освоил рэкет за годы, пока сажал их за решетку, еще когда служил в полиции нравов. А теперь использует полицейские связи для борьбы с конкурентами. У него в партнерах какие-то румынские мафиози. Они везут девушек из Восточной Европы, сажают их на наркотики и заставляют заниматься проституцией, и это еще при хорошем раскладе. У них там есть парни, по большей части румыны, но необязательно, такие молоденькие красавчики, их дело – подцепить девушку, и у них здорово выходит. В основном не тут, а в Европе, но у него и здесь такие есть. Это дерьмовый бизнес. А он – дерьмовый парень с дерьмовыми друзьями, и я пытаюсь донести до тебя, что от него можно ждать чего угодно.

– Ты можешь как-то разузнать, причастен он к делу моей дочери или нет?

– Я что, по-твоему, должна спросить его об этом?

– Но ведь очевидно, что ты как-то связана с этим салоном.

– Я не связана ни с чем – только с тобой. Об этом тебе следовало бы спросить ее.

– Мать твою, да прекрати уже!

– Я бы рада, – сказала она. – На самом деле.

– О ком из них мы сейчас говорим? О Джекки Блэк?

– Послушай, – сказала она, – есть там личности, которые проглотят ее и не подавятся.

– Боже, как я от всего этого устал, – сказал он наконец. – А ты не устала?

– Такова жизнь.

– Что ты там делала, Жаклин? Почему была с этим парнем?

– Я же говорю…

– Ладно, что она там делала?

– Скажем так, нам иной раз нравится спереть что-нибудь у клиента.

– Вам обеим?

– Она – воплощенное дурное влияние. Что я могу тебе сказать? Он от такого просто на стену лезет.

– А как насчет Жаклин? Она тоже в этом участвует?

– А-а… эта дамочка, твоя единственная и неповторимая подруга.

Шанс почувствовал желание залепить ей пощечину, но сдержался. В ее жизни и без того достаточно побоев.

– Жаклин может вести бухгалтерию. Это хорошо у нее получается.

– И время от времени получать по лицу.

– О, по лицу мы все получаем.

– А как насчет парня, от которого мы убежали?

– Это один из румын, которые привозят девушек. Раньше их было двое, но мне кажется, ты должен кое-что об этом знать. Иначе зачем бы ты тут оказался?

Он уклонился от ее выпада, противопоставив ему свой – раз уж теперь они снова были в реальном мире во всей его неприглядности.

– А как насчет Гейленда Паркса? – спросил Шанс, и вопрос этот, судя по всему, был для нее как гром среди ясного неба. – Кем он был – целью для разводки, клиентом или ты просто его обчистила?

Она отшатнулась, словно ее ударило током.

– Ого… ну ты даешь! Туше.

Она снова завернулась в упавшую простыню и отступила к кровати, где уселась, подтянув ноги к груди и опустив лоб на колени, – и была очень хороша в этой несколько наигранной драматичной позе.

Шанс стоял и смотрел на нее.

– Вот что ты имел в виду… сделаешь признание, отсидишь свое… и дело в шляпе…

Он ничего не сказал.

– Чтоб тебя, мужик, как ты узнал?

– Добрался до его компьютера. Просмотрел пару рапортов.

Она довольно долго не сводила с него глаз:

– Знаешь что? Тебе вообще не следовало говорить это мне. А он в курсе?

– Не знаю. Вряд ли. Я не знаю, что он знает, а чего – нет.

– И ты вот так запросто спрашиваешь у меня, не стоит ли он за тем, что произошло… серьезно. – Ее голос затих. Шанс ждал. – Ну, – сказала она наконец. – Ты в жопе, вот что я думаю. – Она принялась раскачиваться туда-сюда на манер помешанной бродяжки. – Мы оба вроде как в жопе, но я ему, по крайней мере, нравлюсь.

– Джейн ему тоже нравится? Он был в нее влюблен? Он привел ее домой? Может, он обнаружил, что она может вести бухгалтерию или разбирается в делах? И, раз уж мы об этом заговорили, как насчет Майры Коэн?

– Хватит, – сказала она и вдруг потянулась взять его за руку, снова удивив его своей стойкостью, которая никуда не делась даже сейчас, после всего, что с ними произошло. – Нас раскрыли, приятель. Только не спрашивай, как.

– Как?

– Ну ты спросил! У него же везде глаза – вот как. И все на мази. Я же говорила тебе, он умеет добиваться своего. Теперь ты видишь, что он может.

– Он еще в больнице?

– Провел там две ночи, и его отправили домой, но я с ним не виделась. Он звонил, но я не ответила и не перезвонила. – Шанс попытался высвободиться, но она держала крепко и повторила: – Ты хороший человек. Не могу представить себе, как ты добрался до его компьютера или какое отношение имеешь к той херне за массажным салоном. – Она замолчала, но продолжала держать его руку и на миг вроде как повеселела. – Я говорю все это, потому что, если бы я не сказала, ты, наверно, сам бы начал об этом рассказывать. Не надо. Никогда не признавайся ни в чем и никогда не разговаривай с копами. Господи, это же первое правило, и, если у тебя где-то есть знакомый волшебник, лучше бы тебе его найти и понадеяться, что он по-прежнему тебе друг. Все понятно? Я сдала экзамен?

– Помоги мне найти носок, – сказал Шанс.

Она была еще в постели, когда он закончил одеваться. Взяв из гостиничного минибара банку пива (вроде бы последнюю), она делала аккуратные глотки из нее, глядя наружу, в раздражающий свет, туда, где светился вдали оклендский аэропорт.

– С тобой все будет нормально? – спросил Шанс.

– Это что, шутка?

Но он просто пытался разобраться, вместить все, что узнал от нее, в некое подобие практической концепции, с учетом ее состояния, его состояния, с учетом всего, черт побери, и всех…

– Послушай меня, – еще раз сказала она. – Если я смогу что-то узнать, я узнаю и позвоню. Но сам мне не звони.

– Ладно.

– Я пошла бы с тобой, если бы было можно.

– Нелучшая идея.

– Ты знаешь, что я имею в виду, – сказала она, и он подумал, что действительно знает.

– В любом случае, спасибо тебе, – ответил Шанс, а потом подумал кое о чем, что до сих пор не приходило ему в голову, хотя могло бы. – Я думал, ты поехала повидаться с дочерью. Думал, ты у нее.

– Правда? А я почему-то думала, что ты искал меня.

– Я искал видеокамеры.

– Что я тебе только что говорила? – напомнила она.

– Так что с дочерью-то?

– Давай не будем об этом.

– Ладно.

– Извини, приятель.

– На дороге встретились два фермера. – Он остановился в дверях и смотрел на нее в неверном свете. – Один из них держит на руках свинью, поднимает ее, чтобы той было удобно объедать листья на дереве. Второй фермер видит это и спрашивает первого, что он делает. Тот отвечает: «Кормлю свою свинью». Второй с удивлением замечает: на это, наверное, уходит куча времени. А первый говорит: «Что для свиньи время?»

Она довольно долго не сводила с него глаз.

– Тебе за такие истории пациенты платят?

– Правду сказать, у меня не так много пациентов.

Она немного помедлила.

– Надо же! Дай подумать…

– Да, они меня до усрачки пугают.

Она ничего не сказала.

– Поразмысли об этой истории, – напоследок бросил Шанс.

– И это все?

– Больше у меня ничего нет. Номер зарегистрирован на мою кредитку. Скажу внизу, что выпишешься, когда будешь уходить.

– Мне правда очень жаль.

– Мне тоже.

Шанс закрыл за собой дверь. В считаные минуты он оказался на автостраде, направившись к северу, а потом – к западу, гигантская арка Бэй-бриджа ломилась под полуденной тяжестью автомобилей, машины шли в четыре ряда, насколько хватало глаз, и жесткая металлическая радуга сбегала к башням города, который ему так часто нравилось называть своим.

Шанс и невообразимое

Он приехал в больницу незадолго до обеда, снова воспользовавшись стоянкой для персонала, но надеть белый халат не потрудился. Он не чувствовал себя ни врачом, ни кем-то вроде того, происходящее измотало почти до боли сродни той, что ощущает оголенный нерв, Шанс шел, как тень, знакомыми коридорами и будто видел их впервые, возвращаясь прямиком в реанимационное крыло, где оказался как раз вовремя: они уже рассредоточились по холлу для ожидания, пребывая в разных стадиях гнева и паники. Все были тут: бывшая жена с группой поддержки, стайкой бывших родственниц и знакомых, среди которых затесался тренер-дислексик. Шанс, единственный сын ныне покойных родителей, оказался в одиночестве перед их натиском. Если он надеялся увидеть где-то поблизости дружеское лицо, то ему чертовски не повезло: латиноамериканка-санитарка, на вид, кажется, не старше двенадцати лет, уже сообщила ему на сестринском посту, что у Гули сегодня выходной.

Причиной их ужаса, если не считать неожиданного появления Шанса, которого, похоже, самого по себе оказалось достаточно, чтобы вызвать внезапную и яростную вспышку гнева вскоре бывшей жены, оказалось внезапное исчезновение дочери. Похоже, ее вообще больше не было в больнице. Шанс от удивления лишь захлопал ртом, как рыба. Но с тем же успехом мог в полдень встать на обочину Грейт-хайвей и задавать вопросы ветру.

– Уж кто бы спрашивал! – заорала на него Карла, привлекая к себе взгляды персонала и проходящих мимо людей.

Нынешний любовник похлопал ее по плечу.

Шанс молча смотрел на бывшую жену.

– И вообще, – прорыдала она, стряхивая руку тренера, – ты почему здесь?

Когда он попытался ответить, она отвернулась, уткнулась в плечо своей матери, увядающей королевы гламура с сильно выбеленными волосами (за весь брак Шанс, насколько помнил, не провел с ней и одной осмысленной беседы), которая смотрела на него испепеляющим взглядом, преисполненным всеобъемлющего неодобрения. Он мог лишь догадываться, как сейчас выглядит.

Со временем кое-какие бесспорные факты прояснились. Шансу казалось, будто они появляются, выплывая словно айсберги из плотного тумана. Приблизительно в десять пятнадцать утра доктор-пульмонолог, лечащий врач Николь, решил, что состояние пациентки достаточно стабильно, и ее можно отключить от аппарата искусственного дыхания и привести в чувство. Все шло более или менее по плану, к девочке действительно вернулось сознание, и после долгого сна она пребывала в настроении, которое описали Шансу как раздражительное и злобное, не понимала, из-за чего весь сыр-бор и желала только вернуться домой.

– Она все время просила, чтобы ей отдали мобильник, – сказал Шансу тренер-дислексик из Саусалито, внеся тем самым вклад в разворачивающееся повествование.

Фактически Шанс впервые находился в одном помещении с этим человеком и разговаривал с ним лицом к лицу. Парень оказался на голову выше Шанса и в отличной форме. Шанс не стал отвечать ему напрямую, предпочтя вместо этого обратиться к Карле:

– И ты вернула ей телефон?

– Да как ты смеешь? Как ты смеешь? Приперся сюда через столько времени и сразу начал обвинять. – Тут она замолчала, словно впервые его разглядев. – Боже мой, как же отвратно ты выглядишь. – Сделав это заявление, Карла умчалась беседовать с медсестрой.

Ее мать бросила на Шанса последний полный отвращения взгляд и последовала за дочерью. Остальные члены группы поддержки в молчании ретировались. Шанс остался в холле в обществе тренера.

– Это, слышь, мужик, – сказал ему тот, – мне реально жаль, что все так. Реально. Представить не могу, что ты должен сейчас чувствовать.

Шанс кивнул. Этот парень был, кажется, единственным человеком в группе поддержки, готовым по доброй воле с ним разговаривать.

– Мы не знаем, как она добыла телефон, – сказал тренер. До Шанса дошло, что он даже не помнит его имени. – Наверно, это случилось сегодня утром, сразу после того, как ее отключили от аппарата и сняли фиксаторы. Там как раз был пересменок, одна сестра ушла, другая пришла… Похоже, Карла оставила в палате сумочку. Она сидела там всю ночь… Короче… Николь, наверно, заметила сумочку и заметила, что она одна, и взяла телефон Карлы, и позвонила. У нее реально было время только на один звонок.

– Похоже, и одного хватило, – сказал ему Шанс.

В свете того, что этот человек держался по-товарищески, он понадеялся, что ему удалось сдержать злобу в голосе или хотя бы свести ее к минимуму.

– Да вообще пипец, – согласился тренер.

– И что дальше? Отсюда не так-то просто уйти.

– Она сказала, что хочет в туалет. Ей нужно было только добраться вон до той лестницы, – тренер указал на дверь в конце короткого коридорчика, над которой виднелся зеленый значок выхода. – Всего на один этаж спуститься. Если кто-то ждал внизу на машине…

– А что телефон? Кому она звонила?

– Она забрала трубу с собой.

– Ясно.

– Она очень находчивая.

– Ага.

– Мы позвонили в полицию.

Шанс все еще пытался решить, что думает по поводу всего произошедшего, а тренер уже начал снова:

– Мы надеемся, они смогут добраться до данных с телефона Карлы и найти адрес того, кому она звонила.

– Предположительно, это ее бойфренд.

Тренер кивнул. Все они предполагали, что так оно и есть.

– А нам известно его имя?

– Тао.

– И все?

– Николь о нем особо не рассказывала. Карла узнала обо всем от матери одного ее друга. – Тренер помолчал. – Я знаю, это жесть. Но ее найдут. Может даже, она сама очухается и вернется домой. Уйти-то у нее соображалки хватило.

Ну, подумал Шанс, мужик старается, хоть и неуклюже выходит. Не доверяя своему голосу, он лишь кивнул в ответ и окинул взглядом коридор, куда сбежала его дочь. Если случилось худшее, имя, вероятно, не слишком-то поможет. Сомнительно, чтобы парни Блэкстоуна работали под своими настоящими именами.

В конце концов Шанс смог поговорить с пульмонологом, который вел Николь, от него он получил список препаратов, использовавшихся в лечении. Обычный набор, антибиотик, снотворное… Где бы сейчас ни находилась Николь, она все еще очень слаба, но все показатели ее жизнедеятельности были стабильными на протяжении всей ночи. Незадолго до побега она призналась, что приняла гамма-оксимасляную кислоту, так называемый наркотик «изнасилования на свидании», ныне весьма модный и известный на улицах как бутират. Шансу сказали, что у Николь не нашли никаких следов насилия, в том числе и сексуального, и собирались подержать ее в больнице еще день.

Рассказ врача прервал офицер, прибывший из полицейского департамента Сан-Франциско. Он увел Шанса с Карлой на беседу без посторонних, казался профессиональным и отзывчивым, пусть и слегка отстраненным, и Шанс задумался, не выглядел ли он так же для своих пациентов: профессиональным, отзывчивым, но слегка отстраненным. Офицер заверил их, что распечатку с телефона Карлы они наверняка получат у оператора. Соответствующий номер отследят. Рапорт о пропаже человека будет подан.

Боже мой, рефреном крутилось в голове у Шанса более или менее непрерывно на всем протяжении беседы, как же все это ужасно, жутко, невероятно, до чего все дошло, он оказался в положении большинства собственных пациентов, ждет немыслимых новостей от мягкого и отзывчивого, но слегка отстраненного профессионала. На этом месте офицер поразил Шанса новым заявлением, объявив, что рапорт о пропаже человека дойдет до сведения сотрудников правоохранительных органов не только Сан-Франциско, но и всей округи, включая города Беркли и Окленд, лежащие в восточной части залива.

Шанс в движении

Шанс оставался в больнице еще долго, и полиция успела за это время связаться с оператором Карлы. Номер, на который звонила Николь, ничего не дал, это была симка из серии «позвони и выброси», такие используют типы, которые не жаждут, чтобы их обнаружили, и это, как сказал детектив, ничего хорошего не сулило, но здесь и сейчас никакой конкретики нет, нужно просто идти домой и ждать… звонка… от кого-то откуда-то… ждать новостей… жить надеждой.

В конце концов заявление о пропаже составили и отослали. Шанс лично в этом поучаствовал. Тренер-дислексик сказал, что они будут на связи. Жена, с которой они, по-видимому, больше не разговаривали, соответственно, не сказала ничего, и все начали расходиться, будто выжившие в какой-то неописуемой катастрофе; Карла с группой поддержки отправилась к лифтам и отбыла на стоянку для посетителей, а Шанс в одиночестве двинулся к выходу по лестнице. Правда, сначала он справился о Дариусе Прингле, но тот выбыл по адресу, не известному никому, кроме членов семьи. Что называется, удачи в поисках, и Шанс ушел. Он счел весьма уместным, что по лестнице следовало идти вниз, а не вверх, и не только потому, что сомневался в своей способности к восхождениям. С каждой последующей ступенькой его мысли углублялись во все более темные и мрачные области, в мир ошибок системы, бессилия запретительных приказов и пропавших детей, педофилов и снафф-фильмов [61], проституции и наркомании, ненадлежащего влияния и неглубоких могил.

Именно в таком умонастроении он обнаружил под дворником своего автомобиля флаер с рекламой нового ресторана, который должен был открыться где-то в городе. Причем не абы какого ресторана, а специализировавшегося на тайской кухне.

На остальных машинах Шанс ничего подобного не увидел. Обернулся по сторонам, изучая огромное здание парковки. Издалека донесся визг шин о бетон пандуса и удаляющийся гул отъезжающей машины. Конечно, послание было тонким и неоднозначным, но, как еще можно было его истолковать, кроме как работу детектива Реймонда Блэкстоуна, того самого, кто однажды угрожал его дочери в другом тайском ресторане, к востоку от залива?

Не в силах даже думать об одиночестве в своей навевающей клаустрофобию квартирке, Шанс отправился прямиком в мебельный магазин, пребывая в состоянии глубокой диссоциации, мысли его двигались тропами одновременно знакомыми и концентрическими, их параноидальность и тотальная порочность росли в геометрической прогрессии. Ему одновременно представлялись возможности, которыми обладает Блэкстоун, гнусные бойфренды, разбитые браки, душа в муках… и мятежная девочка. Плюс бесконечно, из поколения в поколение повторяющиеся «грехи отцов» – в данном случае не чьи иные, как его собственные. Он не мог остановиться. Не мог забыть об этом, забить на это, обойти или пройти мимо. Не мог представить такое развитие событий, которое бы не заканчивалось катастрофой. Смотрел в будущее и не видел там ничего, кроме ужасающего сочетания бессилия и гнева, а еще прекрасно понимал, что в случае какого-то невообразимого финала всегда будет лишь его слово против слова Блэкстоуна, и даже если этот последний и окажется скомпрометирован, то сам он все равно останется врачом, который спал со своей пациенткой, а она для тех, кто захочет разобраться, будет больной, страдающей особой формой диссоциативного расстройства и, похоже, обладающей множеством личностей, для остальных – полноценной психопаткой, а для среднестатистических граждан, из которых набирают двенадцать присяжных для любого суда, и вовсе чокнутой на всю голову. Таков был саундтрек, под который он дважды проскочил на красный – а может, и больше, – едва не задев как минимум одного пешехода, парковщика в униформе, возившегося со штрафным талоном. Шансу все сошло с рук, и это казалось совершенно естественным и правильным, наводило на мысль о том, что таков уж его новый способ существования в реальном мире.

Будто по команде от некоего демиурга, ответственного за нижние уровни управления повседневностью, позвонила Жаклин Блэкстоун. Шанс все еще стоял в пробке неподалеку от Миссии.

– Какого хрена ты вообще там делал? – начала она.

Он счел, что она имеет в виду массажный салон, тот самый, о котором она недавно велела ему не рассказывать.

– Почему бы тебе просто не помочь мне найти дочь? – спросил он.

Она долго молчала.

– Возможно, у меня есть зацепка.

Шанс стоял в длинной веренице машин на подступах к отдаленному ряду меняющих цвет светофоров, его пульс участился.

– Возможно или есть?

Она предпочла проигнорировать вопрос.

– Я встретилась с ним впервые с тех пор, как он выписался из больницы. Реймонд совершенно съехал с катушек. Вроде как пережил клиническую смерть, или что-то в таком духе.

Шанс вцепился в руль, его бросило в пот, а в поле зрения между тем возникла причина пробки: из-за дорожных работ все движение шло по одному ряду, рабочие в оранжевых жилетах и касках, три мужика, объясняли четвертому, как обращаться с лопатой. Машины еле ползли.

– Он говорит только обо одном, что надо завязывать. Хочет досрочно выйти на пенсию. Уехать куда-нибудь…

– С чем завязывать?

– Со всем. И он хочет, чтобы я с ним уехала.

– Да уж, наверно, хочет.

– Я серьезно.

– Я тоже. Ты сказала, у тебя есть зацепка.

– Я просто хочу, чтобы ты знал. Мне на самом деле страшно. Потому что не будет ничего – только он да я, и ему будет нечего делать – только держать меня при себе. Уж лучше терпеть побои. – Она помолчала. – Я уеду. Еще пока не знаю, как, но уеду и хочу кое-что тебе дать. Хочу, чтобы у тебя было что-то, чем можно ему пригрозить, чем можно на него надавить.

– Что?

– Кое-что. Ты где?

– В машине.

– А машина где?

– Я в городе, в пробке стою. Скажи конкретно, что ты имеешь в виду?

– Словами делу не поможешь. Эта такая штука, которая должна быть у тебя на руках. Как дочка?

– Пропала. Мы думаем, парень Николь мог увезти ее из больницы. Она забрала телефон моей жены.

– Боже… где мы можем встретиться?

– Зачем?

– Я же тебе сказала.

– Я должен знать, о чем речь, Жаклин.

– Ты спрашивал про Джейн. Я знаю, что в тех файлах, которые ты видел. И знаю, чего там нет.

– А-а.

– Джейн была сильна в математике, – сказала она ему.

– Что это значит, Жаклин? У тебя его бухгалтерия? Ты его сдашь?

– Сдам. Тебе.

– Почему сейчас? И почему мне?

– Я знаю, что с твоей дочерью.

– Где ты?

– На побережье, рядом с парком Лэндс-энд есть мотель, называется «Голубой дельфин».

Он оставил позади участок, где шли работы, прибавил скорость, город был как поблекшие кости под белым светом своенравного солнца.

– Что ты такое говоришь?

– Я говорю о месте, где мы можем встретиться.

– Ты сказала, что знаешь о моей дочери.

– Думаю, ты понимаешь, о чем я.

– Господи, Жаклин, я не могу этого сделать.

– Что сделать?

Шанс вздохнул:

– Мне надо кое с кем переговорить.

– Боже мой, ты в полицию собрался?

– Навряд ли. – Вдобавок он мог бы упомянуть, что больше не чувствовал себя достаточно компетентным для решений в таких сложных обстоятельствах, а помощь, которая ему нужна сейчас, не того рода, что можно найти в ее обществе, поехав вдвоем в еще один дурацкий мотель. – Ты где? – спросил он вместо этого.

Место, которое она упомянула, находилось в другой стороне, но не так далеко, так что Шанс еще вполне мог передумать, развернуться и отправиться туда.

– Здесь.

– В мотеле?

– В своей квартире.

Шанс ослабил хватку вцепившихся в руль пальцев.

– А он где?

– Не знаю.

– Тогда ты не можешь быть уверена, что он связан с исчезновением моей дочери. И не узнала ничего нового с нашего последнего разговора.

– Ты спрашивал, могу ли я что-то сделать.

– Ее еще могут найти, – сказал он только для того, чтобы услышать, как это прозвучит, словно произнесенные слова могли стать истиной, восстановив мир в его более узнаваемом виде, где существуют свет и тьма, комедия и трагедия. – Есть заявление о пропаже. Не то чтобы ее никто не искал.

– Точно.

Время шло.

– Ты помнишь название мотеля?

– «Голубой дельфин», но я же сказал…

– Тебе надо кое с кем поговорить?

– Позвонишь мне, когда доберешься туда?

– Я уже там, приятель. А потом я уйду.

– Я должен поступить по-умному, – сказал он. И, помешкав, добавил: – Хотел бы я, чтобы мы оба поступили по-умному.

– Думаю, для этого уже поздновато.

Он нашел Карла у черного входа в магазин, тот вроде бы загружал вещи в багажник своего «Старлайт-купе».

– Слава богу, вы тут, – сказал он. – Я как раз собираюсь ехать.

– Так, значит, вы его нашли?

– Не совсем, но знаю, где искать.

– Может, я поведу? – спросил Шанс.

Но старик уже был за рулем, и Шансу оставалось только сесть рядом. В конце концов, для того он и приехал. Он решил последовать совету Жаклин Блэкстоун, или, во всяком случае, той, что так себя называла, надеясь вопреки всему, что волшебник не умер, не попал ни в психушку, ни в тюрьму и вдобавок ко всему остался ему другом.

В храме Большого Ди

По дороге Шанс рассказал, как Ди забрали в дом его отца в Беркли и как они затеяли перевезти Ди в некую частную клинику… но по дороге он сбежал, несмотря на то что ему пытались помешать.

Шанс несколько секунд представлял, как это должно было выглядеть, а потом напомнил Карлу, что Большой Ди фактически совершеннолетний, и сразу почувствовал себя заевшей пластинкой.

– Он боится отца.

– Это отцу следует его бояться.

– Я говорил ему, что вы так сказали, но, может, нужно, чтобы он услышал это прямо от вас.

– И когда же у нас будет такая возможность?

– Довольно скоро, – сказал ему старик. – Надеюсь только, мы не слишком поздно.

– Что вы имеете в виду? – спросил Шанс.

Они уже покинули город и ехали на юг. Старик уклончиво пожал плечами, и Шансу осталось только разглядывать горы на подступах к Пало-Альто: в огромных клубящихся тучах, простиравшихся до самого побережья, исчезали сине-зеленые вершины, в каньонах которых «Веселые проказники» [62] некогда зажигали вместе с «Ангелами ада» и, можно сказать, положили начало эпохе шестидесятых. Через некоторое время он закрыл глаза, поддавшись усталости, и даже сумел задремать, пусть и урывками. Его сны были оранжево-синими: зажимы на соски, кольца для эрекции, женщина, которую он все не мог найти, – и все вокруг пронизывал далекий гул невидимых двигателей.

Он проснулся в бедном заброшенном районе, где многоквартирные дома, явно построенные по государственной программе, выстроились поблизости от сто первой автострады, ведущей на юг к Лос-Анджелесу. Но они поехали еще дальше, по шоссе, которое теперь стало двухполосным, и прибыли в последний оплот того, что когда-то тут господствовало, задолго до пришествия хиппи или яппи, восставших из их пепла. Оно возникло в виде одичавшей рощицы авокадо, ее остатки смешались с цитрусовыми деревьями, некогда высаженными ровными рядами, но давно уже росшими как попало, а в центре находились руины старого викторианского здания, наполовину терявшиеся среди кустарника, сорняков и запущенных деревьев.

Старик свернул на примыкающую к шоссе и ведущую к дому грунтовую дорогу, отмеченную двумя большими камнями, каждый из которых, по-видимому, когда-то служил коновязью, потому что в них были вделаны железные кольца, и припарковался на обочине в грязи. Один из камней кто-то расписал красным, белым и голубым цветом, а сверху с помощью баллончика нарисовал черный старомодный символ мира. Напротив располагался транспарант, гласивший, что большая часть земель вокруг недавно продана и теперь предназначается под застройку, отчего Шанс сразу представил кучу торговых центров и технопарков.

– Очень плохо, – сказал он, имея в виду объявление и то, что оно сулил.

Карл осмотрелся:

– Мой отец тут когда-то на уборке урожая трудился. Единственная работа, которую он сумел тогда найти. Бросил ее, когда я был подростком. Семья уехала из Миссури, осела в Орегоне. Папа стал собирать фрукты, так и ехал вслед за урожаем, пока мы не оказались в Сан-Франциско.

– Занятно.

– Да уж, – сказал Карл. Он, казалось, разглядывает маленькую птичку с оранжевой шейкой, суетящуюся на верхушке умирающего дерева. – Он не слишком меня любил.

Шанс счел, что старик все еще говорит о своем отце, и ответил:

– Подозреваю, и мой тоже, скорее всего.

Антиквар проводил улетающую птичку взглядом.

– Вы же доктор. Вроде бы должны быть из хороших парней.

– Ну, меня порой заносило.

Карл кивнул и опустил стекло со своей стороны; их безумный побег из города, по-видимому, привел лишь сюда, к воспоминаниям о родительских разочарованиях на буколическом юге.

– Ну так… – сказал Шанс, но старик стал внезапно нем, как камень, и не осталось ничего, кроме жужжания насекомых да слабого запаха апельсиновых деревьев и шалфея в сухом неподвижном воздухе. Шанс попробовал еще раз: – Ну так…

– Я знаю, о чем вы думаете, – сказал ему Карл, – но ничего больше мы сделать не сможем. Если он тут, то все поймет. И либо придет, либо нет.

– И сколько времени мы будем ждать? – спросил Шанс. Он обнаружил, что присоединился к старику и тоже смотрит в сторону деревьев.

– А вот это самое сложное.

На самом деле прошло, вероятно, не более пяти минут, прежде чем из травы, будто россыпь картечи, взметнулось к небу несколько перепелов, и большой человек двинулся навстречу машине из густых зарослей – оттуда, где старый дом возвышался среди деревьев; громила шел вниз вдоль дороги, одетый так же, как в первую встречу с Шансом, в военную армейскую куртку поверх черной футболки, штаны-карго и армейские ботинки, шнурки которых мотались в пыли из стороны в сторону, и подошел к машине со сторону доктора, и пожелал узнать, как дела. Спросил об этом так, словно с момента их последней встречи не случилось ничего примечательного.

Шанс вдруг понял, что появление Ди растрогало его сильнее, чем он мог вообразить.

– Наверно, следует спросить, как твои дела.

На лице здоровяка виднелось грязное пятно. В манжеты штанов набилась листва, за шнурки цеплялись веточки.

– Со мной все хорошо, – сказал Ди.

Тем они и ограничились, и Шанс с Карлом вышли из машины, и Ди увел их обратно под деревья, откуда Шанс в деталях разглядел громадный викторианский дом, какие строили переселенцы с восточного берега, едва появившись на западе, куда они бежали от разнообразных и всевозможных историй своего прошлого, чтобы растить апельсины и авокадо, миндаль и грецкие орехи. Особняк обрушился в тяжелые времена вместе со своими многочисленными дверьми и окнами, забитыми фанерой, и целой секцией крыши, но даже перед лицом таких напастей сохранял какое-то упрямое достоинство. Это говорит кое-что о людях, которые его выстроили, подумал Шанс, и ему немедленно вспомнились модели Жана-Батиста, ожесточенные и безумные, и свет в их глазах.

В какой-то момент местной непростой истории здесь произошел пожар, который стал последней каплей и привел к тому, что участок решили продать одному из, без сомнения, множества страждущих застройщиков. На многие мили вокруг это было последнее имение такого рода, и уж конечно, строительные компании кружили вокруг него, будто акулы вокруг останков существа, куда более крупного и грандиозного, чем они сами.

Судя по виду этого места, оно уже давно пребывало в запустении: обугленное дерево скрывалось под молодым кустарником, полевыми цветами и побегами деревьев. Тут обитало небольшое сообщество бездомных обоих полов. Одни, судя по всему, поселились в старом доме, в то время как другие разбили среди деревьев импровизированные палатки. Возле особняка стоял старомодный каретный сарай, на одной двери которого кто-то написал «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ДОМ ПРОСТРАНСТВА И ВРЕМЕНИ», а на другой – «ОСТАВЬ НАДЕЖДУ, ИДИОТ». Некоторые мужчины здесь были, так же как и Ди, одеты в старую военную форму того или иного типа, Шанс счел их бывшими солдатами, сбежавшими или, возможно, на время выписанными из больницы для ветеранов в Пало-Альто, и понял, что находится в одном из злачных мест, о которых по работе читал в медицинских отчетах.

Дариус Прингл, независимо от его боевых заслуг или отсутствия таковых, снискал у остальных обитателей лагеря почтительное отношение: Шанс отметил это, когда их несколько церемонно проводили к старому дивану и раскладному креслу, стоявшим возле побитого жизнью кофейного столика, который кто-то, вероятно, спас с городской свалки и расположил среди деревьев так, чтобы его не было видно с дороги. Сверху натянули кусок камуфляжного брезента в зеленых и коричневых пятнах, создав импровизированную крышу, и, насколько Шанс мог судить по реакции окружающих, это было своеобразное место заседаний.

Ди плюхнулся в кресло. Шанс и Карл заняли диван.

– Ну рассказывайте, – сказал Ди.

И Шанс рассказал.

– Безумная история, док, – сказал Ди, когда Шанс закончил. – Дело дрянь.

Он посмотрел на старика, будто ожидая подтверждения своих слов, тот в ответ посмотрел на него, а Шанс сидел и разглядывал их обоих. Ему подумалось, что солнце стоит теперь почти точно над головой, и произошло это, вне всякого сомнения, хотя бы отчасти по той причине, что Земля вращается вокруг своей оси.

– Ну а что не безумно? – спросил он наконец. Его охватило внезапное желание защититься. Он чувствовал, как подкрадывается истерика, солнечный свет, сверхъестественно яркий, проник через дыру в тенте и жег шею, жег так, что казалось, вот-вот прожжет насквозь, словно Шанса на самом деле тут не было или вот-вот должно было не стать. – Разве не безумно то, что из ничего возникло что-то, или что в один прекрасный день глина встала и начала ходить, или что мы с вами сидим тут сейчас втроем? Разве все это не безумно?

В последние дни он очень мало ел и спал. Носился как угорелый. Скорее всего, подцепил какую-то инфекцию, из-за которой ему постоянно хотелось отлить. Но держался стойко. Противостоял всему на свете, за исключением разве что бесконечной пустоты, и, может, со временем разобрался бы даже с парадоксом Банаха – Тарского, если бы кто-то по указке Ди не сунул ему бутылку со слегка припахивающей водой – попей, мол. То, что он принял ее, не выясняя, откуда она взялась, и даже как следует не рассмотрев содержимое, лишь еще больше подтверждало его нестабильное психическое состояние.

– Чертовски интересный взгляд на вещи, док, – сказал Ди, когда Шанс оторвался от бутылки.

Вблизи она пахла еще сильнее.

– Изумительный, – добавил Карл.

Шанс потер бровь:

– Это к тому, что ты сказал, мол, ситуация безумная. – Он решил выстроить вторую линию обороны для поддержки первой. – А я хочу сказать… разве есть на свете что-то не безумное? Не существующее вопреки всему? Неужели хоть кто-нибудь на самом деле считает, что мы – разумные существа? Да все в мире – это одна дурацкая шутка.

– Мы все понимаем, – заверил его Ди.

– Шлюха и коп, – добавил старик. – Господи, просто как в песне.

– Я совершенно растерян, – признал Шанс.

И чуть не добавил, что член у него горит так, словно туда вставили раскаленный уголек.

– Притормози, – посоветовал Ди. – Давай-ка отойдем на шаг назад, разберемся по порядку.

– Аминь, – сказал Карл.

Альфа и омега

Она действительно хотела помощи. Блэкстоун действительно ее бил. И вот явился Шанс и встрял во взаимоотношения детектива со Вселенной. Проходит сорок восемь часов – и с дочерью Шанса происходят неприятности. Неоднозначные. А на компьютере Шанса появляется всякая дрянь. Уже не столь неоднозначная. Блэкстоун вступает в игру и не может поверить, что это не сработает.

– Блин, ты же доктор, мать твою, – сказал Ди. – Мозг большой, яйца маленькие. Пока все верно?

– Более или менее, – ответил ему Шанс.

Разберемся по порядку, так сказал Ди.

– О ком он не знает, так это обо мне, но тут на него внезапно начинает сыпаться всякое дерьмо. И лежит он на спине в больничке и думает: вот же херня какая. Могу только сказать на это, добро пожаловать в мой мир, сука, но это другая история. Ну он пытается очухаться, и до него доходит, что женушку видели перед массажным салоном с каким-то парнем, который по описаниям похож на тебя, и тут все приобретает серьезный оборот. Она – его замерзшее озеро. Ради нее он вышел на лед. Если что-то пойдет не так, она может нехило ему напакостить. Он, конечно, тоже может ей напакостить, но это не то, чего ему хочется, и он привык, чтобы все у него было на мази. Но теперь нарисовался ты, хрен сотрешь, и он пытается тебя напугать. Больше ему ничего не остается. А в таких делах нужно вести себя по-умному. Слажаешь – и все обернется против тебя. Посмотри хоть, чего сейчас на Ближнем Востоке творится.

Последнее заявление вызвало одобрительное бормотание небольшой кучки обитателей лагеря, которые подошли послушать проповедь.

– Но зачем маскировать все под случайность – спросил Шанс. Он не видел надобности впутывать сюда Ближний Восток, а от зрителей нервничал. – Если Блэкстоун стоит за всем, что произошло с Николь… если у него есть парни, которые цепляют девушек, как говорит Жаклин… и если один из них подцепил мою дочь… зачем тогда понадобилось сперва отправлять ее в реанимацию, а потом вытаскивать оттуда?

Ди задумчиво кивнул:

– Когда-то я выбивал долги. У меня было два правила. Человек, которым я собирался заняться, должен был иметь деньги и осознавать, что, норовя их не отдать, он по сути неправ. Они очень важны, эти два принципа. Ладно. Допустим, ты это я, и ты собираешься выбить из кого-то долг. Ты ни за что не подойдешь к должнику просто так и не скажешь, мол, такой-то хочет его деньги, и, если ты не заплатишь, я тебе ноги переломаю. Так прямолинейно никто не поступает. Мне, на самом деле, всегда нравилось быть любезным. Это малость сводило народ с ума, потому что я перехватывал должника где-нибудь в тихой обстановке, а он при этом не знал, кто я такой. Я – совершенно посторонний человек, должник видит, как я выгляжу, и слегка пугается, но тут я начинаю вежливо с ним разговаривать, и у него это не укладывается в голове, и тут я говорю что-нибудь вроде того, почему бы вам не позвонить такому-то и такому-то. Он очень желает с вами побеседовать. И до должника внезапно доходит, что именно происходит, что я за парень и зачем я здесь, и в девяти случаях из десяти больше ничего не требовалось. Людям очень не хотелось портить со мной отношения. Альтернативный вариант я оставлял их воображению. Но всегда находится кретин, который думает, что крут. Может, он и вправду крут. И что ты делаешь с таким? Ты не утруждаешь себя разговорами, просто однажды ночью хватаешь его, тащишь на стоянку и ломаешь ему ноги. И руки ломаешь тоже заодно. Если сломать обе руки, человек даже задницу подтереть себе не может. Это очень унизительно. Потом ты ждешь, когда он поправится настолько, насколько это вообще возможно, и опять идешь с ним повидаться, и все по новой. Отводишь его куда-то, где вы будете наедине, и просто начинаешь заговаривать зубы. Если ты все провернул правильно тогда на парковке, или где там все это происходило, и было темно, а ты все сделал быстро и жестко, ему будет очень тяжело многое упомнить. У него все расплываться будет. Все, что он действительно знает, так это то, что из него все дерьмо выбили. И тут ты опять появляешься… хорошо если это будет в похожем месте, вроде того, где он уже огреб. Он еще только поправляется потихоньку, ест через трубочку, медсестричка ему зад подтирает, так что он начинает нервничать.

Он тебя не узнает, а ты плетешь какую-то чушь на совершенно банальные темы и, похоже, не собираешься в ближайшее время останавливаться. Он бы рад удрать, но ты не даешь ему такой возможности, хоть и видишь, чего ему хочется, и вот тут и говоришь, мол, может, вам бы следовало позвонить такому-то. И до него внезапно доходит. Он понимает, что произошло, и понимает, почему. А самое важное, он понимает, что ты – тот самый мужик. Он знает, на что ты способен, и знает, что, если не послушается, все повторится снова, и достает телефон и звонит, и тебе никогда не приходится требовать долг напрямую.

Теперь ты видишь, что происходит. Блэкстоун ничего не сказал напрямую, но он показал тебе, на что способен: передозировка, похищение… флаер на твоей машине… очень продуманно, очень осторожно и очень дерзко. Он – реально достойный противник, мужик этот. Мужик моего типа, если уж хочешь знать правду. Жаль, что такая сука. Трюк с флаером… если призадуматься, это же гениально. Он сможет отрицать все, что бы ты ни сказал. Он больной на голову, но этим нужно восхищаться.

Пару секунд они повосхищались.

– И что теперь?

– А теперь мы идем за ним, – сказал Ди, проникаясь идеей.

– А что, если у него моя дочь?

– Ты бы уже знал, – мгновенно ответил он, словно хотел подчеркнуть, будто все его предшествующие выводы были чистой воды домыслами и, вполне возможно, неправдой.

– Я думал, мы только что решили, что она у него.

Ди ответил без малейшей задержки:

– Давай представим, что она у него. Тут может быть два варианта. Он звонит и говорит, что вам нужно потолковать. Но он этого не сделал, поэтому переходим к следующему варианту. Может, ему нужно время, чтобы он успел все подготовить, а ты – вспотеть от страха. Неважно, какую именно тактику он выберет, развязка та же самая: Блэкстоун собирается донести до тебя, что вам нужно поговорить. Он не скажет, что у него твоя дочь. Никто не угрожает вот так, в лоб. Он знает твой образ мыслей, потому что уже ловил тебя на нем, и рассчитывает, что ты поверишь, будто можно все уладить, просто поговорив с ним и пообещав хорошо себя вести. И он будет думать, что ты поведешь себя именно так, ведь таков мир, в котором ты жил, это место, где образованные люди беседуют между собой, и все улаживается. Но весь этот спектакль затеян для того, чтобы поймать тебя в ловушку… Твоя дочь – это приманка: ты идешь на встречу, с которой не вернешься, для этого все затевается. Чтобы тебя грохнуть.

Возможно, он устроит так, чтобы все выглядело как ограбление или еще какая-нибудь хрень. Может, его там даже не будет. Бойфренд вернет твою дочку. Блэкстоун вернется к нездоровым делам, которые его возбуждают, с женщиной, которая тебе нравится. У нас в спецназе это называют идеальной операцией: ты начинаешь работу, выполняешь ее и устраняешься. И никто даже не знает, что ты в ней участвовал. Ты был невидим.

Что еще остается? Предположим, у Блэкстоуна нет твоей дочки. Девочка психанула, сделала плохой выбор. Завела себе какого-то засранца и сейчас с ним. Что тогда с Блэкстоуном?

– Я не знаю.

– Конечно, знаешь. Дочка не дочка… это замерзшее озеро, братишка, твое и его. На случай, если ты не заметил, оно у вас общее. Тебя с этой дамочкой засекли возле массажного салона… вот где главная лажа, док. Вот где альфа и омега.

Шанс на секунду захотел всем напомнить, что он искал не Жаклин, а камеры видеонаблюдения, чего не потребовалось бы, если бы Ди не свернул шею некоему человеку, предварительно схватив его за глазницы. Но потом осознал, что все это действительно звенья одной цепи. Если бы они не выслеживали Блэкстоуна, если бы он сам не отправился в подсобку антикварного магазина к человеку, который чинит мебель, за советом по поводу того, как избавиться от болезненной вовлеченности в жизнь психически больной женщины, а заодно уж можно пойти дальше и взять в расчет тот простой факт, что он, для начала, не оказался бы здесь, если бы не надеялся смягчить финансовые потери от рухнувшего брака, продав великолепный французский гарнитур, который покупать-то глупо было… и так далее, и так далее, до того самого момента, где Ди убил человека, и момент этот становится лишь еще одним слоем луковицы, которую лучше не обдирать, а задать более уместный вопрос: что будет дальше?

– Давай начнем с того, чего дальше точно не будет, – сказал Ди. – Я – это ты. Я не хочу ждать, пока он подготовится, и чертовски уверен, что в этот мотель ходить не надо. Я не доверяю посредничеству этой дамочки. Я иду прямо к нему, а она мне ни к чему, вместе с тем, что у нее есть или чего у нее нет, или, может быть, с тем, что она себе лишь вообразила. Я звоню ему вот с этой штуки. – Он вытащил из кармана куртки телефон и положил его на стол между ними. – А потом скидываю ее где-нибудь в подворотне. Ты звонишь ему вот с этой трубы… а это, братан, уже совсем другое дело.

– Господи помилуй! Ты взял телефон того парня.

Здоровяк пожал плечами:

– Он у него из кармана выпал. Я посмотрел, что это такое. Почему было не взять?

– Но разве копы его не ищут? Не отслеживают звонки… или что там они еще делают. – Теперь он думал о рапортах Блэкстоуна.

– Нет. Это одноразовая труба, позвонил и выбросил. Покупаешь симку с каким-то количеством оплаченных минут на фальшивое имя и избавляешься от нее, когда они закончатся. Зайди как-нибудь в неблагополучный район, там они на каждом углу продаются.

Шанс не нуждался в дальнейших доказательстах. Он вполне мог вообразить эту грандиозную систему, при помощи которой обитатели преступного мира могли худо-бедно поддерживать связь в предвкушении наступающей темноты.

– Я тоже такими пользуюсь, если пользуюсь вообще, – сказал Большой Ди и вытащил из кармана куртки такой же телефон, как на столе. – Копы не будут этим заниматься, но он будет. Блэкстоун думает, что ты можешь причинить ему неприятности, но все еще считает, что держит над тобой верх. Но тут поступает звонок с этого номера, – Ди показал глазами на телефон. – И он понимает, что это ты… Пристегивай ремни – вот все, что я могу сказать. Скорость убивает.

Шанс посмотрел на трубку с каким-то ужасом.

– И что, мать его, я скажу?

– Скажешь, что хочешь назад свою дочку. Скажешь ему, что это ты хочешь встретиться, хочешь меняться… ты можешь его уничтожить, но предпочитаешь переговоры.

– Ради дочери.

– Он никогда не признается, что она у него. Возможно, просто скажет, что вам нужно поговорить, а ты скажешь, мол, хорошо… поговорим, когда я буду знать, что она цела, и поставишь ему временные рамки. Мол, если не услышу ничего от нее в следующие шесть часов, возьму все, что у меня на тебя есть, и пойду к парням, на которых ты работаешь. Это блеф, но начало неплохое.

Время в Церкви Большого Ди замерло, пылинки, будто какие-то карликовые небожители, описывали круги под драным тентом. Наконец Шанс вынул из кармана бумажник и извлек визитку, которую дал ему детектив Блэкстоун. Там же, в бумажнике, была и фотография дочери. На ней Николь сидела на карусели в маленьком парке в Камбрии, где они всей семьей снимали домик как-то летом, во времена куда более счастливые, чем нынешние, и Шанс какое-то время разглядывал снимок, а потом положил на стол собственный телефон и взял тот, что принадлежал покойнику. Трубка оказалась тяжелее, чем мог вообразить Шанс, тяжелее, чем что бы то ни было.

– Нам об этом в больнице говорили, – сказал он, держа ее так, словно был младшеклассником и принес на продленку, чтобы показать другим детям. – Насчет номера, на который звонила моя дочь… Это был один из таких телефонов.

Остальные сидели и смотрели на него.

– Верно, – сказал Большой Ди.

Folie à deux [63]

И вот из-за всего того, что произошло, под влиянием логики здоровяка (иначе говоря, под воздействием высокоинтеллектуального и харизматичного, но психически нестабильного индивида) Шанс набрал номер, Блэкстоун ответил после третьего гудка, говорил с придыханием и, пожалуй, более высоким голосом, чем помнил Шанс, и тут более или менее одновременно произошло сразу несколько вещей. Словно несколько объектов определенного типа сошлись в одной и той же точке времени и пространства: пример совпадения, как оно есть, того самого явления, о котором они с детективом как-то поспорили в «Маленькой тайской хижине». Шанс произносит: «Я хочу назад мою дочь», – и не успевают эти слова сорваться с его уст, как на его собственный телефон, лежащий на столике, приходит сообщение, – Шанс заподозрил, что приблизительно так же появились когда-то на стене огненные письмена, поносившие некого вавилонского царя [64]. В случае Шанса автором послания была его бывшая жена, Карла, написавшая просто: «Она вернулась».

Блэкстоун ничего не сказал, но и не сбросил звонок. Так же, как Шанс. Их мобильным соединением, казалось, овладела какая-то особо зловредная форма белого шума, под воздействием которого Шанс впал в добровольное онемение, вынужденно анализируя то, что написано в «Справочнике по диагностике и статистике психических расстройств» об индуцированных психозах, и тут еще внезапно осознал, что Карл Аллан прав, что это всего лишь история шлюхи и копа, а все остальное… все, из-за чего он сейчас звонит по телефону покойника… его глоссолалия в Церкви Большого Ди… можно с успехом списать на то, что Шанс оказался под двойным влиянием, попал между магнитными полюсами Громилы Ди и Жаклин Блэкстоун.

Он уже хотел просто повесить трубку, когда Реймонд, возможно ощутив его экзистенциальный кризис, заговорил:

– Слушай меня, крученый мелкий хрен. У меня нет твоей дочки, и я ее не бил, но теперь это сделаю.

За этим последовало странное шипение – такое, по мнению Шанса, мог издавать кислородный баллон. В крохотной кухоньке дока Билли он привык к такому звуку, и Шанс догадался, что Блэкстоун с коллапсом легкого тоже обзавелся баллоном, во всяком случае на какое-то время.

– Ты же не хочешь, чтобы это произошло, – продолжил детектив. – Так что лучше бы тебе ехать прямиком туда, куда я скажу, и лучше бы одному. У меня тут есть кое-кто, кто просто умирает от желания с тобой поговорить, и это не фигура речи.

До Шанса донесся приглушенный голос Жаклин Блэкстоун:

– Прости, Элдон, я не знала. Он сам все выяснил. Он знает. Сделай то, что он тебе говорит. – Речь прервалась, потом раздалась снова: – Пожалуйста. Он говорит серьезно.

Снова встрял Реймонд:

– Вот как все будет дальше, Элдон. Нам втроем нужно поговорить, прояснить кое-какие детали, и если ты будешь все делать и говорить правильно...– пауза, слабый свист аппарата, – тогда, возможно, ты снова получишь возможность встать в ряды засранцев, которые спят со своими пациентками. А если нет, я тебя уничтожу. Уничтожу и как профессионала, и как личность. Я уничтожу твою семью. – Он сделал многозначительную паузу, чтобы до Шанса получше дошло. Тот ждал. – Мы в мотеле. Знаешь в каком?

Шанс знал.

– Я так и думал. А теперь я скажу тебе кое-что еще… это маленькое приключение, в котором ты поучаствовал еще студентом… мы оба знаем, о чем я. Могу поспорить, у тебя до сих пор есть связанные с ним бумаги… запретительный приказ, судебные документы… По мне ты один из тех дотошных уродов, которые запирают такие вещицы в сейфе и хранят их. Я хочу, чтобы ты взял эти документы и привез с собой. – Снова повисла пауза. – Для обмена. Теперь так, ты сейчас где?

– В Пало-Альто.

– Даю тебе два часа. И еще одна вещь, очень важная. Приезжай один. Я узнаю, если будет еще кто-то. И тебе не понравится то, что потом случится.

Шанс попросил о трех часах.

– Что за три часа? – спросил Ди, когда ему вернули телефон.

Шанс, как смог, повторил все, что сказал Реймонд Блэкстоун своим новым неприятным голосом.

– Он реально все это сказал? – спросил Ди.

Шанс, надеясь, что ему удастся сдержать тошноту, лишь кивнул.

– Это все никуда не годится, херня полная. Что я тебе говорил? Звонишь ему с этого телефона…

– О телефоне вообще речи не было, – сказал Шанс, перебивая. – Он его даже не упомянул. Даже в уравнение не вошел.

– Да, потому что эту часть ты просрал, – сказал Ди.

Шанс схватил со стола свой телефон и еще раз вывел на экран сообщение Карлы. Протянул его громиле:

– Это, на случай, если ты не заметил, пришло только что. Как раз когда я звонил Блэкстоуну. Моя дочь вернулась.

Прежде чем отдать телефон, Ди изучил текст на экранчике, казалось, новость его особо не удивила.

– То, что она объявилась, не доказывает, что он ни при чем. Сам подумай.

– Это сообщение от моей жены, Ди. Дочь вернулась. Она никогда у него не была.

– Думаю, ты упускаешь самое главное, док.

– Самое главное – это то, что моя семья теперь в опасности. А раньше она в опасности не была. Это мы устроили. Этот урод хочет только свою женщину, и все.

– А ты, значит, нежелательный свидетель?

Шанс хранил молчание.

– Все происходит в точности как я говорил, док, он зазывает тебя на встречу, с которой ты не придешь.

– Нет, ты опять упускаешь самое главное. Мне нужно только, чтобы моя дочь была в безопасности, а теперь она под угрозой. Я минуту назад в этом убедился. Я не участвую в том, что мы с тобой сделали тогда ночью в переулке, Ди. Я не участвую в охоте на плохих парней.

– Я думал, ты хочешь спасти эту женщину.

– С тех пор я стал лучше понимать, что происходит между ней и ее мужем… и почему врачам моего профиля не стоит входить в положение своих пациентов.

– Поздновато ты одумался.

– Да, и спасибо за звонок с этого телефона, вот теперь-то я в полной жопе.

– Ты не в жопе.

– Еще в какой!

– Узко смотришь, мужик. Позволь я расскажу тебе короткую историю. Вторая боевая командировка в Гиндукуш…

– Дариус, – сказал Шанс, чувствуя, как его захлестывают ярость, безысходность и ощущение обреченности, – при всем моем уважении, дружище… я читал твою медкарту. Ты никогда не был в Гиндукуше. Ты никогда не был на Ближнем Востоке. Ты вообще не служил в армии, Дариус.

Под деревьями стало очень тихо. Старый торговец антиквариатом принялся внимательно изучать землю у себя под ногами и замолчали даже насекомые.

– Есть две вещи, – сказал Большой Ди, не сводя глаз с Шанса. – Это все эмоции. Ты напуган. Ты в центре адреналинового выброса. Времени достаточно. Я могу научить тебя, как действовать и как думать, но есть и вторая вещь, и тут я хочу внести ясность. Если ты еще раз назовешь меня Дариусом, я тебя ударю. Прямо в лицо.

– Понял, – сказал Шанс.

– Соберись, – сказал Ди, а потом рассказал историю, что-то о том, как во время операции «Рейнджеры» случайно встретили старика и мальчика.

Без сомнения, она должна была проиллюстрировать двойственность морали в сочетании с бесповоротным выбором в боевых условиях, и оканчивалась плохо, но Шанс не слушал. Он думал о бесповоротном выборе, который привел его сюда, о том, что, скорее всего, настала последняя минута, когда еще можно обратиться в полицию, и о том, как все может обернуться: развалившаяся карьера, конец Жаклин, дочь в более или менее постоянной опасности. Но думал он и о том, что совсем недавно сказал Блэкстоун… мол, если только он будет говорить и делать правильные вещи… да еще о словах Жаклин, что Реймонд переменился, выходит на пенсию, хочет уехать… Он спрашивал себя, разве все это вместе взятое не говорит о патовой ситуации между ними двумя, Блэкстоуном и им самим, в которой можно избежать дальнейшего кровопролития? Он задал этот вопрос Ди, когда показалось, что его история подошла к концу, но здоровяк лишь мотнул головой с гротескной татуировкой на макушке.

– Ты знаешь, зачем это нужно? – спросил Ди. – Чтобы ты помчался к нему сломя голову с копиями какой-то древней обличительной макулатуры, о которой он, как мы прекрасно знаем, в курсе? Ради двух целей. Он дает тебе надежду, что ты все еще сможешь выйти сухим из воды. Но на самом деле на месте происшествия копы найдут макулатуру и тебя. Мертвого. Все будет выглядеть так, будто тебя кто-то шантажировал или пытался шантажировать, но дело не выгорело. И на том дело закроют.

Точно, подумал Шанс, именно так все и будет выглядеть, и впервые за долгое время он вспомнил о Майре Коэн, о ее насильственной смерти, которая так и осталась нераскрытой.

– Я просто хочу поступить по-умному.

Ту же самую банальность он сказал Жаклин.

– Поступай по-умному, если тебе хочется, но дело тут вот в чем. Ты либо встречаешься с ним сейчас лицом к лицу, либо поворачиваешься к нему задницей и молишь Бога, чтобы тебе повезло, чтобы он отступил, чтобы ты мог просто снова стать тем, кем был раньше.

Шанс вздохнул. Он всегда считал, что знает, кто он есть. Но из-за недавних событий засомневался в этом.

– По моему скромному мнению… – сказал Ди, – об этом в любом случае бесполезно спорить. Этот мужик знает, где ты живешь. А хорошая новость в том… что ты еще можешь заказывать музыку.

– Он уже заказал ее, Ди. Я должен приехать в мотель. Один.

– Этого не будет.

– Он сказал, что узнает, если я не послушаюсь.

– Слушай меня… звонок с этого телефона – это несколько очков в твою пользу, знаешь ты об этом или нет. Придет пора ими воспользоваться.

– Если я сейчас ему позвоню, он узнает, что я не один. И даже, наверно, в общих чертах догадается, с кем.

– И что он сделает – полицию вызовет? Кроме того… Ты позвонишь не отсюда. Позвонишь, когда мы уже приедем на место. Вызовешь его из номера, а потом уж предоставишь мне со всем разбираться. – Он вытащил из внутреннего кармана армейской куртки плоский обоюдоострый клинок и положил его на стол между ними. – Поверь мне, братан. На данный момент не ты рулишь ситуацией. Он рулит.

И служки Церкви Большого Ди, насельники Дома Пространства и Времени, разразились финальным хором, выражающим согласие.

Неотъемлемой особенностью индуцированного психотического расстройства (folie à deux) является бредовая идея, которая развивается у здорового индивида, вовлеченного в близкие отношения с другим индивидом (по психологической терминологии «индуктором» или «доминантным лицом»), уже страдающим тем или иным психозом, который держит верх в отношениях и способен таким образом постепенно встраивать в свое наваждение изначально здорового, но более пассивного человека.

Шанс посмотрел на нож.

– Это тебе, – сказал ему Ди, подразумевая оружие. – Из того, что разбираться с этим уродом придется мне, вовсе не следует, что ты даже не вспотеешь.

Путь клинка

Народ Дома Пространства и Времени был не настолько далек от Всемирной паутины, чтобы существовать офлайн, поэтому вслед за быстрым приказом на стареньком кофейном столике бок о бок встали два ноутбука… Google Earth и YouTube на мониторах… вид из космоса и с улиц на мотель «Голубой дельфин», расположенный в северной части Оушен-бич, там, где Грейт-хайвей сужается и сворачивает, вливаясь в Пойнт-Лобос-авеню, а та вьется по горе вверх к Национальной зоне отдыха «Золотые Ворота» с парком на Лэндс-энд и близкими синими волнами Тихого океана. Перед мониторами расположился Большой Ди, великий безволосый Будда в военной форме, его пальцы летали над клавишами, маленькие темные глаза метались от экрана к экрану.

– Вот тут что-то интересное, – сказал кто-то.

– Вас понял, – сказал Ди и представил говорившего как орудийного сержанта Эрнандеса.

Последний привлек их внимание к участку берега в непосредственной близости от мотеля, где ресторан «Дом на скале» и площадка «Камера-обскура» расположились за лестничными маршами и бетонными площадками: те карабкались на вершины обрывающихся в море крутых утесов со старыми городскими банями на севере, и вокруг них, да еще пешеходных маршрутов по Лэндс-энду, под руководством Большого Ди и стал формироваться план.

Начать предполагалось с того, что Ди и Карл разведают местность, а Шанс в одиночестве последует за ними. Так они хотели выманить Блэкстоуна из мотеля и встретиться с ним там, где решит Ди. Нужно было создать у детектива впечатление, будто Шанс надеется на перемирие или, во всяком случае, хочет на него надеяться. Требовалось убедительно изобразить – несмотря на безрассудство, с которым Шанс воспользовался телефоном покойника, – что мнение Реймонда о нем как о человеке, живущем в наивном мире, абсолютно верно. И наконец, план брал в расчет множество затененных закоулков, в одном из которых будет ожидать Большой Ди – молчаливый, как апоплексический удар, серьезный, как сердечный приступ.

Именно орудийный сержант добавил последний штрих, поэтичный показушный жест. Что до мнения Шанса, то его никто не озаботился спросить. Дело обрело собственный импульс, Шанса подхватило и понесло. При этом нельзя было сказать, что сам он отрекся от последних прозрений или надеялся на какой-то более приемлемый исход. Так что, пока Ди с напарником исследовали темные углы, доктор потихоньку прорабатывал свой вариант, где все было связано с выманиванием Блэкстоуна из номера. Ди полагал, что Шанс таким образом продемонстрирует свою наивность. Шанс же считал, что эта трещина в стройной системе взглядов, сквозь которую может проникнуть свет, не имеет ничего общего с наивностью, но не собирался распространяться на эту тему. Вот так он и обнаружил себя на открытой площадке среди деревьев, в руке – тупой «учебный» клинок, а напротив стоит Большой Ди – пугающая картина, даже если знать, что все происходит понарошку.

Это был последний нюанс в плане Ди, его подготовки к, по общему признанию, сомнительной, но все же вероятной (на войне случается всякое, в том числе и самое поганое) возможности того, что Шанс окажется на близком расстоянии от Блэкстоуна, на весах будут жизнь и смерть, все пойдет не так, и ему придется нанести смертельный удар.

Их движения строились на последовательности ударов, каждый из которых был направлен на жизненно важный участок тела и потенциально являлся смертельным. Шанс овладел если не на мастерском, то хотя бы на зачаточным уровне тремя такими ударами – «тремя из девяти», как не уставал повторять Ди, – две пары их ботинок шаркали по земле, и Шанс впервые за сорок девять лет жизни ощутил собственную пирамиду силы.

При нанесении всех трех ударов использовался, по словам Ди, «обратный хват» – когда нож зажат в кулаке лезвием к себе. Как он сказал, хороший хват, скрывающий оружие. Когда рука опущена вдоль тела, как во время ходьбы, очень легко уложить лезвие вдоль внутренней стороны запястья и предплечья, сделав его невидимым для приближающегося противника; при таком сценарии первый из трех ударов может быть особенно эффективен, потому что он наносился ниже уровня взгляда, вдоль паховой складки и в верхнюю часть бедренной артерии. Из него вырастал второй, когда рука поднималась в психопозицию, как это назвал Ди, и быстро била вниз, метя в мягкую подключичную область, чтобы пронзить дугу аорты над сердцем. Хотя каждый из ударов мог нанести фатальную рану, в комбинации они были особенно смертоносны, обрывая жизнь за считаные секунды, – тело истекало кровью с обоих концов. И под конец следовал, в терминологии Ди, «удар на миллион» – одиночный летальный выпад в грудь примерно на уровне второй пуговицы рубашки, при котором, как и при остальных, следовало держать нож обратным хватом, психоудар вглубь и вниз, опять же нацеленный на дугу аорты.

По словам Ди, у такого приема существовал ряд преимуществ, непоследним из которых было, по его характеристике, распределение жидкостей. Взрезать бедренную артерию – дело грязное. А вот при ударе в грудь и предположительном наличии на жертве рубашки и майки можно рассчитывать, что с клинком в рану попадет некоторое количество ткани. Тогда, если удар нанести точно, а лезвие удержать, скажем, на пару секунд, в системе уже не будет достаточного давления, чтобы вытолкнуть кровь на существенное расстояние. Недостатком же этого приема, особенно для новичка, является то, что его следовало наносить с большой силой, чтобы пробиться в грудную полость, и точностью, чтобы попасть в цель. Даже не самый меткий выпад в пах почти наверняка приведет к тяжелой ране, а вот «удар на миллион», нанесенный неверной рукой и без полной самоотдачи, может обернуться катастрофой.

И понеслось… проходили минуты, пот бисеринками выступал у Шанса на лбу и сбегал вниз, а Большой Ди все время стоял перед ним, терпеливый, как Иов, с изумительно быстрыми руками, легкий на ногу, и при желании можно было по-новому оценить недавнее ночное происшествие в переулке, поняв, как ничтожны на самом деле были шансы горе-грабителей перед размером, скоростью, опытом и мощью, которые являл Большой Ди в движении.

Шанс не мог вообразить, как в действительности потрошит другое человеческое существо способами, которым пытается его обучить здоровяк, но в остальном получал от тренировки удовольствие. Вначале ему не хотелось вставать, но теперь он не желал садиться. Он начал ценить движение как инструмент, помогающий привести в порядок мысли, не говоря уже о реальности, хотя в какой-то момент – ближе, как ему показалось, к концу тренировки, он позволил любопытству взять верх и спросил о своих шансах… о своих фактических возможностях провести хоть какой-то прием в реальном времени реального мира, о том, сможет ли он на самом деле поразить цель.

– Ты же только что сделал это сто раз подряд.

– Я спрашиваю про стрессовые условия. В смысле какие у меня шансы в реальной жизни.

– Гамлета знаешь? – спросил Ди.

Вот уж кто не уставал удивлять!

Шанс подтвердил, что знает.

– Ну, – сказал ему Ди, – тогда ты в курсе дела. Когда придет время, доверься своей подготовке. Делай, что тебе сказали. А станешь психовать – тебе кранты.

Когда они закончили, или, во всяком случае, пришло время завершить тренировку, здоровяк собрался, разместил метательные ножи с внутренней стороны куртки, пистолет – в кобуре, подвесил у пояса раздвижную дубинку, а Шанс вооружился шестидюймовым обоюдоострым кинжалом, которым теперь теоретически умел пользоваться – если до этого действительно дойдет, – когда они покончили со всем этим, то выдвинулись из Дома Пространства и Времени: Шанс, Карл и Ди сперва в мебельный магазин и за машиной Шанса, а потом в Лэндс-энд, теперь уже на двух автомобилях… выкатили из переулка на задах мебельного… в последнем золотом сиянии послеполуденного света, воины-крестоносцы, обрушившиеся на ничего не подозревающий мегаполис.

Шанс и камера-обскура

Карл и Ди отправились в сторону «Голубого дельфина», а Шанс тем временем поехал к себе на квартиру за старыми бумагами. Ди возражал против того, чтобы брать их с собой, но Шанс думал иначе. Он ехал по улицам своего города, одновременно знакомым и невыразимо странным, ошарашенный, охваченный немым изумлением и не понимая, как дошло до того, что артефакты его психического расстройства не остались в прошлом, несмотря на прошедшее время и ту энергию, с которой он этого добивался, а стали последней нитью, еще связывающей его со сколько-нибудь узнаваемой версией жизни на планете Земля, даже теперь, когда тонкий клинок бритвенно-острого кинжала Большого Ди лежит рядом с ним на пассажирском сиденье.

Он сложил документы в небольшую кожаную сумку на молнии и вернулся в машину. Вестей от Большого Ди еще не было. Три часа, о которых он договорился с Блэкстоуном, только подходили к концу, когда он свернул к Грейт-хайвей. Конечно, вокруг было много людей. Он смотрел на них, проезжая по улицам, одновременно знакомым и чужим. Большинство ехали в автомобилях, но кое-кто шел пешком, люди мотались туда-сюда: серферы, покончившие на сегодня со своим занятием, собачники, последние пляжники… жизнь шла… можно ли сказать, своим чередом? Один лишь Господь знал, что за страсти, катастрофы и любовные хитросплетения скрывались в потаенных уголках сердец этих людей под масками прозаической внешности, что за танец суждено было в итоге станцевать каждому из них, проложив сквозь время путь от рождения до смерти, чтобы в один прекрасный день предстать перед вратами рая. Или не рая. И тут зазвонил телефон.

– Вроде все в порядке, – сказал ему Ди. – Ты где?

Шанс ответил.

– Расклад такой, – начал Ди, и оказалось, что расклад довольно приличный. Мотель стоял чуть в стороне от побережья, но довольно близко к зданиям, которые они рассматривали: «Дому на скале» и «Камере-обскуре», – и Ди спросил Шанса, знает ли он их, тот ответил, что прекрасно знает, что «Дом на скале» это и есть стоящее на скале прямо над морем строение, а «Камера-обскура» расположена сразу за ним, это такое сооружение поменьше в виде гигантского фотоаппарата с маленькой красной пирамидкой на крыше – когда туда поднимаются туристы, то могут увидеть все вокруг в несколько измененном виде, а Ди сказал, что именно там он проверил углы и линии визирования, что вокруг на улице полно парковок, и если Шанс сможет вытащить Блэкстоуна туда, а точнее, дойти с ним по дорожке, ведущей к «Камере-обскуре», хотя бы до первого поворота, то дело будет сделано, завершившись падением с шестидесятифутовой высоты вниз, прямо в воду на скалы.

Шанс спросил, видел ли Ди детектива, или Жаклин, или их обоих.

– Ответ – нет, – сказал Ди. – Но я с объекта глаз не спускаю, и мне виден номер, о котором она тебе говорила. Это такой старомодный мотель. Отдельный домик, никаких примыкающих стен. Занавески задернуты, но напротив припаркована «Краун Виктория» и еще одна машина, которая вполне может принадлежать дамочке. А еще во дворе стоит черный «мерседес», и я видел, как минут десять назад из задней двери вышел какой-то мужик с ведерком для льда. Он выглядит как близнец того ушлепка, которого я грохнул. Игра началась, братан.

Даже ведя автомобиль, Шанс почувствовал напряжение, зарождающееся где-то под коленками и расползающееся по всему телу.

– План неплох, – сказал ему Ди. – Погода испортилась как раз вовремя, так что там, где нужно, народу много не будет, но место от этого общественным быть не перестанет. Если ты его выманишь, я, возможно, сумею разгадать его игру. Он не придет один, но постарается создать впечатление, что с ним никого нет… может, это даст мне секундочку наедине с теми засранцами, которые за ним притащатся.

Вдали вырос «Дом на скале» – блеклая махина над серыми, как асфальт, морскими водами.

– Как понял меня?

Шанс понял.

– Отрасти глаза на затылке, док. Ветер меняется… не жди, не будь принимающим. Ты готов звонить?

Шанс сказал, что да, сворачивая к Оушен-бич; с Тихого океана дул ветер, доносящий мелкие соленые брызги до самой автострады, и они смешивались с туманом на лобовом стекле автомобиля. Он включил дворники в самом медленном режиме и снова услышал голос здоровяка:

– Рискни, братишка.

Шанс позвонил Блэкстоуну.

– Она тебя сдала, приятель. – Он услышал свои слова, и собственный голос показался ему каким-то чужим. – Тебе нет смысла меня убивать, потому что есть еще одна вещь, за которую тебе придется мотать срок. А тебе придется, можешь мне поверить.

– Это кто, вообще? – спросил Блэкстоун.

– Это я, – сказал ему Шанс.

Несколько секунд на линии было тихо.

– Бога ради, – сказал Блэкстоун, – ты что, свихнулся?

Шанс продолжил:

– Для всех нас есть только один выход – идти вперед и не оглядываться.

– Выход из чего?

– А это значит, что я отдам тебе то барахло, о которым ты просил, а ты отдашь мне то, что у нее с собой.

– Ты где?

– Напротив «Дома на скале».

Он слышал дыхание Блэкстоуна.

– Хватит уже страдать херней, – сказал Блэкстоун и повесил трубку.

Шанс звонил с телефона покойника, а его собственный лежал на пассажирском сиденье, оба были на громкой связи, поэтому Ди все слышал.

– Он отбился, – сказал Шанс.

– Ты все сделал круто, теперь диктуй условия.

Шанс снова позвонил:

– Жду тебя перед рестораном.

– И зачем мне туда идти?

– А затем, – сказал Шанс, – что у тебя, наверно, хватит ума понять, почему я не пойду в номер, так что я намерен сесть на улице и вызвать полицию, и, возможно, мы оба погорим, ведь сейчас моя дочь в безопасности, а это именно то, что меня волнует, и то, чего я добиваюсь.

Блэкстоун ничего не сказал.

– Мы разберемся с этим сегодня, так или иначе.

– А твой дружок, который ножи метает, он тоже в деле? С ним-то что будет, если приедут копы?

– Какой дружок?

– Да ладно.

– Будешь ты, буду я. Все.

– Да ты крутой мужик!

– Это все, что я смог придумать.

Он услышал, как рассмеялся Блэкстоун. Хохот быстро прервался кашлем. Шансу было слышно, как тихонько шипит кислородный баллон.

– А с чего бы я вдруг стал доверять тебе, крутой мужик?

– Тут общественное место. Мы встретимся у всех на виду. Скажем друг другу, что следует, обменяемся тем, чем надо. Я принес то, что тебе нужно.

– Ну это ты так говоришь.

– Я могу точно сказать тебе, где я. Я на тротуаре южнее ресторана, на том месте, где начинается дорожка к «Камере-обскуре».

После этих слов снова на некоторое время повисло молчание.

– Мне хотелось бы узнать, – наконец сказал Блэкстоун, – как персонаж вроде тебя умудрился прожить так долго. – И, не дожидаясь ответа Шанса, снова повесил трубку.

Шанс так и не понял, договорились они или нет.

– Это, блин, было круто, – сказал Ди.

– Откуда ты знаешь?

– Он придет. Уж поверь.

Шанс припарковался более или менее там, где якобы уже стоял во время разговора с Блэкстоуном, и вышел из автомобиля. В лицо хлестал резкий и холодный ветер; как и предсказывал Ди, народу вокруг было очень мало. День превращался в один из тех, когда свет и без того клонящегося к закату солнца приглушает надвигающийся туман. Воздух был сырым и промозглым, слышались крики чаек и то, как беснуются на невидимых за влажным сумраком скалах среди разбивающихся волн тюлени и морские котики. Шанс наблюдал, как молодая чета, закутанная так, словно готовилась к исполнению рождественских гимнов на морозе, пробирается в ресторан, и тут почувствовал, как в кармане завибрировал мобильник.

– Мы на месте, – сказал Ди. – Я возле мотеля. Твой приятель сел в «Краун Вик», из его номера вышли еще два парня и залезли в черный «мерседес».

Шанс спросил, видит ли Ди Жаклин, но Ди не видел.

– Одни мужики. Тут затевается какая-то игра, но я в ней тоже поучаствую. А ты иди себе на свое место и там стой.

– Вас понял, – сказал Шанс.

– Молодцом. Я займусь теми, кто в «мерседесе», думаю, они сделают первый ход. Твой друган – показушник, но, говорю тебе, если встретишься с ним наедине и заметишь какое-то движение, не жди. Бей первым. Доверься своей выучке, бей «удар на миллион», перебрасывай его через перила, разворачивайся и дуй в парк на Лэндс-энд. И найди Карла.

«Серьезно?» – хотел сказать Шанс, но, прежде чем успел это сделать, Большой Ди снова заговорил:

– Ну давай, братан.

А что тут еще можно было сказать? Здоровяк повесил трубку. Шанс остался один. Прошло совсем немного времени, и в поле зрения появилась «Краун Виктория». Он наблюдал, как она подъезжает и паркуется. Потом увидел, как оттуда выходит Реймонд Блэкстоун. Все это происходило на самом деле.

Шанс надеялся, что детектив прихватит с собой дипломат или сумку с компрометирующими материалами, в существовании которых уверяла его Жаклин, да ведь и сам Блэкстоун что-то говорил об обмене… но он вышел из автомобиля с пустыми руками. Даже без кислородного баллона, но Шанс знал, что, возможно, детективу уже не надо всюду таскать его с собой. Пришла мысль: не исключено, что у Блэкстоуна не пустые карманы, что компромат, о котором говорила Жаклин, может храниться на электронном носителе. Бывают ситуации, когда нужно во что-то верить. Стандартный совет, который дают неизлечимо больным.

У самого Шанса, конечно, был его товар, старые бумаги в кожаной сумке. Ди говорил, что надо лишь сделать вид, будто они тут, но теперь это был его собственный план, невысказанный, но выкованный в надежде план, и Шанс даже и не притворялся. Он не знал, где Ди, не видел никаких черных «мерседесов». Предполагал, что любые отклонения от согласованной схемы огорчат его друга, но знал также, что сейчас его время. Воображал торжество разума и путь к взаимопониманию.

И вот он по-прежнему стоит там, где обещал стоять, и между ним и Блэкстоуном от силы каких-то пятьдесят ярдов, и сердце бьется так громко, что за его стуком едва слышно море. Поблизости – какая-то строительная техника, экскаватор и небольшой смеситель для цемента, там идет ремонт стены, которая тянется вдоль пешеходной дорожки, чтобы защитить гуляющих от падения, и все это находится примерно посередине между Шансом и Блэкстоуном. Часть парковки занята оборудованием. Шанс остановился возле ресторана, но Блэкстоун притормозил дальше, к югу от техники, и странность в том… в том, что он все еще там, все еще стоит возле своей машины. Именно оттуда он должен начать движение навстречу, да только вот не начинает. Он что, ждет, когда Шанс подойдет к нему? Он вообще знает, что доктор тут? Шанс обдумывает, не помахать ли ему детективу, но, учитывая обстоятельства, это кажется абсурдным, поэтому он так и стоит с кожаной сумкой на плече и принадлежащим Ди ножом с обоюдоострым лезвием в кармане брюк, которые Ди оснастил такими же маленькими проволочными петельками, как у Карла, так что, когда и если Шанс полезет в карман за ножом, тот выскользнет свободно, но на самом деле он ничего подобного делать не намерен.

И вот, кажется, Блэкстоун замечает Шанса и идет вверх, в его сторону. И, наверно, этого оказывается достаточно – одного вида Блэкстоуна, который надвигается на него, как некий неотвратимый момент истины, потому что внезапно, возникая ниоткуда, происходит наистраннейшая вещь, и Шанс теряет самообладание. Оно просто берет и исчезает. Его сменяет боль в руке и вспотевшая задница. Возможно, он также не чувствует ног, но полной уверенности в этом нет. В соответствии с планом «А» ему следует оставаться на месте. В соответствии с планом «Б», его собственным планом, он должен в подходящий момент начать своевольничать, уйти с оговоренного места, встретиться с Блэкстоуном там, где нет никакой засады, чтобы детектив увидел, что все по правде и что начинаются честные переговоры. Для выполнения одного плана он должен довериться Ди. Для другого должен довериться себе самому и великому богу разума, что начинает вдруг казаться верой в пресуществление и воскресение мертвых, а Шанс потерял набожность вместе с самообладанием, а еще он ног под собой тоже не чует и поэтому внезапно покидает оговоренное место, но движется не навстречу Блэкстоуну, а в противоположном направлении и скоро оказывается на бетонной лестнице за рестораном, обдуваемый всеми ветрами. Ему приходит в голову, что он спасается бегством, но этого осознания недостаточно, чтобы замедлить шаг. Становится видна автостоянка к северу от ресторана, и он замечает вне парковочной зоны, очень близко к пешеходной дорожке черный «мерседес». Шанс предполагает, что это та же машина, которая была у мотеля, хотя наверняка этого никак не узнать. Окна машины сильно тонированы, она не близко, освещение плохое. Шанс не может разглядеть, кто внутри. Видит каких-то людей, которые идут мимо руин где-то в полумиле от него, но они слишком далеко, а между ним и ими – «мерседес». Даже если Ди где-то тут, Шанс не может его найти. Ветер поет в ушах. Небо драматически потемнело. Ему виден свет, исходящий из внутреннего помещения ресторана. Он стоит слишком низко, чтобы видеть расположившихся за столиками людей, но знает, что они там. Думает, не присоединиться ли к ним, но не совсем понимает, как это сделать. Ныряет обратно за ресторан, к лестнице, и вытаскивает мобильник только для того, чтобы обнаружить, что аккумулятор разрядился. Становится ясно: это глобальный заговор против него, а он сам сбился с пути. Слышит, как кто-то приближается к лестнице вроде бы со стороны стоянки. Чьи-то ботинки тяжело ступают по бетону, и Шанс воображает, будто это идут за ним. Он не ждет, чтобы проверить это, а бежит прочь от ресторана.

От него не ускользает абсурдность происходящего, но это никак не способствует поднятию духа. Шанс снова движется к югу мимо припаркованных у обочины машин и может теперь посмотреть со своей пешеходной дорожки назад, чтобы увидеть, как Блэкстоун остановился, не дойдя до строительной техники, возможно, потому, что Шанс вдруг исчез, но потом детектив видит, как доктор идет в его сторону, и тоже начинает движение, пусть и неспешно, и Шанс слегка удивляется тому, как далеко они друг от друга, какое большое расстояние он успел покрыть за столь короткое время, и задумывается, может ли его пробежка объяснить тот факт, что у него так сильно вспотели спина и лицо. В прежнем, довольно высоком темпе он устремляется под гору, мимо своего автомобиля, на дорожку к «Камере-обскуре», где, как предполагалось, они должны были пройти, а Блэкстоун только подходит к строительному оборудованию, так что их действительно сейчас будет всего двое… под открытым небом, как и представлялось Шансу, и есть в этом нечто такое, что его успокаивает, с чем он внутренне соглашается и начинает всесторонне рассматривать ситуацию, обдумывать ее… чтобы сказать себе: «Ладно, у меня на самом деле есть бумаги, которые этот мужик просил принести… так что у нас будет разговор… это действительно может сработать». Теперь он лучше видит Блэкстоуна, и это тоже помогает, потому что тот, на самом деле, не выглядит таким уж крупным и уж точно таким уж зловещим, он худее, чем помнилось Шансу, в брюках и спортивной куртке, голубая сорочка без галстука, верхняя пуговица расстегнута, несмотря на холод, черные волосы выглядят влажными и зачесаны назад, ветер теребит отвороты брюк, и каким-то странным образом Шанс почти жалеет его, пока не осознает, что у него за спиной едет машина, оборачивается через плечо и видит черный «мерседес». Тот теперь довольно близко, и свет падает под другим углом, и два мужчины сидят на переднем сиденье, и Шанс знает, что это та же машина, которая стояла с северной стороны ресторана, и знает, что эти люди здесь по его душу. Уверенность подкрепляется тем, что автомобиль и не проезжает мимо и не тормозит, хотя свободных мест полно, а продолжает ехать по парковке у края тротуара, который мало чем отличается от широкой обочины, определенно преследуя его, в то время как Блэкстоун приближается с другой стороны, и осознание обрушивается на него, как кирпич. Слепец видит будущее. «Мерседес» подождет, пока они с Блэкстоуном поравняются, что должно произойти, если они будут двигаться в нынешнем темпе, с северной стороны от стройтехники, совсем рядом с ней, а потом кто-нибудь… Блэкстоун… румын… возможно двое или трое вместе, заставят Шанса сесть в машину, и о том, что произойдет дальше, он даже думать не стал… только о том, что Ди был прав и что план «А», несомненно, лучший из двух, но Шанс уже довольно давно делает все, чтобы запороть схему окончательно, и Ди нигде не видно, и, может, его уже никогда больше не будет, и боль в руке, которую Шанс чувствовал раньше, снова возвращается, и воздуха вдруг начинает не хватать. В этот миг он видит во тьме кое-что еще… он видит ярко-желтый «старлайт», который появляется из-за поворота и движется к нему.

В этом городе и в это время года иногда выпадают такие дни, как сегодняшний, когда в какое-то мгновение закатное солнце вдруг находит прореху между тучами и морем, и лишь на миг, лишь на очень короткое время пронзает туман, так искусно распорядившись последними осколками света, что будто слегка приоткрываются врата рая. Такая красота живет считаные секунды, и после ее ухода не остается ничего, кроме мрака, но в этом свете Шанс видит все происходящее. «Купе» нужно покрыть добрую сотню ярдов, и неясно, что случится раньше. Шанс бросает взгляд назад и видит, что «мерседес» уже совсем близко к месту, куда он направляется. Блэкстоун в двадцати футах. Итак, думает Шанс, это будет «мерседес». Но «купе» едет быстрее, набирает скорость, и вот уже сквозь лобовое стекло становится виден старик. Кажется, он один, в этой своей маленькой шляпке, которую ему нравится носить, сдвинув на затылок, его руки на руле, он приближается молниеносно, и очень быстро, меньше чем за паузу между двумя ударами сердца, Шанс с абсолютной ясностью видит, что сейчас случится, и когда, и где, и почему… так гроссмейстер смотрит на доску, поражаясь ослепительно-чистой геометрии расположения фигур, и доселе непредставимый рисунок партии внезапно делается очевиден и банален, как сфера, и столь же элегантен, и Шанс лишь мимолетно задумывается, не отказался ли он благодаря этому предвидению от свободной воли, которая могла бы помочь ему сыграть в разворачивающемся спектакле уготованную ему роль, или его осознание делает предначертанный исход неотвратимым.

И тут все начинается… старик проносится мимо… за этим будто бы следует взрыв, битое стекло, искореженный металл… это может быть только «старлайт», лоб в лоб столкнувшийся с «мерседесом». Похоже, поблизости никого больше нет, но если есть… то он (или она) увидит именно такую картину. Блэкстоун уж точно видит, Шансу это известно, потому что сам он смотрит на Реймонда Блэкстоуна, или, если быть предельно точным, на вторую пуговицу голубой рубашки, которую детектив не застегивает у ворота, потому что Шанс знает: столкновение произошло ради него, и в этот самый миг ради него вращается мир, только это пока еще неочевидно, сокрыто в складке времени, и его правая рука лезет в карман, достает нож, поднимает его в психопозицию, равновесие смещается на ходу в соответствии с пирамидой силы, вес тела вкладывается в удар…

Случайный миг того самого волшебного света совпадает со звуком, который издает пробивающий кость клинок. Если перерезать артерию, человеческое сердце способно устроить фонтан, бьющий больше чем на тридцать футов, но за считаные секунды теряет эту способность, если на лезвие в рану попало достаточно ткани и если дуга аорты на самом деле рассечена. Это конец света, прямо здесь, и Шанс был намерен дать ему свершиться и не пропасть даром, он верил, что сделал это, и лишь мгновение назад все так и было, но тут свет померк, и вместе с ним исчезла память. Он представил смертельную схватку, представил свои действия и последующий побег в парк с такой ясностью, что не сразу принял истину нового и доселе немыслимого настоящего: в действительности Шанс уже был не на стоянке, и не возле ресторана «Дом на скале», и даже не возле «Камеры-обскуры», где детям на радость свет проецируется на металлическую пластинку, но скорее в некой комнате, которая, казалось, пребывала в движении, – он привязан к доске, голова в металлической клетке.

Он был отнюдь не один. С ним находились и другие. Ближе всех молодой человек, толковый с виду и одетый в форму парамедика, с короткой эспаньолкой и короткой же стрижкой, ножницами резал на нем свитер. Шанс видел все достаточно отчетливо, но верить не хотел. Он думал, что нанес удар с достаточной силой и точностью, и Блэкстоун упал в море, и сам Шанс ушел, растворился в парке, и нашел оттуда дорогу к себе в квартиру, где, без сомнения, сейчас и находится… спит в собственной постели, и его в любой момент могут потревожить соседи снизу, которые начнут ссориться или трахаться – неважно, что именно, а это состояние, эти неприятности, включая мужчин в голубом и потерю любимого и дорогого свитера, – лишь необычная остановка на пути к полному пробуждению.

Когда некоторое время спустя Шанс так и не проснулся, то усилием воли стал пытаться изменить реальность. Его борьба, кажется, длилась довольно долго, пока наконец, вымотавшись, он не вынужден был, как и многие до него, принять, что это все не сон, что черт знает каким образом произошло неприемлемое, определенно без его согласия, даже без знания, пока наконец не осталось ничего иного, кроме как смириться, как смиряют себя другие, и посмотреть в лицо молодого человека с ножницами, под натиском внутреннего голоса признать собственную полную беспомощность и зависимость от доброты посторонних людей и спросить, как спрашивали до него многие другие:

– Что случилось, и где я?

– Вы в скорой помощи, доктор Шанс, – сказал молодой человек. – Вы довольно нехорошо упали, и мы везем вас в больницу.

Шанс мог бы спросить что-то еще, но не стал. Перешел прямиком к переговорам с Богом. Заведенный порядок был ему известен. Самый что ни на есть заурядный порядок. Он пообещал Господу, что, если сможет пошевелить пальцами рук и ног, то никогда не захочет ничего большего. Дав слово и выждав, как ему показалось, достаточно, он сделал попытку пошевелить пальцами и обнаружил, что действительно на это способен. Бог не подкачал. Шанс решил, что сможет пережить все остальное, но потом сообразил: его, наверное, под завязку накачали морфием, и в сущности теперь, когда дела со Вселенной прояснились, все не так плохо, как могло бы быть.

Шанс и предельный опыт

Предельный опыт (обычно представляемый как исследование пределов допустимого посредством нарушения правил) – действия или переживания, приближающие границы бытия в их насыщенности и кажущейся невозможности и, как следствие, дающие возможность хотя бы теоретически вырвать субъекта у него самого, – и из которых субъект может выйти преображенным, как после столкновения с чем-то мистическим.

Он провел эту ночь в палате той самой больницы, где так неудачно пытался навестить Ди и собственную дочь. Когда его спросили, следует ли кому-нибудь позвонить, Шанс назвал свою секретаршу, Люси Браун. Время от времени заглядывала медсестра с вопросами. Особенно ее интересовало, знает ли он сегодняшнее число, месяц и год. Все это было ему знакомо. В какой-то момент пришла сестра Гули, насколько он мог судить, где-то на рассвете следующего дня.

– Тебе надо просто сюда переехать, – сказала она. – Дочка как?

– Дома, с матерью. Спасибо, что поинтересовалась. И слава богу, что ты здесь. Они все спрашивали меня, кто у нас президент.

– И что ты им отвечал?

– Отвечал, что это неважно. Сказал им, что история уже идет за этой империей.

– Могу поспорить, им это понравилось.

– Мне сказали, что я упал.

– Ты упал с чертовой скалы.

– Как ты думаешь, – спросил ее Шанс, – сможем мы убедить их добавить буквально капельку валиума внутривенно. – Он смотрел на иглу капельницы у себя в руке.

– Не вижу, почему бы нет. Ты же у нас врач.

С тех пор как Шанс поступил в отделение, его уже посетили несколько врачей. Ему сделали МРТ, потом – рентген, накачали радиоактивным йодом, который, как известно, вреден для щитовидной железы, и снова сделали МРТ. Его зрачки оставались несколько увеличенными при отсутствии признаков субарахноидального кровотечения, внутричерепной гематомы или каких бы то ни было сдвигов вправо или влево коры головного мозга. Но все же сотрясение мозга Шанс получил относительно серьезное. Из его памяти исчезло около часа времени.

– Сколько надо находиться без сознания, – хотела знать сестра Гули, – чтобы врачи утратили надежду и сочли это состояние комой?

Насколько Шанс мог судить, ее слова были шуткой только наполовину. Прежде чем он определился с ответом, она продолжила:

– Вот это было у тебя с собой в скорой помощи.

Шанс увидел, что она держит сумку, которую он возил в Лэндс-энд. Та по-прежнему была застегнута на молнию и имела несколько потрепанный вид.

– Подумала, может, там есть что-то нужное, поэтому унесла ее, когда услышала, что полиция просит твои вещи.

– Полиция, – сказал Шанс.

Его не настолько накачали наркотиками, чтобы он не ощутил зарождающуюся панику.

– Да. Похоже, там есть еще пострадавшие, или что-то в этом роде, вот им и понадобились твои вещи. Не спрашивай меня, почему. Они сказали, так полагается.

Воображение тому виной или медсестра действительно посмотрела на него как-то странно? Она положила сумку на стоявший возле кровати столик на колесиках и спросила:

– Я правильно сделала?

– Да, – сказал Шанс. – Да, правильно. Очень хорошо, что она при мне, спасибо тебе.

Она похлопала его по ноге:

– Полагаю, посетители у тебя будут.

Шанс решил, что под посетителями она подразумевает полицейских. Он был уверен, что сестра Гули подмигнула ему по пути к выходу, и выждал полных десять секунд, убедился, что она не вернется, и только тогда открыл сумку. Содержимое оказалось на месте, старое барахло, да еще несколько песчинок, которые проникли внутрь каким-то мистическим путем. Когда он удостоверился, что все в порядке, то сунул сумку под одеяло и задремал рядом с ней, согревая ее бедром.

Несколько часов спустя он проснулся от игры солнечных лучей, проникавших через единственное в палате окно, и обнаружил возникшего в дверях человека. Тот был, пожалуй, не старше сорока лет, с широким загорелым лицом и коротко, аккуратно подстриженными светлыми волосами. Темно-серый костюм, белая рубашка, галстук винного цвета. – Шанс с первого взгляда решил, что это один из тех, о ком предупреждала сестра Гули.

Человек представился детективом Ньюсомом из полицейского департамента Сан-Франциско и оказался настоящим кладезем информации. Шанс, судя по всему, умудрился вступить в близкий контакт с выстроенной для безопасности пешеходов стеной над Оушен-бич как раз в том месте, где ее верхнюю часть разобрали в процессе генеральной реконструкции. Пешеходная дорожка была оцеплена желтой лентой, но этого оказалось едва ли достаточно, чтобы задержать Шанса, который, без сомнения, отвлекся на ДТП, произошедшее почти прямо над ним, споткнулся, упал и пролетел сорок футов, приземлившись на песок внизу.

Если бы не работы по реконструкции, такое падение было бы практически невозможно, а в любой другой день почти наверняка оказалось бы смертельным. Его спасла та же самая реконструкция, из-за которой все и произошло, а вернее, большой курган песка, привезенный и вываленный на скалу как раз под стеной в рамках продолжающейся войны города с эрозией пляжей. Песок прервал падение и смягчил удар. Имел значение также и день недели. Шанс упал в воскресенье. Это открылось ему только в больнице, ведь до того момента, учитывая события прошедших дней и бросок в Лэндс-энд, он практически потерял счет времени. Во все остальные дни, кроме воскресенья, там были бы рабочие, которые не подпустили бы его к стройке. И наконец, время суток. Шанс упал во время отлива, когда вода опустилась на шесть футов, а значит, обнажились большие участки пляжа, которые обычно скрыты. Если бы вода стояла хотя бы чуть выше, его запросто могло бы смыть с временной песчаной гряды и унести в море, и он почти наверняка утонул бы до прибытия помощи.

– Вы понимаете, к чему я веду, – сказал ему Ньюсом.

У этого человека была довольно приятная манера поведения.

– К тому, что мне повезло.

– Да, но только после того, как вам не повезло.

Шанс мог бы поразмыслить над этим, но едва ли детектив Ньюсом был тем человеком, с которым ему хотелось делиться своими выводами.

– Расскажите мне, что там произошло, – наконец сказал Шанс, – с машинами.

– Очень старый человек потерял управление своим очень старым «студебеккером» и лоб в лоб протаранил новый «мерседес».

– Кто-нибудь пострадал?

– Это целая история, – сказал Ньюсом. – Парни из «мерседеса» сбежали с места происшествия, сбили девушку на скейтборде, когда пытались вывернуть на дорогу, а потом бросили машину в парке «Золотые ворота», где в ней нашли контрабанду.

Шанс не спросил о контрабанде, а Ньюсом ничего больше о ней не сказал. Вместо этого речь зашла о девушке.

– Она выкарабкается. Но это только часть истории. Всего в паре кварталов оттуда в то же время произошло несколько убийств. В них вовлечен коррумпированный полицейский, так что, конечно, это сейчас на первых страницах всех газет. Я не расскажу вам ничего такого, что вы не сможете там прочесть.

С Шансом начали происходить физиологические изменения: в ушах раздался отдаленный противный звон, вдоль линии волос начало покалывать. Он спросил о людях из «мерседеса».

– Пока на свободе, – сказал Ньюсом. – Но да… мы будем рады их найти. Свидетели сказали, что они выглядят как иностранцы. У убитого копа были связи с румынскими бандитами, но, как я сказал, вы все об этом прочтете. Возможно, сейчас газетчики знают о случившемся больше, чем я.

Шанс в этом сомневался. Он также начал сомневаться в дружелюбном отношении детектива. Наверняка, думал он, тут какой-то трюк для простаков, ловушка, которая только и ждет, чтобы захлопнуться. Он поинтересовался насчет старика.

– Ничего серьезного. Возможно, он просто слишком стар, чтобы водить автомобиль… парочка свидетелей сказала, что в ДТП виноват он.

– А как меня нашли?

– На пляже какой-то парень выгуливал собаку. Во всяком случае, по его словам. Он не дождался медиков. Когда мы попытались отследить звонок, то зашли в тупик – звонили с одноразового телефона. Вы знаете, что это такое?

Шанс подтвердил, что знает.

– Врачи сказали, вы мало помните о происшествии. Мне интересно, может, вы помните, что там делали?

– Просто для удовольствия решил подняться к старым баням. Нужно было мозги проветрить. У нас были кое-какие неприятности с дочерью. – Так вот как это начинается, подумалось ему: кот играет с мышкой.

– Насколько я понимаю, вы подали заявление о пропаже, но теперь девочка уже дома.

– Там еще нужно кое с чем разобраться, но да, это было огромное облегчение. Последнее, что я помню, это как вышел из машины и положил ключи в карман.

– Это, должно быть, возле «Дома на скале» произошло.

Шанс кивнул, но подумал при этом о своих карманах и о том, что там еще могли обнаружить… маленькие ножны на проводках.

– Мне сказали, вы врач.

– Психоневролог.

– Интересная область деятельности, – сказал детектив Ньюсом. – Вам что-нибудь говорит имя Реймонд Блэкстоун?

Шанс сказал, что нет, предварительно изобразив глубокие раздумья.

– Конечно, у меня было много пациентов за последние годы, но этого имени я не припоминаю.

– Что ж, – сказал ему Ньюсом, – это тот самый коп, о котором я вам говорил, но он еще и одна из жертв. Его нашли неподалеку, но свидетели говорят, что встречали его и у «Дома на скале». Не припоминаете, видели там кого-то еще, перед тем как упасть?

– Мой ответ на это будет – нет. Почти полная амнезия относительно тех событий. Думаю, в общей сложности у меня из памяти исчезло около часа.

– Как причудливо работает мозг, правда? Но думаю, вы осведомлены о таких вещах лучше большинства людей.

– У всех нас постоянно идет процесс запоминания, – сказал Шанс, который только обрадовался подобной возможности. – С такими повреждениями, как мое, физиологические процессы в мозгу прерываются. Но как именно или почему ретроградный компонент может различаться так сильно… почему некоторые люди с амнезией не помнят всего несколько минут, в то время как другие теряют месяцы или даже годы…

– И дело тут не только в тяжести телесных повреждений?

– Она, конечно, имеет значение, но могут играть роль психологические факторы… психологическая амнезия… Мы рассказываем сами себе истории, чтобы осознать, кто мы есть. Определенные типы эмоционально насыщенных и травмирующих событий слишком ужасны, чтобы вписаться в создаваемое нами повествование. Поэтому мы их блокируем. Такое бывает с солдатами, другими людьми с посттравматическим синдромом…

– И с копами, – улыбнулся ему Ньюсом.

– Те, кто служит в полиции, конечно, находятся в таком положении, что у них может быть подобный опыт. – Он решил, что, пожалуй, пора придержать коней.

– И каковы же шансы, что подобные воспоминания вернутся?

– Тут всего два варианта. Одни люди через некоторое время все вспоминают. Другие не вспоминают никогда.

Детектив Ньюсом достал визитную карточку:

– Если вспомните что-то, позвоните. – Он положил ее на стол у кровати Шанса. – А вы интересный человек. Я бы с удовольствием поговорил с вами еще, когда вы оклемаетесь.

– Медсестра сказала, что вы забрали мою одежду.

– Да, извините. Хотим исследовать ее, посмотреть, не были ли вы и Блэкстоун в контакте или не стали ли жертвами одного преступника.

– Неужели?

Ньюсом пожал плечами:

– Мы пока точно не знаем, где ранили Блэкстоуна. Как я сказал, его видели на Оушен-бич. Там, откуда в такой спешке сбежали парни из «мерседеса». И тут вдруг вы… врач. Может, вы что-то там видели или пытались помочь. Возможно, чем-то поможет лаборатория… ворсинки ткани, волосы, кровь. Скажем так, я не слишком верю в совпадения. Жена говорит, это из-за моей работы, – он опять улыбнулся.

Когда детектив ушел, Шанс вызвал звонком сестру и попросил, чтобы ему ввели еще дозу морфина и принесли газету.

Конечно, детектив не солгал. В газете была вся информация, во всяком случае очевидная. Реймонда Блэкстоуна нашли мертвым в номере мотеля «Голубой дельфин». Там же обнаружились улики, указывающие на связь покойного детектива отдела убийств с румынской бандой, которая базировалась в Окленде, торговала людьми и крышевала проституток. Что до того, перемещали тело или нет, то, как и предполагал Ньюсом, газеты этот вопрос не затрагивали. В мотеле также обнаружили тело некоего румына, связанного все с той же оклендской преступной группировкой. Еще двух человек, тоже, предположительно, румын, видели покидающими место ДТП неподалеку от Оушен-бич. Те двое вдобавок сбежали с места дорожного инцидента с участием пешехода. Под конец газеты упоминали, не разглашая имени, врача из Сан-Франциско, который упал со скалы практически там же, откуда сбежали румыны, и в то же время.

В газете было очень много домыслов о том, почему все эти события произошли так близко друг к другу и почти одновременно, и нет ли между ними какой-то связи, но очень мало фактов. До сих пор появлялись все новые очевидцы, а власти разыскивали людей из «мерседеса». Всех обладавших какой-либо информацией просили связаться с полицией.

Шанс пребывал в прежнем состоянии и безуспешно пытался заставить себя вспомнить. Ему пришло в голову, что Жан-Батист недолго увлекался гипнозом. Предположив, что от гипноза может быть толк, Шанс позвонил в бизнес-центр, но узнал, что здоровье француза внезапно ухудшилось. Его друг был в здании, но заперся у себя в квартире и не отвечал на звонки.

В отсутствие достоверных фактов оставалось лишь работать с тем, что было. Без сомнения, Шанс с Блэкстоуном стояли рядом и могли дотянуться друг до друга. «Старлайт» столкнулся с «мерседесом». Гудели автомобильные сигналы, но тут уже начиналась область догадок. Автомобильные сигналы должны были гудеть. Металл – скрежетать и прогибаться. Стекло – биться. Всякий, кто находился хотя бы в относительной близости от столкновения, обязательно обернулся бы посмотреть, что происходит. И Шанс должен был воспользоваться возможностью и вонзить нож Блэкстоуну в грудь, куда-то в район второй пуговицы на голубой рубашке, которую носил детектив… И, кажется, это произошло… кровавый красный цветок расцвел на груди… ритм останавливающегося сердца ощущался даже через сталь, устремившуюся к дуге аорты…

Но еще Шанс мог вспомнить с той же или даже большей ясностью и что-то другое. К примеру, в мельчайших деталях воспроизвести в уме бунгало, оформленное в отвратительных желтых и коричневых тонах, жаростойкий пластик с огуречным узором, глухие жалюзи на проржавевшем металле – в конце концов, «Голубой дельфин» построили в шестидесятые, в десятилетие его рождения. По идее, в мотеле за это время должны были сделать ремонт, но, конечно, у хозяев такого желания не возникло. В номере пахло застарелым табачным дымом и моющими средствами, на внутренней стороне двери висел жалкий список правил, запрещающих курение, громкую музыку и танцы, но не откровенное убийство. А из того, что Шанс знал о событиях на парковке, можно было с очень незначительными усилиями вывести дальнейшую цепь событий…

Он мог обнаружить ее… сидящую на кровати, с глазами круглыми, как у оленя в свете фар, и сразу понять, что облажался, что Большой Ди был прав, что на самом деле Блэкстоун позвал его не на разговор, а для того, чтобы Шанс умер в безвкусном мотеле вместе с сумкой, в которой лежал древний компромат, и разве можно было бы представить в такой ситуации иной вариант кроме того, что его, типичного докторишку, кто-то шантажировал, но ситуация вышла из-под контроля? Но что Блэкстоун задумал относительно Жаклин? Предполагал ли, что ее тоже найдут мертвой здесь или в каком-то другом уголке планеты, или ничего подобного не должно было произойти? Теперь это едва ли имело значение. И все же… Реймонд Блэкстоун должен был ощущать, что вот-вот добьется своего, вот-вот избавится хотя бы от одного из них, а может, от обоих, он уже предвкушал победу, и вдруг ему в колеса вставили несколько здоровенных палок… А дальше, возможно, в дверь ворвался Большой Ди… Или, может быть, это был сам Шанс? Может, именно тогда он пустил в ход нож, а если нет, то почему сейчас вспомнил об этом? Все, вплоть до последней детали жалкого, залитого кровью номера? Чего он не мог объяснить логически, так это того, как после всего ужаса очутился на песке Оушен-бич. Пляж и номер мотеля – это взаимоисключающие варианты, разве нет? Но с другой стороны – и вот тут-то и начинается настоящая неразбериха – так же верно (а подобное случается, особенно в ситуациях вроде тех, которые он описал детективу Ньюсому), что в определенных случаях, включающих как амнезию, так и посттравматический стресс, самые живые, подробные воспоминания пациента могут оказаться полнейшей выдумкой, а происшествия на пляже и в мотеле, если судить с точки зрения общепринятых стандартов, от начала до конца, в любом виде или даже в сочетании, настолько невозможны, что, скорее всего, являются горячечным бредом, вымыслом, а не опознаваемой реальностью, и почему бы тогда, в конце концов, не быть снисходительнее к себе? Почему бы не смешивать и не сочетать осколки памяти, будто они – не более чем цветные стеклышки в детском калейдоскопе, по случайному капризу перераспределяющиеся и создающие новую картину, подчиняясь легкому повороту запястья?

Достаточно сказать, что травма головы привела его в такое место, которое больше не ощущалось им как дом. Шанс был тут, но одновременно как будто не был. Из жизненного опыта он мог худо-бедно сравнить происходящее лишь с приготовлением к хирургической операции – по венам бежала химия, под аккомпанемент обратного отсчета погружавшая в пустоту, в то время как настоящее исчезало. Но тогда во всем чувствовался контекст. А сейчас – нет. В его отсутствие ощущение настоящего становилось хрупким, как яйцо дрозда. К примеру, Шанс мог пошевелить пальцами, но, возможно, то был лишь плод его воображения. Кто мог обещать, что его нынешнее осознание себя во времени и пространстве в любой момент не переменится вновь, отправив в иную, еще более ужасающую реальность? Шанс, дав себе волю, воображал подобную перспективу, и та казалась достаточно жуткой, чтобы вызвать обильное потоотделение и усиленное сердцебиение. Номер мотеля и пляж – всего лишь два возможных варианта. Почему бы не существовать и версии, в которой его одолел либо Блэкстоун, либо один из румын? Возможно, это Шанс мертв, и смерть выглядит именно так. Возможно, он привязан к койке психиатрического отделения окружной тюрьмы. Он был не настолько плох и прекрасно помнил истории подобных пациентов или собственные дурацкие заключения, сделанные для бесконечных однообразных докладов.

Элдон Шанс, сорокадевятилетний правша, психоневролог, тридцать шесть часов назад в результате падения со скалы на Оушен-бич в Сан-Франциско получил следующие повреждения: сотрясение головного мозга, трещина третьего и четвертого позвонков грудного отдела, перелом восьмого, девятого и десятого ребер с левой стороны и перелом двух пальцев на левой руке. Четко не помнит ни падения, ни непосредственно предшествовавших ему и последовавших за ним событий. Его воспоминания являются по сути взаимоисключающими, но обладают яркостью галлюцинаций. Пациент признал, что после первоначального облегчения, которое ощутил, обнаружив, что жив, пребывает в тревоге относительно своего текущего психического состояния, которое находит замутненным и нестабильным. Он уверен, что сейчас не тот, кем является на самом деле, но не способен в точности идентифицировать свою настоящую личность. Пациента тревожит, что его жизнь до сих пор была всего лишь банальной последовательностью пустых и бессмысленных телодвижений. Отчетливо вспоминая вовлеченных в его судьбу людей, он считает, что проявил себя по отношению к ним нелучшим образом как муж, отец и врач, что за несколько дней до происшествия мог совершать деструктивные поступки, не отслеживаемые на уровне сознательного мышления. По его собственным словам, он мог вести себя «как полный кретин». В силу неуверенности в событиях недавнего прошлого он также испытывает неуверенность относительно будущего. Пациент чувствует, что потерял способность оценивать свою личность и свои действия, тревожится, что может нанести вред себе или окружающим. Он осознает, что из-за этого у него могут возникнуть определенные деструктивные порывы, и беспокоится, сможет ли удержать их под контролем. Также боится очередного провала в сознании, после которого окажется в еще более нежелательных обстоятельствах и узнает о совершенных им плохих поступках. На настойчивый вопрос об «определенных деструктивных порывах» больной признается, что хочет пить моющие средства, предназначенные для ведения домашнего хозяйства, приобрести лабораторную крысу (в качестве домашнего животного) и пистолет, а также читает все печатные тексты «наизнанку», то есть справа налево и снизу вверх. Шанс осознает, что эти «порывы» по сути являются патологиями, которые он на протяжении многих лет встречал у своих пациентов, но боится, что в отсутствие более конкретной и узнаваемой версии самого себя может принять их и с течением времени стать ходячим вместилищем тысячи психических заболеваний, с каждым из которых он имел дело за двадцать один год своей врачебной практики, но даже это будет лишь началом…

Душа компании

Время от времени в палате возникали какие-то фигуры. Шанс считал их посетителями и просил лишь о том, чтобы они обращались с ним так же, как он с ними, – будто с персонажами сновидения.

– Я не буду делать ничего подобного, – сказала ему Дженис Сильвер. – Что это за чертовщина?

– Ты знала, что моя дочь была в больнице?

– Теперь знаю.

– Я гулял.

– Очень сочувствую. Как дочка?

– Ей лучше. И мне тоже.

– И ты знаешь насчет Блэкстоуна. – Она уже видела газету на сервировочном столике у кровати. – Похоже, мы не единственные, кому он не нравился.

– Такая работенка опасна даже для хороших полицейских, – сказал Шанс, повторяя некогда сказанное Большим Ди и ощущая от этого определенное удовольствие.

– Боже, но ты же был прямо там!

Шанс ничего не ответил.

– Ты что-нибудь рассказал?

– Кому?

– Полиция просит откликнуться…

– Полиция просит откликнуться тех, у кого есть информация и, в любом случае, уже тут побывала.

– И что?

– И ничего, Дженис. Я гулял. И упал.

Она посмотрела на него долгим взглядом, выдержала паузу и лишь потом заговорила:

– А что-нибудь слышно… про нее?

– Ничего, – ответил Шанс.

После этого Дженис еще немного посидела, и Шанс сказал ей, что очень жаль, но ему надо поспать, а она наклонилась и слегка сжала ему предплечье, сказав:

– Хорошо, с этим покончено. Ты живой, и слава Богу. Захочешь еще поговорить, ты знаешь, где меня найти.

Шанс искренне поблагодарил ее.

Были и еще посетители. Пришла Карла вместе с дочерью.

– Не понимаю, что с тобой стало, – сказала Карла.

Это произошло после того, как она долго изучала его, прежде чем оставить наедине с Николь.

– Мне так жаль, папочка, – такими были первые слова дочери.

Не понимая до конца, о чем именно она сожалеет, Шанс сказал, что ему тоже жаль. Кажется, они говорили обо всем на свете. Держались за руки. Дочь плакала. Вначале он подумал, что это из-за него, и, может, так оно и было, хотя из поспешных сбивчивых пояснений Шанс понял, что ее парень разбил ей сердце. Она в первый раз забрела на эти мрачные земли, и Шанс надеялся, что в последний. Она влюбилась в студента по обмену из Италии, тот был на десять лет старше ее, изучал экологическое право в бакалавриате университета Беркли, Николь застала его в компрометирующей позе с другой женщиной в тот самый день, когда он помог дочери сбежать из больницы.

Шанс понятия не имел, что об этом думать, как привязать к скрытой от него реальности. В этот самый миг он сражался с навязчивыми воспоминаниями, возможно фальшивыми, где фигурировали нож в руке, лицо Блэкстоуна и сдавленный крик, но одновременно изо всех сил старался утешить и задобрить дочь. Под конец та вздохнула и положила голову ему на грудь. Воцарилась благостная тишина. Настойчивые образы, хоть реальные, хоть вымышленные, приходили и уходили вместе с периодически мелькающей перед глазами геометрической структурой… частью которой, вполне возможно, было и происходящее сейчас. Если бы только он был действительно уверен в том, что это за структура, пусть и подразумевал под ней здесь и сейчас! Но перед Шансом, словно призрак, по-прежнему плыла навязчивая мысль: ты сейчас не здесь… ты сейчас не здесь… Возможно, подумалось ему, надо просто принять печально известную аксиому, гласящую, что в конце концов все сводится лишь к вопросу выбора. Прошло еще какое-то время, дочь удалилась, и появился Жан-Батист.

– Слава Богу, – сказал Шанс, – я был у последней черты. Мне сказали, что ты болел.

Француз взмахом руки отмел его слова, придвинул стул и сказал:

– Рассказывай.

И Шанс рассказал. Он признался во всем. Впервые он высказал свое недоумение проницательному слушателю о том, сколь многое было ему непонятно с самого начала… что, похоже, изначально изрядно сбился с пути, раз уж это привело к таким результатам. Жан-Батист в своем неподражаемом стиле сказал лишь, что хотя, без сомнений, Шанс мог бы проявить чуть побольше дальновидности, но его отказ в должной мере сбиться с пути привел бы к куда менее интересной истории. Пока этот путь привел только к разрушениям, и потому он был склонен скорее видеть в нем способ Ницше уйти вниз, чтобы вырваться из себя. О том, что Шанс, похоже, действительно вырвался из себя, его друг говорил менее охотно, но столь же беззаботно.

– Об этом я бы вообще не беспокоился, – сказал Жан-Батист. – Приступы паники после серьезных сотрясений мозга вполне обычны, как тебе прекрасно известно. А что до остального… не отчаивайся. Ты все вспомнишь.

– Ты не думаешь, что все это безумие?

– Безумно вообще все на свете, браток. Ты понятия не имеешь, как вещи такого рода меня воодушевляют. И ты тоже меня воодушевляешь.

– Знаешь, – произнес Шанс, – теперь, когда все позади, и я думаю о ней… я думаю о Лаокооне. – Он предполагал, что Жан-Батист знает сюжет, где отец и его обреченные сыновья сходятся в смертельном бою с чудовищами из бездны. – И я думаю, для нее жизнь именно такова, что в ее прошлом есть нечто громадное, от чего она никак не может избавиться… что тянет ее назад…

– И ее стратегия борьбы заключается в создании возможностей побега путем формирования новых личностей.

– Я говорил, что одна из этих личностей – румынская проститутка, специалист по языкам?

Жан-Батист сдавленно хохотнул.

– Думаешь, это смешно? Нет, это было невероятно страшно. Я, только когда свет зажег, убедился, что это она.

– Кстати, как там твоя предстательная железа?

– Мне дали противовоспалительные и антибиотики. Ты себе не представляешь, какое это облегчение, когда наконец-то можешь отлить.

– А-а. Но, судя по твоему рассказу, у ее личностей не слишком большой срок годности.

– Это так. Они распадаются. Чудовище тащит ее назад.

– Как бы я ни восхищался стариной Ницше, но со своим «то, что не убивает, делает нас сильнее» он сел в глубокую лужу.

– Да, поверхностная фигня в духе Поллианны [65].

– То, что нас не убивает, калечит на всю жизнь.

– Создает химические отклонения.

– Ага, а мы не способны даже разглядеть эту дрянь.

– Все же в этой борьбе есть нечто героическое.

– Как думаешь, каким образом можно описать ее борьбу? Хищник охотится на хищников, находит одного человека, чтобы поймать в ловушку другого…

– Может, даже подстрекает пойманного в ловушку и помогает ему научиться хищническому поведению, превращая его в ту самую сущность, которую ей нужно уничтожить.

– Как мрачно.

– Это ее особый дар.

– Но подсознательно в ее стремлении освободиться… присутствует желание сделать с другими то же, что сделали с ней в прошлом, в той части ее жизни, о которой мы ничего не знаем, но можем строить догадки. Это часть ее сделки со Вселенной, самая истинная версия личности, которую она способна создать? Или… дело в том, что она верила, будто твоя дочь в смертельной опасности, и эта вера породила ту игру, что она вела в самом конце, когда пошла наперекор мужу и позвонила тебе? Это не означает, что в определенные моменты она не играла тобой, но мы должны также рассмотреть возможность, что ситуация, в которой подвергается опасности ребенок, как раз и разбудила ее наиболее аутентичную личность.

Они немного поразмышляли над этим.

– А как же интересно было бы все-таки об этом узнать! Последняя расплата, финальная запись в старой учетной книге.

– Если таковая вообще существует.

– Ну… существует, это точно. Только мы же, скорее всего, больше ничего о Жаклин не услышим?

– Не могу такого себе представить. С этим все… Думаю, она исчезла, и ничто не сможет вернуть ее сюда.

Какой-то приборчик у кровати Шанса принялся издавать негромкие жужжащие звуки.

– Похоже, она действительно тебе нравилась, – сказал Жан-Батист ни с того ни с сего, – как по-твоему?

Казалось, эта мысль была ему симпатична.

– Можно и так сказать.

– И это – достоинство, перевешивающее все недостатки, – сказал он. – Неважно, знаешь ты это или нет. Ты же читал Кьеркегора [66]: «Чистота сердца – это желание единственного».

На этот раз засмеялся Шанс.

– Смейся-смейся, – проворчал Жан-Батист, – но я тебе говорю, в этом что-то есть, и необходимо напоминать себе почти постоянно, что многие из нас умрут, так и не узнав, что были живы, за исключением, может быть, самых элементарных жизненных проявлений, но о них я даже начинать не хочу, и не проси.

– Хорошо, не буду.

Прошло еще некоторое время. Приборчик перестал жужжать. Он подавал к кровь лекарства, в числе которых был и старый добрый морфин. Жан-Батист поднялся, чтобы проверить капельницу на стойке возле кровати Шанса. В поисках моделей для своих фотографий он часто делал волонтерскую работу в государственных больницах и домах престарелых, хорошо ориентировался в палатах.

– Слезай-ка ты с химии, – сказал француз, – а то она мозги тебе окончательно заморочила. И хватит копаться в сценариях вероятного прошлого. Мне кажется, вполне ясно, что в номере мотеля и духу твоего не было. Ты был на пешеходной дорожке, потом очутился на пляже, а потом – здесь. Перестань уже голову себе ломать.

Шанс ничего не ответил, только смотрел, как Жан-Батист садится обратно на свое место. Он выглядел ужасно усталым, и Шанса тронуло то благородство духа, благодаря которому старый друг предпринял целое путешествие, чтобы его навестить. Глядя на воодушевление Жана-Батиста и его живой ум, приходилось иногда напоминать себе, что француз умирает.

– А как насчет него? – вдруг спросил он.

– Кого? – Шанс все еще думал о своем друге.

– Блэкстоуна. Есть какие-то выводы?

Шанс не сразу нашелся с ответом:

– Думаю, он вроде меня. Думаю, он любил эту шлюху.

– Я хочу, чтобы ты забрал мои фотографии, – сказал ему Жан-Батист.

– Мне бы тоже этого хотелось, – проговорил Шанс. – Очень хотелось.

Только потом Шанс узнал, что Жан-Батист умер в тот самый день, когда он упал, но кто-то из работников бизнес-центра решил, что, возможно, лучше придержать эту информацию до тех времен, пока Шанс немного окрепнет. Он так и не смог до конца поверить, что они с другом не пообщались тогда каким-то образом, что Жан-Батист непостижимым для него способом не побывал у него в палате, поэтому, когда Люси Браун в конце концов пришла к нему с печальной новостью, именно он сказал ей о том, что унаследовал все фотоработы француза.

– Так он, значит, приходил сюда? – спросила секретарша. – Был с вами тут, в палате?

– А как еще я узнал бы?

Люси довольно долго ничего не говорила, но, перед тем как уйти, посоветовала ему осторожнее путешествовать среди сфер.

В том, что его последний визитер действительно явился во плоти, сомнений практически не было, но отдохнуть от сюрреализма не удалось все равно. Этот человек, адвокат по делам о телесных повреждениях, был сложен, как свеча зажигания, и обладал одеждой и манерами зазывалы из стрип-клуба. Прочитав в газете о падении Шанса, он уже побывал в Лэндс-энде на месте происшествия.

– Хочу, чтобы вы меня послушали, – сказал ему этот парень. – Я скатался туда и все посмотрел. Это анекдот какой-то. Там, где должна быть серьезная ограда, они ленты натянули. В их обязанности входило обезопасить людей, и они не справились. Вы – врач с черепно-мозговой травмой. Теперь на кону стоит ваш источник существования. – Потом адвокат поинтересовался, не приходил ли к Шансу кто-то от городских властей, чтобы «все уладить», и с облегчением узнал, что никого не было. – Это хорошо. У вас сейчас сознание спутано, вы могли что-нибудь подписать и что бы потом с вами было? Отныне всякий, кто захочет поговорить с вами, будет говорить со мной. – Для поддержания имиджа удалого бойца за крупные суммы с большими бездушными ведомствами он рассказал о своем бывшем клиенте, который получал в банкомате деньги, был сбит пьяным водителем и лишился обеих ног до самых колен. Банк предложил ему миллион долларов. Адвокат добился выплаты десяти. – И знаете, чем он теперь занимается?

– Представить не могу, – сказал Шанс.

– В китайском квартале работает рикшей на протезах. А в банке десять миллионов. Поди пойми их.

Шанс видел, что парень не слишком отличается от него самого, да и, раз уж на то пошло, от покойного детектива. Все они проводили изрядное количество времени, шныряя среди руин. Со временем он узнал, что у этого человека офис у Грейт-хайвей, с видом на пляж. На каждой ступеньке ведущей вверх лестницы стояла старая доска для серфинга, а внутри – фотографии волн у побережья Оушен-бич, Шансу нравилось на них смотреть.

– Эти дебилы несут ответственность, и они заплатят, – заявил, прежде чем покинуть больницу, адвокат-серфер.

– Мне нужно двести пятьдесят тысяч долларов, – сказал Шанс.

Его визитер лишь засмеялся и сказал, что Большой Парень наверху уже услышал его и прибавляет нули к названной сумме.

– И вам нужно как-нибудь выбраться к воде, – добавил он почти без повода. – Это будет хорошо для вашей головы.

Шанс, который еще не побывал у него в офисе и не видел фотографий, не понял, о чем он говорит, да и вообще больше не обращал на него особого внимания. Он думал о большом парне, но необязательно о том, что наверху. Думал, что после Жана-Батиста, копа и адвоката-серфера готов к еще одному повороту старого калейдоскопа, еще одному движению руки.

Все это началось – должно было начаться – с того, что Ди и Карл проследили за «мерседесом» от мотеля до ресторана, где Ди должен был выйти, наблюдая за румынами и дожидаясь, когда они начнут движение, чтобы подобраться к Шансу сзади, и все должно было произойти более или менее где и даже как предсказал здоровяк. Но Шанс со своим разрядившимся телефоном и трусливой заячьей пробежкой спутал все карты и оставил всех в недоумении. Потом его заметил Блэкстоун, и все принялись импровизировать… румыны подъехали на машине, но двигались медленно, Ди мог незаметно преследовать их в угасающем свете сумерек, и он понял расклад так же, как и Шанс, и вызвал импровизированную поддержку с воздуха в лице Карла Аллана и его «старлайта» – и диверсию, под прикрытием которой Шанс разыгрывал свою комбинацию… А вот все остальное по-прежнему оставалось непонятным. Блэкстоун заколот у пляжа, а найден в мотеле? И почему нет орудия убийства? Лучшее, что Шанс мог придумать, выглядело примерно так: Ди прибывает на место событий, обнаруживает уже мертвого Блэкстоуна, из груди которого по-прежнему торчит нож, и не только вытаскивает его, но предполагает, что человек, который свалился за стену, это Шанс, и вызывает скорую – просто на всякий случай и, конечно, анонимно, – назвавшись человеком с собакой… а потом заходит еще дальше, грузит тело Блэкстоуна в его «Краун Викторию» (ключи, должно быть, лежали где-то в карманах покойного), везет его обратно в «Голубой дельфин» и старается создать такое впечатление, будто все произошло именно там, а еще убивает румына, который остался охранять Жаклин, и оба они убегают, он и она, и исчезают… возвращаются в неласковый серый город любви… Интересно, это слишком или Карл прав, и Большой Ди – своего рода генератор непрерывно происходящих чудес? Может, это как-то связано с книгой, которую упоминала бабушка здоровяка, – «Раскрой свои скрытые таланты». Но, когда Шансу наконец представилась возможность, и он с помощью ходунков доковылял до таксофона в вестибюле, позвонил Ди на одноразовую трубку и спросил, как тот все провернул и упоминала ли его Жаклин, Ди сказал лишь: «Что провернул?» – а потом – как рад тому, что Шанс рад, и как все здорово вышло и с мебелью, и вообще, а если подумать, все это, строго говоря, никогда не было точной наукой, и счастливые финалы далеко не всегда предначертаны на небесах, и Шансу не оставалось ничего другого, кроме как согласиться – да, мол, все так, все зависит от совпадений, и он возвратился к себе в палату, впервые за долгое время перестав обдумывать возможности того, как стать счастливым, и каким может быть это его счастье, вопреки неприятностям с простатой.

Шанс и разбитое сердце

Прошла большая часть недели, и доктора решили, что пациент готов к выписке. Санитар отвез его в инвалидной коляске в переднюю часть здания. Шанс был одет в мешковатый спортивный костюм серого цвета, выбранный Люси и доставленный в палату ею же вместе с парой красных войлочных тапочек, которые тоже сейчас были на нем и о которых она заявила, что это шикарно и настоящая находка. «Ромео» – вот как она их назвала. Останки его собственной одежды, по всей видимости, томились в застенках какой-то полицейской лаборатории, и никто до сих пор ни словечка не сказал, нашли ли что-то в карманах. Обувь, с другой стороны, каким-то необъяснимым образом вернулась и теперь ехала у него на коленях вместе с сумкой и журналом о мужском здоровье (рельефный пресс за тридцать дней).

Простата и сломанные пальцы чувствовали себя неплохо, а вот ребра и позвонки все еще жутко болели, когда действие обезболивающих препаратов ослабевало, к тому же на Шанса по-прежнему накатывали приступы внезапного головокружения. Люси забрала со спецстоянки «олдсмобиль» и оснастила его квартиру медицинской кроватью. Девушка оказала Шансу неоценимую помощь, и он ждал, что она приедет и заберет его, но вдруг заметил, как в вестибюль заходит незнакомая женщина и идет в его сторону. У нее были очень короткие белокурые волосы под ярко-бирюзовой косынкой и громадные темные очки вроде тех, что некогда носила Жаклин Онассис. Он ожидал, что женщина свернет туда или сюда, и удивился, когда она направилась прямо к нему.

– Вы только поглядите на него! – сказала она голосом одновременно незнакомым и знакомым, и он понял, что это Жаклин Блэкстоун.

Бывают такие ситуации, когда лучше сидеть, пусть даже в инвалидной коляске, и эта как раз была одной из них. Жаклин сказала санитару, что она «намерена заняться пациентом». И они выкатились в безжалостный свет, который Шанс счел полуденным.

– Мне нравятся твои тапочки, – сказала она.

– Их раздобыла Люси, – ответил он, но это было как беседовать на большой высоте, где в воздухе не хватает кислорода.

Жаклин выкатила коляску на улицу, где дожидался «олдсмобиль», и спросила, нужна ли ему помощь, чтобы перебраться в салон, но Шанс ответил, что справится и сам. Она затем спросила, понадобится ли коляска, чтобы доставить его в квартиру. Он напомнил о лестницах, а потом ждал на пассажирском сиденье, пока она отвезет инвалидную коляску и вернется к машине.

– Как это возможно? – спросил он наконец.

Примерно полмили они проехали в гробовом молчании, за время которого его пульс вернулся к более-менее нормальным показателям.

– Я не совсем понимаю, о чем ты, – сказала она.

– Ну, для начала вот это, – Шанс подразумевал ее и свою машину.

– Мы с твоей секретаршей достигли соглашения.

– Следует ли мне поинтересоваться, о чем?

– Пожалуй, нет.

– А как насчет всего остального? – после долгого молчания спросил он. – Следует ли нам поговорить об этом?

Она ничего не отвечала целый квартал, а потом заговорила:

– Я кое-что помню. Он вернулся, после того как ушел на встречу с тобой, и в груди у него торчал нож… Я видела, как он вздрагивает в такт сердцу… Я все еще была привязана к кровати, но мужик, который остался меня караулить, подошел посмотреть, что с ним, и, когда нагнулся, Реймонд вытащил свой любимый пистолет, который постоянно таскал с собой, и выстрелил ему в подбородок снизу. На самом деле было не слишком громко, но я увидела, как у румына разлетелась голова. А потом… Реймонд не успел уже ничего сказать или сделать… нож перестал вздрагивать, и он умер.

– Господи…

– Как такое могло произойти?

– Сердце – это ведь мышца, – сказал Шанс после довольно долгой паузы. – Оно могло создать вокруг лезвия такой… узел. Но сердце находится внутри околосердечной сумки из соединительной ткани, которая называется перикард. Сумка стала наполняться кровью, сдавливая сердце. Представь себе зажатую в кулаке маленькую птичку, которая пытается расправить крылья.

Несколько мгновений оба пытались представить себе эту картину. Во всяком случае, он так решил.

– Такое состояние называется тампонадой сердца, и, если не оказать помощь, оно неизбежно приводит к смерти. А сколько у человека времени, определяется тяжестью кровотечения и скоростью, с которой наполняется перикард, – продолжил Шанс, а сам подумал: «Это сделал я…» Он промахнулся, нанося «удар на миллион», иначе смерть наступила бы быстро, и попал в сердце. Оставался вопрос, почему Блэкстоун поехал обратно в мотель, а не в больницу. Или почему не попытался вызвать скорую.

– Не знаю, – сказала она. – Может быть, парень, которого он оставил сторожить, должен был убить меня, если никто не вернется.

Шанс смотрел туда, где между домами виднелся кусочек неба, бледно-голубого, как рубашка Блэкстоуна.

– Он всегда говорил, что будет меня защищать.

– А ты тем временем лежала на кровати.

– Да, и тут появился такой здоровенный мужик с пауком на черепе. Он взял нож и освободил меня. Я спросила его о тебе, но он так на меня посмотрел, что я заткнулась. Страшноватый тип. Где ты его нашел?

– Он мне мебель чинил.

– Нормально, хороший ответ. Как твоя дочка?

– Стала немного старше, немного мудрее, но в любом случае цела и невредима. А твоя?

Ее рука слегка поправила очки и вернулась обратно на руль.

– С ней все в порядке. Знаешь, она никогда не была у Реймонда.

– Кто?

– Твоя дочь.

– Ты в этом уверена?

Она, кажется, серьезно обдумала ответ.

– Я знаю, прозвучит странно… с учетом всех обстоятельств… но он никогда как следует не умел врать.

Шанс понял, что сказать ему толком нечего. Тема каким-то образом себя исчерпала, и вместо разговоров он стал наблюдать за Жаклин. Та довольно забавно выглядела за рулем, вскидывая голову, словно ей плохо видно из-за капота, чего, конечно же, быть не могло. В конце концов, росту в ней пять футов шесть дюймов, и сложена она хорошо, потому эта легкая неуверенность за рулем как-то не вязалась со всем, что он о ней знал. Помимо всего прочего, она пропускала моменты, когда красный свет сменялся зеленым, заставляя других водителей возмущенно бибикать; пока они ехали от больницы до квартиры Шанса, это случилось трижды, а потом он бросил считать и погрузился в изучение ее профиля, косточек на запястьях, когда она перехватывала руки на руле, солнца на ее коже и пытался решить, которая из ее личностей сейчас тут присутствует: не застенчивая кокетка из книжного магазина в Беркли, но и не сломленное существо, которое впервые появилось у него в кабинете, и уж точно не Джекки Блэк.

– Ты ко мне поднимешься? – спросил он.

Она чуть не засмеялась, но по-доброму и даже слегка кокетливо.

– Правда? Разве тебе на сегодня недостаточно волнений?

Два часа назад, когда санитарка выносила за ним утку, он и вообразить не мог, что так скоро испытает головокружение, ожидание… наперекор всему… Он подумал, что все это, наверно, написано у него на лице.

Она снова улыбнулась, но улыбка ее стала немного грустной, когда она посмотрела на вход в его квартиру и Люси, сидевшую на лестнице перед железной дверью, возле которой Шанс когда-то бился с Джекки Блэк за свой член.

– Ты – лучший друг из всех, что у меня когда-либо были, – сказала она и вышла из машины.

Шанс открыл дверь и, используя ее в качестве опоры, сумел встать – сначала в водоотводный желоб, а там и на тротуар, по-прежнему держась за автомобиль. Свежий морской бриз дул с Оушен-бич, где, возможно, сейчас резвился под присмотром Боженьки его личный адвокат-серфер, и Шанс почувствовал, как ветер шевелит волосы на макушке, там, где они начали редеть, и подумал, что, наверно, выглядит так же, как себя чувствует, – пугалом в тапочках «Ромео» и мешковатом спортивном костюме. Когда Жаклин обошла автомобиль, он увидел у нее в руках конверт из оберточной бумаги.

– Я решила, что ты должен это увидеть, – сказала она. – Самое меньшее, что я могу сделать.

Он хотел спросить, встретятся ли они опять, но она сдвинула темные очки, и в ее глазах был написан ответ, и внезапно она притянула его к себе, прижалась и ушла, поправив очки, быстро зашагала в сторону берега, потом свернула в конце квартала за угол и исчезла, лишь солнечный свет заливал теперь место, где она только что стояла, но и тот быстро скрылся в уже показавшихся первых прядях того, что, как знал Шанс, очень скоро превратится в густой и непроглядный туман. Он все еще мог побежать за ней, да только сейчас с трудом сохранял вертикальное положение. А потом подошла Люси, чтобы помочь ему попасть в дом.

– Даже не спрашивайте, – сказала она.

Прежде чем раскрыть конверт из оберточной бумаги, Шанс дождался, пока уйдет Люси. Он остался один в комнате, где когда-то был вместе с Жаклин, и сразу опознал, что документы принадлежат Реймонду Блэкстоуну…

Пятого мая Гейленд Паркс был найден убитым в своей квартире в Окленде. Я в составе группы номер один по расследованию убийств отвечал за разработку этого происшествия.

Распечатки с телефона Паркса, полученные на тот момент, позволяли предположить, что его мобильный по-прежнему используется, вызовы с него делаются из Сан-Диего. Детектив Лопес и я получили разрешение на поездку в Сан-Диего для опроса подозреваемых.

В ходе предварительного расследования также было выяснено, что жертва, Гейленд Паркс, коллекционировал макеты Эмпайр-стейт-билдинг, сделанные из различных материалов, включая бумагу. Многие из них были выполнены с большой тщательностью и стоили достаточно дорого. Довольно большое количество макетов все еще находилось в коробках или пластмассовых выставочных контейнерах.

После двух дней в Сан-Диего детективу Лопесу пришлось по семейным обстоятельствам вернуться в Окленд. Я поехал в Тихуану (Мексика) для встречи с детективом Раулем Морено из мексиканской полиции. Детектив Морено оказался в курсе дела и сообщил мне, что Джейн (настоящее имя Джо Энн Паттерсон) накануне была задержана в городском районе Зона Норте и доставлена в отдел полиции, где призналась в убийстве Гейленда Паркса, но утверждала, что это была самооборона. Она также заявила, что украла несколько экземпляров из коллекции Гейленда и отослала их на адрес своей матери в город Энсенада и что ее мать зовут Глэдис Паттерсон. По словам Паттерсон, ее мать проживает по адресу: 1416 Калле-Нуэво в Энсенаде, Мексика. (См. протокол задержания Джо Энн Паттерсон и протокол допроса Джо Энн Паттерсон.)

Вскоре после этого детектив Морено и я побеседовали с Глэдис Паттерсон и получили разрешение на осмотр ее дома в Энсенаде. Согласно словам миссис Паттерсон, макеты находились по тому же адресу в спальне Скай, дочери Джо Энн Паттерсон.

На следующий день, приблизительно в 15.30, детектив Морено и я встретились с миссис Паттерсон в ее доме в Энсенаде. Миссис Паттерсон провела нас в спальню, откуда были изъяты принадлежавшие Гейленду Парксу макеты.

Следует отметить, что они были уже не в своем первоначальном состоянии. Их разрезали на части, а потом вновь собрали и склеили, используя дополнительные материалы так, чтобы получился кукольный домик, соразмерный и проработанный, интересный сам по себе, но полностью уничтоживший ценность моделей как коллекционных экземпляров.

Миссис Паттерсон сообщила нам, что Джо Энн часто приносила в эту комнату подарки. Сама комната фактически была складом разнообразных предметов, начиная от кукол и кукольных домиков и кончая драгоценностями и детской одеждой. Когда я поинтересовался у миссис Паттерсон, где находится ее внучка, Скай, мне сообщили, что та умерла при рождении за одиннадцать лет до нашего приезда в Энсенаду.

Тут миссис Паттерсон не смогла сдержать чувств и заплакала. Она сказала мне, что Джо Энн стала бы хорошей матерью, но ее жизнь разрушили наркотики, а потом рассказала нам подробности, касающиеся ее дочери.

Отец Джо Энн, ныне покойный, был сотрудником дипломатической службы правительства Соединенных Штатов и много времени проводил в Центральной и Южной Америке. Миссис Паттерсон сообщила, что они с дочерью часто сопровождали его и что, будучи в Лиме (Перу), Джо Энн в возрасте тринадцати лет была похищена партизанской фракцией организации «Сияющий путь» [67] и около месяца подвергалась издевательствам и изнасилованиям. Ее отец впоследствии покончил жизнь самоубийством. В подростковом возрасте Джо Энн стала вести беспорядочную половую жизнь и сделала как минимум два аборта, от чего потом испытывала чувство вины. Ее первый муж был музыкантом, и оба супруга стали наркоманами. Муж умер от передозировки, а их дочь родилась с врожденной наркотической зависимостью и умерла в больнице. Миссис Паттерсон говорит, что, по ее мнению, Джо Энн так никогда и не оправилась после похищения, и в этом причина того, что она резала себя, и других «странностей» ее поведения.

Во время нашего разговора я попросил миссис Паттерсон рассказать мне, как и когда в спальню ее внучки попали все эти разнообразные предметы. Она сообщила мне следующее:

«На протяжении многих лет моя дочь Джо Энн время от времени приходит сюда ненадолго пожить. Я пристроила для нее к дому отдельную квартиру. Иногда она работает в Тихуане, поэтому приезжает и уезжает. Насколько мне известно со слов Джо, она проводит много времени на ногах и работает в компании, которая занимается паркетом.

Я заметила, что моя дочь всегда носит перчатки. Говорит, что все время мерзнет. Я обратила внимание, что в последнее время она очень суетливая и нервная, и подозреваю, опять начала употреблять наркотики. На самом деле я не хотела знать, что там у нее происходит. Перед этим Джо Энн провела около года в Нью-Мехико в реабилитационном центре для наркоманов.

Я не могу точно сказать, когда именно Джо Энн принесла все эти вещи в комнату Скай. Думаю, это произошло где-то месяц или полтора месяца назад. Тогда она появилась с двумя спортивными сумками. Сказала, что вещи, лежавшие в сумке, вместо денег отдал ей какой-то должник в счет уплаты долга, и занесла их в комнату Скай. Потом она долго строила кукольный домик, и я сочла это странным, но уже привыкла к ее поведению и решила, что не хочу больше ничего об этом знать».

В какой-то момент я спросил миссис Паттерсон, обращались ли они когда-нибудь в связи с постигшим Джо Энн в детстве несчастьем за психиатрической помощью или освидетельствованием, и та ответила, что не желает больше беседовать на эту тему.

На этом она закончила разговор.

На следующее утро ровно в 8.00 я приехал в участок полиции штата Мексики с запросом о передаче мне Джо Энн Паттерсон. Там я обнаружил беспорядок и замешательство. Присутствовали также специально вызванные федеральные военнослужащие. Незадолго до моего приезда здесь произошла перестрелка, которую, предположительно, затеяла преступная группировка, недавно отколовшаяся от Тихуанского наркокартеля. Три офицера полиции штата были убиты. В помещении участка царил хаос. Мне сообщили, что детектива Морено застрелили, что Джо Энн Паттерсон здесь больше нет, и, что с ней произошло, неизвестно. Информации о том, не ранена ли она, не было. Также было непонятно, похитили ее или она сама во время суматохи нашла способ сбежать.

Я провел в Тихуане еще один день, но, так как полиция штата занималась недавним нападением, а Джо Энн Паттерсон, знавшая о своем положении, почти наверняка покинула город, делать мне тут было больше нечего, и я вернулся в Сан-Диего.

Сложно понять, подумал Шанс, где начинается и заканчивается достоверность рапорта Блэкстоуна, почему тот хранил его, подал ли начальству… да, если вдуматься, сам ли написал его. В конце концов, у Жаклин было все в порядке и с языком, и с цифрами. Но, даже если принять рапорт за чистую монету, все равно остается открытым вопрос последних часов пребывания детектива в Тихуане (пусть он и назвал их ничем не примечательными), которые, скорее всего, положили начало грандиозной долгой лжи, в которую однажды впутался и сам Шанс. Джо Энн Паттерсон исчезла в Мексике, а потом Джекки Блэк вернулась в Штаты с Реймондом Блэкстоуном. Шанс, наверное, с полминуты пытался вообразить, как все это могло произойти, а потом отказался от раздумий в пользу сна. Какое теперь имело значение, что там произошло между ними, между копом и шлюхой? Еще одно надувательство, которыми и без того полнится наша планета, думал он, проваливаясь в сон.

Хорошие парни на вес золота

Выздоровление походило на медленное плавание к сомнительному порту. Какие-то дни казались лучше, какие-то – хуже. Шанс не выходил из квартиры. Иногда сутками лежал в постели. Потом смастерил из плотной бумаги маленькие ножны с проволочными креплениями и днями возился с кухонным ножом… выяснял, сколько раз ножны оставались в кармане, а сколько – вываливались из него, или высовывались наполовину, а значит, могли в конце концов все-таки вывалиться… скажем, при падении с высоты в сорок футов на песок Оушен-бич. Часами он не мог найти себе места из-за пассажиров «мерседеса», из-за того, о чем они могли рассказать, если их поймают. Потом мучили тревожные мысли о крови, но ведь Ди сказал ему как-то… сказал, что, даже если пырнуть кого-то ножом, от фонтана реально увернуться, к тому же клинок может наткнуться на кость или как-то иначе попасть мимо цели, и вскоре Шанс начал думать, что так оно и было… удар, падение, Блэкстоуна разворачивает так, что кровь хлещет из груди не на Шанса, а в противоположную сторону. И, конечно, был еще один факт, касавшийся Блэкстоуна, – тридцать футов, которые тому пришлось пройти вниз под гору, прежде чем он оказался у своей машины, потом проехал на ней длинный городской квартал и, собрав всю силу воли (Шанс даже толком вообразить не мог, какой она должна быть), добрался до номера мотеля, до кресла, застрелил человека, который иначе убил бы Жаклин, и Шанс думал, что, по меньшей мере, одно из его галлюцинаторных воспоминаний отчасти соответствует истине, и, если взглянуть на события под определенным светом, Блэкстоун в конечном счете взял над ним верх – вот только если бы можно было каждый день убивать его снова и снова.

Ничего конкретного так и не случилось: например воспоминания о том, что в действительности произошло на скалах над Оушен-бич, не вернулись… в этой комнате памяти по-прежнему оставались лишь голые стены… а дни все шли, и детектив Ньюсом все не приходил, что, конечно, не означало, что он не придет никогда, но, в конце концов, сколько можно беспокоиться о таких вещах? Блэкстоун был мертв, а Шанс был жив, в городе за окнами долгое жаркое лето наконец доскрипело до финала, и дело дока Билли все-таки дошло до суда.

Люси помогла Шансу спуститься по лестнице и выйти на улицу. Он был экипирован тростью и ортопедическим корсетом.

– Знаете, – сказала она ему, – вы вообще-то не обязаны туда ехать.

– Au contraire [68],—сказал ей Шанс, добавив, что он направляется в суд исключительно по зову сердца.

– Но вы уверены, что с вами все в порядке?

– Это самое малое, что я могу сделать.

– Я спрашиваю, все ли в порядке с вами.

Шанс кивнул. На этот вопрос существовал и более развернутый ответ, но он мог и подождать, потому что сейчас имело значение лишь время.

Люси подвезла его в центр, к зданию главного суда возле городского совета Сан-Франциско. Рассматривалось дело об общем состоянии психического здоровья доктора Уильяма Фрая как с неврологической, так и с психиатрической точки зрения, в особенности его подверженность чужому влиянию и то, как все эти факторы вкупе могут (или не могут) воздействовать на его завещательную правоспособность, что, в свою очередь, повлияет на то, сможет ли его мексиканская возлюбленная сохранить существенную сумму денег, которую дал ей доктор, или, если уж на то пошло, смогут или не смогут эти двое и дальше оставаться вместе, потому что за время, прошедшее со дня первых отчетов Шанса, адвокаты орегонского племянника составили судебный запрет, предотвращающий такую возможность. Если суд примет решение в пользу истца, который и вызвал Шанса, док Билли перестанет быть хозяином собственной судьбы, как в финансовом отношении, так и во всех остальных. Его мексиканской возлюбленной в таком случае предстоит столкнуться либо с тюремным заключением, либо с депортацией, потому что она находилась в стране по временной рабочей визе.

Конечно, все они были там: и мистер Берг, и мистер Грин, и орегонский родственник, с которым Шанс лишь единожды или дважды беседовал по телефону и который во плоти понравился ему еще меньше, чем прежде. Он вышел на свидетельское место, и ему стали задавать вопросы, очень похожие на те, что звучали в его офисе, когда он давал показания. Попросили прочесть записи, которые были сделаны тогда, и спросили, выражают ли они мнение, которое он собирается засвидетельствовать под присягой. Шанс был только рад случаю изрядно приврать ради родившихся под несчастной звездой влюбленных, и порой заходил так далеко, что явно противоречил своим прежним выводам, просто говоря «по зрелом размышлении верно то, но, если внимательно изучить проблему, это». Он выражал протест, отклонял возражения, выражал сомнения и увиливал от ответа. Иногда высказывался расплывчато, временами – намеренно двусмысленно, чуть не доведя адвоката, представлявшего интересы мистера Берга, до нарушения мозгового кровообращения.

Шанс проделывал все это без страха последствий или репрессий. Если на более поздних слушаниях на него станут оказывать давление, он вполне сможет свалить вину за какие-то провалы в памяти или даже за некоторые проблемы с головой на события своего собственного недавнего прошлого. Конечно, когда пойдут слухи, к нему не скоро обратятся как к эксперту, но, с другой стороны, Шанс был уверен, что в любом случае прекратит практику.

Время от времени он видел, что док Билли смотрит на него из угла комнаты и ухмыляется, как обезьяна, и на миг даже испугался, что старик, возможно, окончательно выжил из ума. Потом все-таки решил интерпретировать эту усмешку скорее как хитрую, чем как обезьянью, как заговорщическую, а не просто невменяемую, и зашел так далеко, что впервые вообразил, каким может стать последний рубеж доктора Билли. Он подумал о Мексике, о безумном побеге двух влюбленных… Раз уж на то пошло, Шанс именно сейчас, в этот самый момент, покупал для них немного времени, и было непохоже, чтобы они испытывали недостаток в деньгах. Придумал подходящую к случаю песню и вообразил, как Чет Бейкер поет «Давай исчезнем», в то время как эта парочка несется к границе. Фантазия подняла ему настроение, оно стало куда лучше, чем за все последнее время, – таким хорошим, что, когда адвокаты с ним закончили, и его несколько бесцеремонно попросили покинуть место свидетеля и, возможно, даже страну, он предложил Люси, со странным выражением лица ожидавшей где-то в конце зала, проехать вверх по улице до их старого офиса, потому что день хорош, и ему интересно посмотреть, не привезли ли еще что-нибудь из снискавших дурную репутацию аморальных фотографий Жана-Батиста.

Капитан Америка

Как оказалось, в офис уже доставили более двух сотен этих сокровищ. Некоторые из них были окантованы, помещены в рамки и упакованы индивидуально. Гораздо больше снимков лежало просто в больших коричневых конвертах: студенты художественных учебных заведений возят в таких свои рисунки. В каждом из конвертов были десятки фотографий, переложенных старыми газетами.

– Я знаю, вам нравился этот человек, – в какой-то момент сказала Люси, – но… мы же снова откроемся и начнем работу… я бы посоветовала свести количество фотографий на стенах к минимуму.

– Я теперь знаю, как на них смотреть, – научился, – сказал ей Шанс. – Самое главное – это свет в их глазах. – Он махнул рукой в сторону старика в подгузнике, Капитана Америки. – Посмотри хоть на этого засранца. Он и не думает сдаваться.

– Гм. Я все-таки настаиваю на том, чтобы ограничить их количество.

– Ну да… умеренность во всем, верно. – Он собрался развить свою мысль, добавив, что это касается и правды, которую вечно хотят слышать его пациенты, полагая, что она их успокоит, хотя на самом деле ее следует строго дозировать, но перескочил к другой теме, которая в последнее время была у него на уме, а именно к мебельному гарнитуру Принца.

– Это те старые вещи, которые вы продали?

– Я много думал о них в последнее время. Если хочешь знать правду, это терзает меня, и теперь мне кажется, что они хорошо смотрелись бы у меня в кабинете.

– Я думала, вам не терпится от них избавиться.

– Мне нужны были деньги, – сказал он ей, – и я немного сжульничал при продаже.

Люси поджала губы.

– Это будет сложновато, но я, пожалуй, свяжусь с нынешним владельцем мебели и попытаюсь выкупить ее обратно, – продолжил Шанс.

– И скажете ему, что вы его обжулили?

– Я намерен сделать ему до глупости щедрое предложение. Как думаешь, хорошо будет?

Люси пожала плечами. Шанс был склонен считать, что так она с ним согласилась.

– Есть еще одна вещь, которую я хотел бы сделать. В тот день, когда я упал, пострадала девушка на скейте. Я собираюсь выяснить, кто она и как ее дела. – Он уже готов был попросить Люси поискать эту информацию, когда обнаружил, что в дверях между приемной и его кабинетом возникла модно одетая женщина лет сорока на вид. У нее были очень темные волосы и очень белая кожа, и она, казалось, слегка клонилась на один бок.

Она сказала, что ее зовут Вероника Вуд, и она недавно выписалась из отделения для жертв преступлений, связанных с насилием, в многопрофильной больнице Сан-Франциско, где провела большую часть лета. На одной стороне ее лица явно провели обширную восстановительную операцию, и теперь женщина казалась одновременно отталкивающей и броской, словно поврежденная статуя. Как и Шанс, она ходила с тростью и слегка подволакивала ногу. Правда, в отличие от Шанса, этого, по ее словам, уже было не изменить. Конечно, она пришла с собственной историей о нарушении запретительного приказа, угрозах насилием и религиозном культе, с которым Веронику угораздило не поладить. Кажется, речь шла о попытке вытащить из секты одного из членов ее семьи и о подложенной в автомобиль бомбе, и, чтобы общая картина прояснилась, требовалось уделить рассказу Вероники больше внимания, чем был готов Шанс.

Кто-то из сотрудников отделения упомянул фамилию Шанса, кажется один из волонтеров-помощников. Вероника слышала, что с ним случилось какое-то несчастье, и ей очень неловко вламываться вот так, без предупреждения, но она просто не знает, что ей еще делать, к кому обращаться.

– Эти люди все еще где-то там, – сказала она Шансу.

Он подумал, что она имеет в виду виновников насилия, в числе жертв которого она оказалась. Выписавшись из больницы, Вероника редко выходила из собственной квартиры. Ее жизнь была разрушена, не говоря уже о карьере. Даже медицинской страховки она лишилась.

– Вся жизнь осталась в прошлом, – сказала она и заплакала. Он не мог не заметить, что та часть ее лица, которая подверглась операции, при этом почти не двигалась. – Я была шеф-поваром. Но теперь, из-за всего этого. – Она подняла руку к лицу. – У меня пропала способность ощущать запахи… Мне сказали, что это область, в которой у вас есть некоторый опыт…

Шанс сказал, что сочувствует ей, и это действительно было так, но потом задумался об упомянутом ею отделении в больнице, и оно предстало перед ним в особенном свете. На ум пришла фраза mutiles de guerre [69]. Так французы называли тех, кого искалечила война, но жизнь и любовь тоже могут искалечить, и его несколько озадачило, что он не слышал прежде об этом пристанище жертв насилия, и еще он решил, что надо бы узнать о нем побольше, и в то же самое время с трудом поборол приступ головокружения, случившийся, без сомнения, из-за внезапной и одновременной атаки такого множества идей.

Они перебрались в кабинет Шанса, где он теперь, полусидя-полустоя, опирался о край стола у приоткрытого окна и мог, в отличие от несчастного создания перед ним, в полной мере оценить этот день. Воздух наконец-то полнился временем года, о котором ему хотелось ей рассказать: приближением зимы – сплошь белый свет и море цвета жемчуга.

– Мне уйти? – спросила она.

Эти слова прервали цепочку его мыслей. То же самое Джей (теперь в мыслях он называл Жаклин только как Джей) сказала как-то на этом самом месте и почти таким же тоном, и разве он не уловил в ее голосе какой-то ритм, след чего-то знакомого, будто оставшийся в комнате запах, и разве не той же самой была и линия подбородка, и высота скул… которую невозможно скрыть ни операцией, ни темными очками, за которыми Вероника предпочла спрятаться? Конечно, это было невозможно по целому ряду причин, но внезапно, как вспышка стробоскопа, пришло понимание того, что каждая женщина в беде отныне будет для него не только похожа на Джей, но и отчасти станет ею, а он, в общем, не против. А потом Шанс понял еще кое-что: однажды это в действительности может оказаться она. В конце концов, существовал один-единственный адрес, куда она возвращалась: дом в Южной Калифорнии, который посещала вновь и вновь. Туда можно даже приехать с подарками. Хотя добираться придется подольше, чем до квартиры Мариэллы Франко в Пало-Альто, сама дорога туда уже не казалась такой невозможной. Какое, в сущности, дело было ему до всего этого, до любых страдающих в клетке человеческих сердец, кроме своего собственного? Но сейчас перед ним сидело новое человеческое создание, новая жертва связанного с насилием преступления. Возможно, эта встреча была ниспослана свыше, будто манна небесная, однако Шанс видел, что Вероника нервничает в его присутствии, нервно переплетает пальцы с обкусанными до мяса ногтями, и ему захотелось положить руку ей на плечо.

– Все в порядке, – сказал он, – на самом деле в порядке. К сожалению, сейчас я немного занят, но, думаю, постараюсь вам помочь.

Ее слезы Шанс решил считать признаком радости или, в крайнем случае, облегчения и, после того как она ушла, позвонил Большому Ди в «Старинную мебель Аллана». Это был их первый разговор с того самого дня, когда Шанс говорил с ним по телефону в вестибюле больницы.

– Как оно, приятель? – спросил Ди.

Он задал этот вопрос так, словно они только вчера беседовали о погоде.

– Вроде бы у меня кое-что есть, – сказал Шанс.

Благодарности

Я хотел бы поблагодарить Тома Киера, Роланда Ньюквиста и Джонатана Мюллера, дипломированного врача, за невероятную щедрость, с которой они дарили мне свое время и свои души. Следует также упомянуть Стивена Прессфилда и Хьюго Маклауда, отличных писателей, которые знать меня не знают и не должны нести за этот роман никакой ответственности.

Об авторе

Кем Нанн – калифорниец в третьем поколении, автор шести книг, включая такие романы, как «Оседлай волну», номинировавшийся на Национальную книжную премию США, «Проливы Тихуаны», завоевавший премию «Лос-Анджелес таймс» за лучшую книгу в жанре детектива/триллера, «Псы зимы», «Королева Помона» и «Неприсоединенная территория».

Помимо романов он пишет сценарии для телесериалов, среди которых наиболее известны «Джон из Цинциннати», созданный в соавторстве с Дэвидом Милчем, «Дедвуд» и «Сыны анархии». Кем Нанн живет в Южной Калифорнии.

Помимо романов он пишет сценарии для телесериалов, среди которых наиболее известны «Джон из Цинциннати», созданный в соавторстве с Дэвидом Милчем, «Дедвуд» и «Сыны анархии». Кем Нанн живет в Южной Калифорнии.

Примечания

1

Речь идет о пике движения хиппи, пришедшемся на лето 1967 года (здесь и далее прим. пер.).

2

Тест для оценки степени нарушения сознания. 15 баллов говорят о том, что пациент пребывает в ясном сознании.

3

Некоммерческая медицинская авиакомпания, обслуживающая Калифорнию и Северную Неваду.

4

Mission District – район Сан-Франциско.

5

Одно из прозвищ Сан-Франциско.

6

Лир. Лучше было бы тебе лежать в могиле, чем подставлять свое голое тело под удары непогоды. Неужели вот это, собственно, и есть человек? Присмотритесь к нему. На нем все свое, ничего чужого. Ни шелка от шелковичного червя, ни воловьей кожи, ни овечьей шерсти, ни душистой струи от мускусной кошки! Все мы с вами поддельные, а он – настоящий. Неприкрашенный человек – и есть именно это бедное, голое двуногое животное, и больше ничего («Король Лир», акт 3, сцена 4, У. Шекспир, пер. Б. Пастернака).

7

Библейский персонаж, стойко переносивший многочисленные несчастья.

8

Перевод Марии Паскаловой.

9

Восточная часть залива Сан-Франциско вместе с расположенными на ее побережье населенными пунктами.

10

Элитные пехотные части армии США, осуществляющие диверсионные и разведывательные действия в тылу противника.

11

Человек, одинаково владеющий обеими руками.

12

Христианское учебное заведение с углубленным изучением Библии.

13

Компания, предоставляющая грузовики в аренду.

14

Great Highway – автострада в Сан-Франциско, которая тянется вдоль побережья Тихого океана.

15

Лексапро, или эсциталопрам, – антидепрессант, применяющийся для лечения депрессии, а также тревожных, фобических и панических расстройств.

16

По Фаренгейту, то есть 176 градусов по Цельсию.

17

Движение, страсть, беспокойство (лат.).

18

Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. Прелюдия к философии будущего (пер. Н. Полилова).

19

Перевод Н. Волжиной.

20

Намек на песню Уоррена Зивона «Отчаянный под стрехой». В жизни автора был эпизод, когда он тайком выбирался из гостиницы под стрехой крыши, чтобы не платить за номер.

21

Сайт объявлений, существует с 1995 года.

22

Известный американский фотограф середины XX века.

23

Синдром, характеризующийся постоянным стремлением к движению и дрожью в мышцах.

24

Объем красных кровяных телец в крови.

25

Урбанизированная зона вокруг залива Сан-Франциско, объединяющая несколько городов, экономически тесно связанных между собой.

26

Афро-карибская синкретическая религия.

27

Уильям Джемс (1842–1910) – выдающийся американский психолог и философ.

28

Чарльз и Александра Рей Эймс – чета американских мебельных дизайнеров и архитекторов.

29

Район с дурной репутацией в центре Сан-Франциско.

30

Поход армии федерации двадцати четырех северных штатов под предводительством генерала Шермана во время Гражданской войны США, закончившийся взятием в 1864 году порта Саванна и ознаменовавшийся большим количеством жертв.

31

Одна из последних битв Индейских войн, во время которой американской армией было истреблено большое количество индейцев лакота, в том числе женщин и детей (1890 г.).

32

Правильнее – синдром Кандинского – Клерамбо, он же синдром психического автоматизма. Психопатологическое состояние, для которого характерно чувство отчуждения или утраты собственных психических процессов. Часто у больных возникает ощущение, что на них влияет некая посторонняя сила.

33

Имеется в виду герой шотландской колыбельной XIX века, главный герой которой стал символом сна.

34

Свершившийся факт (фр.).

35

Жан V де Бей (1406–1477 гг.) – адмирал Франции, участник Столетней войны, сподвижник Жанны д’Арк.

36

Здесь идет отсылка ко второй главе «Алисы в стране чудес» Льюиса Кэрролла, где Алиса пытается пробраться сквозь маленькую дверь, но не может, так как съела пирожок и выросла до огромных размеров.

37

Имеется в виду событие, реально произошедшее 3 января 1889 года, когда Фридрих Ницше увидел на площади в Турине, как извозчик стегает кнутом не двигающуюся с места лошадь. Ницше бросился к лошади и, рыдая, обнял ее за шею, пока его не отвели домой. Там он, обездвиженный, безмолвно пролежал два дня, а затем произнес свои последние осмысленные слова: «Мама, я глуп». Следующие 10 лет до самой смерти философ проведет в психиатрической лечебнице.

38

В русском переводе книга носит название «Александр Великий. Дорога славы».

39

Американский писатель, автор научно-популярных книг, романов и сценариев, по большей части посвященных Древней Греции.

40

Полностью цитата из романа звучит так: «Солдатом движет cardia, „сердце“, и dynamis, „воля сражаться“. Ничто больше на войне не имеет значения. Ни оружие, ни тактика, ни философия, ни патриотизм, ни даже страх, что человек испытывает перед богами. Только эта любовь к славе, судьбоносное веление смертной крови, столь же неистребимое в человеке, как в волке или льве, без которого мы – ничто».

41

Речь идет о пограничном расстройстве личности – виде психического расстройства, для которого характерны перепады настроения, тревожность, плохая социализация, низкая самооценка и импульсивное поведение.

42

Чет Бейкер (1929–1988) – американский джазмен.

43

«Всему свое время, и время всякой вещи под небом». Книга Екклесиаста 3:1.

44

«По нашим мерзким улицам должен пройти человек, который выше этой мерзости, который не запятнан и не запуган». Раймонд Чандлер «Простое искусство убивать» (пер. С. Белова).

45

Портовый и туристический район Сан-Франциско.

46

Райнер Мария Рильке «Осенний день» (пер. с нем. Алексея Глуховского).

47

Фридрих Ницше «Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого» (пер. с нем. В. В. Рынкевича).

48

Фридрих Ницше «Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого» (пер. с нем. В. В. Рынкевича).

49

Мишель Поль Фуко (1926–1984) – французский философ, историк и психолог, основатель первой во Франции кафедры психоанализа, исследователь человеческой сексуальности.

50

Дарий (Дариус) Мидянин – упомянутый в Библии последний мидийский царь.

51

Созвучно со словом, в просторечии обозначающим яички.

52

Антидепрессант.

53

Психотропный препарат, назначаемый, в частности, при лечении нарушений сна.

54

Лекарство, снижающее уровень сахара в крови.

55

Противоязвенное средство.

56

Национальная лаборатория министерства энергетики США. Одной из ее главных задач является разработка ядерного оружия.

57

Jane’s Addiction – одна из первых американских рок-групп, работавших в стиле альтернативного рока.

58

Речь о Роуз Мэри Кеннеди, сестре президента США Джона Кеннеди. В двадцать три года ей была сделана лоботомия, в результате которой девушка стала инвалидом.

59

Врач, разработавший метод, при котором лоботомия делалась через верхнюю стенку глазницы.

60

См. Марк 5:1—14.

61

Фильмы, где сняты настоящие убийства.

62

Субкультурная коммуна во главе с писателем Кеном Кизи, существовавшая в шестидесятые годы двадцатого века.

63

«Мания на двоих» (фр.) – индуцированное психотическое расстройство, когда человек в результате тесного эмоционального контакта с больным начинает разделять его бред.

64

Царя звали Валтасар, а прочитать всю историю можно в Ветхом Завете. Дан. 5:26–28.

65

Поллианна – главная героиня одноименного бестселлера американской писательницы Элеанор Портер.

66

Серен Кьеркегор (1813–1855) – датский теолог, философ и писатель.

67

Существующая с 1980 года радикальная организация маоистского толка, известная также как Коммунистическая партия Перу.

68

Напротив (фр.).

69

Инвалиды войны (франц.).

Content

Кем Нанн
Доктор Шанс

Доктор Шанс

Шанс и лето любви

Гарнитур Принца

Жаклин

Ди

Сдуревший от любви

Консультация

Интервент

Джолли

Чек и замерзшее озеро

В ресторане «Тайская хижина»

Джекки Блэк

Фрейд и Флисс

Шанс и хороший знак

Хищники по природе

Про подающих, принимающих и отважных добровольцев

Тот самый пациент

Синдром де Клерамбо

Бедная Алиса

Сюжет закручивается

Шанс и счастливый час

По нашим мерзким улицам пройдет человек…

Волк и пес

Большая охота на мороженое

Боб Марли

Неласковый серый город…

Бал монстров

Дариус Мидянин

Наркомания Джейн

Горячие нагие девчонки

Дерьмовый бизнес

Шанс и невообразимое

Шанс в движении

В храме Большого Ди

Альфа и омега

Folie à deux

Путь клинка

Шанс и камера-обскура

Шанс и предельный опыт

Душа компании

Шанс и разбитое сердце

Хорошие парни на вес золота

Капитан Америка

Благодарности

Об авторе

Примечания