Фергюс Хьюм

Тайна черного кэба

Fergus Hume

THE MYSTERY OF A HANSOM CAB

© Перевод на русский язык. А. Таликова, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Глава 1

Что написали в «Аргусе»

Эта статья была опубликована в газете «Аргус» в субботу 28 июня 18… года:

«Говорят, что правда порой бывает удивительнее любой выдумки, и действительно, необъяснимое убийство, произошедшее в Мельбурне в четверг ночью, а точнее, в пятницу утром, полностью подтверждает подобное мнение. Преступление, совершенное неизвестным убийцей неподалеку от главной улицы большого города, является непостижимой тайной. Обстоятельства случившегося, место, где все произошло, и тот факт, что убийце удалось скрыться, не оставив следа, – все указывает на то, что дело словно взято из одного из романов Габорио и что лишь сам знаменитый детектив Лекок сможет распутать его[1]. Имеющиеся факты таковы.

Двадцать седьмого июля около часа сорока минут ночи двухколесный экипаж подъехал к полицейскому участку на Грей-стрит в Сент-Килда, и возница сделал ошеломляющее заявление о том, что в двуколке находится тело мужчины, который, судя по всему, был убит.

В присутствии инспектора возница, который представился Малкольмом Ройстоном, изложил следующую историю.

Около часу ночи он ехал по Коллинз-стрит и, проезжая мимо памятника Берку и Уиллсу[2], был остановлен джентльменом, стоящим на углу возле Шотландской церкви. Приблизившись, возница увидел, что этот джентльмен поддерживает ныне покойного, оказавшегося мертвецки пьяным. Оба мужчины были в вечерних костюмах, но на жертве не было верхней одежды, в то время как первый был одет в коверкотовое пальто бежевого цвета. Когда Ройстон подошел к ним, джентльмен в светлом пальто сказал: “Послушайте, кэбмен, этот малый ужасно пьян, его следует отвезти домой!”

Кэбмен спросил, является ли пьяный другом джентльмена, но тот помотал головой, сказав, что он только поднял его с дороги и понятия не имеет, кто это такой. В этот момент жертва повернулась лицом к свету фонаря, под которым они стояли. Как будто узнав ее, первый джентльмен отпрянул, уронив пьяного на дорогу и воскликнув: “Вы?!” Затем он развернулся и стремительно пошел прочь по Рассел-стрит в сторону Берк-стрит.

Ройстон смотрел ему вслед и удивлялся такому странному поведению, когда голос жертвы, пытавшейся встать на ноги и еле держащейся за фонарный столб, отвлек его от размышлений. “Я… хочу… д… домой, – прохрипел человек, – в Сент-Килда”. Он попытался сесть в экипаж, но был слишком пьян и снова рухнул на дорогу. Оценив ситуацию, Ройстон нагнулся, чтобы поднять мужчину, и не без усилий усадил его в кэб. Жертва откинулась на сиденье и тут же уснула. Возница закрыл дверь и вернулся на свое место, как вдруг снова увидел джентльмена в светлом пальто. Ройстон сказал: “А, вы вернулись?”, а тот ответил: “Да, я передумал, провожу его до дома”. Сказав это, он открыл дверь экипажа, сел рядом с жертвой и приказал кэбмену ехать в Сент-Килда. Ройстон, обрадовавшись, что друг хлебнувшего лишку вернулся присмотреть за ним, поехал, куда ему сказали, но рядом с церковью на Сент-Килда-роуд джентльмен в светлом пальто попросил его остановиться. Кучер так и сделал, и джентльмен вышел из экипажа, закрыв за собой дверь.

– Он не желает, чтобы я провожал его до дома, – сказал пассажир, – поэтому я пойду обратно пешком, а вы довезите его до Сент-Килда.

– На какую улицу, сэр? – спросил Ройстон.

– Грей-стрит, кажется, – последовал ответ, – но мой друг подскажет вам, когда вы доедете до перекрестка.

– Не слишком ли он пьян для этого, сэр? – усомнился кучер.

– О нет! Я думаю, он в состоянии сказать, где живет – Грей-стрит или Экленд-стрит, кажется. Не скажу, которая именно.

Затем джентльмен открыл дверь экипажа и заглянул внутрь.

– Спокойной ночи, старина, – сказал он.

Его друг, видимо, ничего не ответил, поскольку человек в светлом пальто пожал плечами и, пробормотав “невежа надутый”, снова закрыл дверь. Потом он дал Ройстону полсоверена, зажег сигарету и, сказав что-то о красоте ночи, ушел в направлении Мельбурна. Кэбмен доехал до перекрестка и, остановившись там, как ему и сказали, спросил пассажира, куда его отвезти. Не получив ответа и полагая, что жертва слишком пьяна, он встал со своего места, открыл дверь кэба и обнаружил пассажира лежащим в углу с платком на губах. Возница протянул руку, собираясь разбудить его, но, когда он дотронулся до тела, незнакомец упал вперед, и, осмотрев его, Ройстон с ужасом пришел к выводу, что тот мертв.

Встревоженный случившимся и подозревая джентльмена в светлом пальто, Ройстон поехал в полицейский участок в Сент-Килда, где и сообщил вышеизложенное. Тело вытащили из экипажа и принесли в участок, тут же послав за доктором. Прибыв на место, врач подтвердил, что мужчина мертв, а также выяснил, что платок, плотно завязанный вокруг его рта, пропитан хлороформом. По тому, как был завязан платок, и по самому факту использования хлороформа можно было однозначно заключить, что совершено убийство. Судя по всем внешним признакам, жертва умерла быстро, не сопротивляясь. Это был стройный мужчина среднего роста с темным цветом лица, одетый в вечерний костюм, что осложняло процедуру опознания, поскольку на платье не оказалось каких-либо особых примет. С собой у жертвы не было никаких документов или визитных карточек, из которых можно было бы узнать его имя, и на одежде не было вышито никаких инициалов. Носовой платок же, завязанный вокруг рта, был из белого шелка и имел в углу две буквы, вышитые красным шелком, – “О. У.”. Убийца, конечно, мог использовать и свой собственный платок для совершения преступления, и если инициалы его, это может помочь в поисках. Сегодня утром пройдет вскрытие, и тогда, без сомнения, могут появиться новые улики, способные дать ключ к загадке».

В утреннем выпуске «Аргуса» в понедельник была напечатана следующая статья по поводу произошедшего:

«Дополнительная информация, которую удалось добыть, может пролить свет на загадочное убийство в кэбе, о котором мы подробно писали в субботнем выпуске. Кучер другого кэба появился в полицейском участке и дал показания, которые, без сомнения, являются очень важными для детективов, расследующих это дело. Он доложил, что в ту ночь около половины второго ехал по Сент-Килда-роуд, когда его остановил джентльмен в светлом пальто, сел в экипаж и приказал ехать на Паулет-стрит в Восточном Мельбурне. Туда они и поехали.

Заплатив вознице, джентльмен вышел на углу Веллингтон-Пэрейд и Паулет-стрит, а двуколка отправилась обратно в город. Вот и все обстоятельства. Но наши читатели могут не сомневаться, что мужчина в светлом пальто, вышедший из экипажа Ройстона на Сент-Килда-роуд, и тот, что сел в экипаж там же и отправился на Паулет-стрит, – одно лицо. Никакой борьбы происходить не могло, поскольку в таком случае кучер Ройстон, конечно же, услышал бы шум. Следовательно, разумно предположить, что жертва была слишком пьяна, чтобы оказывать хоть какое-то сопротивление, и убийца, увидев такую возможность, поместил платок, пропитанный хлороформом, на ее рот. После нескольких тщетных попыток увернуться несчастный подвергся действию яда. Мужчина в светлом пальто, судя по его поведению на улице, знал жертву, хотя то обстоятельство, что он ушел, узнав его, а потом вновь вернулся, указывает на не самые теплые отношения.

Трудность заключается в том, чтобы понять, откуда начинать поиски человека, совершившего преднамеренное убийство, поскольку личность жертвы так и не установлена, а убийце удалось скрыться. Но тело жертвы не может долго оставаться неопознанным, поскольку, хотя Мельбурн и большой город, это все же не Париж и не Лондон, где человек может исчезнуть в толпе и никогда больше не появиться. В первую очередь необходимо установить личность жертвы, и тогда, без сомнения, мы получим подсказку, ведущую к установлению личности мужчины в светлом пальто. Очень важно развеять мрак, окутывающий это преступление, не только в интересах закона, но и ради граждан – ведь оно произошло в общественном месте, прямо на улице. Одной мысли о том, что убийца находится на свободе и ходит среди нас, возможно, готовясь к следующему убийству, достаточно, чтобы пошатнуть даже самые крепкие нервы. Известный английский писатель Джеймс Пейн говорит, что факты порой вторгаются во владения вымысла, и, как это ни странно, дело, о котором идет речь, подтверждает истинность его слов. В одном из рассказов дю Буагобея[3] под названием “Преступление в омнибусе”[4] описано убийство, напоминающее нынешнюю трагедию. Сомневаемся, что даже этот автор решился бы написать о преступлении, произошедшем в таком неожиданном месте, как двуколка. У наших детективов появился шанс прославиться, и мы уверены, что они сделают все возможное, чтобы выследить преступника, совершившего дерзкое и хладнокровное убийство».

Глава 2

Новые улики

При обследовании найденного в двуколке тела были обнаружены следующие вещи:

1. Два фунта десять шиллингов двумя монетами (золото и серебро).

2. Белый шелковый носовой платок, пропитанный хлороформом, который был плотно завязан вокруг рта жертвы. На платке красной нитью вышиты буквы «O. У.».

3. Портсигар русской кожи, наполовину заполненный сигаретами марки «Старый судья».

4. Белая лайковая перчатка на левую руку – испачканная – с черными швами на тыльной стороне.

Сэмюэль Горби из отдела расследований присутствовал на допросе свидетелей с целью выяснить какую-либо информацию о преступнике.

Первым свидетелем был Малкольм Ройстон, в чьей двуколке было совершено преступление. Он рассказал ту же историю, которая уже была напечатана в «Аргусе», но следователю удалось выяснить еще кое-какие факты. Беседа шла следующим образом:

Следователь: Не могли бы вы описать джентльмена в светлом пальто, который держал жертву, когда вы подъехали?

Ройстон: Я не разглядывал его, поскольку мое внимание привлек второй мужчина. Кроме того, джентльмен в светлом пальто был в тени.

Следователь: Опишите его, насколько вы помните.

Ройстон: Он был белокурый, кажется, потому что я разглядел его усы, довольно высокий, в вечернем костюме и в светлом пальто поверх него. Я не мог разглядеть его лицо, так как на нем была мягкая фетровая шляпа, надвинутая на глаза.

Следователь: Какого фасона была эта шляпа? Широкополая?

Ройстон: Да. Поля шляпы были опущены вниз, и я мог разглядеть только его рот и усы.

Следователь: Что он ответил, когда вы спросили, знает ли он пьяного мужчину?

Ройстон: Он сказал, что не знает. Что только что подобрал его.

Следователь: А затем он узнал его?

Ройстон: Да. Когда второй джентльмен поднял лицо, первый сказал: «Вы?!» – и уронил его на землю. А затем он ушел в сторону Берк-стрит.

Следователь: Он оглядывался?

Ройстон: Нет, я не видел.

Следователь: Как долго вы смотрели ему вслед?

Ройстон: Около минуты.

Следователь: И когда вы снова увидели его?

Ройстон: После того как я посадил пьяного мужчину в двуколку. Я обернулся и увидел его рядом с собой.

Следователь: Что он сказал?

Ройстон: Я сказал: «А, вы вернулись!», и он ответил: «Да, я передумал, я провожу его до дома» – и затем сел в экипаж и сказал мне ехать в Сент-Килда.

Следователь: Тогда он говорил так, будто знал жертву?

Ройстон: Да. Я подумал, что он узнал его только тогда, когда тот поднял голову, и, возможно, находясь в ссоре с ним, ушел, но я так и думал, что он может вернуться.

Следователь: Вы видели, как он шел обратно?

Ройстон: Нет, я увидел его, только когда он уже стоял рядом со мной и я обернулся.

Следователь: Когда он вышел из экипажа?

Ройстон: Как только я повернул на Сент-Килда-роуд у гимназии.

Следователь: Вы слышали какие-нибудь звуки борьбы или сопротивления в экипаже во время езды?

Ройстон: Нет, дорога была неровная, и шум колес заглушал все остальное.

Следователь: Когда джентльмен в светлом пальто вышел, он выглядел взволнованно?

Ройстон: Нет, он был абсолютно спокоен.

Следователь: Почему вы так решили?

Ройстон: Потому что луна взошла в небе, и я четко мог разглядеть его.

Следователь: Значит, вы смогли рассмотреть его лицо?

Ройстон: Нет, шляпа по-прежнему была глубоко надвинута. Я видел столько же, сколько и в тот момент, когда он сел в мой экипаж на Коллинз-стрит.

Следователь: Была ли его одежда порвана или неопрятна?

Ройстон: Нет. Единственное различие, которое я заметил, – это то, что его пальто было застегнуто.

Следователь: А когда он садился, пальто было расстегнуто?

Ройстон: Нет, но оно было расстегнуто, когда он держал пьяного на руках.

Следователь: Значит, он застегнул его, прежде чем вернулся и сел в двуколку?

Ройстон: Да, полагаю, что так.

Следователь: Что он сказал, когда вышел на Сент-Килда-роуд?

Ройстон: Он сказал, что второй джентльмен не хочет, чтобы он провожал его до дома и что он пойдет пешком обратно в Мельбурн.

Следователь: И вы спросили его, куда вам отвезти пьяного джентльмена?

Ройстон: Да. Он сказал, что джентльмен живет то ли на Грей-стрит, то ли на Экленд-стрит в Сент-Килда и что он сам скажет, куда его отвезти, когда мы подъедем к перекрестку.

Следователь: Вы не подумали, что пассажир был слишком пьян, чтобы направлять вас?

Ройстон: Да, я так и сказал. Но его друг возразил, что сон и тряска экипажа отрезвят его к тому времени, как я подъеду к перекрестку.

Следователь: Джентльмен в светлом пальто, видимо, не знал точно, где жил второй джентльмен?

Ройстон: Нет. Он сказал, что это то ли на Экленд-стрит, то ли на Грей-стрит.

Следователь: Вы не удивились этому?

Ройстон: Нет. Я подумал, что, может, они просто из одного клуба.

Следователь: Как долго мужчина в светлом пальто разговаривал с вами?

Ройстон: Около пяти минут.

Следователь: И в это время вы не слышали никакого шума из экипажа?

Ройстон: Нет. Я подумал, что джентльмен заснул.

Следователь: И после того, как мужчина в светлом пальто пожелал спокойной ночи вашему пассажиру, что произошло?

Ройстон: Он закурил сигарету, дал мне полсоверена и пошел в сторону Мельбурна.

Следователь: Вы не заметили, был ли у джентльмена в светлом пальто с собой платок?

Ройстон: Да! Он протер свои туфли платком. Дорога была очень пыльной.

Следователь: Вы заметили что-нибудь странное в нем?

Ройстон: Нет. Разве что бриллиантовое кольцо на пальце.

Следователь: Что необычного было в этом?

Ройстон: Он носил его на указательном пальце правой руки – я никогда раньше такого не видел.

Следователь: И когда вы это заметили?

Ройстон: Когда он зажег сигарету.

Следователь: Сколько раз вы пытались заговорить с пассажиром, когда ехали до перекрестка?

Ройстон: Три или четыре раза. Затем я остановился, вышел и увидел, что он мертв.

Следователь: Как он лежал?

Ройстон: Он был скрючен в углу экипажа, почти так же, как я посадил его. Его голова была склонена набок, и вокруг рта был завязан платок. Когда я дотронулся до него, он упал в другой угол экипажа, и тогда я обнаружил, что он мертв. Я сразу же поехал в Сент-Килда в участок и рассказал все полиции.

В заключение показаний Ройстона, во время которых Горби делал записи, позвали Роберта Чинстона. Он доложил: «Я квалифицированный практикующий врач, проживаю на Коллинз-стрит. Я провел посмертное обследование тела жертвы в пятницу».

Следователь: Это было через несколько часов после его смерти?

Чинстон: Да, судя по платку, пропитанному хлороформом, мужчина умер от паров, и, зная, как быстро действует этот яд, я сразу же провел обследование.

Следователь: Продолжайте, сэр.

Чинстон: С виду тело выглядело здоровым и ухоженным. Не было никаких признаков насилия. Пятна на ногах и на теле свидетельствовали о посмертном застое крови. При внутреннем обследовании я увидел, что мозг был переполнен кровью, и особенно заметна закупорка мелких сосудов. Болезней мозга не обнаружено. Легкие были здоровы, но также слегка переполнены кровью. При вскрытии грудной клетки послышался едва различимый спиртовой дух. В желудке находилось около пинты полностью переваренной пищи. Сердце оказалось слабое. В правом отделе обнаружилось большое количество темной, очень жидкой крови. У органа наблюдалась тенденция к ожирению. Я считаю, что жертва умерла от паров такого яда, как хлороформ или метилен.

Следователь: Вы сказали, что была склонность к ожирению сердца. Имеет ли это какое-то отношение к смерти жертвы?

Чинстон: Само по себе нет. Но хлороформ при таком состоянии сердца вполне мог косвенно повлечь летальный исход.

После этого доктора Чинстона отпустили, и на дачу показаний был вызван Клемент Рэнкин, второй кэбмен. Он рассказал следующее: «Я кучер, проживаю в Коллинвуде и обычно езжу на двуколке. В прошлый четверг я отвез одну компанию в Сент-Килда и возвращался обратно около часа ночи. Недалеко от гимназии меня остановил джентльмен в светлом пальто. Он курил сигарету и попросил меня отвезти его на Паулет-стрит в Восточном Мельбурне. Так я и сделал, и он вышел на углу Веллингтон-Пэрейд и Паулет-стрит. Он заплатил мне полсоверена и затем пошел по Паулет-стрит, а я поехал обратно в город».

Следователь: В котором часу вы остановились на Паулет-стрит?

Рэнкин: Ровно в два часа.

Следователь: Как вы это узнали?

Рэнкин: Была тихая ночь, и я слышал, как часы на почтамте пробили два.

Следователь: Вы заметили что-нибудь странное в мужчине в светлом пальто?

Рэнкин: Нет! Он выглядел абсолютно обычно, как все. Я подумал, что это какой-то щеголь возвращается с очередной вечеринки. Его шляпа была опущена на глаза, и я не мог разглядеть его лицо.

Следователь: Вы заметили у него кольцо?

Рэнкин: Да! Когда он дал мне полсоверена, я увидел у него на указательном пальце правой руки бриллиантовое кольцо.

Следователь: Он не сказал, почему находится на Сент-Килда-роуд в такое время?

Рэнкин: Нет.

Клемента Рэнкина отпустили, и следователь подвел итоги получасового допроса свидетелей. Он подчеркнул, что не остается никаких сомнений: смерть жертвы вызвана не естественными причинами, а отравлением. Пока что улик по этому делу совсем немного, и единственным человеком, которого можно обвинить в совершении преступления, является незнакомец в светлом пальто, который сел в экипаж вместе с жертвой в пятницу утром на углу подле Шотландской церкви, рядом с памятником Берку и Уиллсу. Было доказано, что убитый, садясь в экипаж, выглядел здоровым, хотя и находился в состоянии алкогольного опьянения. Тот факт, что после ухода мужчины в светлом пальто жертва была найдена с платком, пропитанным хлороформом и завязанным вокруг рта, доказывает, что она погибла из-за паров хлороформа, который был умышленно нанесен на ткань. Все улики в деле косвенные, но тем не менее они показывают, что речь идет об убийстве. Учитывая наличие подобных улик, коллегия не могла поступить иначе, кроме как вынести приговор в соответствии с заключением полиции.

Коллегия удалилась на совещание около четырех часов и спустя четверть часа вернулась со следующим вердиктом: «Жертва, чье имя не установлено, умерла двадцать седьмого июля от отравления ядом, а именно хлороформом, который был намеренно применен неизвестным человеком; члены коллегии под присягой утверждают, что указанный неизвестный злоумышленно и намеренно убил жертву».

Глава 3

Награда в сто фунтов стерлингов

СОВЕРШЕНО УБИЙСТВО.

НАГРАДА 100 ФУНТОВ.

В пятницу 27 июля в двухколесном кэбе было найдено тело мужчины, имя которого неизвестно. На следствии, проведенном в Сент-Килда 30 июля, был вынесен вердикт с обвинением неизвестного лица в предумышленном убийстве. Убитый среднего роста, с темным цветом лица, темными волосами, чисто выбрит, имеет бородавку на левом виске, был одет в вечерний костюм. Обращаем внимание, что награда в сто фунтов стерлингов будет выплачена государством за информацию, касающуюся убийцы, которым предположительно является мужчина, севший в двуколку вместе с жертвой на углу Коллинз– и Рассел-стрит утром 27 июля.

Глава 4

Горби берется за дело

«Что ж, – сказал мистер Горби, обращаясь к своему отражению в зеркале, – я раскрывал тайны последние двадцать лет, но над этим делом придется попотеть».

Сэмюэль Горби брился и одновременно по привычке разговаривал со своим отражением. Работая детективом и будучи очень скрытным по природе, он никогда не рассказывал о своих расследованиях и не доверял никому свои мысли. Когда ему хотелось излить душу, он уходил к себе в спальню и разговаривал с зеркалом. Такой способ работал безотказно, поскольку это помогало снять напряжение, не подвергая тайное риску быть услышанным.

Цирюльник царя Мидаса, когда узнал, что скрывалось под короной повелителя, тяготился тайной до тех пор, пока однажды не выпалил шепотом: «У царя Мидаса ослиные уши», укрывшись в камышах у реки. Так и Горби иногда чувствовал настойчивое желание поделиться с кем-нибудь своими сокровенными мыслями, но, не имея ни малейшего стремления заявлять о чем-либо во всеуслышание, поверял их только зеркалу. Ему нравилось созерцать свое веселое красное лицо, похожее на мандарин, серьезно кивающее с той стороны сверкающей глади. Если бы дешевое зеркало, к которому следователь обращался каждое утро, могло заговорить, какие бы откровения ожидали слушающего, откровения о секретах и нравах Мельбурна! Но, к счастью для многих, мир наш – не волшебная страна, а потому, какого бы высокого мнения ни был Горби о своем зеркале, заговорить оно никак не могло.

Нынешним утром детектив разговаривал с зеркалом особенно оживленно и временами выглядел не на шутку озадаченным. Дело об убийстве в кэбе доверили ему, и теперь он думал, с чего же начать.

– Черт, – сказал он, задумчиво затачивая бритву, – если есть конец, то должно быть и начало, ведь если нет начала, как дойти до конца?

Поскольку зеркало не ответило, Горби нанес пену на лицо и начал бриться. Мыслями полностью погруженный в дело, он продолжил разговор:

– Есть мужчина – а именно джентльмен, – который напивается и не понимает, что происходит. Другой джентльмен, находящийся неподалеку, замечает его и останавливает для него кэб. Сначала он говорит, что не знает его, а потом ясно показывает, что они знакомы, сгоряча уходит прочь, но передумывает, возвращается и садится в кэб, приказав вознице ехать в Сент-Килда. Затем он потчует пьяного хлороформом, выходит из кэба, садится в другой и, выйдя на Паулет-стрит, исчезает – вот головоломка, которую мне необходимо разгадать; думаю, даже загадки сфинкса были не столь трудны. Необходимо выяснить три вещи – во-первых, кто жертва? Во-вторых, за что его убили? И, в-третьих, кто убил? Как только я выясню первое, остальные два пункта будет нетрудно разгадать, ведь, зная жизнь человека, можно с легкостью сказать, было ли в чьих-то интересах списать его со счетов. У мужчины, который убил, должен был быть серьезный мотив, и мне предстоит выяснить, что это за мотив. Любовь? Нет, не то – в реальной жизни мужчины не пойдут на такое ради любви, они так поступают только в романах и пьесах, и я никогда не встречался с этим в своей жизни. Ограбление? Нет, в его карманах осталось много денег. Месть? Да, возможный вариант – подобное чувство заводит людей гораздо дальше, чем они предполагают. Но не было никакого насилия, ведь одежда не порвана: значит, его застали врасплох. Кстати, кажется, я недостаточно тщательно осмотрел его одежду, там может быть подсказка. В любом случае стоит взглянуть. С этого я и начну.

Одевшись и позавтракав, Горби направился к полицейскому участку, где попросил показать ему одежду жертвы. Получив ее, он отошел в угол и начал обстоятельный осмотр.

В пиджаке не было ничего примечательного. Это был обычный хорошо сшитый пиджак, поэтому Сэмюэль, недовольно что-то проворчав, отложил его в сторону и взял жилет. В этой вещи было нечто, что смогло заинтересовать его, – карман, пришитый на внутренней стороне слева.

– И какого черта он здесь делает? – спросил Горби, почесывая голову. – Насколько я знаю, для вечерних жилетов не приняты внутренние карманы, более того, это не работа швеи: он сделал карман своими руками, причем, надо сказать, весьма паршиво. Видимо, он потрудился пришить карман самостоятельно, чтобы никто не узнал о нем, и предназначен этот карман для чего-то ценного, раз он носил это с собой даже в вечернем наряде. Ага! На верхнем краю небольшой надрыв – что-то было резко выхвачено отсюда. Кое-что начинает проясняться. У жертвы есть вещь, необходимая убийце, и убийца знает, что жертва носит эту вещь с собой повсюду. Он видит его пьяного, садится с ним в экипаж и пытается достать то, что ему нужно. Жертва сопротивляется, из-за чего мужчина убивает ее с помощью хлороформа, который был у него с собой. Боясь, что экипаж остановится и кучер все увидит, он хватает то, зачем пришел, так быстро, что надрывает карман, и затем сбегает. Это понятно, но вопрос в том, что ему было нужно? Футляр с драгоценностью? Нет! Это было что-то легкое, иначе жертва не носила бы эту вещь везде с собой в жилете. Это было что-то плоское, что могло незаметно лежать в кармане, – например бумага. Какая-нибудь ценная бумага, которая была нужна убийце и за которую он убил несчастного.

Детектив положил жилет и поднялся.

– С этим все понятно, – сказал он. – Я разобрался со второй загадкой раньше, чем с первой. Первая же заключается в том, кто жертва. Этот мужчина явно приезжий, иначе кто-нибудь бы уже опознал его по описанию. Интересно, есть ли у него здесь родственники? Нет, вряд ли, они бы уже начали разыскивать его. Впрочем, один момент очевиден: он у кого-то снимал квартиру – не спал же под открытым небом! Он не мог жить в отеле, потому что владелец любого отеля в Мельбурне уже узнал бы его по описанию, особенно учитывая то, что весь город только об этом убийстве и говорит. Скорее всего, это были частные комнаты, и владелица не читает газет и не имеет привычки сплетничать – в противном случае она бы уже давно обо всем узнала. Далее, если он жил, как я полагаю, в съемных апартаментах и вдруг исчез, хозяйка не молчала бы. Прошла уже целая неделя после убийства, и, поскольку от жильца не слышно ни слова, хозяйка должна начать беспокоиться. Но если, как я считаю, жилец неизвестен в городе, то она не будет знать, к кому обратиться, и, исходя из данных обстоятельств, вполне естественно думать, что она подаст объявление в газету. Пожалуй, стоит просмотреть газеты.

Горби взял стопку разных газет и внимательно просмотрел те колонки, в которых обращаются к пропавшим друзьям и к тем, кто слышал что-нибудь о них.

– Его убили, – напомнил себе следователь, – в пятницу утром, между часом и двумя, поэтому до понедельника его исчезновение могло не вызвать никаких беспокойств. В понедельник же хозяйка уже начала бы волноваться, и во вторник она бы подала объявление в газету. Таким образом, – продолжал говорить Горби, проводя толстым пальцем по колонкам в газете, – меня интересует среда.

Но в газетах за среду не нашлось ничего подобного, как и в газетах за четверг. Зато в пятничном издании, ровно неделю спустя после убийства, Сэмюэль вдруг наткнулся на следующее объявление: «Если мистер Оливер Уайт не вернется на виллу “Опоссум”, Грей-стрит, Сент-Килда, до конца недели, его комнаты будут сданы другим жильцам. Рубина Хэйблтон».

– Оливер Уайт, – медленно повторил Горби, – инициалы на носовом платке, который, как доказано, принадлежал жертве, были «О. У.». Значит, его зовут Оливер Уайт, так? Интересно, знает ли Рубина Хэйблтон что-нибудь о произошедшем? В любом случае, – добавил сыщик, надевая шляпу, – морской бриз мне по душе, поэтому я прогуляюсь до виллы «Опоссум», Грей-стрит, Сент-Килда.

Глава 5

Миссис Хэйблтон рассказывает все

Миссис Хэйблтон была вечно чем-то недовольна, что вскоре выяснял каждый, кому доводилось с ней познакомиться. Еще Биконсфильд[5] заметил в одном из своих романов, что ни один человек не вызывает большего интереса, чем когда он говорит о себе, и если рассматривать Рубину Хэйблтон с этой точки зрения, то она была удивительно занимательной личностью, поскольку ни при каких обстоятельствах не говорила ни о ком, кроме себя. Какое ей дело до русской угрозы, пока есть личные драмы, о которых можно причитать? Вот если они вдруг кончатся, тогда можно подумать и о таких пустяках, как дела Австралии.

Одной из излюбленных тем миссис Хэйблтон была нехватка денег. Конечно, это довольно распространенная проблема. Но, услышав это, она тут же возразила бы: «Понятно, но есть люди, совсем не похожие на остальных». Смысл таинственной оговорки вот в чем. Женщина приехала в колонию[6] очень давно – в те дни, когда заработать большие деньги было не таким сложным делом, как сейчас. Но из-за никчемного мужа ей это все-таки не удалось. Покойный мистер Хэйблтон – он уже давно ушел из жизни – имел пристрастие к алкоголю, и в то время, когда ему полагалось работать, его обычно можно было найти в какой-нибудь захудалой пивной спускающим деньги своей жены на себя и друзей. Непрекращающееся пьянство и жаркий климат Виктории свели его в могилу, и когда Рубина убедилась, что супруг окончательно упокоился на кладбище в Мельбурне, она вернулась домой, оценить свое положение и понять, как можно улучшить дела. Собрав остатки своего разграбленного состояния, она воспользовалась дешевизной земли, купила небольшой участок в Сент-Килда и построила дом. Она обеспечивала себя, служа домработницей, занимаясь шитьем и подрабатывая в качестве сиделки у больных, так что благодаря всем этим заработкам ей удавалось неплохо существовать, даже класть средства в банк. Но женщина злилась на мир за то, как он с ней поступил, и часто высказывалась по сему поводу: «Мне б иметь собственную коляску, а ему б сидеть в парламенте, когда б не оказался он таким нехристем. Но из скотины не сделать человека, что бы там ни говорили дружки Дарвина». По правде говоря, миссис Хэйблтон приходилось нелегко. В то время, когда стоило уже отдыхать и пожинать плоды своей деятельности, ей приходилось продолжать тяжкий труд, и притом не по собственной вине. Похоже, памятуя о том, что Адам разозлился на Еву из-за яблока, стоившего ему райского сада, потомки первого человека мстили и мстили дщерям Евы за грехи матери. Миссис Хэйблтон была одной из многих трудолюбивых и бережливых от рождения, но заимевших мужа, ставшего бременем для жены и всей семьи. Неудивительно, что все свое мнение о противоположном поле Рубина Хэйблтон могла выразить в одной горькой фразе: «Мужики – нехристи». Она была твердо в том убеждена, и кто сможет обвинить ее в недостаточности оснований? «Нехристи и есть. Женятся, сделают жену вьючным животным и сидят попивают пиво, считая себя венцом творения».

Вилла «Опоссум» представляла собой скромное здание с одним резным окном и узкой верандой впереди. Дом был окружен маленьким садом, в котором росло несколько цветных кустов – особая радость миссис Хэйблтон. Она любила повязать старый платок и пойти в сад, чтобы копать и поливать свои любимые цветочки, пока они в отчаянии не отказывались расти, осознавая, что их никогда не оставят в покое. Именно этим она и занималась через неделю после того, как ее жилец пропал. Женщина не понимала, куда он делся.

– Бьюсь об заклад, лежит пьяный в публичном доме, – сказала она, злобно выдергивая очередной сорняк, – тратит денежки за съем и накачивается пивом. Мужики – нехристи, чтоб им пусто было!

Не успела она закончить фразу, как в саду возникла тень, и, подняв взгляд, вдова увидела мужчину, который облокотился на забор и наблюдал за ней.

– Убирайся! – рявкнула Рубина, поднимаясь с колен и угрожая незваному гостю полотенцем. – Не нужны мне никакие яблоки сегодня, и мне наплевать, насколько дешево ты готов продать их!

Миссис Хэйблтон, видимо, решила, что мужчина этот был разъездным торговцем, но, заметив, что у него нет с собой тележки, поменяла мнение.

– Думаете, как бы ограбить мой дом, небось? – решила она. – Что ж, зря тратите время, потому что взять тут нечего. Серебро матери моего отца давно кануло в бездну благодаря несносному мужу, а денег купить новое у меня нет. Я одинока и без гроша, и все из-за таких нехристей, как вы. И я бы была благодарна, если бы вы отошли от моего забора, который я построила на собственноручно заработанные деньги, и убрались куда подальше.

Тут Хэйблтон остановилась на секунду, чтобы перевести дыхание. Она все еще угрожающе трясла полотенцем.

– Уважаемая леди, – мягко начал мужчина за забором, – не вы ли…

– Нет, не я! – выкрикнула Рубина. – Я не член парламента, не школьный учитель, и я не буду отвечать на ваши вопросы. Я женщина, платящая налоги, не сплетничаю и не читаю дряни в желтых газетенках, мне плевать на русаков, так что убирайтесь!

– Не читаете газет? – удовлетворенно повторил мужчина. – Ага! То, что нужно.

Миссис Хэйблтон с подозрением уставилась на незваного гостя. Он был плотного телосложения, с веселым красным лицом, чисто выбрит, а проницательные серые глаза мерцали, как две звезды. Он был хорошо одет: в светлом костюме и туго накрахмаленном белом жилете, с тяжелой золотой цепью, свисающей из кармана. В целом он производил впечатление зажиточного торговца, и Рубина мысленно удивилась, что ему здесь нужно.

– Что вы хотите? – резко спросила она.

– Мистер Оливер Уайт живет здесь? – спросил незнакомец.

– И живет, и не живет, – ответила миссис Хэйблтон загадочно. – Я не видела его уже неделю. Полагаю, ушел в запой, как и все они, но я подала объявление в газету, чтобы достучаться до него и дать ему понять, что я не из тех, об кого можно вытирать ноги, и если вы его друг, можете передать ему, что он нехристь, но большего от него, как и от всех мужиков, я и не ожидала.

Незнакомец спокойно дождался конца излияния и, когда женщина сделала паузу, чтобы перевести дыхание, тихонько спросил:

– Можно с вами поговорить?

– А кто вам не дает-то? – с негодованием ответила Рубина Хэйблтон. – Говорите. Не то чтобы я ожидаю услышать правду от мужика, но говорите.

– Что ж, вообще-то, – продолжил разговор незваный гость, взглянув вверх на безоблачное небо и протерев лицо пестрым красным шелковым платком, – здесь довольно жарко, знаете ли, и…

Миссис Хэйблтон не дала ему закончить фразу, а просто подошла и открыла ворота.

– Шевелите ногами, входите в дом, – сказала она, и незнакомец принял ее приглашение.

Хозяйка провела его в дом, в маленькую аккуратную гостиную, переполненную салфетками, ковриками и искусственными цветами. На каминной полке были выложены в ряд яйца эму, на стене висела сабля, а на книжной полке стояли в ряд тяжелые старые книги, скорее всего, для красоты, поскольку их внешний вид нисколько не вызывал желания заглянуть внутрь. Мебель была набита конским волосом, и все вокруг было жестким и начищенным, поэтому, когда незнакомец сел в блестящее кресло, на которое ему указала миссис Хэйблтон, он не мог не подумать, что сел на камни, таким то было холодным и жестким. Сама дама села напротив нежданного гостя во второе такое же кресло и, сняв с головы платок и аккуратно сложив его, пристроила на колени и посмотрела прямо на Горби.

– Ну, – начала она, так быстро шевеля губами, что наблюдателю могло показаться, что ею управляли, как марионеткой, – кто вы? Чем вы занимаетесь? И чего вы хотите?

Незнакомец сунул свой красный шелковый платок в шляпу, положил ее на стол и ответил:

– Меня зовут Горби. Я детектив. Я ищу мистера Оливера Уайта.

– Его здесь нет, – ответила хозяйка, решив, что у Уайта проблемы и ему угрожает тюрьма.

– Я знаю, – ответил Сэмюэль.

– Ну и где же он?

Горби ответил прямо и быстро, наблюдая за реакцией на свои слова:

– Мертв.

Миссис Хэйблтон побледнела и откинулась на кресле.

– Нет! – вскрикнула она. – Он не мог! Правда ведь?

– Кто не мог? – резко спросил сыщик.

Рубина, очевидно, знала больше, чем собиралась сказать, поскольку, с неимоверными усилиями взяв себя в руки, она уклончиво ответила:

– Он не мог убить себя.

Горби внимательно посмотрел на нее, и женщина ответила ему таким же взглядом.

– Умно, – пробормотал детектив себе под нос, – знает больше, чем намерена рассказывать, но я выясню у нее все.

Он подождал несколько секунд и затем вежливо продолжил:

– Нет, что вы! Он не покончил жизнь самоубийством, с чего вы решили?

Хэйблтон не ответила. Вместо этого она встала и подошла к отполированному буфету, откуда достала бутылку бренди и маленький бокал для вина. Наполовину наполнив бокал, женщина выпила налитое залпом и вернулась в кресло.

– Я обычно не пью, – сказала она, видя на себе любопытный взгляд детектива, – но вы застали меня врасплох, и мне необходимо принять что-то для успокоения нервов. Чего вы от меня хотите?

– Расскажите мне все, что знаете, – сказал Горби, не сводя взгляда с ее лица.

– Где его убили? – спросила Рубина.

– Его убили в двуколке на Сент-Килда-роуд.

– Прямо на улице? – воскликнула хозяйка дома крайне удивленно.

– Да, прямо на улице.

– Боже! – Хэйблтон сделала глубокий вдох и плотно сжала губы. Сэмюэль молчал. Он понимал, что она раздумывала, говорить с ним или нет, и любое его слово могло склонить ее к решению молчать, поэтому, будучи мудрым человеком, он сохранял тишину. И награда пришла к нему даже раньше, чем он ожидал.

– Мистер Горби, – наконец сказала его собеседница, – у меня была тяжелая жизнь из-за моего муженька, отменного нехристя и неисправимого пьяницы, поэтому, видит бог, я не имею особых причин быть хорошего мнения о большинстве из вас, но… убийство… – Она вздрогнула, хотя в комнате было тепло. – Я и не думала о таком.

– В связи с кем?

– В связи с мистером Уайтом, конечно, – поспешила объяснить Рубина.

– И с кем еще?

– Я не знаю.

– Значит, вы больше ни о ком не подумали?

– Ну… я не знаю… точно не знаю.

Детектив был озадачен.

– Что вы хотите сказать? – спросил он.

– Я расскажу вам все, что знаю, – ответила миссис Хэйблтон, – и, если он невиновен, помоги ему господь!

– Если кто невиновен?

– Я расскажу вам все с самого начала, – сказала женщина, – а вы судите сами.

Горби кивнул, и она начала:

– Прошло всего два месяца с тех пор, как я решила сдавать комнаты. Моя работа очень тяжелая, вся эта уборка, шитье допоздна… Я осталась совсем одна, мой покойный муж-нехристь ужасно со мной обращался, а я всегда была ему хорошей женой, и я подумала, что сдать комнаты – это хорошая идея, поэтому дала объявление в газету, и мистер Оливер Уайт снял мои комнаты два месяца назад.

– Опишите его.

– Невысокий, смуглое лицо, без усов и бороды, настоящий джентльмен.

– Вы заметили в нем что-нибудь необычное?

Миссис Хэйблтон задумалась.

– Ну, – сказала она наконец, – у него была бородавка на левом виске, но она была закрыта волосами, и мало кто замечал ее.

– Все сходится, – пробормотал Горби себе под нос, – я на верном пути.

– Мистер Уайт сказал, что он только что прибыл из Англии, – продолжила женщина.

«Что объясняет, – подумал следователь, – почему труп не был опознан никем из друзей».

– Он снял комнаты и сказал, что останется на шесть месяцев, заплатил за неделю вперед и всегда платил вовремя, как уважаемый мужчина, хотя я, конечно, сама не верю в таких, – добавила хозяйка. – Он говорил, что у него много друзей, и ни одного вечера не провел дома.

– Что у него были за друзья?

– Этого я не могу сказать, так как он был довольно скрытным, и когда уходил, я не знала, куда он направлялся, как всегда с ними и бывает. Говорят, что пошли на работу, а находишь их в пивной. Мистер Уайт сказал мне, что собирался жениться на какой-то наследнице.

– Интересно! – задумчиво прервал женщину Горби.

– Насколько я видела, у него был только один друг – некий мистер Морланд. Он всегда приходил сюда с ним, и они всегда ходили вместе, как братья-близнецы.

– Вы можете описать этого Морланда?

– Он хорошо выглядит, – сказала миссис Хэйблтон с горечью, – но его привычки совсем не так хороши, как внешность. Не суди по внешности, а суди по поступкам – так я считаю.

«Интересно, знает ли он что-нибудь о произошедшем?» – подумал сыщик.

– А где можно найти этого мистера Морланда? – спросил он вслух.

– Понятия не имею, не могу сказать, – отрезала дама. – Он приходил сюда постоянно, но я не видела его уже неделю.

– Странно! Очень странно! – замотал головой Горби. – Я бы хотел увидеться с этим Морландом. Думаю, возможно такое, что он еще объявится?

– Привычка – вторая натура, поэтому все может быть, – ответила женщина. – Он может объявиться в любой момент. Обычно он приходил вечером.

– Отлично! Тогда я приду сюда сегодня вечером – может, мне удастся застать его, – ответил детектив. – Совпадения случаются в реальной жизни столь же часто, что и в романах, и этот джентльмен может появиться как раз вовремя. Так что еще вы можете сказать о мистере Уайте?

– Около двух или трех недель назад, я не уверена, какой-то джентльмен пришел к мистеру Уайту. Он был очень высоким, и на нем было светлое пальто.

– Ага! Повседневное пальто?

– Нет! Он был в вечернем костюме и поверх надел светлое пальто и мягкую шляпу.

– Тот самый, – прошептал следователь. – Продолжайте.

– Он зашел в комнату к мистеру Уайту и закрыл дверь. Не знаю, сколько они проговорили, но я сидела в этой самой комнате и слышала, что их голоса стали злыми, они ругались друг с другом, как это обычно у них и происходит – мужики такие несносные! Я встала и направилась в коридор попросить их вести себя потише, когда дверь мистера Уайта открылась и джентльмен в светлом пальто вышел, захлопнув ее за собой. Мистер Уайт открыл дверь и прокричал: «Она моя! Ты не можешь ничего сделать!», а тот, другой, повернулся, держа руку на ручке двери, и сказал: «Я могу убить тебя, и если ты женишься на ней, я так и сделаю, прямо на улице».

– Все ясно! – сказал Горби, глубоко вздохнув. – И что потом?

– Потом он хлопнул дверью, которая с тех пор плохо закрывается, а у меня нет денег, чтобы починить ее, а мистер Уайт вернулся в свою комнату, смеясь.

– Он ничего не сказал вам?

– Нет. Только что этот сумасшедший достает его.

– Как звали незнакомца?

– Не знаю, мистер Уайт так и не сказал мне. Очень высокого роста, со светлой бородой и одет, как я вам описала.

Сэмюэль остался доволен.

– Это он, – сказал он себе, – тот самый, что сел в кэб и убил Уайта. Нет никаких сомнений! Они с Уайтом были врагами из-за какой-то богатой наследницы.

– Что вы думаете об этом? – не сдержала любопытства миссис Хэйблтон.

– Думаю, – медленно произнес сыщик, не сводя с нее взгляда, – думаю, что во всем этом замешана женщина.

Глава 6

Горби делает новые открытия

Когда Горби покинул виллу «Опоссум», у него не оставалось ни капли сомнений по поводу того, кто совершил убийство. Джентльмен в светлом пальто угрожал убить Уайта прямо на улице – эти последние слова были особенно важны, – и не было никаких сомнений, что он исполнил свою угрозу. Само убийство было лишь претворением в жизнь слов, произнесенных в гневе. Что сейчас оставалось сделать, так это узнать, кто этот джентльмен в светлом пальто и где он живет, и после этого выяснить, что он делал в ночь убийства. Миссис Хэйблтон описала его, но не знала его имени, а столь размытое описание может подойти к десяткам молодых людей в Мельбурне. Сэмюэль считал, что только один человек мог назвать имя джентльмена в светлом пальто, и этот человек – Морланд, близкий друг покойного. По описанию женщины, они были достаточно дружны, чтобы Уайт рассказал Морланду все о визите и об угрозах. Кроме того, знакомство Морланда с жизнью и привычками его друга может помочь раздобыть информацию и о том, кому смерть Уайта выгоднее всего, и о том, что за наследница, на которой собирался жениться покойный. Но тот факт, что Морланд до сих пор не знает о трагической смерти друга, тем более что все газеты только об этом и говорят, и что в них есть точное описание внешности погибшего, крайне озадачивал Горби.

Единственным возможным объяснением непонятного молчания Морланда является предположение, что тот находится вне города, не видел газет и не встречался ни с кем из тех, кто знает об убийстве. Если так оно и есть, то он либо останется за пределами города на неопределенное время, либо вернется через несколько дней. В любом случае пока что имело смысл пойти вечером в Сент-Килда – вдруг Морланд вернется в город и решит навестить друга? Поэтому после чая сыщик надел шляпу и снова отправился на виллу, хотя шансов на успех, как он сам понимал, было мало…

Миссис Хэйблтон открыла дверь и молча провела его не в свою гостиную, а в намного более роскошно обставленную комнату, которая, как догадался Горби, принадлежала Уайту. Он внимательно осмотрел помещение и сразу составил мнение о характере жильца.

– Легкомысленный, – сделал он вывод, – и расточительный. А друзья его и, возможно, враги – из сомнительных кругов.

Подтолкнул Сэмюэля к таком выводу образ жизни Уайта, который находил отражение в каждой детали. Комната была хорошо обставлена, вся мебель покрыта темно-красным бархатом, а шторы на окнах и ковер были одного темного оттенка.

– Я знаю свое дело, – заметила хозяйка дома с довольной улыбкой на лице. – Если хочешь, чтобы молодые мужчины снимали комнаты, то они должны быть хорошо обставлены, и мистер Уайт хорошо платил, хотя и был довольно прихотлив в еде, а я не шеф-повар и не могу готовить всякие французские штучки, которые все равно только портят желудок.

Абажуры газовых ламп были бледно-розового оттенка, и поскольку миссис Хэйблтон зажгла их, ожидая Горби, комната была наполнена мягким розовым светом. Детектив спрятал руки в карманы и неспешно обошел помещение, очень внимательно все разглядывая. Стены были увешаны картинами, изображавшими призовых скакунов и знаменитых жокеев. Среди них висели и фотографии актрис, в основном лондонских, таких, как Нелли Фаррен, Кейт Вон, и других водевильных звезд, которые, очевидно, были предметами обожания Уайта. На каминной полке стояла подставка с трубками, над которой висели скрещенные шпаги, а ниже – огромное количество рамок всех цветов. Милые лица улыбались со снимков, и, что примечательно, ни одной фотографии мужчины ни в рамках, ни на стенах найти не удалось.

– Любитель дам, несомненно, – сказал Горби, кивая в сторону каминной полки.

– Выставка потаскушек, – угрюмо ответила Рубина Хэйблтон, плотно сжав губы. – Мне так стыдно каждый раз, как я протираю с них пыль. Я не вижу оправдания девушкам, фотографирующимся практически без одежды, как будто они только проснулись, но мистер Уайт любит их.

– Большинству молодых людей такое нравится, – сухо ответил сыщик, пройдя к книжной полке.

– Нехристи, – сказала хозяйка дома. – Я бы всех их утопила, говорю вам, всех их, называющих себя венцом творения, как будто женщины были созданы, чтобы зарабатывать деньги и смотреть, как они их пропивают, как и поступал мой суженый, чей желудок мог вместить в себя черт знает сколько пива, и я так одинока, совсем без детей, хотя это и слава богу, иначе они пошли бы в отца и пропили бы все на свете.

Горби не придал значения тираде против мужеского пола. Вместо этого он осматривал библиотеку Уайта, которая, похоже, состояла из одних французских романов и спортивных газет.

– Золя, – задумчиво произнес Сэмюэль, взяв потрепанную желтую книгу. – Я слышал о нем. Если его романы столь же негодны, как и его репутация, не думаю, что стоит их читать.

В этот момент раздался стук в дверь, громкий и решительный. Услышав его, миссис Хэйблтон вскочила на ноги.

– Возможно, это мистер Морланд, – сказала она, когда детектив поставил том Золя на место. – У меня никогда не бывает посетителей по вечерам, ведь я одинокая вдова, но если это он, я приведу его сюда.

Рубина вышла, и Горби, превратившись в слух, услышал мужской голос, спрашивающий, дома ли мистер Уайт.

– Нет, сэр, его нет, – ответила хозяйка, – но в комнате джентльмен, который тоже его ищет. Вы не зайдете, сэр?

– Да, пожалуй, передохну немного, – ответил посетитель, и тут же появилась миссис Хэйблтон с самым близким другом покойного Оливера Уайта. Роджер Морланд был высоким стройным мужчиной, его кожа была бледной, а волосы светлыми и волнистыми, а кроме того, имелись соломенного цвета усы. Он производил впечатление настоящего аристократа, был хорошо одет и имел невозмутимый вид.

– И где же мистер Уайт сегодня? – спросил он, опустившись на стул и обратив на детектива не больше внимания, чем если бы тот был предметом мебели.

– Разве вы не виделись с ним недавно? – поспешно спросил Сэмюэль. Морланд высокомерно оглядел его в течение нескольких секунд, как бы сомневаясь, стоит ли ему отвечать. В конце концов он, очевидно, все-таки решил ответить и, медленно сняв одну перчатку, откинулся на стуле.

– Нет, не виделся, – сказал он, зевнув. – Я был за городом и вернулся только сегодня вечером, поэтому не виделся с ним уже больше недели. А почему вы спрашиваете?

Детектив не ответил – он задумчиво смотрел на молодого человека перед ним.

– Я надеюсь, – равнодушно добавил Роджер, – что вы представитесь мне еще раз, дружище. Кто вы?

Следователь подошел поближе и встал возле лампы.

– Меня зовут Горби, сэр, и я детектив, – сказал он тихо.

– Да? – Морланд беспристрастно осмотрел его. – Что же натворил Уайт? Сбежал с чьей-нибудь женой? Я знаю, у него есть такая слабость.

Сэмюэль помотал головой.

– Вы имеете представление, где можно найти мистера Уайта? – осторожно спросил он.

Роджер засмеялся.

– Откуда, дружище? – спокойно ответил он. – Я полагаю, он где-то поблизости, ведь это его комнаты. В чем он провинился? Меня сложно удивить, уверяю вас – он всегда был чудаковатым, и…

– Платил он всегда вовремя, – прервала его миссис Хэйблтон, сжав губы.

– Весьма завидная репутация, – продолжил посетитель с усмешкой, – но, боюсь, она не по мне. Но к чему все эти расспросы об Уайте? Что с ним?

– Он мертв! – резко пояснил Горби.

Все напускное спокойствие Морланда вмиг развеялось при этих словах, и он поднялся со стула.

– Мертв… – повторил он. – Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что мистера Оливера Уайта убили в двуколке.

Роджер уставился на детектива непонимающим взглядом и провел рукой по лбу.

– Извините, голова идет кругом, – сказал он, сев обратно. – Уайта убили! С ним все было в порядке, когда я уехал две недели назад.

– Вы не читали газет? – спросил следователь.

– Эти две недели – нет, – ответил Морланд. – Я был за городом и только сегодня вечером, прибыв в город, услышал об убийстве, когда хозяйка моих комнат, как могла, рассказала о случившемся. Но я ни на секунду не мог предположить, что это связано с Уайтом, и я пришел сюда, чтобы повидаться с ним, как мы и договаривались, когда я уезжал. Бедняга! Бедняга! Бедняга! – переполненный эмоциями, он спрятал лицо в ладонях.

Горби был тронут очевидным горем, и даже миссис Хэйблтон позволила одной слезинке прокатиться по ее черствой щеке в знак сочувствия и сострадания. Морланд же поднял голову и заговорил с сыщиком хриплым голосом.

– Расскажите мне все, – попросил он, оперевшись щекой на ладонь, – все, что вы знаете об этом.

Он облокотился на стол и снова закрыл лицо руками, в то время как детектив изложил все, что ему было известно об убийстве Уайта. Когда он закончил, Морланд поднял голову и с грустью в глазах посмотрел на него.

– Если бы я остался в городе, – сказал он, – этого бы не произошло, ведь я всегда был рядом с Уайтом.

– Вы хорошо его знали, сэр? – спросил Сэмюэль сочувствующим голосом.

– Мы были как братья, – ответил Роджер с горечью. – Я прибыл из Англии на том же пароходе, что и он, и постоянно навещал его здесь.

Рубина кивнула, подтверждая правдивость сказанного.

– На самом деле, – сказал Морланд после некоторых размышлений, – мне кажется, я был с ним в ту ночь, когда его убили.

Миссис Хэйблтон, не сдержав крика удивления, закрыла лицо передником, но детектив не пошевелился, хотя последнее замечание друга убитого удивило и его.

– В чем дело? – спросил Роджер, поворачиваясь к хозяйке дома. – Не бойтесь, я не убивал. Нет, но я встретил его в прошлый четверг, а в пятницу около половины седьмого утра уехал.

– А во сколько вы виделись с Уайтом в четверг? – спросил Горби.

– Дайте вспомнить, – задумался Морланд, положив ногу на ногу и глядя в потолок. – Около половины десятого. Я был в отеле «Ориент» на Берк-стрит. Мы выпили вместе, а потом прогулялись до Рассел-стрит, где выпили еще немного. На самом деле, – сказал он спокойно, – мы немало выпили в тот вечер.

– Нехристи! – прошептала Хэйблтон.

– Так, – спокойно вымолвил следователь, – продолжайте.

– Понимаете, мне сложно о таком рассказывать, – сказал Морланд, глядя на обоих слушателей с приятной улыбкой, – но в подобной ситуации я считаю своим долгом отбросить все предрассудки. Мы оба сильно напились.

– Да. Уайт, как мы знаем, был очень пьян, когда сел в двуколку, а вы? – уточнил Сэмюэль.

– Не настолько, – ответил его собеседник. – Я знаю, когда стоит остановиться. Мне кажется, Оливер ушел из отеля, когда был почти час ночи пятницы.

– А что сделали вы?

– Я остался в отеле. Он оставил свое пальто, и я взял его и пошел за ним, чтобы отдать. Я был слишком пьян, чтобы понять, в какую сторону он ушел, и стоял, облокотившись на дверь отеля на Берк-стрит с пальто в руках. Затем кто-то подошел, выхватил пальто из моих рук и убежал, и последнее, что помню – я кричал: «Держи вора!» Потом я, наверное, упал, потому что на следующее утро проснулся в постели в грязной одежде. Я встал и уехал из города на поезде в шесть тридцать и поэтому ничего не знал о случившемся, пока не вернулся в Мельбурн сегодня вечером. Вот все, что мне известно.

– У вас нет впечатления, что за Уайтом следили в ту ночь?

– Нет, – честно ответил Морланд. – Он был в хорошем настроении, хотя сначала казался расстроенным.

– Какова была причина его расстройства?

Роджер поднялся и, подойдя к столику, принес альбом Уайта, который он положил на стол и молча открыл. В альбоме было все то же, что и на стенах, – актрисы театра и дамочки из балета, но Морланд пролистал его почти до конца, остановился на большом кабинетном портрете[7] и пододвинул альбом к Горби.

– Вот причина, – сказал он.

Это был снимок прелестной молодой девушки с теннисной ракеткой в руке, одетой в белое и с морской шляпкой поверх светлых волос. Она немного наклонилась вперед, улыбаясь с видом победителя, а на заднем плане повсюду цвели тропические растения. Миссис Хэйблтон издала возглас удивления, узнав девушку.

– Боже, это же мисс Фретлби! – воскликнула она. – Откуда он ее знает?

– Он знал ее отца – тот помогал ему с работой, все в таком духе, – поспешно объяснил мистер Морланд.

– Надо же, – медленно произнес Горби. – Значит, мистер Уайт знал Марка Фретлби, миллионера. Но как у него оказалась фотография дочери?

– Она сама дала ему, – сказал Роджер. – Правда заключается в том, что Уайт был безнадежно влюблен в мисс Фретлби.

– А она…

– …была влюблена в кого-то другого, – закончил Морланд фразу сыщика.

– Именно! Да, она полюбила мистера Брайана Фицджеральда, с которым сейчас и обручена. Тот по ней с ума сходил, и они с Уайтом постоянно спорили из-за этой молодой особы.

– Интересно, – задумался Сэмюэль. – А вы знали этого мистера Фицджеральда?

– О господи, нет! – ответил собеседник. – Друзья Уайта не были моими друзьями. Он был богатым молодым человеком с хорошей репутацией. Я же всего лишь бедолага с задворок общества, пытающийся пробиться наверх.

– Но вы, конечно, знаете, как он выглядит? – заметил Горби.

– Да, конечно, я могу описать его, – подтвердил Морланд. – На самом деле он весьма похож на меня, что я принимаю за комплимент, ведь его считают симпатичным. Он высок, светловолос, говорит томным голосом, и он из тех людей, которых можно назвать важной персоной. Но вы ведь, кажется, его видели, – продолжил он, поворачиваясь к миссис Хэйблтон. – Уайт говорил мне, что он был здесь три или четыре недели назад.

– А, значит, это был мистер Фицджеральд, да? – удивилась Рубина. – В самом деле похож на вас, а та дама, из-за которой они ссорились, должно быть, мисс Фретлби.

– Весьма вероятно, – согласился Роджер, вставая. – Что ж, мне пора, вот мой адрес, – он дал следователю визитную карточку. – Я буду рад быть вам полезен в этом деле, поскольку Уайт был моим дражайшим другом, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам раскрыть это убийство.

– Мне кажется, здесь нет ничего сложного, – медленно произнес Горби.

– Стало быть, у вас уже есть подозреваемые? – спросил Морланд, глядя на него.

– Да.

– И кто же, по-вашему, убил Уайта?

Сыщик помолчал с минуту, а затем сказал:

– У меня есть мысли по этому поводу. Когда буду уверен, я озвучу их.

– Вы думаете, это Фицджеральд убил моего друга, – проговорил Роджер. – У вас это на лице написано.

Горби улыбнулся.

– Возможно, – сказал он уклончиво. – Подождите, пока я не буду точно знать.

Глава 7

Овечий король

Старинная греческая легенда о Мидасе, превращавшем в золото все, до чего дотрагивался, более правдива, чем многие думают. Средневековые предрассудки заменили человека, обладающего подобной силой, на философский камень, и множество алхимиков тщетно искали таковой в темные века. Но в девятнадцатом веке мы вернули в человеческие руки дар превращения.

Мы не ссылаемся более ни на греческих богов, ни на средневековые предрассудки. Мы называем это удачей. Тот, кто обладает удачей, всегда будет счастлив – по крайней мере, должен быть. Несомненно, найдутся умники, что вспомнят поговорку «Богатство счастья не приносит». Но удача имеет большее значение, чем богатство, – она означает счастье во всех делах, которые ее везучий обладатель решит начать. Решит он заняться спекуляцией на бирже – значит, достигнет в этом успеха, решит жениться – жена превзойдет все ожидания, стоит ему захотеть достичь высокого положения, политического или общественного, – и он не только получит желаемое, но и не приложит к этому особых усилий. Неслыханное богатство, семейное счастье, высокий статус – все это есть у того, кому сопутствует удача.

Марк Фретлби был одним из таких счастливых людей, и слух о его удаче разлетелся по всей Австралии. Если Фретлби решал пойти на какую-то сделку, остальные следовали его примеру, и каждый раз дело оборачивалось удачно, а часто даже успешнее, чем того ожидали. Он начал в колониях с небольшим количеством денег, но его непоколебимое упорство и неизменная удача вскоре превратили сотни в тысячи, а теперь, в возрасте пятидесяти пяти, он даже сам не знал точной суммы своего дохода. Он владел большими овцеводческими хозяйствами, разбросанными по всей Виктории и приносившими завидные барыши, очаровательным загородным домом, где в подходящее ему время одарял гостеприимством своих друзей, и великолепным современным особняком в Сент-Килда, который вполне смотрелся бы даже в центре Лондона.

В семейных делах он был не менее счастливым – у него была очаровательная жена, одна из самых известных и популярных дам в Мельбурне, и столь же очаровательная дочь, которая, будучи невероятно привлекательной девушкой и к тому же богатой наследницей, привлекала толпы ухажеров. Но Мадж Фретлби была очень капризна и отклоняла бесчисленные предложения. Она была крайне независимой юной леди, себе на уме, и решила ни с кем не связывать свою судьбу, поскольку еще не встретила человека, которого могла бы полюбить. Они с матерью вдвоем поддерживали гостеприимную репутацию сент-килдской резиденции. Но сказочный принц рано или поздно приходит к каждой девушке, и в этом случае он появился как раз вовремя: в лице Брайана Фицджеральда, высокого, красивого, светловолосого молодого человека родом из Ирландии. Он оставил в своей родной стране разрушенный замок и несколько акров неплодородной земли, населенной недовольными съемщиками, отказывающимися платить ренту. В расплывчатых фразах он рассказывал о Земельной лиге[8] и прочих приятных вещах. Не получая ренты и не имея перспектив в будущем, Брайан предоставил замок своих предков крысам и призракам прошлого и приехал в Австралию, чтобы сколотить состояние. Он привез рекомендательное письмо к Марку Фретлби, и этот джентльмен, которому он сразу понравился, стал помогать ему чем мог. По совету Фретлби молодой человек купил овечье хозяйство и, к своему удивлению, через несколько лет обнаружил, что богатеет. Семья Фицджеральдов всегда была больше известна своими тратами, чем заработками, и для ее последних представителей стало приятным сюрпризом обнаружить, что деньги копятся, а не уплывают. Брайан начал строить воздушные замки по поводу своего настоящего ирландского замка, окруженного худородными землями и недовольными арендаторами. Он уже представил, как наследие предков восстает из пепла во всей красе, он видел худородные земли хорошо обработанными, а арендаторов довольными и счастливыми – хотя насчет последнего Фицджеральд порой сомневался. И все же, переполненный непоколебимой самоуверенностью всех своих двадцати восьми лет, он был настроен сделать все возможное и даже больше. Когда замок в его чаяниях уже был восстановлен и обставлен, Брайан, естественно, подумал о необходимости снабдить его хозяйкой, и на этот раз мечта тут же материализовалась.

Он влюбился в Мадж Фретлби и, решив, что лишь она, и никто другой, достойна осветить залы восстановленного замка, выждал положенное время и заявил о своем намерении. Мадж, как и любая девушка, кокетничала с ним какое-то время, но в конце концов не устояла перед пылкостью ирландского возлюбленного и призналась тихим томным голосом и с милой улыбкой на лице, что не может жить без него. Засим… в общем, поскольку возлюбленные были весьма консервативны и знакомы лишь с традиционными формами ухаживания, результат был вполне очевиден. Брайан обегал все ювелирные магазины в Мельбурне с рвением, подобающим рыцарю, и, заполучив кольцо, украшенное бирюзой цвета своих глаз, надел его на тоненький пальчик девушки, после чего наконец почувствовал, что его помолвка свершилась. Он собирался прийти к отцу возлюбленной, но не успел набраться мужества, как случилось нечто ужасное и отложило его разговор на неопределенный срок. Миссис Фретлби уехала по делам, и лошади испугались чего-то и понесли. Кучер и конюх успели спрыгнуть и остались невредимы, но мать Мадж выбросило наружу, и она скончалась мгновенно.

Это было первым по-настоящему трагическим событием, которое обрушилось на Марка Фретлби, и оно, кажется, потрясло его до глубины души. Запершись в своей комнате, он отказывался кого-либо видеть – даже собственную дочь. На похоронах он стоял с белым осунувшимся лицом, и это потрясло всех присутствующих. Когда все закончилось, когда тело покойной миссис Фретлби было предано земле со всем великолепием и роскошью, которые только можно купить за деньги, одинокий муж вернулся домой и продолжил жить своей жизнью. Но он никогда уже не был прежним. Он редко улыбался, а когда такое случалось, то была холодная механическая улыбка. Весь его интерес в жизни теперь был сосредоточен на дочери. Она стала единственной хозяйкой особняка в Сент-Килда, отец обожествлял ее. Было очевидно, что Мадж была тем единственным, что еще доставляло ему радость. По правде говоря, если бы не ее постоянное присутствие, Марк Фретлби уже бы лежал рядом со своей женой на тихом кладбище.

Некоторое время спустя Брайан снова решился попросить Фретлби руки его дочери. Но и во второй раз вмешалась судьба. Появился соперник, и вспыльчивый ирландский темперамент Фицджеральда разбушевался.

Мистер Оливер Уайт прибыл из Англии несколько месяцев назад, привезя с собой рекомендательное письмо мистеру Фретлби, который, по своей привычке, гостеприимно принял его у себя. Воспользовавшись ситуацией, Уайт не стал терять время и сразу же почувствовал себя как дома в доме в Сент-Килда.

С самого начала Брайан невзлюбил новичка. Он гордился своей способностью читать характеры людей, и его мнение об Оливере Уайте было далеко не лестным. Более того, Мадж разделила его отвращение к новому знакомому.

В свою очередь, Уайт был весьма и весьма дипломатичен. Он старался не замечать, как холодно девушка принимает его. Напротив, он, к негодованию Брайана, начал оказывать ей знаки внимания. В конце концов он попросил ее стать его женой и, несмотря на безоговорочный отказ, поговорил с ее отцом. К большому удивлению дочери, Фретлби не только одобрил внимание, оказываемое ей Уайтом, но и ясно дал понять юной леди, что желает, чтобы она тщательно обдумала предложение руки и сердца. Несмотря на все протесты Мадж, отец отказывался менять свое решение, и Оливер Уайт, чувствуя себя в безопасности, начал относиться к Брайану с надменностью, которая крайне раздражала гордого Фицджеральда. Он пришел в комнаты к Уайту и после громкой ссоры покинул дом с криками и угрозами убить его, если он женится на Мадж Фретлби.

В ту же ночь Фицджеральд поговорил с мистером Фретлби. Он признался, что любит Мадж и что его любовь взаимна. А когда Мадж поддержала просьбу Брайана, Марк не смог устоять перед такой мольбой и дал согласие на их помолвку. Уайт был за городом следующие несколько дней после разговора с Брайаном и только по возвращении узнал, что Мадж помолвлена с врагом. Он увиделся с Фретлби и, узнав от него лично, что это правда, сразу же покинул дом и поклялся, что никогда больше не войдет туда. Оливер и не догадывался, какими пророческими оказались его слова, ведь в ту же самую ночь он встретил свою смерть в двуколке. Он исчез из жизни обоих влюбленных, и они, радуясь, что он больше их не беспокоил, даже не подозревали, что тело неизвестного мужчины, обнаруженное в экипаже Ройстона, оказалось телом Оливера Уайта.

Через две примерно недели после исчезновения Уайта Фретлби устроил званый ужин в честь дня рождения дочери. Это был замечательный вечер, и широкие панорамные окна, ведущие на веранду, были открыты, впуская легкий океанский бриз. Снаружи было что-то вроде стены из тропических растений, и гости могли разглядеть сквозь ветви воду залива, переливающуюся в бледном лунном свете. Брайан сидел напротив Мадж и то и дело украдкой ловил из-за фруктов и цветов, поставленных вдоль середины стола, ее радостные взгляды. Марк Фретлби сидел во главе и пребывал в очень хорошем настроении. Его напряженное лицо было расслаблено, он пил больше вина, чем обычно.

Суп только что унесли, когда кто-то опоздавший вошел с извинениями и занял свое место. Этим опоздавшим был Феликс Роллестон, один из самых известных молодых людей в Мельбурне. У него был свой доход, он пописывал что-то для газет, его можно было встретить в любом богатом доме Мельбурна, и он всегда был весел, счастлив и полон новостей. Если кому-то было необходимо узнать детали любого скандала, он мог смело обратиться к Феликсу. Этот человек знал все, что происходило и в стране, и за границей. Его знания были, может, и не всегда точны, но очень обширны, а разговоры всегда пикантны и временами даже остроумны. Калтон, один из ведущих адвокатов города, заметил, что Роллестон напоминал ему одного из персонажей Биконсфильда, о котором тот отзывался следующим образом: «Он не блистает интеллектом, но его карманы всегда полны монетами». В угоду Феликсу надо заметить, что монет у него было предостаточно.

Разговор, который начал было увядать перед его приходом, снова разгорелся.

– Прошу меня простить, так неловко, – сказал Феликс, сев рядом с Мадж, – но такому человеку, как я, надо быть осторожным со временем – столько претендентов на него.

– Не особенно вас это и заботит, – заметила мисс Мадж с язвительной улыбкой. – Признайтесь, вы только что из гостей.

– Да, – согласился Роллестон, – в этом недостаток большого числа знакомых. Они дают вам слабый чай и тонкий кусочек хлеба с маслом, тогда как…

– …вам бы хотелось пряных почек, – закончил его мысль Брайан.

Все посмеялись над этим замечанием, но Феликс не счел нужным обращать внимание на то, что его прервали.

– Единственное преимущество пятичасового чая заключается в том, – продолжил он, – что эта традиция собирает людей вместе, и можно послушать, что происходит вокруг.

– Ах да, Роллестон, – сказал Фретлби, глядя на запоздавшего гостя с заинтересованной улыбкой. – Какие у вас есть новости?

– Хорошие новости, плохие новости и такие, о которых вы еще не слышали, – заявил тот мрачно. – Да, у меня есть кое-что – разве вы еще не осведомлены?

Феликс почувствовал, что в его власти сообщить сенсацию. Ничто не могло доставить ему большего удовольствия.

– Знаете ли вы, – начал он, мрачно поправляя пенсне, – что выяснилось имя того бедняги, убитого в двуколке?

– Не может быть! – вскрикнули все в один голос.

– Да, – продолжил Роллестон, – и более того, вам всем оно известно.

– Только не Уайт! – сказал Брайан, ужаснувшись.

– Постойте, откуда вы знаете? – спросил Феликс, раздраженный тем, что его опередили. – Я сам только что это услышал от полиции в Сент-Килда.

– Это очевидно, – сказал Фицджеральд смущенно. – Я виделся с ним постоянно, и поскольку я не видел его вот уже две недели, я предположил, что он мог оказаться жертвой.

– Как они это выяснили? – спросил Фретлби, разглядывая свой бокал вина.

– Это все благодаря детективу, – ответил Роллестон. – Такие все знают.

– Очень печально слышать это, – заметил Марк по поводу смерти Уайта. – Я видел его рекомендательное письмо, и он показался мне очень умным и перспективным молодым человеком.

– Проклятая двуколка! – пробормотал Феликс, и Брайан был склонен согласиться с ним. Весь оставшийся вечер никто не говорил ни о чем другом, кроме убийства и тайны, которой оно окружено. Когда дамы удалились в гостиную, они продолжили эту тему и там, но в итоге перешли к более приятным разговорам. Мужчины же, когда скатерть была убрана, наполнили бокалы и продолжили обсуждение с неослабевающим пылом. Один лишь Фицджеральд не принимал участия в разговоре. Он сидел поникший, в глубоком раздумье, не пригубив вина.

– Чего я никак не могу понять, – заметил Роллестон, который развлекал себя, раскалывая орехи, – это почему раньше не выяснилось, кто он.

– Это несложно объяснить, – сказал Фретлби, наполняя бокал. – Его здесь мало знали, ведь он приехал из Англии недавно, и, я полагаю, наш дом был единственным, где его принимали.

– Ну подумайте сами, Роллестон, – сказал сидящий рядом с ним Калтон, – если бы вы нашли в двуколке убитого мужчину в вечернем костюме – который носят по вечерам девять из десяти мужчин – без карточек в карманах, без имени на подкладке, я полагаю, вам было бы сложно выяснить, кто он. Я считаю, надо отдать должное полиции, что они так быстро выяснили это.

– Сразу вспоминается «Дело Ливенворта»[9] и все подобное, – сказал Феликс, чья начитанность была под сомнением. – Ужасно увлекательно, словно решаешь ребус. Ха, да я и сам не прочь бы стать детективом!

– Боюсь, в таком случае, – сказал Марк, усмехаясь, – преступники могли бы спать спокойно.

– Да, я не очень разбираюсь в этом, – проницательно заметил Фицджеральд. – Некоторые люди, как бисквиты с кремом, – легонькие на первый взгляд, но густые и насыщенные внутри.

– Какое странное высказывание, – заметил Калтон, попивая вино, – но я боюсь, что полиции придется намного труднее с поисками того, кто совершил преступление. Я считаю, он чертовски умный человек.

– Значит, думаете, его не найдут? – спросил Брайан, очнувшись от своих раздумий.

– Ну, я не берусь это утверждать, – продолжил адвокат, – но он точно не оставил никаких следов после себя, а даже индейцам, в которых высоко развит инстинкт выслеживания, необходима какая-то зацепка, чтобы выследить врага. Так что, – продолжил Калтон, разговорившись, – человек, убивший Уайта, – перед нами не обычный преступник. Место, которое он выбрал для преступления, очень удобное.

– Вы считаете? – спросил Роллестон. – Почему же? Я бы подумал, что двуколка на открытой улице – это крайне безрассудно.

– Именно поэтому оно и удобное, – ответил мистер Калтон загадочно. – Почитайте Томаса Де Квинси[10], и вы поймете, что чем более место публично, тем меньше риск, что вас там заметят. В том человеке в светлом пальто не было ничего, что могло бы вызвать подозрения у Ройстона. Он сел в экипаж с Уайтом, никакого шума, ничто не привлекало внимания, и потом он вышел. Естественно, Ройстон поехал до Сент-Килда и даже не подозревал, что Уайт был мертв все это время, пока не заглянул внутрь и не дотронулся до него. Что же касается мужчины в светлом пальто, то он живет не на Паулет-стрит, да и вообще не в Восточном Мельбурне.

– Почему же? – спросил Фретлби.

– Потому что он не мог оказаться таким глупцом, чтобы оставить след до своего дома. Он делал то, что обычно делают лисы, – путал след. Мне кажется, что он отправился прямо через Восточный Мельбурн в Фицрой или обратно через Фицрой-Гарденс в город. В это время ночи никого вокруг не было, и он мог вернуться в свои комнаты, отель или куда бы то ни было незамеченным. Конечно, это просто теория, которая может оказаться неправильной, но, исходя из опыта, который дала мне моя профессия, я считаю, что мои мысли верны.

Все присутствующие согласились с идеями Калтона, поскольку они действительно казались самыми правильными. Что еще мог сделать человек, желающий сбежать незамеченным?

– Знаете что, – сказал Феликс Брайану, когда они шли в гостиную, – если человек, совершивший убийство, будет найден, видит бог, он должен нанять Калтона защищать его.

Глава 8

Брайан направляется домой

Когда джентльмены вошли в гостиную, юная леди играла одну из тех ужасных салонных пьес, которые начинаются вполне безобидно, но дальше накладывается столько различных вариаций, что становится абсолютно невозможно различить мелодию среди бесконечной суматохи восьмых и тридцать вторых долей. В этот раз исполнялась «По ту сторону изгороди» с вариациями синьора Тумпанини: юная леди за пианино брала уроки у этого известного итальянского музыканта. Когда мужчины вошли, мелодия была почти уже задавлена очень низкими и очень громкими тонами – правая педаль была нажата до упора – и оглушена непрекращающимся звоном высоких нот.

– Боже мой! Похоже, по ту сторону изгороди разыгралась буря, – сказал Феликс, подойдя к пианино. Он заметил, за клавишами сидит Дора Фезервейт, богатая наследница, которой он оказывал внимание в надежде, что она захочет взять фамилию Роллестон. Поэтому, когда добросовестная Дора парализовала слушателей последним ударом по клавишам, издав такой звук, будто джентльмен, перелезающий через изгородь, рухнул в парник с огурцами, Феликс очень громко выразил свое восхищение.

– Такое мощное произведение, мисс Фезервейт! – сказал он, опускаясь в кресло и мысленно удивляясь, как какая-нибудь струна не порвалась при этом последнем ударе. – Вы вложили душу в эту мелодию!

«И всю мускульную силу, видит бог», – добавил он мысленно.

– Это лишь дело практики, – ответила Дора со скромным румянцем. – Я играю на пианино по четыре часа каждый день.

«Боже мой! – подумал Роллестон. – Как же нелегко приходится ее семье!» Но эту мысль он оставил при себе и, переместив монокль на левый глаз, просто произнес:

– Как повезло вашему пианино…

Мисс Фезервейт, не способная подобрать ответ на такое замечание, опустила взгляд и загорелась румянцем, в то время как хитроумный Феликс поднял взгляд и вздохнул.

Мадж и Брайан в это время сидели в углу комнаты, обсуждая смерть Уайта.

– Мне он никогда не нравился, – сказала девушка, – но это ужасно, что он вот так погиб.

– Не знаю, – ответил ее возлюбленный мрачно, – судя по тому, что я слышал, смерть от хлороформа сравнительно легкая.

– Смерть не может быть легкой, – возразила Мадж. – Особенно для молодого человека, полного здоровья и сильного духом, каким был Уайт.

– Кажется, ты жалеешь его, – заметил молодой человек с ревностью.

– А ты нет? – спросила его невеста с некоторым удивлением.

– De mortuis nil nisi bonum[11], – процитировал Фицджеральд. – Но поскольку при жизни я его ненавидел, вряд ли теперь от меня можно ожидать сожалений.

Мадж не ответила, а лишь быстро взглянула на его лицо и впервые заметила, что он выглядел нездоровым.

– Что с тобой, дорогой? – спросила она, положив руку ему на плечо. – Ты неважно выглядишь.

– Ничего-ничего, – ответил Брайан поспешно. – Я немного переволновался из-за работы… Но пойдем же, – сказал он, вставая, – пойдем на улицу, а то твой отец уже попросил паровой свисток что-то спеть.

Паровым свистком была Джулия Фезервейт, сестра возлюбленной Роллестона, и Мадж еле сдержала смешок, направившись на веранду с Фицджеральдом.

– Как тебе не стыдно, – сказала она, разразившись смехом, когда они вышли, – ее учили лучшие учителя.

– Как я им сочувствую, – ответил Брайан мрачно, услышав, как Джулия начала исполнять своим пронзительным голосом песню «Еще одна встреча». – Я лучше послушаю завывания призрака в замке, чем встречусь с ней снова, одной встречи более чем достаточно.

Мадж ничего не ответила. Облокотившись на ограду веранды, она любовалась лунной ночью. На лужайке в саду гуляли люди, некоторые из них останавливались и прислушивались к пронзительному голосу Джулии. Один мужчина казался особенно заинтересованным музыкой, поскольку не отводил взгляда от ограды дома. Брайан и Мадж говорили на разные темы, но каждый раз, когда девушка поднимала голову, она видела того мужчину, смотрящего на дом.

– Что ему надо, Брайан? – спросила она.

– Кому? – не понял ее жених. – А, – он увидел, как мужчина подошел к тропинке, продолжая смотреть на дом, – он очарован музыкой, полагаю, вот и все.

Мисс Фретлби промолчала, однако она не могла избавиться от мысли, что что-то не так, и дело вовсе не в музыке. А потом Джулия прекратила петь, и Мадж предложила вернуться внутрь.

– Зачем? – спросил Брайан, полулежа в удобном кресле и куря сигарету. – Здесь очень хорошо.

– Мне следует уделить внимание гостям, – ответила девушка, вставая. – Останься здесь и докури, – добавила она и с веселой улыбкой впорхнула в дом.

Некоторое время Фицджеральд сидел и курил, глядя на луну. Да, тот мужчина действительно следил за домом – он сел на один из стульев и не сводил взгляда с окон. Брайан выбросил сигарету и вздрогнул.

– Неужели меня кто-то видел? – пробормотал он, вставая. – Пф! Конечно, нет, и возница ни за что не узнает меня. Будь проклят этот Уайт! Лучше бы я никогда не встречал его.

Молодой человек в последний раз взглянул на темную фигуру возле тропинки и зашел в теплую, ярко освещенную комнату.

Что-то беспокоило его, и он обеспокоился бы еще больше, если бы знал, что мужчина на улице был одним из самых умных детективов Мельбурна.

Горби наблюдал за домом Фретлби весь вечер и был уже весьма раздражен. Морланд не знал, где живет Фицджеральд, а поскольку это было одним из главных фактов, который хотел выяснить сыщик, он решил проследить за Брайаном до самого дома.

– Если это возлюбленный той милой девушки, я дождусь, пока он не покинет дом, – убеждал Сэмюэль сам себя, заняв место на лужайке. – Он держится рядом с ней, а когда уйдет, мне не составит труда выследить, где он живет.

Когда ранним вечером Брайан появился на дороге, ведущей к дому Марка Фретлби, на нем был вечерний костюм, легкое пальто и мягкая шляпа.

– Проклятье! – вырвалось у Горби, когда он увидел, что Фицджеральд исчез. – Не может же он быть таким глупцом, чтобы разгуливать в той же одежде, в которой убрал Уайта, и думать, что его не узнают! Мельбурн – не Париж и не Лондон, нельзя же быть таким беспечным… И как же он удивится, когда я надену на него наручники. Ну что ж, – продолжил он, зажигая трубку и садясь на лужайке, – полагаю, мне придется подождать его здесь.

Терпение следователя подверглось испытанию – час проходил за часом, но никто не появлялся. Он выкурил несколько трубок и наблюдал за людьми, прогуливающимися при свете луны. Несколько девушек гуляли, обнимая друг друга за талию и хохоча. А затем из дома вышли молодой человек с женщиной, очевидно, влюбленные. Они прошли мимо Горби, сели рядом с ним и стали пристально смотреть на него, намекая, что ему следует уйти. Но детектив не обращал на них никакого внимания и неотрывно следил за домом напротив. В конце концов влюбленные с негодованием покинули свое место.

Затем Горби увидел, как Мадж и Брайан вышли на веранду, и услышал в ночной тишине странный нечеловеческий звук. Это было пение мисс Фезервейт. Он увидел, что Мадж зашла обратно в дом, и вскоре Фицджеральд последовал за ней. Уходя, он обернулся и внимательно посмотрел на детектива.

– Ага, – заметил Горби и снова зажег свою трубку. – Мучает совесть, не так ли? Подождите немного, мой дорогой друг, и я посажу вас за решетку.

Затем гости вышли из дома, и их темные фигуры стали расходиться по одному, пожимая руки и желая друг другу спокойной ночи. Вскоре Брайан вышел на тропинку с Марком Фретлби и Мадж, которая держала отца за руку. Хозяин дома открыл ворота и протянул руку.

– Спокойной ночи, Фицджеральд, – сказал он сердечно, – мы всегда вам рады.

– Спокойной ночи, Брайан, дорогой, – проговорила Мадж, поцеловав любимого. – Не забудь о завтрашнем дне.

Затем отец и дочь закрыли ворота, оставив молодого ирландца снаружи, и пошли обратно в дом.

– О! – проговорил Горби. – Если бы вы только знали то, что знаю я, вы бы не были так бесконечно добры к нему.

Брайан прогулялся по лужайке и, пройдя мимо сыщика, дошел до отеля «Эспланада». Там он облокотился на ограду и, сняв шляпу, наслаждался спокойствием и красотой позднего часа.

– Какой красивый парень! – пробормотал Горби с сожалением. – Сложно поверить, но доказательства слишком явные.

Ночь была очень тихой. Ни дуновения ветра, даже морской бриз стих. Брайан смотрел на рябь на воде и на маленькие волны, набегавшие на песок. Узкий длинный пирс, как черная нить, врезался в полотно переливающегося серебра воды, и вдали, словно сказочные фонарики, мерцали огни Уильямстауна. Над этим умиротворяющим пейзажем раскинулось небо, которое понравилось бы Доре[12], – тяжелые кучевые облака навалились друг на друга, как скалы, нагроможденные титанами в надежде взобраться на Олимп. Потом в белых клубах появился просвет, и можно было увидеть сверкающий звездами кусочек темно-синего неба, а в самой глубине скользила луна, проливая свет на облачный край и как бы даря надежду.

К раздражению Сэмюэля, который не особо интересовался пейзажами, Брайан разглядывал небо несколько минут, восхищаясь удивительной красотой и грацией света и тени. Наконец он зажег сигарету и пошел по пирсу.

– Хм, самоубийство? – пробормотал Горби. – Только не в моем присутствии. – Сыщик прикурил трубку и последовал за молодым человеком.

Он нашел его облокотившимся на парапет в конце пирса и смотрящим на бурлящее внизу море, волны которого вздымались и опускались в чарующем ритме, успокаивающем и завораживающем слух.

– Бедняжка! Бедняжка! – разобрал детектив, подойдя поближе. – Если бы она все знала! Если бы…

В этот момент Брайан услышал приближающиеся шаги и резко обернулся. Следователь увидел, что лицо его мертвенно-бледно в лунном свете, а брови сдвинулись, выражая гнев.

– Какого черта вам надо?! – выкрикнул он, когда ирландец остановился. – Зачем вы следуете за мной повсюду?

«Увидел, как я следил за домом», – сделал вывод Сэмюэль.

– Я не слежу за вами, сэр, – сказал он вслух. – Я полагаю, пирс не частная собственность. Я пришел сюда подышать свежим воздухом.

Фицджеральд не ответил, а резко обернулся и быстро пошел по пирсу, оставив Горби смотреть ему вслед.

– Он начинает бояться, – сказал себе детектив, прогуливаясь вдоль берега и не отводя взгляда от темной фигуры впереди. – Мне придется присмотреть за ним, иначе улизнет из Виктории.

Брайан быстрым шагом направлялся к вокзалу Сент-Килда, поскольку, посмотрев на часы, он понял, что еле успевает на последний поезд. Он пришел за несколько минут до отправления и, сев в последний вагон для курящих, зажег сигарету, откинулся на спинку сиденья и стал наблюдать за другими едва не опоздавшими пассажирами. Как только прозвенел последний звонок, Фицджеральд увидел спешащего мужчину. Это был тот же мужчина, что следил за ним весь вечер и, Брайан был в том уверен, преследовал его. Ирландец постарался успокоить себя мыслью, что настойчивый незнакомец может и не успеть, и поскольку сидел в последнем вагоне, он наблюдал за платформой, ожидая увидеть своего преследователя разочарованным. Но не увидел и снова, откинувшись на сиденье, принялся клясть судьбу за то, что ему не удалось избавиться от назойливого соглядатая.

– Будь он проклят! – тихо пробормотал молодой человек. – Думаю, он последует за мной до Восточного Мельбурна, чтобы понять, где я живу. Но я не позволю.

В вагоне Брайан был один, и это было как раз кстати, поскольку он был не в настроении слушать чью-либо болтовню.

– Убит в экипаже, – сказал он, зажигая новую сигарету и выпуская клуб дыма. – Детективный роман, воплощенный в жизнь. В одном я уверен: он больше никогда не встанет между мной и Мадж. Бедная Мадж! – Фицджеральд горько вздохнул. – Если бы она все узнала, мы бы ни за что не поженились. Но она никогда не узнает, и, полагаю, никто не узнает.

Вдруг что-то пришло ему в голову, и он встал, прошел в другой конец вагона и опустился на сиденье там, точно стараясь сбежать от самого себя.

– На каких основаниях тот человек подозревает меня? – продолжил он рассуждать вслух. – Никто не знает, что я был с Уайтом в тот вечер, и полиция не может выдвинуть никаких доказательств моего нахождения рядом с ним. Пф! – продолжил ирландец, нервно застегивая пальто. – Я как ребенок, испугавшийся собственной тени, – парень на пирсе просто вышел подышать воздухом, как он сам и сказал. Я в безопасности.

В то же время он совсем не чувствовал себя в безопасности и, выйдя на платформу в Мельбурне, нерешительно посмотрел по сторонам, как бы ожидая почувствовать руку детектива у себя на плече. Но Фицджеральд не увидел никого похожего на мужчину с пирса и со вздохом облегчения покинул вокзал. Горби тем не менее был поблизости. Он следовал на безопасном расстоянии.

Брайан медленно прогуливался по Флиндерс-стрит, пребывая в раздумьях. Он повернул на Рассел-стрит и продолжал идти, пока не дошел до памятника Уиллсу и Берку – до того самого места, где остановилась двуколка в ночь убийства.

«Вот оно что! – подумал сыщик, стоя в тени на противоположной стороне улицы. – Хотите взглянуть на памятник? Я бы на вашем месте этого не делал – чревато».

Фицджеральд постоял несколько минут на углу и пошел по Коллинз-стрит. Добрался до стоянки кэбов напротив Мельбурнского клуба, все еще уверенный, что за ним следят. Нанял экипаж и поехал в направлении Спринг-стрит. Горби был сбит с толку столь неожиданным шагом, но, не теряя времени, нанял другую двуколку и приказал вознице следовать за первой, пока та не остановится.

– Давайте сыграем в игру, – сказал он, устраиваясь на сиденье в экипаже, – и я добьюсь от вас всего, что мне необходимо, каким бы умным вы ни были. А вы умны, – продолжил он, оглядывая роскошный кэб, – выбрать такое удобное место для убийства. Никто не беспокоит, и полно времени, чтобы сбежать, когда закончите. Как же увлекательно следить за таким человеком вместо всяких ненормальных, которые совершают убийства, даже не позаботившись о том, чтобы их не поймали!

Пока детектив разговаривал сам с собой, его транспорт, следуя за первым, повернул на Спринг-стрит и теперь ехал по Веллингтон-Пэрейд в направлении Восточного Мельбурна. Затем он повернул на Паулет-стрит, чему Сэмюэль очень обрадовался.

– Не так умен, как я думал, – сказал он себе. – Сразу выдал свое местонахождение, даже не попытавшись запутать следы.

Но детектив просчитался. Двуколка все ехала и ехала бесконечным лабиринтом улиц, и казалось, что Брайан был намерен проездить всю ночь.

– Послушайте, сэр! – не выдержал кучер Горби, выглянув в окошко под крышей экипажа, – сколько еще будет продолжаться эта игра? Моя кляча вымоталась, аж ноги заплетаются!

– Езжайте! Не останавливайтесь! – нетерпеливо ответил сыщик. – Я хорошо заплачу.

Настроение кэбмена поднялось, и некоторое время ему удавалось уговорами и кнутом поддерживать темп своей лошади. К этому времени они были уже в Фицрое, и обе двуколки повернули с Гертруд-стрит на Николсон-стрит, а оттуда поехали по Эвелин-стрит и Спринг-стрит, пока экипаж Брайана не остановился на углу Коллинз-стрит и Горби не увидел, как он вышел и отпустил возчика. Затем Фицджеральд пошел по улице и исчез в садах Трежери-Гарденс.

– Проклятье! – не выдержал детектив, выйдя и отдав названную сумму, которая не показалась ему соответствующей, однако времени спорить не было. – Мы проехали кругом, и, бьюсь об заклад, он таки живет на Паулет-стрит.

Он пошел в сады и увидел впереди спешащего Брайана. Луна светила ярко, и Сэмюэль мог легко узнать Фицджеральда по его светлому пальто.

Следователь шел по широкой улице, мимо вязов, стоявших в зимнем платье, и лунный свет пробивался сквозь переплетенные ветви, оставляя причудливые узоры на гладком асфальте. По обеим сторонам он видел очертания белых скульптур греческих богов и богинь – Венеры-Победительницы с яблоком в руке (которую Горби, пребывая в счастливом неведении относительно языческой мифологии, принял за Еву, предлагающую Адаму запретный плод), Дианы с гончей у ее ног, Вакха и Ариадны (для него бывшие «Красавчиками в лесу»). Сэмюэль знал, что у каждой статуи есть причудливое имя, но считал, что все это аллегории, и только.

Пройдя по мосту над тихой журчащей водой, Брайан пошел по протоптанной тропинке к статуе Гебы с чашей, а потом, повернув по тропинке направо, вышел из садов через ворота, где стояла статуя танцующего фавна с большим кустом алой герани перед ней, пылающей подобно жертвеннику. Затем он пошел по Веллингтон-Пэрейд и повернул на Паулет-стрит, остановившись у дома рядом с Мемориальной церковью Кэрнса – к большому облегчению Горби, который был, как Гамлет, «тучен и одышлив»[13], а потому совсем вымотался. Он держался в тени и увидел, как Фицджеральд последний раз посмотрел по сторонам, прежде чем исчезнуть в доме. Затем сыщик, главарь разбойников из сказки про Али-Бабу, внимательно осмотрел дом, запомнил его местоположение и внешний вид, поскольку собирался вернуться сюда завтра.

– Что я сделаю, – сказал он себе, неторопливо шагая обратно в Мельбурн, – так это увижусь с хозяйкой комнат, когда его не будет дома, и выясню, в котором часу он вернулся в ночь убийства. Если это совпадет с временем, когда он вышел из двуколки Рэнкина, я получу ордер и тут же арестую его.

Глава 9

Горби наконец-то доволен

Несмотря на долгую прогулку и еще более долгую поездку, Брайан плохо спал той ночью. Он постоянно ворочался, а временами лежал на спине с широко открытыми глазами, глядя в темноту и думая об Оливере Уайте. Ближе к рассвету, когда первые тусклые лучи солнца начали пробиваться через жалюзи, он задремал беспокойным сном, преследуемый дурными сновидениями. Ему казалось, что он едет в кэбе, – и внезапно он увидел рядом с собой Уайта, завернутого в белый саван. Оливер ухмылялся и что-то быстро и радостно бормотал ему. Потом кэб стал падать с обрыва с большой высоты, вниз, вниз, вниз, и в ушах у Фицджеральда не переставал звучать издевательский смех. Он с криком проснулся и обнаружил, что уже день и что над его бровями выступили капельки пота. Бесполезно было пытаться еще поспать, поэтому, тяжело вздохнув, молодой человек встал и пошел в ванную комнату, чувствуя себя вымотанным, измученным и ужасно сонным. Холодная вода приободрила его, помогла прийти в чувство и собраться с мыслями. Но он не смог сдержать возглас удивления, когда увидел свое отражение в зеркале, старое и осунувшееся, с темными кругами под глазами.

– Хорошенькая же жизнь ждет меня впереди, если все так и будет продолжаться! – горько сказал Фицджеральд. – Лучше бы я никогда и не встречал этого Уайта.

Он оделся. Брайан был не из тех людей, кто пренебрегает своим внешним видом, даже если речь идет о состоянии крайнего волнения и растерянности. Однако, несмотря на все старания привести себя в порядок, ему не удалось избежать внимания домовладелицы. Это была маленькая тощая женщина с морщинистым желтоватым лицом. Она казалась хрупкой и высохшей, как увядающее дерево. При каждом движении у нее все хрустело, и наблюдатель не мог избавиться от страха, что сейчас ее высохшие конечности отломятся, как ветки старого дерева. Когда она говорила, то произносила слова твердым пронзительным голосом, напоминающим звуки, издаваемые сверчками, а когда облачала свое истонченное тело в выцветшее коричневое шелковое платье – что случалось довольно часто, – ее схожесть с этими насекомыми становилась просто поразительной. И когда этим утром она прошла в гостиную Брайана с «Аргусом» и чашкой кофе, на ее маленьком каменном лице отразилось непонимание и удивление его изменившейся внешностью.

– Боже мой, сэр, – прощебетала женщина своим пронзительным голосом, поставив чашку на стол, – вам плохо?!

Брайан помотал головой.

– Просто плохо спал, вот и все, миссис Сэмпсон, – ответил он, раскрывая газету.

– А! Это потому, что у вас мало крови поступает в голову, – мудро заметила хозяйка, у которой всегда были свои идеи по поводу здоровья. – Нет крови, нет сна.

Фицджеральд внимательно посмотрел на нее после этих слов, ведь в ее венах было так мало крови, что он задумался, спала ли она когда-нибудь вообще.

– У брата моего отца, который, естественно, был моим дядей, – продолжила домовладелица, доливая Брайану кофе, – было невероятное количество крови, и это позволяло ему спать так, что кровь из него высасывали пинтами, чтобы он проснулся.

Молодой человек держал «Аргус» перед глазами и под этим надежным прикрытием тихонько посмеивался над старушкой.

– Его вены были полны кровью, как реки, – продолжила хозяйка, не уставая черпать подробности из своего богатого воображения, – доктор немел при виде Ниагары, которая хлестала из него; но у меня самой совсем не так много крови.

Брайан снова подавил смешок. Он просто молчал, решив для себя, что, когда Сэмпсон уйдет из комнаты, он сможет наконец позавтракать.

– И если вы что-нибудь еще захотите, мистер Фицджеральд, – продолжила та, подойдя к двери, – вы знаете, где находится колокольчик, так же четко, как я знаю, где кухня. – С этими словами она, улыбнувшись напоследок, выползла из комнаты. Как только дверь закрылась, Брайан отложил газету и захохотал, несмотря на все свои невзгоды. Он обладал тем ярким ирландским темпераментом, благодаря которому человек может оставить все свои проблемы позади и просто наслаждаться моментом. Его хозяйка, в свою очередь, являлась неиссякаемым источником развлечения для него, и ему явно пришлось по душе то чувство юмора, которое проснулось в ней этим утром. Тем не менее спустя некоторое время смех его угас, и все беды вновь обрушились на его голову. Он допил кофе, отодвинув от себя еду, лежащую перед ним, и просмотрел «Аргус», выискивая новую информацию об убийстве. То, что он прочитал, заставило побелеть его и без того бледное лицо. Сердце бешено колотилось в груди.

– Неужели они нашли какую-то улику? – прошептал он, поднявшись, и начал беспокойно ходить по комнате взад-вперед. – Интересно, что бы это могло быть? Вчера ночью я сбил со следа того человека, но если он подозревает меня, то ему не составит труда выяснить, где я живу. Боже! Что я говорю! Я стал жертвой собственного воспаленного воображения. Меня ничто не связывает с преступлением, следовательно, мне нечего опасаться. Пожалуй, лучше мне уехать из города на время, хотя, если я подозреваемый, это возбудит подозрения. Ох, Мадж, дорогая моя, – воскликнул он, – если бы ты только знала, как я страдаю, ты бы пожалела меня, но ты никогда не должна узнать правду! Никогда! Никогда! – И, опустившись на стул у окна, молодой человек закрыл лицо руками. Посидев в таком положении несколько минут, погруженный в мрачные мысли, он встал и позвонил в колокольчик. Отдаленный скрип дал ему понять, что Сэмпсон услышала просьбу, и вскоре она объявилась, похожая на сверчка, как никогда раньше. Брайан ушел в спальню и разговаривал с ней уже там.

– Я собираюсь поехать в Сент-Килда, миссис Сэмпсон, – сказал он, – и, возможно, не вернусь до вечера.

– Что, я надеюсь, пойдет вам на пользу, – ответила женщина, – вы ведь совсем ничего не съели, а морской воздух – это то, что нужно, чтобы вы пришли в себя. Брат моей матери был моряком, и у него был прекрасный аппетит, и стол после него выглядел так, будто по нему прошлась сорванча.

– Кто? – спросил Фицджеральд, застегивая перчатки.

– Сорванча, из Библии, – ответила хозяйка, удивленная его незнанием. – Как я читала в Священном Писании, Иоанн Креститель очень любил ее. Не то чтобы она очень сытная, ведь он был сладкоежкой, так что употреблял ее с медом.

– А! Вы имеете в виду саранчу, – сказал Брайан, поняв, о чем идет речь.

– Ну да! Что же еще? – вознегодовала миссис Сэмпсон. – Пусть я и не ученый, но по-английски говорить умею, я надеюсь, а второй кузен моей мамы выиграл первый приз на конкурсе по орфографии, хотя он рано умер от воспаления мозга, потому как забил свою голову словарями.

– Какой ужас! – автоматически ответил ее жилец, не слушая ее рассказов. – Какое несчастье!

Тут он вдруг вспомнил о назначенной встрече с Мадж, все время ускользавшей из памяти.

– Миссис Сэмпсон, – сказал ирландец, повернувшись к двери, – я собираюсь пригласить мистера Фретлби и его дочь на чашечку чая сегодня днем. Приготовьте, пожалуйста, все для гостей.

– Будет сделано, – ответила хозяйка, которая всегда была гостеприимна. – Я приготовлю чай, сэр, и мой особый пирог, по особому рецепту, который моя мать раскрыла мне. Хотя как его готовить, я научилась у служанки, ведь моя мать подхватила скарлатину и вскоре умерла, она была очень хрупкой и имела привычку подхватывать все болезни подряд.

Брайан поспешил удалиться, чтобы миссис Сэмпсон не нагнала еще больше ужасов из склепа, к коим питала пристрастие чуть ли не как сам Эдгар По. Было время, когда эта маленькая женщина работала медсестрой и, говорят, однажды напугала одну из своих пациенток до конвульсий, повествуя ей ночью истории обо всех трупах, которые видела. Такая пугающая наклонность в конце концов оказалась губительной для ее профессии.

Как только Фицджеральд ушел, хозяйка подошла к окну и проводила его взглядом, пока он медленно брел по улице – высокий красивый мужчина, которым гордились бы многие женщины.

– Как же ужасно думать, что однажды он станет трупом! – прочирикала она себе под нос. – Хотя, конечно, он важная персона, и у него будет хороший, просторный склеп, намного более удобный, чем тесная, душная могила, пусть даже и с надгробным камнем над ней. Так! Вы кто такой? Совсем не вовремя! – прервала она свой монолог, когда полный мужчина в светлом костюме перешел дорогу и позвонил в дверь. – Дергает за звонок, будто это насос!

Поскольку джентльмен у двери, являвшийся не кем иным, как мистером Горби, не слышал ее, он, естественно, не ответил, и поэтому женщина побежала вниз, готовая сделать выговор незнакомцу за его обращение с ее звонком. Сыщик видел, как Брайан ушел, и счел это хорошей возможностью, чтобы, не теряя времени, навести справки.

– Вы почти сорвали мой звонок, – начала миссис Сэмпсон, представ перед детективом, худая и с морщинистым лицом.

– Мне очень жаль, – мягко извинился Горби. – В следующий раз я постучу.

– Нет, ни в коем случае, – возразила хозяйка, мотая головой, – я не потерплю, чтобы кто-то стучался в дверь и стирал с нее краску, а ведь ее не красили уже больше полугода, а красил ее кузен моей сводной сестры, который, между прочим, художник, и у него свой магазин в Фицрой, и у него настоящий талант.

– А мистер Фицджеральд здесь живет? – тихо спросил Сэмюэль.

– Да, – ответила миссис Сэмпсон, – но он ушел и не вернется до обеда, но любое ваше сообщение я передам ему сразу же по его возвращении.

– Я рад, что его нет дома, – объяснил Горби. – Вы позволите мне побеседовать с вами пару минут?

– А что случилось? – заинтересовалась хозяйка-сверчок, не сдержав любопытства.

– Я все расскажу вам, когда мы зайдем внутрь, – ответил следователь.

Женщина посмотрела на него маленькими проницательными глазами и, не заметив в нем ничего дурного, провела его наверх, громко скрипя суставами. Это так удивило детектива, что он всю дорогу пытался найти объяснение.

«Ее старым суставам необходима смазка, – пришел он к выводу, – но я никогда в жизни не слышал ничего подобного. Она выглядит так, точно сейчас расколется на части, такая хрупкая!»

Миссис Сэмпсон провела Горби в гостиную Брайана и, закрыв дверь, села и приготовилась слушать.

– Я надеюсь, счета тут ни при чем, – сказала она. – У мистера Фицджеральда деньги хранятся в банке, и он уважаемый человек, могу вас заверить, хотя, честно говоря, ваши счета могут оказаться для него неожиданными, ведь он не может все удержать в голове, ни у всех людей такая хорошая память, как у тетки моей матери, а она была знаменита тем, что помнила все важные даты без исключений, таблицу умножения и даже номера домов всех знакомых.

– Счета тут ни при чем, – ответил Сэмюэль, который, тщетно попытавшись остановить обрушившийся на него поток слов, сдался и стал ждать шанса заговорить. – Мне лишь необходимо узнать о некоторых привычках мистера Фицджеральда.

– Для чего же? – с негодованием спросила миссис Сэмпсон. – Для одной из тех газет, рассказывающих о жизни людей против их воли? Я знаю все о вас, мой покойный муж писал для газеты, которая разорилась, поскольку не смогла больше выплачивать зарплаты, а ведь они должны были моему мужу один фунт тринадцать пенсов и полпенни, и эти деньги должны были перейти ко мне, ведь я его вдова, но, конечно, я и не надеюсь получить этот долг, нет, нет! – И она издала таинственный пронзительный смешок.

Мистер Горби с отчаянием осознал, что если он не возьмет быка за рога, то никогда не сможет выведать необходимую информацию. Поэтому он решил сразу приступить к делу.

– Я страховой агент, – быстро начал он, пока его не перебили, – и мистер Фицджеральд хочет застраховать свою жизнь в нашей компании. Поэтому мне бы хотелось узнать, какую жизнь он ведет, сдержанный ли он человек, какой у него режим дня? Все, что вы можете рассказать.

– Я буду рада ответить на любые ваши вопросы, сэр, – обрадовалась миссис Сэмпсон, – я на своем опыте знаю, как необходимо семье страхование жизни, в случае, если глава семьи вдруг скончается, оставив после себя вдову, а я знаю, что мистер Фицджеральд собирается жениться, и, надеюсь, будет счастлив, хотя я и потеряю хорошего жильца, а он всегда платит вовремя, как настоящий джентльмен.

– Значит, он сдержанный человек? – спросил сыщик осторожно.

– Не образец сдержанности, конечно, но все же, – пояснила его собеседница, – я никогда не видела, чтобы он напивался до беспамятства, он всегда способен сам открыть свою дверь и снять ботинки перед сном, а этого уже достаточно для хозяйки.

– И он придерживается правильного режима дня?

– Всегда приходит прежде, чем часы пробьют полночь, – ответила женщина. – Хотя, честно говоря, это скорее образное выражение, ведь ни одни часы в доме не бьют каждый час, кроме тех, которые сейчас в ремонте, поскольку сломались.

– Так он всегда приходит домой до полуночи? – спросил Горби, крайне разочарованный полученным ответом.

Миссис Сэмпсон взглянула на него, и озорная улыбка пробежала по ее маленькому морщинистому лицу.

– Молодые люди, они такие, – осторожно начала она, – и все мы не святые, и запасные ключи делаются не для украшения, а для того, чтобы ими пользовались, а мистер Фицджеральд – один из самых красивых мужчин в Мельбурне, не следует ожидать от него, что его ключи будут пылиться на полочке, пока он спит дома, хотя надо заметить, что, будучи человеком высокой морали, он держит себя в рамках приличия.

– Но, я полагаю, вы обычно спите, когда он поздно возвращается домой, – заметил детектив.

– Чаще всего, – согласилась Сэмпсон, – я крепко сплю и рано ложусь, но несколько раз я слышала, как он приходил поздно, последний раз это было в прошлый четверг.

– Ага! – Горби глубоко вздохнул. Именно в прошлый четверг и было совершено убийство.

– У меня болела голова, – начала объяснять хозяйка, – и хотя я и провела весь день на солнце, занимаясь стиркой, мне было совсем не уснуть в ту ночь, поэтому я спустилась вниз на кухню, чтобы сделать припарку из льняных семян и приложить ее к голове, ведь мне сказали, что это снимает боль, еще когда я работала медсестрой, один доктор в госпитале, теперь у него свой бизнес в Гилонге и большая семья, он так рано женился… И как раз, когда я выходила из кухни, я услышала, как мистер Фицджеральд пришел, и я обернулась посмотреть на часы, это моя привычка, смотреть на часы: когда мой покойный муж возвращался домой под утро, я готовила ему завтрак.

– И который был час? – спросил Сэмюэль, еле сдерживая волнение.

– Без пяти два, – ответила миссис Сэмпсон. Горби задумался: «Кэб поймали в час ночи, через десять минут они поехали в сторону Сент-Килда, доехали до гимназии, примерно минут через двадцать пять, затем Фицджеральд разговаривает с кэбменом минут пять, уже половина, затем он подождал другой кэб, скажем, минут десять, уже без двадцати два, и необходимо еще двадцать минут, чтобы добраться до Восточного Мельбурна, плюс еще минут пять, чтобы дойти до дома, итого получается пять минут третьего, а не без пяти два. Черт!»

– А ваши часы на кухне правильно показывают время? – спросил он уже вслух.

– Думаю, да, – ответила миссис Сэмпсон. – Иногда они немного отстают, ведь их никто не чистит долгое время, хотя мой племянник – часовщик, и обычно я отдаю часы ему на ремонт.

– Ну конечно, часы отставали в ту ночь, – радостно решил Сэмюэль. – Должно быть, он пришел в пять минут третьего, тогда все сходится.

– Что сходится? – резко спросила хозяйка. – И откуда вы знаете, что мои часы отстают на десять минут?

– Так, значит, я прав? – не скрывая волнения, спросил следователь.

– Я не отрицаю это, – призналась миссис Сэмпсон, – на часы не всегда можно положиться, так же как и на человека. Но ведь это не повлияет на страховку, обычно же он дома до полуночи?

– Не беспокойтесь, это не вызовет никаких проблем, – успокоил ее детектив, тихо радуясь той информации, которую ему удалось получить. – Это комната мистера Фицджеральда?

– Да, – ответила хозяйка, – и обставлял он ее сам, знаете, он любитель всякой роскоши, вкус у него хороший, хотя не буду отрицать, что я помогала ему с выбором. И у меня есть еще одна такая же комната для жильца, так что, если у вас есть знакомые, ищущие себе жилье, я позабочусь о них, у меня прекрасные рекомендации, и я очень вкусно готовлю, и…

В этот момент в дверь позвонили, и миссис Сэмпсон пришлось оставить Горби и поспешить вниз. Предоставленный самому себе, Сэмюэль встал и осмотрел комнату. Она была превосходно обустроена, и картины на стенах тоже были хороши. В одном конце этого помещения, у окна, стоял письменный стол, заваленный бумагами.

– Полагаю, нет никакого смысла искать бумаги, которые он вытащил из кармана Уайта, – рассуждал детектив, переворачивая какие-то письма, – ведь я не знаю, что это были за бумаги, и даже если я наткнусь на них, я ничего не пойму. Но было бы неплохо найти вторую перчатку и бутылочку с хлороформом, если, конечно, он еще не избавился от них. Здесь не видно ничего похожего; видимо, стоит поискать в его спальне.

Нельзя было терять ни минуты, так как миссис Сэмпсон могла вернуться в любой момент, поэтому Горби быстро прошел из гостиной в спальню. Первым, что бросилось детективу в глаза, была большая фотография в роскошной рамке, фотография Мадж Фретлби. Снимок стоял на туалетном столике и был похож на тот, что обнаружился в альбоме Уайта. Детектив взял ее в руки, усмехнувшись.

– Вы милая девушка, – обратился он к снимку, – вот только вы дали свою фотографию двум молодым людям, которые оба влюблены в вас и оба вспыльчивы. В итоге один из них мертв, и второй проживет не сильно дольше. Таков результат ваших действий.

Он поставил фото на место и, оглянувшись вокруг, увидел краем глаза светлое пальто, висящее за дверью, и мягкую шляпу.

– Ага, – обрадовался следователь, подходя к двери, – вот то самое пальто, которое было на вас, когда вы убили того беднягу. Интересно, что у вас в карманах… – И он запустил руку в каждый карман. В одном был старый билет в театр и пара коричневых перчаток, а во втором Горби нашел очень интересную вещь – не что иное, как пропавшую перчатку жертвы. Там она и лежала все это время, испачканная белая перчатка на правую руку, с черной каймой на тыльной стороне. Детектив удовлетворенно улыбнулся и аккуратно положил находку обратно в карман.

– Утро прошло не зря, – похвалил он себя. – Я выяснил, что время его возвращения домой совпадает с моей теорией, и более того, вот перчатка, которая, несомненно, принадлежала Уайту. Если я найду еще и хлороформ, можно считать, что моя работа выполнена.

Но бутылочка с хлороформом не нашлась, как тщательно он ни искал. В конце концов, услышав, что миссис Сэмпсон поднимается по лестнице, сыщик бросил поиски и вернулся в гостиную.

– Видимо, он ее выбросил, – сказал он, садясь на свое место, – но это не так важно. Думаю, я смогу выстроить цепь улик из того, что уже имеется, и этого будет достаточно для обвинения. Кроме того, полагаю, когда его арестуют, он сам во всем признается. Мне показалось, его мучает совесть за содеянное.

Дверь открылась, и в комнату вошла крайне негодующая хозяйка.

– Один из этих китайских торговцев, – объяснила она, – он пытался всучить мне морковь, объясняя мне, как будто я не знаю, что это за овощ, и все твердил про шиллинги, как будто там, где его вырастили, люди вообще знают что-то о шиллингах. Но я никогда не смогу хорошо относиться к иностранцам, а все из-за того француза, который учил меня своему языку и удрал с серебряным чайным сервизом моей матери без ее ведома, а тот стоял прямо на буфете для красоты.

Горби прервал теплые воспоминания миссис Сэмпсон, заявив, что, поскольку вся необходимая информация ему теперь известна, ему пора уходить.

– Я так надеюсь, – сказала женщина, открывая ему дверь, – что мы с вами еще увидимся, если дела мистера Фицджеральда потребуют вашей помощи.

– Не беспокойтесь, мы обязательно еще увидимся, – успокоил ее детектив шутливым тоном. «И, конечно, вам не понравится, когда вас вызовут в суд в качестве свидетеля», – добавил он про себя.

– Правильно ли я вас понял, миссис Сэмпсон, что мистер Фицджеральд будет дома сегодня после обеда? – уточнил следователь перед уходом.

– Да, сэр, все правильно, – ответила хозяйка. – Он сейчас пьет чай со своей юной леди, мисс Фретлби, и деньги его никогда не кончаются, хотя, конечно, у меня бы они тоже не кончались, родись я в такой благородной семье.

– Не стоит говорить мистеру Фицджеральду, что я приходил, – попросил Горби, закрывая за собой ворота, – скорее всего, я приду и увижусь с ним сегодня.

– Какой же дородный господин! – сказала миссис Сэмпсон себе, провожая взглядом детектива. – Прямо как мой покойный отец, уж он всегда был мясист, оттого что много ел, но я пошла в свою мать и ее родичей, худышек, гордящихся тем, как они умеют сохранить свою худобу, и уксус[14], который они пили, в том порукой, хотя самой мне такое не по нутру.

Она поднялась наверх убрать остатки завтрака, а Сэмюэль уже спешил в полицейский участок, чтобы взять ордер на арест Брайана за предумышленное убийство.

Глава 10

Именем королевы

Был ужасно жаркий день – один из тех безоблачных дней, когда пылающее солнце выжигает сухие улицы, отбрасывая темные четкие тени. Декабрьский день, по ошибке помещенный небесной канцелярией в середину августа. Но он был радостно принят, тем более что предыдущая неделя выдалась холодноватой.

Стояло субботнее утро, и весь фешенебельный Мельбурн прогуливался на свежем воздухе. Коллинз-стрит в такие дни – то же, что Бродвей в Нью-Йорке, Риджент-стрит и Роттен-роу в Лондоне и бульвары Парижа. Люди здесь показывают свои новые наряды, видятся с друзьями, отворачиваются от врагов и занимаются светской болтовней. Без сомнения, так бывало и на Аппиевой дороге, знаменитой улице Римской империи, где Катулл весело тараторил в уши Лесбии, а Гораций принимал поздравления от друзей по поводу новых стихов, обреченных стать хрестоматийными. История повторяется, и в каждом городе обязательно должна быть улица, где могли бы собираться модники.

Коллинз-стрит, конечно, не такая грандиозная, как упомянутые улицы других городов, но люди, гуляющие по ней, имеют не менее очаровательные наряды, чем у тамошних жителей. Солнце заставляет цветы раскрываться, а жаркая погода манит на улицу дам в платьях всевозможных расцветок, отчего улица становится похожей на радугу.

Кэбы неспешно проезжают по улице, пассажиры улыбаются и кивают своим друзьям. Адвокаты, закончив недельные труды, не торопясь прогуливаются с черными портфелями в руках, тучные торговцы, забыв о счетах и продажах, идут под руку со своими симпатичными дочерьми, представители светского общества проходят в своих привычных широкополых шляпах, высоких воротничках и безупречных костюмах. Все это вместе составляет приятную оживленную сцену, которая может поднять настроение любому, кроме унылых людей и влюбленных – унылые люди и влюбленные (безответно, конечно) склонны смотреть на мир цинично.

Мадж Фретлби была поглощена занятием, столь милым для всех дам, – ходила по магазинам. Она заходила в «Мубрей», «Роуэн», «Хикс», просматривая все ленточки и кружева, пока верный Брайан ждал ее снаружи, развлекаясь наблюдением за потоком людей, проходящих мимо. Ему не нравились магазины, как и большинству представителей сильного пола, и хотя, будучи влюбленным, молодой человек чувствовал некую неприязнь к подобным мыслям, он не мог избавиться от желания находиться в своем клубе, где у него была бы возможность почитать, покурить и даже, может быть, что-нибудь выпить.

Как бы там ни было, после того как девушка купила больше дюжины вещиц, которые ей, по сути, были не нужны, она вспомнила, что Брайан ждет снаружи, и поспешила к двери.

– Я ведь совсем недолго, дорогой, правда? – сказала она, нежно прикоснувшись к его руке.

– Нет, дорогая, – ответил ее жених, взглянув на часы, – всего лишь полчаса; пустяки, учитывая важность нового наряда.

– Я думала, прошло больше времени, – удивилась Мадж, и ее волнения рассеялись, – хотя, я уверена, ты все равно чувствуешь себя мучеником.

– Вовсе нет, – ответил Фицджеральд, помогая ей сесть в кэб, – я неплохо провел время.

– Неправда, – засмеялась она, когда Брайан сел рядом с ней, – так всегда говорят из чувства долга. Боюсь, я заставила тебя долго ждать, хотя, в конце концов, – продолжила она, по-женски оценивая течение времени, – меня не было всего пару минут.

– Пару десятков минут, – посмеялся над ней ирландец, глядя на ее милое лицо с очаровательным румянцем под белой шляпкой.

Мисс Фретлби не обратила внимания на это замечание.

– Джеймс, – крикнула она кэбмену, – отвези нас в Мельбурнский клуб! Знаешь, папа сегодня там, – сказала она Брайану, – и мы возьмем его с собой на чашечку чая.

– Но ведь еще только час дня, – заметил Фицджеральд, взглянув на часы Таун Холла. – Миссис Сэмпсон не будет готова так рано.

– Не надо ничего готовить, – ответила Мадж, – чашечку чая и хлеб с маслом – это не так долго. Я совсем не голодна, папа очень мало ест днем, а ты…

– А я всегда ем много, – закончил Брайан, смеясь.

Девушка продолжила о чем-то оживленно болтать, а ее спутник с радостью слушал ее. Веселая болтовня помогла развеять гнетущее ощущение, которое преследовало его последние три недели. Но внезапно, когда они проезжали памятник Уиллсу и Берку, Мадж сказала фразу, которая очень удивила его.

– Не то ли это место, где мистер Уайт сел в кэб? – спросила она, глядя на угол Шотландской церкви, где бродяга с некоторыми музыкальными навыками играл невероятно мрачную версию песни «И перед битвой, мама»[15] на старой побитой гармонике.

– Так пишут газеты, – ответил ее возлюбленный вяло, не поворачивая головы.

– Интересно, кто тот джентльмен в светлом пальто? – сказала мисс Фретлби, отвернувшись от окна.

– Кажется, этого никто не знает, – ответил молодой человек уклончиво.

– Да, но у них есть улики, – сказала его невеста. – Знаешь, Брайан, – продолжила она, – он был одет точно как ты, в светлое пальто и мягкую шляпу.

– Невероятно, – сказал Фицджеральд слегка саркастично и, насколько мог, спокойно. – Он был одет так же, как и девять из десяти молодых мужчин в Мельбурне.

Мадж посмотрела на него, удивленная тоном, который сильно отличался от его обычного небрежного голоса. Она уже собиралась что-то ответить, но кэб остановился у дверей Мельбурнского клуба. Брайан, изо всех сил стараясь избежать дальнейших расспросов по поводу убийства, выпрыгнул из кэба и подбежал к входу. Мистер Фретлби сидел внутри, курил и читал «Век»[16]. Когда молодой человек вошел, он поднял взгляд, опустил газету и протянул руку поздороваться.

– А! Фицджеральд, – сказал он, – вы оставили прекрасные окрестности Коллинз-стрит ради еще более прекрасного клуба?

– Нет, – объяснил Брайан. – Я приехал отвезти вас на чай со мной и Мадж.

– Не возражаю, – ответил Марк Фретлби, вставая, – но не кажется ли вам послеобеденный чай в полвторого дня несколько странным?

– Какая разница, как он называется? – рассеянно отмахнулся Фицджеральд, выходя из комнаты вместе с отцом Мадж. – Чем вы занимались сегодня утром?

– Последние полчаса я читал в клубе, – ответил его собеседник.

– Читали о торговле шерстью, полагаю?

– Нет, об убийстве в кэбе.

– О… об этом! – еле сдержался Брайан. Затем, увидев удивленный взгляд своего спутника, он извинился. – Просто дело в том, – продолжил он, – что я до смерти устал от расспросов об Уайте, как будто я все о нем знаю, когда на самом деле мне почти ничего не известно.

– Может, это и к лучшему, – ответил Фретлби, когда они спускались на улицу. – Он был не самым приятным компаньоном.

Брайан уже собирался было сказать «и тем не менее вы хотели, чтобы он женился на вашей дочери», но мудро промолчал, и они дошли до кэба молча.

– Рассказывай, папа, – начала Мадж, когда все сели в экипаж и направились в Восточный Мельбурн, – чем ты занимался сегодня?

– Отдыхал, – ответил ее отец, – пока не приехали вы с Брайаном и не вытащили меня прямо на палящее солнце.

– Понимаешь, Брайан такой милый, – сказала мисс Фретлби, – и я не могла не порадовать его, а ведь я знаю, что ничто не обрадует его так сильно, как прием гостей.

– Конечно, – вступил в разговор Фицджеральд, очнувшись от своих раздумий, – особенно когда гости такие очаровательные.

Мадж рассмеялась, глядя на возлюбленного.

– Если твой чай будет таким же превосходным, как комплименты, то я уверена, папа не будет сердиться на то, что мы вытащили его из клуба.

– Папа ни на что не будет сердиться, – пробормотал Фретлби, надвинув шляпу на глаза, – если только его уберут подальше от солнца.

– Ну-ну, папа сам себе хозяин, – задорно сказала девушка, когда кэб уже подъезжал к двери миссис Сэмпсон.

– Нет, ты не права, – возразил Брайан, выйдя из экипажа и помогая выйти своей спутнице, – сегодня он не хозяин, а гость.

– Если я что-то и ненавижу, – заметила мисс Фретлби спокойным тоном, – так это каламбуры, особенно плохие.

Миссис Сэмпсон была удивлена ранним прибытием ее жильца с гостями и выразила удивление своим пронзительным голосом.

– Застали меня врасплох, – сказала она, как бы извиняясь, – не могу удивить вас ничем особенным по части блюд, ведь огонь погас, его не поддерживали, на улице же такая жара, какой никогда не было, хотя, если быть точной, я помню, как в моем детстве как-то стояло похожее пекло, а тетя моей сестры любила тогда подкоптить на солнце ребрышки.

Закончив свой рассказ и оставив гостей в непонимании, имеются в виду ребрышки скотины или самой тети, Сэмпсон поковыляла внутрь, чтобы приготовить все для гостей.

– Какая же удивительная у тебя домовладелица, Брайан! – сказала Мадж, погрузившись в огромное кресло. – Мне кажется, она похожа на кузнечика из сада Фицрой-Гарденс.

– Нет-нет, она самая обычная женщина, – цинично ответил Марк. – Это сразу видно по тому, сколько она говорит.

– Всеобщее заблуждение, папа! – возмутилась дочь. – Я знаю огромное количество мужчин, что говорят намного больше любой женщины.

– Тогда, надеюсь, никогда их не встретить, – сказал Фретлби, – поскольку если встречу, то я буду склонен согласиться с Томасом Де Квинси.

Брайан содрогнулся и выжидающе посмотрел на Мадж, но с облегчением заметил, что она не обращала никакого внимания на своего отца, а внимательно прислушивалась к шагам за дверью.

– Она идет, – сказала девушка, когда до них донесся шорох, известивший о прибытии миссис Сэмпсон с подносом. – Интересно, Брайан, не кажется ли тебе временами, что в доме пожар, она ведь так громко скрипит – так и просит масла!

– Именно что не просит, – засмеялся Фицджеральд. Тем временем вошла хозяйка, которая поставила свою ношу на стол.

– Пирога нет, – сказала она, – что неудивительно, ведь я не могла предугадать время вашего приезда… Хотя вообще меня редко застают врасплох, не считая, конечно, головных болей, которые бывают у каждого человека. И у меня нет ничего, кроме хлеба с маслом, хотя чего еще можно желать? А ведь бакалейщик считает, что денег у меня так много, что я храню их в банке, как в Аладдиновой пещере, прямо как я читала в «Тысяче и одной ночи», которую получила в качестве приза, когда была еще совсем девочкой, и все считали меня умной и думали, что я получу стипендию.

Извинения миссис Сэмпсон за отсутствие пирога были полностью озвучены, и она удалилась из комнаты, а Мадж заварила чай. Пили из китайского сервиза, который Брайан сам приобрел в одной из поездок. Глядя на мисс Фретлби, он не мог не думать, как хорошо она выглядит. Ее руки быстро мелькали между чашечками и блюдцами, выглядевшими крайне необычно из-за желто-зеленых драконов. Молодой человек улыбнулся про себя и подумал: «Интересно, сидели бы они со мной так беззаботно, если бы все знали?»

Фретлби, глядя на свою дочь, вздохнул про себя и вспомнил жену.

– Что ж, – сказала Мадж, передав чай и намазав хлеб маслом, – вы, джентльмены, составляете такую прекрасную компанию – папа вздыхает, как на похоронах, а Брайан уставился на меня глазами с блюдца. Вам, как самому унынью, место прямо на похоронах!

– Как самому унынью? В каком это смысле? – лениво осведомился ее возлюбленный.

– Сдается мне, мистер Фицджеральд, – юная леди сверкнула черными глазами, – не знаете вы «Сна в летнюю ночь»[17].

– Так и есть, – ответил ее жених, – летние ночи у нас такие жаркие, что спать просто невозможно, и, соответственно, никаких снов мы не знаем. Поэтому, если четверо влюбленных, с которыми Пак[18] так плохо поступил, жили бы в Австралии, они не смогли бы спать из-за комаров.

– Какую ерунду вы оба говорите, – сказал Марк, улыбаясь и помешивая чай.

– Dulce est desipere in loco[19], – заметил Брайан. – Тому недоступна эта мудрость, кто не мыкался без сна.

– Мне не нравится латынь, – сказала мисс Фретлби. – Я согласна с Гейне, что римляне не успели бы завоевать мир, если бы им пришлось сначала учить латинский язык.

– Завоевывать мир – намного более приятное задание, – заметил Брайан.

– И выгодное, – закончил мистер Фретлби.

Разговор продолжался в том же духе еще какое-то время, а затем все решили пойти посмотреть на фейерверки. Мадж надевала перчатки, когда они вдруг услышали звонок в дверь и повышенный голос миссис Сэмпсон.

– Я же сказала, вы не можете войти! – донеслись ее пронзительные слова. – Это так некрасиво с вашей стороны, ведь дом – это крепость, а вы нарушаете этот закон, да к тому же еще и пачкаете ковры, которые только недавно были положены.

Последовал неразборчивый ответ, а затем дверь в комнату Брайана открылась, и вошел Горби вместе с еще одним мужчиной. Фицджеральд побелел, почувствовав, что пришли за ним. Тем не менее, взяв себя в руки, он твердым голосом спросил, почему они вторглись в чужой дом.

Следователь подошел прямо к нему и положил руку на плечо.

– Брайан Фицджеральд, – сказал он спокойным голосом, – именем королевы вы арестованы.

– За что? – спокойно спросил молодой человек.

– За убийство Оливера Уайта.

Мадж не сдержала крика.

– Это неправда! – неистово закричала она. – Боже мой, это неправда!!!

Брайан не ответил. Бледный как смерть, он протянул сыщику руки. Горби надел наручники ему на запястья с чувством сожаления, хотя и был рад арестовать этого человека, после чего Фицджеральд повернулся к девушке, бледной и неподвижной, похожей на статую.

– Мадж, – сказал он чистым, низким голосом, – я попаду в тюрьму, и, возможно, меня приговорят к смертной казни, но я клянусь тебе всем, что у меня есть, что я невиновен в этом убийстве.

– Мой дорогой! – Мисс Фретлби сделала шаг вперед, но отец загородил ей путь.

– Не подходи, – сказал он суровым голосом, – между тобой и этим человеком отныне ничего нет.

Мадж повернулась, и лицо ее стало пепельного цвета, хотя сохраняло гордый вид.

– Неправда твоя, – ответила она с ноткой презрения. – Я люблю его, как никогда. – И затем, прежде чем отец смог ее остановить, она обняла возлюбленного за шею и поцеловала. – Мой дорогой, – повторила она со слезами в глазах, – что бы люди ни говорили, ты всегда для меня самый лучший.

Брайан поцеловал ее в ответ, и его вывели. Мадж упала в обморок у ног своего отца.

Глава 11

Адвокат для подследственного

Брайана Фицджеральда арестовали около трех часов, и к пяти по всему Мельбурну уже разлетелась новость о том, что преступник всем известного убийства в кэбе наконец пойман. Вечерние выпуски газет пестрели известием о случившемся, а газета «Геральд» даже увеличила обычное количество экземпляров, когда весь ее тираж был раскуплен досрочно. Таких преступлений в Мельбурне не случалось со времен Грира в Опера Хаус[20], и чем больше тайн окутывало его, тем сенсационнее оно было. Само по себе убийство в таком людном месте, как кэб, уже вызывало немало удивлений, но тот факт, что, как выяснилось, убийцей является один из самых известных мужчин Мельбурна, поразил всех. Брайан Фицджеральд был широко известен в обществе как зажиточный овцевод и будущий муж одной из самых богатых и красивых девушек Виктории, поэтому неудивительно, что его арест вызвал настоящую сенсацию. Газета «Геральд», которой посчастливилось первой завладеть информацией об аресте, воспользовалась этим и опубликовала дерзкую статью, заголовок которой выглядел примерно так: «ТРАГЕДИЯ В КЭБЕ. АРЕСТОВАН ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ. ПОРАЗИТЕЛЬНЫЕ ПОДРОБНОСТИ ЖИЗНИ ВЫСШЕГО ОБЩЕСТВА».

Не стоит упоминать, что журналисты не беспокоились о точности информации, а публика была готова поверить всему, что напечатано в газетах.

На следующий день после ареста Брайана у Фретлби состоялся долгий разговор с дочерью, на протяжении которого он пытался убедить ее уехать из города, пока все не уляжется. Но Мадж наотрез отказывалась.

– Я не брошу его, когда я ему так нужна, – решительно заявила она. – Все отвернулись от него, даже не вникнув в суть дела. Он говорит, что невиновен, и я верю ему.

– Тогда пусть он докажет свою невиновность, – сказал ее отец, беспокойно шагая из стороны в сторону. – Если он не садился в кэб вместе с Уайтом, значит, он должен был быть где-то еще, то есть у него должно быть алиби.

– Он легко докажет это, – сказала Мадж, и луч надежды озарил ее грустное лицо, – он был здесь до одиннадцати часов в четверг.

– Пусть так, – продолжил Марк, – но где он был в час ночи в пятницу?

– Между прочим, мистер Уайт ушел из дома задолго до Брайана, – быстро продолжила девушка. – Ты должен помнить, это было в тот раз, когда ты поссорился с мистером Уайтом.

– Моя дорогая Мадж, – сказал Фретлби, остановившись перед ней с недовольным видом, – ты не права – мы с Уайтом не ссорились. Он спросил, правда ли, что вы с Фицджеральдом были помолвлены, и я ответил, что это правда. Вот и все, затем он ушел.

– Да, а Брайан не уходил еще два часа, – с победным видом заявила мисс Фретлби. – Он не виделся с мистером Уайтом всю ночь.

– Так он говорит, – многозначительно возразил Марк.

– Больше всех на свете я верю Брайану, – ответила его дочь. Щеки ее покраснели, а глаза загорелись.

– Да? А поверят ли присяжные? – не уступал отец.

– Ты отвернулся от него, как и все! – возмутилась Мадж, и глаза ее наполнились слезами. – Ты веришь, что он виновен…

– Я не готов пока ни опровергать, ни подтверждать его виновность, – сказал Фретлби спокойно. – Я сделал, что мог – я нанял Калтона защищать его в суде, и если красноречие и навыки помогут спасти его, ты можешь не беспокоиться о нем.

– Мой дорогой отец, – сказала девушка, обняв Марка за шею, – я знала, что ты не оставишь его ради меня!

– Моя дорогая, – ответил тот, поцеловав ее, – я сделаю все что угодно ради тебя.

В это время Брайан сидел за решеткой в Мельбурнской тюрьме, размышляя о своем положении. Он видел только один шанс сбежать, но не мог им воспользоваться.

– Это убьет ее, это убьет ее, – лихорадочно повторял он, шагая из угла в угол. – Лучше последний из Фицджеральдов будет известен как обычный вор, чем она узнает горькую правду. Если я найму адвоката, – продолжил он размышлять, – то первое, что он спросит, где я был в ту ночь, и если я скажу правду, то все раскроется, и тогда… нет, нет, нет, я не могу так поступить, это убьет ее… моя дорогая… – Рухнув на койку, он закрыл лицо руками.

Вдруг дверь его камеры открылась, и он увидел, что вошел Калтон. Этот адвокат был хорошим другом Фицджеральда, и Брайан был искренне тронут его добротой и желанием навестить его.

У Дункана Калтона было доброе сердце, и он очень хотел помочь своему другу, но это было еще и выгодным делом для него. Он получил записку от мистера Фретлби с просьбой защищать Фицджеральда, на что согласился, поскольку предвидел, что это дело может помочь ему прославить свое имя по всей Австралии. Конечно, он уже был знаменитым адвокатом, но его известность распространялась лишь на один город, а поскольку было очевидно, что дело Фицджеральда вызовет настоящую сенсацию на материке и в Новой Зеландии, он решил воспользоваться такой возможностью и перейти на новую ступень своей карьеры на пути к славе, состоянию и положению. Так что этот высокий внимательный мужчина с чисто выбритым лицом и выразительными губами зашел в камеру и взял Брайана за руку.

– Очень мило с твоей стороны прийти ко мне, – сказал Фицджеральд. – Именно в такой ситуации понимаешь, кто твой настоящий друг.

– Да, конечно, – ответил адвокат, внимательно глядя на изможденное лицо своего собеседника, как будто ему были известны его самые сокровенные мысли. – Я приехал по собственному решению, но еще и потому, что мистер Фретлби попросил меня увидеться с тобой и обсудить твою защиту.

– Мистер Фретлби? – удивился заключенный. – Он очень добр. Мне казалось, он считает меня виновным.

– Никто не считается виновным, пока это не доказано судом, – уклончиво ответил Калтон.

Брайан заметил, каким осторожным был его ответ, и нетерпеливо вздохнул.

– А мисс Фретлби? – спросил он аккуратно.

В этот раз ответ был конкретным:

– Она отказывается верить, что ты виновен, и не желает слышать ни слова против тебя.

– Благослови ее бог! – выдохнул ирландец. – Она настоящая женщина. Полагаю, я в безысходной ситуации? – горько спросил он.

– Ничего еще не обсуждалось, – успокоил его Дункан. – Твой арест отвлек внимание людей от театров, матчей и балов, и в настоящий момент тебя обсуждают днем и ночью в клубах и гостиных.

Фицджеральд съежился. Он был очень горд по натуре, и столь дурная слава была для него невыразимо унизительна.

– Но все это пустая болтовня, – заверил его Калтон, присев. – Давай перейдем к делу. Конечно, ты согласен, чтобы я был твоим адвокатом.

– Не думаю, что из этого что-то получится, у меня на шее уже затянута петля, – угрюмо возразил Брайан.

– Ерунда, – бодро отмахнулся юрист. – Ни у кого на шее нет петли, пока он не окажется на эшафоте. Тебе ничего не надо говорить, – продолжил он, подняв руку, чтобы друг его не перебивал, – я буду защищать тебя в суде, нравится тебе это или нет. Я не знаю никаких фактов, кроме тех, что были упомянуты в газетах, а те настолько преувеличивают, что на них невозможно положиться. Что бы ни говорили, я искренне верю, что ты невиновен, и ты выйдешь из тюрьмы свободным человеком, хотя бы ради той девушки, которая любит тебя.

Брайан не ответил, а просто протянул руку, и его друг пожал ее.

– Не буду отрицать, – продолжил Калтон, – что это дело интересует меня и с профессиональной точки зрения. Оно такое необычное, что я просто не мог упустить возможность разрешить эту загадку. Меня не интересуют твои банальные жульничества в покере, а вот этот случай очень интересен. Когда ты будешь в безопасности, мы вместе отыщем настоящего преступника, и удовольствие от поисков будет не меньше, чем радость, когда мы найдем его.

– Я полностью согласен с тобой, – сказал Фицджеральд спокойно, – но я не могу защитить себя.

– Не можешь? Ты же не хочешь сказать, что это ты убил его?

– Нет! – возмутился арестованный. – Но есть некоторые обстоятельства, которые не позволяют мне защищать себя.

– Что за бред? – не понял его Дункан. – Как будто что-то может помешать человеку спасти себя от смерти! Не беспокойся, мне нравятся трудности. Они раззадоривают меня, но результат того стоит. А теперь я хочу, чтобы ты ответил мне на несколько вопросов.

– Не обещаю.

– Что ж, посмотрим, – с энтузиазмом сказал адвокат, достав свой блокнот и положив его на колени. – Во-первых, где ты был в четверг вечером до убийства?

– Не могу сказать.

– Нет, мой друг, можешь, еще как можешь. Ты покинул Сент-Килда и отправился в город около одиннадцати часов на поезде.

– В одиннадцать двадцать, – поправил Брайан.

Калтон улыбнулся и записал эту информацию. «Немного дипломатии – это все, что нужно», – подумал он.

– И куда ты направился потом? – сказал он уже вслух.

– Я встретил Роллестона в поезде, и мы взяли кэб с Финдерс-стрит до клуба.

– Какого клуба?

– Мельбурнского.

– И?

– Роллестон направился домой, а я зашел в клуб и какое-то время играл в карты.

– Когда ты вышел из клуба?

– Около часа ночи.

– А потом, видимо, поехал домой?

– Нет.

– А куда?

– Пошел по улице.

– Очень расплывчато. Я полагаю, ты имеешь в виду Коллинз-стрит?

– Да.

– Значит, ты собирался с кем-то встретиться?

– Я такого не говорил.

– Может, и нет, но молодые люди не таскаются по улицам ночью без цели.

– Мне было неспокойно, и я хотел прогуляться.

– Правда? Интересно, что ты выбрал пыльный центр города вместо того, чтобы пройтись по Фицрой-Гарденс, который находится на пути домой! Так не пойдет, у тебя была назначена встреча с кем-то.

– Ну… да.

– Так я и думал. С мужчиной или женщиной?

– Не могу сказать.

– Значит, я сам это выясню.

– Не получится.

– Да? Почему же?

– Ты не знаешь, где ее искать.

– Ее! – воскликнул Калтон, обрадовавшись такому неожиданному успеху. – Я знал, что дело в женщине.

Брайан не ответил. Он сидел и кусал губы от волнения.

– Ну, кто эта женщина? – настаивал его защитник.

Молчание.

– Ну же, Фицджеральд, мужчина есть мужчина, и, конечно, тебе не нравится говорить об этом, но в данном случае стоит пожертвовать своей репутацией ради своей жизни. Как ее зовут?

– Не могу сказать.

– Ага, значит, ты знаешь ее имя?

– Ну да.

– И ты мне не скажешь?

– Нет!

Калтон тем не менее выяснил уже две вещи, что не могло его не радовать. Во-первых, тот факт, что у Фицджеральда была встреча, во-вторых, что встреча была с женщиной. Он продолжил расспросы в другом направлении:

– Когда ты последний раз видел Уайта?

Брайан ответил с неохотой:

– Я видел его пьяного у Шотландской церкви.

– Что? Так это ты остановил тот кэб?

– Да, – признался ирландец немного погодя, – это был я!

В голове у Дункана промелькнула мысль о том, действительно ли человек, сидящий перед ним, был невиновен, и он не мог не признать, что это дело все больше усугублялось.

– Значит, то, что написано в газетах, – правда? – уточнил юрист.

– Частично.

– Так! – Калтон сделал глубокий вздох – перед ним промелькнул луч надежды. – Ты не знал, что это был Уайт, когда ты нашел его пьяным возле церкви?

– Нет, не знал. Если бы я знал, я бы не стал помогать ему.

– Ну да, конечно. Но потом ты узнал его?

– Да. И, как и говорили газеты, я бросил его и ушел.

– Почему ты так резко бросил его?

Брайан удивленно посмотрел на адвоката.

– Потому что я ненавидел его, – коротко ответил он.

– А почему ты его ненавидел?

Молчание.

– Это потому, что он был влюблен в мисс Фретлби и, судя по всему, собирался жениться на ней? – допытывался Дункан.

– Да, – угрюмо признался его подзащитный.

– Итак, – сказал Калтон, – теперь самый главный момент, вокруг которого все закручено. Зачем ты сел в кэб вместе с ним?

– Я не садился в кэб.

– Но кэбмен говорит, что ты сел.

– Он врет. Я не вернулся туда, когда узнал Уайта.

– Тогда кто же тот мужчина, который сел в кэб с Уайтом?

– Я не знаю.

– И у тебя даже нет предположений?

– Никаких.

– Уверен?

– Да, абсолютно.

– Говорят, что он был одет точно как ты.

– Видимо. Я мог бы назвать дюжину знакомых, которые носят светлое пальто поверх вечернего костюма и шляпу с мягкими полями.

– Были ли у Уайта враги?

– Не знаю, я ничего о нем не знаю, кроме того, что он приехал из Англии не так давно с рекомендательным письмом для мистера Фретлби и имел наглость просить руки Мадж.

– Где Уайт жил?

– В Сент-Килда, в конце Грей-роуд.

– Откуда ты знаешь?

– Это было в газетах, и… и… – Фицджеральд засомневался, но все-таки закончил фразу: – Я приходил к нему.

– Зачем?

– Хотел заставить его прекратить оказывать внимание Мадж и сказать ему, что мы помолвлены.

– И что он сказал на это?

– Посмеялся надо мной. Будь он проклят!

– Вы ругались?

Брайан горько усмехнулся:

– Да.

– Кто-то слышал вас?

– Думаю, хозяйка комнат. Я видел ее в коридоре, когда выходил.

– Обвинение выдвинет ее в качестве свидетельницы.

– Скорее всего, – безразлично подтвердил заключенный.

– Ты сказал что-нибудь провокационное?

Фицджеральд отвернулся.

– Да, – тихо ответил он, – я был очень зол и сам не понимал, что говорю.

– Ты угрожал ему?

– Да. Я сказал, что убью его, если он продолжит настаивать на женитьбе.

– Ага! Если хозяйка сможет поклясться, что слышала эти слова, это будет веским доказательством против тебя. Насколько я понимаю, есть только один выход, и очень простой – ты должен предоставить алиби.

Молчание.

– Ты сказал, что не вернулся к кэбу и не садился в него? – спросил Калтон, внимательно глядя своему другу в лицо.

– Нет, это был кто-то другой, одетый, как я.

– И ты не имеешь понятия, кто это был?

– Нет.

– Итак, после того как ты оставил Уайта и пошел по Рассел-стрит, куда ты направился?

– Не могу сказать.

– Ты был пьян?

– Нет! – возмутился Брайан.

– Значит, ты помнишь, куда пошел?

– Я не могу сказать этого.

– Ты отказываешься?

– Да.

– Не торопись, поразмышляй. Возможно, тебе придется дорого заплатить за свой отказ.

– Если надо, пусть так и будет.

– И ты не скажешь мне, где ты был?

– Нет.

Калтон начал чувствовать раздражение.

– Ты глуп, – сказал он. – Жертвовать своей жизнью ради фальшивой благопристойности! Ты должен обеспечить себя алиби.

Молчание.

– Во сколько ты пришел домой? – не сдавался Дункан.

– Около двух часов ночи.

– Ты шел пешком?

– Да, через Фицрой-Гарденс.

– Ты видел кого-нибудь по дороге домой?

– Не знаю. Я не обращал внимания.

– Кто-нибудь видел тебя?

– Я не заметил.

– Значит, ты не скажешь мне, где ты был между часом и двумя часами ночи в пятницу?

– Ни за что!

Калтон задумался, что делать дальше.

– Ты знал, что у Уайта с собой были ценные бумаги? – задал он новый вопрос.

Фицджеральд замешкался и побледнел.

– Нет, я не знал! – упрямо заявил он.

Адвокат решил схитрить:

– Да? Зачем тогда ты забрал их у него?

– Что? Разве они были у него при себе?

Юрист воспользовался моментом:

– Да, с собой. Зачем ты взял их?

– Я не брал ничего. Я даже не знал, что они у него были.

– Правда? Не будешь ли ты так добр и не скажешь ли мне, что за бумаги? – гнул свою линию Дункан, и Брайан понял, в какую ловушку попал.

– Нет! Не скажу! – уверенно ответил он.

– Может, драгоценности?

– Нет!

– Важные документы?

– Я не знаю.

– Ага! Значит, все-таки бумаги. У тебя на лице написано. И эти бумаги были важны тебе?

– К чему этот вопрос?

Калтон внимательно посмотрел на своего подопечного.

– Потому, – медленно объяснил он, – что человек, которому эти бумаги были нужны, и убил Уайта.

Фицджеральд был поражен: он побледнел как смерть.

– Боже мой! – чуть ли не вскрикнул он. – Все-таки это правда. – И молодой человек упал в обморок на холодный пол.

Обеспокоенный Калтон позвал сторожа, и вместе они подняли его на кровать и плеснули немного воды ему на лицо. Он пришел в себя и застонал. Адвокат, видя, что его подзащитный не способен больше разговаривать, покинул тюрьму. Выходя, он остановился на мгновение и обернулся посмотреть на серые угрюмые стены.

– Брайан Фицджеральд, – сказал он себе под нос, – ты не убивал его, но ты знаешь, кто это сделал.

Глава 12

Она была настоящей женщиной

Общество Мельбурна было крайне взволновано делом об убийстве в кэбе. До того как преступник был схвачен, произошедшее расценивали как заурядное убийство, на которое жителям стоит обращать не больше внимания, чем на другие происшествия. Но теперь, когда один из самых известных молодых людей Мельбурна был арестован как убийца, стало очевидно, что дело приобрело другой масштаб. Миссис Гранди была в шоке и открыто заявляла, что пригрела на груди змею, которая неожиданно ужалила ее в самое сердце.

Утром, днем и вечером во всех гостиных и клубах Мельбурна убийство было ключевой темой обсуждений. И миссис Гранди твердила, что ей не доводилось видеть подобного. Молодой человек благородного происхождения, «Фицджеральд, мой дорогой, из ирландской семьи, с королевской кровью в жилах, хорошо воспитанный, с самыми очаровательными манерами, уверяю вас, и такой привлекательный», обручен с одной из самых богатых девушек Мельбурна, «милой, безусловно, но ему, негодяю, нужны были лишь ее деньги», – и вот этот самый молодой человек, которого так любили все женщины и уважали все мужчины, который был равно популярен в гостиных и клубах, совершил такое вульгарное убийство! В это было невозможно поверить. Куда катится мир и для чего же строятся психиатрические больницы, если такие люди, как Фицджеральд, свободно разгуливают и убивают людей? И потом, конечно, все спрашивали друг друга, кто такой Оливер Уайт и почему о нем никто не слышал. Люди, которые знали Уайта, были до смерти замучены расспросами о нем, о том, почему его убили, и другими безумными вопросами, которые только могут прийти в голову. Об этом говорили везде – в модных гостиных за пятичасовым чаем с хлебом и маслом, в клубах, за бренди с содой и сигаретами, в компаниях рабочих за пинтой в перерыв и в группках их жен в семейной атмосфере задних дворов прачечных. Газеты пестрели статьями об убийстве, печатали скандальное интервью с заключенным, которое сами журналисты и сочинили, используя слухи и свое воспаленное воображение.

В виновности арестованного все были уверены. Кэбмен Ройстон поклялся, что Фицджеральд сел в кэб вместе с Уайтом, а когда вышел, Уайт был уже мертв. Не требовалось больше никаких доказательств, и публика пришла к мнению, что заключенный не будет выставлять защиту, а постарается разжалобить суд. Даже священники не устояли перед искушением: служители англиканской, католической и пресвитерианской церквей вместе с представителями менее распространенных конфессий восприняли это убийство как еще одну тему для проповедей, убеждая людей в распутстве нынешнего поколения и подчеркивая, что единственным ковчегом, способным увести их от потопа аморальности и безбожия, является именно их вера.

– Боже, – заметил как-то Калтон, послушав пять или шесть священников, каждый из которых заявлял, что его церковь – единственный спасительный путь, – ковчегов набирается целый флот!

Для мистера Феликса Роллестона, знакомого со всем вышеизложенным, наступило замечательное и радостное время. Он всегда был первым, кто рассказывал своим друзьям обо всех новых уликах и показаниях, которые только становились известны. Он старался изложить все как можно более пикантно, если не драматично.

– На самом деле, разве вы не знаете, – мудро заметил Роллестон, – здесь все намного сложнее, чем кажется на первый взгляд. Не думаю, что Фиц убил Уайта. Черт побери, я уверен, что он не убивал!

За этим традиционно следовал вопрос хором: кто же тогда?

– Ага, – отвечал всем Феликс, наклонив голову, как задумавшийся воробей, – детективы не могут выяснить, в этом и проблема. Видит бог, мне пора вернуться в дело.

– Но разве вы разбираетесь в детективном деле? – спрашивал его кто-нибудь.

– О боже, конечно, да! – отвечал любитель слухов, махнув рукой. – Я читал Габорио – чертовски жизненные книги, знаете ли.

Несмотря на такой уклончивый ответ, Роллестон глубоко в душе верил, что Фицджеральд виновен. Но Феликс был одним из тех людей, которые, имея либо доброе сердце, либо упрямый характер – последние особенно, – считают своим долгом вступиться за тех, кто оказался в беде. Безусловно, есть такие, кто считает Нерона приятным молодым человеком, чья жестокость стала лишь результатом переполнявших его эмоций, и кто рассматривает Генриха VIII как подкаблучника, которому не повезло иметь шесть жен. Такие люди радуются возможности выразить сочувствие преступникам вроде Неда Келли[21]. Они рассматривают подобных личностей как воплощение героизма, как тех, к кому отнеслись бесчувственно и несправедливо узколобые представители закона. Если одна половина человечества бьет лежачего, то вторая половина обязательно утешает его полупенсовиком.

Поэтому, когда большинство жителей были настроены против Фицджеральда, были у него и сочувствующие. Это утешало Мадж. Не то чтобы она поверила бы в его виновность, если бы даже весь город обвинил ее возлюбленного. Логика не может объяснить женские мысли. Любви к мужчине достаточно, чтобы возвести его в ранг полубожества. Женщина наотрез отказывается видеть что-либо грешное в своем идеале. Когда все остальные отворачиваются от него, она приникает к нему, когда все остальные хмурятся, она улыбается, и когда он умирает, она сохраняет о нем память как о святом мученике. Современные мужчины склонны принижать представительниц женского пола, но по-настоящему несчастен тот, кто в трудную минуту остается без добрых слов утешения от своей женщины. Что же касается Мадж Фретлби, то она была настоящей женщиной и стояла на своем. Она отказывалась сдаваться и не отступала без спора. Ее любимый был невиновен, и это будет доказано, считала она, потому что интуиция подсказывала ей, что в последний момент он будет спасен. Она бы пошла в тюрьму увидеться с ним, но ее отец категорически запретил ей делать это. Поэтому она полагалась на Калтона, который передавал ей все новости и любые сообщения.

Упрямый отказ Брайана обеспечить себе алиби раздражал Дункана, тем более что он не знал ни одной причины, достаточной, чтобы подвергать себя такому риску.

– Если все это ради женщины, – сказал он Брайану, – кем бы она ни была, то это ребяческая глупость. Самосохранение – первый закон существования, и, если моя шея в опасности, я не пощажу никого ради спасения своей жизни.

– Посмею предположить, – ответил Фицджеральд, – что, если бы у тебя были мои причины, ты бы думал иначе.

Тем не менее у адвоката было подозрение, которое, по его мнению, могло бы оправдать упрямство Брайана. Арестованный признал, что у него была назначена встреча с женщиной. Он был красивым молодым человеком, и, возможно, его моральные качества ничуть не отличали его от товарищей. Вероятно, здесь была замешана замужняя женщина. И, вероятно, он был с ней в ту ночь и теперь отказывался говорить об этом, чтобы защитить ее.

– Даже если так, – не мог успокоиться Калтон, – лучше уж потерять репутацию, чем собственную жизнь. И на самом деле эта женщина сама должна во всем признаться. Конечно, это будет нелегко для нее, но все-таки, когда на кону человеческая жизнь, ничто не должно ее останавливать.

Находясь в таких тягостных раздумьях, Калтон шел по Сент-Килда, чтобы поговорить с Мадж. Он хотел попросить ее, чтобы она помогла ему узнать необходимую информацию. Адвокат очень уважал мисс Фретлби и считал ее очень умной женщиной. Была вероятность, думал он, что любовь Брайана заставит его признаться во всем при первой же просьбе возлюбленной. Он увидел, что Мадж уже давно ждала его.

– Где вы были все это время? – спросила она, когда они сели. – Я считала минуты с тех пор, как мы виделись последний раз. Как он?

– Все так же, – ответил Калтон, снимая перчатки. – Так же упрямо отказывается спасать свою жизнь. Где ваш отец? – вдруг спросил он.

– Уехал из города, – нетерпеливо ответила девушка. – Он не вернется до следующей недели… Что вы имеете в виду, говоря, что Брайан не хочет спасать свою жизнь?

Дункан наклонился и взял ее руку.

– Вы хотите спасти его жизнь? – спросил он.

– Спасти его жизнь! – повторила Мадж, с криком поднявшись с кресла. – Видит бог, я отдам за него свою!

«Боже, – подумал Калтон про себя, глядя на ее сияющее лицо, – эти женщины вечно впадают в крайности».

– Дело в том, – продолжил он вслух, – что Фицджеральд может обеспечить себе алиби, но он отказывается делать это.

– Но почему?

Юрист пожал плечами:

– Это одному богу известно. Какие-то ребяческие идеалы, полагаю. Он отказывается говорить мне, где он был в ту ночь, но, возможно, он не откажет вам – поэтому вы должны пойти со мной и увидеться с ним. Тогда, может, он придет в чувство и во всем признается.

– Но мой отец… – засомневалась Фретлби.

– Вы же сказали, что его нет в городе? – уточнил Калтон.

– Да, – подтвердила его собеседница. – Но он запретил мне ходить туда.

– В таком случае, – сказал адвокат, вставая и поднимая свою шляпу, – я не стану просить вас об этом.

Девушка положила свои ладони на его руки:

– Подождите! Это поможет ему?

Калтон задумался на мгновенье – ведь если причиной молчания была интрига с замужней женщиной, то вряд ли Брайан расскажет об этом девушке, с которой обручен. Но, с другой стороны, причина могла быть и другой, и юрист верил, что Мадж выяснит это. Подумав, он развернулся.

– Да, – сказал он холодно, – это может спасти его жизнь.

– Тогда я пойду, – ответила мисс Фретлби, обессилев. – Он для меня ближе, чем отец, и если я могу спасти его, я сделаю это. Подождите! – И она выбежала из комнаты.

– Какая отважная девушка… – пробормотал адвокат, глядя в окно. – Если Фицджеральд не глупец, то он точно все ей расскажет – если, конечно, это возможно. Эти женщины – такие странные создания! Я согласен с Бальзаком, который сказал: неудивительно, что мужчины не понимают женщин, раз даже Бог, создавший женщину, не смог ее понять.

Мадж вернулась, готовая идти, с плотной вуалью на лице.

– Мне заказать ландо[22]? – спросила она, надевая перчатки трясущимися руками.

– Не стоит, если только вы не хотите увидеть в газетах статью о том, что мисс Мадж Фретлби навестила мистера Фицджеральда в тюрьме. Нет-нет, мы поедем в кэбе. Пойдемте, дорогая, – сказал Дункан, взяв ее под руку, и они вышли на улицу.

Они добрались до станции и сразу сели в поезд, но Мадж все равно дрожала от нетерпения.

– Как же медленно он едет! – беспокойно заметила она.

– Успокойтесь, дорогая, – отозвался Калтон, взяв ее за руку. – Не изводите себя, мы скоро приедем, и вы спасете его.

– Помоги нам Бог, – сказала девушка тихим голосом, сжав руки. Дункан увидел, что слезы капают из-под ее плотной вуали.

– Так не пойдет, – сказал он, – у вас начнется истерика, возьмите себя в руки ради него.

– Ради него, – повторила его спутница, пытаясь сосредоточиться и успокоиться. Вскоре они прибыли в Мельбурн и, поймав кэб, поехали в тюрьму. Пройдя обычные процедуры, они вошли в камеру, где был Брайан, и когда охранник, сопровождавший их, открыл дверь, увидели молодого человека на койке. Он поднял глаза и, встретившись взглядом с Мадж, встал и с радостным возгласом протянул ей руки. Девушка подбежала к нему и со сдавленными всхлипываниями прильнула к его груди. Некоторое время все молчали – Калтон стоял в другом конце камеры, занятый записями, а охранник удалился.

– Мой дорогой, – сказала Мадж, убирая мягкие светлые волосы с красного лба заключенного, – ты выглядишь таким измученным!

– Да уж! – ответил Фицджеральд, усмехнувшись. – Тюрьма не идет мне на пользу, не так ли?

– Не надо так разговаривать, Брайан, – сказала его невеста, – ты не такой – давай сядем и спокойно все обсудим.

– Не вижу смысла, – устало ответил ирландец, когда они сели. – Я уже сто раз все обсудил с Калтоном, и мы ни к чему не пришли.

– Естественно, – резко отметил адвокат, тоже усевшись. – И так ни к чему и не придем, пока ты не возьмешь себя в руки и не скажешь, где был той ночью.

– Я же сказал, что не могу.

– Брайан, дорогой, – мягко начала Мадж, взяв любимого за руку, – ты должен рассказать об этом, ради меня.

Фицджеральд вздохнул. Это было самое сильное искушение, с которым он сталкивался, но один взгляд на светлое лицо невесты убедил его не совершать ошибку. Что его признание могло принести, кроме горя и сожаления той, кого он любил больше жизни?

– Мадж, – мрачно ответил он, снова взяв девушку за руку, – ты не знаешь, о чем просишь.

– Я знаю! – быстро ответила та. – Я прошу тебя спасти себя, доказать, что ты невиновен в этом ужасном преступлении, и не жертвовать своей жизнью ради… ради…

Тут она замолчала и беспомощно посмотрела на Калтона, поскольку понятия не имела, почему Фицджеральд отказывался говорить.

– Ради женщины, – резко закончил Дункан.

– Женщины? – повторила мисс Фретлби, все еще держа руку возлюбленного. – Это… это твоя причина?

Брайан отвернулся.

– Да! – сказал он тихим и резким голосом.

Внезапное выражение гнева промелькнуло на бледном лице невесты, и, опустив голову на руки, она горько заплакала. Заключенный взглянул на нее, а Калтон в это время смотрел на них обоих.

– Послушай, – наконец сказал он Брайану злым голосом, – если хочешь знать мое мнение о твоем поведении, то я считаю, что оно омерзительно, – прошу прощения, мисс Фретлби, за грубые слова. Перед тобой честная девушка, которая любит тебя всем сердцем и готова пожертвовать всем ради тебя, она пришла и умоляет тебя спасти свою жизнь, а ты равнодушно отворачиваешься и говоришь о другой женщине.

Фицджеральд надменно поднял голову, и лицо его покраснело.

– Ты не прав, – сказал он, резко обернувшись. – Ради этой женщины я храню молчание. – Встав с койки, он показал на горько рыдающую Мадж. Та подняла лицо с выражением удивления.

– Ради меня?! – вскрикнула девушка.

– Боже, он сошел с ума, – сказал адвокат, пожимая плечами. – Я буду склонять присяжных к его невменяемости.

– Я не сумасшедший! – закричал Фицджеральд, схватив Мадж в свои объятия. – Моя дорогая! Моя дорогая! Это ради тебя я молчу, и я буду молчать, даже ценой своей жизни! Я мог бы сказать тебе, где был той ночью, и спасти себя; но если я так сделаю, ты узнаешь секрет, который убьет тебя. Я не посмею, я не буду.

Мисс Фретлби посмотрела ему в лицо с жалостью в глазах, из которых все лились слезы.

– Дражайший мой! – мягко сказала она. – Не думай обо мне, думай о себе. Лучше я узнаю страшный секрет, чем ты расстанешься с жизнью. Я не знаю, о чем идет речь, но если, рассказав о нем, ты спасешь свою жизнь, – не сомневайся. Видишь, – вскрикнула она, упав на колени, – я у твоих ног, я умоляю тебя: если ты меня любишь, спаси себя, несмотря ни на какие последствия!

– Мадж, – сказал Фицджеральд, подняв ее с колен, – немного раньше я бы, может, и сделал это, но теперь слишком поздно. Есть еще одна, более веская причина моего молчания, которую я узнал лишь при аресте. Я знаю, что отрезаю себе путь к спасению от обвинений в этом убийстве, в котором я невиновен, но пока есть Бог на небе, я клянусь, что буду молчать.

В камере воцарилась тишина, нарушаемая лишь всхлипываниями Мадж, и даже Калтон, циничный по натуре, почувствовал, что слезы наворачиваются ему на глаза. Брайан прижал любимую к себе и обнял ее.

– Уведи ее, – сказал он тихим голосом, – или я забуду свой долг.

Отвернувшись, он бросился на койку и закрыл лицо руками. Дункан не ответил. Он позвал охранника и попытался увести Мадж, но, как только они подошли к двери, девушка снова побежала к заключенному и кинулась в его объятия.

– Мой дорогой! Мой дорогой! – всхлипывала она, целуя его. – Ты не умрешь. Я спасу тебя во что бы то ни стало! – И, словно боясь остаться еще на мгновение, она выбежала из камеры, а адвокат последовал за ней.

Глава 13

Мадж делает открытие

Мадж села в кэб, а Калтон задержался на секунду – сказать вознице, чтобы тот поезжал на вокзал. Неожиданно девушка прервала его:

– Скажите ему, чтобы ехал домой к Брайану на Паулет-стрит, – сказала она, положив руку Дункану на плечо.

– Зачем? – спросил тот удивленно.

– И еще, чтобы он проехал мимо Мельбурнского клуба – я хочу туда зайти.

– Какого черта ей надо? – пробормотал адвокат, давая необходимые указания, после чего сел в кэб. – А теперь, – начал он, глядя на девушку, которая уже опустила вуаль, – расскажите, какой у вас план?

Кэб, грохоча, ехал по улице. Мисс Фретлби откинула вуаль, и ее спутник был поражен той внезапной переменой, которая произошла в ней. В глазах больше не было слез: они блестели, взгляд был тверд, а губы плотно сжаты. Она выглядела как женщина, решившаяся на поступок и готовая добиться своего любой ценой.

– Я спасу Брайана, несмотря на его нежелание, – четко произнесла Мадж.

– Но как?

– Ах, вы считаете, раз я женщина, то ничего не могу сделать! – горько сказала Фретлби. – Что ж, посмотрим.

– Прошу прощения, – возразил Калтон, улыбаясь, – я всегда был высокого мнения о женщинах, как и любой адвокат. Это естественно, ведь в девяти преступлениях из десяти замешана женщина.

– Старая присказка.

– Тем не менее это правда, – ответил Дункан. – Со времен Адама было известно, что женщина влияет на все происходящее в мире в большей степени, нежели мужчина. Но оставим это, – продолжил он нетерпеливо. – Что вы намерены предпринять?

– Все очень просто, – ответила девушка. – Во-первых, могу сказать вам, что я не понимаю того, что Брайан хранит молчание ради меня, ведь в моей жизни нет секретов, которые могли бы оправдать его поведение. Факты дела таковы: в ночь убийства Брайан покинул наш дом в Сент-Килда в одиннадцать часов. Он сказал мне, что зайдет в клуб проверить, есть ли для него письма, а потом пойдет домой.

– Но он мог это сказать для прикрытия.

Мадж замотала головой:

– Нет, я так не думаю. Я не спрашивала, куда он пойдет, – он сам сказал мне. Я знаю его характер, он не стал бы намеренно лгать, особенно если в том нет необходимости. Я вполне уверена, что он так и собирался поступить, то есть пойти домой. Когда он зашел в клуб, то обнаружил там письмо, которое заставило его изменить решение.

– И от кого же письмо?

– Вы не догадываетесь? – нетерпеливо сказала мисс Фретлби. – От человека, мужчины или женщины, который хотел увидеться с ним и раскрыть какую-то тайну обо мне. В клубе он получил письмо и направился на Коллинз-стрит, чтобы встретиться с этим человеком. На углу Шотландской церкви он нашел Уайта и, узнав его, с отвращением бросил и пошел по Рассел-стрит на встречу.

– Значит, вы считаете, что он не возвращался.

– Я уверена в этом, ведь, как сказал Брайан, у большинства молодых людей есть такие же пальто и шляпа, как и у него. Кем был тот второй мужчина, севший в кэб, я не знаю, но я готова поклясться, что это был не Брайан.

– И вы собираетесь разыскать это письмо?

– Да, у Брайана дома.

– Он мог сжечь его.

– Он много что мог сделать, но не сделал, – ответила Мадж. – Брайан – крайне беспечный человек, он мог положить письмо в карман или выбросить в мусорную корзину и больше не вспомнить про него.

– В таком случае, возможно, нам удастся что-то отыскать.

– Да, он хранит в секрете тот разговор, который произошел у них с тем неизвестным, но о письме он не подумал. Если так, то мы найдем письмо в столе или в одном из карманов его одежды, в которой он был той ночью.

– Есть одно «но», – задумчиво произнес Калтон. – Письмо могли доставить ему, когда он был между станцией Элизабет-стрит и клубом.

– Мы скоро это выясним, – ответила Мадж, – ведь мистер Роллестон был с ним в тот момент.

– Да, точно, – вспомнил адвокат, – а вот как раз и сам Роллестон! Давайте спросим у него.

Кэб проезжал памятник Берку и Уиллсу, когда внимательный взгляд Калтона заметил фигуру Феликса Роллестона, идущего по левой стороне. Что в первую очередь привлекло внимание Калтона, так это шикарный внешний вид Феликса. Его шляпа сверкала, его начищенные ботинки сверкали, и его кольца тоже сверкали – все в его внешнем виде было таким блестящим, что он был похож на оживший алмаз, идущий по солнечной улице. Кэб подъехал к бордюру, и поскольку Дункан выскочил прямо перед ним, Роллестон остановился. Мадж пригнулась и набросила свою вуаль, не желая, чтобы Феликс узнал ее, поскольку в таком случае эта весть разнеслась бы по всему городу.

– Здравствуй, старина! – поприветствовал Роллестон юриста, не скрывая удивления. – Откуда ты здесь?

– Из кэба, – усмехнулся Калтон.

– Deus ex Machina[23], – ответил любитель сплетен, попытавшись устроить каламбур.

– Именно, – ответил Дункан. – Слушай, Роллестон, ты помнишь ту ночь, когда убили Уайта? Ты встретил тогда Фицджеральда на вокзале.

– В поезде, – поправил Феликс.

– Хорошо, не важно, ты доехал с ним до клуба?

– Да, и оставил его там.

– Ты не заметил, получал ли он какое-нибудь письмо, пока был с тобой?

– Письмо? – повторил Роллестон. – Нет, мы все время были вместе, и он не разговаривал ни с кем, кроме меня.

– Он был в хорошем настроении?

– Великолепном, смешил меня всю дорогу… Но к чему эти вопросы?

– Да просто так, – ответил Калтон, садясь обратно в экипаж. – Мне нужно было узнать эти детали. Объясню в следующий раз. До встречи!

– Но я хотел… – начал было Феликс, но кэб уже погремел дальше, и мистер Роллестон обиженно отвернулся. – Никогда не любил адвокатов, – сказал он себе. – Пронесся как ураган, ей-богу!

В это время Дункан снова разговаривал с Мадж.

– Вы были правы, – сказал он, – записка, видимо, пришла ему в клубе, потому что, пока он ехал, ничего такого не было.

– И что мы будем делать теперь? – спросила Мадж, которая, подслушав весь разговор, не собиралась расспрашивать Калтона о нем.

– Выясним в клубе, не было ли какого-нибудь письма для него тем вечером, – сказал юрист. Тем временем их кэб уже остановился у дверей Мельбурнского клуба. – Вот мы и приехали.

Пробормотав что-то еще, он побежал в клуб. Зайдя к владельцу узнать, не ждало ли Фицджеральда какое-нибудь письмо, он нашел официанта, которого хорошо знал.

– Слушай, Браун, – начал адвокат, – ты помнишь, вечером в тот четверг, когда произошло это убийство, были ли письма для мистера Фицджеральда?

– Сэр, вы же понимаете, – засомневался слуга, – столько времени прошло, что я почти забыл.

Дункан дал ему соверен.

– Что вы, сэр, дело не в этом, мистер Калтон, – сказал официант, убирая монету в карман. – Я правда не помню.

– Постарайся вспомнить, – резко сказал адвокат.

Браун сделал над собой усилие и наконец ответил:

– Нет, сэр, не было.

– Ты уверен? – уточнил Калтон, чувствуя подступающее разочарование.

– Вполне, сэр, – ответил официант без сомнения в голосе. – Я проверял почту несколько раз в тот вечер, и я уверен, что для мистера Фицджеральда ничего не было.

– Ага! Я так и думал, – вздохнул Дункан.

– Подождите! – воскликнул Браун, как будто что-то вспомнив. – В ящике писем не было, но одну записку ему в ту ночь принесли.

– Да? – резко повернулся Калтон. – Во сколько?

– Без нескольких минут двенадцать, сэр.

– Кто принес?

– Молодая женщина, сэр, – сказал официант с ноткой отвращения. – Наглая такая, сэр, и не отличающаяся хорошим поведением. Она барабанила в дверь и кричала: «Он там?» Я сказал ей убираться, иначе вывозу полицию, но она заявила: «Нет, не вызовете» – и сунула мне в руки записку. «Кому это?» – спросил я. «Я не знаю, – ответила она, – там написано, а я не умею читать. Отдайте ему сейчас же!» И она убежала, прежде чем я успел что-либо сказать.

– И письмо было для мистера Фицджеральда?

– Да, сэр.

– Ты отдал его, конечно?

– Да, сэр. Он играл в карты и, посмотрев на конверт, положил его в карман и продолжил играть.

– Он не открыл его?

– Не сразу, сэр, позже, около без четверти час. Я был в комнате, и он открыл его и прочитал. А затем сказал сам себе: «Что за дерзость?» – и положил его обратно в карман.

– Он был рассержен?

– Да, сэр, он выглядел разозленным. Надел пальто и шляпу и вышел где-то без пяти час.

– Ага! И сразу же встретил Уайта, – пробормотал Калтон. – Точно. Письмо назначило ему встречу, и он собирался прийти на нее. Что это было за письмо? – спросил он.

– Очень грязное, сэр, в квадратном конверте. Но бумага была хорошая, и почерк тоже.

– Прекрасно, – сказал адвокат. – Я очень признателен тебе. – И он поспешил к Мадж, которая ждала его в кэбе.

– Вы были правы, – сообщил он ей, когда кэб снова тронулся, – в ту ночь ему передали письмо, и он отправился на встречу. Именно тогда он и встретил Уайта.

– Я так и знала! – радостно воскликнула девушка. – Видите, мы найдем письмо у него дома.

– Надеюсь, – ответил Калтон, – но мы не должны слишком рассчитывать на это, он ведь мог и уничтожить его.

– Нет, он этого не сделал, – заявила Мадж. – Я уверена, оно там.

– Что ж, – кивнул юрист, глядя на нее, – я не спорю с вами, ведь ваша женская интуиция помогла нам намного больше, чем моя мужская логика. Но так часто бывает – женщины бросаются туда, куда мужчина не сунул бы и носа, и в девяти случаях из десяти выходят сухими из воды.

– И горе той десятой! – сказала мисс Фретлби. – Но должно же быть одно исключение, доказывающее истину.

Она вернулась в хорошее расположение духа и была полна уверенности, что спасет своего возлюбленного. Но мистер Калтон видел, что нервы ее были натянуты до предела и что только сила воли удерживала ее от нервного срыва.

– Видит бог, – пробормотал он восхищенным голосом, глядя на нее, – она отважная девушка, а Фицджеральд – счастливый мужчина, коему повезло стать возлюбленным такой дамы.

Вскоре они прибыли домой к Брайану, и дверь открыла миссис Сэмпсон, которая выглядела крайне безутешной. Бедная старушка безжалостно винила себя за ту информацию, которую она дала подставному страховому агенту, и реки слез, которые она пролила, возымели эффект над ее физическим состоянием – теперь она скрипела еще громче, чем обычно, хотя голос ее остался таким же пронзительным.

– Чтобы такое случилось с моим жильцом! – никак не успокаивалась она. – Я ж так гордилась им, не имея своих детей, кроме одного, который умер и попал на небеса вскоре после своего отца, и я надеюсь, они оба теперь летают там как ангелы и добры друг к другу, и путь через долину смертной тени не восстановил сына против отца, когда ребенок умер от простуды из-за постоянной смены жары и холода, ведь погода здесь такая ужасная…

К этому времени Мадж с адвокатом уже вошли в комнату Брайана, и девушка опустилась в кресло, пока Калтон, которому не терпелось начать поиски, намекал миссис Сэмпсон, что ей пора уйти.

– Я ухожу, сэр, – пропищала старушка, печально кивая головой и открывая дверь, – ухожу, зная, что он невиновен, как младенец, и понимая, что это я все рассказала тому ужасному человеку, которому нет дела до правды вообще… А он теперь в холодной камере… Не то чтобы на улице холодно, нет, ему пока не понадобится камин, если они дадут ему одеяло…

– Что вы рассказали сыщику? – резко спросил Дункан.

– Ах, вы не представляете! – простонала миссис Сэмпсон, скомкав свой потрепанный носовой платок в комок и протирая опухшие красные глаза. Она представляла собой довольно жалкое зрелище. – Этот змей в светлой одежде запутал меня, он хотел знать, всегда ли мистер Фицджеральд приходил домой до полуночи, на что я ответила, что всегда, хотя, если быть точной, иногда он пользовался запасным ключом.

– В ночь убийства, например.

– О, не говорите так, сэр! – воскликнула хозяйка дома с ужасным скрипом. – Я так слаба и хвораю, хотя я из сильной семьи, и все мы доживаем до почтенного возраста, а все благодаря привычке носить фланель, которую отец моей матери считал лучшей защитой от болезней, чем любая химия.

– Умный человек тот детектив, – пробормотал Дункан. – Он хитростью выманил у нее то, чего никогда бы не получил силой. Это веская улика против Фицджеральда, но она ничего не значит, если мы сможем обеспечить ему алиби. Вероятно, вас вызовут в качестве свидетеля для дачи показаний, – сказал он громче.

– Меня, сэр! – проскрипела миссис Сэмпсон. Она ужасно дрожала, из-за чего производила странные звуки, как будто ветер гулял в ветвях старых деревьев. – Я же никогда не была в суде, кроме того раза, когда мой отец взял меня на слушанье дела об убийстве, и это было ничуть не хуже пьесы, его повесили за то, что он ударил свою жену по голове кочергой, когда та отвернулась, а труп закопал на заднем дворе в саду, не пометив могилу даже камушком, не говоря уже об отпевании и отпущении грехов.

– Ну, ну, – нетерпеливо перебил ее Калтон, открывая для нее дверь, – оставьте нас ненадолго, будьте душкой. Мисс Фретлби и я хотим отдохнуть, мы вас позовем, когда соберемся уходить.

– О, спасибо вам, сэр, – сказала слезливая домовладелица. – И я надеюсь, они не повесят его, это был бы ужасный конец, хотя смерть повсюду вокруг нас, – продолжила она несвязные рассуждения, – ведь всем известно, что мы можем в любое мгновенье умереть, и…

На этом адвокат, не выдержав, захлопнул дверь, и они с Мадж услышали, что пронзительный голос миссис Сэмпсон начал удаляться.

– Теперь, – сказал Дункан, – когда мы избавились от этой женщины и ее речей, с чего мы начнем?

– Со стола, – ответила девушка, подходя к нему. – Это самое очевидное место.

– Не думаю, – возразил Калтон. – Если, как вы сказали, Фицджеральд – легкомысленный человек, он не стал бы утруждаться и убирать письмо в стол. Но все же стоит взглянуть.

Стол был в беспорядке («Как и сам Брайан», – заметила Мадж) – его заполонили неоплаченные счета, старые письма, билеты, программки и высохшие цветы.

– Я не удивлена, – спокойно заговорила мисс Фретлби. – Брайан часто влюблялся в кого-то. Но знаете, как говорил Литтон: «Есть лишь один настоящий Эрот, хотя поддельных сколько угодно»[24], поэтому я могу позволить себе забыть эти мелочи.

Письмо тем не менее так и не нашлось на столе, как и вообще в гостиной. Мадж с Дунканом поискали в спальне, но также безрезультатно. Девушка уже готова была сдаться, когда вдруг взгляд Калтона упал на корзину для мусора, которую по каким-то непонятным причинам они пропустили. Корзина была наполовину пустой, даже почти пустой. При взгляде на нее адвокату в голову вдруг пришла мысль. Он позвонил в колокольчик, и снова появилась миссис Сэмпсон.

– Сколько времени эта корзина стоит здесь вот так? – спросил он.

– Это единственный недостаток, который я замечала за ним, – сказала хозяйка. – Он был такой неопрятный, что не давал мне вынести мусор, пока все не начинало вываливаться оттуда. Он говорил, что ему может понадобиться пересмотреть вещи, которые он выбросил, поэтому я не трогала ее почти шесть недель, надеюсь, вы не подумаете, что я плохая хозяйка, ведь это лично его желание, он не может расстаться с мусором.

– Шесть недель, – повторил Калтон, глядя на Мадж. – А письмо он получил четыре недели назад. Если все так, мы найдем его.

Мисс Фретлби, упав на колени, перевернула корзину на пол, после чего они вместе начали копаться в клочьях бумаги.

– Надеюсь, они не сошли с ума, – пробормотала Сэмпсон, подходя к двери, – хотя похоже на то…

Вдруг Мадж вскрикнула, достав из кучи бумаг полуобгоревшее письмо, написанное на плотной бежевой бумаге.

– Наконец-то! – воскликнула она, вставая с колен и разглаживая одежду. – Я знала, что он не уничтожил его.

– Ну, почти, – сказал юрист, быстро пробегая взглядом по письму. – Оно практически бесполезно в таком виде. На нем нет имени.

Он взял остатки письма, подошел к окну и разгладил их на столе. Лист бумаги был грязным и наполовину сгоревшим, но все-таки это была улика.

– Боюсь, нам это мало что даст, – грустно сказала Мадж. – В нем говорится о встрече, но где?

Калтон не ответил. Обхватив голову руками, он пристально смотрел на письмо, а потом вдруг подпрыгнул с криком:

– Я понял! Посмотрите на бумагу – видите, какая она здесь бежевая, а здесь белая, а сверху, посмотрите в уголке «…OT VILLA, TOORAK».

– Значит, он ездил в Турак?

– За час туда и обратно – вряд ли!

– Значит, письмо пришло не оттуда?

– Нет, оно написано в мельбурнских трущобах.

– Откуда вы знаете?

– Вспомните, какая девица принесла его, – быстро объяснил Дункан. – Какая-то наглая женщина – скорее всего, она из трущоб, а не из Турака. Что же касается бумаги, то три месяца назад в Тураке было ограбление, и этот лист – один из тех, что были украдены.

Мадж промолчала, но ее сияющие глаза и дрожь выдавали ее волнение.

– Я увижусь с детективом сегодня вечером, – сказал Калтон, – и выясню, откуда это письмо и кто написал его. Мы спасем его, – сказал он, аккуратно убирая драгоценное письмо в блокнот.

– Думаете, вам удастся найти женщину, которая написала это письмо?

– Хм, – задумался адвокат, – возможно, она мертва, поскольку в письме говорится о ее плохом состоянии. Тем не менее, если я смогу отыскать женщину, которая принесла письмо в клуб, и того, кто ждал Фицджеральда на углу Берк– и Рассел-стрит, этого будет достаточно. Все, что мне необходимо доказать, – это то, что его не было в кэбе с Уайтом.

– Думаете, у вас получится?

– Все зависит от этого письма, – заявил юрист, похлопав по блокноту. – Я скажу вам завтра.

Вскоре они покинули дом, и когда Калтон посадил Мадж на поезд до Сент-Килда, на душе у нее было намного легче, чем в начале дня.

Глава 14

Еще один в игре

Есть народная мудрость, гласящая: «Свой своего ищет». В пару этому высказыванию, наверное, подошла бы поговорка, звучащая так: «Чужой чужого за милю обходит». Но Провидение, столь охочее до того, чтобы пощекотать людям нервы, порой сводит чужих вместе, провоцируя вечные конфликты в союзах, члены которых никак не подходят друг другу. Горби был хорошим детективом и хорошо сходился со всеми, кроме Килсипа. Оба они хорошо знали свое дело, оба были всеобщими любимцами и тем не менее ненавидели друг друга. Они были как огонь и вода, и каждый раз, когда они встречались, случалась какая-то беда.

Килсип был высоким и стройным, Горби был низким и тучным. Килсип выглядел умным, а на лице Горби всегда сияла самодовольная улыбка, которая не позволяла ему выглядеть так же. И все же, как ни странно, именно эта улыбка оказывалась наиболее полезной для Сэмюэля Горби при достижении целей. Она позволяла ему достать информацию там, где попытки его внимательного коллеги были тщетны. Милая улыбка и вкрадчивый тон открывали Сэмюэлю путь к сердцам всех людей, а при появлении Килсипа люди обычно замолкали и спешно удалялись, как потревоженные улитки в свои домики. Горби врал и недоговаривал, особенно в общении с теми, кто считал правду святой. Килсип же, в свою очередь, с его ястребиными чертами лица, черными сверкающими глазами, крючковатым носом и тонкими губами, сам поддерживал это мнение. Его кожа была бледной, а волосы иссиня-черными. В целом он представлял собой не самое приятное зрелище. В его умениях и хитрости было что-то змеиное. До тех пор, пока он вел расследование втайне от всех, ему сопутствовал успех, но стоило ему появиться собственнолично, и неудача настигала его. Таким образом, в то время как Килсип слыл более умным, Горби неизменно оказывался более успешным.

Поэтому, когда дело об убийстве в двуколке передали в руки Горби, Килсипа поглотила зависть. И когда Фицджеральд был арестован и оказалось, что все улики, собранные Сэмюэлем, указывают на его виновность, Килсип не смог спокойно смотреть на успех своего врага. И хотя он был бы и рад сказать, что Горби поймал не того, тем не менее улики были настолько убедительны, что такая мысль не приходила ему в голову, пока он не получил от мистера Калтона записку с просьбой зайти к нему в офис вечером около восьми и обсудить это дело.

Килсип знал, что Дункан Калтон был адвокатом заключенного, и догадывался, что ему хотелось найти новые улики. И он решил пойти на все, о чем бы ни попросил Дункан, лишь бы доказать неправоту Горби. Он был так счастлив от одной лишь возможности восторжествовать над своим врагом, что, встретив его случайно на улице, остановился и пригласил его выпить. Такое неожиданное и необычное дружелюбие сразу возбудило у Сэмюэля подозрения, но, поразмыслив, он принял приглашение.

– Эх! – начал Килсип своим тихим мягким голосом, потирая тонкие белые руки, когда они сели за столик. – Как же вам повезло так быстро разобраться с этим делом об убийстве в кэбе!

– Да, не буду скрывать, все сложилось очень хорошо, – сказал Горби, зажигая сигару. – Я и не представлял, что это будет так просто, – хотя все же я долго размышлял, прежде чем начать.

– Полагаю, вы уверены, что поймали того человека, – мягко продолжил его соперник, сверкая черными глазами.

– Конечно, уверен! – надменно ответил Сэмюэль. – В этом не может быть никаких сомнений. Я готов поклясться на Библии, что он убийца. Они с Уайтом ненавидели друг друга. Он говорил Уайту: «Я убью тебя и сделаю это у всех на глазах». Он встретил Уайта, когда тот был пьян, и сам это подтвердил. А потом он приходит в себя, и кэбмен клянется, что он вернулся, он садится в двуколку к живому человеку, а когда выходит, человек уже мертв. Он едет в Восточный Мельбурн и приходит домой в то время, которое его домовладелица может подтвердить – как раз в то время, которое потребовалось бы кэбу, чтобы доехать от гимназии на Сент-Килда-роуд. Если вы умны, Килсип, вы поймете, что здесь не может быть никаких сомнений.

– Кажется, все сходится, – сказал Килсип, удивляясь, что же такое мог раскопать Дункан в противовес таким очевидным уликам. – И что же он говорит в свое оправдание?

– Мистер Калтон единственный знает это, – ответил Горби, допивая свой напиток, – но, каким бы умным он ни был, ему нечего предъявить против моих улик.

– Не стоит быть таким самоуверенным, – ухмыльнулся его коллега, душу которого пожирала зависть.

– Да? Но я уверен, – возразил Сэмюэль, покраснев до ушей. – Вы завидуете, потому что вам ничего не досталось от этого дела.

– Да что вы? Все еще впереди!

– Собираетесь на охоту? – усмехнулся Горби. – Охоту на кого – на человека, который уже пойман?

– Я не верю, что вы поймали правильного человека, – пояснил Килсип.

Сэмюэль жалостливо взглянул на него:

– Конечно, вы не верите просто потому, что это я поймал его. Возможно, когда вы увидите его повешенным, тогда вы поверите?

– Вы умный человек, – сказал Килсип, – но вы не истина в последней инстанции.

– И какие у вас основания, чтобы утверждать, что пойман не тот? – возмутился Горби.

Его соперник улыбнулся и прокрался к выходу, как кошка.

– Вы же не думаете, что я настолько глуп, что расскажу вам? Вы не так умны и не так правы, как вам кажется, – заявил он и, улыбнувшись напоследок своей раздражающей улыбкой, вышел.

– Он просто хитрец, – сказал себе Сэмюэль, когда дверь закрылась, – и хвастает передо мной. В моих доказательствах вины Фицджеральда нет ни единой погрешности, и поэтому я отстою свое в суде. А он может делать что хочет.

В восемь часов того вечера детектив с мягким голосом и тихой поступью пришел в офис к Калтону. Адвокат нетерпеливо ждал его. Килсип тихо прикрыл дверь и, сев напротив Дункана, стал ждать, пока тот заговорит. Адвокат же сначала дал ему сигару, а затем достал бутылку виски и два стакана из своих запасов, наполнил их и передал один детективу. Килсип принял эти маленькие знаки внимания с невозмутимостью, хотя они и возымели эффект, что не укрылось от проницательного юриста. Калтон верил в значимость умения договориться и никогда не упускал возможности внедрить это в голову молодым людям, только встающим на ноги.

– Умение договориться, – сказал он как-то одному молодому аспиранту-юристу, – это инструмент, который помогает нам справиться с проблемами социальной, профессиональной и политической жизни. И если вы умеете вести себя правильно, то вы точно достигнете высот.

Дункан был из тех людей, которые сами верят в то, чему учат других. Он верил, что у его посетителя кошачья натура, которая любит знаки внимания, и он оказал ему эти знаки внимания, прекрасно понимая, что это принесет свои плоды. Он также знал, что у Килсипа были отнюдь не дружеские отношения с Горби, что на самом деле их связывала лишь ненависть, и решил, что это чувство должно послужить для благих целей.

– Я полагаю, – начал он, откинувшись в кресле и наблюдая за голубыми клубами дыма, поднимающимися от его сигары, – что вы знаете все о деле об убийстве в кэбе?

– Думаю, что да, – сказал Килсип, в глазах которого был заметен странный блеск. – Сам Горби только лишь хвастается о нем и о том, как же ловко ему удалось поймать предполагаемого преступника.

– Ага! – сказал Калтон, наклонившись вперед и положив руки на стол. – Предполагаемого преступника! Значит ли это то, что его еще не признали виновным в суде, или то, что вы считаете его невиновным?

Следователь внимательно посмотрел на адвоката, медленно потирая руки.

– Ну, – произнес он наконец, – прежде чем я получил вашу записку, я был уверен, что Горби поймал того человека, но когда я услышал, что вы хотите со мной встретиться, и зная, что вы защищаете заключенного, я догадался, что, должно быть, вы что-то нашли в его защиту, для чего и хотите встретиться со мной.

– Все верно! – коротко сказал Дункан.

– Как сказал мистер Фицджеральд, он встретил Уайта на углу и поймал кэб… – продолжил детектив.

– Откуда вы знаете? – резко прервал его Калтон.

– Горби сказал мне.

– Откуда, черт побери, ему это известно?! – закричал адвокат с искренним удивлением.

– Потому что он всегда следит и вынюхивает, – объяснил Килсип, забывая от негодования, что слежка и вынюхивание составляют неотъемлемую часть работы детектива. – Но в любом случае, – быстро продолжил он, – если мистер Фицджеральд оставил Уайта, единственный шанс доказать его невиновность – это доказать, что он не вернулся, а кэбмен дал ложные показания.

– Значит, я полагаю, вы считаете, что Фицджеральд предоставит алиби, – сказал Дункан.

– Что ж, сэр, – ответил Килсип скромно, – конечно, вам известно об этом больше, чем мне, но это единственный выход, который я вижу.

– Он не собирается давать такое показание.

– Значит, его признают виновным, – отрезал сыщик.

– Необязательно, – стоял на своем адвокат.

– Но если он хочет спасти свою шкуру, ему придется обеспечить себе алиби, – настаивал его собеседник.

– В том-то и дело, – согласился Калтон. – Он не хочет спасать свою шкуру.

Выглядя очень озадаченным, Килсип сделал глоток виски и выждал, что еще ему скажет адвокат.

– Понимаете ли, – сказал Калтон, зажигая новую сигару, – у него в голове какие-то непонятные идеи. Он наотрез отказывается говорить, где был в ту ночь.

– Ясно, – сказал Килсип, кивая. – Роман?

– Нет, не то, – возразил Дункан. – Я тоже сначала так подумал, но я ошибался. Он виделся с умирающей женщиной, которая хотела раскрыть ему какой-то секрет.

– О чем?

– Вот этого я и не знаю, – быстро пояснил адвокат. – Но, должно быть, это было что-то важное, поскольку она послала за ним в спешке, и он был у ее постели между часом и двумя часами ночи пятницы.

– Значит, он не вернулся в кэб?

– Нет, он пошел на встречу, но по какой-то непонятной причине не хочет говорить, где была эта встреча. Я ходил к нему домой сегодня и обнаружил там вот это полусожженное письмо, в котором его просили о встрече.

Калтон передал письмо Килсипу, который положил его на стол и внимательно изучил.

– Оно было написано в четверг, – сказал детектив.

– Конечно, там же есть дата. А Уайта убили в пятницу ночью, двадцать седьмого.

– Оно было написано на какой-то вилле в Тураке, – продолжил Килсип, все еще изучая обрывок. – А! Я понял, туда-то он и ездил.

– Едва ли, – остановил его Калтон. – Едва ли он успел бы доехать туда, поговорить и вернуться в Восточный Мельбурн за один час – кэбмен Ройстон может доказать, что он был на Рассел-стрит в час ночи, а его домовладелица скажет, что он пришел домой в Восточном Мельбурне в два… Нет, он не был в Тураке.

– Когда было доставлено это письмо?

– Около полуночи, его принесла в клуб в Мельбурне какая-то девушка, которая, со слов официанта, была крайне сомнительной личностью. Вы увидите в письме, что Фицджеральда должны были ждать на Берк-стрит, так как упомянута еще одна улица. И поскольку Фицджеральд, оставив Уайта, отправился на Рассел-стрит на встречу, логично сделать вывод, что незнакомец ждал его на углу Берк– и Рассел-стрит. А теперь, – продолжил адвокат, – я хочу выяснить, кто та девушка, которая принесла письмо!

– Но как?

– Господи, помилуй, как же вы глупы, Килсип! – закричал Калтон, не сдержав раздражения. – Как же вы не понимаете – бумага, использованная для записки, – ее взяли откуда-то из трущоб, и, следовательно, она украдена!

В глазах следователя появился блеск.

– Турак, вилла «Тальбот»! – воскликнул он быстро, снова схватив письмо и еще раз внимательно просмотрев его. – Там было ограбление.

– Именно, – согласился Дункан, довольно улыбаясь. – Теперь вы понимаете, чего я хочу – отвезите меня в трущобы, туда, где должны быть спрятаны награбленные вещи. Эта бумага, – указал он на письмо, – часть брошенной добычи, которая была кем-то оставлена. Брайан Фицджеральд послушался указаний в письме и оказался на месте преступления в нужное время.

– Я понял, – удовлетворенно сказал Килсип. – В том ограблении участвовали четыре человека, и они спрятали награбленное в хибаре Старьевщицы неподалеку от Литтл-Берк-стрит. Но постойте, почему они не могли, как мистер Фицджеральд, пойти туда в вечернем костюме, разве что…

– С ним был кто-то, хорошо известный в трущобах, – пояснил Калтон. – Вот именно. Женщина, принесшая письмо в клуб, направила его туда. Судя по описанию официанта, она известная личность в своих кругах.

– Что ж, – сказал сыщик, вставая и глядя на часы, – уже девять, поэтому, если хотите, мы направимся в их логово, к той умирающей женщине… – Тут вдруг его осенило: – А ведь какая-то женщина умерла там четыре недели назад.

– Кто она? – спросил адвокат, надевая пальто.

– Какая-то родственница, полагаю, – ответил Килсип, когда они выходили из офиса. – Я точно не знаю, кем она была, но ее называли «Королевой»; видимо, она была важной шишкой – приехала из Сиднея около трех месяцев назад и, насколько мне известно, родом из Англии. Умерла от чахотки в четверг вечером перед убийством.

Глава 15

Женщина из народа

Берк-стрит представляет собой намного более оживленную улицу, нежели Коллинз-стрит, особенно вечером. Одни только театры на этой улице привлекают огромное количество народу. Представители света, конечно, не особенно стремятся появляться здесь пешком и предпочитают экипажи, и оттого вечерняя Берк слегка отличается от дневной Коллинз. Беспокойная толпа, движущаяся по панели, по большей части неопрятна, но тут и там она подсвечивается броскими цветами роскошных платьев дам полусвета. Эти кличущие беду птички с тщательно начищенными перышками собираются на углах и громко разговаривают со своими знакомцами, пока полисмен не попросит их не толпиться, и после долгого выяснения отношений с ним они рассредоточиваются. У дверей отелей группы потасканных субъектов в сомнительной одежде, опершись на стены, злословят по поводу проходящих и ждут, что кто-то из дружков предложит пропустить по стаканчику, подозрительно быстро откликаясь на таковое предложение, если оно поступает. Под балконом Опера-Хаус околачивается стая хамоватых мужчин, спорящих о Мельбурнском кубке или любом другом событии. Здесь и там скандалят арабы, продавая газеты, а напротив здания почты в свете электрических фонарей стоит измученная, еле живая женщина, одной рукой прижимая младенца к груди, а другой держа стопку газет, и выкрикивает хриплым голосом: «“Геральд”, третий выпуск, за пенни!» – пока уши публики не увянут от бесконечных повторов.

Кэбы безостановочно громыхают вдоль улицы: вот шустрая двуколка с лихой лошадью везет очередного богатенького щеголя в клуб, а вот неспешно тащится ветхий экипаж с худощавым четвероногим созданием. Разнообразные кэбы мчатся мимо друг друга со своими ухоженными лошадьми, окруженные взглядами ярких глаз, белых платьев и блеском бриллиантов. На обочине дороги три скрипки и арфа играют немецкий вальс для восхищенной толпы слушателей. Если и есть что-то, что общество Мельбурна любит больше остального, так это музыка. Его любовь к ней можно сравнить лишь со страстью к лошадиным бегам. Любой уличный оркестр, способный хоть как-то играть, может рассчитывать на хороших слушателей и немалую награду за свое представление. Один писатель сказал, что Мельбурн – это Глазго под небом Александрии Египетской. И конечно, красивая природа Австралии, по-итальянски яркая, не могла не возыметь эффекта на такую обживчивую расу, как англосаксы. Вопреки нелестным прогнозам Маркуса Кларка[25], который предвещал, что будущий австралиец будет «высоким, крупным, жадным, энергичным, талантливым человеком, прекрасно плавающим и разбирающимся в лошадях», более вероятно, что будущий австралиец – культурный, праздный человек, восторгающийся искусствами и наукой, с нелюбовью к трудной работе и отсутствием практичности. Нельзя не учитывать и влияние климата на будущее австралийцев, так что наши потомки будут похожи на нас не больше, чем утопающие в роскоши венецианцы были похожи на своих трудолюбивых отцов, впервые начавших строить дома на одиноких песчаных островах Адриатики.

К такому выводу пришел мистер Калтон, пока следовал за своим проводником по шумным улицам и наблюдал, с каким живым интересом толпы слушали ритмичные произведения Штрауса и веселые мелодии Оффенбаха. Его очаровывали залитые светом улицы с вечно спешащими людьми, пронзительные крики торгующих арабов, грохот кэбов и прерывистые потоки музыки, и он мог бы бродить так всю ночь, наблюдая за несметным числом таких разных людей, мелькающих перед его глазами. Но его спутник, который благодаря своей частичной принадлежности к рабочему классу выработал безразличие к окружающему, поторапливал его к Литтл-Берк-стрит, узкой улочке с высокими домами, тусклым светом едва горящих газовых ламп и несколькими бродягами, слоняющимися без цели. Все это удивляло своим контрастом с блестящей переполненной улицей, которую они только что покинули. Повернув на Литтл-Берк-стрит, детектив повел Дункана по темной улице. Духота, накопившаяся за день, была невыносима. Лишь глядя на чистое звездное небо, можно было представить себе желанную прохладу.

– Держитесь рядом со мной, – прошептал Килсип, прикоснувшись к руке адвоката, – нам могут встретиться мерзкие типы.

Впрочем, Калтон не нуждался в предупреждении, ибо район, по которому они шли, напоминал печально известный лондонский перекресток Севен-Дайалз, так что адвокат держался как можно ближе к своему провожатому, подобно Данте в аду. Вечер был не таким темным, ведь в сумерках Австралии всегда есть особая светящаяся дымка, и ее света достаточно, чтобы что-то разглядеть. Килсип и Калтон для безопасности держались середины аллеи, чтобы никто не мог наброситься на них внезапно. Периодически они наблюдали по сторонам какого-нибудь съежившегося мужчину, прячущегося в тени, или растрепанную женщину с голой грудью, вышедшую подышать свежим воздухом. Там были и дети, играющие в высохшей канаве, и их пронзительные детские голоса отдавались эхом во мраке, смешиваясь с пьяной песней какого-то мужчины, который неуверенно волочился по булыжной дороге. Время от времени какие-нибудь робкие китайцы, одетые в тусклые блузы, прокрадывались мимо, громко болтая, как стая попугаев, или молча с выражением неизменной восточной апатии на желтых лицах. Местами на улицу проливался теплый свет из открытых дверей, за которыми сидели за столами монголы, играя в фантан[26], а порой, оставив свое любимое времяпрепровождение, они ускользали в забегаловки, где ждала своих покупателей уже приготовленная заманчиво вкусная птица, курица и индейка. Килсип повернул налево, провел адвоката по другой, еще более узкой улочке, темнота и мрак которой заставили того содрогнуться. Дункан задумался, как же люди могут жить в таких угрюмых местах. Наконец, к его облегчению, поскольку темнота и теснота улиц, по которым они шли, приводили его в замешательство, детектив остановился у двери, открыл ее и вошел внутрь, позвав адвоката жестом следовать за ним. Они зашли внутрь и оказались в низком, темном, дурно пахнущем коридоре. В конце виднелся тусклый свет. Килсип взял своего спутника за руку и повел его по этому коридору. Эта предосторожность была действительно необходима, поскольку Калтон чувствовал дыры в прогнивших досках под ногами, куда то и дело соскальзывали его ноги, а кроме того, со всех сторон доносились писк и возня крыс. Когда они уже почти подошли к концу тоннеля – иначе это помещение назвать было нельзя, – свет внезапно исчез, и они пошли в полной темноте.

– Зажгите снова! – повелительно крикнул следователь. – Какого черта вы погасили свет?

Резкие слова здесь понимали быстро. Вдали послышалось какое-то шуршание, приглушенный голос, и кто-то снова зажег свечу.

Калтон увидел, что ее держал какой-то странный ребенок, девочка. Спутанная копна черных волос закрывала ее белое лицо. Присев на пол и облокотившись на влажную стену, она вызывающе, хотя и не без страха, посмотрела на детектива.

– Где Старьевщица? – спросил Килсип, прикоснувшись к ее ноге. Такой унизительный жест, кажется, обидел девочку, и она вскочила на ноги.

– Наверху, – ответила девочка, качнув головой вправо.

Проследив взглядом, куда она показала, Калтон – его зрение уже привыкло к мраку – смог разглядеть какую-то черную пропасть, за которой, видимо, была лестница.

– Вы не сможете добиться чего-то от нее сегодня, она собирается напиться, – добавил ребенок.

– Какая разница, – сказал Килсип резко. – Просто отведи меня к ней сейчас же.

Девочка обиженно посмотрела на него и повела их с Дунканом в черную брешь вверх по лестнице. Эта лестница была такой шаткой, что Калтон всерьез забеспокоился за их безопасность. Пока они осторожно взбирались наверх по сломанным ступенькам, он крепко держался за руку своего компаньона. Наконец девочка остановилась около двери, через щели которой виднелся слабый свет. Она свистнула, и дверь открылась. Все так же следуя за своим странным провожатым, адвокат и детектив вошли внутрь. Перед ними предстало любопытное зрелище: маленькая квадратная комната с низкой крышей, с которой свисала прогнившая и порванная бумага, слева, в дальнем углу, лежанка, на которой в куче засаленной одежды находилась почти обнаженная женщина. Она выглядела больной, поскольку беспрестанно мотала головой из стороны в сторону и то и дело напевала хриплым голосом обрывки песни. В центре комнаты находился грубый деревянный стол, на котором стояла зажженная свеча, еле освещающая комнату, и наполовину пустая бутылка шнапса с колотой чашкой перед ней. Рядом с остатками былого торжества сидела еще одна женщина с разложенной колодой карт, по которым она, видимо, предсказывала судьбу зловещему молодому человеку, открывшему дверь. Теперь этот молодой человек смотрел на сыщика недобрым взглядом. На нем был грязный коричневый жилет с множеством заплат, а на глаза была надвинута мягкая широкополая шляпа из фетра. По выражению его лица – по тому, насколько оно было сердитым, – адвокат сделал вывод, что ему грозила либо тюрьма, либо виселица.

Когда они вошли, гадалка подняла голову и, прикрыв глаза костлявой рукой, внимательно посмотрела на посетителей. Калтон подумал, что никогда раньше не видел такую мерзкую старую каргу. И действительно, уродство этой женщины настолько бросалось в глаза, что было под стать работам Гюстава Доре. Ее лицо было испещрено бесчисленными морщинами, которые были еще более отчетливыми из-за въевшейся грязи, густые серые брови нависали над проницательными черными глазами, чья ясность не была затуманена прожитыми годами, а завершали эту картину крючковатый нос, похожий на клюв хищной птицы, тонкие губы и рот без зубов. Ее волосы были очень густыми, почти белыми, и завязаны в толстый пучок грязной черной лентой. А при взгляде на ее подбородок Дункан невольно процитировал строчки о ведьмах из «Макбета»:

Я счел бы вас за женщин,

Но отчего же бороды у вас?[27]

Карга ничем не уступала тем ведьмам.

Когда незваные гости вошли, гадалка злобно взглянула на них, спрашивая:

– Какого черта вам здесь надо?

– Хотят вашей выпивки! – крикнула девочка с дьявольским смешком.

– Убирайся отсюда, жалкое отродье, – прохрипела старуха, погрозив костлявым пальцем, – или я выпорю тебя.

– Да, она может идти, – сказал Килсип, кивнув девочке, – и вы тоже свободны, – резко добавил он, поворачиваясь к молодому человеку, который до сих пор держал дверь открытой.

Посетитель гадалки хотел было поспорить с детективом, но потом все-таки послушался, пробормотав что-то о «неслыханной наглости заявляться в чужую спальню». Ребенок последовал за ним, не без помощи Старьевщицы, которая с отточенной годами сноровкой сняла с ноги туфлю и бросила ее в голову выходившей девочки.

– Вот погоди, изловлю я тебя, Лиззи, – прокричала она, щедро сопроводив бранью, – да башку разобью!

Лиззи в ответ лишь пронзительно засмеялась и исчезла за дверью, закрыв ее за собой.

Когда она ушла, Старьевщица сделала глоток из колотой чашки и, с деловым видом собрав вместе свои грязные карты, вкрадчиво посмотрела на Калтона косым взглядом.

– Вы хотите заглянуть в будущее, голубчик? – прохрипела она, быстро перетасовывая карты. – Старьевщица расскажет…

– Нет, не расскажет, – перебил ее детектив. – Я пришел по делу.

Старуха удивилась такому повороту событий и пристально посмотрела на него из-под своих густых бровей.

– Что на этот раз задумали мальчишки? – хрипло спросила она. – Здесь нет никакой добычи, черт тебя задери!

В этот момент больная женщина, все это время ворочавшаяся на лежанке, начала петь из старой песни «Барбара Аллен»[28]:

Ах, матушка, готовьте одр —

Ногами чтоб к порогу.

Ведь умер он из-за меня —

И мне к нему дорога.

– Проклятье! Заткнись! – закричала Старьевщица. – Или я вышибу твои мозги. – И она схватила бутылку, собираясь осуществить свою угрозу, но затем, передумав, налила себе еще содержимого бутылки в колотую чашку и выпила его залпом.

– Она выглядит очень больной, – заметил Калтон, бросив нервный взгляд на постель.

– Так и есть, – простонала гадалка. – Ей место в психушке, да-да, вместо того чтобы лежать здесь и петь какой-то вздор. У меня от нее мурашки по коже. Вы только послушайте, – злобно добавила она, когда больная продолжила петь:

Прости, мой край! Весь мир, прощай!

Меня поймали в сеть.

Но жалок тот, кто смерти ждет,

Не смея умереть![29]

– Чтоб тебя! – продолжила возмущаться старуха, выпивая еще джина. – Она постоянно говорит о смерти, как будто больше не о чем.

– Что за женщина умерла здесь три или четыре недели назад? – перебил ее Килсип.

– Откуда мне знать? – ответила Старьевщица угрюмо. – Я ж не убивала ее. Это все бренди, пила без остановки, будь она проклята.

– Вы помните ту ночь, когда она умерла?

– Нет, – честно ответила старуха. – Пьяна была, абсолютно, беспросветно пьяна, господи помилуй.

– Вы всегда пьяны, – заметил сыщик.

– Ну и что? – возмутилась женщина, схватив бутылку. – Вам-то что до этого? Да, я пьяница. Я всегда пью. Была пьяна вчера, позавчера и собираюсь напиться сегодня. – Бросив выразительный взгляд на бутылку, она продолжила: – И завтра, и так будет всегда, пока я не сыграю в ящик.

Калтон содрогнулся, настолько ее голос был полон злобы и ненависти, но детектив, в свою очередь, лишь пожал плечами.

– Тем хуже для вас, – только и сказал он. – Вспомните, в ту ночь, когда умерла так называемая «Королева», сюда приходил джентльмен?

– Говорит, что да, – ответила Старьевщица. – Но, видит бог, я ни черта не знаю, была пьяна.

– Кто говорит? «Королева»?

– Нет, внучка моя, Сал. «Королева» послала ее за джентльменом. Хотела, чтобы он увидел свою работу, полагаю, будь он проклят. И девчонка стащила бумагу у меня из коробки, – пропищала гадалка с негодованием. – Стащила, когда я была слишком пьяна, чтобы остановить ее.

Следователь бросил взгляд на Калтона, который кивнул ему в ответ с благодарным выражением лица. Они были правы: бумага украдена с виллы в Тураке.

– Вы не видели джентльмена, который пришел? – спросил Килсип, снова повернувшись к старой ведьме.

– Да нет же, чтоб вас! – ответила она. – Он пришел около половины второго утра, вы же не думаете, что я не смыкаю глаз всю ночь напролет?

– Половина второго, – повторил адвокат. – Как раз. Это точное время?

– Провались я на этом месте, если это не так, – подтвердила Старьевщица. – Внучка может подтвердить.

– Где она? – грубо спросил Килсип.

На этом старуха откинула голову и застонала.

– Она бросила меня, – выдавила она, стуча ногами по полу. – Ушла и бросила свою бабку, присоединилась к Армии спасения, чтоб они провалились!

В этот момент больная на койке снова завыла:

В лесу цветы давно сошли…[30]

– Придержи язык! – закричала Старьевщица, встав и подбежав к кровати. – Я придушу тебя, слышишь? Ты хочешь, чтобы я убила тебя, для того и поешь свои песенки про смерть?

В это время детектив скоро переговаривался с мистером Калтоном.

– Единственный человек, способный доказать, что мистер Фицджеральд был здесь между часом и двумя ночи, – торопливо начал он, – это Сал Роулинз, так как все остальные либо спали, либо были пьяны. Поскольку она теперь в Армии спасения, я с самого утра отправлюсь в их казармы и найду ее.

– Я надеюсь, у вас получится, – ответил Дункан, глубоко вздохнув. – Человеческая жизнь зависит от ее показаний.

Они собрались уходить, и Калтон дал гадалке несколько серебряных монет, которые она тут же схватила мертвой хваткой.

– Вы пропьете их, – уточнил адвокат, отойдя от нее подальше.

– Скорее всего, – согласилась старая ведьма, мерзко улыбнувшись и спрятав деньги у себя в подоле. – На мне публичный дом, и выпивка – моя единственная радость в жизни.

Вид денег возымел должный эффект, и она держала посетителям свечу, чтобы те могли спуститься без риска разбить голову. Когда сыщик с адвокатом наконец сошли на первый этаж, свет пропал, и сверху снова послышалось пение больной, но теперь это уже была «Последняя роза лета»[31].

Уличная дверь была открыта, и, на ощупь пройдя по темному коридору с прогнившими досками, они все-таки вышли на улицу.

– Слава богу, – вздохнул Калтон, снимая шляпу. – Слава богу, мы вышли целыми из этого притона!

– В любом случае наше приключение случилось не зря, – заметил детектив, когда они пошли по улице. – Мы выяснили, где был мистер Фицджеральд в ночь убийства, значит, он в безопасности.

– Это зависит от Сал Роулинз, – угрюмо возразил Дункан. – Но сейчас давайте выпьем по стакану бренди, а то мне не по себе от такого визита.

Глава 16

Пропавшая

На следующий день Килсип зашел в офис к Калтону, который с нетерпением ждал его. Лицо детектива было мрачным, и адвокат не смог обнадежить его.

– Ну! – нетерпеливо начал он, когда Килсип закрыл дверь и присел. – Где она?

– Именно это я и хочу выяснить, – спокойно ответил следователь. – Я пошел в штаб-квартиру Армии спасения и навел справки о ней. Оказалось, что она была членом этой организации около недели, а потом устала и сбежала со своим дружком в Сидней. Она продолжила свой разгульный образ жизни, но, видимо, дружку она надоела, и последнее, что о ней слышали, – что она связалась с каким-то китайцем в тамошних трущобах. Я тут же отправил туда телеграмму и получил ответ, что полиции не известно ни о какой Сал Роулинз, но они пообещали навести справки и дать мне знать, если будут какие-то результаты.

– Ага! Конечно, она поменяла имя, – задумчиво сказал Калтон, почесав подбородок. – Интересно почему?

– Чтобы увильнуть от Армии спасения, полагаю, – пояснил Килсип. – Блудной овечке не хочется быть загнанной обратно.

– А когда она присоединилась к Армии?

– На следующий же день после убийства.

– Очень неожиданный шаг.

– Да, но она сказала, что смерть той женщины в четверг так поразила ее, что она сразу же отправилась в Армию, чтобы быть ближе к религии.

– Это все испуг, я уверен, – сухо заметил Дункан. – Я встречал огромное количество примеров такого преображения, и, как правило, это не длится долго. «В тревогу – мы к богу, а после тревоги – забыли о боге». Она привлекательная?

– Так себе, кажется, – ответил Килсип, пожимая плечами. – Совсем неграмотная, не умеет ни писать, ни читать.

– Это объясняет, почему она сама не позвала Фицджеральда – она не знала, за кем ее послали, и не могла прочесть его имя на письме. Тем не менее, если полиция не может найти ее, мы можем поместить объявление в газету о награде и развесить такие же объявления на улице. Мы должны найти ее. Жизнь Брайана Фицджеральда висит на волоске, и его единственный шанс – это Сал Роулинз.

– Да, – согласился сыщик, потирая руки. – Даже если мистер Фицджеральд признает, что был у Старьевщицы в ту ночь, ей придется доказать, что он был там, ведь никто больше его не видел.

– Вы уверены?

– Насколько это возможно в такой ситуации. Было поздно, когда он пришел, и все уже спали, кроме умирающей женщины и Сал. И поскольку первая мертва, остается только вторая, и лишь она может доказать, что он был там в момент убийства.

– А Старьевщица?

– Была пьяна, как сама и призналась. Она думала, что если кто-то и заходил, то это был другой джентльмен.

– Другой? – повторил Калтон неуверенным голосом. – Какой другой?

– Оливер Уайт.

Дункан, пораженный, поднялся на ноги.

– Оливер Уайт? – произнес он, как только к нему вернулся дар речи. – Он часто ходил туда?

Килсип устроился в кресле поудобнее и наклонился вперед, внимательно посмотрев в глаза Калтону.

– Послушайте, сэр, – начал он низким, проникновенным голосом, – в этом деле много непростых аспектов, и на самом деле чем дальше мы заходим в расследовании, тем запутаннее оно кажется. Я сходил к Старьевщице этим утром, и она сказала мне, что Уайт приходил к «Королеве» несколько раз, пока она была больна, и что он, кажется, был хорошо с ней знаком.

– Но какого черта ее зовут «Королевой»? – раздраженно поинтересовался адвокат. – Кажется, она является причиной всего произошедшего, куда ни глянь, все ведет к ней.

– Я почти ничего не знаю о ней, – ответил Килсип, – кроме того, что она была привлекательной женщиной, ей было около сорока девяти лет, и она приехала из Англии в Сидней несколько месяцев назад… А вот как она попала к Старьевщице, я не понимаю, хотя и пытался выяснить у старой карги. Но та молчит в тряпочку, и мне кажется, ей известно больше об умершей женщине, чем она нам говорит.

– Но что такое она могла сказать Фицджеральду, чтобы он повел себя так глупо? Незнакомка, приехавшая из Англии и умершая в мельбурнских трущобах, едва ли могла знать что-либо о мисс Фретлби.

– Если только мисс Фретлби не была тайно замужем за Уайтом, – предположил сыщик, – а «Королева» знала об этом.

– Не может быть, – отклонил предположение Калтон. – Она же ненавидела его и любила Фицджеральда, и, кроме того, с какой стати ей выходить замуж тайно и доверить это какой-то женщине из низов Мельбурна? Когда-то ее отец хотел, чтобы они с Уайтом поженились, но она наотрез отказывалась, и он в итоге сдался и дал согласие на ее помолвку с Фицджеральдом.

– А Уайт?

– У него была ссора с мистером Фретлби, и он, разъяренный, покинул их дом. В ту же ночь его убили из-за каких-то бумаг, которые были у него при себе.

– Ну, это просто догадка Горби, – сказал Килсип саркастичным тоном.

– Мне это тоже кажется возможным, – твердо пояснил Калтон. – У Уайта были какие-то ценные бумаги, которые он всегда носил с собой. Умершая женщина, видимо, сказала Фицджеральду, что бумаги всегда у него при себе – я сделал такой вывод на основе его случайно брошенной фразы.

Килсип выглядел озадаченным.

– Должен признаться, все очень запутанно, – сказал он наконец, – но если бы только мистер Фицджеральд заговорил, все бы прояснилось.

– Все о чем – о человеке, убившем Уайта?

– Что ж, если это ему неизвестно, он мог хотя бы подсказать нам мотив для убийства.

– Возможно, – ответил Калтон, – но это бесполезно. Фицджеральд по той или иной причине, очевидно, решил ничего не рассказывать, поэтому наша единственная надежда – найти девчонку.

– Если она еще в Австралии, можете быть уверены, сэр, мы ее найдем, – твердо ответил Килсип, уже готовый уйти. – Мир теснее, чем вам кажется.

Но если Сал Роулинз и была в Австралии, то она точно находилась в какой-то очень отдаленной части страны. Все попытки найти ее были безуспешны. Вопрос о том, жива она или нет, оставался открытым: казалось, что она просто испарилась. Последний раз ее видели в Сиднее с китайцем, которого она потом оставила, и с тех пор о ней ничего не было известно. Во всех газетах, австралийских и новозеландских, объявления обещали большую награду за информацию о ее местонахождении, но на них никто не откликался. А поскольку сама Сал не умела читать, ей вряд ли было известно об этих объявлениях, и если, как предположил Калтон, она сменила имя, никто не стал бы ей о них рассказывать. Едва ли девушка могла услышать о них где-то случайно, иначе она бы сама уже объявилась. Если она бы вернулась в Мельбурн, она бы, безусловно, пошла к своей бабке – у нее не было причин поступать иначе. Поэтому Килсип приглядывал за домом миссис Роулинз, к ее большому недовольству, ведь, как истинная англичанка, она противилась любой слежке.

– Будь он проклят! – хрипела она за вечерней выпивкой какой-то старой карге, не менее злобной и сморщенной, чем она сама. – Почему бы ему не пойти к себе домой, не оставить меня в покое и не перестать бродить повсюду и совать нос в чужие дела, отвлекая людей от зарабатывания куска хлеба и от выпивки по вечерам?

– Что ему надо? – спросила ее подруга, потирая свои старые скрипящие колени.

– Надо? Он хочет, чтобы ему перерезали глотку, – сказала Старьевщица. – Что я с радостью и сделала бы как-нибудь ночью, пока он бродит возле нас, как будто тут преступник на преступнике. Он может раздобыть информацию, пока здесь ошивается, – но я знаю кое-что, что ему неизвестно, черт его возьми!

Она безумно засмеялась, а ее приятельница воспользовалась случаем выпить побольше джина, пока гадалка выговаривалась. Старьевщица заметила это и схватила несчастное создание за волосы, после чего, несмотря на увядающие силы, ударила подругу головой об стену.

– Я еще покажу тебе, – простонала пострадавшая, ковыляя так быстро, как могла. – Вот увидишь!

– Пошла к черту! – прокричала Старьевщица безразличным голосом, наливая себе еще выпивки. – Еще раз увижу тебя здесь покушающейся на мою выпивку, дьявол тебя забери, я перережу тебе горло!

Гостья что-то невнятно простонала, услышав это любезное приглашение, и поковыляла из комнаты еще быстрее, оставляя разъяренную гадалку наедине с ее прелестью.

К тому времени Калтон виделся с Брайаном уже несколько раз и перебрал все аргументы, какие мог придумать, чтобы тот ему все рассказал, но заключенный либо сохранял полное молчание, либо просто отвечал:

– Это разобьет ей сердце.

После долгих расспросов он признался адвокату, что был у Старьевщицы в ночь убийства. После того как он бросил Уайта на углу церкви, как показал и возница Ройстон, он пошел по Рассел-стрит и встретил Сал Роулинз рядом с гостиницей «Единорог». Та отвела его к Старьевщице, где он увидел умирающую женщину, рассказавшую ему нечто такое, о чем он не мог сказать вслух.

– Что ж, – сказал Калтон, выслушав это признание, – ты бы мог сильно облегчить нам дело, если бы признался в этом раньше, при этом сохранив свой секрет. Если бы ты так и сделал, мы бы могли застать Сал Роулинз, прежде чем она покинула Мельбурн, но теперь одному богу известно, найдем мы ее или нет.

Брайан не ответил: казалось, что он едва ли думает о том, что говорит ему адвокат, но в тот момент, когда Калтон собрался уходить, он спросил:

– Как Мадж?

– А сам-то ты как думаешь? – не выдержал Дункан. – Она очень плоха, и все из-за беспокойства за тебя.

– Моя дорогая! Бедняжка! – закричал Фицджеральд внезапно, обхватив руками голову. – Я сделал это, только чтобы спасти тебя!

Калтон подошел к нему и положил руку на плечо.

– Мой дорогой друг, – мрачно произнес он, – доверие между адвокатом и клиентом должно быть таким же, как между священником и грешником. Ты должен рассказать мне свой секрет.

– Нет, – стоял на своем Брайан, – я никогда не повторю то, что та карга сказала мне. Я не сказал раньше, когда от этого зависела моя жизнь, поэтому едва ли расскажу сейчас, когда это ничего уже не изменит.

– Я никогда больше не спрошу тебя об этом, – сказал Калтон раздраженно, подходя к двери. – Что же касается обвинения в убийстве, то если я смогу найти ту девчонку, ты в безопасности.

Когда адвокат вышел из тюрьмы, он направился в офис к Килсипу, чтобы узнать, есть ли новости о Сал Роулинз, но, как обычно, ничего нового не выяснилось.

– Точно бороться с самой судьбой, – грустно заметил он, уходя. – Его жизнь зависит от чистой случайности.

Суд был назначен на сентябрь, и, конечно, напряжение в Мельбурне нагнеталось с приближением этого срока. Можно представить, как велико было разочарование, когда выяснилось, что адвокат подсудимого попросил об отсрочке судебного процесса на основании того, что важный свидетель еще не найден.

Глава 17

Суд

Несмотря на крайнюю бдительность полиции и объявления о награде, которые были поданы Калтоном от лица обвиняемого и мисс Фретлби, разыскиваемая Сал Роулинз так и не была найдена. Отец Мадж поддерживал самые дружелюбные отношения с Брайаном на протяжении всего разбирательства. Он отказывался верить, что тот виновен, и когда Дункан рассказал ему о возможности обеспечить алиби с помощью Сал Роулинз, он немедленно предложил щедрую награду, которой было достаточно, чтобы каждый человек, имеющий хоть минуту свободного времени, принялся бы за поиски пропавшего свидетеля.

По всей Австралии и Новой Зеландии гремело до крайности плебейское имя Сал Роулинз, все газеты пестрели объявлениями о награде, и объявления с красным шрифтом разошлись по всем железнодорожным станциям, составив компанию яичному порошку и пиву. Сал стала знаменитой, сама того не ведая, если, конечно, не держалась в тени намеренно, что было очень маловероятно, ведь у нее не было никаких причин для этого. Если девушка еще была жива, она не могла не увидеть объявлений или газет, и хотя она не умела читать, должна была услышать что-нибудь в разговорах, которые велись по всей Австралии. Несмотря на все это, мисс Роулинз так и не была найдена, и адвокат Брайана в отчаянии начал думать, что она умерла. Но Мадж, хотя смелость и начинала временами подводить ее, не сдавалась.

– Господь не позволит, чтобы закон убил невинного человека, – заявляла она.

Мистер Калтон, которому она это говорила, сомнительно мотал головой.

– Господь уже допускал подобное в прошлом, – мягко возражал он, – а мы можем судить о будущем только по нашему прошлому.

Наконец долгожданный день судебного разбирательства настал. Дункан сидел в офисе, проверяя свое краткое изложение дела, когда вошел стряпчий, который доложил, что мистер и мисс Фретлби желают увидеть его. Когда они появились, адвокат заметил, что миллионер выглядел изнуренным и нездоровым, а выражение его лица было взволнованным.

– Моя дочь, Калтон, – сказал он, когда они поздоровались, – хочет присутствовать в суде по делу Фицджеральда, и я никак не могу переубедить ее.

Дункан повернулся и удивленно посмотрел на девушку.

– Да, – ответила она, уверенно встретив его взгляд, хотя лицо ее было очень бледным, – я должна быть там. Я сойду с ума от волнения, если не буду знать, как продвигается судебное разбирательство.

– Но подумайте о том, сколько нежелательного внимания вы привлечете к себе, – начал адвокат.

– Никто не узнает меня, – спокойно объяснила Мадж, – мой наряд очень прост, и я надену эту вуаль. – Достав вуаль из кармана, она подошла к маленькому зеркалу, висевшему на стене, и нацепила ее. Калтон в замешательстве посмотрел на мистера Фретлби.

– Боюсь, вам придется согласиться, – сказал юрист.

– Что ж, – ответил Марк, и на его лице проскользнуло раздражение, – я оставляю ее под вашим присмотром.

– А вы?

– Я не пойду, – ответил Фретлби, быстро надевая шляпу. – Я не собираюсь смотреть на человека, который сидел со мной за одним столом, а теперь на скамье подсудимых, как бы я ни сочувствовал ему. Всего хорошего. – И, кивнув, он вышел. Когда дверь закрылась, Мадж сжала руку Дункана.

– Есть ли хоть какая-то надежда? – прошептала она, глядя на него через черную вуаль.

– Только на удачу, – ответил Калтон, складывая свои документы в сумку. – Мы сделали все, что могли, чтобы найти эту девушку, но все безрезультатно. Если она не объявится в последний момент, боюсь, Брайан Фицджеральд обречен.

Мисс Фретлби упала на колени со сдавленным криком.

– О Боже милостивый, – заплакала она, сложив руки в молитве, – спаси его! Спаси моего возлюбленного, не дай ему умереть за преступление другого человека, Боже…

Она закрыла лицо руками и зарыдала. Адвокат нежно прикоснулся к ее плечу.

– Пойдемте, – тихо сказал он. – Сохраняйте мужество, и, возможно, мы спасем его. Самый темный час, как говорится, перед рассветом.

Мадж вытерла слезы и последовала за юристом в кэб, который ждал их у двери. Они быстро доехали до здания суда, и Калтон посадил ее в укромное место, откуда ей будет видно скамью подсудимых, но при этом ее саму никто не увидит. Когда он собрался уходить, девушка взяла его руку.

– Скажите ему, – прошептала она дрожащим голосом, – скажите ему, что я здесь.

Дункан кивнул и поспешил подготовиться к началу процесса, в то время как Мадж внимательно осматривала судебный зал.

Он был переполнен представителями высшего света Мельбурна. Все они разговаривали приглушенными голосами. Известность подсудимого, его привлекательность, их помолвка с Мадж Фретлби, необычные обстоятельства дела – все это возбудило крайнее любопытство в обществе, и, следовательно, каждый, кто мог как-то получить пропуск в суд, был там.

Феликс Роллестон заполучил себе великолепное место рядом с прелестной мисс Фезервейт, кем так восхищался, и теперь без остановки болтал с ней.

– Все это чем-то напоминает мне Колизей, – сказал он, оглядывая всех через монокль. – Римское празднество с закланием во имя Юпитера.

– Не говорите так, это ужасно, – притворно прохныкала мисс Фезервейт. – Мы все собрались здесь из сочувствия к бедному дорогому мистеру Фицджеральду.

Находчивый Феликс, который на самом деле был намного более умен, чем люди о нем думали, улыбнулся этому истинно женскому способу скрыть свое любопытство.

– Ну да, конечно, – легко согласился он, – именно так. Осмелюсь сказать, что Ева съела яблоко только лишь потому, что не могла видеть, как столько их пропадает.

Мисс Фезервейт с сомнением взглянула на него. Она не понимала толком, шутит он или говорит серьезно. Но как только она собралась ответить ему, что считает неподобающим делать Библию предметом шуток, вошел судья, и все встали.

Когда ввели подсудимого, все дамы задрожали от волнения, а некоторым из них даже хватило ума достать театральные бинокли. Брайан заметил это и покраснел до корней волос, поскольку остро почувствовал в этот момент степень своего падения. Он был крайне гордым человеком. Попасть на скамью подсудимых, быть окруженным легкомысленными людьми, которые называли его своим другом, при этом наблюдая за ним, как за актером или диким животным, – это было выше его сил. Он был одет в черное и выглядел бледным и измученным, но все дамы в один голос заявили, что он выглядит как нельзя лучше и что они уверены в его невиновности.

Присяжные дали клятву говорить только правду, и прокурор поднялся, чтобы сказать свое вступительное слово.

Большинство из присутствующих были знакомы с фактами только лишь через газеты и разнообразные слухи, которые им удалось подслушать. Следовательно, они не знали истинной истории, что привела к аресту Фицджеральда, и все приготовились внимательно слушать.

Дамы прекратили разговоры, мужчины перестали озираться по сторонам, и во всем зале были видны лишь напряженные лица слушателей, ловивших каждое слово, слетавшее с уст прокурора. Он был не особо примечательным оратором, но излагал все четко и разборчиво, так что все слова до единого были слышны в воцарившейся мертвой тишине.

Прокурор вкратце рассказал о преступлении – просто повторяя сюжет, опубликованный в газетах, – а затем начал перечислять свидетелей со стороны обвинения.

Он вызовет хозяйку комнат, чтобы доказать, что между подсудимым и жертвой была вражда и что подсудимый за неделю до убийства приходил к жертве и угрожал убить его. Эти слова вызвали сильное волнение среди дам, и некоторые даже моментально решили, что этот ужасный человек виновен, но большинство все-таки еще отказывалось верить, что такой привлекательный молодой мужчина может быть убийцей. Затем, продолжал обвинитель, позовет свидетеля, который сможет доказать, что Уайт был пьян в ночь убийства и пошел по Рассел-стрит в направлении Коллинз-стрит. Кэбмен Ройстон может поклясться в том, что обвиняемый поймал экипаж и, отойдя на несколько минут, вернулся обратно и сел вместе с жертвой. Также он докажет, что подсудимый вышел из кэба у гимназии на Сент-Килда-роуд и что, подъехав к перекрестку, кучер обнаружил, что его пассажир мертв. Кэбмен Рэнкин докажет, что он довез подсудимого от Сент-Килда-роуд до Паулет-стрит в Восточном Мельбурне, где тот вышел. А еще будет вызвана хозяйка комнат, чтобы доказать, что подсудимый проживал на Паулет-стрит и что в ночь убийства он вернулся домой только после двух часов ночи. Также будет привлечен детектив, ведущий то дело, чтобы доказать, что найденная в кармане пальто перчатка принадлежала жертве и была на нем в ночь убийства, и доктор, который обследовал тело жертвы, докажет, что смерть была вызвана парами хлороформа. Теперь, когда вся цепочка улик целиком изложена, прокурор готов вызвать первого свидетеля, Малкольма Ройстона.

Ройстон, принеся клятву, дал такие же показания, как и на расследовании, начиная с момента, как его кэб остановили до прибытия в полицейский участок в Сент-Килда с телом мертвого Уайта. В перекрестном допросе Калтон спросил его, готов ли он поклясться, что мужчина, остановивший кэб, и мужчина, севший в него с жертвой, – это один и тот же человек.

Свидетель: Да.

Калтон: Вы уверены в этом?

Свидетель: Да, вполне уверен.

Калтон: Значит, вы утверждаете, что подсудимый – это человек, остановивший кэб?

Свидетель (сомневаясь): Я не могу поклясться в этом. У джентльмена, остановившего кэб, шляпа была надвинута на глаза, поэтому я не мог разглядеть его лицо. Но рост и телосложение одинаковы.

Калтон: Значит, вы подумали, что это он, только лишь из-за одинаковой одежды?

Свидетель: Мне не приходила в голову мысль, что это могли быть разные люди. Кроме того, он говорил так, будто действительно ушел и вернулся через несколько минут. Я сказал: «А, вы вернулись», а он ответил: «Да, я отвезу его домой» – и сел в мой кэб.

Калтон: Вы не заметили разницы в его голосе?

Свидетель: Нет, не считая того, что сначала он говорил громким голосом, а вернувшись, говорил очень тихо.

Калтон: Вы были трезвым, я полагаю?

Свидетель (с негодованием): Да, естественно, трезвым!

Калтон: Да? Вы не выпили ни капли, скажем, в отеле «Ориентал», который, кажется, находится рядом с местом, где обычно стоит ваш кэб?

Свидетель (сомневаясь): Ну, может, я и выпил один бокал.

Калтон: Может, и так, а может, и несколько бокалов.

Свидетель (угрюмо): Может, и так. Закон не запрещает утолять жажду.

Калтон: Конечно, нет, и вы, я полагаю, воспользовались отсутствием такового запрета.

Свидетель (обреченно): Да.

Калтон: И поддали?

Свидетель (смеясь): Да уж, наподдал я лошаденкам что надо.

Калтон (сурово): Вы здесь для того, чтобы давать показания, а не шутки шутить, пусть и весьма меткие. Были вы подвыпивши или нет?

Свидетель: Возможно, да.

Калтон: Значит, вы были в таком состоянии, что могли не рассмотреть человека, остановившего кэб?

Свидетель: Нет, не мог, у меня не было причин разглядывать его, я же не знал, что произойдет убийство.

Калтон: И вам не приходило в голову, что это мог быть другой человек?

Свидетель: Нет, я думал, что это был один и тот же мужчина.

На этом показания Ройстона закончились, и адвокат сел, очень недовольный невозможностью выбить из него что-то более толковое. Одно было понятно: кто-то оделся так, чтобы походить на Брайана, и говорил тихим голосом, чтобы не выдать себя. Клемент Рэнкин, следующий свидетель, подтвердил, что подсудимый сел к нему на Сент-Килда-роуд между часом и двумя часами ночи в пятницу, и он повез его на Паулет-стрит, в Восточный Мельбурн. На перекрестном допросе Калтон добился одного высказывания в пользу заключенного.

Калтон: Подсудимый, это тот же джентльмен, которого вы отвезли на Паулет-стрит?

Свидетель (уверенно): Да.

Калтон: Откуда вы это знаете? Вы видели его лицо?

Свидетель: Нет, шляпа была опущена у него на глаза, и я видел только край усов и подбородок, но он вел себя так же, как подсудимый, и его усы были такого же цвета.

Калтон: Когда вы подъехали к нему на Сент-Килда-роуд, где он был и что делал?

Свидетель: Он был рядом с гимназией, быстро шел в сторону Мельбурна и курил сигарету.

Калтон: На нем были перчатки?

Свидетель: Да, на левой руке, правая была без перчатки.

Калтон: У него были кольца на правой руке?

Свидетель: Да, большое кольцо с алмазом на указательном пальце.

Калтон: Вы уверены?

Свидетель: Да, потому что мне показалось странным, что такой джентльмен прогуливается в таком месте, а когда он заплатил мне за поездку, я увидел, как алмаз переливается в лунном свете.

Калтон: Этого достаточно.

Адвокат был доволен этой новой информацией, поскольку Фицджеральд ненавидел кольца и никогда их не носил, о чем Дункан сделал себе пометку.

Миссис Хэйблтон, хозяйка комнат, была вызвана следующей, и подтвердила, что Оливер Уайт проживал у нее почти два месяца. Он казался приличным молодым человеком, но часто приходил домой пьяным. Единственным его другом, о котором она знала, был мистер Морланд, который часто встречался с ним. Четырнадцатого июля подсудимый пришел к мистеру Уайту, и они поссорились. Хозяйка слышала, как Уайт сказал: «Она моя, ты не можешь ничего сделать с этим», а подсудимый ответил: «Я могу убить тебя, и если ты женишься на ней, я убью тебя у всех на глазах». В тот момент она не имела понятия, о какой даме шла речь. Это заявление вызвало волну недовольства в зале суда, и половина сидящих там решила, что этого уже достаточно для доказательства вины подсудимого.

Во время перекрестного допроса Калтону не удалось вытянуть из свидетельницы что-нибудь дельное, поскольку она просто повторяла одно и то же снова и снова. Следующим свидетелем была миссис Сэмпсон, которая проковыляла до трибуны в слезах и давала ответы пронзительно недовольным голосом. Она заявила, что подсудимый имел привычку приходить домой рано, но в ночь убийства пришел раньше двух часов.

Прокурор (глядя в свои заметки): Вы хотели сказать, после двух.

Свидетельница: Я уже сказала так по ошибке полицейскому, который назвался агентом по недвижимости, и практически уговорил меня заявить это, но я не повторю своей ошибки: было без пяти два, могу поклясться.

Прокурор: Вы уверены, что ваши часы показывали правильное время?

Свидетельница: Нет, но мой племянник – часовщик, и он навестил меня и починил часы в четверг вечером, а мистер Фицджеральд пришел в пятницу ночью.

Миссис Сэмпсон храбро упиралась в своем показании и покинула свидетельскую трибуну с видом победителя, а остальные ее слова не представляли особой важности в сравнении с этим. Свидетель Рэнкин, который довез подсудимого до Паулет-стрит (в чем поклялся), был вызван снова и дал показания, что было два часа, когда подсудимый вышел из его кэба на Паулет-стрит.

Прокурор: Почему вы так уверены?

Свидетель: Потому что я слышал бой часов на почтамте.

Прокурор: Эти часы слышно в Восточном Мельбурне?

Свидетель: Ночь была очень тихой, и я слышал звон часов и два удара абсолютно четко.

Это противоречие в показаниях относительно времени было веским аргументом в пользу Брайана. Если, как заявила хозяйка комнат, которая судила по кухонным часам, где выставили точное время накануне вечером, Фицджеральд пришел домой без пяти два, он никак не мог быть тем мужчиной, который вышел из кэба Рэнкина в два часа на Паулет-стрит.

Следующим свидетелем был доктор Чинстон, поклявшийся, что смерть жертвы наступила из-за паров хлороформа в большом количестве, а за ним последовал Горби, который заявил о перчатке, принадлежавшей жертве и найденной в кармане пальто подсудимого.

Роджер Морланд, близкий друг жертвы, был вызван следующим. Он заявил, что познакомился с убитым в Лондоне и проводил с ним много времени. В ночь убийства он был в отеле «Ориент» на Берк-стрит. Оливер Уайт вошел и был очень взволнован. Он был в вечернем костюме, а поверх костюма надел светлое пальто. Они выпили вместе, затем пошли в гостиницу на Рассел-стрит и там выпили еще. Оба, и свидетель, и жертва, были пьяны. Уайт снял свое светлое пальто, сказав, что ему жарко, и вскоре вышел на улицу, оставив свидетеля в баре. Его разбудил бармен, который хотел, чтобы он ушел. Морланд увидел, что Уайт оставил свое пальто, и взял его, чтобы отдать ему. Но когда он вышел на улицу, кто-то схватил пальто и убежал. Роджер попытался побежать за вором, но не смог, так как был слишком пьян. Потом он пошел домой и лег спать, поскольку ему надо было рано вставать, чтобы поехать за город утром. В перекрестном допросе выяснилось следующее:

Калтон: Когда вы вышли на улицу из гостиницы, вы видели жертву?

Свидетель: Нет, но я был очень пьян, и я бы не заметил его, если бы только он не заговорил со мной.

Калтон: Из-за чего жертва была взволнована, когда вы встретились?

Свидетель: Я не знаю, он не сказал.

Калтон: О чем вы говорили?

Свидетель: О всяком. В основном о Лондоне.

Калтон: Жертва упоминала что-нибудь о бумагах?

Свидетель (удивленно): Нет.

Калтон: Вы уверены?

Свидетель: Вполне уверен.

Калтон: Во сколько вы пришли домой?

Свидетель: Я был слишком пьян, чтобы запомнить.

На этом свидетели прокурора закончились. Было уже поздно, и слушание отложили на следующий день.

Судебный зал вскоре опустел, и Дункан, глядя в свои записи, сделал вывод, что результатом первого дня были два очка в пользу Фицджеральда. Во-первых, нестыковка времени в показаниях Рэнкина и хозяйки комнат миссис Сэмпсон. Во-вторых, показания Ройстона о кольце на пальце правой руки мужчины, убившего Уайта, в то время как подсудимый никогда не носил колец.

Конечно, такие доказательства невиновности выглядели слишком скудными перед махиной улик в пользу вины подсудимого. Мнения публики разделились: кто-то выступал в защиту узника, кто-то против него, – когда внезапное происшествие удивило оба лагеря. По всему Мельбурну вышли экстренные выпуски прессы, и новость, в них появившаяся, передавалась из уст в уста со скоростью лесного пожара: «Нашлась пропавшая свидетельница, Сал Роулинз!»

Глава 18

Сал Роулинз выкладывает все ей известное

Да, так оно и было. Роулинз появилась в последний момент, к огромному облегчению Калтона, который увидел в ней ангела, ниспосланного небесами, чтобы спасти жизнь невинного человека. Это произошло после завершения слушания. Адвокат вместе с Мадж отправился в свой офис, когда вошел клерк с телеграммой. Дункан быстро открыл ее и с немым восторгом в глазах передал мисс Фретлби.

Та, как истинная женщина, повела себя менее уравновешенно и, прочитав письмо, не сдержалась, упала на колени и принялась благодарить Бога за то, что молитвы ее были услышаны и жизнь ее возлюбленного будет спасена.

– Отведите меня к ней сейчас же! – умоляла Мадж адвоката.

Она с нетерпением ждала, когда услышит из уст самой Сал те блаженные слова, которые спасут жизнь Брайана от ужасной смерти.

– Нет, моя дорогая, – ответил Калтон твердо, но аккуратно. – Я не могу позволить себе отвезти даму в то место, где живет Сал Роулинз. Вы узнаете обо всем завтра, а пока вы должны поехать домой и хорошенько выспаться.

– А вы скажете ему? – прошептала девушка, схватив Дункана за руки.

– Немедленно, – последовал ответ. – И я увижусь с Сал Роулинз сегодня же и выслушаю все, что она может рассказать нам. Отдыхайте спокойно, моя дорогая, – добавил он, проводив мисс Фретлби до кареты, – теперь он в полной безопасности.

Брайан выслушал новость с чувством искренней благодарности, зная, что теперь его жизнь в безопасности и что ему удалось сохранить свой секрет. Это было вполне понятное чувство после неестественно жуткой жизни, начавшейся после его ареста. Когда ты молод и здоров и перед тобой лежит весь мир, мысль о надвигающейся смерти невыносима. И все же, несмотря на радость от спасения своей шеи от петли, вместе с этим был в душе Фицджеральда еще и ужас той тайны, которую умирающая женщина с таким злорадством поведала ему.

– Лучше бы она умерла молча, чем наградила меня таким горем, – вздыхал молодой человек.

Пока он измерял камеру шагами в изнурительные ночные часы, Мадж в своей комнате стояла на коленях и благодарила Бога за его милосердие, а Калтон, своего рода добрая фея для двух возлюбленных, спешил в скромное убежище миссис Роулинз, также известной как Старьевщица. Килсип был рядом с ним, и они оживленно разговаривали о судьбоносном появлении бесценного свидетеля.

– Что мне нравится, – заметил сыщик своим мягким, проникновенным тоном, – так это то, как все обернется для Горби. Он был так уверен, что Фицджеральд – преступник, а теперь, когда его выпустят, будет в ярости.

– Где же была Сал все это время? – спросил Дункан отсутствующим голосом, не слушая детектива.

– Болела, – ответил его спутник. – После того как она бросила китайца, она поехала за город, там, видимо, простудилась, упав в какую-то реку, и все обернулось воспалением мозга. Кто-то нашел ее, взял к себе и вылечил. Когда она поправилась, вернулась к бабке.

– Но почему люди, которые лечили ее, не сказали ей, что ее ищут? Они же наверняка видели газеты.

– Нет, не видели, – ответил детектив. – Они ничего не знали.

– Идиоты! – пробормотал Калтон. – Как могут люди быть такими невеждами? По всей Австралии только об этом и кричали. В любом случае они просто лишили себя денег. Так ведь?

– Полностью согласен, – сказал Килсип, – но я слышал, что она вернулась сегодня в пять утра, больше похожая на труп, чем на живого человека.

Когда они зашли в убогий, затхлый коридор, который вел к пристанищу Старьевщицы, на лестнице виднелся бледный свет. Поднимаясь, сыщик с адвокатом слышали злобный голос старухи, извергающей проклятия на своего отпрыска, и тихий голос девочки в ответ. Войдя в комнату, Калтон увидел, что больная женщина, лежавшая в углу в его прошлый визит, исчезла, а старая гадалка сидела за столом с колотой чашкой и своей любимой бутылкой чего-то крепкого. Она, видимо, собиралась провести так всю ночь, чтобы отпраздновать возвращение внучки, и поэтому начала пить рано, чтобы не терять ни минуты. Сал же сидела на сломанном стуле, устало облокотившись на стену. Она встала, увидев Дункана и детектива, и они увидели высокую стройную женщину лет двадцати пяти от роду. Мисс Роулинз неплохо выглядела, но была бледна и измождена после недавней болезни. На ней мешком висело какое-то дешевое синее платье, потертое и рваное, а на плечи была накинута старая клетчатая шаль, которую она поправила на груди, когда вошли незнакомцы. Ее бабушка, которая выглядела еще более странно и кричаще, чем обычно, поприветствовала незваных гостей пронзительным воплем и потоком избранных фразочек.

– А, это снова вы, да, – проскрипела она, раскинув свои костлявые руки, – пришли отнять девочку у бедной старой бабки, которая растила ее, заботилась о ней, когда ее мать ушла. Я еще найду на вас управу, вот увидите!

Килсип не обратил внимания на этот взрыв привычной ярости, а сразу повернулся к девушке:

– Этот джентльмен хочет поговорить с вами, – вежливо произнес он, давая ей сесть обратно на стул. Ему казалось, что молодая Роулинз была еще слишком слаба, чтобы стоять на ногах. – Просто расскажите ему то, что рассказали мне.

– О «Королеве», сэр? – спросила Сал тихим, хриплым голосом, не отводя взгляд от Калтона. – Если бы я только знала, что вы ищете меня, я бы приехала раньше.

– Где вы были? – спросил Дункан сочувственным тоном.

– Около Южного Уэльса, – ответила девушка, дрожа. – Тот тип, с которым я поехала в Сидней, бросил меня, да, бросил меня умирать, как собаку в канаве.

– Будь он проклят! – проскрипела старуха с сочувствием, сделав еще пару глотков из колотой чашки.

– Я встретила китайца, – устало продолжила ее внучка, – и жила с ним какое-то время… Это ужасно, да? – спросила она с жутким смешком, увидев отвращение на лице адвоката. – Но китаец был неплохой, они относятся к бедным девушкам несравненно лучше, чем белые парни. Они не забивают их до полусмерти, не таскают их по полу за волосы.

– Черт бы их побрал! – снова сонно проскрипела Старьевщица. – Я вырву их сердца!

– Наверное, я сошла с ума, – продолжила Сал, убрав прядь спутанных волос со лба, – потому что, когда я ушла от китайца, я шла, и шла, и шла прямо в заросли, пытаясь прийти в себя, и у меня было ощущение, что я вся горю. Я зашла в реку и вся промокла, потом сняла ботинки и легла на траву, а потом пошел дождь, и я пошла к ближайшему дому, и люди взяли меня к себе. Ах, они такие добрые! – Она начала сопеть. – Они не допрашивали меня, а дали мне еды. Я сказала им чужое имя. Я так боялась того типа, что он найдет меня. Потом я заболела и ничего не понимала несколько недель. Они сказали мне, что я была не в себе. А потом я вернулась сюда, чтобы увидеться с бабушкой.

– Черт побери, – снова произнесла старуха, но теперь уже таким нежным тоном, что это звучало как благословение.

– А те люди, которые взяли вас к себе, неужели они не рассказывали вам про убийство? – спросил Калтон.

Сал помотала головой:

– Нет, это было далеко отсюда, и они ничего не знали об этом, совсем ничего.

– А! Это все объясняет, – пояснил себе Дункан. – Ну а теперь, – подбодрил он собеседницу, – расскажите мне все, что произошло в ту ночь, когда вы привели мистера Фицджеральда, чтобы увидеться с «Королевой».

– Кто это? – озадаченно спросила девушка.

– Мистер Фицджеральд, джентльмен, которому вы принесли письмо в Мельбурнский клуб.

– А, он, – поняла Сал. – Я никогда раньше не слышала его имени.

Калтон понимающе кивнул.

– Я знаю, что вы не слышали, – сказал он, – поэтому вы не увиделись с ним в клубе.

– Это она не сказала мне его имя, – ответила мисс Роулинз, кивнув в сторону кровати.

– Тогда кого же она попросила вас привести? – непонимающе спросил адвокат.

– Никого, – ответила девушка. – В том-то и дело. В ту ночь она была очень больна, и я сидела у ее кровати, пока бабушка спала.

– Я была пьяна, – вмешалась бабка, – не врите тут, я была чертовски пьяна.

– И она сказала мне, – продолжила ее внучка, не замечая ее слов, – «принеси мне бумагу и листочек, и я напишу записку ему, я напишу». Так я и сделала, вытащив листок из бабушкиной коробки.

– Украла его, черт тебя побери, – проскрипела старая карга, угрожая кулаком.

– Попридержи язык, – сказал ей Килсип надменно.

Старьевщица разразилась потоком брани и, перебрав все ругательства, какие знала, наконец замолчала.

– Она что-то написала на нем, – продолжила Сал, – и попросила меня отнести это в Мельбурнский клуб и отдать ему. Я спросила, кому ему, а она ответила, что это написано на бумажке и чтобы я не задавала глупых вопросов, чтобы не выслушивать ложь. Я должна была просто отнести письмо в клуб и подождать его на углу Берк-стрит и Рассел-стрит. Я вышла и пошла в клуб, и потом он появился и сказал: «Отведи меня к ней», и я отвела его.

– Каким был этот джентльмен?

– О, очень привлекательным, – ответила Роулинз. – Очень высоким, со светлыми волосами и усами. На нем был вечерний костюм, и пальто, и шляпа с мягкими полями.

– Это точно Фицджеральд, – пробормотал Калтон. – И что он сделал, когда пришел?

– Он пошел прямо к ней, и она сказала: «Вы – это он?» – и он сказал: «Да». Потом она спросила: «Вы знаете, что я собираюсь рассказать вам?» – и он сказал: «Нет». Потом она сказала: «Это о ней», а он сказал, побледнев: «Как вы смеете произносить ее имя в этом убогом месте?» – и она закричала: «Выведите эту девчонку, и я расскажу вам!» – и тогда он взял меня за руку и сказал: «Иди отсюда», и я ушла, вот все, что я знаю.

– И сколько он пробыл с ней? – спросил Калтон, слушая девушку очень внимательно.

– Около получаса, – ответила Сал. – Я отвела его обратно на Рассел-стрит без двадцати два, потому что посмотрела на часы на здании почты, и он дал мне соверен, а потом пошел по улице как ни в чем не бывало.

– Ему понадобилось около двадцати минут, чтобы дойти до Мельбурна, – сказал адвокат сам себе, – поэтому он, видимо, вернулся как раз в то время, которое назвала миссис Сэмпсон. Он был все то время с «Королевой», полагаю? – спросил он, внимательно глядя на мисс Роулинз.

– Я была у двери, – ответила та, – и он не мог пройти так, чтобы я не увидела его.

– Хорошо, – сказал Калтон, кивая Килсипу, – никаких сложностей с алиби теперь не будет. Но мне интересно, – добавил он, повернувшись к Сал, – о чем они разговаривали?

– Я не знаю, – ответила девушка. – Я была у двери, а они говорили тихо, я не слышала их. Потом я услышала его возглас «Боже мой, это ужасно!» и ее жуткий смех, а потом он вышел ко мне и сказал сам не свой: «Выведи меня из этого ада!» – и я повела его.

– Что было, когда вы вернулись?

– Она была мертва.

– Мертва?

– Совершенно, как гвоздь, – радостно добавила Сал.

– Ага, и я сама не знала, что была в комнате с трупом! – завопила Старьевщица, вставая. – Черт ее побери, она постоянно делала все назло!

– Откуда вы знаете? – резко спросил Калтон, собравшись уходить.

– Я знала ее подольше вашего, – прохрипела старуха, злобно глядя на адвоката, – и я знаю, что вы хотите выяснить, но не надо, не надо.

Дункан отвернулся от нее, пожав плечами.

– Вы явитесь в суд завтра с мистером Килсипом, – сказал он Сал, – и расскажете то, что только что рассказали мне.

– Это все чистая правда, ей-богу! – искренне заметила девушка. – Он был здесь все это время.

Калтон подошел к двери вместе с детективом, когда Старьевщица встала.

– А где деньги за то, что я нашла ее? – проверещала она, тыкая пальцем в свою внучку.

– Ну, учитывая то, что девушка сама сюда явилась, – сухо заметил Дункан, – деньги останутся в банке.

– И меня лишат моего законного заработка, так? – застонала старая карга. – Черт вас подери, я еще найду на вас управу и засажу вас в тюрьму!

– Ты сама туда попадешь, если будешь продолжать в том же духе, – ответил Килсип мягким, вкрадчивым тоном.

– Ага, конечно! – прокричала Старьевщица, впившись в него пальцами. – Какое мне дело до вашей тюрьмы? Разве я не была уже там? И разве я не вышла оттуда? Я переживу любую тюрягу, так и знайте.

И старая ведьма, в доказательство своим словам, протанцевала что-то вроде враждебного танца перед Калтоном, тыкая в него пальцами и осыпая его проклятьями. Ее белые волосы развевались в такт диким телодвижениям, и в сочетании с ее кричащей внешностью и бледным огнем свечи она представляла собой жуткое зрелище.

Дункан вспомнил сказки о женщинах Парижа во время революции и о том, как они танцевали под «Карманьолу»[32]. Старьевщица пришлась бы как раз кстати в том море крови и бесконечной жестокости, подумал он. Они молча вышли из комнаты, когда с заключительным проклятьем старая гадалка опустилась, измученная, на пол и потянулась за джином.

Глава 19

Вердикт присяжных

На следующее утро зал суда был снова переполнен, и еще толпы людей остались снаружи, так как не смогли пробраться внутрь. Новость о том, что Сал Роулинз, единственный свидетель, который мог доказать невиновность подсудимого, была найдена и появится в суде, разлетелась по городу мгновенно, и многие сочувствующие друзья и знакомые, появившиеся внезапно со всех сторон, как грибы после дождя, были уверены, что он будет оправдан. Конечно, немало было и осторожных людей, которые дожидались вердикта присяжных, прежде чем озвучить свое мнение, и таких, кто все еще верил в виновность Фицджеральда. Набожные священники наспех проповедовали о Божьем персте и о невозможности страдания для невинных, считая тем самым цыплят раньше осени, ведь сам вердикт еще не был вынесен. Феликс Роллестон проснулся знаменитым. Только лишь из сострадания и чувства противоречия он заявил о своей вере в невиновность Брайана и теперь с удивлением обнаружил, что весьма велика вероятность того, что он оказался прав. Он выслушал столько похвал со всех сторон за его проницательность, что вскоре сам начал думать, что верил в невиновность Фицджеральда с самого начала по разумному размышлению, а не из желания отличиться от остальных. В конце концов Феликс Роллестон стал не первым и не единственным, кто, внезапно обнаружив, что он знаменит, сам начал верить, что достоин этого. Тем не менее он был умным человеком и, находясь на пике славы, решил ухватиться за представившуюся возможность и сделать предложение мисс Фезервейт, которая, после некоторых сомнений, согласилась обременить его собой и своими тысячами приданого. Она посчитала, что ее будущий муж имеет незаурядный интеллект, раз так давно пришел к выводу, к которому весь остальной Мельбурн только начинает подходить, и поэтому решила, что, как только она получит супружеские права, Феликс, как Стрефон в «Иоланте»[33], пойдет в парламент и с ее деньгами и его умом она однажды сможет стать женой премьер-министра. Мистер Роллестон понятия не имел о политическом будущем, приготовленном для него, и спокойно сидел в зале суда, обсуждая дело Брайана.

– Так и знал, что он невиновен, веришь? – сказал он с довольной улыбкой. – Фицджеральд слишком хорош собой, и вообще это не тот человек, чтобы совершить убийство.

В это время священник, услышав слова Феликса, поспешил не согласиться с ним и начал проповедь, чтобы доказать, что привлекательная внешность и преступление тесно связаны, ведь Иуда и Нерон были красивыми мужчинами.

– Боже, – сказал Калтон, когда услышал эти нравоучения, – если эта теория правдива, каким же добродетельным должен быть этот священник!

Замечание по поводу внешности проповедника было несправедливым, поскольку он выглядел очень недурно. Однако Дункан был одним из тех язвительных людей, которые скорее потеряют друга, чем оставят колкость при себе.

Когда привели подсудимого, по всему залу пронесся сочувственный шепот, таким больным и измученным он выглядел. А Калтон был в замешательстве из-за выражения его лица, так оно было не похоже на лицо человека, чья жизнь была спасена или, если быть точным, вот-вот будет спасена, ведь вердикт еще не был вынесен.

«Ты знаешь, кто украл те бумаги, – подумал адвокат, глядя на Фицджеральда, – и этот же человек убил Уайта».

Вошел судья, и судебное заседание объявили открытым. Дункан встал, чтобы начать свою речь, и в нескольких словах описал линию защиты, которой он собирался придерживаться.

Сначала он вызовет Альберта Денди, часовщика, который докажет, что в четверг вечером, в восемь часов, он заходил в дом, где жил подсудимый, пока хозяйка отсутствовала, и отладил часы. Потом вызовет Феликса Роллестона, друга подсудимого, который скажет, что подсудимый не имеет привычки носить кольца и даже, наоборот, ненавидит этот обычай. Себастьян Браун, дворецкий в Мельбурнском клубе, будет вызван, чтобы доказать, что в четверг ночью письмо было доставлено подсудимому около часа ночи. Также будет вызвана Сал Роулинз, которая докажет, что сама отдала записку Себастьяну Брауну для подсудимого в Мельбурнском клубе без четверти полночь и что около часа ночи она отвела подсудимого в трущобы за Берк-стрит, где он и находился между часом и двумя часами ночи в пятницу, в то время, когда было совершено убийство. Таков ход его защиты. Вызывается Альберт Денди.

Денди, произнеся клятву, заявил:

– Я часовщик, и у меня свое дело в Фицрое. Я помню четверг, двадцать шестое июля. В тот вечер я зашел на Паулет-стрит в Восточном Мельбурне, чтобы увидеться с тетей, которая является хозяйкой комнат, где проживал подсудимый. Ее не было дома, когда я пришел, и я подождал ее на кухне. Я посмотрел на кухонные часы, чтобы понять, не слишком ли поздно я пришел, а потом на свои часы и обнаружил, что часы спешат на десять минут, поэтому я перевел их на правильное время.

Калтон: Во сколько вы перевели часы?

Свидетель: Около восьми.

Калтон: Возможно ли, что между этим временем и двумя часами ночи часы снова начали спешить?

Свидетель: Нет, это невозможно.

Калтон: А могут ли они начать спешить вообще?

Свидетель: Точно не за такое короткое время.

Калтон: Вы виделись со своей тетей в тот вечер?

Свидетель: Да, я дождался ее.

Калтон: И вы сказали ей, что наладили часы?

Свидетель: Нет, я забыл об этом.

Калтон: Значит, она все еще считала, что они спешат на десять минут?

Свидетель: Полагаю, что да.

После Денди был вызван Феликс Роллестон, и он заявил следующее:

– Я близкий друг подсудимого. Я знаю его уже пять или шесть лет и никогда не видел, чтобы он носил кольца. Он часто повторял мне, что не любит кольца и никогда не станет носить их.

Ход допроса:

Прокурор: Вы никогда не видели, чтобы подсудимый носил кольцо с бриллиантом?

Свидетель: Нет, никогда.

Прокурор: Вы видели когда-нибудь подобное кольцо у него дома?

Свидетель: Нет, я знаю, что он покупал кольца для дамы, но никогда не видел, что у него было хоть одно мужское кольцо.

Прокурор: Даже с печаткой?

Свидетель: Даже с печаткой.

Сал Роулинз была вызвана в свидетельскую трибуну и после клятвы рассказала:

– Я знаю подсудимого. Я принесла письмо, адресованное ему в Мельбурнский клуб, без четверти полночь в четверг, двадцать шестого июля. Я не знала его имени. Он встретил меня, когда было около часа ночи, на углу Рассел– и Берк-стрит, где мне сказали ждать его. Я отвела его к своей бабушке, за Берк-стрит. Там лежала умирающая женщина, которая и посылала за ним. Он вошел к ней и находился с ней около двадцати минут, а потом я отвела его обратно на угол Берк– и Рассел-стрит. Я слышала, как часы пробили три четверти, когда он ушел от меня.

Прокурор: Вы уверены, что подсудимый – это тот человек, которого вы встретили в ту ночь?

Свидетельница: Уверена.

Прокурор: И он встретил вас около часа ночи?

Свидетельница: Да, было где-то пять минут второго – я слышала, как часы пробили час, как раз перед тем, как он подошел, а когда я оставила его, было где-то без двадцати пяти два, потому что я десять минут шла домой, и когда подошла к двери, часы пробили три четверти.

Прокурор: Откуда вы знаете, что было именно без двадцати пяти два, когда он ушел от вас?

Свидетельница: Потому что я видела часы – мы разошлись на углу Рассел-стрит, и мне оттуда были видны часы на здании почты. А когда я дошла до Сванстон-стрит, я посмотрела на здание ратуши, и там было именно это время.

Прокурор: И все это время вы не выпускали подсудимого из виду?

Свидетельница: Да, он был за дверью комнаты, а я сидела снаружи, и когда он вышел, он наткнулся на меня.

Прокурор: Вы спали?

Свидетельница: Я не сомкнула глаз.

Затем Калтон обратился к Себастьяну Брауну. Тот заявил:

– Я знаю подсудимого. Он член Мельбурнскго клуба, в котором я дворецкий. Я помню четверг, двадцать шестое июля. В тот вечер предыдущая свидетельница пришла с письмом для подсудимого. Это было около без пятнадцати двенадцать. Она передала его мне и ушла. Я передал его мистеру Фицджеральду. Он ушел из клуба где-то без десяти час.

На этом свидетели со стороны защиты закончились, и после того, как прокурор закончил свою речь, в которой он подчеркнул, что против подсудимого есть веские улики, Калтон приготовился обратиться к присяжным. Он хорошо выступал с речью и всегда предоставлял великолепную защиту. Ни один момент не ускользал от него, и его прекрасное выступление в защиту Брайана до сих пор помнят и обсуждают среди адвокатов.

Дункан начал с живого описания обстоятельств убийства – встречи убийцы и жертвы на Коллинз-стрит, кэб до Сент-Килда, выход из кэба после совершения преступления и то, как убийца отвел от себя след.

Представив эту цепочку присяжным в реалистичной манере, адвокат подчеркнул, что улики, предоставленные обвинителями, являются лишь косвенными и что им даже не удалось сопоставить подсудимого на скамье с человеком, который сел в кэб. Предположение о том, что подсудимый и мужчина в светлом пальто – это один и тот же человек, основано лишь на показаниях кэбмена Ройстона, который хотя и не был сильно пьян, как он сам признался, но все же был не в состоянии отличить человека, остановившего кэб, от человека, севшего в него. Убийство было совершено с помощью хлороформа, следовательно, если подсудимый виновен, то он должен был купить хлороформ в каком-то магазине или взять его у друзей. Но, при всем уважении, обвинение не выдвинуло никаких доказательств, объясняющих, где и как был раздобыт хлороформ. Что же касается перчатки, принадлежавшей жертве, то подсудимый просто поднял ее с земли в тот момент, когда встретил Уайта, когда тот лежал пьяный у гимназии. Конечно, нет никаких доказательств, что подсудимый поднял ее до того, как жертва села в кэб, но, с другой стороны, нет доказательств и тому, что она была поднята в кэбе. Было более вероятно, что перчатка, тем более белая, будет поднята при свете фонаря, нежели в темноте кэба, где мало места и слишком темно, так как шторки опущены. Кэбмен Ройстон поклялся, что человек, вышедший на Сент-Килда-роуд, носил кольцо с бриллиантом на указательном пальце правой руки, и кэбмен Рэнкин поклялся в том же самом о человеке, который вышел на Паулет-стрит. Против этого есть показания самого близкого друга Брайана Фицджеральда, того, который виделся с ним почти каждый день последние пять лет, и он поклялся, что подсудимый не имеет привычки носить кольца.

Кэбмен Рэнкин также поклялся, что мужчина, севший в кэб на Сент-Килда-роуд, вышел на Паулет-стрит, в Восточном Мельбурне, в два часа ночи в пятницу, так как он слышал бой часов на здании почты, в то время как хозяйка комнат утверждает, что мистер Фицджеральд пришел домой без пяти два, и это утверждение подкреплено словами часовщика Денди. Миссис Сэмпсон видела, как стрелка часов указывала на без пяти два, и, думая, что они отстают на десять минут, сказала детективу, что подсудимый вернулся домой не раньше пяти минут третьего. Этого времени как раз было бы достаточно тому мужчине, что вышел из кэба (предполагалось, что это был подсудимый), чтобы дойти до дома. Но показания Денди, часовщика, ясно давали понять, что он настроил часы на правильное время около восьми вечера в четверг, и невозможно, чтобы часы снова сбились на десять минут в ночь пятницы, следовательно, время – без пяти два – увиденное хозяйкой, было правильным, и подсудимый был дома пятью минутами раньше, чем тот, другой, вышел из кэба на Паулет-стрит. Этих улик уже было достаточно, чтобы доказать, что подсудимый невиновен, но показания Сал должны были окончательно убедить присяжных, что подсудимый не является тем человеком, который совершил убийство. Свидетель Браун доказал, что Роулинз доставила письмо ему, а он, в свою очередь, передал его подсудимому, и подсудимый покинул клуб, чтобы быть на встрече, назначенной в письме. При этом само письмо, а точнее, остатки письма предоставлены суду. Девица Роулинз поклялась, что подсудимый встретился с ней на углу Рассел– и Берк-стрит и пошел с ней в трущобы, чтобы увидеться с автором письма. Она также доказала, что во время совершения убийства подсудимый был все еще в трущобах, у кровати умирающей женщины, и поскольку в комнате только одна дверь, он никак не мог выйти без ее ведома. Роулинз также сказала, что она довела подсудимого до угла Берк– и Рассел-стрит в без двадцати пяти два, то есть за пять минут до того, как Ройстон подъехал к полицейскому участку на Сент-Килда-роуд с телом жертвы. Наконец, Роулинз подтвердила свои слова тем фактом, что видела часы на здании почты и ратуши, и если подсудимый пошел от угла Берк– и Рассел-стрит, как она сказала, то он дошел до Восточного Мельбурна за двадцать минут, то есть без пяти два в пятницу, в то время, когда, по словам хозяйки, он вошел в дом.

Все показания от разных свидетелей безошибочно сходятся и образуют цепочку, которая показывает все передвижения мистера Фицджеральда на время совершения убийства. Следовательно, убийство никак не могло быть совершено человеком, находящимся на скамье подсудимых. Самые веские доказательства со стороны обвинения были даны свидетельницей Хэйблтон, которая поклялась, что слышала, как подсудимый угрожал жизни жертвы. Но эти слова были лишь выражением вспыльчивого темперамента ирландской натуры, и этого недостаточно, чтобы доказать, что подсудимый виновен. Наконец Калтон завершил свою красноречивую и убедительную речь остроумным призывом к присяжным основывать свой приговор на голых фактах, предоставленных в суде. Если они последуют его совету, то не смогут не прийти к заключению о невиновности.

Когда адвокат сел, по залу пронеслись приглушенный шепот и попытка аплодисментов, тут же подавленная, после чего судья начал подводить итоги, явно склоняясь в сторону защиты. Затем присяжные удалились, и в зале воцарилась мертвая тишина, такая же, наверное, что наступила среди кровожадных римлян, когда они увидели христианских мучеников, которые молились на коленях на раскаленном песке, пока гибкие фигуры льва и леопарда неумолимо приближались к своей добыче. Поскольку за окном уже было темно, зажгли лампы, которые освещали все каким-то тусклым, нездоровым светом.

Фицджеральда вывели из зала до возвращения присяжных, и все присутствующие не отводили взгляда от пустой скамьи подсудимых, которая по какой-то непонятной причине приковала их внимание. Люди обменивались мнениями только шепотом, а потом даже и он стих, и слышалось лишь упорное тиканье часов и то и дело вздохи какого-то случайного зрителя. Внезапно женщина, чьи нервы были напряжены до предела, вскрикнула, и ее крик эхом разлетелся по переполненному залу. Ее вывели, и снова воцарилась тишина. Все глаза были теперь прикованы к двери, через которую должны были выйти присяжные со своим вердиктом. Стрелки часов ползли – четверть, половина, три четверти… Наконец пробил час, и этот звон был таким внезапным, что напугал всех. Мадж, которая сидела, крепко сжав руки, начала бояться, что ее нервы не выдержат.

– Боже мой, – пробормотала она сама себе, – когда же это закончится?

В этот момент дверь открылась и вошли присяжные. Подсудимого посадили на скамью, а судья занял свое место.

Были совершены все необходимые формальности, и когда старшина присяжных поднялся, все головы были повернуты в его сторону, и все в зале обратились в слух, чтобы не упустить ни единого его слова. Подсудимый покраснел, а затем побледнел как смерть, взглянув на фигуру в черном, к которой он боялся даже повернуться. И наконец был произнесен вердикт, уверенно и решительно: «Невиновен».

После этих слов все в зале радостно зашумели – так сильно люди сопереживали Брайану.

Тщетно судья пытался навести порядок, до посинения выкрикивая: «Тишина!» Тщетно он угрожал присутствующим ответственностью перед судом – его голос был не слышен, и все это не имело значения. Радость было не унять, и прошло не меньше пяти минут, прежде чем зал затих. Судья, взяв себя в руки, вынес приговор и отпустил подсудимого на основании вердикта.

Калтон выигрывал много дел в своей жизни, но большой вопрос, испытывал ли он раньше такое удовлетворение, как в тот момент, когда Фицджеральда объявили невиновным.

А Брайан, отойдя от скамьи подсудимых свободным человеком, прошел через толпу ликующих друзей к маленькому уголку, где его ждала девушка, которая обхватила его за шею и зарыдала: «Мой дорогой! Мой дорогой! Я знала, что Бог поможет нам!»

Глава 20

«Аргус» делится своим мнением

На следующее утро после судебного заседания в «Аргусе» появилась следующая статья о произошедшем:

«За последние три месяца мы не раз комментировали необычное дело, которое теперь известно как “Трагедия в двуколке”. Мы с уверенностью можем заявить, что это самое примечательное дело, которое когда-либо освещалось на наших страницах, а вердикт, вынесенный присяжными вчера, покрыл его еще большей тайною. По какому-то странному совпадению мистер Брайан Фицджеральд, молодой зажиточный овцевод, подозревался в убийстве Уайта, и если бы некая Роулинз не появилась в последний момент, мы уверены, что его признали бы виновным и несчастный человек поплатился бы за чужое преступление. К счастью для подсудимого, его адвокат, мистер Калтон, непомерными стараниями смог найти последнюю свидетельницу и обеспечить алиби. Если бы не она, несмотря на блестящую речь опытного адвоката, которая привела к признанию невиновности, мы очень сомневаемся, что всех остальных улик в пользу подсудимого было бы достаточно, чтобы убедить присяжных в его невиновности. Единственными козырями в пользу мистера Фицджеральда были неспособность кэбмена Ройстона поклясться, что он и есть тот человек, который сел в кэб с Уайтом, тот факт, что у убийцы на руке было кольцо (а мистер Фицджеральд не носит колец), и разница во времени, заявленном кэбменом Рэнкином и хозяйкой комнат. Против этого обвинение выдвинуло массу улик, которые казались достаточными для признания виновности, но появление Сал Роулинз на свидетельской трибуне положило конец сомнениям. В правдивости ее слов невозможно сомневаться. Она заявила, что мистер Фицджеральд был в трущобах за Берк-стрит между часом и двумя часами ночи в пятницу, как раз тогда, когда было совершено убийство. Благодаря этим показаниям присяжные единогласно вынесли вердикт: “Невиновен”, и подсудимый был освобожден. Мы не можем не поздравить его адвоката, мистера Калтона, с его блестящей речью, а также самого мистера Фицджеральда с его удачным спасением от бесчестного и несправедливого наказания. Он покинул здание суда с незапятнанной репутацией и с уважением и сочувствием всей Австралии за смелость и достоинство, с которыми прошел испытание, будучи под тенью столь серьезных обвинений.

Но теперь, когда его невиновность доказана, у каждого в голове всплывает вопрос: “Кто же убийца Оливера Уайта?” Человек, совершивший это подлое преступление, находится на свободе и, насколько мы знаем, может быть среди нас. Подбодренный той легкостью, с которой он избежал наказания, он теперь может спокойно расхаживать по нашим улицам и обсуждать это дело, как и все мы. Уверенный в том, что его след потерян с того момента, как он вышел из кэба на Паулет-стрит, он даже, возможно, решил остаться в Мельбурне и, насколько нам известно, мог даже находиться в зале суда во время процесса. Да что уж там, он может даже читать сейчас эту самую статью и радоваться тщете усилий по его поискам! Но пусть он знает, Правосудие не слепо, и, когда он меньше всего будет ожидать этого, оно сорвет маску с его лица и выведет его на чистую воду, воздав по заслугам. Из-за, как казалось, веских улик против Фицджеральда все детективы бросили свои усилия в ложном направлении, но теперь, когда его невиновность доказана, они бросят свои силы на поиски настоящего убийцы, и в этот раз удача не отвернется от них.

Тот факт, что убийца Оливера Уайта находится на свободе, представляет большую опасность не только для граждан, но и для общества в целом, ведь всем известно, что хищник, однажды попробовавший человеческую кровь, уже никогда не остановится. Поэтому не остается никаких сомнений, что преступник, хладнокровно убивший пьяного, то есть беззащитного человека, не остановится ни перед чем. Представители всех классов Мельбурна, должно быть, находятся в ужасе, что такой человек на свободе, и это состояние, наверное, похоже на то, что охватило Лондон, когда были совершены убийства на Рэтклифф-хайвей[34]и стало известно, что преступник ускользнул. Любой, кто читал Де Квинси с его жуткими описаниями преступлений, наверное, сейчас дрожит от страха, думая, что среди нас поселился сущий дьявол. Просто необходимо, чтобы эта проблема была решена. Но каким образом? Легко сказать, но как же этого добиться? Сейчас кажется, что ни одна нить не ведет к разоблачению настоящего убийцы. Мужчина в светлом пальто, вышедший из кэба Рэнкина на Паулет-стрит в Восточном Мельбурне (специально, как мы теперь понимаем, чтобы бросить тень подозрений на Фицджеральда), исчез окончательно и бесповоротно, словно провалился сквозь землю. Было два часа ночи, когда он вышел из кэба, и на тихой улочке на окраине Восточного Мельбурна никого не было, поэтому он с легкостью мог сбежать незамеченным. Кажется, есть только один шанс найти его, и он кроется в тех бумагах, которые были украдены из кармана жертвы. Что это были за бумаги, теперь знает только один человек, а раньше знали еще двое: сам Уайт и умирающая женщина, которую называли “Королевой”. Но эти двое мертвы, и единственный, кто знает это теперь, – человек, совершивший преступление. Мы уверены, что именно бумаги послужили мотивом убийства, поскольку деньги у Уайта украдены не были. И тот факт, что бумаги были во внутреннем кармане пальто жертвы, показывает, что они действительно представляли ценность».

Глава 21

Три месяца спустя

Подходил к концу жаркий декабрьский день с безоблачным голубым небом и сияющим над землей солнцем. Такое описание зимнего декабря может показаться странным для англичан. Это может даже сойти за отрывок из какого-нибудь фантастического романа. Но здесь, в Австралии, мы живем в царстве противоречий, и многие удивительные вещи, как во сне, являются обыденными. Черные лебеди на континенте вовсе не в новинку, и поговорка про черного лебедя как небылицу, появившаяся, когда этих птиц считали мифическими, как фениксов, исчезла благодаря открытию капитана Кука. Здесь твердые породы деревьев тонут, а похожая на камень пемза держится на поверхности воды, что может привести в замешательство любознательного наблюдателя и показаться странной выходкой матушки-природы. Когда Эдинбург уже погружает путешественника в холод, окружает его заснеженными домами и порывистыми ветрами, здесь чем дальше на север, тем становится жарче, и в конце концов, добравшись до Квинсленда, где жара просто невыносима, путешественник приходит к выводу, что это сущий ад.

Но, как сказала бы миссис Гэмп[35], природа, может, и вытворяет черте что, а вот англичане на этом материке такие же, как на старой доброй родине, – Джон Буль[36] и тут очень консервативен и желает хранить традиции. Именно поэтому в жаркий рождественский день, когда солнце стояло в зените, австралийские блудные сыны сели за стол с ростбифом и сливовым пудингом, как в старой доброй Англии. Они наслаждались едой как обрядом, а в канун Нового года в дома этих людей ворвется уже кельтский дух с бутылкой виски и веселыми куплетами. Что ж, именно подобные особые традиции сохраняют индивидуальность нации, и Джон Булль, находясь за границей, не собирался изменять своим обычаям: он сохранил Рождество в его традиционном виде, одеваясь по последнему слову моды, несмотря ни на жару, ни на холод. Нация, не сдающаяся под огнем врага, не сдастся и под огнем палящего солнца, но, если бы какой-нибудь незаурядный ум изобрел бы светлый и дышащий костюм наподобие греческих нарядов и австралийцы приняли бы сию моду, жизнь в Мельбурне стала бы намного приятнее, чем сейчас.

Мадж думала о чем-то подобном, сидя на веранде в состоянии крайней усталости от жары, и смотрела на широкие, расстилавшиеся перед ней равнины, засохшие и увядшие под беспощадным солнцем. Казалось, в воздухе стоял туман, образовавшийся из-за непереносимой жары, который заполнял все пространство между небом и землей, и сквозь него холмы вдалеке казались размытыми и нереальными.

Перед девушкой расстилался сад с необычайно красочными цветами. Одного взгляда на них было достаточно, чтобы поднять настроение. Пышные кусты олеандра с их розовыми бутонами, роскошные розы с желтыми, красными и белыми цветами и другие всевозможные растения всех оттенков сверкали так, что было больно смотреть на них при ярком солнечном свете и хотелось отвести взгляд на прохладную зелень деревьев на лужайке. В центре находился бассейн, отделанный белым мрамором, внутри которого переливалось и сверкало, как зеркало, неподвижное водное покрывало.

Главный дом фермы Ябба Яллук был длинным и низким, с широкой верандой. Темно-зеленые жалюзи висели между колоннами, чтобы не впускать солнечный свет, и вокруг были расставлены стулья с лежащими на них вышивками, тканями, романами, пустыми бутылками из-под содовой воды и прочими доказательствами того, что гости мисс Фретлби были достаточно умны, чтобы в разгар дня остаться внутри.

Мадж сидела в одном из этих удобных кресел и наслаждалась сияющей красотой мира вокруг сквозь прикрытые жалюзи. Книга не особо увлекала ее, и вскоре она выскользнула у нее из рук, и девушка предалась своим размышлениям. Судебный процесс, через который ей недавно пришлось пройти, был очень скандальным и оставил свой след на ее красивом лице и поселил тревогу в ее глазах. После того как Брайана оправдали, отец отвез ее на ферму в надежде, что это восстановит ее здоровье. То напряжение, в котором мисс Фретлби находилась во время разбирательств, чуть не довело ее до лихорадки, но здесь, вдали от городской жизни, наедине с природой, она поправила здоровье. Однако настроение ее не изменилось. Женщины более впечатлительны, нежели мужчины, и, возможно, поэтому они стареют быстрее. Проблема, которая прошла бы незаметно для мужчины, оставляет неизгладимый след на женщине, и духовно, и физически; и ужасный эпизод с убийством Уайта изменил Мадж, превратив веселую, жизнерадостную девушку в печальную красивую женщину. Горе способно на многое. Однажды прикоснувшись к сердцу, оно меняет жизнь навсегда. Мы больше не отдаемся всецело удовольствиям и очень часто находим, что вещи, которые раньше были так желанны для нас, теперь лишены всякого смысла. Однажды столкнувшись с горем, мы уже четко видим его морщинистое, скорбное лицо, унылые глаза, и тогда романтический ореол мира исчезает, и мы в полной степени осознаем всю горечь и жестокость жизни.

Мадж переживала нечто подобное. Теперь она ясно видела мир – не сказку из ее девичьих грез, а полную горести долину слез, через которую нам всем приходится идти до конца. Брайан тоже пережил изменения, и среди его густых каштановых волос уже попадались седые, а его натура, прежде столь веселая и жизнерадостная, стала непостоянной и раздражительной. После судебного заседания он немедленно покинул город, чтобы избежать встреч с друзьями, и отправился на свою ферму, которая была неподалеку от фермы Фретлби. Там он целыми днями отдавался тяжелому физическому труду и курил все вечера напролет, обдумывая тайну, что поведала умирающая женщина и что теперь отбрасывала мрачную тень на его жизнь. Периодически молодой человек навещал Мадж, но обычно это происходило, когда он был уверен, что ее отец в отъезде, поскольку в последнее время его отношение к Марку Фретлби ухудшилось. Мадж ругала его за такую измену, ведь она помнила, как ее отец заступился за него в его беде. Но была и еще одна причина, почему Брайан не так часто появлялся на ферме Ябба Яллук. Ирландец не хотел встречаться с радостным обществом, которое часто там собиралось, зная, что он не переставал быть объектом любопытства и сочувствия для всех, что было непозволительно для его гордой натуры.

На Рождество мистер Фретлби пригласил нескольких знакомых из Мельбурна, и хотя Мадж предпочла бы остаться одна, она не могла отказать отцу, и ей пришлось быть хозяйкой вечера, весело улыбаясь гостям, но в то же время чувствуя тяжелый камень на сердце.

Феликс Роллестон, который уже месяц как присоединился к армии все-таки женившихся убежденных холостяков, был там с миссис Роллестон, бывшей мисс Дорой Фезервейт, которая командовала им как хотела. Заманив Феликса своими деньгами, она решила сделать из него что-то толковое и, будучи амбициозной, настояла на том, чтобы он начал заниматься политикой, дабы на следующих выборах попасть в парламент. Сначала Роллестон сопротивлялся, но в итоге уступил, когда обнаружил, что если среди всяких бумаг спрятать интересный роман, то время будет пролетать намного быстрее, и с легкостью добился репутации усердного работника. Они привезли с собой сестру Доры Джулию, и эта молодая особа решила для себя, что будет второй миссис Фретлби. Она не получала особого поощрения, но, как и англичане при Ватерлоо, она боролась за сердце мистера Фретлби с таким упорством, что не заметила своего поражения и продолжала битву.

Доктор Чинстон приехал, чтобы немного отдохнуть, и ни разу не вспоминал о своих пациентах и множестве палат, которые он постоянно обходил. Молодой англичанин по имени Петерсон, который развлекался, путешествуя повсюду, старый колонист, полный сожалений о былых временах, когда «ей-богу, у нас не было даже одного газового фонаря на весь Мельбурн», и еще несколько человек – такая собралась компания. Все ушли в бильярдную и оставили Мадж дремать в ее удобном кресле.

Вдруг она вздрогнула, услышав шаги позади, и, повернувшись, увидела Сал Роулинз в опрятном черном платье, с кокетливой белой шляпкой и фартучком и с книгой в руках. Мисс Фретлби была так благодарна Сал за спасение Брайана, что взяла ее к себе в качестве горничной. Марк сначала возражал против того, чтобы падшая женщина находилась рядом с его дочерью, но Мадж решила во что бы то ни стало спасти несчастную девушку от греховной жизни, которую та вела, и в конце концов отцу пришлось уступить. Брайан тоже возражал против этого, но и он сдался, поняв, что Мадж не отступит. Старьевщица сначала пыталась возразить, называя эту идею чертовой фантазией, но также уступила, и Сал стала горничной у мисс Фретлби, которая сразу приступила к восполнению огромных дыр в ее образовании, начав с обучения чтению. Книга, которую мисс Роулинз держала у руках, была учебником орфографии, и она передала ее Мадж.

– Думаю, теперь я это знаю, мисс, – сказала она с уважением, когда Мадж подняла голову.

– Уверена? – весело спросила Мадж. – Ты научишься читать очень быстро, Сал.

– Например, это? – спросила служанка, взяв со стула роман австралийского автора.

– Нет, – забрала у нее книгу дочь хозяина фермы. – Я хочу, чтобы ты выучила английский, а не эту непонятную смесь языков, Сал. Но сегодня слишком жарко для уроков, – продолжила она, откинувшись в кресле, – поэтому возьми-ка стул, и давай просто поговорим.

Роулинз присела. Мадж смотрела из окна на яркие цветочные клумбы и на темную тень от высокого вяза, который рос на лужайке. Она хотела задать Сал один вопрос и не знала, как начать. Внезапные перемены настроения и раздражительность Брайана очень беспокоили ее в последнее время, и, послушав свою интуицию, она решила, что виновата в этом женщина, которая умерла в трущобах. Чтобы поскорее избавить своего любимого от гнета проблем, мисс Фретлби решила расспросить горничную об этой загадочной незнакомке и выяснить, если возможно, что за секрет, так глубоко впечатливший Брайана, она рассказала ему.

– Сал, – начала Мадж после небольшой паузы, обратив свои ясные глаза на девушку, – я хочу тебя кое о чем спросить.

Горничная вздрогнула и побледнела:

– О… о том самом?

Мадж кивнула.

Роулинз засомневалась, а затем бросилась к ногам своей госпожи.

– Я расскажу вам, – заплакала она. – Вы были так добры ко мне, и вы имеете право знать. Я расскажу вам все, что знаю.

– Тогда, – твердо продолжила Мадж, сжав руки, – скажи, кто была та женщина, с которой виделся мистер Фицджеральд, и откуда она?

– Бабушка и я нашли ее однажды вечером на Литтл-Берк-стрит, – ответила Сал, – рядом с театром. Она была сильно пьяна, и мы повели ее к себе.

– Как это мило с вашей стороны, – сказала мисс Фретлби.

– Нет, вы не так поняли, – ответила горничная. – Бабушка хотела забрать ее одежду, она была очень нарядно одета.

– И она забрала ее? Как низко!

– Любой на нашем месте поступил бы так же, – ответила Роулинз спокойно, – но бабушка передумала, когда мы привели ту женщину домой. Я вышла, чтобы купить бабушке джин, а когда вернулась, она обнимала и целовала эту женщину.

– Она вдруг узнала ее?

– Думаю, да, – согласилась Сал, – и на следующее утро, когда леди пришла в себя, она схватила бабушку и заорала: «Я пришла, чтобы увидеться с вами!»

– А потом?

– Бабушка выгнала меня из комнаты, и они долго разговаривали, а потом, когда я вернулась, бабушка сказала мне, что дама останется с нами, потому что она больна, и послала меня за Уайтом.

– И он пришел?

– Да, он часто приходил, – сказала Сал. – Он закатил скандал, когда пришел в первый раз, но когда узнал, что она больна, то послал за доктором, но ничего не вышло. Она была у нас две недели, а потом умерла, в то утро, когда я видела мистера Фицджеральда.

– Полагаю, мистер Уайт много разговаривал с этой женщиной?

– Да, – подтвердила служанка, – но он всегда выгонял нас с бабушкой из комнаты, прежде чем начать разговор.

– И… ты когда-нибудь подслушивала их разговор?

– Да… один раз, – ответила горничная, кивая. – Я разозлилась, что он постоянно выгоняет нас из комнаты, и однажды, когда он закрыл дверь, а бабушка ушла за джином, я села у двери и начала слушать. Он хотел, чтобы леди дала ему какие-то бумаги, а она отказывалась. Она говорила, что скорее умрет, но он все же добился своего, забрал их и ушел.

– Ты видела их? – спросила Мадж. В голове у нее промелькнуло предположение Горби, что Уайта убили из-за ценных бумаг.

– Почти, – кивнула Сал. – Я смотрела через отверстие в двери, и она достала их из-под подушки, а он положил их на стол ближе к свече и внимательно изучил – они были в большом синем конверте, с надписью красными чернилами. Он положил их в карман, и она сказала: «Ты их потеряешь», а он ответил: «Нет, они будут всегда при мне, и если он захочет их вернуть, ему придется убить меня».

– И ты не знаешь, кому эти бумаги были так важны?

– Нет, не знаю. Они не называли имен.

– А когда именно Уайт получил их?

– Примерно за неделю до убийства, – сказала Сал после некоторых раздумий. – И после этого он не возвращался. Она ждала его дни и ночи напролет, но он не приходил. В итоге она сказала: «Думаешь, что со мной покончено, мой дорогой, и поэтому бросил меня умирать, но я еще испорчу тебе жизнь» – и написала письмо мистеру Фицджеральду, а я принесла его ему, как вы уже знаете.

– Да-да, – кивнула Мадж с нетерпением. – Я все это слышала в суде, но о чем разговаривали мистер Фицджеральд и та женщина, ты слышала?

– Только отрывки, – ответила горничная. – Я не упомянула об этом в суде, потому что подумала, что адвокат разозлится на меня за то, что я подслушивала. Первое, что я услышала, – это как мистер Фицджеральд сказал: «Ты сумасшедшая, это неправда!» – а она ему: «Черт меня подери, у Уайта есть доказательства!» И потом он вздохнул: «Бедняжка», и она сказала: «Ты все равно собираешься жениться на ней?» – а он ей: «Да, я люблю ее как никогда сильно», и тогда она закричала на него: «Тогда испорти ему все!» И он спросил: «Как тебя зовут?» – и она ответила…

– Как? – едва слышно спросила Мадж.

– Розанна Мур!

В этот момент раздался шум, и мисс Фретлби, повернувшись, увидела, что за спиной у нее стоял Брайан, бледный как смерть. Он не отводил взгляда от девушки, которая поднялась со стула.

– Продолжай! – резко сказал он.

– Это все, что я знаю, – ответила Роулинз обиженным голосом. Фицджеральд вздохнул с облегчением.

– Можешь идти, – медленно произнес он. – Я хочу поговорить с мисс Фретлби наедине.

Сал на мгновение задержала на нем взгляд, а потом взглянула на хозяйку, которая кивнула ей, разрешая уйти. Она взяла книгу и, еще раз взглянув на Брайана, повернулась и медленно вышла.

Глава 22

Дочь Евы

Когда Сал ушла, Брайан опустился в кресло рядом с Мадж и устало вздохнул. На нем был костюм для верховой езды, который прекрасно сидел, и он выглядел удивительно красиво, но при этом утомленно и измученно.

– О чем, черт возьми, ты расспрашивала ту девушку? – начал он резко, сняв шляпу и бросив ее и перчатки на пол.

Невеста покраснела до корней волос, взяла его за руки и внимательно посмотрела ему в глаза.

– Почему ты не доверяешь мне? – спросила она тихим голосом.

– Я не обязан все тебе рассказывать, – раздраженно ответил молодой человек. – Секрет, который Розанна Мур рассказала мне на смертном одре, не принесет тебе ничего хорошего.

– Это касается меня? – настаивала мисс Фретлби.

– И да, и нет, – последовал неясный ответ.

– Полагаю, это значит, что касается кого-то третьего, но при этом и меня тоже, – спокойно сделала вывод девушка, отпустив руки Брайана.

– В общем, да. – Он раздраженно пнул ботинком кресло. – Но это не причинит тебе вреда, пока ты не знаешь об этом. И упаси боже, чтобы кто-нибудь тебе сказал, иначе твоя жизнь будет обречена.

– А сейчас моя жизнь так радостна, – с легкой усмешкой ответила Мадж. – Ты пытаешься затушить огонь, подливая в него масло, и то, что ты говоришь, лишь разжигает во мне желание узнать этот секрет.

– Мадж, я умоляю тебя, не надо, – сурово сказал ее жених, – это принесет тебе лишь несчастье.

– Если это касается меня, я имею право знать, – не отступала девушка. – Когда мы поженимся, как мы сможем быть счастливы, если этот мрачный секрет будет висеть над нами?

Брайан встал и прислонился к колонне веранды. Лицо его было очень мрачным.

– Помнишь строчки Браунинга? – начал он спокойно. —

Этих яблок спелых

Не срывай:

Потеряла Ева

Милый рай[37].

Они как раз описывают нашу ситуацию.

– Да, – лицо Мадж покраснело от злости, – ты хочешь, чтобы я жила счастливо в карточном домике, который может рухнуть в любой момент.

– Это зависит только от тебя, – спокойно ответил молодой человек. – Я никогда не подпитывал твое любопытство, говоря, что вообще есть тайна, а лишь случайно выдал ее, когда Калтон допрашивал меня. Я честно признаю́сь тебе, что узнал что-то от Розанны Мур, и это что-то касается тебя, хотя и не напрямую, а через третье лицо. Но раскрытие секрета не приведет ни к чему хорошему, это разрушит наши жизни.

Мисс Фретлби молчала и смотрела прямо перед собой на сверкающие солнечные лучи.

Брайан опустился на колени перед ней и умоляюще протянул ей руки.

– Моя дорогая, – грустно воззвал он к ней, – разве ты не можешь довериться мне? Любовь, выдержавшая такое испытание, не может пошатнуться перед таким пустяком. Позволь мне одному нести этот крест печали у себя в душе, не омрачая твою молодую счастливую жизнь таким горем. Я бы сказал тебе, если бы мог, но, видит бог, я не могу… не могу. – И он спрятал лицо в ладонях.

Мадж сжала губы и нежно прикоснулась своими прохладными белыми пальчиками к его разгоряченной голове. У нее в душе не прекращалась борьба между женским любопытством и любовью к мужчине у ее ног. Последняя все же взяла верх, и она склонила голову.

– Брайан, – тихо прошептала девушка, – пусть будет так, как ты просишь. Я никогда больше не попытаюсь узнать этот секрет, раз ты этого не хочешь.

Фицджеральд поднялся на ноги и обхватил ее своими сильными руками, счастливо улыбаясь.

– Моя дорогая, – сказал он, страстно целуя ее, и несколько минут они оба молчали. – Мы начнем новую жизнь, – добавил он наконец. – Мы оставим печальное прошлое позади и будем думать лишь о нашей мечте.

– Но эта тайна будет всегда тяготить тебя, – прошептала мисс Фретлби.

– Со временем все забывается, и перемена обстановки поможет в этом, – грустно ответил ее любимый.

– Перемена обстановки? – повторила Мадж удивленно. – Ты куда-то уезжаешь?

– Да, я продал свою ферму и собираюсь уехать из Австралии навсегда в течение трех месяцев.

– Куда ты поедешь? – озадаченно спросила девушка.

– Куда угодно, – сказал ирландец с некоторой горечью в голосе. – Я хочу побродить по свету.

– Один?

– Для этого я и приехал к тебе сегодня, – объяснил Брайан, глядя невесте в глаза. – Я приехал, чтобы спросить, готова ли ты выйти за меня замуж и уехать из Австралии вместе со мной.

Мисс Фретлби молчала.

– Я знаю, это серьезное решение, – сказал Фицджеральд, – оставить друзей, положение и… – добавил он с сомнением в голосе, – своего отца, но подумай, я же не смогу жить без тебя, подумай, каким одиноким я буду, блуждая по свету сам по себе. Но ты ведь не оставишь меня теперь, когда ты так нужна мне, ты поедешь со мной и будешь моим добрым ангелом в будущем так же, как была им в прошлом?

Девушка положила ладонь на его руку, посмотрела на него ясными глазами и сказала:

– Да!

– Господи, спасибо за такое счастье! – благоговейно произнес он, и снова наступила тишина.

Потом они сели и начали обсуждать свои планы, строя воздушные замки, как делают все влюбленные.

– Интересно, что скажет папа? – заметила Мадж, теребя свое обручальное кольцо.

Брайан нахмурился, и в его глазах появилось мрачное выражение.

– Думаю, мне самому стоит поговорить с ним об этом, – сказал он наконец.

– Да, конечно! – с легкостью согласилась его возлюбленная. – Это чистая формальность, и все-таки не стоит пренебрегать ею.

– И где сейчас мистер Фретлби? – спросил Фицджеральд, вставая.

– В бильярдной, – ответила Мадж, встав вслед за ним. – А, нет, – продолжила она, увидев отца на веранде. – Вот он.

Брайан не видел Марка Фретлби долгое время и был удивлен переменам, произошедшим в его внешности. Раньше его осанка была безукоризненной, а лицо выражало силу и имело свежий цвет, но теперь он выглядел старым и измученным. Среди его густых черных волос тут и там пробивались седые волоски. Лишь его глаза не изменились. Они были столь же проницательны, как и прежде. Фицджеральд прекрасно осознавал, насколько изменился он сам, он знал, что и Мадж уже не такая, как прежде, и теперь не мог понять, неужели причиной таких изменений во внешности ее отца было то же, что изменило и их, – убийство Оливера Уайта?

Мистер Фретлби выглядел грустным и задумчивым, пока не увидел свою дочь.

– Мой дорогой Фицджеральд, – сказал он, протягивая руку, – вот так сюрприз! Когда вы приехали?

– Около получаса назад, – ответил Брайан, пожимая руку миллионера. – Я приехал увидеться с Мадж и поговорить с вами.

– Что ж… – Отец обнял дочь за талию. – Так вот почему твое личико так порозовело, юная леди? – продолжил он, ущипнув ее за щечку. – Ты останешься на обед, Фицджеральд?

– Спасибо, но нет, – сказал Брайан поспешно, – мой костюм…

– Ерунда, – перебил его Фретлби гостеприимно, – мы не в Мельбурне, и я уверен, что Мадж простит тебе твой наряд. Ты должен остаться.

– Да, оставайся, – умоляюще добавила девушка и легонько прикоснулась к его руке. – Мы не так часто видимся, чтобы я отпустила тебя так вот просто после получасового разговора.

Фицджеральд сделал над собой усилие.

– Хорошо, – сказал он тихо, – я останусь.

– А теперь, – продолжил Марк резким голосом, садясь в кресло, – когда вопрос с обедом решен, о чем ты хотел поговорить со мной? О твоей ферме?

– Нет, – ответил Брайан, облокотившись на колонну веранды, и Мадж вложила свою ладонь в его руку. – Я продал ее.

– Продал! – повторил Фретлби ошарашенно. – Зачем?

– Я чувствую себя не в своей тарелке, и мне хочется перемен.

– Знаешь, нет ничего хорошего, – сказал миллионер, замотав головой, – в том, чтобы быть перекати-полем.

– Перекати-поле катится не по собственному желанию, – угрюмо ответил молодой человек. – Их вынуждают обстоятельства, которые им неподвластны.

– Да, правда? – шутливо спросил Марк. – И могу я спросить, какие же у тебя обстоятельства?

Фицджеральд бросил на него такой пронзительный взгляд, что миллионер, не выдержав, опустил глаза.

– Что ж, – нетерпеливо продолжил Фретлби, глядя на двух высоких молодых людей перед ним, – и что же ты хотел мне сказать?

– Мадж согласилась выйти за меня замуж в ближайшее время, и я прошу вашего согласия.

– Невозможно! – рявкнул Марк.

– Нет ничего невозможного, – ответил Брайан спокойно, – утверждал Ришелье. Почему же вы отказываете мне? Ведь я теперь богат.

– Чушь! – сказал Фретлби, поднимаясь на ноги. – Я не о деньгах беспокоюсь, у меня их достаточно для вас обоих. Но я не могу жить без Мадж.

– Тогда поедем с нами, – сказала дочь и поцеловала его.

Ее возлюбленный тем не менее не поддержал эту ее идею. Он лишь стоял, нервно теребя свои усы и рассеянно глядя в сад.

– А что ты скажешь на это, Фицджеральд? – поинтересовался Марк, внимательно глядя на него.

– Это прекрасная мысль, – смущенно ответил молодой человек.

– В таком случае, – ответил отец, – вот как мы поступим. Я недавно купил яхту, и она будет готова к плаванию к концу января. Ты женишься на моей дочери в ближайшее время, и вы отправитесь в путешествие по Новой Зеландии на медовый месяц. Когда вы вернетесь, если я буду готов и вы, влюбленные пташки, не будете возражать, я присоединюсь к вам, и мы вместе совершим кругосветное путешествие.

– Ах, как же замечательно! – воскликнула Мадж, захлопав в ладоши. – Я так люблю океан… когда рядом есть компаньон, конечно, – добавила она, сладко взглянув на своего возлюбленного.

Лицо Брайана сразу повеселело, ведь он был прирожденным моряком, и приятное путешествие на яхте в синих водах Тихого океана с мисс Фретлби в качестве спутницы – это было почти райское приключение.

– А как называется яхта? – спросил он заинтересованно.

– Называется? – переспросил Фретлби и вздохнул: – Ужасное имя, я хочу его поменять. Но пока что оно «Розанна».

– Розанна!

Фицджеральд и его невеста не поверили своим ушам, и молодой человек внимательно посмотрел на старика, думая, может ли это быть просто совпадением – то, что имя яхты и женщины, умершей в трущобах, оказались одинаковыми.

Марк Фретлби немного покраснел, когда почувствовал на себе внимательный взгляд Брайана, и встал.

– Вы как парочка влюбленных райских пташек, – сказал он весело, взяв за руки обоих собеседников и проведя их в дом, – но вы забыли, что обед уже скоро будет готов.

Глава 23

Под вино и музыку

Томас Мур, сладчайший из поэтов, писал:

Что может быть милее грез

Младой любви![38]

Но он придерживался такого мнения лишь в юности, когда еще не знал о важности хорошего пищеварения. Для молодого и полного сил юноши грезы любви, без сомнений, самая замечательная вещь, и влюбленные, как правило, едят мало. Но для мужчины, повидавшего мир и хорошенько хлебнувшего из чаши жизни, нет ничего лучше, чем хороший обед. «Жесткое сердце и хорошее пищеварение – вот залог счастья», – говорил Талейран, циник, хорошо знакомый с нравами времени и своей формации. Овидий писал об искусстве любви, а Брийя-Саварен[39] об искусстве приема пищи, и я вас уверяю, гастрономическое произведение блестящего француза намного более широко известно, нежели страстные песни римского поэта. Разве есть люди, не считающие самым лучшим временем суток то, когда можно сесть за красиво сервированный стол с вкуснейшими яствами, хорошим вином и приятной компанией? Все заботы и волнения исчезают, уступая место абсолютному удовольствию. Обед с англичанами обычно является крайне тяжелым событием: во всем чувствуется какая-то тягость, которая передается всем гостям, и они пьют и едят с мрачно-торжественным усердием, как будто их задействовали в священном ритуале. Но есть некоторые люди, и их, увы, очень мало, которые обладают редким искусством давать хорошие обеды – хорошие и в смысле еды, и в смысле общения.

Марк Фретлби был одним из таких редких индивидуумов. У него было врожденное чутье собирать вместе приятных людей – людей, которые, можно сказать, идеально подходят друг другу. Он имел прекрасного повара, а вино его превосходило все ожидания, и поэтому Брайан, несмотря на все тревоги, был рад, что принял приглашение. Яркий блеск серебра, звон бокалов и аромат цветов – все это вместе с приглушенным расслабляющим светом свисающих с потолка розоватых ламп не могло не порадовать его.

На одной стороне зала были панорамные окна, выходящие на веранду, и из них открывался вид на зелень деревьев и ослепительные цветы под приглушенным нежным светом сумерек. Фицджеральд вел себя как можно более независимо и непринужденно, насколько это было возможно, несмотря на его костюм для верховой езды. Он сел рядом с Мадж, довольно попивая вино и слушая приятную болтовню, разносящуюся со всех сторон.

Феликс Роллестон был в прекрасном настроении, тем более что миссис Роллестон сидела с противоположной стороны стола, подальше от его взгляда.

Джулия Фезервейт сидела рядом с мистером Фретлби и так усердно с ним разговаривала, что ему начинало казаться, что ею овладел дьявол.

Доктор Чинстон и Петерсон сидели напротив, а старый колонист, которого звали Валпи, имел честь сидеть справа от мистера Фретлби.

Беседа коснулась темы, вечно актуальной и такой противоречивой – политики, и мистер Роллестон решил, что это хорошая возможность озвучить свое мнение по поводу правительства колонии и показать своей жене, что он на самом деле старался сделать так, как она хотела, и стать уважаемым среди представителей власти.

– Ей-богу, знаете, – начал он, завладев вниманием гостей, таким тоном, как будто его слушали в палате общин, – страна катится к чертям. Что нам нужно, так это такой человек, как Биконсфильд.

– Да, но подобные люди рождаются раз в столетие, – сказал Фретлби, который с улыбкой слушал рассуждения Роллестона.

– Может, это и к лучшему, – сухо заметил доктор Чинстон. – Если бы это случалось чаще, гениальные умы стали бы заурядностями.

– Что ж, когда меня изберут, – сказал Феликс, у которого были свои взгляды по этому поводу, – я, возможно, организую свою партию.

– В поддержку чего? – спросил Петерсон с любопытством.

– Так, знаете, – засомневался Роллестон. – Я еще не составил полную программу, поэтому не могу вам точно ответить.

– Да, если уж выступать, так по полной программе, – заметил доктор, сделав глоток вина, и все засмеялись.

– А на чем же основаны ваши политические взгляды? – спросил мистер Фретлби рассеянно, не глядя на Феликса.

– Вообще, я читал доклады парламента, историю законодательства и… и «Вивиана Грея»[40], – начал объяснять будущий политик, чувствуя, что теряется в мыслях.

– Роман, который является во многом «противоестественным», как признавался его же автор, – заметил Чинстон. – Не стоит строить свои политические схемы, основываясь на идеях из этого романа, ведь вы не найдете наивных лордов в наше время.

– К сожалению, нет, – ответил Роллестон мрачно, – но мы можем найти Вивианов Греев.

Все старались сдержать улыбки, такой жалкой была эта попытка возразить.

– Но в конце концов он потерпел неудачу! – воскликнул Петерсон.

– Конечно, – ответил Феликс с недовольством, – он сделал женщину своим врагом, а мужчина, совершивший такую глупость, заслуживает неудачу.

– Вы такого высокого мнения о женском поле, мистер Роллестон, – сказала Мадж, подозрительно взглянув на жену этого джентльмена, которая с удовольствием слушала бессмысленную болтовню своего мужа.

– Вы заслуживаете этого, – ответил Роллестон галантно. – А вы раньше не занимались политикой, мистер Фретлби?

– Что? Я? Нет… – ответил хозяин дома, очнувшись от глубокой задумчивости. – Боюсь, я недостаточно патриотичный, и к тому же моя работа не позволяла мне бросить все.

– А теперь?

– А теперь, – повторил мистер Фретлби, взглянув на свою дочь, – я собираюсь совершить путешествие.

– Это прекрасное времяпрепровождение, – поддержал его Петерсон. – В мире столько всего удивительного и странного для нас.

– Я повидал достаточно странных вещей в Мельбурне в молодости, – сказал старый колонист.

– Подождите! – вскрикнула Джулия, закрыв руками уши. – Не рассказывайте мне, я уверена, что это что-то неприличное.

– Да, мы не были святыми, – сказал старый Валпи, усмехнувшись.

– И, если честно, не особенно изменились, – сухо заметил Фретлби.

– Вот вы обсуждаете свои театры, – продолжил Валпи, у которого было то особое настроение пожилого возраста, когда безумно хочется, чтобы тебя слушали. – А ведь у вас нет такой талантливой танцовщицы, как Розанна, например.

Брайан вздрогнул, услышав это имя снова, и почувствовал прикосновение холодной руки Мадж.

– А кто такая Розанна? – спросил Феликс с любопытством.

– Танцовщица и эстрадная актриса, – ответил Валпи, качая головой. – Такая красотка! Мы все сходили с ума от нее – такие волосы, такие глаза… Ты помнишь ее, Фретлби?

– Да, – ответил хозяин дома удивительно сухим тоном.

Но прежде чем мистер Валпи смог развить эту тему, Мадж поднялась из-за стола, и остальные дамы последовали ее примеру. Как никогда вежливый Роллестон открыл двери для дам и получил радостную улыбку от своей жены за, как ей казалось, блестящую речь за столом.

Фицджеральд сидел тихо и размышлял, почему же Марк так переменился в лице, услышав имя «Розанна» – видимо, у миллионера было что-то общее с этой актрисой, и он не хотел, чтобы ему напоминали о похождениях его молодости? Да и кому это понравится?

– Она была прекрасна, как фея, – продолжил Валпи со смешком.

– А что с ней стало теперь? – резко спросил Брайан.

Марк Фретлби поднял взгляд, услышав этот вопрос.

– Она уехала в Англию в пятьдесят восьмом, – сказал пожилой гость. – Я не помню точно, кажется, в июле или августе, но определенно в пятьдесят восьмом году.

– Прости меня, Валпи, но мне не кажется, что воспоминания о какой-то балерине интересны гостям, – резко прервал его Фретлби, наливая себе бокал вина. – Давайте сменим тему.

Несмотря на явное желание хозяина дома, Фицджеральд решил продолжить этот разговор. Но вежливость не позволяла ему это сделать, и он успокоил себя мыслью, что после обеда расспросит Валпи об этой балерине, чье имя вызвало у Марка такое возмущение.

Однако, к его разочарованию, когда джентльмены вышли в гостиную, Фретлби увел старика к себе в кабинет, где сидел с ним весь вечер, вспоминая старые времена. Тогда Фицджеральд пошел искать свою невесту и нашел ее за пианино в гостиной. Она играла одну из пьес Мендельсона.

– Какую странную вещь ты играешь, Мадж, – бросил он небрежно, опустившись в кресло рядом с ней. – Это больше похоже на похоронный марш.

– Боже, так оно и есть! – согласился вошедший в этот момент Роллестон. – Хотя я не разбираюсь во всей этой классике. Лучше бы сыграли что-нибудь легкое.

– Феликс! – прервала его жена суровым голосом.

– Моя дорогая, – опрометчиво начал он, опьяненный шампанским, – ты заметила, что…

– Ничего особенного, – ответила миссис Роллестон, глядя на него холодными глазами, – кроме того, что Оффенбах кажется мне грубым.

– А мне так не кажется, – сказал Феликс, садясь за пианино, когда Мадж встала, – и, чтобы это доказать, его я и сыграю.

Он быстро пробежал пальцами по клавишам, и в комнату ворвался блестящий галоп, который немедленно разбудил всех гостей, чувствовавших себя сонно после обеда. Когда все приободрились и оценили его игру, Роллестон приготовился развлекать их дальше – он был одним из тех людей, которые готовы были растрачивать свой талант налево и направо.

– Вы, наверное, еще не слышали последнюю песню Фрости? – спросил он, закончив галоп.

– Это автор «Коль скоро» и «Как же так!»? – спросила Джулия, захлопав в ладоши. – Я так люблю его музыку, и слова у него такие хорошие!

– Невероятно глупые, она хотела сказать, – прошептал Петерсон Брайану. – В них смысла не больше, чем в заголовке.

– Спой нам эту новую песню, Феликс, – скомандовала Дора, и ее послушный муж подчинился.

Песня называлась «Где-то там», слова ее написал Вашти, а музыку – Фрости, и это была одна из тех песен, которая могла иметь какой угодно смысл – если, конечно, его вообще удавалось найти. У Феликса был приятный голос, хотя и не очень сильный, музыка была неплоха, а слова загадочны. Первая часть звучала примерно так:

Облако на небе, небо без луны.

Голос из могилы стонет: «погоди!»

Где же, дорогая, где тебя найду?

Но без поцелуя, знай, не отпущу!

Где-то там, где-то там!

Прикоснусь к твоим рукам!

Где-то там, где-то там!

Прикоснусь к твоим губам!

Вторая часть была очень похожа на первую, и когда Феликс закончил, дамы одарили его аплодисментами.

– Прекрасная песня! – вздохнула Джулия. – Такая глубокая…

– И какой же в ней смысл? – спросил Фицджеральд с недоумением.

– В ней его нет, – спокойно ответил Феликс. – Не может же быть мораль в каждой песне, как в баснях Эзопа?

Брайан пожал плечами, и они с Мадж отвернулись.

– Должен сказать, я согласен с Фицджеральдом, – сказал доктор. – Мне нравится, когда в песнях есть смысл. Слова той, которую вы спели, так же загадочны, как стихи Браунинга, но здесь нет ни капли его гениальности.

– Вы просто обыватель, – прошептал Феликс себе под нос и освободил место у пианино для Джулии, собиравшейся спеть балладу «Вниз по склону», которая за последние два месяца произвела фурор в Мельбурне.

В это время Мадж и Брайан вышли на улицу под лунный свет. Была прекрасная ночь с безоблачным синим небом, мерцающим тысячами звезд. Большая желтая луна светила на западе. Мисс Фретлби села на мраморный парапет бассейна, вода в котором была похожа на зеркало, и опустила руку в прохладную воду. Фицджеральд прислонился к ветке огромного дерева магнолии, чьи блестящие зеленые листья и нежные кремовые цветки выглядели сказочно под лунным светом. Перед ним находился дом, откуда через широкие окна струился свет множества ламп с красноватыми абажурами. В окнах были видны гости, очарованные музыкой и вальсирующие под аккомпанемент Роллестона. Их темные фигуры кружились, а пленительная мелодия вальса переплеталась с их веселым смехом.

– Напоминает дом с привидениями, – заметил Брайан, вспомнив стихи Эдгара По, – хотя здесь такого не бывает.

– Не знаю, – мрачно ответила Мадж, зачерпнув немного воды в ладонь и наблюдая, как она струится, переливаясь, как горсть алмазов, в лунном свете. – Я знала один дом в Сент-Килда, который был просто ужасен, он был переполнен….

– Чем же? – скептически прервал ее жених.

– Шумом! – ответила девушка могильным голосом.

Брайан разразился смехом и напугал летучую мышь, которая вылетела на лунный свет, сделала круг и скрылась за вязом.

– Крысы и мыши здесь встречаются чаще, чем призраки, – сказал он весело. – Боюсь, что жители твоего ужасного дома не так уж ужасны.

– Значит, ты не веришь в привидения?

– В нашей семье есть банши[41], – сказал Фицджеральд с улыбкой, – которая должна приободрять нас на смертном одре своими завываниями, но сам я никогда ее не видел. Хотя, думаю, это миссис Харрис.

– Это слишком аристократично – иметь привидение в семье, полагаю, – заметила Мадж, – поэтому у нас, колонистов, такого нет.

– Да, но все еще впереди, – ответил молодой человек с беззаботной улыбкой. – Не сомневаюсь, что, кроме аристократичных привидений, есть еще и народные призраки, но не будем об этом, – нетерпеливо закончил он, – я говорю какую-то чепуху. Нет никаких привидений, кроме прошлого самого человека – призрак былой юности, призрак былых глупостей, призрак того, что могло бы произойти, – вот чего следует опасаться, вместо тех духов, что обитают в церковном дворе.

Мисс Фретлби молча смотрела на своего возлюбленного, понимая, что он хочет сказать этими словами – секрет, который умирающая женщина рассказала ему, висел над ним мрачной тенью. Она тихо встала и взяла его за руку. Легкое прикосновение привело его в чувство. Донесся зловещий шелест листьев, когда они молча зашли в дом.

Глава 24

Брайан получает письмо

Несмотря на настойчивое приглашение мистера Фретлби, Фицджеральд отказался остаться на ферме Ябба Яллук в ту ночь и, попрощавшись с Мадж, сел на лошадь и медленно поскакал под светом луны. Он чувствовал себя очень счастливым и позволил поводьям свободно лежать у лошади на шее, пока сам он предавался своим мыслям. Злая Забота точно не сидела за его спиной[42], и Брайан, к его собственному удивлению, начал напевать веселую песенку, наслаждаясь поездкой под серебристой луной. И удивительно ли было его желание петь, если будущее казалось столь ярким и безоблачным? Конечно! Они с Мадж будут блуждать в океане, и она поймет, насколько это более приятно – жить среди синих бескрайних волн, нежели среди суеты на суше.

В море – раздолье,

В море – приволье,

А земля для лакеев с рабами![43]

Мур совершенно прав, говоря так. А мисс Фретлби поймет это, когда почувствует свежий ветер и они будут вместе плыть по Тихому океану. А потом они поедут домой, в дом предков Фицджеральда, где он проведет ее под аркой с надписью «Миллион поздравлений» по-ирландски, и все будут благословлять молодую невесту. Зачем ему беспокоиться о чужом преступлении? Нет! Он принял решение и не собирался отступать от него. Он не будет думать о той тайне, которую ему насильно доверили, и будет блуждать по свету вместе с Мадж… и ее отцом. От этой последней мысли – «с ее отцом» – он почувствовал, как по его спине побежали мурашки.

– Глупец, – нетерпеливо сказал себе молодой человек, подтянув поводья и пустив лошадь легким галопом. – Какая мне разница, если Мадж все равно ни о чем не узнает? Хотя сидеть рядом с ним, есть вместе с ним, постоянно чувствовать его присутствие… Боже, помоги!

Он пустил свою лошадь галопом и, помчавшись по тропе со свежим прохладным ночным ветерком на лице, почувствовал некоторое облегчение, как будто что-то темное осталось позади. Разгоряченный, Фицджеральд мчался вперед по бескрайней равнине, с темно-синим, усыпанным звездами небом над головой и бледной луной, светившей над ним, мимо хижины пастуха, которая стояла рядом с широким устьем реки. Во все стороны разлетались брызги, переливаясь серебром под лунным светом. Затем под копытами опять началась зеленая равнина, на которой тут и там росли одинокие темные деревья. По обеим сторонам Фицджеральд видел овец, несущихся, как какие-то фантомы, вперед и вперед, пока вскоре не появился его дом и он не увидел в мерцающем свете длинную аллею высоких деревьев, а затем и зеленую лужайку перед домом с верными лающими собаками. Конюх, услышав звук копыт, пришел из-за дома, Брайан спрыгнул с лошади и, передав ему поводья, зашел в дом. Там он увидел горящую лампу, бренди с содовой водой на столе и пачку писем и газет. Он бросил шляпу на диван и открыл окно и дверь, чтобы впустить свежий ветерок, а затем, приготовив себе бренди с содовой, приподнял лампу и приготовился читать письма. Первым он взял письмо от какой-то дамы.

«С женщиной интересно вести переписку, – говорил Исаак Дизраэли[44], – когда она не лезет в твою жизнь».

Приятельницы Брайана не лезли, но, несмотря на это, он, прочитав полстраницы о каком-то скандале и другой чепухе, с нетерпением отбросил письмо.

Другие письма были в основном деловыми, но последнее было от Калтона, и Фицджеральд открыл его с предвкушением чего-нибудь интересного. Дункан мастерски писал письма, и его слова всегда приободряли и веселили Брайана в сложный период, который последовал после окончания судебных разбирательств, когда он чуть не впал в депрессию. Поэтому, сделав глоток бренди с содовой и откинувшись в кресле, он приготовился наслаждаться письмом друга.

«Мой дорогой Фицджеральд, – писал Калтон своим удивительно аккуратным почерком, так отличавшимся от обычных каракулей адвокатов, – пока ты наслаждаешься прохладным ветерком и свежестью сельской местности, я вместе с другими несчастными застрял в сухом и пыльном городе. Как бы я хотел оказаться там, вместе с тобой, на земле обетованной, у вод Муррея[45], где все так красочно и зелено, вместо того чтобы мой взгляд упирался в кирпичные стены и ограды и меня окружали грязные воды Ярры! Было время, когда я тоже жил в раю, но теперь все изменилось. И даже если бы у меня вдруг появился шанс вернуться, я не уверен, что согласился бы. В конце концов, рай существует, пока ты не ведаешь забот, а мне нравится мир с его тщеславием, помпезностью и злобой. Пока ты наслаждаешься природой, я служу Фемиде и осмелюсь утверждать, что твое времяпрепровождение много приятнее моего. Тем не менее, думаю, ты помнишь ту пословицу: «В Риме не стоит злословить о Папе», поэтому, принадлежа к этой профессии, я должен уважать ее.

Полагаю, когда ты прочтешь это письмо, ты удивишься, какого черта я пишу тебе из кабинета, и мой почерк, несомненно, натолкнет тебя на мысль о повестке в суд. Постой, нет, здесь я не прав: ты уже вышел из того возраста – не то чтобы я намекаю на твои лета, просто ты в том прекрасном возрасте, когда человек всецело наслаждается жизнью, когда огонь юности уже усмирен опытом, и уже точно известно, как взять от жизни все – любовь, вино и дружбу, – не наделав глупостей. Боюсь, я впадаю в лирику, и это не к добру, ибо цветок поэзии не может расти средь грязи закона. Читая эти строки, я понимаю, что растекаюсь мыслью по древу, как какой-нибудь священник, а поскольку это письмо должно было быть деловым, я не могу позволить себе продолжать в том же тоне и должен писать по делу.

Полагаю, ты все еще хранишь секрет, который Розанна Мур доверила тебе, – видишь, я уже выяснил ее имя. Ты спросишь зачем? Все просто: мое природное любопытство подтолкнуло меня на поиски убийцы Уайта, и, как писали в «Аргусе», Розанна Мур хранит ключ к разгадке, поэтому я изучал ее прошлое. Секрет убийства Уайта и его причина известны тебе, но ты не желаешь, даже в интересах правосудия, раскрыть их. Почему – я не знаю, но у всех есть свои недостатки. Из благородного, хотя и неправильного, чувства… долга? Из этого чувства ты вынужден отказаться сдать человека, чье трусливое преступление чуть не разрушило твою жизнь.

После твоего отъезда из Мельбурна все твердили, что трагедия в мельбурнском кэбе уже навек остыла и убийца никогда не будет найден. Я осмелился не согласиться с мудрецами, которые сделали такое заявление, и спросил себя: “Кем же была та женщина, что умерла у Старьевщицы?” Не получив никакого ответа, я решил выяснить это и предпринял определенные шаги. Во-первых, я узнал от Роджера Морланда, который, если помнишь, был свидетелем против тебя, что Уайт и Розанна Мур прибыли в Сидней на пароходе “Джон Элдер” около года назад под именами мистер и миссис Уайт. Думаю, не стоит упоминать, что они и не думали официально подтвердить свой брак, поскольку это могло вызвать затруднения в будущем. Морланд ничего не знал о Розанне и посоветовал мне бросить поиски, ведь она была родом из Лондона, и невозможно теперь найти кого-то, кто знал ее. Несмотря на это, я телеграфировал одному моему другу, которого можно назвать детективом-любителем: “Найди имя и всю информацию о женщине, которая покинула Англию на пароходе «Джон Элдер» 21 августа 18… года как жена Оливера Уайта”. И – вуаля! Он нашел все что можно, и, зная, какое невероятное количество народу в Лондоне, ты признаешь, что мой друг чертовски умен.

Выяснилось, однако, что задание оказалось проще, чем он предполагал. Эта так называемая миссис Уайт была достаточно известна в определенных кругах. Она играла в бурлесках «Фривольного театра» в Лондоне, и поскольку была очень красивой женщиной, ее множество раз фотографировали. Следовательно, когда она по глупости решила пойти с Уайтом на борт корабля, ее узнали как Розанну Мур, актрису «Фривольного». Почему она решила сбежать с Уайтом, я понятия не имею. Как нам, мужчинам, понять поступки женщин, я не знаю; могу лишь посоветовать перечитать Бальзака. Возможно, она устала от роскоши, светских вечеров и рек шампанского и ей захотелось чистого воздуха родной земли. Признайся, ты удивился этим строчкам – но потом ты вспомнил, она ведь сама рассказывала тебе, что родом из Сиднея и уехала домой в 1858 году, после триумфальной карьеры в Мельбурне. И почему же она оставила восторженный Мельбурн и влюбленную публику? Это ты тоже знаешь. Она сбежала с молодым богатым овцеводом, у которого денег было больше, чем совести. Кажется, у нее слабость – бросаться в бега. Но почему она выбрала Уайта в этот раз, мне непонятно. Он был не богат, не особо красив и без положения в обществе, да еще и с паршивым характером.

Откуда мне известны все эти подробности характера мистера Уайта, его положения и морали? Все просто – мой вездесущий друг все для меня выяснил. Мистер Оливер Уайт – сын лондонского портного, его отец неплохо зарабатывал, и он пустился во все тяжкие. Поняв, что неплохо обеспечен, и имея тягу к наслаждениям, Оливер закрыл магазин покойного отца, выяснил, что семья его прибыла в Англию вместе с Вильгельмом Завоевателем, стал щеголем и начал таскаться во «Фривольный» как в должность. Как и все молодые люди, он поклонялся неподражаемой Розанне, а сама богиня, положив на него глаз, бросила всех своих обожателей и сбежала со счастливчиком.

Пока что ничто не указывает на возможную причину преступления. Люди не совершают убийства ради продажной любви каких-то танцовщиц, если только какой-нибудь несчастный не потратит уйму денег на украшение для своей богини. Карьера Мур в Лондоне заключалась в том, чтобы быть успешной дамой полусвета, и, насколько я знаю, никто не был настолько влюблен в нее, чтобы совершить преступление ради нее. Следовательно, мотив преступления надо искать в Австралии. Уайт потратил почти все свои деньги в Англии, то есть актриса и любовник прибыли в Сидней с небольшим количеством средств. Тем не менее, следуя эпикурейскому образу жизни, они наслаждались как могли, а затем приехали в Мельбурн, где остановились во второсортном отеле. Мур, могу тебя заверить, обладала одним распространенным пороком – любила выпить. Она любила шампанское и пила его очень много. Поэтому, прибыв в Мельбурн и поняв, что выросло поколение, не знающее, что это за Розанна такая, прима «Фривольного», она решила утопить свое горе в потоке выпивки и, поссорившись с мистером Уайтом, вышла посмотреть на ночной Мельбурн. Что привело ее на Литтл-Берк-стрит, я не знаю. Возможно, она потерялась, а может, любила там гулять в былые дни. В любом случае она оказалась пьяная в окрестностях этой улицы, где ее нашла Сал Роулинз. Я знаю, что это так, потому что Сал сама мне это рассказала. Она поступила по-доброму, взяла актрису в хибару, которую называет домом, и там Розанна Мур серьезно заболела. Уайт, который везде искал ее, выяснил, где она, и обнаружил, что она была в слишком плохом состоянии, чтобы ее перевозить.

Думаю, он был рад избавиться от такой обузы и потому вернулся к себе в Сент-Килда, в то время как Розанна продолжала убивать себя выпивкой. Но тем не менее он не порвал связь с умирающей женщиной. Однажды ночью происходит убийство, и в эту же ночь умирает Розанна Мур. На первый взгляд все кончено. Но это не так, ведь перед смертью Розанна посылает за Брайаном Фицджеральдом в клуб и открывает ему секрет, который он запирает в своем сердце. И у автора сего письма есть теория – очень интересная, – что секрет касается смерти Оливера Уайта.

Скажи: вот я выяснил столько без тебя – и ты все еще отказываешь раскрыть мне этот секрет? Я не говорю, что ты знаешь убийцу Уайта, но ты знаешь достаточно, чтобы привести меня к убийце. Если ты расскажешь мне то, что знаешь, это будет лучше и для твоего чувства долга, и для твоего спокойствия. Но если ты не расскажешь – что ж, я сам все выясню. Я все еще пытаюсь разобраться в этом запутанном деле, и я поклялся себе призвать убийцу к ответу. Поэтому я в последний раз обращаюсь к тебе с просьбой рассказать мне то, что ты знаешь. Если откажешься, я примусь выяснять все, что известно о Розанне Мур до ее отъезда из Австралии в 1858 году, и я уверен, что рано или поздно раскрою этот секрет, который приведет меня к убийце Уайта. Если есть какая-то веская причина, чтобы это оставалось тайной, я, возможно, приму твою сторону и брошу это дело, но если я сам выясню это, убийце Оливера Уайта не будет пощады. Поэтому подумай хорошенько над моими словами. Если я не получу от тебя известий на следующей неделе, я буду считать твое молчание окончательным и примусь за поиски. Я уверен, мой дорогой Фицджеральд, что мое письмо, несмотря на интересную информацию, уже кажется тебе слишком длинным, поэтому жалею тебя и кончаю его. Передай от меня привет мисс Фретлби и ее отцу.

С наилучшими пожеланиями, всегда твой верный друг,

Дункан Калтон».

Когда Фицджеральд дочитал письмо, он выронил его из рук и, откинувшись в кресле, уставился в окно невидящим взглядом. Через несколько минут он встал и, налив себе еще бокал бренди, быстро его выпил. Затем он механическими движениями зажег сигару и вышел на свежий воздух. На востоке уже виднелся мягкий багрянец, который знаменовал приближение солнца, и было слышно пение просыпающихся птиц на деревьях. Но Брайан не видел красивого пробуждения нового дня. Он смотрел на восток и думал о письме Калтона.

– Я не могу ничего сделать, – горько признался он себе. – Есть только один способ остановить Калтона – это рассказать ему все. Бедная моя Мадж! Бедная Мадж!

Подул легкий ветерок, и зашелестели деревья, а затем внезапным заревом из-за края равнины появилось солнце. Теплые желтые лучи нежно осветили голову измученного мужчины, и, обернувшись, он поднял руки к солнцу, как бы поклоняясь ему.

– Этот рассвет – предзнаменование! – вскрикнул он. – Для нас обоих!

Глава 25

Что сказал доктор Чинстон

Приняв решение, Брайан, не теряя ни минуты, сразу же, как наступил день, поехал к Мадж, чтобы сообщить ей о своем отъезде.

Слуга сказал, что она в саду. Молодой человек пошел туда и, ведомый звуками веселых голосов и смехом девушек, вышел на лужайку – теннисную площадку. Мисс Фретлби и ее гости сидели под тенью большого вяза и с большим интересом наблюдали за игрой Роллестона и Петерсона, которые оба были хорошими игроками. Мистер Фретлби отсутствовал. Он был в доме, писал письма и общался со старым мистером Валпи, и Брайан вздохнул с облегчением, заметив, что его нет. Мадж увидела его, идущего по парковой дорожке, и с распростертыми объятьями подлетела к нему, когда он снял шляпу.

– Как хорошо, что ты пришел, – сказала она радостным голосом, взяв его за руки, – в такой жаркий день!

– Да, даже в тени невыносимо, – сказала милая миссис Роллестон, улыбаясь и вертя в руках свой зонтик от солнца.

– Простите, но я так не думаю, – ответил Фицджеральд, выразительно оглядывая всех присутствующих дам, сидевших в тени.

Дора Роллестон покраснела и замотала головой.

– Сразу видно, что вы из Ирландии, мистер Фицджеральд, – заметила она, снова сев на свое место. – Вы заставляете Мадж ревновать.

– Именно так, – засмеялась мисс Фретлби. – Я обязательно все расскажу о тебе, Брайан, мистеру Роллестону, если ты и дальше будешь делать такие галантные комплименты.

– А вот и он, – сказал ее возлюбленный, когда Феликс и Петерсон, закончив игру, ушли с лужайки и присоединились к компании в тени. Несмотря на то что они были в бумазейных костюмах, обоим было жарко, и, отбросив свою ракетку, мистер Роллестон сел со вздохом облегчения.

– Слава богу, мы закончили, и я выиграл! – сказал он, вытирая пот со лба. – Рабы в Египте трудились не так усердно, как мы сегодня, пока вы праздно проводите время sub tegmine fagi[46]!

– Что это значит? – лениво спросила его жена.

– Что со стороны всегда виднее, как лучше играть, – возмущенно ответил Феликс.

– Полагаю, это и есть то, что называют вольным переводом, – заметил Петерсон, смеясь. – Миссис Роллестон обязана поздравить вас с новой оригинальной трактовкой Вергилия.

– Отметим это чем-нибудь со льдом, – отмахнулся муж Доры, растянувшись на земле и глядя на голубое небо сквозь листву. – Обожаю отмечать ледяными напитками.

– Вот и держите, – сказала Мадж, смеясь, и передала ему стакан газированного золотистого питья с огромным куском льда, радостно звеневшим о стекло.

– Он не один такой, – весело поддержал его Петерсон, когда ему тоже вручили стакан.

Выпив содержимое одним глотком, Роллестон протянул стакан для добавки.

– Я бы выпил еще, пожалуйста. Ну и парит!

– Как парит? Вода со льдом? – со смехом спросила Джулия.

– Да нет, день, – ответил Феликс, скорчив гримасу. – Сегодня один из тех дней, когда люди склонны послушаться совета Сиднея Смита[47], выпрыгнуть из шкуры и проветрить кости.

– Но даже ветер горяч, – заметил Петерсон мрачно, – поэтому, боюсь, мы здесь сваримся.

– Ладно тебе, старик, – ответил ему Роллестон, бросив в него шляпу, – или я вытащу тебя под палящее солнце еще на одну игру.

– Нет уж, – отказался его товарищ. – Я не саламандра, чтобы превосходно себя чувствовать в огне. Даже от тенниса можно утомиться. – И, отвернувшись от Роллестона, он начал говорить с Джулией Фезервейт.

В это время Мадж и ее возлюбленный, оставив весело болтавших гостей, не спеша шли к дому, и Брайан рассказывал девушке о своем скором отъезде, не называя пока причин.

– Я получил письмо вчера вечером, – сказал он, отвернувшись от нее, – и у меня появилось одно важное дело, так что я должен немедленно уехать.

– Не думаю, что мы задержимся здесь, – задумчиво проговорила Мадж. – Папа уезжает в конце недели.

– Почему?

– Понятия не имею, – ответила мисс Фретлби. – Он такой беспокойный и никак не может принять решение. Он говорит, что до конца жизни больше не будет ничем заниматься, только путешествовать по свету.

В этот момент Фицджеральду вспомнилась строчка из Книги Бытия: «…когда ты будешь возделывать землю, она не станет более давать силы своей для тебя; ты будешь изгнанником и скитальцем на земле»[48].

– Рано или поздно у каждого появляется такое желание, – беспечно заметил молодой человек. – Но на самом деле, – продолжил он, усмехнувшись, – кажется, я и сам в таком состоянии.

– Это напоминает мне о том, что я услышала вчера от доктора Чинстона, – ответила девушка. – Наступает беспокойный век, открытие электричества и парового двигателя превратило нас в цыган.

– Ах! Идти за цыганской звездой! – рассеянно заметил Брайан. – Но ведь рано или поздно мы упускаем ее из виду.

– Уж мы-то хотя бы какое-то время точно не собьемся с пути, – сказала Мадж, смеясь, когда они зашли в гостиную, такую прохладную и темную после зноя и света снаружи.

Войдя, они увидели мистера Фретлби, который поднялся с кресла рядом с окном. В руках у него была книга – видимо, он что-то читал.

– О! Фицджеральд, – воскликнул он сердечным тоном, протянув руку, – рад тебя видеть.

– Я пришел сказать, что уезжаю, – начал Брайан, немного покраснев, когда пожал ему руку. – Хотел попрощаться на несколько дней.

– Да? Уезжаешь в город, так? – уточнил Марк, опустившись в кресло и держа в руках цепь для часов. – Не знаю, насколько это хорошее решение – променять чистый загородный воздух на пыльную атмосферу Мельбурна.

– Но Мадж сказала мне, что вы тоже едете туда, – сказал Фицджеральд, вертя в руках вазу с цветами.

– Это еще не решено, – беззаботно ответил хозяин дома. – Может, поеду, а может, и нет. Ты едешь по делу?

– Да, Калтон… – На этом Брайан вдруг замолчал и прикусил губу, поскольку он не собирался упоминать имя адвоката.

– Что? – переспросил мистер Фретлби, привстав и внимательно глядя на гостя.

– У него ко мне какое-то дело, – попытался выкрутиться тот.

– Связанное с продажей твоей фермы, полагаю, – сказал Марк, все еще не отводя взгляда от лица молодого человека. – Тебе с ним очень повезло: Калтон превосходно разбирается в бизнесе.

– Даже чересчур хорошо, – ответил Фицджеральд с негодованием в голосе. – Он не может ничего оставить недоделанным.

– На что ты намекаешь?

– Ни на что, просто… – поспешно ответил Брайан и встретился взглядом с Фретлби.

Они пристально смотрели друг на друга несколько мгновений, и за эти секунды у обоих в голове промелькнуло одно имя – Розанна Мур. Марк Фретлби первым отвел взгляд и нарушил молчание:

– Что ж, хорошо, – беззаботно сказал он, вставая с кресла и протягивая руку, – если будешь в городе в течение двух недель, загляни в Сент-Килда, возможно, ты найдешь нас там.

Брайан молча пожал миллионеру руку и посмотрел, как тот берет шляпу и выходит на веранду, под палящее солнце.

– Он знает, – непроизвольно прошептал молодой человек.

– Знает что, сэр? – услышала его Мадж, подойдя сзади и взяв его за руку. – Что ты голоден и хочешь подкрепиться, прежде чем уехать?

– Я не голоден, – сказал ее жених, когда они шли к дверям.

– Не может быть, – весело настаивала девушка, пытаясь быть как можно гостеприимнее. – Я не позволю, чтобы ты появился в Мельбурне бледным и измученным, как будто я плохо отношусь к тебе. Пойдемте, сэр… – продолжила она, снова взяв любимого за руку, когда он попытался поцеловать ее. – Делу время – потехе час.

Марк Фретлби дошел до лужайки для тенниса, размышляя о взгляде, который заметил у Брайана. Он даже неожиданно вздрогнул под жарким солнцем, как будто по телу у него пробежал холодок.

– Аж мурашки по коже, – пробормотал он цинично. – Боже, как же я стал суеверен! Он все же… он знает, он знает!

– Давайте, сэр, – послышался крик Феликса, который как раз заметил его, – ракетка ждет!

Фретлби очнулся от раздумий и понял, что находится рядом с теннисным полем, а Роллестон стоит рядом и курит.

Он с большим усилием взял себя в руки и похлопал молодого человека по плечу.

– Что вы? – сказал хозяин дома с натянутой улыбкой. – Неужели вы думаете, что я буду играть в теннис на такой жаре? Вы сошли с ума.

– Просто голова у меня горячая, – ответил непоколебимый Феликс, выпуская облачко дыма.

– Бесспорное заключение, – сказал доктор Чинстон, который только что подошел.

– Это такой потрясающий роман! – вскрикнула Джулия, услышав обрывок фразы.

– Какой? – спросил Петерсон, не понимая, о чем речь.

– Книга Хоуэллса[49] «Бесспорное заключение», – пояснила мисс Фезервейт, тоже не понимая, в чем дело. – Разве вы не об нем говорили?

– Боюсь, что наш разговор зашел в тупик, – вздохнул ее зять. – Мы все сегодня немного выжили из ума.

– Говори за себя, – возразил Чинстон надменно, – я нормален, как любой человек.

– Вот именно, – саркастично продолжил Роллестон, – я об этом и говорю. Ведь вы как врач должны знать, что каждый человек на свете в той или иной степени не в себе.

– Где же доказательства? – спросил медик, улыбаясь.

– Доказательства очень просты, – сказал Феликс, показывая рукой на собравшуюся компанию. – Среди них всяк поврежден умом на свой манер.

В ответ на это высказывание обрушился поток возмущения и негодования, а потом все рассмеялись над тем, как же странно мистер Роллестон ведет беседу.

– Если вы так продолжите и в палате общин, – заметил Фретлби веселым голосом, – то у нас будет очень веселый парламент.

– Неправда! Парламент никогда не будет веселым, пока они не пустят туда женщин, – заметил Петерсон, загадочно взглянув на Джулию.

– Тогда это уже будет любовный парламент, – сухо возразил врач.

Марк взял его за руку и увел от остальной компании.

– Я хочу, чтобы вы зашли ко мне в кабинет, доктор, – сказал он, когда они шли к дому, – и осмотрели меня.

– Зачем? Вы нехорошо себя чувствуете? – забеспокоился Чинстон, когда они вошли в дом.

– Последнее время – да, – ответил Фретлби. – Боюсь, у меня что-то с сердцем.

Медик внимательно посмотрел на него и помотал головой.

– Не может быть, – сделал он вывод. – Люди очень часто воображают, что у них сердечная болезнь, и в девяти случаях из десяти это лишь игра воображения. Разве что, – добавил он остроумно, – пациентом оказывается молодой человек.

– Ха! Полагаю, вы думаете, что я в безопасности, – сказал Марк, когда они зашли в кабинет. – А что вы скажете насчет слов Феликса о том, что все мы не в себе?

– Это было весело, – ответил Чинстон, присаживаясь рядом с Фретлби. – Вот единственное, что я могу сказать об этом, хотя, заметьте, я думаю, что на свободе больше сумасшедших, чем нам кажется.

– Правда?

– Да. Помните ту ужасную историю у Диккенса в «Записках Пиквикского клуба», о мужчине, который знал, что он сумасшедший, и ему удалось скрывать это несколько лет? Я уверен, что в мире много таких людей, которым не хватает разума, и тем не менее они едят, пьют и гуляют вместе со всеми людьми, веселые и беззаботные.

– Как странно…

– Половина убийств и самоубийств совершена в приступе сумасшествия, – продолжил Чинстон, – и если человек задумал что-то, его скрываемое сумасшествие даст о себе знать рано или поздно. Конечно, и абсолютно вменяемые люди совершают преступления в состоянии аффекта, но, опять же, я считаю таких людей сумасшедшими на время совершения убийства. Однако иногда убийство может быть спланировано и совершено самым хладнокровным образом.

– В последнем случае, – сказал Фретлби, не глядя на доктора и вертя в руках нож для бумаги, – вы тоже считаете человека сумасшедшим?

– Да, – уверенно ответил медик. – Он такой же сумасшедший, как и человек, убивший другого, потому что ему велел сделать это бог или какой-то голос. Просто у него сумасшествие очень последовательно. Например, мне кажется, что то убийство в кэбе, в котором вы были замешаны…

– Я не был замешан в этом! – прервал Марк собеседника, побледнев от гнева.

– Прошу прощения, – спокойно извинился Чинстон, – оговорился. Я хотел сказать, что человек, совершивший это убийство, был не в себе. Он, без сомнения, сейчас на свободе и ведет себя нормально, как мы с вами, и все же сумасшествие уже забралось в него, и рано или поздно он совершит новое преступление.

– Откуда вы знаете, что то убийство было преднамеренным? – резко спросил Фретлби.

– Это же очевидно, – последовал ответ. – За Уайтом следили в ту ночь, и когда Фицджеральд ушел, кто-то другой был готов занять его место и был точно так же одет.

– Это все ерунда, – не согласился Марк, глядя на компаньона. – В Мельбурне десятки мужчин носят вечерний костюм, светлое пальто и шляпу с мягкими полями… Да я и сам так одеваюсь!

– Ну, это могло быть и совпадением, – сказал доктор недовольным голосом, – но хлороформ доказывает обратное. Люди не носят с собой хлороформа.

– Согласен, – ответил его собеседник, и на этом тему оставили. Чинстон осмотрел Марка Фретлби, и когда закончил, его лицо было мрачным, хотя он как будто бы продолжал смеяться над страхами миллионера.

– Вы абсолютно здоровы, – весело заявил он. – Работа сердца немного ослаблена, но только и всего. Но избегайте стрессов, избегайте стрессов, – добавил он.

Когда Фретлби надевал пальто, в дверь постучали и вошла Мадж.

– Брайан уехал, – начала она. – Ой, извините, доктор… Папа болен? – спросила она, испугавшись.

– Нет, дитя, нет, – ответил Чинстон, – все в порядке, надо только избегать стрессов.

Но когда Марк повернулся к двери, она, не сводя взгляда с лица врача, заметила, какое у него мрачное выражение.

– Есть какая-то опасность? – спросила она, прикоснувшись к его руке, когда они на мгновение задержались у двери.

– Нет! Нет! – поспешно ответил медик.

– Неправда, я же вижу, – настаивала девушка. – Скажите мне, я хочу знать.

Доктор посмотрел на нее с сомнением, а потом положил руку ей на плечо.

– Дорогая леди, – проговорил он мрачно, – я скажу вам то, что не осмелился сказать вашему отцу.

– Что? – спросила Мадж тихим голосом, побледнев.

– Его сердце очень слабо.

– Есть опасность?

– Да, серьезная опасность. В случае внезапного шока… – Врач засомневался и замолчал.

– Да?..

– Может случиться смертельный приступ.

– О боже!

Глава 26

Собственная теория Килсипа

Мистер Калтон сидел в офисе и читал письмо, которое только что получил от Фицджеральда, и, судя по довольной улыбке на его лице, это чтение доставляло ему удовольствие.

«Я знаю, – написал Брайан, – что теперь, когда ты взялся за это дело, ты не остановишься, пока не выяснишь все, поэтому, поскольку я хочу, чтобы дело это было забыто, я опережу тебя и все расскажу сам. Ты был прав насчет того, что я знаю что-то, что может привести к убийце Уайта, но когда я объясню тебе причины моего молчания, я уверен, ты не станешь винить меня. Имей в виду, я не говорю, что знаю, кто совершил убийство, но у меня есть подозрения – очень серьезные подозрения, – и я был бы благодарен небесам, если бы Розанна Мур умерла прежде, чем поведала мне свою тайну. Тем не менее я расскажу тебе все и позволю тебе самому судить, прав ли я был, скрывая этот секрет. Я зайду к тебе в офис на следующей неделе, и тогда ты узнаешь все, что Розанна Мур рассказала мне. Но, услышав это, ты будешь жалеть меня».

«Очень интересно, – подумал Дункан, откинувшись на спинку стула и положив письмо. – А может, он собирается сказать мне, что это он убил Уайта, а Сал Роулинз дала ложные показания, чтобы оправдать его? Нет, не может быть, иначе она бы объявилась в более подходящий момент и не стала бы рисковать его шеей до последнего мгновения. И все же, хотя у меня и есть правило ничему не удивляться, я полагаю, что Брайан Фицджеральд расскажет мне то, что немало удивит меня. Я никогда не сталкивался с таким запутанным делом, и, судя по всему, до развязки еще далеко. В конце концов, – задумался мистер Калтон, – правда всегда невероятнее выдумки».

Послышался стук в дверь, и в ответ на приглашение войти дверь открылась, и в комнату проскользнул Килсип.

– Вы не заняты, сэр? – спросил он мягким, низким голосом.

– Боже, вовсе нет, – беззаботно ответил Калтон. – Заходите, заходите!

Сыщик закрыл дверь и мягкой поступью прошел по кабинету и сел рядом с его хозяином, положив свою шляпу на пол. Он внимательно посмотрел на адвоката.

– Итак, Килсип, – начал тот, зевая и вертя свою цепочку для часов, – у вас какие-то хорошие новости для меня?

– В общем, ничего особенного, – сказал детектив, потирая руки.

– Нет ничего ни нового, ни истинного, и пусть, – сказал Калтон, цитируя Эмерсона[50]. – И по какому поводу вы пришли ко мне?

– По поводу убийства в двуколке, – ответил его гость.

– Черт побери! – воскликнул Дункан. – И вы нашли того, кто сделал это?

– Нет, – ответил Килсип печально, – но у меня есть догадки.

– У Горби тоже были догадки, – сухо заметил адвокат. – Предположение, которое вылилось в ничто. У вас есть какие-то доказательства?

– Пока нет.

– Значит, вы их собираетесь раздобыть?

– Если это возможно.

– Ваше «если» не внушает доверия, – заметил Дункан, взяв карандаш и начав что-то чирикать на бумажке. – И на кого же указывают ваши подозрения?

Килсип внимательно посмотрел по сторонам, чтобы убедиться, что они были одни, а затем шепотом сказал:

– Роджер Морланд!

– Тот молодой человек, который давал показания, что пил вместе с Уайтом?

Следователь кивнул.

– Хорошо, и как же он связан с убийством? – заинтересовался адвокат.

– Помните, в показаниях кэбменов Ройстона и Рэнкина они оба поклялись, что мужчина, который был с Уайтом в ту ночь, носил кольцо с бриллиантом на указательном пальце правой руки?

– И что? Почти каждый второй в Мельбурне носит кольцо с бриллиантом!

– Но не на указательном пальце правой руки.

– А Морланд носит именно так?

– Да!

– Просто совпадение. И это все ваши доказательства?

– Все, что у меня есть на данный момент.

– Этого недостаточно, – надменно сказал Калтон.

– Самая ничтожная улика может в конце концов привести к казни, – нравоучительно заметил Килсип.

– Морланд давал вполне четкие показания, – напомнил ему Дункан, вставая и начиная ходить по комнате. – Он встретил Уайта, они вместе напились. Уайт вышел из отеля, и вскоре после этого Морланд последовал за ним с пальто, которое тот оставил, а затем кто-то выхватил его.

– Действительно ли его кто-то выхватил? – прервал его сыщик.

– Так сказал Морланд, – продолжил Калтон. – Я понимаю, вы думаете, что он был не настолько пьян, как он это описал, и что, последовав на улицу за Уайтом, он надел его пальто и сел с ним в кэб.

– Да, таково мое предположение.

– Это весьма интересно, – одобрил адвокат. – Но зачем Морланду убивать Уайта? Какой мотив?

– Те бумаги…

– Ерунда! Еще одна ошибочная идея Горби, – возмущенно прервал Дункан собеседника. – Откуда вы вообще знаете, что там были какие-то бумаги?

На самом деле Калтон просто не собирался рассказывать Килсипу о том, что у Уайта и правда были бумаги, пока не выслушает историю Фицджеральда.

– И к тому же, – продолжил Дункан, не переставая ходить взад-вперед, – если ваше предположение верно, в чем я сомневаюсь, то что стало с пальто? Оно у Морланда?

– Нет, – решительно ответил детектив.

– Вы так уверены в этом, – заметил адвокат. – Вы спрашивали у самого Морланда?

Килсип пронзил его укоризненным взглядом.

– Я не столь наивен, – сказал он, пытаясь выдавить улыбку. – Я думал, что вы лучшего мнения обо мне, мистер Калтон. Спрашивать его? Нет!

– Тогда как вы узнали?

– Морланд работает барменом в отеле «Кенгуру».

– Барменом? – переспросил Дункан. – Но он выступал в суде как независимый состоятельный человек. Одно это уже доказывает, что у него не было причин убивать Уайта. Морланд в известной степени жил за счет убитого, поэтому разве могло что-то заставить его прикончить своего кормильца и стать барменом? Не может быть! Само это предположение – чепуха!

– Что ж, может, вы и правы, – со злостью в голосе сказал Килсип, – и раз известно, что Горби совершил ошибку, я не стану притворяться, будто сам непобедим. Но при всем при том, когда я видел Морланда в баре, на указательном пальце правой руки у него было серебряное кольцо.

– Серебро не бриллиант.

– Да, но это доказывает, что он носит кольца именно на этом пальце. Когда я понял это, я решил обыскать его комнату. Мне удалось это сделать, пока его не было дома, и я…

– Ничего не нашли?

Килсип кивнул.

– Значит, ваш карточный замок рухнул, – шутливо заметил Калтон. – Ваша идея абсурдна. Морланд виноват в этом преступлении не больше, чем я. Он был слишком пьян, чтобы что-либо предпринять.

– Хм, это он так говорит.

– Вообще-то обычно люди не обвиняют себя в пьянстве понапрасну.

– Это было небольшой жертвой, чтобы избежать больших проблем, – спокойно пояснил сыщик. – Я уверен, что Морланд не был пьян в ту ночь. Он говорит это, только чтобы избежать неловких вопросов по поводу его местонахождения и передвижений в ту ночь. Следовательно, он знает больше, чем говорит.

– Сначала стоит разыскать пальто.

– Думаете, он спрятал его?

– Я уверен в этом. Моя теория такова: когда Морланд вышел из кэба на Паулет-стрит….

– Но его там не было, – раздраженно прервал Калтон собеседника.

– Предположим, ради эксперимента, что он там был, – тихо продолжил Килсип. – Итак, когда он вышел из кэба, он пошел по Паулет-стрит, повернул налево по Джордж-стрит и пошел обратно в город через сад Фицрой, а затем, зная, что пальто было довольно приметным, он выкинул или спрятал его и вышел из сада.

– В вечернем костюме, еще более заметном, чем пальто.

– Он не был в вечернем костюме, – все так же тихо возразил следователь.

– Вот именно, – подчеркнул Дункан, вспоминая судебный процесс. – Еще один промах в вашей теории. Убийца был в вечернем костюме – так сказал кэбмен.

– Да, потому что он видел Фицджеральда в вечернем костюме несколькими минутами раньше и подумал, что это тот же самый человек, который сел в кэб с Уайтом.

– Ну и что из этого?

– Если вы помните, второй мужчина был в застегнутом пальто. Морланд был в темных брюках – по крайней мере, мне так кажется, – и если пальто было застегнуто, кэбмену было очень легко ошибиться, поверив, что это был мистер Фицджеральд. Так и случилось.

– Это уже что-то осмысленное, – согласился Калтон задумчиво. – И что же вы собираетесь делать?

– Поискать пальто в саду Фицрой.

– Да ну! Это сумасбродная затея.

– Возможно, – сказал Килсип, собираясь уходить.

– И когда я увижу вас снова? – поинтересовался адвокат.

– Сегодня вечером, – ответил сыщик, остановившись у двери. – И да, я чуть не забыл, Старьевщица хочет увидеться с вами.

– Зачем? Что случилось?

– Она умирает и хочет рассказать вам какой-то секрет.

– Вот чертовка! Это все Розанна Мур! – воскликнул Калтон. – Она расскажет мне что-то о ней. Я доберусь до правды! Ладно, я буду ждать вас в восемь часов.

– Хорошо, сэр! – И детектив выскользнул из кабинета.

– Интересно, эта старуха знает что-то, чего не знаю я? – спросил Дункан сам себя, продолжая сидеть. – Она могла подслушать какой-нибудь разговор между Уайтом и его любовницей и теперь хочет рассказать о нем. Что ж, боюсь, когда Фицджеральд признается мне во всем, я уже все буду знать сам.

Глава 27

Старьевщица отправляется к праотцам

Всегда пунктуальный Килсип вернулся в офис Калтона в восемь часов, чтобы провести его через убогие лабиринты трущоб. Адвокат с нетерпением ждал его. Он вбил себе в голову, что Розанна Мур стояла за всем произошедшим, и каждая новая улика только подтверждала его теорию. Когда Розанна умирала, она могла рассказать Старьевщице что-то, что может привести к убийце, и Дункан был почти уверен, что эта старая карга получила неплохую сумму денег, чтобы держать рот на замке. Несколько раз Калтон уже собирался пойти к ней сам и попытаться вытащить из нее этот секрет, если, конечно, она действительно что-то знала. Но судьба оказалась благосклонна к нему, и, возможно, его ожидало добровольное признание, правдивость которого более вероятна, нежели отрывок информации, вытащенный против воли.

К тому времени, как пришел Килсип, Калтон был в состоянии крайнего возбуждения.

– Думаю, нам лучше поторопиться, – сказал он следователю, зажигая сигару. – Старая ведьма может отойти на тот свет в любой момент.

– Может, – согласился тот, – но я не удивлюсь, если она еще долго протянет. У таких женщин бывает по девять жизней, как у кошки.

– Да, согласен, – кивнул Калтон, когда они вышли на освещенную фонарями улицу. – В ней определенно есть что-то звериное, – продолжил он, – но скажите мне, что с ней случилось? Просто возраст?

– Частично. Выпивка тоже дала о себе знать, думаю, – ответил Килсип. – Кроме того, ее образ жизни не особенно здоров, и пагубные привычки просто убивают ее.

– Но это не что-то заразное, надеюсь? – забеспокоился адвокат, содрогнувшись, когда они влились в толпу на Берк-стрит.

– Не знаю, сэр, я не доктор, – ответил детектив.

– Понятно, – обреченно произнес Калтон.

– Все будет нормально, сэр, – успокоил его Килсип. – Я был там дюжину раз, и со мной все хорошо.

– Да, но мне может хватить одного раза, чтобы подхватить что-нибудь.

– Поверьте, сэр, для нее нет ничего страшнее ее возраста и выпивки.

– Ее осматривал доктор?

– Она никого не подпускает к себе – лечит себя сама.

– Джином, полагаю? По мне, так это еще противнее обычного набора лекарств.

Вскоре они дошли до Литтл-Берк-стрит и, пройдя по узкой темной улочке – к этому времени она была уже более или менее знакома Калтону, – оказались у двери Старьевщицы.

Они вскарабкались по крутым ступеням, которые скрипели и стонали под их весом, и увидели старую гадалку, лежащую на кровати в углу. За столом под тусклым светом высокой свечи лохматый черноволосый мальчик играл в карты с неопрятно одетой девочкой. Еще одна девочка сидела чуть в стороне от них.

Оба ребенка вскочили, когда вошли незнакомцы, и мальчик подтолкнул сломанный стул Калтону, в то время как вторая девочка заползла в дальний угол комнаты и свернулась там калачиком, как собака. Шум пробудил старуху от дремоты. Поворочавшись в кровати, она укуталась лохмотьями, чтобы не замерзнуть. Она представляла собой такое жуткое зрелище, что Дункан невольно отпрянул. Седые волосы были распущены и свисали лохмами на плечи, лицо, сморщенное и изможденное, с крючковатым носом и наглыми, как у крысы, черными глазами, выглядывало из-под лохмотьев, а костлявые руки, голые до плеч, болтались в разные стороны, когда она пыталась что-то сделать. Бутылка и колотая чашка лежали рядом с ней, и, налив себе немного, она жадно все выпила.

Это вызвало у нее приступ кашля, который не прекращался, пока мальчик не встряхнул ее хорошенько и не забрал у нее чашку.

– Жадное чудовище, – пробормотал этот прелестный ребенок, заглядывая в чашку, – ты бы выпила саму Ярру!

– Ага, – еле слышно пробормотала в ответ старуха. – Кто это, Лиззи? – спросила она, прикрывая глаза дрожащей рукой и глядя на Калтона и детектива.

– Какие-то два напыщенных мужика, – сказала девочка, которая играла в карты. – Пришли посмотреть, как ты двинешь коней.

– Я еще не мертва, черт вас побери! – рявкнула гадалка с неожиданной энергией. – И если я сейчас встану, вам не поздоровится.

Девочка рассмеялась, и Килсип сделал шаг вперед.

– Ничего такого мы не хотим, – резко сказал он, взяв Лиззи за плечо и толкая ее ко второй девочке в угол. – Сиди там, пока я не разрешу тебе встать.

Лиззи уже откинула волосы и собралась сказать что-то в ответ, когда вторая девочка, постарше и поумнее, потянула ее к себе вниз.

В это время в другом углу Калтон обратился к старухе:

– Вы хотели увидеться со мной? – аккуратно начал он, ведь, несмотря на ее хамство, она была женщиной, и она умирала.

– Да, черт побери, – прохрипела гадалка, натягивая тряпье до шеи. – Вы не священник? – с внезапным подозрением спросила она.

– Нет, я адвокат.

– Я не позволю проклятым священникам ошиваться вокруг меня, – злобно пригрозила старуха. – Я еще не собираюсь умирать, черт побери, я еще поправлюсь и отыграюсь!

– Боюсь, вы не поправитесь, – осторожно заметил Дункан. – Позвольте мне послать за доктором.

– Нет, не позволю, – ответила старая карга, стараясь прикрикнуть на посетителя со всей оставшейся силой. – Я не позволю какому-то докторишке осматривать мои кишки. Мне не нужен ни доктор, ни священник. Мне и адвокат не нужен, только вот я подумываю о завещании.

– Не забудь, что часы получу я! – закричала Лиззи из угла. – Если отдашь их Сал, я вырву ей глаза.

– Молчать! – резко вскрикнул Килсип, и Лиззи, прошептав какое-то ругательство, села обратно в угол и замолкла.

– Настоящая язва, – простонала старуха, когда снова наступила тишина. – Эта дрянь кормилась в моем доме, а теперь она кричит на меня, черт побери.

– Ну, ну, – нетерпеливо перебил ее Калтон, – по каком поводу вы хотели со мной встретиться?

– Не торопитесь, – надменно сказала умирающая, – или черта с два я вам что-нибудь расскажу.

Она определенно ослабла, поэтому Дункан повернулся к Килсипу и шепотом попросил его вызвать доктора. Детектив написал несколько строк на клочке бумаги и, дав его Лиззи, приказал ей отнести его врачу. В этот момент вторая девочка встала, и они обе, взявшись за руки, вышли.

– Эти две мерзавки ушли? – уточнила Старьевщица. – Хорошо, потому что я не хочу, чтобы то, что я расскажу вам, попало в газеты.

– И что же это? – спросил Калтон, подавшись вперед.

Старуха выпила еще джина, и казалось, это придало ей новых сил. Она села на кровати и начала быстро говорить, как будто боялась, что умрет прежде, чем раскроет секрет.

– Вы уже были здесь, – начала она, указывая костлявым пальцем на Дункана, – и хотели выяснить все о ней, но не смогли. Она, эта гордая шлюха, не разрешила мне рассказать вам. Вечно она крутилась под ногами, пока ее родная мать умирала с голоду!

– Ее мать? Вы мать Розанны Мур?! – пораженно вскрикнул Калтон.

– Пропади я пропадом, если это не так, – проскрипела старая ведьма. – Ее бедный отец умер от пьянства, черт его дери! И я иду ровно по его стопам. Вас не было в городе в те времена, иначе вы бы знали о ней.

– О Розанне Мур?

– О ней самой, – ответила Старьевщица. – Она играла на сцене, и, черт возьми, какой чертовски знаменитой она была, мужики готовы были умереть за нее, и она разбивала их черные сердца. Но она всегда была добра ко мне, пока он не появился.

– Кто – он?

– Он! – закричала старуха, и глаза ее заблестели от жажды мести. – Он пришел со своими бриллиантами и золотом и погубил мою бедную девочку! И как высоко он держит голову все эти годы, как будто святой, черт бы его побрал!

– О ком она говорит? – прошептал Калтон Килсипу.

– О ком? – продолжала кричать Старьевщица, чей слух не потерял остроты. – О Марке Фретлби, конечно!

– Боже праведный! – Адвокат подскочил от удивления, и даже всегда невозмутимое лицо следователя выдало некоторое удивление.

– Да, он был хорош собой в былые времена, – продолжила гадалка, – и он вскружил голову моей девочке, и, черт его побери, погубил ее, и оставил с ребенком умирать от голода, как самый последний негодяй!

– С ребенком? Как его зовут? – поспешно спросил Дункан.

– Что?! – возмутилась старая ведьма. – Как будто вы не видели мою внучку – Сал!

– Сал – дитя Марка Фретлби?

– Да, и она не менее красива, чем вторая его дочь, но ей не повезло – родилась в неправильной части города. Да, я видела эту вторую дочку: шла в своих шелках, как будто мы для нее просто грязь, а Сал, черт побери, – ее сестра!

Изнуренная криками, старуха снова легла в кровать, пока Калтон сидел неподвижно, обдумывая невероятное откровение, которое он только что услышал. То, что Розанна Мур оказалась любовницей Фретлби, не так уж и удивило его. В конце концов, этот миллионер – тоже мужчина и в молодости был не лучше остальных. А Розанна была красавицей и, видимо, одной из тех женщин, что предпочитают дикую свободу быть любовницей, вместо того чтобы связать себя узами и стать женой. Что же касается моральной стороны вопроса, то сегодня столько людей отступают от строгих законов морали, что едва ли кто-то может кинуть в него камень. Дункан не изменил своего мнения о Фретлби из-за похождений его молодости. Но что удивило, так это то, что миллионер оказался настолько жесткосерден, бросив своего ребенка на попечение такой ведьмы, как Старьевщица. Это было так не похоже на него, что легче было поверить в то, что старуха разыгрывает адвоката.

– А знал ли мистер Фретлби, что Сал – его ребенок? – спросил он.

– Не совсем! – рявкнула гадалка измученно. – Он думал, что его дочка мертва, и Розанна распрощалась с ним.

– И почему же вы не сказали ему правду?

– Потому что я хотела разбить ему сердце, если, конечно, оно у него есть, – пояснила старуха злобным голосом. – Сал катилась по наклонной, пока ее не забрали у меня. Если бы она попала в крупные неприятности, я бы пришла к нему и сказала: «Смотри на свою дочь, я погубила ее так же, как ты погубил мою!»

– Вы злая женщина! – не выдержал Калтон, питая отвращение к услышанному. – Вы пожертвовали жизнью невинной девушки ради мести.

– Не надо читать мне мораль, – отрезала умирающая. – Я не святая, да, и я хотела отомстить ему. Он хорошо заплатил мне, чтобы я молчала о своей дочери, и я все принесла сюда, – она показала на свою подушку, – все золото, хорошее золото, мое золото.

Дункан встал. Он почувствовал тошноту от такой вопиющей ненависти и несправедливости, и ему страшно захотелось уйти. Но когда он надел шляпу, вошли две девочки с доктором, который, кивнув Килсипу, бросил пронзительный взгляд на Калтона, а затем подошел к кровати. Девочки вернулись в угол и тихо ждали конца. Старьевщица лежала в кровати, цепляясь костлявой рукой за подушку, как бы пытаясь защитить свое дорогое золото. Лицо ее было мертвенно-бледным, подсказывая опытному глазу доктора, что конец близок. Он нагнулся над кроватью и поднес свечу к лицу умирающей, а та открыла глаза и прошептала:

– Кто это? Убирайтесь…

Однако потом она как будто пришла в себя и снова закричала:

– Мои деньги! – После чего вцепилась в подушку. – Это все мое, не ваше, черт вас дери!

Врач поднялся с колен и пожал плечами.

– Ничего уже не сделаешь, – сказал он спокойно, – она вот-вот скончается.

Старуха услышала его слова и разразилась слезами:

– Скончается! Скончается! Моя бедная Розанна, какие золотистые волосы, всегда так любила свою мать, пока он не отнял ее и она не вернулась ко мне умирать!

Голос ее затих и перешел в стоны, что заставило девочек в углу поежиться и заткнуть пальцами уши.

– Моя дорогая, – сказал доктор, наклоняясь над кроватью, – вы не хотели бы увидеться со священником?

Гадалка посмотрела на него блестящими темными глазами, уже затуманенными приближающейся смертью, и сказала тихим хриплым голосом:

– Зачем?

– Потому что вам осталось немного, – аккуратно сказал медик. – Вы умираете.

Старьевщица подскочила и схватила его за руку с криком ужаса:

– Умираю! Умираю! Нет, нет! – застонала она, хватаясь за его рукав. – Я не готова умереть, черт побери, помогите мне, спасите меня, я не знаю, куда попаду, спасите меня!

Доктор попытался убрать ее руки, но она держалась за него с удивительной цепкостью.

– Это невозможно, – сказал он резко.

Старуха снова откинулась на подушку.

– Я дам вам денег, – прокричала она, – много денег, они все мои, мои! Видите, видите, соверены!.. – И, разрывая подушку, она вытащила тканевую сумочку, из которой посыпались монеты. Золото, много золота высыпалось на кровать, на пол, в темноту и раскатилось по углам, но никто не притронулся к нему, так все были охвачены ужасом происходящего. Гадалка схватила несколько сияющих вещиц и протянула их троим мужчинам у кровати, но руки ее дрожали, и монеты падали на пол с металлическим звоном.

– Все мои, мои! – прокричала она. – Верните мне жизнь, вот вам золото, деньги, черт побери, я продам свою душу за это, спасите меня, мою жизнь!

Дрожащими руками она попыталась всучить монеты врачу, а потом Дункану с Килсипом. Они молчали и смотрели на нее, а две девочки в углу вцепились друг в друга и тряслись от страха.

– Не смотрите на меня, нет! – продолжала кричать больная, снова подбирая золото. – Вы хотите, чтобы я умерла, но нет, нет, я не умру, верните мне мое золото… – И она принялась собирать соверены. – Я заберу их с собой, я не умру. Боже, Боже… Я ничего не сделала плохого, дайте мне… дайте мне Библию, спасите меня. Боже… черт… Боже… – И она рухнула на кровать.

Тусклый свет от свечи мерцал на рассыпанном золоте и на мертвом лице гадалки, окаймленном седыми волосами. Трое мужчин с тяжелым сердцем отвернулись и молчали. В ушах у них звенели слова: «Боже… спаси меня, Боже!»

Глава 28

У Марка Фретлби гость

Если верить афоризмам из букваря, «не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня». Теперь Брайан понял всю суть этого высказывания. Он был в городе уже почти целую неделю, но еще не виделся с Калтоном. Каждое утро – или почти каждое – он собирался и выходил из дома, но никогда не приходил к адвокату. Вместо этого он возвращался в свои комнаты в Восточном Мельбурне и проводил время в доме или в саду. Когда продажа фермы вынудила его приехать в город, он постарался разобраться с делами как можно быстрее и сразу же вернулся обратно.

Любопытно, что Фицджеральд избегал встречи со всеми своими друзьями. Молодой человек все еще остро переживал тот факт, что недавно сидел на скамье подсудимых, и даже когда он гулял вдоль берегов мутной Ярры, что бывало довольно часто, ему было не по себе – Брайану казалось, что он был предметом всеобщего любопытства и что люди оборачивались посмотреть на него из желания увидеть человека, который чудом избежал повешения. Как только ферма будет продана и они с Мадж поженятся, он намеревался тут же покинуть Австралию и никогда больше туда не возвращаться. Но пока уехать не получалось, и он считал, что не должен ни с кем встречаться, не должен видеться со старыми друзьями – так сильно он боялся, что на него все будут смотреть. Миссис Сэмпсон, которая с радостью приняла его обратно, очень громко выражала свое недовольство тем, как он хоронил себя в четырех стенах.

– У вас такие измученные глаза, – сочувственно заметила старушка, – и это все из-за недостатка воздуха. Дядя моего мужа, который был врачом, надо сказать, очень хорошим врачом, в Коллинвуде, говорил, что атмосфера может задавить человека, лишить его аппетита, вот и вы едва ли что едите, а вы ведь не бабочка, вам бы следовало хорошо питаться.

– У меня все нормально, – сказал Брайан рассеянно, зажигая сигарету и вполуха слушая беспрерывную болтовню хозяйки, – но если кто-то зайдет, скажите, что меня нет. Я не хочу, чтобы меня беспокоили.

– Это очень мудрый выход из ситуации, достойный Соломона, – продолжила миссис Сэмпсон энергично, – который, без сомнения, имел прекрасное здоровье для свиданий с царицей Савской только потому, что не допускал к себе никого, если не был расположен к разговору. Я и сама так делаю время от времени, когда настроение совсем плохое. Я слышала, что хорошо помогает содовая вода, если ее добавлять в бренди, и именно это, возможно, и поддерживает ваше стремление жить, и… Ой, звонок! – прервалась она, выбегая из комнаты к входной двери. – Мои ноги совсем сдают, не выдерживают такой нагрузки.

В это время Фицджеральд сидел, расслаблялся и курил, и теперь, когда миссис Сэмпсон с ее постоянной болтовней ушла, он вздохнул с облегчением. Но вскоре молодой человек услышал ее шаги на лестнице, и она вошла в комнату с телеграммой, которую передала ему.

– Надеюсь, это не плохие новости, – сказала хозяйка, отойдя к двери. – Я не люблю плохие новости, у меня было достаточно стресса в молодости, когда умер мой дедушка и наша семья оказалась в такой беде, а теперь, если извините меня, сэр, я вернусь к своему обеду, ведь вы же знаете, я всегда ем в одно и то же время, и я прекрасно знаю свой организм, меня часто тошнит, поэтому я бы не смогла стать моряком.

Когда истории Сэмпсон на время иссякли, она вышла из комнаты и, громко скрипя суставами, пошла по ступеням, оставив Брайана наедине с телеграммой. Он открыл конверт и вытащил записку от Мадж, в которой говорилось, что они с отцом вернулись в город и что она приглашает его на обед этим вечером. Фицджеральд свернул телеграмму, встал и начал беспокойно ходить по комнате, держа руки в карманах.

– Значит, он в городе, – сказал молодой человек вслух, – и я должен встретиться с ним и пожать ему руку, прекрасно понимая, что это за человек. Если бы не Мадж, я бы уехал отсюда уже давно, но после того, как она заступалась за меня, когда я был в беде, я не могу поступить как трус.

Все произошло так, как предсказывала мисс Фретлби, – ее отец не смог долго оставаться на одном месте и вернулся в Мельбурн через неделю после отъезда Брайана. Приятной компании с фермы уже не было, и гости были рассажены за столом далеко друг от друга, как могилы на кладбище. Петерсон уехал в Новую Зеландию полюбоваться горячими источниками, а старый колонист вот-вот должен был отправиться в Англию, чтобы предаться воспоминаниям своей молодости. Мистер и миссис Роллестон приехали в Мельбурн, где несчастный Феликс вынужден был снова погрузиться в политику, а доктор Чинстон возобновил свою каждодневную очередь пациентов и чеков.

Мадж была рада вернуться в Мельбурн, ведь теперь ее здоровье восстановилось, и она рвалась к волнениям городской жизни. Со времени убийства прошло уже больше трех месяцев, и все обсуждения затихли. Теперь вездесущей темой была возможная война с Россией, и колонисты были заняты подготовкой к атаке врага. Как испанские короли забрали все сокровища из Мексики и Перу, так и российский царь может положить руку на золотые запасы Австралии. Но здесь ему придется столкнуться не с дикарями, а с сыновьями и внуками людей, которые посрамили русское оружие на Альме и под Балаклавой[51]. Таким образом, среди будущих слухов о войне трагическая судьба Оливера Уайта была забыта. После судебного процесса все, включая детективов, бросили это дело и мысленно причислили его к списку нераскрытых преступлений. Несмотря на все старания, ничего нового выяснить не удалось, и, вероятно, теперь убийца Оливера Уайта останется на свободе. Было всего два человека, которые не разделяли это мнение, – Калтон и Килсип. Оба они поклялись найти этого преступника, который нанес свой удар трусливо, в темноте, и хотя шанс на успех был ничтожен, продолжали работать. Следователь подозревал Роджера Морланда, верного друга покойного, но его подозрения были неточно и плохо обоснованы. Адвокат же не имел конкретных подозреваемых, и хотя признание Старьевщицы на смертном одре пролило свет на произошедшее, он считал, что, когда Фицджеральд расскажет ему, какой секрет раскрыла Розанна Мур, настоящий убийца вскоре будет найден, или, по крайней мере, это даст подсказку, как его найти. Так обстояли дела, когда Марк Фретлби вернулся в Мельбурн. Мистер Калтон ждал признания Брайана, прежде чем что-либо предпринимать, а Килсип продолжал гнуть свою линию, разыскивая улики против Морланда.

Получив телеграмму Мадж, ее жених решил навестить ее этим вечером, но не на обеде, поэтому он послал девушке записку с ответом. Он не хотел встречаться с мистером Фретлби, но, конечно, не стал писать этого Мадж, и она обедала в одиночестве, потому что ее отец уехал в клуб, не сказав, когда он вернется. После обеда она укуталась в светлый платок и вышла на веранду ждать своего возлюбленного. Сад выглядел чарующе в свете луны, огромные кипарисы отбрасывали тени на траву, и прохладный величественный фонтан переливался серебром. Около ворот рос раскидистый дуб, к которому подошла мисс Фретлби. Встав под его тенью, она прислушалась к шороху и шепоту бесчисленной листвы. Удивительно, какое волшебное очарование придает всему лунный свет, и хотя Мадж знала каждый цветок в саду, каждое дерево и куст, все это казалось ей странным и загадочным при холодном, белом свете. Она подошла к фонтану и, присев на край, опустила руку в прохладную воду и стала наблюдать, как вода просачивается сквозь пальцы, словно серебряный дождик. Затем она услышала, что ворота открылись и закрылись, и, вскочив на ноги, увидела, что кто-то идет по тропинке в светлом пальто и шляпе с мягкими полями.

– Это наконец-то ты, Брайан? – обрадовалась она и побежала по тропинке к этой фигуре. – Почему так долго?

– Не могу сказать, потому что я не Брайан, – ответил ее отец.

Мадж разразилась смехом.

– Какая нелепая ошибка! – веселилась она. – Я решила, что ты – это Брайан.

– Правда?

– Да, в этой шляпе и пальто, я спутала вас при свете луны.

– А, – усмехнулся Фретлби, снимая шляпу, – лунный свет творит чудеса, не так ли?

– Конечно, – ответила его дочь. – Лунный свет – спутник влюбленных!

– Да, – согласился Марк. – Влюбленные бы не выжили без него. Но как же ты могла спутать такого старика, как я, со своим молодым веселым возлюбленным?

– Ну, правда, папа, – стала оправдываться Мадж, – ты так похож на него в этом пальто и шляпе, что я не поняла, кто это, пока ты не заговорил.

– Чепуха, – резко заметил Фретлби, – ты придумываешь. – И, развернувшись, он быстро пошел к дому, оставив Мадж глядеть ему вслед в непонимании, что не удивительно, ведь отец никогда не разговаривал с ней таким тоном. Размышляя о причинах этого внезапного гнева, она стояла неподвижно, пока сзади не послышались шаги и тихий свист. Мисс Фретлби вскрикнула, обернулась и увидела улыбающегося ей Брайана.

– А, это ты, – сказала она недовольно, когда он обнял ее и потянулся за поцелуем. – Ах, перестань, – засмеялась девушка, и они, взявшись за руки, пошли к дому. – Знаешь, сейчас произошло такое недоразумение: я спутала папу с тобой.

– Странно, – рассеянно ответил Фицджеральд, не слушая ее, а глядя вместо этого на ее очаровательное личико, которое было таким ясным и милым при свете луны.

– Да, не правда ли? – ответила Фретлби. – На нем было светлое пальто и шляпа с мягкими полями, прямо как у тебя, и вы оба одного роста, вот я вас и перепутала.

Брайан не ответил, но в глубине души почувствовал, что его самые страшные опасения могут подтвердиться, ведь в этот момент он вспомнил, как тот человек, севший в кэб, был похож на него самого. Что, если…

– Ерунда это все, – сказал он вслух, остановив дальнейшие размышления об этом.

– Неправда! – возмутилась Мадж, которая последние несколько минут о чем-то говорила. – А ты очень груб сегодня.

– Извини, – очнулся ее любимый. – Ты сказала…

– Что лошади – это самые благородные животные, да, да!

– Я не понимаю… – начал Брайан, запутавшись.

– Конечно, не понимаешь, – перебила его невеста, – ведь последние десять минут я тратила свое красноречие на глухого. А может, еще и на слабака.

И чтобы подтвердить свои слова, она побежала по парковой дорожке, а Фицджеральд помчался за ней. Получалось у него плохо, ведь Мадж была шустрой и хорошо знала все тропинки в саду, но в конце концов он догнал ее, когда она уже подбежала к дому.

Они зашли в гостиную и узнали, что мистер Фретлби уже ушел к себе и не хотел, чтобы его беспокоили. Девушка села за пианино, но, прежде чем она успела что-то сыграть, Брайан взял ее за руки.

– Мадж, – мрачно начал он, когда она повернулась к нему, – что твой отец сказал, когда ты обозналась?

– Он разозлился, – ответила мисс Фретлби. – Очень разозлился, и я не понимаю почему.

Фицджеральд вздохнул, отпустил ее руки и собирался уже ответить, когда раздался звонок в дверь. Дворецкий открыл ее и провел кого-то наверх к хозяину дома.

Когда дворецкий спустился зажечь свет, Мадж спросила его, кто пришел.

– Я не знаю, мисс, – ответил он. – Этот джентльмен сказал, что хочет видеть мистера Фретлби, и я отвел его в кабинет.

– Но папа же сказал, что не хочет, чтобы его беспокоили?

– Да, мисс, но у джентльмена была назначена встреча.

– Бедный папа, – вздохнула девушка, снова повернувшись к пианино. – У него всегда столько дел…

Они с женихом остались наедине, и Мадж сыграла новый вальс – мечтательную, приятную мелодию с ноткой грусти, а Брайан, лежа на диване, слушал. Потом она спела веселую французскую песенку о любви и бабочке с забавным припевом, который рассмешил Брайана.

– Вспоминается Оффенбах, – сказал он, встав и подойдя к пианино. – Но мы, конечно, не можем сравниться с французами в написании таких задорных песенок.

– По-моему, на них не стоит равняться, – сказала Мадж, пробежав пальцами по клавишам. – В них нет смысла.

– Конечно, нет, – согласился ее любимый, – но ты разве не помнишь, что сказал Де Квинси: в «Иллиаде» нет никакой морали?

– Мне кажется, что даже в «Барбаре Аллен» больше мелодичности, чем во всех этих поверхностных песенках, – надменно высказалась Мадж. – Давай ее и споем.

– Этот похоронный марш? – застонал Брайан, встав, чтобы петь. – Может, что-нибудь другое?

Но капризная молодая особа за пианино никак не уступала, и Фицджеральд, имея прекрасный голос, спел старую песенку о жестокой Барбаре Аллен, которая так несправедливо обошлась со своим возлюбленным.

– Каков подлец! – сделал вывод Брайан, допев песню. – Иначе, вместо того чтобы умереть такой нелепой смертью, он бы женился на ней, даже не спрашивая.

– Не думаю, что она была того достойна, – возразила Мадж, открывая сборник дуэтов Мендельсона, – иначе она бы так не сердилась из-за того, что за ее здоровье не выпили.

– Выходит, она была не особенно красивой девушкой, – мрачно заметил ее жених, – и разозлилась из-за того, что среди местных красавиц ее упустили из виду. Думаю, молодому человеку еще повезло, а то она всю жизнь бы припоминала ему этот промах.

– Кажется, ты хорошо изучил ее характер, – заметила мисс Фретлби с неудовольствием. – Однако оставим в стороне недостатки Барбары Аллен и споем вот эту.

Это один из любимых Брайаном дуэтов. Но на середине песни Мадж вдруг остановилась, услышав громкий крик, исходящий из кабинета отца. Вспомнив предупреждение доктора Чинстона, она выбежала из комнаты наверх, оставив гостя в недоумении. Он хоть и услышал какой-то крик, но не придал ему особого значения.

Девушка постучалась в дверь кабинета и попыталась ее открыть, но она была заперта.

– Кто там? – спросил ее отец грубым голосом.

– Это я, папа, – ответила Мадж. – Я подумала, что тебе…

– Нет-нет, у меня все хорошо, – быстро ответил Марк. – Спускайся, я скоро присоединюсь к тебе.

Брайан обеспокоенно ждал свою невесту у двери.

– Что случилось? – спросил он, когда она спустилась по лестнице.

– Папа говорит, все в порядке, – ответила девушка, – но я уверена, его что-то напугало, иначе бы он так не вскрикнул.

Она рассказала Фицджеральду, что доктор Чинстон сказал о состоянии сердца ее отца, и это поразило молодого человека. Они не вернулись в гостиную, а вышли на веранду, где, укутав Мадж в платок, Брайан закурил сигарету. Они сели в тени, и им была видна приоткрытая дверь в дом и теплый свет, который просачивался через нее. Около четверти часа спустя тревога Мадж об отце немного отступила, и они с женихом стали разговаривать о чем-то своем, и тут из двери вышел мужчина, который остановился на ступенях веранды. На нем была модная одежда, и, несмотря на теплый вечер, вокруг шеи был повязан плотный шелковый шарф.

– Кому-то сегодня холодно, – сказал Брайан, держа сигарету в руках. – Кажется… Боже мой! – воскликнул он, подскочив на ноги, когда незнакомец обернулся посмотреть на дом и снял шляпу. – Роджер Морланд!

Мужчина вздрогнул, посмотрел по сторонам, а потом надел шляпу и быстро вышел за ворота.

Мадж стало не по себе от выражения лица Фицджеральда.

– Кто такой Роджер Морланд? – спросила она, дотронувшись до его руки. – Ах! Я вспомнила, – с внезапным ужасом прошептала она, – друг Оливера Уайта!

– Да, – прошептал Брайан, – и свидетель в суде.

Глава 29

Любопытство Калтона удовлетворено

В ту ночь Брайан практически не спал. Он почти сразу оставил Мадж и уехал домой, но не стал ложиться. Молодой человек был слишком взволнован и обеспокоен, чтобы уснуть, и основную часть ночи ходил по комнате, погруженный в раздумья. Он никак не мог понять, что же было причиной визита Роджера Морланда к Марку Фретлби. Все его показания в суде сводились к тому, что он встретил Уайта и пил с ним весь вечер. Уайт вышел, и больше Морланд его не видел. Так что теперь возник вопрос: «Зачем он приехал к мистеру Фретлби?» Он не был с ним знаком, и тем не менее у него была назначена встреча. Возможно, у Роджера были финансовые проблемы, а поскольку миллионер был известен своей щедростью, он мог прийти к нему за деньгами. Но был еще тот крик, раздавшийся во время их встречи, который означал, что Марк был чем-то напуган. Мадж поднялась наверх, но дверь была заперта, и ее отец не впустил ее. Почему же он так не хотел, чтобы кто-нибудь увидел Морланда? Очевидно, тот признался в чем-то ужасном, и Фицджеральд был уверен, что это касалось того убийства в кэбе. Он измучил себя размышлениями и, когда засияли первые лучи рассвета, рухнул на кровать в чем был и проспал крепким сном до двенадцати часов следующего дня. Когда же он встал и посмотрел на себя в зеркало, то был поражен, каким измученным и осунувшимся было его лицо. Как только Брайан проснулся, его мысли снова обратились к Марку Фретлби и визиту Морланда.

– Он загнан в угол, – пробормотал ирландец себе под нос. – У него не осталось выхода. Ах, бедная Мадж! Если бы я мог защитить тебя от того, что тебе рано или поздно придется узнать, и защитить ту, другую девушку… Грехи отцов падут на их детей… Боже, помоги!

Он принял ванну и, одевшись, вышел в гостиную попить чаю, что немного привело его в чувство. Миссис Сэмпсон, весело скрипя, поднялась по лестнице с письмом и не сдержала крика удивления от того, как переменился ее жилец.

– Боже мой, сэр! – воскликнула она. – Что вы делали все это время, я же знаю, что вы собирались лечь спать, сэр, но вы выглядите так, будто глаз не сомкнули.

– Да, мне не спалось, – беззаботно ответил Брайан, протягивая руку за письмом. – Я прошагал по комнате всю ночь… Я, наверное, прошел несколько миль!

– Ах, это напомнило мне о моем бедном муже, – всхлипнула старушка, – он был набойщиком и по ночам ходил по комнате взад-вперед по ковру, который, между прочим, недешевый, пока не истоптал его вусмерть, и единственным способом остановить его было дать ему успокоительное, что и вам, сэр, я тоже советую, например, виски с лимоном и сахаром, но еще я слышала, что хлороформ…

– Нет, черт возьми, – вырвалось у Фицджеральда, – этого с меня достаточно!

– Наверное, болит зуб, точно, – сказала хозяйка, подходя к двери, – у меня у самой такое было, у нас в семье были проблемы с зубами, хотя, надо сказать, у меня-то зубы крепкие, ведь мой бывший жилец был дантистом, и он мне все зубы сделал такими красивыми, вместо платы-то за проживание, поскольку у него не было наличных, а сумки у него были такие тяжелые, когда он съезжал.

Поскольку Брайан казался не сильно заинтересованным в домашних историях и ему хотелось остаться одному, миссис Сэмпсон, скрипя всеми косточками, спустилась по лестнице и завела разговор с соседкой, обсуждая свое намерение забрать деньги из банка, в случае если русские вдруг нагрянут и захватят Мельбурн. Фицджеральд же, предоставленный самому себе, смотрел в окно на пыльную дорогу и на черные тени от колонн перед домом.

– Я должен уехать отсюда, – сказал он себе. – Здесь все напоминает мне об убийстве. Не хочу, чтобы у меня за спиной все время был какой-то призрак.

Вдруг он вспомнил о письме, которое держал в руке. Оно было от Мадж, и, быстро открыв его, он принялся читать.

«Не понимаю, что происходит с папой, – писала девушка. – С тех пор как Морланд ушел вчера вечером, он заперся в кабинете и что-то пишет там часами. Я приходила к нему сегодня утром, но он не пустил меня. Он не спустился к завтраку, и я всерьез обеспокоена. Приезжай завтра ко мне, я очень волнуюсь о его здоровье, и я уверена, что Морланд чем-то расстроил его».

– Что-то пишет… – повторил Брайан, положив письмо в карман. – Что именно, интересно? Возможно, он хочет покончить жизнь самоубийством! Если так, я точно не буду останавливать его. Это, конечно, ужасно, но в данном случае лучший выход.

Несмотря на намерение пойти к Калтону и все рассказать, Фицджеральд и близко не подходил к его офису в тот день. Он плохо себя чувствовал, был измучен, нехватка сна и беспокойство ужасно сказались на нем, и он выглядел лет на десять старше, чем до убийства Уайта. Это беда рисует морщины на наших лицах. Если человек чем-то обеспокоен, жизнь становится для него невыносимой. Душевные страдания ничуть не лучше физической боли, если не хуже. Последняя мысль перед сном – это мысль о несчастье, и с первыми лучами рассвета эти мысли снова возвращаются. Но пока человек может уснуть, жизнь его еще не полностью невыносима. Из всех благодатей, которыми нас одарила судьба, самой ценной является именно сон, который, как говорил мудрый Санчо Панса, «укутывает человека подобно плащу». Брайан отчаянно нуждался в отдыхе, поэтому, послав одну телеграмму Дункану с просьбой зайти к нему утром и еще одну – Мадж с обещанием прийти на ланч на следующий день, он весь день просидел дома, читая книги и куря сигареты. Он рано лег спать, и к нему пришел крепкий здоровый сон, поэтому, проснувшись на следующее утро, молодой человек чувствовал себя намного более воодушевленным и свежим.

В половине девятого он уже завтракал и неожиданно услышал шум колес и звонок в дверь. Он подошел к окну и увидел двуколку Калтона у дверей. Сам адвокат был тут же проведен к нему в комнату.

– Хороший же ты друг! – воскликнул Дункан после обмена приветствиями. – Я смиренно ждал тебя все это время, думая, что ты еще за городом.

– Ты позавтракаешь? – спросил его товарищ, смеясь над его негодованием.

– А что у тебя есть? – отозвался Калтон, оглядывая стол. – Ветчина и яйца. Хм! Кулинарные способности твоей хозяйки весьма ограничены.

– Как и у большинства хозяек, – ответил Фицджеральд, продолжая завтрак. – Если только бог не сотворит новых зверей, все они так и будут готовить говядину и баранину с рагу до конца своих дней.

– Ну, в чужой монастырь со своим уставом не ходят, – заметил адвокат. – Как думаешь, твоя хозяйка сможет угостить меня бренди с содовой?

– Думаю, да, – ответил Брайан, после чего встал и позвонил в колокольчик. – Но не слишком ли рано для такого угощения?

– Есть такая пословица, про соринку и бревно, – сурово ответил Калтон, – которая очень тебе сейчас подходит.

Фицджеральд рассмеялся, а Дункан, добившись, чего хотел, решил перейти к делу.

– Едва ли мне нужно тебе напоминать, как мне не терпится услышать то, что ты мне расскажешь, – начал он, откинувшись в кресле, – но могу сказать, что я сам уже выяснил половину твоего секрета.

– Правда? – удивился его друг. – В таком случае мне не имеет смысла…

– Нет, имеет, – прервал его юрист. – Я же сказал, я знаю только половину.

– Которую половину?

– Хм… довольно сложно объяснить… Давай я расскажу тебе, что знаю, а ты дополнишь мои слова. Я готов… Нет, стой! – Дункан встал и плотно закрыл дверь. – Итак, – он снова сел в кресло, – Старьевщица умерла на днях.

– Она мертва?

– Как бревно, – спокойно ответил Калтон. – И это была ужасная смерть, ее крики до сих пор звенят у меня в ушах. Но прежде чем умереть, она послала за мной и сказала…

– Что?

– Что она мать Розанны Мур.

– Да.

– И что Сал Роулинз – дочь Розанны Мур.

– А кто ее отец? – тихим голосом спросил Брайан.

– Отец – Марк Фретлби.

– Да.

– Что ты можешь добавить?

– Ничего!

– Ничего? – удивленно повторил Калтон. – Значит, вот что Розанна Мур сказала тебе, когда умирала?

– Да!

– И зачем же ты сделал из этого такой секрет?

– Ты еще спрашиваешь? – удивленно посмотрел на гостя Фицджеральд. – Если бы я рассказал об этом, ты понимаешь, что бы случилось с Мадж?

– Не понимаю, – ответил озадаченный адвокат. – Видимо, ты имеешь в виду связь Фретлби с Розанной Мур – что ж, конечно, это не очень приятная новость, узнать, что она была его любовницей, но все же…

– Любовницей? – резко переспросил ирландец. – Значит, ты не знаешь всей правды.

– В смысле? Разве она не была его любовницей?

– Нет! Она была его женой!

Калтон подскочил на стуле и не сдержал крика удивления.

– Его женой?

Фицджеральд кивнул.

– А Старьевщица не знала об этом, она думала, что Розанна Мур была всего лишь любовницей, – заметил Дункан.

– Он хранил этот брак в тайне, – пояснил Брайан, – и, поскольку супруга вскоре сбежала от него с кем-то другим, он так никогда и не рассказал об этом.

– Теперь я понимаю, – медленно произнес адвокат. – Ведь раз Марк Фретлби был законно женат на Розанне Мур… Мадж – внебрачный ребенок!

– Да, и она занимает место, которое принадлежит Сал Роулинз… или, вернее, Сал Фретлби.

– Бедняжка, – грустно произнес Калтон. – Но все это никак не объясняет убийство Уайта.

– Вот что я тебе скажу, – быстро начал Фицджеральд. – Когда Розанна Мур бросила мужа, она сбежала в Англию с каким-то молодым парнем, и когда он устал от нее, вернулась на сцену и стала знаменитой актрисой. Потом она встретила Уайта, как выяснил твой друг, и они вместе приехали сюда с целью вытянуть деньги из Фретлби. Они приехали в Мельбурн, и Розанна Уайт сама все устроила, держась при этом в тени. Она отдала свое свидетельство о браке Уайту, и оно было у него при себе, когда его убили.

– Значит, Горби был прав, – перебил Дункан собеседника. – Человек, которому были нужны эти бумаги, и убил Уайта.

– А ты сомневался? И этот человек…

– Не Марк же Фретлби? – вырвалось у Калтона. – Это же не он?

Брайан кивнул:

– Да, это он, Марк Фретлби.

На несколько минут воцарилась тишина. Юриста так поразили эти слова, что он не мог ничего ответить.

– Когда ты узнал об этом? – спросил он после паузы.

– Когда ты впервые пришел ко мне в тюрьму, – ответил Фицджеральд. – До того момента у меня не было подозрений, но когда ты сказал, что Уайта убили из-за бумаг, я, прекрасно понимая, какие бумаги были у него при себе, догадался сразу же, что это Марк Фретлби убил Уайта, чтобы завладеть бумагами и спрятать их.

– Не остается никаких сомнений, – вздохнул адвокат. – Вот почему Фретлби хотел, чтобы Мадж вышла замуж за Уайта – такова была цена его молчания. Когда он забрал свое согласие, Уайт начал угрожать ему, что все разгласит. Я помню, что он ушел из дома очень взволнованный, в ту ночь, когда его убили. Фретлби, должно быть, последовал за ним в город, сел с ним в кэб и, убив его с помощью хлороформа, забрал свидетельство о браке из кармана и сбежал.

Брайан встал и начал ходить по комнате.

– Теперь ты понимаешь, каким мучением была моя жизнь последние несколько месяцев, – сказал он. – Знать, что он – убийца! И все же мне приходилось сидеть с ним, есть с ним, пить с ним, зная, что он убил… а Мадж… его дочь!

В этот момент раздался стук в дверь и зашла миссис Сэмпсон с телеграммой, которую она передала своему жильцу. Он открыл ее, когда она вышла, и, просмотрев, вскрикнул от ужаса и уронил ее. Калтон обернулся на крик и, увидев, что друг опустился в кресло бледный как смерть, схватил телеграмму и прочел ее. Закончив, он тоже побледнел и, как и Фицджеральд, опустился в кресло.

– Это божья кара!

Глава 30

Возмездие

Человек, как считали древние греки, – игрушка в руках богов, которые, восседая на Олимпе, вселяют злые помыслы в сердца смертных. И когда злые помыслы приводят к злым поступкам, боги с интересом наблюдают за бессмысленными попытками их жертв избежать наказания беспощадной Немезиды, богини возмездия, за злые поступки. Безусловно, это очень любопытное зрелище для богов, но вряд ли люди бы согласились с ними. Но и боги стали жертвами, когда, устав наказывать слабых смертных, которые стонали и плакали, понимая, что наказания не избежать, непоколебимая Немезида перенесла взгляд с актеров на зрителей спектакля, и все жители Олимпа были сметены. Она разрушила их святыни, снесла изображавшие их статуи и, закончив свою работу, поняла, что, выражаясь вульгарно, наподдала и самой себе, потому что тоже стала объектом насмешек и недоверия и была вынуждена удалиться туда же, куда отправила остальных богов.

Вскоре люди поняли, что теперь не из кого сделать козла отпущения, и поэтому придумали новую богиню, которую назвали Судьбой, и вину за всякое свое несчастье они перекладывали на нее. Она до сих пор очень популярна, особенно среди ленивых и несчастливых людей, что бы с ними ни случалось. Не важно, что они делают или не делают, – вся их жизнь уже предрешена. Но подлинную религию судьбы исповедовала Джордж Элиот[52], когда говорила, что вся наша жизнь является следствием наших поступков. Можно создать любого кумира, на которого удобно сваливать всю вину за несчастную жизнь и несбывшиеся мечты, но истинная причина все равно кроется в самом человеке. Каждый поступок – хороший или плохой – имеет последствия, как и получилось у Марка Фретлби: грехи молодости настигли его в преклонном возрасте.

Нет сомнений, что он совершил тяжкий грех в то далекое время, когда чаша его жизни была еще переполнена вином и среди роз не прятались осы, но Немезида была невидимым соглядатаем всех его бездумных поступков и теперь пришла исполнить свой долг. Наверное, его чувства были похожи на чувства Фауста, когда Мефистофель предложил ему отправиться в ад в расплату за все волшебные годы молодости и силы. Казалось, прошло столько времени с тех пор, как они с Розанной Мур поженились, что Марк почти убедил себя, что это был всего лишь сон – приятный сон с неприятным пробуждением. Когда эта женщина бросила его, он пытался забыть о ней, поняв, что она была недостойна любви хорошего мужчины. Он слышал, что она умерла в лондонском госпитале, и, вздохнув о своей несостоявшейся любви, прогнал ее из своих мыслей навсегда. Его второй брак оказался счастливым, и он очень горевал о смерти своей жены. После этого вся его любовь была сосредоточена на дочери, и он рассчитывал провести последние годы своей жизни в мире. Но этому не суждено было сбыться, и миллионер был шокирован, когда Оливер Уайт прибыл из Англии с новостью о том, что его первая жена все еще жива и что его дочь от второго брака незаконна. Фретлби был готов на все, лишь бы скрыть свой позор. Но требования Уайта были слишком высоки, и однажды он отказался выполнять их. Когда Оливер Уайт умер, он снова задышал полной грудью, но внезапно объявился второй свидетель его позора в лице Роджера Морланда. Марк понимал, что этот человек всегда будет где-то рядом, как призрак Банко не оставлял Макбета. Он знал, что друг убитого воспользуется его секретом и никогда не оставит его в покое, пока жив. Теперь, когда Уайт погиб, Роджер мог бы опубликовать его тайну и опозорить доброе имя уважаемого Марка Фретлби. Как говорил Шекспир:

Ни у мужчин, синьор мой, ни у женщин

Нет клада драгоценней доброй славы[53].

И после всех этих лет безупречной жизни и щедрости к окружающим его должен был погубить и бросить в бездну позора и бесчестия такой человек, как Морланд?

Миллионер уже живо представлял себе глумливые насмешки своих недавних друзей и товарищей и видел, как на него все показывают пальцами – на него, великого Марка Фретлби, знаменитого во всей Австралии за его щедрость, честность и порядочность. Нет, этому не бывать! И все же именно так все и случится, если он этому не помешает.

На следующий день после встречи с Морландом Марк знал, что его секрет больше не в безопасности, потому что находится в руках человека, который может раскрыть его в любой момент под влиянием выпивки или чисто из злобы. И Фретлби сел за стол писать. Через некоторое время он положил ручку на стол и, взяв портрет своей покойной жены, долго смотрел на него. Ему вспомнилось то время, когда он впервые встретил ее и влюбился. Как Фауст вошел в комнату невинной чистой Гретхен после грязного погреба Ауэрбаха, так же и Марк, оставив позади ошибки молодости, начал с чистого листа домашнюю тихую жизнь. Старая несчастная жизнь с Розанной Мур казалась ему теперь такой же бессмысленной и нереальной, как союз Адама с Лилит, первой женой из каббалистической легенды, после того как он встретил Еву.

Казалось, был только один выход, как избежать кары судьбы, которая дышала ему в спину. Он напишет признание, начиная с самой встречи Розанны, и потом… смерть. Он разрежет узел всех своих несчастий, и его секрет останется в безопасности. В безопасности? Нет, этому не бывать, пока Роджер Морланд жив. Когда Марк умрет, Морланд увидится с Мадж и покроет ее жизнь позором, рассказав ей о грехах ее отца. Да, он должен жить, чтобы защитить ее, и сам пронести оковы горьких воспоминаний через жизнь, чувствуя у себя над головой дамоклов меч. И все-таки он напишет признание, и после смерти, когда бы это ни случилось, оно может помочь если не оправдать, то хотя бы вызвать немного жалости к несчастному человеку, которому выпала такая нелегкая судьба.

Приняв решение, Фретлби сразу же начал действовать и просидел весь день за столом, исписывая лист за листом историей своей прошлой жизни, что было для него ужасно трудно. Начал миллионер нехотя, с гнетущим чувством, что обязан это сделать. Вскоре, однако, он сам заинтересовался тем, о чем рассказывал, и стал получать особое удовольствие от описания каждой ничтожной детали, которая выставляла его во все более невыгодном свете. Он писал не как преступник, а как прокурор, и изобразил свое поведение более жутким, чем оно было на самом деле. Но все-таки к концу дня, прочитав все листы, Марк испытал такое отвращение к тому, как он себя изобразил, что даже написал оправдание своим действиям, показывая, как сурово судьба обошлась с ним. Это, конечно, был слабый аргумент в его защиту, но это было единственным, что у него осталось. Когда он закончил, было уже довольно темно, и, сидя в сумерках и мечтательно глядя на листы на столе, он услышал стук в дверь и голос его дочери, спрашивающий, спустится ли он к обеду. Весь день Фретлби никого не впускал в комнату, но теперь, когда его задача была выполнена, он собрал вместе все исписанные листы, положил их в стол, который закрыл на ключ, и открыл дверь.

– Дорогой папа, – воскликнула Мадж, быстро войдя в комнату и обняв его за шею, – что ты делал все это время?

– Писал, – кратко ответил отец, нежно убрав ее руки.

– А я думала, ты заболел, – ответила девушка, внимательно глядя на него.

– Нет, дорогая, – тихо успокоил он ее. – Я не заболел, я обеспокоен.

– Я знала, что этот ужасный человек, который приходил вчера, чем-то взволновал тебя. Кто он такой?

– А, просто один мой приятель, – ответил Фретлби аккуратно.

– Что? Роджер Морланд?

Миллионер вздрогнул:

– Откуда ты знаешь, что это был Роджер Морланд?

– Брайан узнал его, когда он выходил из дома.

Несколько мгновений Марк Фретлби сомневался, а затем начал перекладывать бумаги на своем столе и ответил тихим голосом:

– Ты права, это был Роджер Морланд, и у него большие проблемы с деньгами, а поскольку он был другом бедного Уайта, он попросил меня помочь ему, что я и сделал.

Он ненавидел себя за фальшивые слова, но этого было не избежать: Мадж никогда не должна узнать правду, пока ее возможно скрыть.

– Ты такой добрый, – сказала мисс Фретлби, поцеловав отца с дочерней гордостью. – Лучший и добрейший из людей.

Миллионер вздрогнул от ее прикосновения, подумав, как бы она отнеслась к нему, если бы узнала правду. В конце концов, как говорят циники, все иллюзии молодости возникают лишь из-за недостатка опыта. Мадж, во многом еще неопытная, хранила свои приятные иллюзии, хотя многие из них и были разбиты во время судебных разбирательств, и ее отец хотел уберечь ее от дальнейших разочарований.

– А теперь спускайся к ужину, дорогая, – сказал он, провожая ее к двери, – я скоро присоединюсь к тебе.

– Только недолго, – ответила дочь, – или я снова поднимусь к тебе. – И она с легким сердцем побежала вниз по лестнице.

Марк смотрел ей вслед, пока она не скрылась из виду, а затем, тяжело вздохнув, вернулся в кабинет и, вытащив из стола свои бумаги, скрепил их и подписал: «Моя исповедь». Он положил их в конверт, закрыл его и убрал обратно в стол.

– Если бы все в том конверте стало известно людям, – проговорил он вслух, выйдя из комнаты, – что бы они сказали обо мне?

В тот вечер он был особенно красноречив и весел за столом. Обычно такой сдержанный и отстраненный, теперь он смеялся и разговаривал так задорно, что даже прислуга заметила перемену. А причина была в том, что Фретлби почувствовал облегчение, написав все на бумаге, и ему казалось, будто теперь призрак у него за спиной был сражен. Его дочь была рада такой перемене в его настроении, но старая нянька – шотландка, которая проработала в этом доме с рождения Мадж, – помотала головой.

– Он обречен, – сделала она вывод. – Он больше не жилец на этом свете.

Конечно, все над ней посмеялись – так всегда происходит с ясновидящими, – но тем не менее она не отступала от своего мнения. В тот вечер мистер Фретлби пошел спать рано, поскольку волнения последних дней и радость вечера, которую он испытал, вытянули из него последние силы. Не успел он положить голову на подушку, как тут же забылся глубоким сном, оставив позади все беспокойства и проблемы.

Это было около девяти часов, поэтому Мадж осталась одна в гостиной и уселась читать новый сенсационный роман под названием «Милые фиалковые глаза». Но он не оправдал своей репутации и вскоре был с отвращением отброшен на стол. Встав, мисс Фретлби начала ходить по комнате и надеяться, что какая-нибудь добрая фея намекнет Брайану, что его здесь ждут. Если мужчина – это животное с потребностью к общению, то насколько же сильно общение требуется женщине? И это не загадка, а правда жизни. Кто-то мудрый заметил, что, если бы Робинзон Крузо был женщиной, он сошел бы с ума, не имея возможности с кем-то поговорить. Звучит иронично, но это истина, ведь женщины, как правило, говорят больше мужчин. Они более общительны, и к тому же женщин-мизантропов не бывает, по крайней мере, в цивилизованном обществе. Мадж Фретлби, которая не принадлежала ни к мизантропам, ни к скучным людям, почувствовала острую необходимость в общении и, позвонив в колокольчик, попросила позвать Сал. Девушки стали хорошими подругами, и Мадж, хотя и была младше горничной на два года, взяла на себя роль покровительницы. Под ее руководством Сал Роулинз делала хорошие успехи. Странная ирония судьбы свела этих двух дочерей одного отца, каждая из которых имела свою, такую отличную от другой, историю. Одна росла в роскоши и достатке, никогда не зная нужды, вторая же была кое-как воспитана в трущобах, а потом измучена и обесчещена жизнью. Водоворот времени расставляет все по местам, и разве мог Марк Фретлби подумать, что увидит дитя Розанны Мур, женщины, которой он желал смерти, под одной крышей с другой своей дочерью?

Получив записку мисс Фретлби, Сал пришла в гостиную, и они начали оживленно беседовать. В комнате было уже почти темно: горела только одна лампа. Хозяин дома был категорически против использования газа, и поэтому в гостиной пользовались только керосиновыми лампами. В конце комнаты, где сидели Мадж и Сал, был маленький столик – на нем и стояла лампа с темным абажуром, который, затеняя ее, отбрасывал мягкий приглушенный круг света на столик, оставляя остальную часть комнаты в темноте. Рядом со столиком девушки весело болтали о чем-то, а слева от них была видна приоткрытая дверь, и теплый свет просачивался к ним из холла.

Они просидели вместе уже какое-то время, когда острый слух мисс Роулинз уловил шаги на мягком ковре, и, быстро обернувшись, она увидела высокую фигуру, приближающуюся к их комнате. Мадж тоже увидела ее и встала, узнав отца. На нем был халат, а в руках какие-то бумаги.

– Папа, что… – удивленно заговорила мисс Фретлби, но Сал перебила ее:

– Тс! Он спит.

Марк действительно спал. По требованию беспокойного сознания его уставшее тело встало с кровати и спустилось вниз. Две девушки, отступив назад, наблюдали, еле дыша, как он медленно шел по комнате. Через несколько мгновений мужчина был уже около лампы: двигаясь бесшумно, он положил бумаги на стол. Они были в большом голубом конверте с красной надписью. Сал сразу же узнала этот конверт, так как видела его у умирающей женщины, и, почувствовав, что что-то не так, попыталась увести Мадж, которая как зачарованная наблюдала за действиями своего отца, не сводя с него глаз. Марк открыл конверт и достал оттуда старый желтый документ, который он положил на стол. Мисс Фретлби нагнулась посмотреть на него, но горничная с внезапным ужасом схватила ее за руку.

– Ради всего святого, не надо! – закричала она.

Но было слишком поздно. Мадж разглядела несколько слов на документе: «Брак… Розанна Мур… Марк Фретлби» – и вся ужасная правда предстала перед ней. Это были те бумаги, которые Розанна передала Уайту. А Уайта убил тот человек, кому были нужны эти бумаги…

– Боже! – воскликнула Мадж. – Мой отец!

Она слепо сделала несколько шагов вперед и, вскрикнув, упала в обморок. Падая, девушка задела отца, который все еще стоял у стола. Он резко проснулся от ее крика, открыл глаза и вытянул руки, пытаясь удержать равновесие, – и со сдавленным криком упал на пол рядом с дочерью. Сал, шокированная произошедшим, все же не потеряла способность мыслить и, схватив бумаги со стола, спрятала их в карман и позвала слуг. Но они, услышав крик Мадж, уже сами вбежали в комнату и нашли Марка Фретлби, миллионера, мертвым на полу, а его дочь в обмороке возле его тела.

Глава 31

Плата за молчание

Как только Брайан получил записку о смерти Марка Фретлби, он надел шляпу, сел в двуколку Калтона и поехал на вокзал Сент-Килда на Флиндерс-стрит. Там Дункан отпустил экипаж, послав записку своему секретарю вместе с извозчиком, и отправился в Сент-Килда вместе с Фицджеральдом. Прибыв на место, они увидели, что в доме очень тихо и царит порядок, и все благодаря указаниям Сал Роулинз. Она сразу взяла все в свои руки, и хотя прислуга знала о ее положении и могла возненавидеть ее за такое поведение, ее указания были такими четкими и верными, что все беспрекословно послушались ее. Тело Марка Фретлби отнесли в спальню, Мадж положили в кровать и послали за доктором Чинстоном и Брайаном. Когда оба они прибыли, то не могли не заметить, как прекрасно со всем справилась мисс Роулинз.

– Она умная девушка, – прошептал Калтон Фицджеральду. – Очень странным образом она заняла свое заслуженное место в доме отца. Судьба хитрее, чем мы, смертные, ее считаем.

Брайан собирался ответить, когда доктор Чинстон вошел в комнату. Его лицо было очень мрачным, и Фицджеральд с беспокойством посмотрел на него.

– Мадж… мисс Фретлби, – заикнулся он.

– Очень больна, – ответил врач, – у нее воспаление мозга. Я не могу пока сказать, насколько это серьезно.

Молодой ирландец сел на диван и уставился на доктора невидящим взглядом. Мадж опасно больна, возможно, умирает. Что, если она умрет и он потеряет такую верную любящую женщину, которая так благородно поддерживала его в беде?

– Не раскисайте, – сказал Чинстон, похлопав его по плечу, – надежда умирает последней, и мы сделаем для нее все возможное.

Брайан молча сжал руку медика. Чувства так переполняли его, что он не мог произнести ни слова.

– Как умер Фретлби? – спросил Калтон.

– Сердечный приступ, – ответил врач. – Его сердце было очень слабым, как я выяснил около недели назад. Оказалось, что он ходил во сне, зашел в гостиную, взволновал мисс Фретлби, а она закричала и, видимо, разбудила его. Он резко проснулся, сердце не выдержало, и он упал замертво.

– А что так встревожило мисс Фретлби? – тихо спросил Брайан, закрыв лицо руками.

– То, что ее отец ходит во сне, наверное, – высказал догадку Чинстон, надевая перчатки, – а шок от смерти отца объясняет воспаление мозга.

– Мадж Фретлби не стала бы кричать и будить отца, – возразил Дункан, – зная, как это опасно. Должна была быть другая причина.

– Эта девушка все расскажет вам, – сказал Чинстон, кивнув в сторону Сал, которая в этот момент зашла в комнату. – Она присутствовала при случившемся и с тех пор прекрасно справляется со всем в доме, а мне пора идти. – С этими словами он пожал руку Калтону и Фицджеральду. – Не падайте духом, мы ее спасем.

Когда доктор ушел, адвокат резко повернулся к Сал Роулинз, которая стояла и ждала, когда с ней заговорят.

– Ну, – резко начал он, – можешь нам сказать, что так напугало мисс Фретлби?

– Могу, сэр, – тихо ответила Роулинз. – Я была в гостиной, когда мистер Фретлби умер, но… давайте лучше пройдем в кабинет.

– Зачем? – удивленно спросил Калтон, когда они с Фицджеральдом уже шли за девушкой по лестнице.

– Потому что, сэр, – сказала она, когда они вошли в кабинет и закрыли дверь, – я не хочу, чтобы кто-то, кроме вас, узнал то, что я скажу.

– Опять тайны, – пробормотал Дункан, взглянув на Брайана, и присел на стул.

– Мистер Фретлби рано лег спать, – спокойно начала Сал, – а мы с мисс Мадж разговаривали в гостиной, когда он вошел, спящий, и в руках у него были бумаги…

Калтон и Фицджеральд побледнели.

– Он подошел к нам и положил бумаги на стол около лампы. Мисс Мадж нагнулась прочитать, что это было. Я попыталась остановить ее, но было слишком поздно. Она вскрикнула и упала в обморок. А падая, случайно задела отца. Он проснулся и упал замертво.

– А документ? – спросил Дункан.

Сал не ответила. Вместо этого она достала из кармана конверт и дала ему.

Брайан наклонился, когда его друг открыл конверт, и оба не сдержали крика ужаса, увидев свидетельство о браке, которое, как они знали, Розанна Мур передала Уайту. Их худшие подозрения были подтверждены, и Фицджеральд отвернулся, боясь встретиться взглядом с адвокатом. Последний свернул бумаги и убрал их в карман.

– Ты знаешь, что это? – спросил он мисс Роулинз, внимательно глядя на нее.

– Едва ли я могу не знать, – ответила она. – Этот документ доказывает, что Розанна Мур была женой мистера Фретлби, и… – Служанка засомневалась.

– Продолжай, – грубым голосом произнес Брайан, подняв глаза.

– И эти бумаги она дала мистеру Уайту.

– Все верно!

Некоторое время покрасневшая Сал молчала.

– Не стоит бояться, что я разболтаю об этом! – с негодованием заявила она, возвращаясь в момент тревоги к старым словам. – Я знаю то, что знаете вы, и я буду молчать.

– Спасибо, – искренне сказал Фицджеральд, взяв ее за руку, – я знаю, что ты слишком любишь ее, чтобы передать ей этот ужасный секрет.

– Хорошей же я бы была подругой, – с насмешкой заметила Роулинз, – если бы так предала ее после всего, что она сделала для меня! Такая бедная девушка, как я, без друзей и родственников, и даже бабушка у меня умерла.

Калтон поднял взгляд. Было очевидно: Сал не знала, что Розанна Мур ее мать. Тем лучше – они будут держать ее в неведении, потому что было бы глупо сейчас рассказать ей правду.

– Я пойду к мисс Мадж, – сказала горничная, подойдя к двери, – и уж не увижусь с вами сегодня. Она сама не своя и может сболтнуть лишнее о том, что увидела. Но я и не пущу никого к ней. – С этими словами она вышла из комнаты.

– «Отпускай хлеб твой по водам, потому что по прошествии многих дней опять найдешь его»[54], – процитировал Дункан Библию. – Доброта мисс Фретлби уже приносит плоды. Благодарность – очень редкое свойство, даже более редкое, чем скромность.

Фицджеральд не ответил. Он смотрел в окно и думал о своей возлюбленной, которая лежала больная и которой он не мог ничем помочь.

– Что же ты молчишь? – с недовольством сказал Калтон.

– Извини, – обернулся к нему Брайан. – Думаю, надо прочитать его завещание и все прочее.

– Да, – согласился адвокат, – я один из поверенных.

– А кто другие?

– Ты и доктор Чинстон, – ответил Калтон. – Поэтому, полагаю, – он повернулся к столу, – мы можем посмотреть его бумаги и убедиться, что все в порядке.

– Да, думаю, да, – кивнул Брайан, который мысленно был далеко отсюда. Он снова повернулся к окну. Внезапно Дункан воскликнул от удивления, и, быстро обернувшись, его друг увидел, что он держит в руках тонкую пачку листов, которые достал из стола.

– Посмотри, Фицджеральд, – сказал юрист взволнованно, – это его признание, смотри! – И он протянул листы своему товарищу.

Брайан подскочил от удивления. Наконец-то убийство в двуколке раскрыто! На этих трех листах, без сомнения, изложена вся история произошедшего.

– Мы должны прочитать это, конечно, – с сомнением в голосе предложил Фицджеральд, надеясь, что Калтон предложит немедленно уничтожить улики.

– Да, – согласился Дункан, – трое свидетелей должны прочесть это, а потом мы сожжем признание.

– Так будет лучше, – мрачно проговорил его друг. – Фретлби мертв, и закон уже ничего не может сделать, поэтому лучше нам избежать скандала. Но зачем говорить Чинстону?

– Мы должны, – решительно повторил Калтон. – Он наверняка услышит обрывки правды из уст Мадж, пока она в бреду, поэтому лучше мы сами все расскажем. Ему можно доверять, он будет молчать. Но мне совсем не хочется говорить Килсипу.

– Детективу? Боже, ты же не станешь и ему рассказывать!

– Я должен, – тихо ответил адвокат. – Килсип твердо уверен, что это Морланд совершил преступление, и я так же опасаюсь его упрямства, как ты опасался моего. Он может сам все выяснить.

– Что ж, чему быть, того не миновать, – смирился Фицджеральд. – Но я надеюсь, что больше никто не станет копаться в этой ужасной истории. Морланд, например?

– Действительно, – задумался Калтон. – Говоришь, он приходил к Фретлби прошлым вечером?

– Да. Интересно, зачем?

– Есть только одна причина, – медленно произнес Дункан. – Должно быть, он видел, как Фретлби следил за Уайтом, когда тот вышел из отеля, и теперь хотел получить деньги за молчание.

– Интересно, получил ли? – задумался Фицджеральд.

– Сейчас мы это узнаем, – ответил его друг, открывая ящик стола и доставая чековую книжку покойного. – Посмотрим, какие чеки были выписаны последними.

Большинство чеков были на маленькие суммы, а один или два – на сумму около ста фунтов. Калтон не нашел ни одной большой суммы, которую мог бы потребовать Морланд, однако в самом конце книжки обнаружил оторванный чек без копии.

– А вот и оно! – сказал он победным голосом, протягивая книжку Фицджеральду. – Он был достаточно умен, чтобы сначала вырвать чек, а потом уже написать сумму, не оставляя копии.

– И что же с этим делать?

– Пусть оставит деньги себе, – предложил Дункан, пожав плечами. – Это единственный способ добиться его молчания.

– Думаю, он обналичил деньги вчера и уже давно сбежал, – поразмыслив, предположил Брайан.

– Тем лучше для нас, – заметил адвокат. – Но я не думаю, что он сбежал, иначе Килсип уже сообщил бы мне об этом. Мы должны рассказать детективу, или он сам все узнает от Морланда, и последствия будут таковы, что весь Мельбурн будет знать о произошедшем. А если мы покажем ему признание, он оставит Морланда в покое, и таким образом оба они будут молчать.

– Думаю, нам надо увидеться с Чинстоном.

– Конечно. Я пошлю телеграмму ему и Килсипу, чтобы они приехали ко мне в офис в три часа, и тогда мы все обсудим.

– А Сал Роулинз?

– Ой! Я забыл про нее, – рассеянно сказал Калтон. – Она не знает о своих родителях, и конечно, Марк Фретлби умер, думая, что его первая дочь мертва.

– Мы должны рассказать все Мадж, – мрачно заявил Брайан. – У нас нет выбора. По закону Сал – наследница всех денег своего покойного отца.

– Это зависит от завещания, – сухо возразил Дункан. – Если в нем указано, что деньги оставлены «моей дочери, Маргарет Фретлби», то у Сал Роулинз нет никаких прав. Если это так, то нет смысла говорить ей о ее родителях.

– И что же делать?

– Сал Роулинз, – продолжил адвокат, не обращая внимания на то, что его прервали, – видимо, никогда не задумывалась, кто ее отец или мать, поскольку старая карга поклялась, что они мертвы. Поэтому, я думаю, будет лучше пока что молчать, ведь если ей не оставлено денег и поскольку ее отец думал, что она мертва, не думаю, что у нее есть какой-то шанс. В таком случае будет лучше назначить ей небольшой доход. Ты с легкостью можешь найти для этого предлог, и все будет в порядке.

– Но предположим, что по завещанию она получает все деньги?

– В таком случае, – мрачно проговорил Калтон, – есть только один вариант – рассказать ей все и разделить деньги так, как она распорядится. Но я не думаю, что стоит беспокоиться по этому поводу, я почти уверен, что Мадж – наследница всего.

– Я не о деньгах волнуюсь, – объяснил Брайан. – Я приму Мадж без гроша за душой.

– Мой дорогой друг, – сказал адвокат, положив руку ему на плечо, – когда ты женишься на Мадж Фретлби, ты получишь намного больше, чем деньги, – ты получишь золотое сердце.

Глава 32

De mortuis nil nisi bonum

«Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь» – так говорит знаменитая пословица, и, судя по тому, что неожиданные вещи происходят с нами каждый день, пословица эта вполне верна. Если бы кто-нибудь сказал Мадж Фретлби, что она будет прикована к кровати болезнью и не будет понимать, что происходит вокруг нее, она бы посмеялась над предсказателем. И тем не менее все было именно так. Она вертелась и корчилась от боли на кровати, по сравнению с которой даже Прокрустово ложе было постелью с розами. Сал сидела возле нее, пытаясь удовлетворить любые ее потребности и желания, и целыми солнечными днями и спокойными ночами напролет слушала дикие несвязные фразы, срывавшиеся с ее губ. Мадж беспрестанно умоляла отца спасти самого себя, а потом говорила о Брайане, пела обрывки песен или, всхлипывая, бормотала о своей покойной матери, пока сердце слушателя не начинало разрываться от тоски. В комнату не впускали никого, кроме мисс Роулинз, и когда доктор Чинстон услышал то, что говорила больная, ему стало не по себе, хотя он и привык к такому за свой многолетний опыт.

– На твоих руках кровь! – кричала Мадж, со спутанными растрепанными волосами садясь в кровати. – Красная кровь, и тебе не избавиться от нее. О Боже! Боже, спаси его! Брайан, ты не виновен, мой отец убил его. Боже! Боже мой! – И она снова падала на подушки, горько рыдая.

Чинстон ничего не сказал по этому поводу, но, уходя, посоветовал Сал никого не впускать в комнату.

– Едва ли я бы сама кого-нибудь пустила, – обиженно заметила горничная, закрыв за ним дверь. – Я не гадюка, чтобы вредить тому, кто заботился обо мне.

В это время медик получил телеграмму Дункана, которая сильно удивила его. Он был еще более поражен, когда, приехав в офис в назначенное время, увидел, что Калтон и Фицджеральд были не одни – с ними был третий человек, которого он никогда не видел. Адвокат представил его как мистера Килсипа, детектива, от чего доктору стало не по себе, ведь он не мог понять причину этого собрания. Тем не менее он промолчал, сел, куда ему показал хозяин офиса, и приготовился слушать. Калтон запер дверь и вернулся к столу, а трое остальных уселись перед ним полукругом.

– Во-первых, – сказал Дункан врачу, – я должен сообщить вам, что вы судебный исполнитель по завещанию покойного мистера Фретлби, поэтому я собрал нас всех сегодня. Мы с мистером Фицджеральдом – тоже судебные исполнители.

– Я вас внимательно слушаю, – вежливо произнес доктор.

– Теперь скажите, – продолжил Калтон, глядя на него, – вы помните убийство в кэбе, которое вызвало столько шума несколько месяцев назад?

– Да, помню, – удивленно ответил медик, – но какое это имеет отношение к завещанию?

– Никакого, – мрачно вздохнул адвокат, – но дело в том, что мистер Фретлби был замешан в этом деле.

Доктор Чинстон вопросительно посмотрел на Брайана, но тот помотал головой.

– Это не имеет отношения к моему аресту, – печально пояснил он.

Слова Мадж во время очередного бреда всплыли в памяти врача.

– Что вы имеете в виду? – возмутился он, встав и отодвинув стул. – Как замешан в деле?

– Этого я не могу сказать, пока не прочитаю его признание, – объявил Дункан.

– Так! – Килсип весь превратился в слух.

– Да, – сказал Калтон, поворачиваясь к нему, – ваша охота на Морланда тщетна и бессмысленна, потому что убийца Оливера Уайта найден.

– Найден! – воскликнули доктор и следователь в один голос.

– Да, и зовут его Марк Фретлби.

В темных глазах Килсипа отразилось недоверие, и он с сомнением усмехнулся. Медик же был в бешенстве.

– Это немыслимо! – гневно закричал он. – Я не стану сидеть и слушать эти обвинения моего покойного друга!

– К сожалению, это правда, – печально заверил его Брайан.

– Как вы смеете так говорить?! – закричал Чинстон теперь уже на него, повернувшись в его сторону. – И вы еще собираетесь жениться на его дочери!

– Есть только один способ все уладить, – невозмутимо предложил Калтон. – Мы должны прочитать его признание.

– Но при чем здесь детектив? – спросил доктор, сев на место.

– Потому что я хочу, чтобы он сам услышал, что это мистер Фретлби совершил преступление. Может, тогда он будет хранить молчание.

– Нет, пока я не арестую его, – решительно сказал Килсип.

– Но он мертв, – напомнил ему Фицджеральд.

– Я говорю о Роджере Морланде, – пояснил сыщик. – Поскольку это он, и никто другой, совершил убийство Оливера Уайта.

– Это больше похоже на правду, – заметил Чинстон.

– Не соглашусь с вами, – уверенно заявил адвокат. – Видит бог, я бы хотел сохранить доброе имя Марка Фретлби, и именно поэтому я собрал вас всех сегодня. Я прочитаю признание, и когда вы узнаете правду, я хочу, чтобы вы никому не пересказывали ее, ведь Марк Фретлби мертв, и разглашение его тайны не принесет ничего хорошего. Я знаю, – продолжил Калтон, обращаясь к детективу, – что вы убеждены в своей правоте, но что, если я скажу вам, что Марк Фретлби умер, держа в руках те самые бумаги, ради которых было совершено преступление?

Лицо Килсипа вытянулось:

– Какие бумаги?

– Свидетельство о браке Марка Фретлби и Розанны Мур, женщины, которая умерла в трущобах.

Следователя было сложно удивить, но в тот момент он был поражен. Доктор Чинстон откинулся в кресле, уставившись на адвоката невидящими глазами.

– Более того, – продолжил Дункан, – знаете ли вы, что Морланд приходил к Фретлби два дня назад и получил деньги за свое молчание?

– Что?! – вскрикнул Килсип.

– Да, Морланд, выйдя из отеля, увидел Фретлби и угрожал ему разоблачением, если тот не заплатит ему за молчание.

– Как странно, – разочарованно пробормотал сыщик, – почему же Морланд молчал все это время?

– Этого я не могу сказать, – ответил Калтон, – но нет сомнений, что признание нам все разъяснит.

– Тогда, ради всего святого, давайте прочтем его! – нетерпеливо перебил его Чинстон. – Я не понимаю ничего из того, что вы говорите.

– Одну минуту, – сказал Килсип, вытаскивая из-под своего кресла какой-то сверток и развязывая его. – Если вы правы, то что насчет этого? – И он показал всем светлое пальто, очень грязное и поношенное.

– Чье это? – удивленно спросил Дункан. – Неужели пальто Уайта?

– Да, Уайта, – повторил детектив, довольный собой. – Я нашел его в саду Фицрой, рядом с воротами, которые выходят на Джордж-стрит, в Восточном Мельбурне. Оно было закинуто на ель.

– Значит, мистер Фретлби вышел на Паулет-стрит и пошел по Джордж-стрит, а потом через сад Фицрой вышел в город, – объяснил Калтон.

Килсип не обратил внимания на его слова. Вместо этого он вытащил из кармана пальто маленькую бутылочку и показал ее всем.

– Еще я нашел это, – объявил он.

– Хлороформ! – воскликнули все, сразу догадавшись, что перед ними.

– Именно, – сказал Килсип, поставив ее на стол. – Это та бутылочка, в которой был яд, использованный… убийцей. На бутылочке стояло имя аптекаря, и я пошел к нему и выяснил, кто купил яд. И что вы думаете? – с победным видом спросил он присутствующих.

– Фретлби, – решительно сказал Калтон.

– Нет – Морланд, – взволнованно предположил Чинстон.

– Ни тот, ни другой, – спокойно ответил детектив. – Мужчиной, купившим это, был сам Оливер Уайт.

– Он сам? – повторил Брайан, который выглядел не таким удивленным, как все остальные.

– Да, я с легкостью это выяснил. Я уверен, что никто бы не совершил такую глупость, как носить с собой повсюду бутылочку с ядом в кармане несколько дней, поэтому аптекарю я назвал дату убийства. Он посмотрел в своей книге и увидел, что покупателем был Оливер Уайт.

– И зачем же он купил его? – спросил Чинстон.

– Этого я не могу сказать, – признался Килсип, пожав плечами. – В книге записано, что хлороформ куплен для медицинских целей, а это может означать что угодно.

– По закону у таких покупок должен быть свидетель, – осторожно заметил Калтон. – Кто был свидетелем?

И снова Килсип довольно улыбнулся.

– Думаю, я знаю, – сказал Фицджеральд. – Морланд?

Сыщик кивнул.

– И я полагаю, – саркастично заметил Дункан, – это еще одно ваше доказательство против Морланда. Он знал, что Уайт сам купил хлороформ, значит, он последовал за ним в ту ночь и убил его?

– Ну, я… – замялся следователь.

– Это просто чушь, – нетерпеливо прервал его адвокат. – Против Морланда ничего нет. Если бы он убил Уайта, зачем бы он пошел к Фретлби?

– Но, – сказал Килсип, кивнув, – если, как сказал Морланд, у него было пальто Уайта до убийства, почему же я нашел его на ели в саду Фицрой с пустой бутылочкой хлороформа в кармане?

– Он мог быть сообщником, – предположил Калтон.

– Зачем мы строим догадки? – перебил их Чинстон, устав от этого разговора. – Давайте прочитаем признание и узнаем правду без всяких споров.

Дункан согласился и, когда все сели и были готовы слушать, начал читать то, что написал покойный.

Глава 33

Исповедь

«То, что я сейчас напишу, должно быть изложено на бумаге, чтобы истинные обстоятельства трагедии в кэбе, которая произошла в Мельбурне в 18… году, стали известны. Прежде всего я обязан сделать это ради Брайана Фицджеральда, поскольку он был обвинен в этом убийстве. И несмотря на то, что он оправдан, я все же хочу, чтобы он знал все о случившемся. Хотя, судя по его изменившемуся поведению, кажется, он знает больше, чем хочет признавать. Чтобы объяснить убийство Оливера Уайта, я должен вернуться к началу моей жизни в этой колонии и показать, как цепочка событий закончилась совершением преступления.

Если будет необходимо сделать это признание публичным в интересах закона, я ничего не скажу против этого. Но я был бы благодарен, если бы можно было не оглашать истории ради моего доброго имени и ради имени моей дочери Маргарет, чья любовь и привязанность всегда вносили тепло и яркость в мою жизнь.

Если тем не менее ей станет известно содержание этих страниц, я прошу ее отнестись великодушно к тому, кто был измучен и искушен судьбой.

Я приехал в колонию Виктория или, точнее, тогда еще в Новый Южный Уэльс, в 18… году. Я работал на одного купца в Лондоне, но, поскольку возможностей для роста у меня не было, искал что-нибудь получше для себя. Тогда я услышал об этой новой земле через океан от нас, и хотя в те годы она не была таким Эльдорадо, каким стала сейчас, и, по правде говоря, имела сомнительную репутацию из-за сосланных заключенных, все же я хотел отправиться туда и начать новую жизнь. К несчастью, у меня не было средств для этого, и я не видел перед собой ничего, кроме мрачного будущего в Лондоне, ведь я не мог ничего отложить из той зарплаты, что была у меня. В это время старая тетя моей матери умерла и оставила мне несколько сот фунтов. С этими деньгами я приехал в Австралию, решив во что бы то ни стало разбогатеть. Какое-то время я жил в Сиднее, а потом переехал в Порт-Филлип, нынешний Мельбурн, где и решил пустить корни. Я понимал, что это была новая и перспективная колония, хотя, конечно, я был молод и не думал, что она разрастется в настоящую страну. Я был осторожен и экономен в те времена, и я думаю, это были самые лучше дни моей жизни.

Я покупал землю, как только у меня появлялись свободные деньги, и во время «золотой лихорадки» я жил уже весьма неплохо. Когда стало известно, что здесь стали находить золото, все страны обратили свой взгляд на Австралию, люди со всех концов света хлынули к нам, и началась «золотая лихорадка». Я начал быстро богатеть и вскоре стал самым зажиточным мужчиной в колониях. Я купил ферму и, оставив суматошную жизнь Мельбурна, поселился на ней. Мне очень нравилось там, ведь природа всегда имела для меня особое очарование, и я чувствовал себя свободным, чего раньше никогда не было. Но человек все же – стадное животное, и я, устав от одиночества и очарования матушки-природы, решил навестить Мельбурн, где со своими веселыми приятелями тратил деньги и наслаждался жизнью. После слов о том, что я люблю природу, мое признание в наслаждении городской жизнью звучит странно, но это правда. Я не был святым, я наслаждался богемной жизнью, постоянными новыми знакомствами и восхитительными трапезами, которые затягивались до утренних часов, – на них главенствовали юмор и остроумие.

Именно на одном из таких вечеров я впервые встретил Розанну Мур, женщину, которой было суждено разрушить мою жизнь. Она была эстрадной актрисой, и все молодые люди в те дни были без памяти влюблены в нее. Розанна была не то чтобы невероятно красивой, но в ней были те очарование и притягательность, перед которыми невозможно было устоять. Когда я увидел ее впервые, она мне не очень понравилась, и я смеялся над своими приятелями за их слепую страсть. Но, познакомившись с ней лично, я понял, что недооценил ее чары, и влюбился как мальчишка. Я навел справки о ее личной жизни и узнал, что она была неприступна, поскольку ее мать охраняла ее и никого к ней не подпускала. Не буду рассказывать, как я за ней ухаживал, ведь в таких ситуациях ухаживания мужчин примерно одинаковы, но стоит сказать, что намерения мои были столь серьезны, что я решил сделать ее своей женой. Однако я решился только при том условии, что мы оставим это в тайне до тех пор, пока я сам не решу рассказать об этом.

Мои причины крылись в отце, который был еще жив. Он был пресвитерианином и никогда бы не простил меня за брак с женщиной со сцены. Он был так стар и слаб, что я не хотел огорчать его своим решением, боясь, что он не выдержит таких переживаний. Я сказал Розанне, что женюсь на ней, но при условии, что она оставит свою мать: та была просто ведьмой, и жить с ней мне совсем не хотелось. Поскольку я был молод, богат и симпатичен, Розанна согласилась, и пока она выступала в Сиднее, я приехал к ней, и мы поженились. Она никогда так и не рассказала своей матери, что мы стали мужем и женой, – не знаю почему, ведь я не запрещал ей этого говорить. Ее мать устроила страшный скандал, когда дочь ушла от нее, но я дал ей большую сумму денег, и это заставило ее замолчать, после чего она уехала в Новую Зеландию. Розанна же поехала со мной на мою ферму, где мы жили как муж и жена, хотя в Мельбурне она представлялась моей любовницей. Наконец, почувствовав себя ужасно от того, что за жизнь я веду, я решил раскрыть наш секрет, но Розанна Мур не была согласна. Я был ошарашен ее отказом и никогда так и не понял его причин, но она во многом была загадкой для меня. Вскоре она устала от тихой загородной жизни, и ей захотелось вернуться к блеску и свету огней рампы. Я не пускал ее, и с этого момента она охладела ко мне.

У нас родился ребенок, и какое-то время она была занята им, но вскоре устала от своей новой игрушки и снова начала просить меня позволить ей вернуться на сцену. Я опять отказал ей, и мы отстранились друг от друга. Я становился мрачным и раздраженным и взял за привычку долго прогуливаться в одиночестве – часто меня не было дома целыми днями. У меня был один хороший друг, который владел соседней фермой: его звали Франк Келли, он был всегда весел, и у него было отличное чувство юмора. Когда этот человек узнал, что меня так долго не бывает дома, он, думая, что Розанна Мур всего лишь моя любовница, начал утешать ее и так преуспел в этом, что однажды, вернувшись домой, я узнал, что она сбежала с ним и забрала с собой ребенка. Она оставила письмо, где написала, что никогда не любила меня, а вышла за меня замуж только ради денег, что она сохранит наш брак в тайне и возвратится на сцену. Я последовал за предавшим меня другом и неверной женой в Мельбурн, но было слишком поздно – они уже отплыли в Англию. Разозленный тем, как со мной поступили, я пустился в разгул, пытаясь забыть свою семейную жизнь. Мои друзья, конечно, думали, что от меня всего лишь ушла любовница, и вскоре я сам начал сомневаться, что когда-либо был женат, такой далекой и нереальной мне казалась моя супружеская жизнь. Я продолжал подобный образ жизни около полугода и был уже на самом краю, когда вдруг меня остановило появление… ангела.

Я намеренно так пишу, потому что она была просто ангелом, сошедшим с небес, и это она стала моей настоящей женой. Она была дочерью доктора, и это ее влияние вытянуло меня с ужасной тропы распада и распутства, на которой я находился. Я оказывал ей много знаков внимания, и на нас смотрели как на помолвленных. Но я знал, что был все еще связан с той проклятой женщиной, и не мог сделать моей возлюбленной предложение. В этот переломный момент снова вмешалась судьба, и я получил письмо о том, что Розанна Мур стала жертвой столкновения на улице Лондона и умерла в госпитале. Написал это молодой доктор, который присматривал за ней, и я ответил ему, умоляя выслать свидетельство о смерти, чтобы я был уверен, что ее больше нет на свете. Он так и сделал, и даже приложил к свидетельству статью о происшествии из газеты. После этого я действительно почувствовал себя свободным и, закрыв, как я думал, навсегда, мрачную страницу своей жизни, начал с нетерпением смотреть в будущее. Я снова женился, и моя семейная жизнь была необычайно счастливой. Колония расцветала, с каждым годом я становился все более богатым, и меня уважали все сограждане. Когда родилась моя дорогая дочь Маргарет, я почувствовал, что чаша моего счастья наполнена до краев, но внезапно мрачное прошлое напомнило о себе.

Однажды мать Розанны Мур, это ужасное создание, пахнущее джином, снова объявилась передо мной. Я не мог узнать в ней ту уважаемую женщину, которая сопровождала Розанну в театры. Она уже давно потратила все деньги, которые я ей дал, и падала все ниже и ниже, пока не очутилась в трущобах за Литтл-Берк-стрит. Я спросил ее о нашем с Розанной ребенке, и она сказала мне, что она мертва. Розанна не взяла девочку с собой в Англию, а оставила ее своей матери, и, очевидно, пренебрежение и отсутствие подобающего ухода стали причиной ее смерти. Казалось, у меня не осталось никакой связи с прошлым, кроме старухи, которая ничего не знала о моем браке. Я не собирался переубеждать ее и согласился давать ей денег на жизнь, если она пообещает больше никогда не беспокоить меня и хранить молчание обо всем, что связывало меня с ее дочерью. Она с радостью пообещала мне это и вернулась в трущобы, где, насколько я знаю, она до сих пор и живет, ведь мои адвокаты ежемесячно переводят ей деньги. Я больше ничего не слышал о ней и был доволен, что с Розанной покончено. Проходили годы, моя жизнь процветала, и я был настолько удачлив во всех делах, что мое везение стало общеизвестным. А потом… Когда все казалось таким радужным, умерла моя жена, и мир вокруг меня изменился раз и навсегда. Но для утешения у меня была моя дорогая дочь, и в ее любви и привязанности я находил единственную радость в жизни после потери жены. Молодой ирландец по имени Брайан Фицджеральд приехал в Австралию, и вскоре я узнал, что моя дочь влюблена в него и что он отвечает ей взаимностью, чему я был рад, ведь я всегда был о нем высокого мнения. Я с нетерпением ждал их брака, когда вдруг произошел целый ряд событий, который необходимо освежить в памяти того, кто читает эти строки.

Мистер Оливер Уайт, джентльмен из Лондона, приехал ко мне и поразил меня новостью о том, что моя первая жена, Розанна Мур, все еще жива и что история о ее смерти была искусно подделана, чтобы обмануть меня. Она действительно попала в происшествие и в госпиталь, и о ней писали в газетах, но она выздоровела. Молодой врач, который прислал мне свидетельство о смерти, влюбился в нее и хотел жениться на ней и поэтому сказал мне, что она умерла, чтобы о ее прошлом можно было забыть. Но сам доктор умер прежде, чем они успели пожениться, и Розанна решила не ставить меня в известность об истинном положении дел. Она выступала на сцене и стала невероятно известной благодаря экстравагантности и скандальности. Уайт встретил ее в Лондоне, и она стала его любовницей. Кажется, он имел на нее большое влияние – она рассказала ему обо всей своей прошлой жизни и о браке со мной. Ее популярность в Лондоне пошла на спад, ведь она начала стареть, и ей приходилось уступать молодым актрисам. Уайт предложил ей поехать в нашу колонию и потребовать у меня денег – для этого он ко мне и явился. Этот негодяй рассказал мне все это спокойнейшим голосом, и я, зная, что в его руках секрет всей моей жизни, не мог сопротивляться. Я отказался видеться с Розанной и сказал Уайту, что согласен на его условия, которые заключались в том, что, во-первых, я должен заплатить Розанне большую сумму денег, а во-вторых, что он женится на моей дочери. Сначала я наотрез отказался от второго пункта, но поскольку Уайт угрожал опубликовать мою историю, а это означало, что весь мир узнал бы о том, что моя дочь незаконнорожденная, я в итоге согласился, и он начал ухаживания за Мадж. Но она отказалась выходить за него замуж и сказала мне, что они с Фицджеральдом обручены, поэтому после долгой внутренней борьбы я сказал Уайту, что не позволю ему жениться на Мадж, и вместо этого предложил ему любую сумму денег. В ночь убийства он пришел ко мне и показал свидетельство о моем браке с Розанной. Он отказался от денег и сказал, что, если я не соглашусь на их брак, он опубликует всю правду обо мне. Я умолял его дать мне время подумать, и он дал мне два дня, но не больше, и ушел из моего дома, взяв свидетельство с собой.

Я был в отчаянии и видел только один способ спасти себя – завладеть свидетельством и все отрицать. С этой мыслью я последовал за ним в город и видел, как он встретился с Морландом и как они вместе пили. Они пошли в отель на Рассел-стрит, и когда Уайт вышел оттуда в половине двенадцатого, он был очень пьян. Я видел, как он шел вдоль Шотландской церкви, рядом с памятником, и хватался за фонарные столбы. Тогда я подумал, что смогу с легкостью забрать у него свидетельство, ведь он еле держался на ногах. И тут я увидел джентльмена в светлом пальто – я не знал тогда, что это был Фицджеральд, – который поймал ему кэб. Я понял, что ничего не получится, поэтому мне оставалось лишь пойти домой и ждать следующего дня, боясь, как бы Уайт не выполнил свою угрозу.

Но ничего не произошло, и я начал думать, что он забросил свой план, когда услышал, что его убили в кэбе. Я испугался, что при нем найдут свидетельство, но об этом ничего не было сказано. Этого я никак не мог понять. Я знал, что документ был у него при себе, и сделал вывод, что убийца, кем бы он ни был, забрал его и рано или поздно объявится, чтобы требовать у меня денег, зная, что я не смогу сопротивляться. Фицджеральда арестовали, а потом оправдали, и я начал думать, что свидетельство было утеряно и моим бедам пришел конец. Но я постоянно чувствовал, что надо мной висит угроза, что рано или поздно кара настигнет меня. И я был прав. Два дня назад Роджер Морланд, близкий друг Уайта, пришел ко мне и показал мне свидетельство о браке, которое предложил продать мне за пять тысяч фунтов. В ужасе я обвинил его в смерти Уайта, что он сначала отрицал, но потом признался во всем, упомянув, что ради своего же блага я его не выдам. Я был в ужасе от ситуации, в которой оказался: признать, что моя дочь – незаконнорожденная, или позволить преступнику гулять на свободе. Наконец я согласился хранить молчание и передал Морланду чек на пять тысяч фунтов, получив свидетельство о браке. Потом я заставил его поклясться, что он покинет колонию, на что он согласился, сказав, что Мельбурн представляет для него опасность. Когда он ушел, я обдумал свое ужасное положение и почти решился на самоубийство, но, слава богу, отказался от этого греха.

Я написал эту исповедь, чтобы после моей смерти правда об убийстве Оливера Уайта стала известна и чтобы любой другой, кого могут обвинить в его убийстве, был оправдан. У меня нет надежд, что Морланд будет наказан за преступление, ведь, когда это станет известно, его следы затеряются. Я не уничтожу свидетельство о браке, а приложу его к этому письму, чтобы доказать правдивость моей истории. В заключение хочу попросить прощения у моей дочери Маргарет за мои грехи, которые задели и ее, но она поймет, что обстоятельства были выше меня. Надеюсь, она сможет меня простить, как меня, я надеюсь, простит Всевышний, и пусть она иногда молится обо мне у моей могилы, не держа зла на своего покойного отца».

Глава 34

Торжество правосудия

Голос Калтона дрогнул, когда он дочитывал последние строки. Наступила мертвая тишина, и он положил листы на стол. Первым прервал молчание Брайан.

– Слава богу, – сказал он с облегчением, – слава богу, что он оказался невиновен в преступлении!

– Нет, – цинично возразил Дункан, – загадка, которая ставила нас в тупик, решена, и сфинкс замолчал на веки веков.

– Я знал, что он не способен на такое! – воскликнул Чинстон, который до этого не мог вымолвить ни слова.

Килсип же, слушая это все, довольно мурчал себе под нос, как кот, поймавший мышь.

– Видите, сэр, – сказал он, обращаясь к адвокату, – я все-таки был прав.

– Да, – честно ответил Калтон, – я признаю свое поражение, но…

– Я собираюсь арестовать Морланда сейчас же, – заявил сыщик.

На несколько минут воцарилась тишина, а потом Дункан снова заговорил:

– Да, так и должно быть… Бедная, бедная девушка!

– Мне самому очень жаль ее, – сказал детектив тихим, мягким голосом, – но вы же понимаете, я не могу отпустить опасного преступника.

– Конечно, – резко заметил Фицджеральд, – Морланд должен быть сразу же арестован.

– Но он во всем признается, – со злостью в голосе сказал Калтон, – и тогда все узнают правду о первом браке Фретлби.

– Ну и пусть, – горько сказал Брайан. – Как только она поправится, мы поженимся и уедем из Австралии навсегда.

– Но… – попытался возразить ему Дункан.

– Я знаю ее лучше вас, – упрямо продолжал Фицджеральд, – и знаю, что она хотела бы положить конец всей этой ужасной трагедии. Арестуйте преступника, и пусть он ответит за содеянное.

– Что ж, полагаю, так и надо поступить, – вздохнул Чинстон, – но это кажется очень несправедливым, что на репутацию мисс Фретлби падет такая тень.

Брайан побледнел.

– Грехи отцов всегда переходят на их детей, – горько сказал он. – Но когда первые переживания улягутся, на новом месте, среди новых людей, она забудет о печальном прошлом.

– Теперь, раз мы решили, что Морланда надо арестовать, – сказал Калтон, – как мы это сделаем? Он все еще в Мельбурне?

– Так точно, – довольно ответил следователь. – Я не спускаю с него глаз последние два месяца, и кое-кто всегда следит за ним для меня. Поверьте мне, он не сделает и шага без моего ведома.

– Правда? – ухмыльнулся адвокат. – Тогда вы знаете, ходил ли он в банк обналичить чек на пять тысяч фунтов, который Фретлби дал ему?

– Вот здесь, – признался Килсип, – вы меня ошарашили.

– То есть?

– Это большая сумма, – пояснил детектив, – и если бы я знал, что такая сумма поступила на его счет, это показалось бы мне подозрительным.

– Значит, он ходил в банк?

– Да. Он ходил туда вчера около двух часов – то есть день спустя после получения чека, – значит, чек пришлют в банк мистера Фретлби, и он не вернется до следующего дня, а поскольку Фретлби умер совсем недавно, думаю, деньги еще не выплатили, поэтому мистер Морланд их еще не получил.

– Интересно, что он предпримет? – сказал врач.

– Пойдет к управляющему и устроит разборки, – холодно заметил Килсип, – а управляющий наверняка посоветует ему обратиться к владельцу наследства.

– Но, мой дорогой друг, управляющий не знает, кто получил наследство, – перебил его Калтон. – Вы забываете, что завещание еще не прочли.

– Значит, управляющий посоветует ему обратиться к адвокатам покойного мистера Фретлби. Полагаю, он знает, кто они, – ответил сыщик.

– Тинтон и Тарбет, – задумчиво произнес Дункан, – но это еще вопрос, пойдет ли к ним Морланд.

– А что его остановит, сэр? – поинтересовался Килсип. – Он не знает ничего о произошедшем, и поскольку чек настоящий, он не упустит свои пять тысяч фунтов без борьбы.

– Вот что я вам скажу, – заметил Калтон после некоторых размышлений. – Я пойду к Тинтону и Тарбету, и они пришлют его к нам, когда он появится у них.

– Хорошая мысль, – согласился следователь, потирая руки, – тогда я смогу арестовать его.

– А ордер? – вмешался Брайан, когда Дункан встал и надел шляпу.

– Уже у меня, – отозвался детектив, достав бумагу с печатью.

– Боже, вы были чертовски уверены в его виновности! – сухо заметил Чинстон.

– Конечно, уверен, – ответил Килсип довольным голосом. – Когда я сказал судье, где нашел пальто, и напомнил ему о показаниях Морланда в суде, что оно было у него до убийства, я быстро убедил судью в необходимости арестовать этого человека.

– Уже половина четвертого, – сказал Калтон, остановившись у двери и посмотрев на часы. – Боюсь, сегодня уже поздно что-либо предпринимать. Но я все же зайду к Тинтону и Тарбету, – добавил он и вышел.

Остальные остались ждать его возвращения, обсуждая неожиданную развязку трагедии в кэбе, и через десять минут адвокат ворвался в комнату и закрыл за собой дверь.

– Удача на нашей стороне, – сказал он, запыхавшись. – Морланд заходил к Тинтону и Тарбету, как и предположил Килсип, но их обоих не было на месте, и он сказал, что зайдет еще раз около пяти. Я сказал клерку, чтобы он привел его сюда немедленно, то есть он может появиться здесь с минуты на минуту.

– Если, конечно, он настолько глуп, – заметил врач.

– Нет, он придет, – заверил его детектив, звеня наручниками. – Он настолько доволен, что провернул это дело, что попадет прямо в нашу ловушку.

Начинало смеркаться. Четверо мужчин были очень взволнованы, хотя и тщательно скрывали это под показным равнодушием.

– Поистине история для театрального представления, – заметил Брайан.

– Вот только, – тихо продолжил Чинстон, – похоже на представление в Колизее, когда изображавшего Орфея звери разрывали на куски.

– Это будет его последнее представление, полагаю, – сказал Калтон чересчур суровым голосом.

А Килсип продолжал сидеть в кресле, напевая какую-то оперную арию и позвякивая наручниками в качестве аккомпанемента. Он был крайне доволен собой – более того, он понимал, что за это дело его оценят гораздо выше соперника, Сэмюэля Горби.

– Что бы сказал Горби? – пробормотал он. – Тот самый Горби, который смеялся над моими идеями, который с самого начала был не прав. Если бы…

– Тссс! – остановил сыщика Дункан, услышав шаги снаружи. – Кажется, это он.

Килсип встал и, подойдя к окну, осторожно выглянул на улицу, а потом повернулся к присутствующим и, кивнув, спрятал наручники в карман. Как только он это сделал, раздался стук в дверь, и в ответ на приглашение Калтона вошел стряпчий Тинтона и Тарбета вместе с Роджером Морландом. Роджер засомневался на пороге, увидев, что Калтон не один, и почти уже собрался уйти, но, очевидно, подумав, что его тайне ничто не угрожает, он взял себя в руки и прошел в комнату непринужденно и уверенно.

– Этот джентльмен хочет узнать по поводу чека, сэр, – сказал стряпчий адвокату.

– Да, спасибо, – тихо ответил тот, – я рад его видеть. Можете идти.

Клерк кивнул и вышел, закрыв за собой дверь, а Морланд занял место прямо напротив Калтона, спиной к двери. Килсип, заметив это, непринужденно прошел по комнате, когда Дункан начал разговор, и тихо повернул ключ в замке.

– Вы хотели меня видеть, сэр? – спросил Калтон, сев в свое кресло.

– Да, это… – неловко начал Роджер.

– А, эти джентльмены мои друзья, – тихо сказал Дункан. – Вы можете смело говорить при них.

– То, что они ваши друзья и им можно доверять, меня не волнует, – надменно сказал Морланд, – я хочу поговорить с вами наедине.

– Вы уверены, что не хотите познакомиться с моими друзьями? – спокойно продолжил Калтон, не обращая внимания на его недовольство.

– К черту ваших друзей, сэр! – не выдержал Роджер, поднявшись с кресла.

Дункан рассмеялся и представил ему присутствующих:

– Доктор Чинстон, мистер Килсип и мистер… Фицджеральд.

– Фицджеральд, – повторил Морланд, побледнев. – Я… я… Что происходит?! – закричал он, внезапно увидев пальто Уайта, все в пятнах лежащее рядом с ним.

– Мы нашли веревку, которая затянется на вашей шее, – тихо сказал Килсип, подходя к нему, – за убийство Оливера Уайта.

– Черт возьми, ловушка! – разгневанно закричал Роджер. Развернувшись, он встретился лицом к лицу с детективом, схватил его за горло, и они оба повалились на пол, но Килсип был слишком силен, и после напряженной борьбы ему удалось надеть наручники на запястья Морланда. Остальные спокойно стояли и смотрели на происходящее, зная, что сыщику помощь не требуется. Теперь, когда сбежать было невозможно, Роджер с подавленным видом поднялся с пола.

– Вы за это поплатитесь! – прошипел он сквозь зубы отчаянным голосом. – У вас нет доказательств.

– Правда? – Калтон взял в руки признание Фретлби. – Вы ошибаетесь. Это признание Марка Фретлби перед его смертью.

– Это все ложь.

– А это решат присяжные, – сухо ответил адвокат. – А пока что вы проведете ночь в Мельбурнской тюрьме.

– Ха! Может, они дадут мне ту же камеру, в которой сидел ты, – заявил Морланд, усмехнувшись, и повернулся к Фицджеральду. – Она для меня полна приятных ассоциаций.

Брайан не ответил. Он взял шляпу и перчатки и собрался уходить.

– Стой! – гневно закричал Роджер. – Теперь, когда я обречен, я не стану лгать, я не трус. Я провернул большое дело и проиграл, но если бы я не сглупил тогда, я бы обналичил чек на следующее же утро и уже был бы далеко отсюда!

– Это и правда было бы умнее, – заметил Дункан.

– В конце концов, – равнодушно продолжил Морланд, не обращая внимания на чужие слова, – может, я и жалею о произошедшем. Я живу как в аду с тех пор, как убил Уайта.

– Значит, ты признаешь свою вину? – тихо спросил Брайан.

Роджер пожал плечами.

– Говорю же, я не трус, – спокойно ответил он. – Да, я убил его, но он сам виноват. Когда я встретил его в тот вечер, он рассказал мне, как Фретлби не позволял ему жениться на своей дочери и как бы он хотел его заставить, и показал мне свидетельство о браке. Я подумал, что мог бы неплохо поиметь с этого. Поэтому, когда Уайт продолжил пить, я не пил. А когда он вышел из отеля, я надел пальто, которое он оставил. Я увидел, что он стоял около фонарного столба. Подошел Фицджеральд и сразу же ушел. Я прятался в тени, и, когда ты прошел мимо, я подбежал к Уайту – кэбмен как раз усаживал его. Он принял меня за тебя, и я не стал его переубеждать, но я клянусь, у меня не было и мысли убивать Уайта, когда я сел в кэб. Я попытался забрать у него документ, но он не отдавал и начал кричать. Тогда я вспомнил о хлороформе в кармане пальто, которое было на мне. Я вытащил его и увидел, что бутылочка открыта. Я достал платок Уайта, который тоже был в кармане, и вылил на него содержимое бутылочки. Потом я снова попытался забрать документ, не прибегая к хлороформу, но не смог, и поэтому я прижал платок к его рту, и он отключился через несколько секунд. Я забрал документ. Я был уверен, что он просто без сознания, и только из утренних газет узнал, что он мертв. Я остановил кэб на Сент-Килда-роуд, вышел, поймал другую двуколку и доехал до города. Потом вышел на Паулет-стрит, снял пальто и нес его в руках. Пошел по Джордж-стрит, к саду Фицрой, и, спрятав пальто среди ветвей дерева, где вы его, видимо, и нашли, – он повернулся к Килсипу, – отправился домой. Я все рассчитал, но…

– …вас поймали, – закончил следователь.

Морланд устало опустился на стул.

– Никто не может перехитрить судьбу, – мечтательно произнес он. – Я проиграл, вы выиграли, жизнь – как игра в шахматы, и все мы лишь игрушки в руках Судьбы.

Больше он не произнес ни слова. Оставив с ним Калтона и Килсипа, Брайан и доктор вышли и поймали кэб. Он подъехал к дверям здания, где был офис Дункана, и тогда Роджер, словно в каком-то сне, не торопясь, вышел из комнаты и сел в экипаж под присмотром Килсипа.

– Знаете… – сказал Чинстон задумчиво, когда они смотрели, как уезжал кэб, – знаете, что ждет этого человека?

– Не нужно ходить к гадалке, чтобы узнать это, – сухо ответил Калтон. – Его повесят.

– Нет, – возразил доктор. – Он покончит жизнь самоубийством.

Глава 35

Любовь, пережившая невзгоды

В жизни каждого человека бывают такие периоды, когда кажется, что все самое худшее происходит именно с ним, и все последующие неудачи уже воспринимаются философски благодаря суровому опыту предыдущих несчастий. Именно в таком состоянии находился Фицджеральд – он был спокоен, но в этом спокойствии скрывалось отчаяние. Все несчастья прошедшего года привели к тому, что теперь он уже почти с безразличием ожидал публикации всей этой ужасной истории. Его имя, имя Мадж и ее отца будут обсуждаться всеми, и тем не менее молодой человек был абсолютно равнодушен к тому, что могут сказать люди. Если только Мадж поправится и они смогут уехать на другой край света, оставив Австралию и все горькие воспоминания позади, то чужое мнение его не беспокоило. Морланд жестоко поплатится за свое преступление, и больше он не принесет никому несчастий. Лучше, если вся история будет раскрыта, пусть и продлив мучительную боль, чем продолжать скрывать позор и стыд, в любой момент ожидая подвоха. По всему Мельбурну уже разлетелись новости о том, что убийца Оливера Уайта схвачен и что его признание, проливающее свет на неожиданные подробности из жизни Марка Фретлби, опубликуют. Брайан прекрасно понимал, что весь мир может закрывать глаза на грехи до тех пор, пока люди пытаются их скрыть. Но нет пощады для тех, чья тайна была раскрыта, и многие из тех, чьи сокрытые жизни заслуживают гораздо большего порицания, первыми накинутся на бедного Марка Фретлби. Но любопытство публики не было удовлетворено, поскольку на следующий день стало известно, что Роджер Морланд повесился ночью в камере, даже не оставив никакой записки.

Узнав об этом, Брайан вздохнул полной грудью и поблагодарил Бога за избавление. Он отправился к Калтону, который был у себя в комнатах, беседуя с Чинстоном и Килсипом. Все они пришли к выводу, что, поскольку Морланд был мертв, публикация признания Марка Фретлби не имеет смысла, и согласились сжечь его. Когда Фицджеральд увидел, что все, что осталось от этой горькой истории, – это кучка догоравшей в камине бумаги, он почувствовал, что на сердце у него стало легче. Адвокат, Чинстон и Килсип – все пообещали сохранить эту тайну, и общение всех четверых стало сдержанным: никакой информации об обстоятельствах смерти Оливера Уайта людям известно не было, и существовало лишь предположение, что причиной убийства стали какие-то разногласия между жертвой и его другом Морландом.

Но Фицджеральд не забыл преданной помощи, которую Килсип оказал ему, и даровал ему такую сумму денег, которой было достаточно, чтобы обеспечить сыщика до конца жизни, хотя он и продолжил работать по профессии детектива чисто из любви к загадкам. Все смотрели на него с уважением, как на человека, который раскрыл тайну знаменитой трагедии в кэбе. Брайан же, после нескольких бесед с Калтоном, наконец пришел к выводу, что раскрывать Сал Роулинз секрет о том, что Марк Фретлби был ее отцом, бессмысленно. По завещанию деньги все равно переходили к Мадж, следовательно, никаких денег ей положено не было, и, более того, воспитание этой девушки не давало ей возможности соответствовать ее положению. Поэтому ей был назначен ежегодный доход, более чем достаточный для ее нужд, и ей позволили остаться в неведении по поводу ее настоящих родителей. Влияние ее прошлой жизни было очень сильно, и она посвятила себя спасению своих падших сестер. Прекрасно зная все сложности жизни в трущобах, Сал во многом смогла поддержать несчастных женщин: немало из них было спасено от нищеты, лишений и унижений ее доброй рукой.

Феликс Роллестон стал членом парламента, где его речи, будучи не вполне осмысленными, по крайней мере, развлекали слушателей. Находясь на службе, он всегда вел себя как джентльмен, чего нельзя было сказать о его коллегах.

Мадж медленно, но верно поправлялась от недуга, и поскольку в завещании она была названа единственной наследницей состояния Марка Фретлби, девушка доверила Калтону, который вместе с Тинтоном и Тарбетом стал ее агентом в Австралии, управление всеми делами. Выздоровев, она узнала историю ранней женитьбы ее отца, но и Дункан, и Фицджеральд утаили от нее правду о Сал Роулинз, сводной сестре, поскольку это не могло принести ничего хорошего, а только вызвало бы скандал. Вскоре Мадж и Брайан поженились и с радостью покинули Австралию, оставив позади все горькие воспоминания. Стоя вдвоем на палубе парохода, который мчался по синим водам, они смотрели, как Мельбурн постепенно удалялся под лучами заходящего солнца. Еще виднелся Королевский выставочный центр, здание суда, резиденция губернатора с ее высокой башней. Небо было яркого багряного цвета, окаймленное темными облаками, и над всем городом, как покрывало, повисла дымка. Сочный красный свет заходящего солнца пронизывал воду, и казалось, что судно идет по морю крови. Мадж, прильнув к руке мужа, почувствовала, что глаза ее наполняются слезами, ведь родная земля оставалась позади.

– Прощай, – тихо прошептала она. – Прощай навсегда.

– Ты не жалеешь? – спросил ее Фицджеральд, наклонив голову.

– Нет, не жалею, – отозвалась его жена, глядя на него влюбленными глазами. – Когда ты рядом со мной, я ничего не боюсь. Наши сердца прошли через горнило невзгод, закаливших и очистивших любовь.

– Ни в чем нельзя быть уверенным, – вздохнул Брайан. – Но после всех несчастий прошлого давай надеяться, что в будущем нас ждут мир и покой.

– Мир и покой!

Белокрылая чайка вспорхнула с багряных вод и стала кружить над ними.

– Хороший знак, – сказала Мадж, подняв взгляд на мрачное лицо ее мужа, – для нас с тобой.

Он нагнулся и поцеловал ее.

Пароход вышел в открытое море. Молодые супруги стояли на палубе, взявшись за руки, свежий морской ветер дул им в лицо, тихая прекрасная ночь опускалась на море, и они были на пути в Старый Свет и в новую жизнь.

Примечания

1

Месье Лекок, агент сыскной полиции, фигурирует в ряде произведений одного из первопроходцев детективного жанра, французского писателя и журналиста Эмиля Габорио (1832–1873). Именно под влиянием успеха книг Габорио в Мельбурне Хьюм решил написать роман, который читатель держит в руках.

2

Роберт О’Хара Берк (1820–1861) и Уильям Джон Уиллс (1834–1861) – руководители и одни из участников исследовательской экспедиции (1860–1861) с юга на север Австралии, почти все члены которой, включая их, погибли.

3

Псевдоним Фортуне Ипполита Огюста Абрама-Дюбуа (1821–1891), французского детективного писателя, последователя Габорио.

4

Многоместная конная повозка.

5

Граф Биконсфильд – титул Бенджамина Дизраэли (1804–1881), британского премьер-министра и успешного литератора.

6

Имеется в виду Виктория со столицей в Мельбурне, в 1850 г. выделенная британскими властями из Нового Южного Уэльса.

7

Увеличенный по сравнению с так называемой визитной фотокарточкой формат снимка: примерно 10 × 15 см.

8

Ирландская национальная земельная лига – организация, занимавшаяся защитой прав фермеров перед крупными землевладельцами.

9

Первый и самый знаменитый роман (1878) Анны Кэтрин Грин (1846–1935) – американской писательницы, которую часто называют «матерью детективного романа».

10

Томас Де Квинси (1785–1859) – английский писатель, автор сатирического эссе «Убийство как одно из изящных искусств».

11

О мертвых или хорошо, или ничего (лат.).

12

Поль Гюстав Доре (1832–1883) – знаменитый французский художник, прежде всего известный как гравер, создатель экспрессивных, насыщенных иллюстраций к Библии, «Гаргантюа и Пантагрюэлю», «Дон Кихоту», «Божественной комедии» и т. д.

13

Акт 5, сцена 2. Пер. М. Лозинского.

14

Уксусная диета для похудения и придания «благородной бледности» была очень популярна в XIX веке.

15

Американская песня времен Гражданской войны в США 1861–1865 гг.

16

Англ. («The Age») – мельбурнская газета.

17

«Унынью место на похоронах», – говорит герцог афинский Тезей в первой сцене первого акта этой шекспировской пьесы. Пер. М. Лозинского.

18

Персонаж пьесы «Сон в летнюю ночь».

19

«Сладко мудрость забыть порой» (лат.). Гораций, «Оды», кн. 4, 12. Пер. Н. Гинцбурга.

20

В июле 1880 г. Дж. Дж. МакГрегор Грир стрелял в опере в свою жену и ее любовника, а затем в себя.

21

Эдвард Келли (1854–1880) – австралийский преступник, пользовавшийся огромной популярностью среди населения, поскольку совершал свои преступления под лозунгами борьбы с коррумпированной и жестокой колониальной администрацией.

22

Тип открытого экипажа.

23

Бог из машины (лат.).

24

Эдвард Бульвер-Литтон (1803–1873) – английский писатель; цитируется его роман «Последние дни Помпеи» (М., 1965. Пер. В. Хинкиса).

25

Маркус Эндрю Хислоп Кларк (1846–1881) – австралийский писатель, поселившийся на континенте в возрасте 17 лет.

26

Карточная игра.

27

Акт 1, сцена 3. Пер. М. Лозинского.

28

Шотландская народная баллада

29

Строчки из баллады о казни шотландского преступника Джейми Макферсона; баллада известна прежде всего по стихотворению Роберта Бернса «Макферсон перед казнью», являющемуся ее переработкой. Здесь дается одна из строф этого стихотворения в переводе С. Маршака.

30

Из старинной шотландской песни «Лесные цветы».

31

Песня на стихи ирландского поэта Томаса Мура, автора слов ко многим песням, в частности, очень известному в России «Вечернему звону».

32

«Карманьола» («простецкая блуза») – народная песня, перекочевавшая из Италии во Францию, где под ее мелодию распевали антимонархические куплеты.

33

«Иоланта, или Пэр и пэри» – комическая опера Артура Салливана (1882).

34

Жестокие убийства двух семей в декабре 1811 года с разницей меньше чем в две недели.

35

Героиня романа Чарльза Диккенса «Мартин Чезлвит» (1844).

36

Сатирический образ типичного англичанина.

37

Из стихотворения английского поэта Роберта Браунинга «А Woman’s last Words» («последние слова женщины»).

38

Из стихотворения «А Love’s Yong Dream» («Грезы младой любви»).

39

Жан Антельм Брийя-Саварен (1755–1826) – автор трактата «Физиология вкуса».

40

Первый роман Дизраэли (1826).

41

Ирландский фольклорный персонаж: привидение-плакальщица, чьи завывания предвещают смерть.

42

Отсылка к стихотворению Уильяма Теккерея «Atra Cura» («Злая забота» в пер. В. Рогова).

43

Из стихотворения Мура «Come O’Er The Sea» («В море!»).

44

Отец Бенджамина Дизраэли, сам известный литератор (1766–1848).

45

Самая длинная река Австралии.

46

«В тени широковетвистого бука» (лат.). Из первой строки первой эклоги «Буколик» Вергилия. Пер. С. Шервинского.

47

Сидней Смит (1771–1845) – английский писатель и проповедник.

48

4:12.

49

Уильям Дин Хоуэллс – американский писатель-реалист (1837–1920).

50

Ральф Уолдо Эмерсон (1803–1882) – американский писатель и публицист.

51

Сражения Крымской войны 1853–1856 гг.

52

Джордж Элиот (Мэри Энн Эванс; 1819–1880, Лондон) – английская писательница, наиболее известная романом «Мидлмарч».

53

«Отелло», акт 3, сцена 3. Пер. М. Лозинского.

54

Еккл. 11:1.

Content

Фергюс Хьюм
Тайна черного кэба

Глава 1 Что написали в «Аргусе»

Глава 2 Новые улики

Глава 3 Награда в сто фунтов стерлингов

Глава 4 Горби берется за дело

Глава 5 Миссис Хэйблтон рассказывает все

Глава 6 Горби делает новые открытия

Глава 7 Овечий король

Глава 8 Брайан направляется домой

Глава 9 Горби наконец-то доволен

Глава 10 Именем королевы

Глава 11 Адвокат для подследственного

Глава 12 Она была настоящей женщиной

Глава 13 Мадж делает открытие

Глава 14 Еще один в игре

Глава 15 Женщина из народа

Глава 16 Пропавшая

Глава 17 Суд

Глава 18 Сал Роулинз выкладывает все ей известное

Глава 19 Вердикт присяжных

Глава 20 «Аргус» делится своим мнением

Глава 21 Три месяца спустя

Глава 22 Дочь Евы

Глава 23 Под вино и музыку

Глава 24 Брайан получает письмо

Глава 25 Что сказал доктор Чинстон

Глава 26 Собственная теория Килсипа

Глава 27 Старьевщица отправляется к праотцам

Глава 28 У Марка Фретлби гость

Глава 29 Любопытство Калтона удовлетворено

Глава 30 Возмездие

Глава 31 Плата за молчание

Глава 32 De mortuis nil nisi bonum

Глава 33 Исповедь

Глава 34 Торжество правосудия

Глава 35 Любовь, пережившая невзгоды

Примечания