Татьяна Тимофеева

«Мы жили обычной жизнью?»

Семья в Берлине в 30–40-е г.г. ХХ века

Моим родным и друзьям

огромное спасибо

за участие в моей повседневности

Введение. Повседневность как объект научного анализа

Старые пожелтевшие фотографии, хранящиеся в семейных альбомах… Как на листках календаря записана на них чужая жизнь. Вот на улице Берлина мальчик четырех-пяти лет: застыл, подняв руку в нацистском приветствии. Середина тридцатых годов прошлого века — еще нет войны, бомбежек, национальной катастрофы. Что стало с этим малышом после окончания войны, краха нацизма? Может, его можно увидеть и на других фотографиях, где советские солдаты раздают жителям Берлина обед из полевых кухонь? Или он в ряду других таких же вчерашних детей лежит на улицах столицы Третьего Рейха, теперь застыв уже навсегда, последним судорожным движением стиснув бесполезное оружие? Верил ли он в то государство, которое защищал? И за него ли он отдал жизнь?

Мы разглядываем семейные фотографии, пытаемся представить себе людей, которые жили до нас, которых мы знали и не знали. Мы видим их дома и на рабочем месте, торжественно-официальными и неожиданно искренними, получающими ордена и играющими в волейбол на пляже. Мы спрашиваем себя, о чем они думали в тот момент, что двигало ими, как они поступали. В результате мы приобщаемся не только к их жизни, но и к опыту, пытаемся понять их чувства и участие в общественных событиях, их роль и мотивацию в тех или иных исторических процессах. Иногда именно с этого начинается интерес к истории, сначала частной, семейной, а потом своей страны и мира в целом. Слушая рассказы очевидцев событий, наших близких, которые могут быть совсем непохожими на то, что написано в учебниках, мы задаем себе вопросы о подлинной сути событий, представляем повседневную жизнь предшествующих поколений, сочувствуем, сопереживаем, недоумеваем или даже отторгаем ее. В этом процессе взаимного обмена опытом происходит осмысление и очеловечивание исторического процесса, понимание того, что любая человеческая жизнь — это капелька в его океане. Она исключительна и типична одновременно, состоит из личных и общественных событий, переплетающихся в неповторимую мозаику повседневности.

Но всегда ли мы осознаем роль того или иного момента в нашей жизни? Скорее нет, чем да. Человек врывается в этот мир, идет каждый по своему пути, состоящему из смены действий и впечатлений, радостей и горестей, и уходит, дав жизнь и опыт новым поколениям. Процесс жизни для него естественен, как дыхание, мы часто не ощущаем в полной мере значимости момента, не понимаем, когда для нас кончается один и начинается другой этап, не осознаем, насколько органично наше существование вплетено в исторические процессы, в пестрое полотно событий эпохи. Счастье, радость, любовь, труд, горе, болезни, злость, ненависть, зависть, взросление, зрелость, старость и немощь — и наиболее яркие, и обыденные события в жизни воспринимаются индивидом как элементы своего собственного, неповторимого бытия и кажется, что именно они и остаются в памяти. Мы рассказываем о прошлом детям и внукам, зачастую даже не осознавая в полной мере, что передаем им наше восприятие, формируем их отношение к эпохе, современниками которой были мы, но никогда не станут они. И пусть этот контакт между поколениями формируется скорее на уровне чувств и эмоций, чем на интеллектуально-аналитической основе, но именно он наиболее тесно связывает человечество и в конечном счете стимулирует научное познание.

Машина времени, о которой так мечтают писатели-фантасты, скорее всего, никогда не будет создана. Но всегда существовало то, что в какой-то степени может ее заменить — это человеческая память. Именно она пытается из поколения в поколения воссоздать, реконструировать прошлое, не дает порваться связи времен, да и сама творит историю. Иногда это происходит очень быстро, например, во время войн и революций, но чаще изменения незаметно и медленно поворачивают нашу жизнь, и лишь спустя годы, оглядываясь назад, мы удивляемся, как то или иное событие трансформировало в конечном счете нашу судьбу, и надеемся, что поняли причинно-следственную взаимосвязь прошлых лет. Обращение к повседневной жизни как к объекту исследования со стороны науки предполагает такой очевидный факт как безоговорочное признание ее самостоятельной ценности, абсолютной важности каждого существования, каждого человеческого опыта.

Повседневность вообще как и отвлеченное понятие истории вряд ли существуют. В любую историческую эпоху есть своя повседневность у масс и элиты, повседневность крестьянина и ученого, молодежи, женщин, мужчин, стариков и т. д. Их объединяет совокупность общих черт, но столь же многое и разъединяет. В любом случае в центре внимания историка находятся как жизненная реальность (события общественной и частной жизни), которая воспринимается людьми и имеет для них огромное значение в качестве их цельного жизненного мира, так и анализ человеческого поведения и эмоциональных реакций на события.

Повседневность крайне субъективна и объективна одновременно. Люди все разные, и они не «винтики», не «марионетки» и не «куклы». Ими можно манипулировать и управлять, к чему стремится государство, но все равно каждый живет своей жизнью, пытаясь прожить ее так, как ему хотелось бы. И восприятие этой жизни у всех разное. Равная значимость для исследователя и событийной, и чувственной сторон повседневности составляют весомое отличие этого направления от других отраслей исторической науки.

Можно в таком случае понимать повседневность и как своего рода процесс перехода как усвоенных правил, так и изменений в обыденность. В такое динамичное время, каким был ХХ век, эта трансформация перемен в рутину стала одной из основных характеристик как индивида, так и общества в целом. Сжатие и ускорение исторического времени, структурные перемены в обществе, трагические периоды войн и революций, затронувшие всю планету, естественнонаучная и научно-техническая революции, возникновение основ информационного общества влекли за собой необходимость адекватного динамичного реагирования каждого человека. Как материальная, так и духовно-культурная стратегии выживания определяли жизнь людей в условиях тоталитарных режимов или в бурные годы системных социальных реформ и революций. Поэтому закономерно возникший во второй половине ХХ века интерес ученых разных специальностей к повседневной жизни людей не случаен, поскольку она окончательно становится одним из определяющих факторов исторического процесса, к тому же хорошо обеспечена источниками. Принципиальным отличием истории повседневности становится в этой связи то обстоятельство, что личные источники и прежде всего источники «устной истории» — интервью, «жизненные истории», рассказы и т. п. — для исследователя первостепенны и уникальны, так как он имеет возможность не только изучать их, но даже прямо участвовать в процессе создания, записывая их, определяя тему, задавая вопросы.

Разумно согласиться с Н. Л. Пушкаревой и С. В. Журавлевым, А. К. Соколовым и др. учеными, которые призывают видеть в истории повседневности не новый подход к «истории быта», «культурной истории» или разновидность исторической антропологии, а иную исследовательскую программу. При этом она вовсе не является ни научной экзотикой, ни «елочной игрушкой» на древе познания. Несмотря на описательный характер большинства существующих работ, история повседневности способна к серьезному анализу, хотя и иных сфер, чем это было принято в «классической» исторической науке. Часто в результате ученые получают совершенно иную картину события, эпохи в целом — картину, возникшую в процессе жизни и в сознании «человека снизу», рядового участника массовых процессов. Запрограммировать ее заранее, подогнать под существующие клише и схемы практически нереально, как невозможно и рассказывать о ней сухим научным языком, в терминологии «чистой науки».

Итак, постоянно ставить человека в центр своего исследования, не отбрасывать «случайное», «нетипичное», а, напротив, изучать его, создавать живые портреты замечательных и незамечательных людей прошлого, чтобы особенно последние наконец-то «обрели голос», при этом реконструировать исторический процесс через многообразные социальные практики индивидов — вот основная задача истории повседневности на современном этапе. При всем воодушевлении открывающимися возможностями нельзя впадать и в другую крайность — абсолютизировать это направление, приписывать ему право на абсолютную истину и исключительный подход в отражении нашего мира. Конечно, повседневность — это всего лишь один из ракурсов рассмотрения человека в обществе, вероятно, неспособный и не могущий претендовать на предоставление определяющей информации для понимания исторического процесса. Как преобладание описательности, так и чрезвычайно сложная проблема репрезентативности или случайности выборки попавших в поле зрения ученого судеб по-прежнему весьма чувствительны к критике, несмотря на все попытки обосновать их самоценность. Необходимо признать, что истории повседневности лучше не ставить перед собой макрозадач в исследовании масштабных социально-политических явлений, но при этом ей можно по праву гордиться своей спецификой — сохранением для потомков жизни ушедших людей, их переживаний и судеб в контексте исторических событий.

х х х

Семейная жизнь, являющаяся предметом изучения в данной работе, является одним из существенных сторон научного исследования по истории повседневности и концентрируется по своей сути большей частью на приватной, домашней сфере повседневной жизни людей, пространстве дома, хотя и в ней, конечно же, находят свой отклик и отражение проблемы детей в учебе, в школе, и размышления на темы производственной, трудовой деятельности родителей.

Историки и этнологи рассматривают семью в контексте эпохи, одновременно как отражение и движущую силу соответствующей материальной и духовной культуры общества. При этом историки повседневности в центр изучения ставят именно самих членов семьи, их надежды и желания, радости и горести, построение ими собственной жизни наряду с восприятием событий политической истории. Показательно, что даже маленький ребенок не является лишь пассивной стороной, своего рода объектом приложения воспитательных усилий со стороны родителей, педагогов или общества в целом. Он тоже приспосабливается к ситуации, по-разному интегрируясь и частично преобразовывая доступные семейные и общественные структуры, довольно активно создавая для себя собственное «жизненное пространство».

Исследование семейной повседневности обычно отличается достаточно свободной постановкой исследовательских вопросов. Общей задачей является рассмотрение семейной жизни на различных уровнях как материального, так и духовного плана, все та же реконструкция уходящей повседневности людей как целого — семьи, так и индивидуальностей. Участие семьи во взаимном общении, во взаимодействии с другими людьми, носящем зачастую ритуализированный характер, в праздниках, в игре, формы организации быта (жилище, его оборудование и убранство интерьера) и ведения домашнего хозяйства (бюджет, питание, обычаи и структура потребления, одежда), образ жизни (семейные ритуалы и обычаи, распорядок дня, иерархия семейных ролей, взаимные права и обязанности членов семьи, участие в домашних занятиях, роль спорта, разнообразные формы и способы проведения досуга (как общесемейные, так и в зависимости от пола, возраста членов семьи), роль чтения и самообразования, участие в общественных развлечениях и вовлеченность в официальные государственные праздники и мероприятия), — все это необходимо так или иначе рассмотреть при анализе повседневной жизни семьи[1], обязательно учитывая при этом эмоциональное восприятие и воздействие на людей вышеназванных категорий, а также их оценку и вытекающие отсюда поведенческие стереотипы.

Семья в любом традиционном обществе выполняет как минимум две основные взаимосвязанные функции: она служит целям биологического воспроизводства человеческой популяции и формирует личность в преемственной связи поколений. Именно в ней человек получает изначальный социальный статус, она готовит его к жизни во внешнем мире, где в любом случае нужно доказывать свои способности и добиваться соответствующего положения. Однако семья в отличие от других общественных институтов (школа, предприятие, партия и т. п.) обладает своей спецификой: она не является рационально организованной структурой, тем более с заранее заданной неизменной целью. Даже если такая цель есть, она может меняться в зависимости от периодов существования семьи, не осознаваться или по-разному пониматься ее членами, особенно представителями разных поколений.

Несмотря на усилия идеологов тоталитарного общества привнести такую единую для всех «великую цель» (воспитание полноценного потомства, строительство справедливого общества и т. п.) и тем самым унифицировать, подчинить частную жизнь человека, семья с трудом поддается подобному нажиму. Это не исключает того, что мужчина и женщина, создающие семью, могут, например, осознанно стремиться с самого начала к рождению ребенка и хотеть воспитать его здоровым и счастливым, полноценным членом общества. Но, конечно, подобное желание не исчерпывает всех надежд, предъявляемых людьми к семейной жизни, а в современном мире зачастую не является и главным. Вопросы социального статуса, материальной стабильности, групповой защищенности, взаимного человеческого общения во всем его разнообразии, включая удовлетворение сексуальных потребностей в освященном веками и религией «законном браке», имели и имеют не меньшее значение.

В данной работе семья рассматривается как комплексное, системное понятие; анализ социальных условий ее существования смыкается с рассмотрением воздействия материальной и духовной культуры общества и тенденций, привнесенных в него национал-социалистическим режимом. Однако центральной фигурой для изучения являются сами члены семьи как индивидуальности, содержание и реконструкция их жизни, интенсивность и восприятие перемен в повседневности под влиянием политико-социальных событий, а также попытки интегрироваться или противостоять режиму. В результате из множества социальных практик кристаллизуется обыденная сторона национал-социализма, восприятие этого исторического феномена «снизу», глазами немцев, которых он пытался превратить в своих активных адептов.

Одной из главных целей настоящего исследования была оценка степени влияния и воздействия тоталитарной идеологии и режима национал-социалистического государства на такую консервативную сферу как частная и семейная жизнь, соответственно, выявление изменений в повседневной жизни семьи, их направленности («за» или «против» режима) и возможных последствий в исторической перспективе. Параллельно возникает много историко-социологических вопросов о возможном ускорении при нацизме трансформации традиционных форм семьи и семейных отношений или, например, о крушении последней консервативной попытки вернуть германских женщин в дом и семью, заставить их подчинить свою жизнь исключительно жизни и целям мужа, а также воспитанию детей в духе нацистской идеологии. По мере возможности хотелось бы наметить пути решения и этих проблем.

Глава I. Немецкая семья в Берлине 30-х г.г

Характеристика источников. «Не дайте умереть хотя бы нашей памяти»: роль и специфика интервью в процессе исследования

Повседневность эпохи тоталитарного общества не является для российского читателя отдаленным и абстрактным понятием. Даже поколение среднего возраста воспринимает ее как историю своего детства и юности. А для людей, родившихся в первой половине прошлого века, — это история их жизни, детства и юности. Межвоенный период до сих пор является последним отрезком исторического времени, о котором еще можно услышать «из первых уст», задать собеседнику вопрос, прочувствовать жизнь людей той эпохи, их восприятие событий.

Повседневная жизнь семьи в первой половине ХХ века в Германии — важная часть процесса модернизации этого общественного института в условиях расцвета и краха Германской империи, формирования первой немецкой демократии, а также при становлении, господстве и сокрушительном коллапсе тоталитарного режима. Семья, являясь при всей своей автономности, неотъемлемым общественным институтом, так или иначе подвергалась влиянию этих эпохальных и противоположных по сути исторических процессов, трансформировала, а иногда и противостояла попыткам господствующей идеологии вторгнуться в частную жизнь людей, в человеческую индивидуальность. С другой стороны, процесс развития семейных отношений безусловно отражал не только идеологические, но и общие экономические и социальные перемены в обществе.

Семейная повседневность и организация воспитания детей в межвоенный период проявляют свое влияние вплоть до сегодняшнего дня: во многом от того, насколько сильно или слабо отдельная личность испытывала давление режима, зависела ее позиция в послевоенное время и это формировало соответствующие последствия для общественного развития. Дети, родившиеся и выросшие в 30-е годы, выжившие в трагическое время Второй мировой войны, стали активной частью населения Восточной и Западной Германии в послевоенный период, создавали два германских государства, две модели общества. Их детские впечатления, позитивные и негативные, от воспитания в семье и обществе в том числе наложили свой отпечаток на строительство демократии в ФРГ и режима СЕПГ в ГДР.

В силу неоднородности самого понятия «повседневность» и ее зависимости от материальных условий существования с самого начала стала очевидна необходимость концентрации на исследовании семейной жизни определенных социальных/профессиональных групп — разработка так называемых «социальных профилей». Интереснее всего в данном случае показалось рассмотрение повседневной жизни не рабочих, чьи семейные отношения, в том числе в период национал-социализма, частично уже исследованы[2] и к тому же всегда слишком сильно зависят от материальных обстоятельств, и не элиты, которая в силу одного своего положения в нацистском обществе тоже не имела в реальности большого пространства для выбора образа жизни, если хотела сохранить свой статус. Объектом изучения выбраны трудные для дефиниции «средние» слои (интеллигенция: врачи, учителя, юристы, служащие, преподаватели среднего звена, так называемые «самостоятельные» группы: мелкие предприниматели и т. п.). Они обладали как образованием, так и достаточным «запасом прочности» в материальном отношении, и в то же время не вели исключительно публичную жизнь, не претендовали на социальную эксклюзивность или долю власти, следовательно, у них должна была существовать реальная возможность для формирования своего поля действия, выработки позиции и определенного лавирования, анализ которых представляется мне наиболее интересным.

Выбор Берлина в качестве географического объекта исследования также не случаен и сочетает в себе диалектическое противоречие: с одной стороны, в таком мегаполисе было легче абстрагироваться от политики, «затеряться» в общей массе; с другой стороны, роль Берлина как столицы режима предполагала большие возможности для выдвижения, более зримые формы пропаганды и давления, в конечном счете большую осведомленность и вовлеченность в события. Общеизвествен тот факт, что партийная верхушка НСДАП, в частности, гауляйтер Берлина с 1926 г. Й. Геббельс и сам Гитлер вначале не испытывали симпатий к «прусскому» городу и его жителям, отличавшимся как острым языком, так и пестротой состава, свойственного в то время уже практически всем европейским мегаполисам. Для Геббельса город предстал как «…бескрайняя бетонная пустыня с современными уродливыми зданиями, населенная четырьмя миллионами обитателей, которые, казалось вечно спешили, подгоняемые необъяснимым желанием все успеть и ухватить от жизни как можно больше, мечтающие сделать Берлин самым „американским“ городом в Европе»[3]. Не слишком оптимистичное высказывание для пропагандиста и партийного руководителя, но далее Геббельс все же отдает должное культурной жизни Берлина, а, главное, сразу же чувствует здесь огромные возможности для политика: чуть дальше это уже «город лучших в мире театров, город самых разнообразных и порочных развлечений, город, где все было возможно»[4].

Трансформационные процессы в городской семье, особенно в столице, в наибольшей степени определялись особенностями жизни в мегаполисе, ставшем в 30-е г.г. своеобразной лабораторией воздействия на массы для нацистских властей[5]. Территория Берлина ненамного увеличилась с начала 20-х г.г. — с 87 800 до 88 366 га, почти неизменным осталось и число жителей: в 1920 г. — 3 804 000 чел., в 1933 — 4 242 501 чел., а в 1939 г. — 4 354 000 чел., внутренние миграции в столицу и из нее были почти равными на протяжении всего рассматриваемого периода и составляли 250–350 тыс. чел. в год[6]. Это позволяет рассматривать группу «старых берлинцев», т. е. людей, проживавших в этом городе во втором-третьем поколении как определенную константу со своим укладом, привычками и обычаями, в чем-то характерными для мегаполиса первой половины ХХ века, но отличавшуюся и своими специфическими особенностями.

Сначала в работе была поставлена задача исследовать семейную жизнь «обычных» людей — не фанатиков, не преследуемых, не борцов Сопротивления — лишь в Берлине 30-х гг., поскольку слишком страшны последствия террора национал-социалистов, глубоки трагедии военных лет, очень трудно соблюсти объективность и выдержку и при чтении документов, и особенно в беседах с современниками тех событий. Тем более, что война рано или поздно подчиняет и трансформирует всю жизнь человека, в семье или вовне, и существование начинает подчиняться исключительно чрезвычайным законам и экстремальным условиям военного времени. Бомбардировки, голод, нужда, нехватка предметов первой необходимости, паника при приближении войск противника, беды оккупации и т. п. мало что оставляют от традиционной повседневности.

Однако жизнь внесла свои корректировки в хронологию темы. Во-первых, в процессе бесед, в большинстве которых рефреном повторялись слова: «Наша семья была так далека от политики. Мы жили обычной жизнью», — постепенно приходило понимание того, что в этих «благополучных» фразах, может быть, и заключается самое страшное. 30-е годы представляются большинству еще живущих очевидцев как время стабильности и порядка. Даже учитывая типичную для воспоминаний о детстве и юности идеализацию происходившего, надо признать, что чрезвычайные условия войны и особенно бомбежки оставили несравнимо более страшный след в душе людей, чем ограничения гитлеровского режима. Национал-социализм и повседневность подвергаются в воспоминаниях четкому разделу: нацизм — это плохо, но жизнь в то время была «обычной» и хорошей. Самоадаптация масс к режиму, конформизм, индифферентность восприятия внесли огромный вклад в победу национал-социализма и формирование диктатуры[7].

Во-вторых, надо отметить, что лишь редкие опубликованные воспоминания о периоде национал-социализма обрываются на конце 30-х гг. и, самое главное, практически ни в одном из взятых интервью и проведенных бесед тоже не удалось избежать военных лет и животрепещущей темы для берлинцев — последних месяцев войны и взятия города. Беседа как бы невзначай сама сворачивала к этим трудным моментам, «жизненные истории» замыкались именно на последних годах и месяцах войны, ставших своеобразным мерилом горя, потерь и тягот, временем, когда «обычная» бюргерская жизнь закончилась. При этом показательно, что люди, подробно и даже охотно рассказывавшие о своем детстве и юности, жизни семьи в довоенное время, бегло упоминавшие и о преследованиях евреев, страхе перед всеобщим доносительством, с подлинным ужасом говорили лишь о войне, что давало повод предполагать сохранение стереотипа «жертвы».

Бомбежки и взятие Берлина весной 1945 г. для старых берлинцев — вот их подлинная личная трагедия, чаще всего именно эти события оставили наиболее глубокий след в их душе. Вне всяких сомнений, именно они перевернули жизнь каждой семьи, люди увидели смерть своими глазами, она пришла к ним на порог. То, что человек не видел сам, тот же террор и ужасы концлагерей воспринимаются более отвлеченно, поскольку имеется элементарная возможность верить или не верить — тем более информации не из официальных источников, «слухам», — а увиденное, пережитое однозначно становится объективной реальностью, через призму которой рассматриваются и более ранние события. Соответственно возникла необходимость расширить хронологические рамки исследования, включив в него период Второй мировой войны.

При наличии других групп источников, о которых будет сказано ниже, с самого начала именно интервью, как самостоятельно проведенные, так и заимствованные из материалов других исследователей, рассматривались в качестве важнейшего источника по теме повседневной жизни берлинцев в 30-е — 40-е гг. Свидетельства очевидцев при этом являлись даже в меньшей степени источником информации о политических процессах и событиях, но преимущественно стимулом в осмыслении истории, сокровищницей индивидуальной и коллективной памяти, фактором воздействия прежнего опыта на последующую фазу развития общества и человеческих поколений.

Можно согласиться, что их репрезентативность не бесспорна, они не в состоянии отразить историческую эпоху во всей ее полноте, весьма эмоциональны и достаточно субъективны в оценках, однако факт остается фактом: пока можно услышать от самих людей историю их жизни в контексте времени, никакой другой источник живую беседу заменить не в состоянии. Одна из моих собеседниц в конце разговора сказала: «Мне почти 90 лет. Я не доживу до выхода Вашей книги. Напишите ее. Не дайте умереть хотя бы нашей памяти». Что можно добавить к ее словам? В процессе работы ее практическая цель становилась все яснее: сохранить коллективную память жителей Берлина об их ушедшей жизни. Насколько удалось при этом отразить их повседневность, семейную жизнь, судить читателю.

Летом 2003 г. во время работы над темой были проведены беседы более чем с 40 пожилыми немцами, проживавшими в основном в частных домах престарелых среднего класса в Берлине (Seniorenresidenzen, Altersheime)[8] или найденными в результате личных контактов. Интервью записывались с согласия собеседников на диктофон и впоследствии лишь 22 из них были оценены как информативные — к сожалению, многие старики уже не в состоянии связно вспомнить прошлое. В основном, респондентами были люди, родившиеся до конца 20-х гг. (с 1908 по 1930 г. рожд.). Тот факт, что во времена национал-социализма большинство из них были детьми, не оказал принципиального воздействия на полноту и эмоциональность их воспоминаний, поскольку в соответствии с отмеченным психологами феноменом отсутствия блокировки памяти у детей, многие из них гораздо более внимательны и точны в описаниях, чем взрослые, хотя не в состоянии проследить причинно-следственную связь событий.

18 женщин и 4 мужчин попытались вернуться в прошлое, вспомнить о родителях, о детских и юношеских годах, своей семье в довоенное время. Этот период помимо своего значения в унификации нацистского общества, интеграции личности в национал-социализм, формировании диктатуры был выбран не без надежды, что о мирном времени, об «обыденности», о семейной жизни люди будут говорить подробно и наиболее полно. Это предположение целиком подтвердилось впоследствии, к сожалению, вместе с уже упоминавшимся обстоятельством, что темы войны практически ни в одной из бесед избежать не удалось, хотя специально подобной цели я не ставила.

19 человек проживали в 30-е г.г. в Берлине, трое провели там свое детство, но во второй половине 30-х гг. переехали: 1 — в Силезию, 1 — в Тюрингию и 1 — в Дюссельдорф. Большинство семей принадлежало к пестрому среднему сословию (Mittelstand): рядовые служащие, юристы, врачи, учителя, владельцы небольших предприятий и ресторанчиков. В некоторых случаях главы семейств были и квалифицированными рабочими, что тогда по уровню жизни означало скорее принадлежность к тем же средним слоям.

Обычно беседа начиналась как диалог с заранее подготовленными вопросами, часто он переходил в рассказ, иногда даже в рассказ о жизни в целом, длившийся в среднем около двух часов. В этом случае вопросы служили лишь для ориентации. Приоритет отдавался различным аспектам повседневности в семье: жилищным условиям, отношениям между родителями и родителей с детьми, связям со старшим поколением, степени политизированности и общественной активности членов семьи, формам семейного досуга, питанию, игрушкам, праздникам и общению с родными и друзьями, реакции на национал-социалистические методы воспитания и социализации детей, конфликтным ситуациям, стереотипам профессиональной и мировоззренческой ориентации детей и т. п. Всем респондентам задавались вопросы о том, как был воспринят в семье приход Гитлера к власти, запомнился ли им этот день, какие перемены были заметны в семейной повседневности, ощущалась ли предвоенная ситуация и подготовка к войне в конце 30-х гг., насколько реальным был страх перед различными формами террора, а также — какое событие довоенного времени осталось наиболее ярким в их памяти (см. анкету-вопросник в Приложении № 1).

Кроме проведения собственных интервью в берлинских архивах удалось обнаружить обширный и интересный материал в виде похожих опросов, анкет и исследований. По разным причинам он не опубликован и даже не обработан, поэтому поле для исследований представляется достаточно обширным. Например, в этнологическом архиве Берлина-Бранденбурга Института европейской этнологии университета им. Гумбольдта (Берлин) находятся 5 томов неопубликованных интервью (в форме жизненных историй, построенных по проблемно-хронологическому принципу, см. Приложение № 2) с рабочими берлинского электролампового завода, записанных ученым-этнологом Вольфгангом Херцбергом в 1979–1981 г.г.[9]

Из 22 респондентов 9 проживали в 30-е г.г. в Берлине, в семьях, принадлежавших к среднему сословию, поэтому эти материалы можно было использовать в работе. Их рассказы представляют значительный интерес, поскольку они родились несколько ранее по сравнению с респондентами моих собственных интервью, в 1900–1915 гг., и 30-е годы для них — это начало самостоятельной жизни, создание своей собственной семьи, рождение детей. Естественно, что они подробно рассказывают об этом, уделяя внимание и обстоятельствам эпохи. Следует подчеркнуть, что из 9 авторов интервью пятеро — мужчины. Этот факт особенно ценен, так как мужчины, по моему опыту, в силу разных причин (прежде всего своей более активной роли в период национал-социализма, службы в вермахте и т. п.) менее охотно идут на контакт и более сдержанны в своих рассказах, что, однако, не подтверждается по материалам более ранних интервью Херцберга. Профессионально выполненные опросы построены на основе весьма подробной анкеты, разработанной самим ученым, однако Херцберг не следовал ей чересчур жестко, поэтому опрашиваемые с разной степенью подробности освещали периоды своей жизни. У современного исследователя есть прекрасная возможность оценить чувства и эмоции людей, проследить вслед за ними их акценты и приоритеты.

В архиве известного этнолога Рихарда Байтля[10] содержатся более 5000 анкет берлинских школьников и лицеистов 6–14 лет, преимущественно из берлинского района Штеглиц (один из буржуазных районов на юго-западе города), посвященных формам семейного и детского досуга, играм, песням, популярным детским стихам и т. п. Опрос датирован 1935 г. и был проведен в преддверии фольклорного праздника в Штеглице. Этот ценнейший этнологический материал практически даже не разобран и не обработан, хотя в нем содержится много интересных, пусть и не таких подробных, сведений о составе семей, родителях, семейных связях и т. п. Даже сам формуляр анкеты показателен для периода национал-социализма и носит утрированно патриотический характер (графы об «исторических» песнях и играх и т. п. — см. Приложение № 3).

Из положительных моментов в моей работе можно отметить большую степень готовности и открытости, с которыми пожилые люди (в основном, женщины) соглашались на контакт и запись интервью. Наглядно подтвердилась особенность исследований по истории повседневности — диалог, со-творчество, соавторство историка и его объекта, в данном случае интервьюируемого. В процессе беседы, длившейся обычно 1,5–2 часа, можно было убедиться в целесообразности как постановки «аполитичной» темы о детстве и юности, вызывавшей живой интерес и положительную реакцию с самого начала, так и в необходимости подобных личных контактов между людьми различных культур, принадлежащих не только к разным поколениям, но и к нациям, имеющим сложную взаимную историю. Часто возникало впечатление, что помимо реализации исследовательских интересов беседы несут не менее важную социальную миссию, поскольку многие собеседники признавались, что впервые общаются с историком, тем более из России.

Основную трудность в процессе обработки интервью представляло классическое для «устной истории» смешивание оценок в прошлом и настоящем, презентизм, отчетливое стремление вольно или невольно абстрагироваться от национал-социализма. Лишь в процессе рассказа, иногда в противоречие ранее сказанному, всплывали индифферентные или даже скорее положительные оценки прихода к власти НСДАП как осуществления надежды на улучшение ситуации в стране в целом и материального положения собственной семьи. Еще одна психологическая сложность, которую вряд ли можно обойти в интервью с пожилыми людьми об их благополучных детстве и ранней юности, — приукрашивание действительности, снятие конфликтов. «Розовые очки» в целом беззаботного существования в родительском доме требовали особого внимания и аналитического подхода.

Кроме интервью источниковая база исследования включает в себя материалы берлинских архивов, опубликованные воспоминания, материалы личных собраний, газеты, журналы и публицистические эссе периода национал-социализма, статистику, законы и распоряжения государственных органов. Использование всех этих видов источников было необходимо для достижения основных целей работы и комплексного освещения семейной повседневности.

Из архивных фондов наиболее интересными оказались документы, хранящиеся в Земельном архиве Берлина (Landesarchiv Berlin) и в архивах отдельных районов города. В Земельном архиве можно познакомиться с материалами деятельности городских органов власти (Stadtverordnetenversammlung, Standesämter), районных магистратов, органов районного и общинного самоуправления (Magistrats-, Bezirks- und Gemeindeverwaltungen), а также общественных организаций периода национал-социализма, имеется также отдельная коллекция документов школ, лицеев и гимназий[11]. Однако наибольший интерес для исследования повседневности представляют личные фонды как известных людей, так и «обычных» семей, в которых имеются генеалогии, письма, отрывки из дневников, воспоминаний, фотографии, тематически подобранные вырезки из газет, стихи, посвященные различным событиям семейной жизни (например, золотой свадьбе родителей в ноябре 1943 г.) и т. д.[12]. Кроме этого, в архиве находятся коллекции плакатов, фотографий, театральных афиш и программ, почтовых открыток, проездных билетов, продовольственных карточек и т. п., которые дают обширный иллюстративный материал[13].

Архивы отдельных районов Берлина (всего архивов, находящихся обычно при районных музеях и краеведческих объединениях, 12) совершенно различны как по репрезентативности представленных документов по истории того или иного района, так и по методам представления и научной работы. Наибольший интерес для изучения истории повседневности периода национал-социализма представляют материалы архива в районе Шпандау, где, благодаря энтузиазму и профессионализму его сотрудников созданы настоящая библиотека и квалифицированное, систематизированное собрание документов, в том числе личного характера, и местной прессы. Подборки документов школ и некоторых учреждений (здравоохранения, социальных ведомств) есть в архивах Шарлоттенбурга-Вильмерсдорфа, Штеглица. Некоторые архивы (районы Кёпеник, Райникендорф) даже ведут активную работу по сбору и публикации воспоминаний военных лет. Чаще всего они выходят в рамках тематических проектов-серий о Сопротивлении, преследовании евреев, «остарбайтерах», истории отдельных поселений, школ, вузов и т. п.[14]. Еще больше материала находится в самих архивах в необработанном виде и, к сожалению, большая часть сотрудников и руководства не прилагает усилий к разборке и систематизации этого наследия (районы Веддинг, Пренцлауэр Берг и др.).

Однако есть местные архивы и музеи, которые совсем не занимаются периодом национал-социализма, сосредоточив свою деятельность на послевоенном времени (район Мариендорф), или сделав упор на иллюстративности и наглядности представленного материала (музей городской культуры и региональной истории района Нойкелльн). Некоторые учреждения в период работы над книгой были (более года) закрыты (район Далем). Поэтому, к сожалению, равномерно представить историю повседневности семей в различных районах Берлина в 30–40-е гг. достаточно сложно, и в исследовании сделана попытка сконцентрировать усилия на отражении жизни представителей средних слоев, проживавших в традиционно буржуазной среде (центр, запад, юго- и северо-запад).

Число опубликованных мемуаров и интервью о предвоенных и военных годах в Берлине и остальной Германии достаточно велико. При всем разнообразии тем можно выделить отдельно школьную и детскую, семейную тематику. Иногда уже в названии книги, например, «Дети войны нарушают свое молчание», заложена позиция издателя или составителя. В последние годы опубликованы как воспоминания отдельных людей, так и целые тематические или хронологические подборки рассказов людей о своем прошлом. Особого внимания заслуживает серия публикаций издательства «Цайтгут», целиком посвященная теме детства и юности, воспоминаниям очевидцев о различных периодах своей жизни и истории Германии в ХХ веке[15]. Среди мемуаров отдельных людей для работы подбирались воспоминания берлинцев, выходцев из семей средних слоев, буржуазии, в основном это опять-таки воспоминания бывших детей и подростков 30-х гг.[16]

Одной из наиболее интересных и нестандартных тематических подборок документов, где сбалансировано представлены абсолютно разные по характеру источники: официальные документы, речи национал-социалистических лидеров, пресса, публицистика, литература того времени, письма, выдержки из воспоминаний, дневников, является книга У. Бенц «Женщины при национал-социализме», снабженная к тому же введением, где в полной мере отражена критическая позиция самой издательницы[17]. Материалы, собранные Бенц, эмоционально и документально характеризуют роль и место женщины в системе национал-социализма с разных сторон, охватывая в целом основы женской идентичности и восприятия себя в семье, обществе (учеба, работа и т. п.) и даже в политике, преимущественно через систему общественных организаций. Исследовательница опровергает расхожее утверждение о том, что нацисты пытались деполитизировать женщину, вернув ее к семье и детям, напротив, во внедрении господствующей идеологии в сферу частной жизни она видит попытку еще более социализировать женщин, унифицировать их сознание, подчинив их целям национал-социализма.

Более классическая подборка в основном официальных документов, а также статистических данных присутствует в книге В. Шнайдера «Женщины под знаком свастики»[18], также снабженная авторским введением с кратким обзором представлений нацизма о роли и задачах семьи и женщины. Четыре части в хронологическом порядке (январь 1933 г. — сентябрь 1939 г., сентябрь 1939 г. — июнь 1941 г., июнь 1941 г. — февраль 1943 г., февраль 1943 г. — май 1945 г.) представляют эволюцию «женской», молодежной и семейной политики национал-социализма и строятся по единой системе: краткий авторский текст, отражающий основные тенденции одного из четырех периодов, и далее иллюстрирующие его отрывки из законов, распоряжений, прессы, речей и секретных документов службы безопасности для всестороннего представления ситуации в стране. Сборник отличает продуманный и разнообразный справочный аппарат, включающий не только именной регистр и перечень документов, но и интереснейшую «Женскую хронику событий» за весь период национал-социализма.

Столь же различного характера документы, включая как неопубликованные архивные материалы, так и выдержки из газетных и журнальных публикаций собраны в издании К. Х. Янке и М. Буддруса «Германская молодежь. 1933–1945»[19]. В основном как раз из-за неоднородного характера источников эта подборка представляет интерес, однако воспоминаний, писем и других документов личного характера там практически нет, как нет и авторских комментариев.

Выдержки из школьных сочинений военного времени, прописей и детских писем опубликованы в целом ряде изданий, в частности, в монографии Х. Лангер и Е. Вайднер «Глория, Виктория!»[20].

Для представления об общей ситуации в стране важны секретные годовые отчеты службы безопасности СС о положении в рейхе[21].

Этот список можно было бы продолжить[22], однако подобные публикации не содержат материала исключительно берлинского происхождения, поэтому носят вспомогательный характер в рамках данного исследования[23].

Весьма ценными для исследования оказались материалы из частных собраний и семейных архивов, хранящихся дома и предаваемых детям и внукам. В основном были использованы письма, фотографии, отрывки из дневников, личные документы старых берлинцев, согласившихся дать интервью о своем детстве, что придавало им особую значимость, подкрепляя услышанное в устном рассказе. Даже сама «выборка», т. е. то, что люди считали для себя ценным и дорогим, сохраняли годы и годы, например, «Паспорт предков» или «Книга происхождения семьи» (свидетельства «арийского происхождения» с 1800 г.), «Книга семейной истории» с портретом Гитлера на первой странице, свидетельствует о многом в восприятии исторических событий, семейной повседневности и самоидентификации. Наиболее массовый источник этой группы — тщательно сберегаемые семейные фотографии иногда уже безымянных родственников, бабушек и дедушек из 30-х гг. — служит наглядным пособием по образу жизни немецких семей среднего сословия в те далекие годы. Особенно поражают иногда снимки военного времени: мирная встреча Рождества под елкой с роскошно накрытым столом, игры девочек в белых платьицах и с кукольными колясками в 1943–44 гг., семейные пикники и выезды на природу…

Что касается публицистики, то из многочисленного наследия 30–40-х гг. были отобраны работы двух авторов-женщин. Это книга Эрики Манн, дочери Томаса Манна, «Десять миллионов детей. Воспитание молодежи в Третьем Рейхе», вышедшая впервые в 1938 г. в Амстердаме с предисловием Томаса Манна[24]. Это страстный, насыщенный эмоциями манифест убежденной противницы национал-социализма, стиль которого местами приближается к стилю художественного произведения. Ей противопоставлены мемуары и подборка документов с тенденциозными авторскими комментариями лидера нацистского женского движения и одновременно образцовой национал-социалистической матери Гертруды Шольц-Клинк[25], которая не менее убежденно выступает против извращения, по ее мнению, смысла семьи, роли женщины и процесса воспитания при национал-социализме и пытается последовательно отстаивать здоровые, истинно немецко-национальные принципы семейной политики нацизма.

Кроме этих заостренных в своей противоположной направленности работ для характеристики уровня культуры и рекомендуемой национал-социалистами литературы для женского и семейного чтения были привлечены книги самого «крупного специалиста» в Германии 30-х гг. по воспитанию немецких детей, врача и матери двух близнецов Иоганны Харер (1900–1988)[26]. Вышедшее в 1934 г. первое издание книги «Германская мать и ее первый ребенок» имело огромный успех. Внешне гигиенически обоснованные и далекие от политики советы доктора Харер стали своеобразным катехизисом молодой матери, пережив свое время. Интерес к ее творчеству стимулировался упоминанием в интервью одной из опрошенных женщин, что ее собственная мать считала рекомендации Харер по гигиене маленьких детей весьма авторитетными и после рождения ребенка (50-е годы) подарила ей эту книгу, переизданную в 1949 г. под названием «Мать и ее первый ребенок». В предыдущем названии была слишком явно отражена квинтэссенция представлений национал-социалистов о расовой гигиене и материнстве, книга в довоенной редакции была написана именно для германской матери и о ее лишь первом, т. е. будущем старшем ребенке, пропагандировала нормы и правила ухода за детьми раннего возраста и их воспитания в соответствии с воззрениями нацизма.

В вышедшей накануне войны книге для семейного чтения «Мама, расскажи об Адольфе Гитлере!» Харер уже полностью реализовала себя как фанатично настроенную активистку национал-социалистической пропаганды в области семьи и семейного воспитания. Книга насыщена «рекомендациями» по внедрению в детское сознание харизматического образа фюрера, жестко регламентирует самые интимные моменты общения родителей с детьми, например, ежевечернее совместное чтение.

Из разнообразной по названиям, но монотонной по содержанию прессы периода национал-социализма после просмотра главного рупора режима — газеты «Фелькишер беобахтер»[27] — внимание было сосредоточено на семейных и женских изданиях, начиная с приложения к этой газете — «Немецкая женщина»[28] и политически ангажированного, нарочито «интеллектуального» журнала «Немецкая женщина-борец» и кончая развлекательными, литературными, домоводческими журналами, приложениями для семейного чтения и журналами мод и дамских рукоделий[29]. На читателя было призвано воздействовать, конечно, не только идеологизированное содержание статей, но и само оформление печатного издания, подбор иллюстративного и художественного материала.

Статистические данные о населении Берлина, в том числе и по составу берлинских семей, доходам, национальной, религиозной, социальной и профессиональной принадлежности их членов, рождаемости, смертности, жилищным условиям, продовольственному потреблению и т. д. собраны в справочном издании «Берлин в цифрах»[30], изданным Берлинским ведомством статистики в 1945 г. В нем имеются разнообразные материалы статистики вплоть до берлинской погоды с середины 20-х г.г. и до 1944 г. включительно.

В целом источниковая база для изучения повседневной жизни семьи среднего сословия в Берлине 30–40-х г.г., как и других исследований по истории повседневности, отличается крайним разнообразием и воистину бесконечным объемом, поскольку ни один исследователь не в состоянии найти и охватить все многочисленное наследие ушедшей жизни людей. Тем более важно аналитически оценить доступные материалы, показать в равной степени их своеобразие и типичность, вычленить элементы как материальной истории, так и ментальной составляющей человеческой жизни.

Что касается степени исследованности данного аспекта истории повседневности, то, несмотря на наличие определенного количества интересных работ в основном последних лет по семейной истории, повседневности периода национал-социализма, истории Берлина под властью нацистов (см. Библиографию), о них можно сказать всего несколько слов: каждое из этих исследований преследует свою отдельную цель, будь то формы и особенности развития немецкой семьи или социальная политика нацизма, повседневная жизнь в Германии в целом без региональной дифференциации или краеведческо-иллюстративная история Берлина, но до сих пор не была предпринята ни одна попытка синтеза этих аспектов в рамках методического аппарата истории повседневности.

Политика национал-социализма по отношению к семье, женщинам и детям

Каковы были цели политики национал-социализма в отношении семьи? И какова была семья берлинца из средних слоев в 30-е годы? Без ответа на эти основополагающие вопросы невозможно представить себе повседневную жизнь и восприятие режима, реконструировать поиски групповой и индивидуальной идентичности.

Буржуазная семья в Германии в первой половине ХХ века, оставшись в своей основе неизменной, испытала к началу 30-х гг. тем не менее множество потрясений. Иллюзия вечной действенности этой семейной модели, которая смыкалась с иллюзией незыблемости общественного порядка, в рамках которого она и существовала, была разрушена Первой мировой войной и последовавшей за ней революцией 1918/19 гг. Ориентация на законный брак, освященный авторитетом церкви, подвергалась критике со стороны приверженцев теорий «свободной любви» и «стакана воды», незыблемость материальных устоев, основанных на имуществе отца и его роли единственного кормильца, также пошатнулась, протестанско-аскетическое понимание ролей мужчины и женщины в их совместной жизни и воспитании детей, основанное на «разумной любви», уступало место любви романтической, признанию за детьми права на самостоятельный выбор спутника жизни. Любовь, а не материальные соображения, становилась важнейшим условием заключения брака. Супружеская любовь-долг постепенно эротизировалась, наполнялась как и культура в целом сексуальностью, от брака стало естественным ожидать удовлетворения сексуальных потребностей, причем не только мужчины, но и женщины! Даже такое сакральное понятие как девственность, ранее являвшаяся обязательным условием для начала «честного супружества» в бюргерской семье, в ряде случаев уступает натиску пока по большей части лишь со стороны жениха[31].

Развитие женской эмансипации подняло статус жены даже как хозяйки дома, новые партнерские отношения подразумевали равноправие, взаимное общение, советы и обсуждение как внутрисемейных дел, так и общественных событий между супругами. Эта ситуация потребовала дальнейшей индивидуализации как семьи в целом, так и самих мужа и жены: в партнере наиболее ценимой стороной становилась его личность, религиозный догмат единственного брака получил в этом отношении неожиданное подкрепление, так как семейное счастье базировалось отныне на взаимной коммуникации и понимании[32], число разводов по-прежнему было сравнительно невелико. Тем не менее традиционное разделение семейных ролей сохранялось: в семье с определенным уровнем материального достатка женщина, даже получив в девичестве образование, не должна была работать, а занималась собой, вела дом и воспитывала детей. По хозяйству ей помогала прислуга, обычно приходящая домработница. Для маленьких детей в семью часто приглашалась няня.

Дом, квартира сохраняли свое сакральное значение места обитания семьи, закрытого пространства как для посторонних, так и для общества. Хранительницей его являлась женщина, она обеспечивала уют, отвечала за налаженный быт, удовлетворяла потребности и даже олицетворяла собой процветание хозяина-мужчины. Необходимость «встать на ноги», получить определенный профессиональный и социальный статус, «жизненный опыт» перед принятием на себя ответственности по содержанию семьи обуславливала среди мужской части выходцев из средних слоев более высокий возраст вступления в брак — 27–30 лет, хотя он медленно понижался.

В отличие от мужчины, девушка большей частью не жила отдельно от родителей, а выходила замуж непосредственно из заботливого родительского дома, в ряде случаев получив профессиональное образование, кроме этого, она должна была успеть родить детей, да и к мужу требовалось относиться уважительно, поэтому невесты были младше женихов, но и им редко когда бывало меньше 20 лет.

Разница в возрасте между супругами также уменьшалась: с 8–10 лет в XIX веке до 3–8 лет в первой четверти ХХ века[33]. Количество детей также неуклонно становилось меньше, 1–3 ребенка вместо 4–6 отличали немецкую городскую семью уже в первой четверти ХХ века, здесь сыграли свою роль и общественно-политические потрясения, обусловившие начало демографических сдвигов вплоть до кризиса рождаемости.

В отношениях с детьми родители придерживались патриархальных принципов безусловного авторитета, особенно отца, и абсолютного послушания со стороны детей[34]. Отец, принимавший сравнительно малое участие в повседневных домашних заботах, тем не менее считался основой, центром, главой семьи. Дети не были главным приоритетом семейной жизни, которая вращалась вокруг отца, определявшего все основные ее моменты вплоть до будущей профессии детей[35].

Нельзя сказать, что на детей не обращали внимания, напротив, о них заботились, воспитывали со строгостью, но и с лаской, но большую часть родителей мало интересовал внутренний мир ребенка, его переживания вне семьи. Родители удовлетворялись просмотром тетрадей и табеля, но не задавали вопросов, как себя ребенок чувствовал в школе, как к нему относятся учителя и товарищи, даже в семейных отношениях при высказывании недовольства по какому-либо поводу ребенку чаще всего просто приказывали «закрыть рот». А между тем в школе, особенно в начальной, которую никогда не выбирали, просто отдавали ребенка в ближайшую, не такими уж редкими методами воспитания были шлепки и побои. Вольфганг Гемлих из района Йоханнесталь в 1933 г. терпел их от учителя целый год, но вскоре придумал выход — одеть как можно больше нижнего белья, чтобы было не так больно. Перед летними каникулами он одел шесть пар трусиков. «Вечером моя мать получила почти инфаркт, когда при раздевании она увидела все шесть пар белья», — только тогда она спросила о причине столь необычного поведения, но никакой реакции не последовало[36].

Родители, беседующие со своими детьми-подростками на разные темы вплоть до политики, были немногим счастливым исключением. Что тут сказать о таком «больном» вопросе, откуда берутся дети… 10-летний Хорст Шеппленберг пришел весной 1934 г. взволнованным из школы и пересказал матери пошлые разговоры своих одноклассников. Мать вне себя вызвала срочно отца с работы, так как «случилось что-то страшное». Отец счел своей обязанностью откровенно поговорить с сыном и «просветить» его. В семье была еще младшая дочь. Хорст слушал внимательно и в конце воскликнул: «Ага, значит, вы с мамой сделали это дважды!» В 1940 г., когда Розмари было 14 лет, с ней решила поговорить мать, девочка отреагировала в духе времени: «Да, я представляла себе это совсем по-другому. Но тут даже сам Гитлер не сможет ничего изменить!»[37]

Стало общим местом утверждение, что нацисты пытались не только вернуть женщину в семью, к мужу и детям, но и ограничить ими ее жизненный мир, поставив ее на службу репродуктивным целям арийской расы и национал-социалистическому государству. В мужском сообществе национал-социалистического режима женщине не было иного места, кроме дома и ограниченного круга «женских» профессий воспитателя, медсестры, сиделки, прачки, гладильщицы, портнихи… и, может быть, школьной учительницы. Вырванные из контекста цитаты из книги Гитлера «Моя борьба», речей Геббельса, выступлений Фрика, произведений Розенберга, казалось бы, однозначно подтверждают это положение[38]. Остается только удивляться немецким женщинам, имевшим к тому времени определенный опыт эмансипации, рассматривавшим профессиональное образование как почти обязательное, получившим право голоса на выборах и безропотно, чуть ли не с воодушевлением воспринявшим призыв к подчинению фюрерам-мужчинам.

Это поверхностное клише в понимании как идеологии, так и практических шагов национал-социалистов нуждается в разъяснении и коррекции. Пытаясь обосновать изначальное биологическое неравенство полов, «естественный закон» разделения семейных ролей, нацизм все же никогда не отводил женщине роль лишь инкубатора и домработницы. Напротив, уход в мещанский мир чисто личных, семейных радостей не встречал у них одобрения, национал-социалистам нужна была сознательная жена и мать, убежденная сторонница режима, не жертва, а борец. Женщина должна была не внешне, а по внутреннему убеждению воспринять идейный мир своего мужа, отца и государства в целом как свой собственный, и не только обеспечивать главе семьи покой и уверенность дома, но рядом и вместе с ним, каждый в своей сфере, активно бороться за претворение в жизнь великих целей фюрера и его сторонников.

Претензии на обладание именно внутренним миром личности отражены в одной из речей рейхсфрауэнфюрерин[39] Гертруды Шольц-Клинк: «Женщина должна быть такой, чтобы она исполняла все, что от нее требуется, с удовольствием»[40]. И нацисты не скупились на громкие фразы в оценке этого нового сознательного призвания женщины, ее называли «факелом жизни», «носительницей расовой души», «великой матерью», «хранительницей жизненного потока» и т. д. Но даже смысл материнства в пропаганде в соответствии с требованиями времени постепенно все больше извращался и в период войны окончательно был приравнен к воинской, солдатской службе, а гибель сыновей, братьев и мужей на поле боя женщины должны были воспринимать как величественный апогей своего служения Германии и фюреру!

Существовали и объективные исторические обстоятельства, облегчавшие формальную задачу национал-социалистов по ограничению присутствия и исключению женщин из сферы деловой и производственной активности и, соответственно, возврата ее в семью — прежде всего в целях борьбы с массовой безработицей рубежа 30-х гг. Первая мировая война и потери на поле боя, революция, длительный период послевоенной экономической нестабильности и небывалая глубина кризиса 1929–33 гг., — все эти потрясения тяжелым бременем легли на плечи женщин как в материальном плане, вынудив многих из них против воли взвалить на себя обязанности кормильца семьи, так и морально отягощали их существование, ведь именно женщины часто становились духовной опорой семьи, ободряли, поддерживали своих мужчин, потерявших работу, идею и в конечном счете смысл жизни.

В условиях нехватки мужчин брачного возраста профессиональная занятость незамужней женщины часто становилась вынужденным выбором, как-то гарантировавшим ее существование. Но даже замужние женщины из семей среднего сословия часто должны были постоянно или временно поддерживать материальное существование семьи, при этом для них вероятность найти подходящую «чистую работу» была гораздо меньше, чем для их товарок из пролетарских слоев, согласных на любой труд. При этом сохраняли в полной мере свою значимость статусные ценности в оценке положения женщины — замужество, дом, дети, семья.

Усталость женщин от двойной и тройной нагрузки — работа, муж, дети, дом — мотивировала их воспринимать призывы нацистов, подкрепленные законодательными актами и реальными положительными переменами в социальной сфере, не как давление, а как патерналистскую заботу. Надежды на стабильность, «порядок», «сильную власть», социальную поддержку, устройство будущего детей, в конце концов, на последовательную борьбу с антиобщественными явлениями: проституцией, криминальными элементами могли вполне компенсировать сомнительные блага эмансипации, не облегчившие большинству женщин гнет их традиционных семейных забот.

Типичная немецкая бюргерская семья уже давно существовала в рамках так называемой «малой» семьи, состоявшей из двух поколений: родителей и несовершеннолетних детей. Но на протяжении всего ХIХ века основополагающий консервативный принцип патриархального устройства, ориентации на отца семейства как «посредника» между замкнутым, домашним миром семейных радостей и внешней средой, обществом сохранялся практически в неизменном виде[41]. Сами собой разумеющимися, вытекающими из функции мужчины как добытчика, содержащего своих домочадцев, считались и его некоторая отстраненность от семейных проблем, и недоступность рабочего кабинета отца, и то сравнительно малое время, которое мужчина вообще проводил дома, в семье.

ХХ век открыл для девушек и женщин пути в общественный мир, бывший ранее миром мужчин, превратив образование в фактор повышения социального статуса и значимости, а в ряде случаев — в средство достижения независимости от семьи родителей, сломав оставшиеся социально-кастовые перегородки, однако перемены в большей степени приходили извне, под влиянием указанных выше негативных политических событий.

Семья как весьма консервативный по своему характеру общественный институт не успевала адекватно реагировать, воспринимать тенденции женской эмансипации. Даже становившийся обязательным для женщины из средних слоев более высокий уровень образования служил скорее дополнительным моментом повышения брачной привлекательности, чем фактором самостоятельной жизни. В этих условиях возвращение в привычный мир патриархата, к тому же наполненный теперь новым высоким смыслом служения расе и фюреру, воспринималось также как нечто имманентное женской природе и традициям. Еще древнегерманские саги, к которым апеллировали национал-социалисты, прославляли как образец для современных семейных ролей не только мужество, смелость и воинскую доблесть мужчин, но и искусность в домашних работах женщин, которые кроме этого полностью заменяли мужей во время их отсутствия в ведении домашнего хозяйства, проявляя интеллектуальные и организаторские способности и обладая в силу этого уважением и определенным правом голоса в решении имущественных вопросов. Прекрасный ориентир для германской семьи, особенно после начала Второй мировой войны!

Смысл национал-социалистической семьи заключался в сохранении расы, продолжении рода, но не только биологически. Детей надо было не только вырастить, но и воспитать полноценными членами общества («Volksgenossen»), что можно было сделать изначально лишь в расово полноценной семье, передав позже подросших детей в руки еще более лучшего воспитателя — национал-социалистического общества в лице детских и юношеских союзов, школы, армии. Причем чем старше становились дети, тем меньше государство доверяло семейному воспитанию и стремилось побыстрее вырвать их из индивидуалистического семейного окружения, родительской любви и опеки и социализировать, привить им ценности нацистского морально-этического кодекса в духе абсолютной преданности и служения фюреру, государству, Германии, второстепенности всего личного.

Создание семьи в противовес устаревшим ценностям буржуазного мира становится «отныне не делом только любви, а политической ответственности, оно подчиняется требованиям расовой гигиены и расовой политики. Зачинать и рожать детей — это национальный долг, требование национальной политики»[42]. Власть в семье по-прежнему строится на признании авторитета, абсолютное послушание детей — это естественное признание и благодарность за заботы родителей. Семья должна преодолеть свойственный ей, но вредный для «народного сообщества» («Volksgemeinschaft») индивидуализм, замкнутость на кровном родстве и рассматривать себя как открытое пространство на службе обществу.

C 1934 г. нацисты начинают распространять брошюру «10 заповедей по выбору спутника жизни», в которой представлена достаточно откровенная квинтэссенция национал-социалистических расово-биологических представлений о роли и облике новой семьи:

1. «Думай о том, что ты немец».

2. «Ты должен, если только ты наследственно здоров, не оставаться холостым/незамужней».

3. «Содержи свое тело в чистоте!»

4. «Ты должен сохранять свой дух и душу чистой».

5. «Выбирай как немец жену/мужа такой же или нордической крови».

6. «При выборе супруга поинтересуйся его происхождением».

7. «Здоровье является предпосылкой красоты».

8. «Женись только по любви».

9. «Не ищи себе приключений, а ищи спутника жизни»

10. «Ты должен желать как можно больше детей»[43].

Что же собой представляли берлинские семьи, которые должны были воспринять эту идеологию, стать ее активными приверженцами? По результатам переписи 1939 г. из почти 4,4 млн. постоянно проживающих в городе жителей 76 % приходилось на людей в трудоспособном возрасте — от 15 до 65 лет (из них совершеннолетние от 21 года — 69,8 %), пожилые старше 65 лет составляли 8,8 %, дети до 15 лет — 15,2 %. Большинство населения — 83,7 % — были верующими, преимущественно протестантами (70 %)[44]. Больше всего людей проживали в центральных районах, меньше всего — на востоке и севере Берлина[45]. По социально-профессиональному составу население Берлина в 1939 г. распределялось следующим образом: в индустриальной столице преобладали рабочие вместе с членами своих семей, далее шли служащие, «самостоятельные», т. е. владельцы собственного дела, затем чиновники (особенность Берлина как столицы) (см. диаграмму в Приложении № 4)[46]. Долю «средних слоев» (служащие и «самостоятельные» без элиты) можно оценить приблизительно в 32 % от общего количества жителей, что практически соответствовало средним общегерманским показателям (36,2 %)[47].

Что касается семейного положения, то жениться мужчины в очень редких случаях начинали с 18 лет, женщины — с 16, однако преобладающим брачным возрастом, как и в остальной Германии, был период от 25 до 30 лет[48] (см. Приложение № 7). Несмотря на отрицательное влияние экономического кризиса 1929–33 г.г. число заключаемых браков по всей Германии медленно росло: 589 тыс. в 1929 г., 740 тыс. в 1934 г.[49], большинство берлинцев (1 млн. 125 тыс. 783 мужчины и 1 млн. 126 тыс. 368 женщин) состояли в браке, 818 тыс. 939 мужчин были холостыми, вдовцами и разведенными. Число одиноких женщин в Берлине ненамного превосходит число замужних — 1 млн. 230 тыс. 371 чел. в основном за счет большого количества вдов — 283 тыс. 565 чел., это очевидные следы Первой мировой войны…[50]

Меньше всего берлинцы заключали браков с 1924 по 1926 г.г., в среднем по 26 тыс. в год, с 1928 по 1932 г. это среднее число увеличивается до 35 тыс., отражая надежды на лучшее в результате стабилизации и появление материальных резервов у людей (в 1929 г. — 39 тыс., однако в 1931 и 1932 г.г. — резкое падение до 31 тыс.). Новый скачок 1933 г. до 41,5 тыс. браков свидетельствует о надеждах, связанных в том числе со сменой власти и широко пропагандировавшимся «новым началом» для Германии, затем следует абсолютный максимум 1934 г. — 54,2 тыс. браков — видимо, многие пары решили наконец осуществить запланированное ранее бракосочетание, национал-социализм разворачивал демографическую пропаганду и социально-политические мероприятия, пытался сдвинуть с мертвой точки ситуацию на рынке труда — далее количество браков стабилизируется на все же более высокой цифре, чем в период Веймарской республики, — в среднем, 45,5 тыс. в год[51].

На протяжении всего рассматриваемого временного отрезка, начиная с 1922 г., наиболее быстро в Берлине растет число бездетных семей как в абсолютных цифрах, так и по отношению к семьям с детьми; на фоне общего повышения рождаемости молодые пары, заключившие брак после 1933 г., все же не спешат обзаводиться потомством. Ранее это соотношение было обратным, до 1914 г. число бездетных пар еле-еле дотягивало до 1/6 части семей с детьми![52] Большая часть матерей была в возрасте от 21 до 40 лет. Наиболее распространенным вариантом стала семья с 1 ребенком, их количество постоянно чуть ли не вдвое превышает число семей с двумя детьми, а последних уже, в свою очередь, в 3 раза больше, чем семей с тремя детьми. Семьи с большим количеством детей постоянно были в незначительном меньшинстве, не более 2 тыс. на весь город, этим Берлин отличается от более высоких средних цифр по Германии[53]. Среднее количество членов отдельного домашнего хозяйства в городе не превышало 3 чел.

В целом, описанные тенденции соответствуют общему направлению эволюции семьи в ХХ веке в развитых странах Европы и Северной Америки, тем более в крупных городах[54]. К сожалению, более подробных данных о количестве детей в семьях с разным материальным достатком нет, однако и здесь по результатам опросов и материалам воспоминаний можно предположить совпадение: чем выше образовательный уровень семьи, тем меньше в ней детей, материальные и жилищные условия здесь находятся по значимости лишь на втором месте.

Если посмотреть на кривые рождаемости и смертности за 1925–1944 г.г., то до 1934 г. в Берлине умирало больше людей, чем рождалось, причем расхождение линий становилось с каждым годом все больше, затем за счет скачка рождаемости в 1933–1934 г.г. их положение меняется и вплоть до середины 1942 г. число новорожденных опережает умерших, затем обе кривые резко падают, особенно количество появившихся младенцев[55] (см. Приложение № 6). Очевидно, что и приход к власти национал-социалистов параллельно с улучшением общей экономической ситуации, с одной стороны, и мобилизация мужского населения на войну, начало систематических бомбардировок Берлина вместе с ухудшением снабжения населения и продовольственной ситуации в Германии, с другой, оказали определяющее влияние на демографические процессы в городе.

Какие же конкретные меры для воздействия на семейно-демографическую ситуацию в подкрепление к усилиям расово-биологически и государственно ориентированной пропаганды предприняли нацисты? Наиболее наглядные сдвиги и в Берлине, и в Германии в целом происходят после 1933 г. в численности безработных, кривая которой в Берлине напоминает почти вертикально заостренную верхушку горы (см. Приложение № 5): взлетая вверх с 1929 г., достигая в 1932 г. своего максимума в 640 тыс. чел. (21,3 % от трудоспособного населения, вероятно, за счет преобладания рабочего класса, наиболее сильно затронутого кризисом; во всей Германии в этот период было около 6 млн. безработных), затем она переходит в фазу столь же стремительного падения до почти нулевой отметки в 1938 г.[56]. До этого с начала века число безработных в столице никогда не снижалось меньше рубежа в 100 тыс. чел.

Забегая веред, можно отметить, что именно этот признанный факт решения острейшей проблемы безработицы наиболее сильно повлиял и на сознание людей. То, что отец, глава семьи, получил работу или восстановил свое дело, отмечает большинство современников как в устных рассказах, так и в письменных воспоминаниях в качестве свидетельства перемен к лучшему после прихода к власти НСДАП или даже как положительный повод к изменению отношения к Гитлеру. О цене и средствах, которыми нацисты достигли этого успеха, прежде всего о цели внезапного расширения военного производства, массы людей даже не задумывались…

Одним из путей возвращения мужчин на рабочие места было освобождение их женщинами. Параллельно необходимо было начать и преобразование государства в «мужской союз», заставив определенную часть образованных женщин уйти из тех профессиональных сфер, где они к тому времени уже достигли определенных успехов, например, из адвокатуры, медицины, высшей школы, даже из предпринимательского бюро.

Для решения этих проблем был использован старый метод кнута и пряника: 30 июня 1933 г. принимается новая редакция закона «О правовом положении женщин-служащих» 1932 г. В соответствии с ней замужние женщины, чье экономическое положение не вызывает опасений, т. е. те, которые могли рассчитывать на содержание своими родителями или мужьями или сами были независимы, могли быть подвергнуты увольнению[57]. В том же месяце под прозрачным названием «Закон об уменьшении безработицы» издается постановление, по которому были введены беспроцентные семейные ссуды для молодых семей в размере до 1000 рейхсмарок (2/3 среднего годового дохода) — при условии, что юная жена сразу же после свадьбы оставляет свое рабочее место[58]. Под действие закона, естественно, попадали только браки, заключаемые «в интересах народного сообщества», т. е. «истинных арийцев», которые должны были заполнить специальную анкету о «наследственном здоровье». Исключались из его сферы и одинокие матери.

Интересно, что ссуда выдавалась не в денежном виде, и не женщине, а только на имя мужа специальными чеками на обзаведение: покупку мебели, бытовых приборов и т. п. в определенных магазинах. Ежемесячно должен был погашаться всего лишь 1 % от общей суммы. При рождении каждого ребенка погашалась сразу четверть ссуды и несложная арифметика показывает, что при самом благоприятном, но маловероятном варианте — ежегодном появлении детей — молодая семья должна была вернуть государству лишь около трети выданной суммы, а с рождением четвертого ребенка ссуда считалась погашенной полностью. До 1941 г. было выдано около 1,8 млн. ссуд всего около миллиарда рейхсмарок, т. е. не менее трети новых семейных пар воспользовались щедростью государства, получив в среднем сумму в размере 600 рейхсмарок[59]. Финансировалась эта мера в основном за счет специального налога …на бессемейных, чьи доходы достигали не менее 75 рейхсмарок в месяц. Женившись они переставали его платить и приобретали право на ссуду — двойной стимул для брака!

Средства, возвращаемые государству, поступали в специальный фонд «Особого имущества рейха для выплаты семейных ссуд и детских пособий», позже в него были перечислены суммы ставших ненужными пособий безработным. В сентябре 1935 г. были введены единовременные пособия при рождении детей в бедных семьях, а с апреля 1936 г. — ежемесячные выплаты многодетным[60]. С сентября 1938 г. эти положения были распространены и на семьи служащих со средним достатком, за первого ребенка семья получала 10 рейхсмарок, начиная с четвертого — по 30 рейхсмарок[61]. Многодетным семьям (4 ребенка и более) оказывалась помощь при получении детьми образования, в том числе для приобретения учебной литературы, им частично компенсировались транспортные расходы, плата за посещение культурных учреждений и даже расходы на питание[62].

Налоговая реформа октября 1934 г.[63] принесла многодетным семьям серьезные положительные перемены. После рождения шестого ребенка налог с заработной платы отменялся, были введены и послабления в налоге на имущество. Все эти меры распространялись в основном на многодетные семьи с невысоким уровнем дохода, где единственным кормильцем был мужчина.

Можно сказать, что национал-социалистический режим весьма активно пытался решить накопившиеся демографические проблемы, проводя в жизнь комплексную программу стимулирования рождаемости. И это дало свои результаты вкупе с реализацией надежд «отложенного рождения» по аналогии с экономическим законом «отложенного спроса»: наметившийся и без мероприятий нацистов рост числа новорожденных уже в 1933 г. (971 тыс.) был перекрыт в 1939 г. в полтора раза, когда на свет появились 1 млн. 407 тыс. детей[64]. Единовременные детские пособия размером 325 млн. рейхсмарок получили до 1941 г. 1,1 млн. семей, а 2,5 млн. — регулярную помощь на детей общей суммой 600 млн. рейхсмарок за год[65]. Создавались специальные учреждения для координации всех социальных мер, прежде всего организация «Мать и дитя» («Hilfswerk Mutter und Kind», март 1934 г.). В рамках ее деятельности проводились разнообразные мероприятия по просвещению беременных женщин и молодых матерей («материнские школы»), им оказывалась помощь вне государственного законодательства (комплекты белья для новорожденных, отдых в специальных «материнских пансионатах» за мизерную цену, направление в многодетные семьи помощниц по хозяйству и т. п.). Отцам семейства могли оказать содействие в поиске работы. В декабре 1937 г. в дополнение к существующим общественным организациям создается «Имперский союз многодетных семей», в ведении которого находятся все те же вопросы помощи «германским матерям», занимался он и организацией детского отдыха. Союз вел «Почетную книгу германских семей», мечтать попасть в которую могли однако не все многодетные семьи, а лишь те, которые «во всех отношениях являются примером для германского народа»[66].

Национал-социалисты неоднократно возвращались к брачно-семейному законодательству. Наряду с материальными мерами поощрительного характера для решения демографических вопросов, распространявшимися всегда только на «полноценные» семьи, они приняли целый ряд жестких указов и распоряжений расово-биологического характера. Одним из первых был закон от 14 июля 1933 г. «О предотвращении наследственных болезней»[67], в соответствии с которым лица, страдающие какой-либо патологией из приложенного неоднозначного списка (в том числе эпилепсией, наследственной слепотой, глухотой или хроническим алкоголизмом), должны были предстать перед «судами наследственного здоровья» и по их решению подвергнуться принудительной стерилизации. Врачебная тайна в этих случаях отменялась, напротив, врачи должны были сообщать в суды о таких пациентах. При общем строгом запрете на аборты (май 1933 г.) больным людям разрешалась производить прерывание беременности вплоть до 6-го месяца вместе со стерилизацией.

В октябре 1935 г. по «Закону о защите наследственного здоровья немецкого народа» запрещаются браки со страдающими наследственными, психическими и заразными (туберкулез) болезнями[68]. Вводятся специальные справки-свидетельства для заключения брака, без которых оно становится невозможным[69], где жених и невеста заявляют об отсутствии у них болезней, а врач заверяет эти сведения. Создаются специальные консультации для разъяснения положений о наследственном здоровье и расовой чистоте. Впоследствии именно эти акты станут базой для начала политики не только ограничения в правах, но и физического устранения — эвтаназии — тяжелобольных (октябрь 1939). Самое страшное, что о рождении такого ребенка сами родители, а для подстраховки и врач, были обязаны сообщить в соответствующие органы, производившие «изъятие» больных малышей…

Нюрнбергские расовые законы сентября 1935 г. были знаком перехода антисемитской политики государства на новый уровень[70]. В частности, «Закон об охране германской крови и германской чести» запрещал не только браки, но и внебрачные связи немцев с евреями. В соответствии с концепциями расовой чистоты и полноценности, а также с нацистской теорией сакральной связи «крови и почвы»[71] отныне такие «преступные» связи преследовались в судебном порядке[72].

Вершиной семейного законодательства стал новый «Закон о браке», принятый 6 июля 1938 г. после аншлюса Австрии в целях унификации и модернизации германского гражданского права[73]. «Увеличение народонаселения» как задача брака было записано еще в конституции Веймарской республики, однако теперь оно дополнялось рождением «здорового и расово полноценного потомства»[74]. Жених по-прежнему должен был быть не моложе 21 года (т. е. жениться можно было после получения профессионального образования или службы в вермахте, обязательной с марта 1935 г.), а невесте теперь могло быть только 16 лет, что ориентировало на раннее деторождение. Принципиальное новшество состояло в том, что «отказ от продолжения рода» (даже только посредством несогласованного с супругом применения противозачаточных средств!) отныне мог стать единственно достаточным поводом для развода. Наряду с ним добрачная половая жизнь женщины (не мужчины!) давала мужу основание расторгнуть брак, супружеская измена — на этот раз как мужа, так и жены, само собой разумеется, тоже была серьезнейшей причиной. В случае измены с евреем или еврейкой закон даже не устанавливал «срока давности» для подобной «противоестественной и преступной» связи, суд в этом случае мог применить к виновному еще и положения Нюрнбергских законов. Все те же наследственные, психические или просто «заразные» болезни также давали полное право на развод. Вершиной всего было последнее неопределенное положение о «разрушении брака» как возможной причине его расторжения, которое фактически являлось основанием для развода без всяких иных причин, например, в случае раздельного проживания. Муж обладал также полным правом распоряжаться имуществом своей жены, его разрешение требовалось даже на любую работу женщины вне дома.

Целью национал-социалистов было облегчить развод прежде всего при отказе от деторождения и браков в абсолютных цифрах действительно стало расторгаться больше: в 1933 г. в Германии было заключено 639 тыс. браков и произошло 43 тыс. разводов (коэффициент соотношения 14,86), а в 1939 г. на 774 тыс. свадеб приходилось 62 тыс. разводов (12,48)[75]. К сожалению, отдельных причин бракоразводных процессов статистика не указывает и в целом эти цифры свидетельствуют опять-таки скорее о постепенном следовании общеевропейским тенденциям эволюции семейных отношений в сторону большей свободы обоих супругов и лабильности семейных форм. Всего лишь несколько лет упорных усилий национал-социалистов по консервации традиционной семьи и увеличению рождаемости здесь вряд ли что могли изменить.

Вершиной культа расово чистого материнства и полноценной германской семьи стало присуждение многодетным женщинам с 16 декабря 1938 г. «Почетного креста германской матери» (кстати, во Франции награда для матерей существовала уже с 1920 г.). «Германская многодетная мать должна иметь в германском народном сообществе такое же почетное место как и фронтовой солдат, так как ее служение телом и душой народу и Отечеству равно его службе в грохоте сражений»[76]. Им награждал фюрер, Адольф Гитлер, в «Материнское воскресенье», праздник, введенный в Германии в 1922 г. (с 1934 г. — официальный государственный праздничный день) и отмечавшийся во второе воскресенье мая[77]. Крест присуждался «подлинно немецким по крови» матерям, родившим детей в законном браке (учитывались только живые «арийские» новорожденные без органических дефектов) и имел три степени: «бронзу» для родивших 4–5 детей, «серебро» — 6–7 и «золото» — 8 и более детей. Вместе с наградой следовали льготы в социальном обеспечении, на транспорте и в различных учреждениях. Причем к маю 1939 г., ко дню первого вручения награды, были найдены все многодетные матери (около 3 млн.), вне зависимости от возраста, и пресса была полна трогательных фотографий морщинистых крестьянских бабушек, держащих в руках покрытый голубой эмалью с белым кантом крест с надписью «Немецкой матери» и автографом фюрера на обороте[78]. До сентября 1941 г. было присуждено 4,7 млн. материнских крестов[79].

Неизвестно, сколько времени потребовалось бы национал-социалистам, чтобы воплотить свои расово-демографические цели в реальность, подчинить и деиндивидуализировать окончательно сферу частной жизни людей. Однако приблизительно к концу 1938 г. направленность пропаганды и семейно-демографической политики государства меняется. О безработице речи больше нет, наоборот, появляется дефицит рабочей силы. Отныне рассчитывающие на ссуду при заключении брака женщины не должны немедленно оставлять работу.

В феврале 1938 г. распоряжением рейхсминистра экономики Геринга вводится и так называемый «обязательный год» (Pflichtjahr) трудовой повинности для «незамужней женской рабочей силы» от 18 до 25 лет: закончившие среднюю школу и не поступившие на работу девушки должны были из чувства долга перед «народным сообществом» добровольно, а после начала войны в принудительном порядке отработать от 6 месяцев до года в сельском хозяйстве или помощницами в многодетных семьях[80]. В сочетании с уже провозглашенной в 1935 г. имперской трудовой повинностью всех «молодых немцев обоего пола» эта мера однозначно указывала на вовлечение одиноких молодых женщин в экономику. Более того, в сентябре 1938 г. имперский министр труда санкционирует секретное распоряжение о привлечении женщин на производство в случае мобилизации с гуманно-циничным уточнением, что работа «не должна угрожать источнику жизни нации и ставить под угрозу выполнение задач материнства»[81].

Свои коррективы внесла война, отбросив законотворчество национал-социалистов в сфере семьи, материнства и ограничения интересов женщины лишь семейно-домашними заботами практически к его исходному пункту. Только успев повернуться лицом к семье и материнству, нацистская пропаганда без труда поменяла приоритеты, переориентировавшись на призыв к женщинам вернуться в производственную и профессиональную сферу в гораздо больших масштабах, чем ранее.

Уже с августа 1939 г. постепенно начинает вводиться рационирование продуктов питания. Продолжительность рабочего дня для женщин возросла до 10 часов, ночные работы не разрешались теперь не с 22 до 6, а с 24 до 5 часов[82]. В различных министерствах и ведомствах принимается большое число подзаконных актов и распоряжений, конкретизирующих и определяющих этот процесс, который уже не остановить. Материальные соображения наряду с пустившим определенные корни национал-патриотическим воспитанием способствуют лояльности самих женщин. Стоит напомнить восьмой вопрос из печально знаменитой речи Геббельса о «тотальной войне» перед тысячами собравшихся в берлинском Дворце спорта 18 февраля 1943 г.: «Вы хотите, особенно сами вы, женщины, чтобы правительство позаботилось о том, чтобы и немецкая женщина отдала все свои силы ведению войны и везде, где это только возможно, встала в строй, освободив мужчин для фронта и тем самым помогая своим уже воюющим мужьям?»[83] Тысячеголосое «Да! Да!» было ответом…

Тем не менее нацисты не упускают из виду и расовые цели: в середине войны, в мае 1942 г., они принимают «Закон о защите работающей матери»[84], который устанавливает различные льготы для кормящих матерей, гарантирует шестинедельный отпуск до и после родов, ограничивает сферы занятости беременных женщин и т. п. Рождаемость в силу объективных причин упала и потребность в подобных мерах по охране труда женщин была крайне высока, вызвав к жизни их законодательное оформление государством.

Реальные последствия изменившейся государственной политики по отношению к семье и женщинам во время войны не столь наглядны. В предшествующий период женщинам из рабочего класса и частично из других слоев так и не удалось добровольно-принудительно уйти в семью, доля работающих женщин за весь период существования национал-социалистического режима стабильно держалась около отметки в 35 % от занятых в экономике, с началом войны она медленно растет на доли процента[85]. Девушки и молодые женщины обязаны были участвовать в противовоздушной обороне городов, хотя после начала массированных бомбардировок и вызванного ими хаоса это все чаще теряло смысл. Но главное, что от женщин вновь потребовалось — и не добровольно — принять на себя ответственность за семью в тяжелейших условиях военного времени, заменить мужчин и вынести их потерю. Авторитарная семейная модель национал-социализма, не выдержав проверки временем, была сломана до основания.

Организация повседневной жизни берлинской буржуазной семьи в 30-е г.г

По материалам воспоминаний, авторами которых в основном являются берлинские дети и подростки 30-х г.г., буржуазная семья из средних слоев в Берлине обычно состояла из отца, матери и одного-трех детей. Необходимо отметить, что семьи, проживавшие в Берлине в третьем-четвертом поколении, были в меньшинстве по сравнению с «мигрантами» из других областей Германии, что подтверждает факт мобильности населения на рубеже веков и активные миграционные процессы в столице[86]. Кормильцем в семье был отец, по профессии служащий какого-либо государственного учреждения, частной фирмы или банка, мелкий предприниматель, юрист, врач, учитель гимназии, преподаватель университета и т. п. Мать, обладая определенным уровнем образования, вне зависимости от количества детей обычно не работала[87], но в тяжелое время могла в виде исключения поддерживать семью рукоделием или работой в бюро.

Как в воспоминаниях, так и в устных рассказах как правило сразу же подчеркивается факт аполитичности семьи, особенно матери. Но в этой связи можно привести мнение одного из основоположников исследования психологии масс неофрейдиста В. Райха, высказанное им в своей книге «Массовая психология фашизма»: «Быть вне политики не означает, как считается, пребывать в пассивном психическом состоянии, напротив — это в высшей степени активное поведение, заключающееся в защите от чувства сознательной социальной ответственности за происходящее»[88]. Конечно, с одной стороны, эта позиция облегчает жизнь и интеграцию в существующее общество, с другой — не освобождает культурного человека от комплекса вины и сознания своей слабости, особенно позже, после краха режима.

Все женщины, по воспоминаниям их детей, были образцовыми матерями и домохозяйками, даже в редких случаях занятости на производстве или в бюро сохранявшими дистанцию с политикой. Отцы в основном придерживались умеренно консервативных взглядов, в воспоминаниях подчеркивается патриархальный характер семьи, основанной на безусловном авторитете отца, обычно отличавшегося такими качествами как дисциплинированность, требовательность, а в семьях интеллигенции — и образованность, начитанность, любовь к искусству. Глубокая религиозность в такой семье была редкостью, но детей знакомили с основами христианской религии, в семье соблюдалась обрядовая сторона веры, родители с детьми посещали по праздникам, а иногда и чаще, ближайшую церковь, в католических семьях дети в обязательном порядке проходили обряд конфирмации, рассматривая это как торжественное вступление во взрослую жизнь. Рождество было сакральным семейным праздником, любимым как взрослыми, так и детьми, причем именно как олицетворение мира, любви, семейных ценностей и связей.

Жилищные условия семей этого круга соответствовали их социальному статусу и жизненным стандартам бюргерства. Семья с детьми имела в собственности или снимала жилье от 4–6-комнатной квартиры до собственного дома c небольшим садиком, лето многие дети с матерью проводили в пригороде на даче. Трудные годы кризиса не всегда приносили с собой изменения в жилищных условиях, хотя ощущение нестабильности и возможной потери привычного домашнего уюта присутствует во многих воспоминаниях[89] и воспринимается как дополнительный гнет, свидетельство «непорядка» в обществе. Конечно, если эти годы совпадали с семейными трагедиями, смертью отца, то материальные трудности резко возрастали, приходилось сдавать комнаты и ютиться в одном помещении[90]. Но даже благополучные семьи зачастую вынуждены были в годы кризиса ограничивать свои привычные расходы и отказываться, например, от помощи домработницы. Пошатнувшиеся материальные обстоятельства могли вынудить к самому страшному — переезду в худшее жилье, вплоть до квартиры из двух комнат для семьи с детьми, который воспринимался как жизненная трагедия, потеря статуса и бюргерского окружения[91].

Квартира благополучной семьи состояла из нескольких спален в зависимости от количества членов, причем больше двух детей одну спальню обычно не занимали. Самыми большими комнатами традиционно были гостиная или столовая, иногда с альковом. Отапливалась квартира из-за дороговизны угля плохо[92], но холод считался полезным для здоровья. Мебель была в основном не новой, тем не менее сохранявший дорогой сердцу старших обитателей дома стиль буржуазности бидермайера или по крайней мере традиции благополучия рубежа веков.

Усилия нацистов по внедрению более функционального и технократического стиля в домашний быт в середине 30-х г.г., выставки «Красивые вещи для дома», просветительская деятельность организации «Красота труда» мало что смогут изменить в представлениях бюргеров о том, как должен выглядеть «приличный» дом. Тяжелый письменный стол и рабочее кресло в комнате хозяина, пианино, мягкая мебель и изящный чайный столик, покрытой кружевной салфеткой в гостиной, соединявшейся со столовой… «Над обеденным столом висел шелковый абажур, в котором из-за экономии горела только половина лампочек. Освещалась комната в основном газовым канделябром, который зажигался спичкой»[93].

И это все продолжало существовать, несмотря на чеканные фразы официальной идеологии: «Квартира как жилье германской семьи должна по своему культурному оформлению соответствовать национал-социалистическому духу»[94]. По описаниям современниками своего жилья можно смело утверждать, что в этой сфере нацизм потерпел существенное фиаско в своих стремлениях вторгнуться в приватный быт и обезличить, унифицировать его. В немецкую гостиную «национальная революция» не имела доступа, а портрет фюрера лишь в редких случаях мог смотреть со стены в кабинете главы семьи на идеологически невыдержанную обстановку.

Детские комнаты оформлялись обычно в светлых тонах, из обстановки там присутствовали деревянная, иногда резная кроватка, платяной шкаф и полки или шкафчик для игрушек. Старшие дети могли делать уроки за общим столом в гостиной или даже на кухне. Чайные и столовые сервизы были расписаны цветочками или в любимом бело-голубом «луковом стиле». Традиции семейных обедов в столовой, чистоты на кухне и неприкосновенности отцовского кабинета сохраняли свою значимость. На стенах висели семейные фотографии или снимки курортов, в доме семьи из средних слоев обязательно были книги[95].

Пик жилищного строительства в Берлине за 1925–1944 гг., по сведениям статистики, приходится на 1933–36 гг., причем в соответствии с нацистским лозунгом «Одна семья — один дом» резко сокращается разрыв между домами на 1–4 квартиры и многоквартирными за счет роста числа первых[96], правда, в 1941–44 гг. следует стремительное падение, когда число нового жилья снижается почти до нуля. Интересно, что новых квартир в многоквартирных домах, напротив, больше всего вводилось в строй в 1929–33 гг., причем значительно преобладали 1–4-комнатные квартиры, но за весь период национал-социализма эта отрасль жилищного строительства в Берлине еле-еле достигла уровня 1925–28 гг., чтобы во время войны также сойти на нет[97].

Жилищная политика национал-социалистов была ориентирована на семью, причем преимущественно — на многодетную. Им оказывалась помощь в размере до 100 рейхсмарок на ребенка на обзаведение мебелью и домашней утварью[98]. Более того, для многодетных должно было быть зарезервировано определенное количество недорогих квартир[99]. Безусловно, эти меры касались в основном семей с низким уровнем дохода, представителей рабочего класса[100], хотя в законах социальная направленность этих мер жестко не оговорена, в отличие от расовой.

В использованных источниках нет сведений о том, что та или иная семья представителей среднего класса смогла улучшить жилищные условия именно в рамках жилищного законодательства национал-социалистов, хотя упоминания о переезде в новую, лучшую квартиру в связи с тем, что глава семьи получил более высокооплачиваемую работу или работу вообще, достаточно многочисленны. Это связано и с ценностными ориентациями среднего слоя, когда «зрелость» мужчины, позволяющая создать свою собственную семью, автоматически подразумевала способность ее содержать и обеспечить ей приличные жилищные условия. Так, один из опрошенных Херцбергом с гордостью сообщил, что в 1936 г. смог купить в Берлине недостроенный двухэтажный дом (за 14 тыс. рейхсмарок) и отдал верхний этаж родителям, а внизу жил сам с женой и двумя сыновьями. Для этого ему все-таки пришлось залезть в долги (9 тыс. рейхсмарок), которые потом оплатила его мать, но иметь собственный дом было и ее целью, и целью его жены[101]. В целом он оценил время 30-х гг. как существенный подъем по социальной лестнице.

Цены на аренду жилья за весь период 30-х гг., начиная с 1932 г., представляют абсолютную константу, вплоть до десятых долей (121,2), что подтверждает внимание национал-социалистов к жилищным вопросам, коммунальные расходы также плавно снижались. Обратная картина наблюдается в ценах на одежду, минимум 1933–34 г.г. (111) быстро подскакивает до 140 в 1940 г. и далее достигает почти двойного индекса в 1944 г. (183,7). Опять-таки можно предположить как увеличение ассортимента, так и рост покупательной способности, а во время войны одежда неизбежно резко дорожает. Средний индекс расходов на жизнеобеспечение за счет этих показателей в период национал-социализма лишь немного снижается (124–125), а к 1943 г. вновь достигает уровня 1925 г. (139)[102].

Потребление в семьях варьировалось в зависимости от уровня дохода, привычек и семейных традиций. Наибольшее количество общих черт можно отметить в структуре питания. Детей рано сажали за общий стол, где им перепадало обычно больше, чем остальным членам семьи, фруктов и сладостей. Тем не менее различные «деликатесы» доставались прежде всего главе семейства. Вибке Брунс, дочь одного из состоятельных адвокатов, в прошлом офицера, семья которой занимала большую комфортабельную квартиру в Шарлоттенбурге с двумя террасами, вспоминает, что «лучший мармелад, из черной смородины или малины, своего приготовления, предоставлялся моему отцу и поджаренный хлеб с желе был для нас, детей, тоже недостижим»[103].

Еда была достаточно простая, но не однообразная, обычно 3–4-разовая. Утром подавали молоко, различные бутерброды, кофе. Вечерний стол напоминал утренний, иногда подавались сладкие или овощные горячие блюда. Практически в каждой семье традиционными напитками были кофе для взрослых и молоко для детей. Мясо на обед даже в буржуазных семьях среднего достатка ели обычно в воскресенье[104], в будни чередовались овощи и рыба, обильным стол бывал по праздникам. В выходные мать также старалась приготовить или заказать кухарке что-нибудь особенное в качестве главного мясного блюда или десерта, особенно любимого младшими членами семьи. По потреблению мяса и яиц в 30-е гг. Германия отставала от других развитых стран Европы: 51,7 кг мяса на человека в год в 1929 г. оставались недосягаемы в еще в последнем мирном 1938 г. (48,6 кг), но по сравнению с кризисным 1930 годом (43,5 кг) это воспринималось как свидетельство улучшения рациона питания[105]. Покупательная способность среднестатистического немца даже в столице еще в 1937 г была по-прежнему ниже уровня 1928 г. и только 1939 г. принес существенные сдвиги в лучшую сторону[106].

Если посмотреть на индекс цен в Берлине с 1925 по 1944 гг., взяв показатели 1913/14 гг. за 100[107], то мы увидим интересную картину: цены на продукты питания достигают максимума (150) в 1927–29 гг., затем начинают плавно снижаться, минимум был пройден в 1933 г. (109) и до войны они держатся практически на одном уровне, чтобы затем вновь начать расти. Вероятно, это связано как с последствиями сельскохозяйственного кризиса, так и с медленным повышением покупательной способности населения после ликвидации безработицы.

Если обратиться к показателям розничных цен на отдельные продукты питания, то в соответствии с чрезвычайно подробными сведениями, приведенными в справочнике «Берлин в цифрах»[108], цены на мясо и рыбу с 1925 по 1942 гг. оставались на одном уровне или немного снизились, то же самое можно сказать о молоке, хлебе, макаронах, яйцах, овощах и фруктах. Подорожали ближе к началу войны только продукты длительного срока хранения: соль, сахар, а также из жиров — маргарин. Ни в воспоминаниях, ни в устных рассказах берлинцы из средних слоев не вспоминают ни о роскоши, ни о каких-то существенных ограничениях в продуктах и питании в 30-е годы, напротив, с воодушевлением описывают традиционные сытные мясные и сладкие блюда на Рождество, воскресные свежие булочки на завтрак и семейные обеды дома, изредка — в кафе и ресторанах, где детей в летнее время баловали мороженым[109]. Кофе, коньяк и сигары подавались хозяйкой дома гостям-мужчинам, а для приятельниц обычно был наготове сладкий стол и неизменная чашка кофе[110]. Кстати, готовила в семье обычно все же жена-хозяйка, лишь наиболее обеспеченные нанимали кухарку. Однако хозяйке в большинстве случаев помогала приходящая хотя бы несколько раз в неделю домработница, часто не немецкой национальности.

Показателем благополучия могут служить и накопления населения в берлинских сберегательных кассах[111]. Они, как зеркало, отражают общие тенденции экономического развития: после спада 1930–31 гг., когда выплаты сберкасс даже превысили приход, вклады держались на низком уровне до середины 1933 г., позже наметился плавный подъем, равномерно длившийся до 1939 г. С начала войны и до 1941 г. общая сумма вкладов увеличивается почти вдвое!

Как питание, так и одежда в семьях среднего слоя в начале 30-х гг. не имели как признаков особой роскоши, так и недостатка. Конечно же, мать имела пару вечерних и праздничных платьев, отец — выходные костюмы, но дети были одеты в соответствии с представлениями того времени — скорее функционально, слабостью родителей были нарядные платьица и беленькие носочки девочек и традиционные матросские костюмы мальчиков. Лучшие наряды одевали по воскресеньям. Часто мать или служанка сами шили детскую одежду, белье[112], не было исключением и перешитое из старого, старшие передавали верхнюю одежду и праздничные наряды младшим, во всяком случае, одежду практически не выбрасывали. Обувь была кожаной, ее берегли и тоже по возможности передавали братьям и сестрам. За порчу одежды или грязь детей могли наказать. В женских журналах («Женский листок», «Дама», «Практичная женская и детская мода», «Женщина», «Католическая женщина», «Берлинская домохозяйка» и т. п.) обязательно присутствовали страницы, посвященные домоводству, пошиву одежды своими руками.

И этот мир, пропитанный консервативными ценностями стабильности и порядка, авторитетной власти в сильном государстве, только-только почувствовавший иллюзию стабилизации, был вновь потрясен мировым экономическим кризисом 1929–33 гг. Многие исследователи отмечают, что имя Адольфа Гитлера как политика получило признание и резонанс в обществе лишь после сентябрьских выборов в рейхстаг 1930 г., но далее его имидж неоднозначного, но в любом случае выдающегося деятеля и неординарной личности распространялся по Германии с поистине взрывной силой и скоростью[113]. Нейтрально относиться к человеку, который указывал на беды Германии и немцев, открыто говорил об их причинах и национальных врагах, а, главное, обладал уверенностью в том, что его партия не только справится с неблагоприятной экономической ситуацией, но вернет обществу целостность, становилось трудно, игнорировать его как фактор политической жизни было невозможно, его образ завораживал харизмой «борца», пафосом гражданской активности. При этом фюрер, который вскоре преобразует до основания политическую систему Веймарской республики и всю жизнь общества, многими воспринимался именно как проводник законного и планомерного движения к лучшему. Не он и не его жесткие меры для спасения страны и народа и бескомпромиссные цели национального возрождения и мирового величия Германии любой ценой, о которых он говорил достаточно открыто, представлялись как нечто инородное, а политическая система и бессилие Веймарской демократии, экономические трудности вызывали наибольшее неприятие в обществе.

Глава II. Обыденность. Повседневная жизнь в Берлине в 1933–39 г.г

Надежды. Приход к власти национал-социалистов и первые перемены

«Почти 600 человек промаршировали молча, ритмично, дисциплинированно по правой стороне улицы… Вдруг 600 глоток стали скандировать: „Из огня спасительной ненависти возникает наш боевой призыв: Германия, пробудись! Германия, пробудись! Германия, пробудись! Германия, пробудись!“ Все это точно в такт и на едином дыхании. „Германия, пробудись!“ Это и вправду брало за живое. … Первые зрители стали нерешительно хлопать — открывались все новые окна, аплодисменты, крики „браво“, „хайль“. Германия на Кантштрассе [одна из центральных улиц на западе города — Т.Т.] наконец-то пробудилась. Внизу маршировали наши вдохновители, а я стоял на балконе, уставившись вниз. С открытым ртом. „Закрой рот, тут не летают жареные голуби!“ Это была моя мать. Тот весенний вечер 1932 года я до сих пор вижу передо мной, как будто это было вчера»[114].

Такие сцены маршей штурмовиков на рубеже 30-х годов стали привычным явлением в жизни германских городов и, конечно, же столицы. Жители бюргерских кварталов, испытывавшие страх перед завтрашним днем в период кризиса, страх перед крушением уютного мирка частного дома или квартиры, привычного образа жизни, разочарование в так до конца и непонятой демократии Веймарской республики, отягченной репарациями и экономическими проблемами, сначала с удивлением, а потом и с возраставшим интересом наблюдали из окон за движением этой иногда увлекающей, иногда пугающей новой силы. Силы. Это слово во многом определяло и отношение к национал-социалистической партии.

«Что теперь случится? — спросил я. — Кого выбирать?» «Этого я еще не знаю, но нам срочно снова нужна власть и порядок, экономика разваливается, репарации нас пожирают, мы проиграли войну и потеряли нашу честь»[115]. Ответ отца мальчика, бывшего офицера резерва времен Первой мировой войны, был типичен. Тоска умеренных консерваторов из средних слоев по кайзеровскому времени с его надеждами и величием, жестокая боль поражения в войне, связанная с переменами в частной жизни, иногда с принудительной сменой профессии, непривычные политические катаклизмы и идеологические постулаты демократии, социализма, ужасы большевистского режима в России, раздуваемые прессой, рождали желание разом покончить с этим «инородным» для Германии хаосом, найти и довериться Силе, которая энергично приведет общество в «норму», в порядок, восстановит стабильность.

Уже 30 января 1933 г., через несколько часов после назначения Гитлера рейхсканцлером, по улицам Берлина прошло факельное шествие, с восторгом прокомментированное по радио на фоне бравурных маршей на всю Германию: «Адольф Гитлер стоит у окна. Его оторвали от работы. Лицо Гитлера серьезно, но в его выражении не читается самодовольства победителя. И все же его глаза сияют при виде пробуждающейся Германии, при виде этого моря людей из всех слоев общества… работников ума и кулака…»[116]. В этом пассаже явно прослеживается стиль самого Геббельса и его последовательные усилия по формированию харизмы фюрера. Последовавшие двенадцать лет немцы будут слушать этот до бесконечности варьировавшийся спектакль о гениальности своего великого вождя.

По материалам интервью, приход национал-социалистов к власти запомнился так или иначе большинству опрошенных старше 10 лет, хотя они отмечали, что в их семье изменения в повседневной жизни возникли не сразу. На торжественные церемонии и шествия берлинцы отправлялись посмотреть всей семьей[117], при этом отношение к новой власти было настолько неоднородным, что разброс мнений поначалу был весьма широк, вплоть до полярных[118]. Некоторые не скрывали определенное воодушевление мужской части семьи, особенно старшего поколения, основанное большей частью на надеждах в сфере внешней политики, нередко смешанных со страхом, что дело вновь кончится войной[119]. Другие вспоминали об ироничном, но в то же время уважительном отношении отца к Гитлеру («этот парень понаделает великих дел»[120]), некоторые семьи вообще переезжали в феврале-марте из-за детей за город и младшие ничего не заметили, но зато, когда на несколько дней в апреле вернулись в Берлин, «весь город был красным от флагов»[121]. Интересен факт, рассказанный одной из респонденток: ее отец, районный судья по гражданским делам, очень любил свою 14-летнюю старшую дочь и занимался ее воспитанием, даже доступно говорил с ней на политические темы, что в целом являлось скорее исключением, чем распространенным явлением. В это время он также объяснил ей свое отрицательное отношение к нацистам как к авантюристам, но сделал это преднамеренно не дома, а на прогулке в лесу, предупредив, чтобы она избегала разговоров на эту тему[122].

В целом, факельное шествие и торжественный марш штурмовиков 30 января 1933 г. в Берлине оставили у людей впечатление, что произошла, причем законным порядком, не простая смена власти, но Германию ждет наконец-то «новое начало»[123]. «Странно, что это [30 января 1933 г. — Т.Т.] стало событием, которое захотела посмотреть половина Берлина и даже наша собственная семья. Многочисленные перемены правительства в Веймарский период не вызывали такого ажиотажа, да и сейчас многие из бюргерских слоев и рабочих относились к Гитлеру с полным недоверием и отрицанием»[124]. В жизни семьи эти настроения новизны тоже отражались, но менее осознанно. Даже дети знали, что пришел новый канцлер, но на первом плане и у них, и у взрослых зачастую стояли другие проблемы. «Я не думал много об этом, не старался попасть в струю, … только потом я сказал себе, что придут другие и опередят меня [в карьере — Т.Т.]»[125]. «Первым великим делом национал-социалистов для меня было продление пасхальных каникул до 1 мая», — откровенно заявляет тогда 10-летний берлинец Клаус Брокерхоф[126], специально посвятивший свои воспоминания первым месяцам нацистского режима и даже назвавший их «На пути в Третий Рейх». Если родители и относились к происходящему настороженно, то при детях вопросы политики не обсуждались, их высылали из комнаты или обидно приказывали «закрыть рот» и ни о чем не спрашивать[127].

Тем не менее в каждой речи, которые первоначально слушали по радио всей семьей[128], Гитлер обещал восстановление спокойствия и порядка, устранение безработицы, хлеб и свободу, призывая сплотиться и забыть о разногласиях во имя будущего. Притягательная оптимистическая сила «пробудившегося Рейха», «народного сообщества» охватила общество и в том числе столицу нового режима. Наконец-то у многих, кому недоставало «высокой цели» в жизни в это затянувшееся безвременье, появилась высокая мотивация — скорое возрождение Германии, Отечества, сплочение и единство народа. Многие представители интеллигенции, средних слоев, настроенные национал-патриотически, видели в нацистах оптимальное сочетание положительных моментов социализма и национализма, законных преемников исчерпавших себя политических сил предшествующего периода.

Историк Норберт Фрай отмечает «быстрое падение уровня культурно-политического самосознания и прежде всего критического разума в либерально-демократических кругах, прежде всего у интеллигенции. […] Наступило время политической десенсибилизации, когда даже культурное бюргерство почти не реагировало на эксцессы… Притягательность модернистско-динамичного „движения обновления“, которое после многолетней „борьбы“ наконец-то „достигло“ власти, была велика»[129]. Тоталитарный характер новой власти, законы о чрезвычайных полномочиях правительства и первые эксцессы с легкостью списывались на «трудности старта» и извинялись необходимостью навести порядок[130]. Большие города, такие как Берлин или Гамбург, периодически потрясали серии столкновений между правыми и левыми радикалами и такие схватки и до 1933 г. воспринимались как близкая опасность гражданской войны. В этой связи по-настоящему потряс берлинцев пожар рейхстага в ночь с 27 на 28 февраля. На следующий день около дымящейся руины, оцепленной полицией, толпились зеваки, обменивавшиеся многозначительными репликами: «Надо подождать, что выйдет из этого», «Так просто рейхстаг не поджечь, должен быть какой-то червь, ну, там, вверху» и т. п.[131]. Тем не менее это событие и последовавшая антикоммунистическая истерия подтверждали в глазах многих мужчин-глав семей правоту нацистов: Германия стоит на краю пропасти.

Признаки перемен стали ощущаться очень быстро. Многие из тех, кто еще вчера дружил семьями, домами, обнаруживали, что один из них превратился в воодушевленного наци, говорит о том, что Гитлер послан Германии Богом и надо активно включаться в совместную работу по созданию национал-социалистического «народного сообщества». Это часто приводило к разрыву, с таким человеком приходилось быть осторожным, к тому же, у него менялись интересы[132]. Уже в апреле 1933 г. после первых антиеврейских акций и принятия национал-социалистического закона о профессиональном чиновничестве, запрещавшего в равной степени неарийцам и политически нелояльным гражданам занимать посты на государственной службе, в том числе в системе образования, юридических учреждениях и т. п.[133], многие «истинные арийцы» смогли улучшить свое положение, заняв освобождавшиеся рабочие места[134]. Повышение по службе или тем более получение работы изгоняло мысли о том, за чей счет это произошло.

Верные тезису об аполитичности семьи как в воспоминаниях, так и в интервью[135] люди пытаются затушевать изменения, наступившие в повседневной жизни после января 1933 г. Тем интереснее, что эти перемены отражаются ими помимо воли, иногда сразу же после утверждения о продолжении «обычной жизни». Но обычная жизнь теперь происходила на фоне маршей и государственных праздников, выкрашенных в коричневые цвета, а если человек отправлялся в гости, то в таком большом городе как Берлин он почти всегда рисковал быть затянутым в водоворот очередного массового митинга и должен был слушать часовую речь того же Геббельса, не имея возможности, а то и не смея выбраться из плотной толпы.

Коммерческая культура с обилием свастики расцвела пышным цветом. «Табачные фабриканты (очевидно, еще не подозревавшие, что Гитлер не переносил табачного дыма) поспешили выпустить новые марки сигарет с такими названиями, как „Команда“, „Тревога“, „Новый фронт“, „Барабанщик“, „Товарищество“… В окнах магазинов прохожие могли любоваться на портреты фюрера, окруженные цветами наподобие алтарных композиций. Газетные киоски бойко торговали открытками и всевозможными сувенирами с изображениями Гитлера. Дешевые издания „Майн кампф“ раскупались тотчас же по их поступлении в книжные магазины»[136]. Этот кич потребовал даже обратной реакции нацистских властей. Тот же Геббельс вскоре запретил несанкционированное использование изображений Гитлера[137].

Тем не менее вне зависимости от отношения к нацизму жители Берлина одними из первых осознанно или неосознанно отмечают новое оформление повседневности. «Берлин в первый год нацистского правления еще остается двойственным, двусмысленным. Но очень скоро начнутся карательные рейды штурмовиков»[138]. И очень скоро жители поймут, что новой власти лучше не противоречить. Горькая шутка тех времен гласила: «В народном сообществе больше нет пруссаков, баварцев, тюрингцев и саксонцев, есть только браун-швайгцы [в дословном переводе — „коричневые молчуны“ — Т.Т.]»[139]. Дети в одном из немногих жилищных товариществ Берлина — Линденхофе — поначалу были огорчены, что детские праздники в их парке заменены теперь концертами для членов СА или трансляциями речей фюрера. Своими криками и играми вблизи они мешали этим мероприятиям. Товариществу пришлось издать специальное распоряжение для родителей о недопустимости таких случаев[140]. В воспоминаниях люди отмечают как счастливое стечение обстоятельств тот факт, что вокруг них было окружение, которого не надо было бояться, требовалась только большая осторожность в высказываниях, — «много раз меня об этом предупреждали», — отмечает тогда «молодой и жизнерадостный» мужчина, симпатизировавший социал-демократической партии, и на вопрос, почему он и его товарищи не организовали сопротивление, отвечает со всей степенью открытости: «Откуда было взять мужество? Мы были людьми, которые просто хотели выжить»[141].

Самоцензура своих слов, разговоры шепотом быстро станут нормой, но потерянная свобода не представляется той ценностью, за которую надо бороться до конца. Ведь новый режим отличается необыкновенной поступательной динамикой и буквально каждый день реализует какие-то нововведения. Скоро они должны дать результаты — все тот же порядок, работу, стабильность… Да и дома всегда можно «отвести душу» с самыми близкими людьми, предварительно выслав детей в их комнаты. «Никто не мог подумать тогда о плохом»[142]. К концу первого года правления нацистов произошла не только полная трансформация политической системы Веймарской республики в режим национал-социалистической диктатуры. Было унифицировано общество и произошла самоунификация большинства людей, так или иначе, с чувством неизбежности, надеждой или воодушевлением нашедших для себя и своей семьи путь интеграции в новое государство[143]. Вместе с поздравлениями с Новым годом в семейных дневниках записаны пожелания на будущее: «Если бы только фюреру удалось претворить в жизнь свои идеи, если бы только ему удалось держать все в своих руках так крепко, чтобы это осуществилось! Горе Германии, если это не произойдет!»[144]. И пусть внешне в семьях продолжалась «обычная» повседневная жизнь, с ее заботами и обыденностью, но вскоре нацисты обратят свое пристальное внимание и на частную сферу жизни человека. «… нам предстоит свершить еще много чудес. Борьба продолжается, — не устает повторять фюрер, — Мы должны продолжать борьбу за умы и сердца немцев… Мы вступаем в трудный период. Вся жизнь должна превратиться в борьбу»[145].

Порядок по-нацистски. Жизнь под контролем НСДАП

Среди многообразия факторов, влиявших на повседневную жизнь в Берлине и во всей Германии в период национал-социализма, сразу можно вычленить один, самый главный, определявший вплоть до начала Второй мировой войны лояльное отношение большинства немцев к режиму: решение проблемы безработицы и экономической нестабильности. Большинство немцев не задавались вопросом, как, для чего и каким образом создаются новые рабочие места, проходят широкомасштабные государственные акции. Тот факт, что глава семьи после тяжелых лет безысходности или неуверенности в завтрашнем дне получил работу, сохранил и расширил дело[146], а жена смогла при желании сосредоточиться на материнских обязанностях и ведении дома, то, что семья получила больше возможностей для планирования и проведения досуга, практически без исключения присутствует во всех воспоминаниях и упоминается первым для оправдания конформистского отношения к режиму, осуждаемого с сегодняшних позиций. «…Он дал работу и сделал Германию сильной», — рефрен многих интервью и мемуаров[147].

Изменение материального положения семьи в лучшую сторону, хотя и произошло это не сразу, влекло за собой цепочку перемен во всей повседневной жизни, воспринимаемых как следствие положительных сдвигов в стране, остальное отходило на задний план. Аттрактивные, особенно для детей и подростков, стороны новой жизни: марши, утрированная ориентация на молодежь, расширенные возможности в проведении свободного времени, турпоездки и т. п. усиливали впечатление новизны и «пробуждения». Члены семьи и семья в целом приспосабливались к этому, сохраняя, как им казалось, в неприкосновенности традиционные буржуазные устои семейной жизни, даже возвращаясь к тому, что могло быть утеряно за годы нестабильности, — к лучшему жилью, отдыху у моря, разнообразному досугу, желанным подаркам на Рождество… Национал-социалистический антураж, пронизывавший и подчинявший повседневность, зачастую воспринимался как нечто поверхностное, веяние времени, чуть ли не мода, которой можно следовать лишь во внешних формах жизни, соблюдая «правила игры». Но так ли это было в действительности? «Третий Рейх имел двойственный облик: с одной стороны, (в большей степени пропагандистский, чем реальный) расцвет общества достижений и потребления с культом малой семьи, собственного дома, мотивациями роста, средствами массовой информации, культурой свободного времени и государством благосостояния; с другой стороны, глубокая тень террористического господства порядка, особенно для всех тех, кто не позволяет себя интегрировать — со всеми последствиями их изоляции и, где только возможно, уничтожения»[148].

Наибольшее давление со стороны государства личность, естественно, испытывала в сфере работы, учебы, общественных организаций. В своем стремлении унифицировать общество, минимизировать индивидуалистическое влияние частной жизни нацисты не знали границ. В одной из своих речей 1 мая 1939 г. Гитлер пафосно восклицал: «Пока интересы народного сообщества позволяют личности иметь свободу, она ей дана. Там, где эта свобода задевает интересы народного сообщества, она прекращается. На место свободы личности приходит свобода народа»[149]. На работе, в школе, во время «службы», т. е. участия в деятельности многочисленных общественных организаций, со страниц газет и журналов, во время массовых мероприятий (прежде всего в крупных городах и столице) человек подвергался изощренной психологической обработке и постоянному давлению.

Какое отношение имела к этим процессам самая интимная сторона человеческого существования — семейная жизнь? Самое непосредственное. Члены семьи делились и обсуждали друг с другом пережитый день, планы на будущее — если у них оставалось на это время после выполнения обязанностей перед обществом. Сакральное для немцев понятие «конец недели» — два выходных дня, посвященных отдыху, семье, любимым занятиям, было урезано до одного, суббота теперь являлась государственным «молодежным днем» и была отдана «службе» в Гитлерюгенд и БДМ, по выходным организовывались также тренировки для штурмовиков[150].

Спецификой Берлина как большого города в этом отношении было наличие самых разнообразных обществ и объединений, членства в которых было трудно избежать. Многие из них существовали и ранее, в период Веймарской республики или даже с довоенного времени, но судьба их в период национал-социализма была различной. Так, например, в школах родители и попечительский совет могли основать общества по интересам: певческие, спортивные, танцевальные и т. п. Большинство из них продолжали свою деятельность в 30-е годы, но их документы перенасыщены нацистской лексикой и в конце концов они обычно становились отделениями того или иного головного национал-социалистического объединения[151]. Однако некоторые союзы были распущены приказом сверху, и в качестве причин названо засилье евреев[152], а другие сами прекращали свою деятельность в основном из-за недостатка средств и свободного времени своих членов[153], которое теперь было отдано нацистским организациям. Одним из самых популярных анекдотов о семейной жизни того времени стала следующая шутка:

«— Мой отец — штурмовик, мой старший брат в СС, мой младший брат — член Гитлерюгенд, моя мама в Наци-фрауеншафт, а я в Союзе германских девушек.

— Ну и что, вы видитесь хоть когда-либо, в перерывах между службой?

— О да, мы встречаемся каждый год на партийном съезде в Нюрнберге.»[154]

У Эрики Манн приведен еще один анекдот, не менее показательный для характеристики особенностей времени:

«Отец приходит домой, никого нет. На столе записка: „Я на женском собрании. Приду поздно. Мама“. Он кладет свою записку: „Иду на партийное собрание. Буду поздно. Отец.“ Следующим приходит Фриц, сын. Он оставляет свою записку: „У нас ночная тренировка, до утра. Фриц“. Последней является Хильда, дочь. Она пишет: „Должна идти на ночное собрание БДМ! Хильда“. Когда семья около двух часов ночи возвращается наконец домой, они обнаруживают, что в квартире побывали воры и украли все, что можно. Квартира пуста. Но на столе лежит пятая записка: „За то, что мы можем здесь красть, мы благодарим нашего фюрера. Хайль Гитлер! Воры“»[155].

Подобные утрированные шутки имели в своей основе долю правды. Видимо, после многочисленных жалоб, в том числе родителей, врачей и учителей, уже в октябре 1933 г. рейхсминистр внутренних дел Вильгельм Фрик, которого трудно было заподозрить в излишней мягкости, направляет имперскому фюреру молодежи Бальдуру фон Шираху письмо с настоятельной просьбой проследить, чтобы члены низшего звена Гитлерюгенд — Юнгфольк не привлекались к «службе» после наступления темноты или вообще в поздние часы вечера, а старшие мальчики участвовали бы в ночных мероприятиях не чаще раза в неделю, да и то строго до 22 часов[156]. Ширах по статусу должен был согласиться с Фриком, что он, вероятно, и сделал, но поздние мероприятия проводились время от времени и дальше. Какое же факельное шествие возможно до наступления темноты!

Изменениям подверглись прежде всего семейный распорядок дня и окружающая среда. Наибольшее влияние это оказывало на самых восприимчивых членов семьи — на детей. «Дети говорят „Хайль Гитлер!“ от 50 до 150 раз в день. „Хайль Гитлер!“ приветствуют одноклассников, этим начинается и заканчивается каждый урок, „Хайль Гитлер!“ говорит почтальон, вагоновожатый в трамвае, девушка в лавке, где продают тетради… Словами „Хайль Гитлер!“ завершается детская вечерняя молитва, если только ребенок воспринимает свои обязанности всерьез»[157].

К счастью, видимо, почти никто из родителей не требовал произносить эти слова дома, но на людях их могли подвергнуть осуждению за неправильное воспитание детей. «Я пошла с Клаусом в аптеку и сказала „Добрый день“, а Клаус сказал „Хайль Гитлер!“ И аптекарь упрекнул меня, что маленький ребенок знает, что нужно говорить, а мать нет. И мы поехали домой на трамвае, он увидел номер 55 и закричал, сияя: „Это 55. Нашему фюреру тоже 55 лет!“ Это мне совсем не понравилось, а дома в кровати он еще запел: „Знамя высоко, ряды сомкнуты“. Так он пел и я его после этого забрала из детского сада. Нет, мне это не понравилось»[158]. Но подобную реакцию нацистское воспитание малышей вызывало далеко не у всех родителей. Тот же юный Клаус снискал бурное одобрение отдыхающих семей на берегу Мюггельзее под Берлином: когда кто-то, желая его похвалить, сказал: «Скоро ты будешь большим и будешь в Гитлерюгенд», Клаус топнул ножкой и крикнул: «Я не хочу быть в Гитлерюгенд! Я хочу сразу стать фюрером!»[159] Мать мальчика это очень рассердило и ее проблемам в воспитании сына можно только посочувствовать.

Но чем старше становились дети, тем труднее и даже опаснее становилось противостоять их вовлечению в национал-социалистическую систему и поглощению режимом. Мелита Машманн, пятнадцатилетняя жительница Берлина, пишет в своем дневнике: «Я чувствую, что меня наполняет горячее желание быть вместе с теми, для которых это [национал-социализм — Т.Т.] вопрос жизни и смерти»[160]. На идеологические мотивы накладывался подростковый нигилизм, авторитет товарищей и учителей, желание обрести независимость и коллективную идентичность в обществе друзей, а также немаловажное для старшего юношества чувство включения во власть, в партийно-государственную иерархию. Униформа, знамена, бравурная музыка, награды и значки, героические песни и даже оружие — всего этого в национал-социалистических организациях было с избытком. Родители сдавались без борьбы, скорее всего понимая ее бесперспективность, а, может, не придавая этим обстоятельствам жизни своих детей большого значения в соответствии с моделью патриархальной семьи, где дети не являются главным приоритетом. Более того, родителей из интеллигентных семей, отцов с университетским или во всяком случае с высшим образованием не особенно занимала и изменившаяся школьная программа даже средней школы, новые темы сочинений[161] и уроков по истории, биологии, литературе… В семье это не обсуждалось. Может быть, это можно объяснить и тем, что родители тогда вообще не особенно интересовались проблемами своих детей? Мать обычно лишь проверяла уроки, отец — и то в редких случаях — спрашивал про занятия в школе и оценки. Внутренний мир детей их почти не интересовал.

Все опрошенные респонденты соответствующего возраста были членами Гитлерюгенд (Hitlerjugend) или Союза германских девушек (Bund Deutscher Mädel). «Кто вступал в Гитлерюгенд, вступал в мир, где слова чужих больше значили, чем собственных родителей»[162]. Действительно, при объявлении ребенком желания вступить в эту организацию (до распоряжения 25 марта 1939 г. об обязательном членстве[163]) иногда происходили если не конфликты, то трения с родителями, — факт, отмеченный во многих исследованиях по молодежной политике национал-социалистов и обычно выделяемый исследователями как свидетельство направленного воздействия нацистов на гегемонию семьи в вопросах воспитания детей[164]. Что было их основной причиной — детско-юношеский максимализм или действительно в определенной степени поощрявшийся нацистами конфликт «отцов и детей», а, может быть, элементарные материальные соображения, поскольку форма и необходимые аксессуары стоили около 100 рейхсмарок[165] — сказать сложно. Родители не высказывали в этих случаях открыто неодобрения идеологии национал-социализма и в конечном счете ни один из них не настоял на отказе от вступления. В дальнейшем конфликты возникали у девочек-подростков, когда требовалось разрешение отца и матери на несколько ночевок вне дома[166], и их подоплека была далека от противостояния идеологии национал-социализма.

Следует упомянуть, что по материалам воспоминаний и интервью, после торжественного весеннего приема в Гитлерюгенд ни один из родителей мальчиков не препятствовал «службе» своего сына и не имел ничего против выездов в летние лагеря, не проявляя при этом и особого интереса к сути того, чем занимались их сыновья в молодежных организациях[167]. Их уставные цели находились в полном соответствии с иерархическим воспитанием в патриархальной семье: послушание, верность, дисциплина, работоспособность. Однако и «побег» из родительского дома, и полная приключений жизнь в противоположность скучной повседневности между домашними заданиями и помощью по дому, — все это в действительности было строго регламентировано и распланировано сверху, проникнуто идеологией и воспитательными методиками национал-социализма.

Родителям не возбранялось посетить своих детей в летнем лагере с разрешения его руководства. Состоятельные и, видимо, не такие равнодушные родители могли даже устроить пикник для всех одноклассников[168]. Такие праздники запоминались и скрашивали спартанские условия существования. Однако и в этом случае приехавшие родители не могли оказать никакого влияния на воспитательные моменты лагерной жизни, которая определялась исключительно руководителями Гитлерюгенд. После подобных «выездов на природу» в школе обычно устраивались «родительские вечера», где школьники показывали свои рисунки, поделки, фотографии из лагеря и сочинения о проведенном времени. Все это вызывало у большей части родителей признание, если не умиление[169].

О расово-политическом воспитании как абсолютном приоритете и о военизированном характере всех форм молодежной активности задумывались лишь немногие родители, но даже они шли на компромиссы. Отец одной из девочек, бывший член СДПГ, давая свое вынужденное согласие на вступление дочери в БДМ, посоветовал ей при нацистских клятвах держать большой палец правой руки книзу. Тогда вся «нечисть» должна была пройти через него в землю и не запятнать ее[170]. В других источниках не встречаются столь же оригинальные способы для облегчения своей совести.

За душу и совесть ребенка боролись теперь в основном унифицированная нацистами школа и Гитлерюгенд/БДМ. В этой борьбе проигрывала школа. Показательно служебное письмо руководителя школьного отдела при оберпрезиденте провинции Бранденбург и Берлина Цандера директорам всех государственных и частных старших школ региона от 19 февраля 1934 г. Цандер разъясняет свой же циркуляр ноября 1933 г. об экзаменах, который вызвал «опасения применения необоснованной жесткости в оценках на пасхальных экзаменах 1934 г. […]». И далее он приказывает: «При оценке личности школьника и вопроса зрелости необходимо особо рассматривать, является ли он членом СА, СС или Гитлерюгенда. Его участие в этих организациях, частота службы и длительность членства должны быть соответственно учтены. То же относится к женской молодежи и ее членству в БДМ»[171]. Даже до распоряжения об обязательном вступлении в Гитлерюгенд/БДМ возможность обучения в старшей школе негласно зависела от участия в одной из национал-социалистических организаций и это должны были учитывать родители, имевшие планы на образование и будущее своих детей. Эрих Кабелитц вспоминает, что в 1935 г. его друг смог поступить в старшую школу, только указав на свое членство …в добровольной пожарной дружине. Отец Эриха, услышав об этом, приказал своему сыну немедленно вступить в Гитлерюгенд, что тот и сделал[172].

Как ни странно, притязания Гитлерюгенд на тотальное господство над умами и временем молодежи создавали для некоторых новые возможности противостояния традиционной системе воспитания. В воспоминаниях неоднократно встречаются пассажи о том, что собрания этих организаций приводились учениками в оправдание несделанных уроков[173] — учителя по большей части вынуждены были соглашаться. Действительно, как можно было выполнить задания, если в субботу у мальчиков проходил пеший марш в окрестностях Берлина, а ночью они пели боевые песни у костра[174]. Девочкам тоже больше всего нравились «воскресные поездки с пешими прогулками, спорт, палатки, лагерные костры и ночевки в молодежных отелях»[175], т. е. то, что вырывало их из привычного круга опеки и контроля со стороны семьи. Но справедливости ради следует отметить, что подобные мероприятия проходили даже в теплое время года далеко не каждую неделю и по результатам опросов, проведенных в процессе подготовки работы, нельзя говорить об абсолютном дефиците свободного времени для общесемейного досуга. Напротив, респонденты подчеркивают, что ни о каких конфликтах с родителями, тем более на почве времяпровождения в молодежных организациях и речи не было, родители могли не пустить ребенка на какое-либо собрание и никаких последствий это обычно не имело[176].

Не могли берлинские семьи абстрагироваться и от внешнеполитических событий, тем более, что в столице эта сторона жизни выступала наиболее наглядно и остаться в неведении было практически невозможно, хотя политика, конечно, не стояла на первом месте заботах и приоритетах общесемейной повседневности. Из общей ленты происходившего можно выделить несколько моментов, оставшихся в памяти очевидцев.

Аншлюс Австрии в столице рейха был встречен как единый народный праздник. Можно с известной долей уверенности утверждать, что на этот акт мирного «национального воссоединения» положительно отреагировало огромное большинство населения. «И мой учитель, и его мать замерли перед черным корпусом радиоприемника с поднятой правой рукой [нацистское приветствие — Т.Т.]. Когда я поехала на велосипеде обратно в Далем [район вилл на западе Берлина — Т.Т.], то из окон каждого второго дома вырывались звуки радио, которые передавали ликование при вступлении Гитлера в Вену. Только после краткой французской кампании два года спустя немцы так единодушно поддерживали свое правительство, как после вступления в Австрию»[177].

Интересно, что в процессе интервью «аполитичные» респонденты в рассказах об этом событии неосознанно противоречат сами себе и опровергают свое же утверждение об отдаленности семейной жизни от политических проблем. В качестве примера можно привести показательный диалог с Frau Sch-w:

Frau Sch-w: — «Мы не говорили в семье об этом. Мы были далеки от политики».

Я: — «Но Ваша семья, наверное, как-то отреагировала на это событие?»

Frau Sch-w: — «О, да, мы очень радовались этому, поскольку это было воссоединение немцев. Но мы не судили с государственной точки зрения, мы просто одобряли, что немцы теперь вместе»[178].

Так же позитивно эта семья воспринимает введение всеобщей воинской повинности в 1935 г. — брат хотел пойти на военную службу и подъем престижа армии был важен[179]. Но в целом на фоне укреплявшегося материального положения семей и кажущегося общественного консенсуса подготовка к войне со второй половины 30-х г.г. семьями долго не ощущалась, как и не воспринимались в этом ключе и внешнеполитические успехи нацистов, будь то присоединение Саара, Судетской области или даже вход в Прагу. Неясные предчувствия и опасения старались скрывать от близких, во всяком случае, от детей. Самое большее, что заставляло задуматься, — это постепенное рационирование и ограничения в приобретении определенных продуктов. За маслом в 1938 г. надо было уже обращаться к определенным поставщикам, в овощных магазинах периодически пропадали апельсины и бананы, но из-за этих маленьких неудобств «никто не хотел верить в приближающуюся войну»[180].

Основным источником новостей служили газеты и радио. В Берлине семьи из средних слоев почти без исключения имели дома радиоприемники[181] и слушание по радио речей Гитлера и партийных функционеров являлось сравнительно распространенным ритуалом как дома, так и на рабочем месте. Дома это делалось, конечно, абсолютно добровольно, взрослые таким образом следили за ситуацией в стране и новостями. Однако и тут были случаи «сопротивления»: «Мать сразу уходила на кухню и говорила, чтобы мы ее позвали, если „он“ скажет что-нибудь стоящее»[182].

Из воспринимавшихся берлинцами как абсолютно положительные событий следует назвать прежде всего Олимпийские игры 1936 г. Даже 10-летние дети были воодушевлены праздничным убранством города, особенно центральной улицы Унтер ден Линден (в следующий раз она получит такой же красивый наряд два года спустя, при визите Бенито Муссолини), целыми классами они отмечали победы германских атлетов, «были в восторге, что Германия завоевала больше всего золотых и серебряных медалей, хотя мы радовались всем победам, тех же французов, англичан или даже африканцев…»[183]. Несмотря на национал-патриотические призывы со страниц газет и радиоприемников берлинцы в целом восприняли Олимпийские игры как праздник спорта без особых границ и, хотя и восхищались триумфами своих спортсменов больше всего, но были рады и тому, что их город, принимая у себя людей со всех концов света, выглядит таким красивым и нарядным. Подростки, не имея возможности попасть на трибуны, поскольку билеты были для них недосягаемо дорогими, целыми компаниями отправлялись к Олимпийскому стадиону в районе Рулебен, чтобы быть ближе к центру событий и, может быть, увидеть кого-нибудь из политических или спортивных знаменитостей[184]. Впервые были использованы даже телеэкраны. В Берлине было три места, откуда люди могли следить за прямыми трансляциями соревнований[185].

Олимпийские игры были использованы властями в пропагандистских целях для показа степени «открытости» и миролюбия гитлеровской Германии и процветания населения при нацистском режиме. Их девиз гласил: «Молодежь всего мира, объединяйся в спорте и игре!» Поэтому в этот период даже поощрялось общение с иностранцами, разумеется, преимущественно в организованном виде различных встреч и обменов. Та же Вибке Брунс, материальное положение семьи которой позволяло принимать у себя гостей, вспоминает о дружбе с ровесниками-французами Катлин и Даниэлем, жившими у них дома несколько недель в рамках школьного обмена[186], но совершить ответную поездку девочка не успела…

Год спустя, в 1937 г., Берлин с помпой отпраздновал 700-летний юбилей со дня основания города. «Полных 10 дней продолжались многолюдные парады, карнавалы цветов, праздники улиц и блестящие шествия по празднично украшенной столице»[187]. Школьники с воодушевлением участвовали в заключительной церемонии на том же Олимпийском стадионе, которая была проведена вечером в духе искрящегося шоу с обилием световых и звуковых эффектов, уже неоднократно опробованных нацистами по другим поводам. Один из тогдашних юношей, опрошенных Херцбергом, встретил там свою будущую жену и до старости помнил о том, «что наше знакомство началось с потрясающего праздника и было таким всю жизнь»[188].

Столь же многолюдные торжества были устроены в столице и в 1939 г. в честь 50-летия фюрера. Гитлер в роли «фюрера нации» проехал по городу в центре роскошного кортежа с развевающимися знаменами на фоне маршевых ритмов и околдовывающей игры световых лучей[189]. Но здесь как моих респондентов, так и авторов воспоминаний странным образом подводит память. В доступных источниках личного характера не оказалось ни одного столь же подробного рассказа о праздновании юбилея фюрера, а опрашиваемые как один отрицали свое персональное участие в этом мероприятии. Из кого же тогда состояли толпы людей, горячо приветствовавшие любимого вождя? Во всяком случае, для семьи это событие прошло как бы стороной, если верить воспоминаниям, и было просто принято к сведению.

Но в элементах традиционных, семейных и религиозных праздников степень подлинной, а не показной эффективности вторжения национал-социализма в повседневность большинства, несмотря на все усилия режима, действительно следует признать минимальной. Так, все современники как один отрицают, что в семьях отмечались новые партийно-государственные праздники, хотя в то же время многие из них не без воодушевления ходили с семьей «просто посмотреть» на торжественные церемонии или участвовали в праздничных маршах вместе с классом или с сослуживцами, в этих же коллективах отмечали 1 Мая[190].

Между тем, праздники в нацистском государстве имели прежде всего «воспитательно-педагогическую» нагрузку, являлись одним из основных стимулов, с помощью которых народ должен был постоянно убеждаться в «правоте» поставленных целей и их значимости, а также инструментом обеспечения стабильности режима. В организованном или тем более искреннем воодушевлении народа должны были аккумулироваться надежды на новое, лучшее будущее. Новым «общественным» и расовым содержанием должны были наполниться и внутрисемейные, а теперь «формирующие народное сообщество» события, будь то свадьба, рождение ребенка или даже смерть.

В этой сфере национал-социализм вступал в конкуренцию прежде всего с церковью, сохранявшей в ритуалах повседневной жизни достаточно прочные позиции. Конфирмация для католиков, церковное венчание и погребение представлялись тогда большинству средних слоев, да и общества в целом обязательными этапами жизненного пути и национал-социалистам приходилось приспосабливаться к ментальным традициям в этом вопросе. Для начала они попытались бороться с конфирмацией и заместить ее аналогичными по социальному смыслу (причисление к миру взрослых) ритуалами приема в нацистские молодежные организации. Но несмотря на разработанность и нарочитую торжественность вступления в Гитлерюгенд и БДМ, они оставались официальными церемониями, никто не продолжал их дома, что иногда воспринималось детьми как равнодушие со стороны родителей[191]. Новые ритуалы свадеб, рождения ребенка, сочетавшие в себе языческую и национал-социалистическую символику, остались на уровне проб и рекомендаций, обязательных лишь для членов СС, хотя для регистрации брака с середины 30-х г.г. необходимо было представить как свидетельство об арийском происхождении (оно требовалось и при приеме на работу, и во многих других случаях), так и справку о медицинском освидетельствовании на предмет наследственных болезней[192], о чем молодую пару в обязательном порядке предупреждал чиновник государственного ведомства по регистрации браков. В его обязанности входило и напоминание молодым об их высоких обязанностях по отношению к рейху и германской нации.

Но в остальном все оставалось по-старому и счастливые невесты в длинных белых платьях со шлейфами и букетами в руках рядом с гордыми женихами в смокингах и фраках с белыми галстуками-бабочками, обязательными цветком в петлице, белым платком в кармане и белыми перчатками в окружении родственников продолжают улыбаться со страниц семейных альбомов. В соответствии со старыми традициями отмечались и помолвка, когда родители знакомились с родственниками избранника или избранницы своего сына или дочери, а также давали с обеих сторон согласие на брак, и девичники-мальчишники накануне свадьбы, после свадебной церемонии молодые этого круга могли отправиться в путешествие, иногда даже на подаренной родителями машине[193].

Лишь в одном случае респондентка вспомнила, что она видела накануне войны «новую свадьбу» в лесу, жених был в форме СС, невеста в белом простом платье с венком из цветов на голове, проводил эту церемонию какой-то эсэсовский чин, «но все они явно плохо знали, что им надо делать»[194]. На аналогичной свадьбе в числе поющих в хоре девушек присутствовала и Мелита Машманн: «На поляне стоял алтарь, на котором горел огонь. Две женщины в длинных белых одеждах несли чаши с хлебом и фруктами. […] Жених и невеста перед алтарем с гордо поднятыми головами обменивались цитатами из „Эдды“: „Ты, о прекраснейшая из женщин…“ Прекраснейшая из женщин была маленькой, толстой и имела устрашающе черные глаза. Для меня и моих подружек эта свадьба позже стала любимым поводом для смеха»[195].

Вопросы о праздновании в семье дня рождения фюрера 20 апреля, годовщины «пивного путча» 9 ноября, прихода Гитлера к власти 30 января вызывают или недоумение, или — чаще — улыбку. Многие лишь с усилием смогли вспомнить значение той или иной даты, у большинства они вызывали в памяти опять-таки комичные ситуации или элементы «сопротивления». Так, в дни государственных праздников каждому дому или квартире полагалось вывешивать нацистский флаг со свастикой. По домам ходили проверяющие из числа низовых функционеров НСДАП. Уже упоминавшаяся семья критически настроенного беспартийного судьи по гражданским делам района Шарлоттенбург этого не делала. Судья объявлялся дочерьми пребывающим в отъезде, мать тоже «уезжала» в этот день к родным и из совершеннолетних членов семьи предъявлялась 80-летняя бабушка, которая плохо слышала[196].

В другой семье, в которой ее глава тоже долго не был членом партии, дома имелся малюсенький флажок, который лишь чуть-чуть высовывался из окна рядом со свешивавшимися до нижнего этажа флагами соседей, отчего детям было стыдно за отца[197] — вот так и возникали семейные противоречия, конфликт поколений. Но можно ли полностью полагаться на подобные свидетельства? С одной стороны, ничто не говорит о том, что партийно-государственные ритуалы смогли завоевать подлинное признание в домашней, частной жизни. Но с другой стороны, в этом случае скорее всего проявляется и современная негативная оценка национал-социализма, память начинает действовать избирательно. В любом случае пассивность семьи с избытком восполнялась в школе[198], на рабочем месте, в средствах массовой информации, церемониалах общественных организаций, «исправлявших» досадный индивидуализм семейной жизни.

В семье главным праздником оставалось Рождество[199]. Оно отмечалось в полном соответствии с традициями, воспоминания о каких-то ограничениях в посещении церкви, изменениях в домашних ритуалах, внедрении нового солярного цикла и праздников солнцестояния и т. п. в интервью отсутствуют. Несмотря на отдельные попытки использовать «домашнюю» суть Рождества в своих интересах[200], национал-социализм, по-видимому, так и не отважился на серьезную интервенцию в этот сакральный праздник мира и семьи. Следует напомнить, что в использованных материалах нет воспоминаний семей активных функционеров НСДАП, среди которых, возможно, дело обстояло по-другому. На Рождество обычно собирались родственники, навещали старшее поколение, особенно старались создать у детей праздничное настроение.

А дети ждали не только лакомств и каникул. Конечно же, на Рождество, как и в день рождения, им дарили подарки, прежде всего новые игрушки. Так было всегда и дети радовались в ожидании новых плюшевых друзей, солдатиков, кукол, машинок и многого другого, что так ценно для малышей, что составляет их особый мир, отличный от мира взрослых. Тем более, что в 30-е годы игрушки были довольно редким, дорогим и таким желанным подарком — каково же было разочарование, когда любимая бабушка, приехав навестить внучку на Рождество, вместо куклы преподнесла ей платье с кружевами, тут же спрятанное матерью до «особых случаев»[201]. Но для подростков все обстояло по-другому. На Рождество 1937 г. мать исполнила «совершенно особенное желание» 16-летней Лизы Штиммельмаер: подарила ей туфли на высоком каблуке, самые дорогие в соседней обувной лавке. Девушка была совершенно счастлива![202]

Уже в раннем возрасте детские игры и игрушки оказывают на ребенка развивающее и воспитательное воздействие, формируя его пристрастия и черты характера, волшебным образом вводя во взрослый мир. Поэтому следует ожидать, что национал-социализм не мог оставить без внимания и эту сферу влияния на человеческую личность, должен был попытаться направить социализацию ребенка в необходимом для государства направлении. В каждой игрушке «заложена прежде всего большая ответственность и одновременно большая задача», «игрушка — это средство воспитания», писали нацистские педагоги[203]. И в соответствии с этим выдавали родителям рекомендации по подбору игрушек, среди которых можно выделить несколько основных приоритетов:

— усилить функцию полового разделения игрушек; девочкам предлагалось дарить кукол, коляски, игрушечные стиральные и швейные машинки, утюжки, кукольную одежду, домики, наборы для шитья и вязания и т. п.; мальчики же с детства должны были играть в войну с солдатиками, танками, пистолетами, барабанами, пушками, крепостями, железными дорогами; общими игрушками могли быть мячи, кольцеброс, куклы для кукольного театра, мягкие игрушки (для мальчиков — в ограниченном количестве);

— следовало покупать игрушки недорогие, из натуральных материалов: дерева, железа, тканей, природного цвета, не стремиться приобрести последние «новинки техники», но ориентироваться на вид старых самодельных игрушек, которые являются образцом «народного искусства и имеют поэтому магическую силу народной души», вообще следовало искать, всемерно беречь сохранившиеся старые игрушки и передавать их детям, приучая их к бережливости и осторожному обращению с ними;

— игрушки должны быть простыми и естественными, копировать мир крестьянского двора, животных, определенных областей городской жизни (полицейские и пожарные машины — уменьшенные копии настоящих и т. п.), а не придуманными, уводящими ребенка в опасный мир «бесплодных фантазий», предназначенными «для витрины, а не для ребенка» — к ним относятся, например, «слишком худые, болезненного вида куклы без жизненной силы, фигурки со сладенькими кукольными личиками, ангелочки всех видов в белых лакированных платьицах, детишки с цветочками в руках, гномики с фонариками и др.»;

— наибольшую ценность представляют игрушки, сделанные своими руками, лучше вместе со взрослыми, например, зимой, которая является «временем мастерить игрушки», из подручных материалов. В пример приводится модель танка, которую мальчик склеил из бумаги в летнем лагере Гитлерюгенд, а заботливый отец скопировал зимой уже из дерева, снабдил мотором и теперь оба счастливы, запуская танк на полу в детской[204].

Итак, нацисты требовали «правду в материале, честность в исполнении и ясность в формах — и эта позиция должна прослеживаться везде, будь то строительство государственной общности или партии, жилья для семьи и вплоть до изготовления игрушек для ребенка»[205]. Все тот же тотальный контроль и унификация, соответствие задачам тоталитарной идеологии и учения «крови и почвы»… Кстати, задачу изготовления игрушек для детских садов, не доверяя взрослым производителям, авторы этих рекомендаций предлагают переложить на Гитлерюгенд, которому вполне по силам заняться этим на специальных занятиях по труду или в летних лагерях.

Следовали ли этим советам берлинские бюргерские семьи, которым было вполне по силам купить хотя бы на Рождество своему ребенку дорогую игрушку? И да, и нет. Здесь следует учитывать, что заботы нацистских педагогов органично накладывались как на особенности детской психологии, так и на традиции, существовавшие в германском, особенно прусском обществе, где делом чести сыновей в дворянско-буржуазной семье рубежа веков становилась служба в армии или продвижение по чиновничьей лестнице. Превосходно изготовленные оловянные солдатики, пушки, знамена и барабаны являлись мечтой любого мальчишки, учившегося в игре командовать и подчиняться, а для девочки все равно не было иной жизни, чем путь ее матери с коляской, платьицами, игрушечным кофейным сервизом и утюжком[206]. Немецкие модели железных дорог являлись образцом для производителей всего мира, с каким удовольствием их собирали и запускали даже взрослые! Из-за недостатка денег отец вполне мог в свободное время смастерить и сам из дерева «железные дороги для детей, кукольные домики для девочек»[207]. По материалам воспоминаний и интервью все эти традиционные игрушки и были самыми распространенными в 30-е гг., можно отметить лишь повышенный интерес мальчиков не просто к военным игрушкам, но к «новинкам военной техники»: «Со знанием дела мальчики говорят о типах самолетов, о механизме маленького автомата и о весе „настоящего танка“. […] Эти дети живут в мире борьбы и сражений и испытывают от этого радость, настоящую радость»[208].

Полученная в подарок игрушечная машина с мотором, горящими фарами и клаксоном заставила замереть сердце не только у маленького счастливца, но и у его друзей, и осталась в памяти со всеми деталями на всю жизнь[209]. Как совершенно естественное дело воспринимали респонденты вопрос о том, были ли в семье у мальчиков военные игрушки — конечно, были; а девочки любили играть в куклы, учились шить для них, часто действительно вместе с матерью, мечтали о кукольной мебели. «Я как девочка, конечно, имела кукольную коляску. Моим кукольным детям я все связала и сшила сама и гордо вывозила их гулять в Бельвью-парк»[210]. Братья не подпускали сестер к своим игрушечным армиям, те в ответ бежали жаловаться матери или вступали в драку, если мальчик брал любимую куклу[211].

Но в целом игрушек было мало, их действительно берегли и за порчу родители могли строго наказать ребенка. Соня Шмидт обладала настоящим сокровищем по тем временам — лакированной кукольной коляской. Старая женщина вспоминает, как в белых носочках и накрахмаленном платьице она вышла теплым сентябрьским днем 1941 г. погулять на улицу, чтобы вернуться через несколько часов в песке и грязи после игр в войну с соседскими мальчишками. Коляску они для сохранности подняли на дерево и привязали наверху. Отец снял поцарапанную коляску и «отвесил мне одну из немногих пощечин, которые я получила от него за всю жизнь»[212].

Недостаток игрушек дети возмещали играми и времяпровождением в компании друзей. И здесь не было предела фантазии. В основном, любили подвижные игры как летом, так и зимой, когда в ход шли санки, коньки[213] и во время совместных прогулок с родителями по воскресеньям — лыжи. Посещение катка, которых было несколько в каждом районе, стоило дешево, а для старших в прокате были стульчики на полозьях и, конечно, продавались неизменные сосиски и глинтвейн[214].

В анкете Рихарда Байтля (1935 г.) содержится 34 вопроса, посвященных видам, описанию, правилам, речевкам детских игр. Приведены даже чертежи «классиков». Наиболее распространены среди младших детей были классические «неполитические» игры: прятки («кошки-мышки»), «салки», «классики», «разбойники и жандарм», простые игры с песком, мячом и обручем[215]. Более старшие (10–14 лет) чаще всего упоминают игры «в войну», индейцев, знакомы они и с событиями по истории Германии, играют в «кайзеровских солдат», с удовольствием берут в плен французов, представляя себя Бисмарком[216]. Из любимых спортивных игр мальчики отмечают бег наперегонки и бокс, а также различные «игры на местности» (Geländespiele), видимо, знакомые по «службе» в Гитлерюгенд, девочки любили игры с мячом и прыгание через веревочку.

Признаки социализации и этой сферы в период национал-социализма не замедлили себя проявить, в основном, в виде внимания к «народным» играм, в сценариях местных праздников улиц и районов Берлина и молодежных фестивалей. Очень поощрялись нацистами различные имитации древнегерманских и рыцарских турниров и празднеств, принять в них участие агитировались семьи, с этой целью мобилизовывались целые классы[217]. Обращают на себя внимание отдельные случаи ранней милитаризации игр и представлений: так, в одной из школ был поставлен уже в мае 1934 г. спектакль для школьников и родителей «Борьба Касперля [аналог русского Петрушки — Т.Т.] за противовоздушную оборону, против самолетов и бомб»[218]!

Рацион питания семей среднего сословия в Берлине в довоенное время постепенно приблизился к докризисным стандартам, но в целом изменился мало, оставаясь зависимым не только от материальных возможностей, но и от обычаев, доставшихся в наследство от прошлого. Религиозные традиции в меню соблюдались редко, но тем не менее «по пятницам, разумеется, на обед была рыба, а в четверг обычно ели шпинат. Жаркое, если не по особым поводам, на столе появлялось только по воскресеньям, поэтому и называлось воскресное жаркое. В субботу ели что-то быстро приготовленное, а в понедельник, конечно, остатки от воскресного обеда, обычно запеченные в форме в духовом шкафу. На десерт по воскресеньям было „фламмери“ [пудинг — Т.Т.] и к нему подавался компот из крыжовника или ревеня. Это все было в обычае, и он действовал как для высших, так и для низших»[219].

Правомочность этого насыщенного бытовыми подробностями рассказа для других семей можно подтвердить документально. В помощь домохозяйкам различные издания приводили на своих страницах примерное меню обеда на неделю, отражавшее в высокопарном названии «Меню рейха» как специфику культуры потребления (1937 г. — мясо и рыба на ежедневном столе отсутствуют), так и призывы к экономии, представления о разнообразном недорогом питании:

«Понедельник: суп из остатков продуктов после воскресенья, десерт из овсяных хлопьев.

Вторник: капустные рулетики с рыбой, картофель.

Среда: молочный суп, цветная капуста с жареным картофелем.

Четверг: Гороховый суп, тушеное сердце с картофелем и салатом.

Пятница: Кислая капуста с рыбой, шоколадный десерт

Суббота: запеченный картофель с творожным пудингом.

Воскресенье: Суп из бычьих хвостов, мясные тефтели с картофелем и овощами, кофейный крем»[220].

Конечно, строгие прусско-протестантские традиции соблюдались далеко не всеми. Семья владельца одной из многочисленных берлинских пекарен, например, из-за недостатка времени обедала на неделе в основном густой похлебкой, все ингредиенты которой «закладывались в большую кастрюлю и ставились около 9 часов утра в печь, где они могли спокойно вариться без присмотра. Мастера, мастерицы и помощники, позже продавщицы и разносчики садились около полудня прямо в пекарне за обед. Последними, после школы, обедали мы, дети, вместе с домашней прислугой на кухне в нашей квартире. При этом обычно бывало очень весело»[221].

Однако вторжение идеологии национал-социализма в сферу повседневности не обошло стороной даже семейный рацион. К числу общенациональных акций принадлежала «воскресная похлебка» (Eintopfsonntag). В одно из воскресений каждого месяца немцам полагалось обедать вместо традиционного жаркого вегетарианской похлебкой, а сэкономленные на дорогом мясе деньги опускать в специальную копилку как подтверждение общенациональной бережливости. Говоря об этом, многие очевидцы концентрируются на комичных ситуациях, особенно ярко запечатлевшихся в сознании детей. Немецкие домохозяйки выполняли это требование, ворча, что «экономный суп» — это еще не так плохо, но зачем же отдавать деньги?[222] В другой семье мать готовила в этот день куриное фрикассе, доваривая мясо до состояния пюре, чтобы партийный функционер, ходивший по домам и собиравший деньги, не увидел кусочков мяса[223]. В малообеспеченных семьях с иронией отмечали, что у них и так мясо было по праздникам и никаких денег, естественно, не сдавали. С наибольшей изобретательностью из положения выходила одна из хозяек, которая брала у непрошенного гостя металлическую копилку, выходила в другую комнату и там встряхивала ее, имитируя звон опускаемых монет[224]. А народная молва предлагала следующий рецепт похлебки: «Немножко мозгов, очень много лапши и долго варить под коричневым соусом»[225].

Можно констатировать, что результатом и этой акции вторжения национал-социализма в семейную повседневность была внешняя адаптация семьи при неприятии самой сути, пропагандистско-идеологической направленности спускавшейся сверху государственной инициативы.

Что касается форм семейного досуга и способов проведения свободного времени, то они были чрезвычайно разнообразны и варьировались, исходя из материальных возможностей семьи, уровня ее духовных запросов и внутрисемейных отношений. Чем младше были дети, тем больше времени они проводили в семье, и родители старались разнообразить для них отдых и досуг. Как уже отмечалось выше, несмотря на усилия национал-социалистов по огосударствлению этой сферы частной жизни, их эффективность не стоит преувеличивать, все же семье оставалось достаточно времени и возможностей провести свободное время по своему усмотрению.

Берлинские семьи из средних слоев вели в 30-е г.г. достаточно активную культурную жизнь, в которую входили как посещения оперы, филармонии и театров, так и самое распространенное массовое удовольствие — семейный поход в кино. Здесь жители могли в полной мере пользоваться всеми преимуществами жизни в большом городе. Буржуазия оставалась верна традиционным ценностям немецкой культуры. Но, если обратиться к данным статистики, то результаты будут довольно интересными, пик зрительского интереса явно пришелся на 20-е гг.: Берлинскую оперу больше всего людей (512 701 чел.) посетили в 1929 г., затем следует неуклонный спад вплоть до 411,6 тыс. в 1935 г., но в 1936 г. количество зрителей резко возрастает до 600 тыс. чел. и вплоть до 1939 г. остается на этой отметке (кстати, в опере давались и концерты, и даже были танцевальные вечера). Что касается театров, то их число и соответственно цифры зрительских посещений неуклонно снижаются с 1925 г. (51 театр, 46 тыс. зрителей) до 1938 г. (26 театров, 29,7 тыс. зрителей). Городские кабаре и варьете вообще переживают катастрофу с началом экономического кризиса: их число сокращается со 107 в 1928 г. до 8 в 1929, а в 1938 г. на весь Берлин остается только 4 подобных заведения![226] Возрастает только количество кинотеатров, в основном за счет временных летних площадок. Причиной этих тенденций надо считать как политику нацистов в сфере культуры, «ариизацию», обеднение и унификацию репертуара, так и экономические потрясения, и, видимо, все же нехватку свободного времени.

Необходимо указать, что посещение оперы или театра являлось большим праздником и происходило не так часто, билеты стоили дорого. Родители могли подарить сыну билет на его день рождения или отправиться в оперу сами в честь какого-либо семейного события[227], если неработающий юноша хотел пригласить в театр свою подругу, то он экономил карманные деньги, просить что-либо сверх выдаваемого отцом было не принято[228]. Родители старших школьников, следившие за развитием своих детей, посещали постановки по произведением немецких классиков, прежде всего Гете и Шиллера[229]. Те, чьи запросы были не так высоки, с большим удовольствием ходили в оперетту, слушали «музыку, веселую музыку, что-нибудь живое»[230]. Следует отметить, что в процессе интервью пожилые люди вспоминали об ощущении настоящего праздника от подобных форм досуга, часто пытались напеть какие-то мелодии или несколько слов из арии, оперетты, продекламировать монолог из классического спектакля. Ни одной премьеры нацистских режиссеров с идеологической нагрузкой берлинцы, по их словам, не посещали или, во всяком случае, не запомнили.

Заблуждением было бы полагать вслед за поверхностными клише, что Берлин находился в изоляции от мировой культуры в период национал-социализма, даже осуждаемые нацистами модернистские веяния находили в нем отклик. Переводились с высоким тиражом и находили своего читателя новинки американской литературы, прежде всего произведения Э. Хемингуэя, В. Фолкнера, Дж. Голсуорси, М. Митчелл, вплоть до начала войны не было запрещено прослушивание иностранных радиостанций, чем пользовались многие берлинцы, молодежь посещала гастрольные представления всемирно известного клоуна и варьетиста Чарли Ривеля в варьете «Скала», жонглеров братьев Растелли и т. п.[231]. Можно предположить, что в сфере культуры и тем более в столичной культурной жизни национал-социализм намеренно оставлял свободные ниши, действовал достаточно осторожно. С одной стороны, в глазах мировой общественности это должно было смягчить впечатление от всеобщей унификации и диктаторской сущности власти. С другой стороны режим, претендующий на столь полную мобилизацию общества, должен был выказывать уважение к национально-культурным традициям и ориентирам общественной и частной жизни, иначе он рисковал лояльностью граждан.

Доступным развлечением для семьи было кино[232], в основном смотрели киноленты мелодраматического, развлекательного или приключенческого характера. Собственно говоря, жанр кинофильма особой роли даже не играл, интересен был и сам процесс посещения кинотеатра, не обязательно стационарного, это мог быть и кинопоказ в парке на летней эстраде. Мальчишки и здесь находили возможности устраивать себе более частые развлечения, чем это позволяли их скромные личные средства. «Все, что касалось кино и киносъемок, вызывало у нас живой интерес. Некоторые важные премьеры мы смотрели через забор. На наших велосипедах мы доезжали до „кинотеатра“, прислоняли их к фонарным столбам и вставали ногами на седло. Замечательное место с прекрасным видом! […] В маленьких кинотеатрах место в первых рядах стоило 60 пфеннингов. Но ведь их надо было еще иметь!»[233]

Когда в планы главы семьи, обычно единолично определявшего вид семейного досуга на ближайшие выходные, входило посещение кинотеатра, то семья отправлялась туда в полном составе. Идеологически заостренных лент («Еврей Зюсс», «Вечный жид» и т. п.) респонденты опять-таки «не запомнили», нет впечатлений от них и в опубликованных воспоминаниях. Однако один из опрошенных рассказал, что, когда на экраны вышел фильм Лени Рифеншталь «Триумф воли» о партийном съезде НСДАП в Нюрнберге, то отец сам предложил его для традиционного воскресного посещения кино. Фильм произвел большое впечатление, но больше не идеологическим содержанием, а масштабами отснятого материала и эффектами. На обратной дороге семья даже спорила, сколько тысяч человек участвовали в съемках[234]. Чаще всего в интервью упоминались безымянные «голливудские ленты» и фильм «Унесенные ветром» с Вивьен Ли и Кларком Гейблом в главных ролях (1939 г.).

Из других форм проведения досуга вне дома у молодых берлинцев особой популярностью пользовались танцевальные вечера, для среднего слоя — в респектабельных клубах («Грюн-гольд-клуб», «Блау-вайсс-клуб», «Рот-вайсс-рот танцклуб» и т. п.[235]), специальных залах и даже в филармонии[236], которые охотно посещались еще с 20-х гг., не было исключением и время кризиса. Там было можно за небольшие деньги весело провести время, познакомиться с девушкой, да и умение красиво танцевать в обществе ценилось высоко. Танцы как любимое занятие молодой семьи или влюбленных упоминаются большинством в опросе Херцберга. Их организовывали не только клубы, но и спортивные общества, трудовые коллективы для своих членов, культура праздника для сотрудников (Betriebsfest) в Германии была весьма развита[237]. На него обязательно приглашались мужья и жены и все проходило без особой программы, «по-семейному». И здесь берлинцы не остались в стороне от мировой моды. Классические вальсы и фокстроты сменяли уанстеп и даже свинг, который в 1936 г. был запрещен нацистами как свидетельство разложения неарийцев[238].

Молодые берлинцы много занимались спортом, причем спортивные союзы тогда носили кастовый характер, членами клуба обычно были представители одного социального слоя, все были хорошо знакомы между собой. Все спортивные общества с середины 30-х гг. были объединены в Германский национал-социалистический спортивный союз, получили новые «арийские» задачи и освободились от членов-евреев, но это не отразилось на их популярности, для молодых мужчин, как женатых, так и холостых, это были своего рода традиционные клубы для времяпровождения в кругу друзей, альтернативы пивным для тех, кто вел здоровый образ жизни[239].

Мальчики много ездили на велосипедах, которые старалась приобрести каждая более менее благополучная семья для своего ребенка, ведь на нем он ездил и в школу, которая могла быть расположена довольно далеко от дома. Подобные прогулки были своего рода путешествиями, «целей для этого было в городе предостаточно, но одна из них все время притягивала нас магически снова и снова: Анхальтер Банхоф. Со своими 36 путями он был главным узлом связи столицы с европейскими метрополиями»[240]. Особенно волновал мальчишек Восточный экспресс, даже названия далеких городов будили воображение. Столь же привлекательной целью был и аэропорт Темпельхоф.

Девочкам, которых воспитывали строже и больше следили за ними, запомнились пешие прогулки с родителями и выезды за город в выходные. Семейные разговоры при этом почти никогда не касались современных политических событий, изредка родители рассказывали о прошлом, о своем детстве в канун Первой мировой войны. Этот вид времяпровождения был особенно любим берлинцами и из-за своей дешевизны — максимум, чем пользовалось большинство, это общественным транспортом, и из-за представлений о пользе долгих пеших прогулок на свежем воздухе. Хотя некоторые семьи для выездов на природу нанимали карету или даже пользовались собственной машиной. Во время одной из таких прогулок в начале августа 1934 г. отец Вибке Брунс выглядел подавленным, так как накануне умер рейхспрезидент фельдмаршал Гинденбург, перед которым он, бывший офицер, преклонялся. Но он не проронил при дочери об этом ни слова, саму же восьмилетнюю Вибке тогда гораздо больше интересовали засахаренные орешки, стоившие всего 10 пфеннингов[241].

Женщин на таких прогулках часто действительно волновали иные проблемы, чем мужчин. «Моя мама шла с нами только тогда, когда отец обещал нам мороженое и конфеты. […] Осенью мы ходили в Кенигсхайде за грибами. Мама ворчала, когда мы возвращались с полными корзинами, потому что она должна была это переработать»[242]. Целью прогулки могли быть какая-то достопримечательность, но чаще — кафе или летний ресторан, где с одной стороны стояли столики со скатертями и сновали официанты, а с другой — столы без скатертей, чашки, кипяток и висела надпись «Здесь семьи могут сами сделать кофе!», так что любой мог провести свой досуг в соответствии со средствами[243]. Любимым удовольствием было также купание. Следует подчеркнуть, что все общественные места в Берлине, к которым принадлежали и оборудованные пляжи, были насыщены нацистской символикой, флаги со свастикой полоскались над головами отдыхающих. В этом отношении Берлин приблизительно до 1937 г. представлял скорее исключение, потому что многочисленные фотографии курортов Балтики и Северного моря вовсе не свидетельствуют о таком «дизайне», что отмечают и сами берлинцы в воспоминаниях[244].

Довольно часто в 30-е гг. бюргерские семьи принимали у себя гостей, делали визиты сами и посещали родственников, если они проживали в Берлине. Как только за столом начинались «серьезные разговоры», даже необязательно на политические темы, детей отсылали вон из комнаты[245], при визитах вообще редко брали их с собой. Мир детей и мир взрослых был разделен достаточно строго и детям считалось недопустимым вмешиваться в разговоры и дела старших.

Светлым временем для всей семьи были школьные летние каникулы, во время которых семья старалась выехать из города на дачу, к родственникам, на курорт, в туристические поездки. В этом отношении середина 30-х гг. однозначно привнесла в повседневность больше возможностей для проведения отдыха. В воспоминаниях и интервью берлинцев из средних слоев нередко встречаются упоминания о приобретении в этот период моторной лодки[246], мотоцикла[247] или даже автомобиля[248], что становилось целым событием в семейной жизни и запечатлено на семейных фотографиях. Все это воспринималось как неоспоримое свидетельство существенного улучшения жизненных условий в 30-е гг. Состоятельные семьи из верхов среднего слоя могли даже позволить себе нанять шофера.

Статистические сведения о личных автомобилях и мотоциклах в столице подтверждают высказывания мемуаристов. Можно предположить, что Берлин как столица по этим показателям должен был опережать средние цифры по стране. В 1930 г. в городе было чуть меньше 62,5 тыс. автомобилей, т. е. приблизительно 1 автомобиль на 64 человека, и это число медленно росло до 1937 г… Три года, вплоть до 1940 г., продолжался бурный рост и количество автомобилей — 125 тыс. — вдвое превысило уровень 1920 г., в расчете на 1 автомобиль — 35 человек[249].. Количество мотоциклов равномерно росло с 1930 г. до 1940 г., но в 1940 г. оно падает почти до нуля! Война вносит свои коррективы — почти та же картина и с автомобилями — и в воспоминаниях нередки упоминания о реквизиции средств передвижения на нужды фронта.

Но пока что счастливая семья осваивала новое средство передвижения. «Это был „Ситроен“ 1937 года, темносиний. Лак блестел и переливался как роскошный шелк. […] Когда мотор заводился, это звучало лучшей музыкой в наших ушах»[250]. Не беда, что автомобиль уже имел хозяина, хотя… Случайно мой отец услышал о еврейской семье, которая должна была продать свою машину. Должна была[251]. Мой отец связался с ними. […] Я упала с облаков на землю, когда мои родители из-за этой машины, которая еще не была нашей, буквально вцепились друг другу в волосы. Моя мать кричала: «Мы не можем этого сделать! Мы не можем забрать у них еще и автомобиль!» А мой отец кричал в ответ: «Еще как можем! Мы не забираем у них ничего, мы покупаем у них! Цена хорошая и им срочно нужны деньги!»[252] Финал этих пререканий предсказуем: зимой 1938 г. семья Розмари приобрела свою темносинюю мечту: «Это трудное время обернулось для нас хорошей жизнью. Теперь мы могли путешествовать и зимой, а летом мне разрешали брать с собой подружек. Что за счастье! Я лопалась от гордости, когда наша великолепная машина стояла перед дверью»[253]. К этим бесхитростным детским впечатлениям трудно что-то добавить, можно только предположить, что подобные чувства могли испытывать и взрослые после недолгих сомнений и даже угрызений совести… Другие семьи, также приобретшие в конце 30-х гг. подержанные автомобили, не оставили столь подробных сведений об их происхождении, остается только гадать, сколько из них тоже принадлежали раньше евреям. Новые владельцы с удовольствием ездили на машинах за город[254], к родителям[255] и в отпуск и позже упоминаний о внутрисемейных конфликтах, связанных с «происхождением» семейного авто, в воспоминаниях нет. Преимущества выгодного приобретения, видимо, не оставляли для них места.

Но о новых возможностях для проведения отпуска позаботилось и государство. О немногих моментах жизни при нацизме, в том числе семейного досуга люди вспоминают с большими положительными эмоциями, чем о деятельности организации «Сила через радость» («Kraft durch Freude»), специально созданной в ноябре 1933 г. в ряду социально-политических инноваций национал-социализма для организации недорогого досуга граждан рейха[256]. Ее кратковременные и даже многодневные поездки (самый дорогой двухнедельный круиз по Средиземному морю стоил 190 марок, это чуть превышало среднемесячную зарплату рабочего) были доступны почти каждой семье, но в наибольшей степени такой вид отдыха соответствовал стереотипам именно среднего сословия, которое раньше мечтало об образе жизни богачей, но не могло себе этого позволить. И оно воспользовалось инициативой государства в полной мере, что внесло приятные перемены в повседневную жизнь семьи. «За недельный круиз в Норвегию мы заплатили 54 марки. Шесть раз на дню нас обслуживали официанты в униформе, а за обедом было несколько перемен блюд. И никакой политики, только музыка, танцы, новые фильмы и лекции»[257]. Респонденты также вспоминали о том, что семья отдыхала по линии «Силы через радость», правда, внутри Германии, но и у них остались об этом самые лучшие воспоминания, подтверждающие в том числе отсутствие идеологического воздействия на участников поездок, что идет вразрез с утверждениями ряда исследователей[258].

Среди «домашних» способов проведения свободного времени упоминаются слушание радио[259] и чтение, нередкими были и совместные занятия с детьми: кукольные постановки, игры, поделки, приносившие взаимную радость как родителям, так и детям. Что касается радиопрограмм, то радио служило как источником развлечения, особенно музыкальные передачи, так и новостей. Его сравнительно редко упоминают как способ проведения досуга, для этого у берлинцев были другие, более привлекательные возможности вне дома, в основном, оно звучало как фон. Каких-либо специальных радиопрограмм, в том числе детских или для домохозяек, берлинцы не слушали, немногие исключения в воспоминаниях сделаны для театральных постановок. Интересна структура радиовещания в предвоенном 1938/39 г., которая опровергает еще одно расхожее клише о полной иделогизации всех сторон культурной жизни и средств массовой информации в Третьем Рейхе. Легкая музыка занимала 64 % эфирного времени и была абсолютным лидером, от трех до семи процентов отводилось на классическую музыку, театральные постановки, спорт, политику (!), детское вещание, новости занимали 10,4 %[260]. Большой популярностью у людей пользовалась воскресная программа «Концерт по заявкам», в которой можно было поздравить родных и друзей, заказав для них какую-нибудь мелодию.

Определенную часть досуга занимало и чтение, тематика которого, конечно, тоже варьировалась в зависимости от уровня культуры и вкусов людей. В этой области опять-таки необходимо различать настойчивые предложения национал-социализма и то, что в действительности читало население, поскольку, если обратиться к названиям нацистской литературы, заполонившей прилавки, впечатление будет удручающе однобоким. Но слишком мало исторического времени имел в своем распоряжении режим, чтобы подчинить себе пристастия людей и в этой сфере. К счастью, картина, представленная, например, Эрикой Манн, весьма эмоционально и талантливо описывающей терзания немецкой матери, перебирающей в комнате спящего сына-подростка книги, которые она сама же ему покупала, «потому что что же еще он должен читать»[261], по материалам других источников, воспоминаниям и интервью не подтверждается. В списке наиболее распространенных названий национал-социалистических книг для девочек, составленном мною по указателям того времени для школ и педагогическим журналам[262], опрошенные женщины не смогли узнать ни одного названия, с трудом все же вспоминая, что что-то подобное им читала вслух руководительница группы БДМ на занятиях или задавали на дом в школе. Из нацистской литературы дома чаще всего была только «Моя борьба» Гитлера, для семейного чтения в любом случае не использовавшаяся.

Чтение принадлежало к любимым видам досуга, но в основном люди предпочитали проводить свое свободное время вместе с семьей или друзьями на природе, в кино, в занятиях спортом. Малышам на ночь мать читала сказки или небольшие истории с добрым концом, подраставшим детям книги охотно дарили на день рождения[263], но тогда это уже была преимущественно классика мировой литературы для подростков, романы Жюля Верна, Фенимора Купера, «Жизнь животных» Брэма и т. п. Взрослые любили читать Джека Лондона, исторические романы[264], фантастику[265], «истории про зверей»[266], наиболее взыскательные читали и перечитывали классику немецкой литературы и следили за новинками в мире[267].

Упоминание женщинами в интервью серий романов, печатавшихся в журналах, заставило обратиться и к ним, чтобы ознакомиться с их содержанием. В женских журналах нацистского периода поражает обилие ревомендаций и советов на все случаи жизни: и по вопросам ведения хозяйства, экономии всего и вся и бережливости, и по семейной жизни и воспитанию детей, и по женским рукоделиям, и по правильной организации отдыха, и по медицине и т. д. и т. п. Создается впечатление, что в проникнутых дидактикой периодических изданиях нацисты стремились взять реванш за фиаско в реальной эффективности стандартизации домашней жизни и обстановки и создать своего рода образ идеальной женщины-матери-хозяйки, дома и семьи.

Выходивший с 1886 г. ежеквартальный «Листок домохозяйки» (Das Blatt der Hausfrau) в одном только номере за 1939 г. (тираж свыше 470 тыс. экз.) предлагал своим читательницам на мелованных листах большого формата вместе с рекламой, кулинарными рецептами и выкройками статьи под названиями «В новом жизненном пространстве» о великих деяниях фюрера, «Молодежь на Штарнбергском озере» — иллюстрированный пафосными фотографиями репортаж о летнем лагере старшей школы для мальчиков в городке Фельдафинг, «Сила и мужество» о воспитательной деятельности БДМ и его организации для старших девушек «Вера и красота», «Орденсбург Зонтхофен» об элитной национал-социалистической школе, «В начале брака» о целях и задачах «арийского» супружества, «Дорогая Гретцль!» — двухстраничный панегирик материнству в виде письма многодетной матери с соответствующими фотографиями спящих братцев и улыбающихся сестричек, «Новые законы о браке» — подробное разъяснение нового законодательства, его целей и задач, «Картины с расовым смыслом» — прекрасного качества репродукции картин и фотографий соответствующего содержания с комментариями расовополитического отдела НСДАП, предназначенных для оформления дома, и…

Заканчивался журнал небольшим морализирующим опусом некоего д-ра Роте «Женщине для размышления» и «Четырнадцатью правилами, чтобы погубить ребенка» Хедвиг Либе[268], кроссвордом и отрывком из любовного романа тоже в национал-социалистическом духе[269]. Одного ознакомления с этим материалом хватило, чтобы представить лавину воспитательной информации, обрушивавшейся на головы немецких женщин и девушек, а ведь были еще и специальные журналы «Германского женского фронта» под редакции его «фюрера» Лидии Готтчевски (1933 г.) с бесконечными статьями о «воспитании народной общности в семье», «современном воспитании полов», «подлинном материнстве», «семье и немецкой жизненной силе» и даже «материнском языке в повседневной жизни»[270], «Германская женщина-борец», озабоченная среди «ценностей германского брака» «правильным сексуальным воспитаним юношества, состоящим исключительно в полном воздержании до свадьбы во имя священных целей народа и расы»[271] и другие, вплоть до локальных, с удручающим единообразием как содержания, так и оформления. Мир женщины-домохозяйки был представлен в нацистских публикациях как своего рода микрокосм, в котором она может править и обставлять его по своему усмотрению, хотя в реальности это далеко не всегда было осуществимо.

Конечно, если обратиться к журналам мод и легкого чтения («Ди Даме», «Ди юнге Даме», «Моденшау» и т. п.), то там идеологизированных материалов будет меньше, но даже среди репортажей 1938 г. (!) о «Вене — городе моды» и отрывков из любовных романов и детективов можно увидеть рассказ о строительстве очередного автобана или о праздничном вечере в семье министра иностранных дел Риббентропа, а летом 1939 г. «Ди Даме» печатает специальный «итальянский» выпуск, посвященный Муссолини[272]. И по воспоминаниям дочерей, их матери имели дома и читали эти «женские» журналы, пропагандировавшие среди всего прочего и образцы новой германской моды, отличавшиеся обилием фольклорных элементов. Газеты также имели специальные разделы «Женщина и ее мир», «Слово предоставляется женщине» и т. п.[273]. Успехом пользовались и рекомендации по гигиене и воспитании маленьких детей, в частности, уже упоминавшаяся книга Иоганны Харер «Германская мать и ее первый ребенок», которая часто имелась дома.

Посещали юные хозяйки, особенно готовящиеся стать матерью, и «школы матерей»[274] «имперской материнской службы» (Reichsmütterdienst), где 1–2 раза в неделю (всего 12 занятий) их на самом современном оборудовании — холодильный шкаф, электроплита — учили готовить для детей, ухаживать за ними, шить детскую одежду, мастерить игрушки и кукол, опять-таки в ореоле священных задач германской матери в области расовой гигиены, наследственного здоровья, экономного ведения хозяйства и воспитания из детей стойких к боли и смерти героев, готовых к беспрекословному выполнению приказа[275].

Если сравнить содержание «женского» приложения к главной газете Третьего Рейха «Фелькишер беобахтер», выходившего почти еженедельно в 1939 г. и чуть реже в 1933 г. под названием «Германская женщина», то можно заметить интересную эволюцию: если в 1933 г. главными темами выпусков ялялись облик арийской женщины, материнство и деятельность нацистских женских организаций, то в 1939 г. центр тяжести ощутимо смещается в сторону репортажей о женщине на работе, женских профессиях, а также экономии и бережливости в домашнем хозяйстве, целая серия статей посвящена подробному рассмотрению нового законодательства о браке и разводах (в силе с июля 1938 г.), а предлагаемый читательницам любовный роман повествует о супружеской измене! С началом войны «Ди дойче фрау» окончательно теряет интерес к материнству и дому и переключается на помощь фронту, психологическую поддержку мужчин и участие женщин и подростков в противовоздушной обороне городов[276].

В заключение стоит упомянуть еще одно «хобби» периода национал-социализма, повсеместному внедрению которого активно содействовало государство: воссоздание истории своей семьи, оформление семейных родословных и архивов[277]. Это распространенное и на первый взгляд неполитическое занятие было поставлено нацистами на прочную законодательную базу. «Свидетельство об арийском происхождении»[278] стало в 30-е гг. абсолютно необходимым документом и при приеме на работу, и для сохранения своего места в системе государственной службы, и для заключения брака, и вообще при малейшем сомнении в происхождении предков, поэтому розыск в архивах и церковных книгах своих корней приобрел характер повального «увлечения» у населения Третьего рейха, смешанного со страхом найти что-либо неподходящее.

Наряду со свидетельством, занимавшим всего лишь одну страницу, почти каждая семья старалась оформить «Паспорт предков» (Ahnenpass — см. Приложение № 8), представлявший собой целую книжку в твердой или мягкой обложке, в начале которой были напечатаны общие положения, разъяснявшие понятие «арийского происхождения», а далее шло родословное древо семьи, начиная с пра-пра-пра-дедушек и бабушек с начала XIX века и подробные сведения о самом владельце паспорта. Каждая следующая страница была посвящена одному поколению с отцовской или материнской стороны, свидетельствам о рождении, свадьбе и смерти всех предков, заверенным печатью официальных органов регистрации актов гражданского состояния. Эти паспорта сберегаются в семьях и по сей день, что, конечно, можно расценить прежде всего как свидетельство интереса к истории своей семьи, но все страницы с доказательствами арийского происхождения и рассуждениями на тему «Кто является немцем по крови?» тоже остаются нетронутыми, а может быть, и читаемыми. Ни один из показанных респондентами паспортов не был заполнен до конца, что также рождает вопросы о том, были ли сведения утеряны в силу давности или не внесены нарочно по иным причинам.

Но официальный «Паспорт предков» был не единственным документом такого рода, существовала еще и «Книга происхождения семьи» (Familienstammbuch — см. Приложение № 9), которая являлась еще более подробным документом, повествующим о тех же этапах: рождении, свадьбе, детях и смерти всех членов семьи, включая всех братьев и сестер, там перечислялись все родственники мужей и жен, начиная с семей бабушек и дедушек, имелись графы для записей о свадьбах детей, болезнях в семье и «неофициальных сведений», для которых наличие печати церковного или государственного учреждения было необязательным. Заполнению такого документа и подтверждению сведений на 60-ти страницах надо было посвятить не один год жизни. Для того, чтобы люди помнили о высокой цели своих изысканий, книга была снабжена подробным введением, главами о «Семье на службе расовой гигиены», «Правовых основах семьи» и даже перечнем рекомендуемых подлинно германских имен.

Для добровольцев существовала еще «Книга семейной истории»[279] — альбом в твердой обложке, обтянутой некрашенным холстом с оттиском дубовых листьев (дуб считался самым «арийским» из всех деревьев и нацисты широко использовали его в своей символике). Внутри было около 100 линованных страниц для записей и сзади еще больше 50 страниц для фотографий. Повествование о жизни семьи предваряла неизменная вступительная статья стилизованным готическим шрифтом о «Семейной книге, исследовании предков, семейной истории» с идеологическими напутствиями и образцами составления родословного древа. Чтобы не запутаться в праотцах, их предлагалось пронумеровывать и выглядело это в конечном счете комично: «прадедушка 1 степени, четвертое поколение, номер 13». Но не до смеха было тем, кто обнаруживал у себя среди далеких предков еврейские имена.

Книга берлинской семьи Блокдорф, находящаяся в архиве района Шпандау, была начата в 1936 г. судебным асессором д-ром Блокдорфом, сыном учителя средней школы, 1898 г. рожд., членом НСДАП, для своего сына Ганса-Иоахима, продолжена им же в 50-е годы и дописана в 60-е г.г. другим человеком, видимо, самим Гансом. Она содержит как письма отца к маленькому сыну о его рождении и первом годе жизни, предназначенные для него, когда он станет взрослым, так и воспоминания о поездках, семейном отдыхе, историю семьи матери вплоть до бабушек и дедушек, а также множество фотографий. Несмотря на традиционный для 30-х гг. облик отца-чиновника, члена партии, а также вступительную статью к альбому, ни одного упоминания о Гитлере или национал-социалистических идеологических постулатах в книге нет. Судя по ее характеру, д-ром Блокдорфом двигала задача создать и сохранить историю своего рода для сына и потомков.

Страх: что знали, а что предпочитали не знать о нацистском режиме

Отдельно следует сказать об основной черте многих воспоминаний, почти всех интервью и самой жизни в 30-е годы в Германии — чувстве страха или по крайней мере осторожности и сдержанности в высказываниях, контроле над своими словами, а в конечном счете, чувствами и мысляли. Эта черта, характеризующая сущность тоталитарного режима, его взаимоотношения со своими гражданами, мышление в категориях «друг-враг», являлась неотъемлемой составляющей жизни в нацистской Германии, семейной повседневности в том числе. Страх в унифицированном обществе пронизывал все стороны повседневной жизни, неосторожные высказывания любого члена семьи могли повлечь за собой материальные и иные лишения[280]. Неопределенность наказания только увеличивала боязнь. Нацизм не допускал ни малейшего отклонения от заданной государством оптимистической линии, не оставлял поля для критики сути и задач режима[281].

С самого начала эпохи национал-социализма жизнь для большинства людей в Германии превратилась в постоянное внимательное наблюдение за самим собой. Не имело значения, воспринимает ли человек негативно или воодушевленно акции новой власти, слова фюрера, является ли он членом НСДАП или фрондирующим беспартийным, он все равно должен был контролировать свои слова и чувства, чтобы «вписываться» в ситуацию. Эту зависимость от момента и изменяющейся политической коньюнктуры прекрасно иллюстрирует шутка уже более позднего времени: «Два знакомых встречаются в концентрационном лагере и спрашивают друг друга, за что каждый из них попал туда. — Я сказал 5 мая, что Гесс сошел с ума. А ты? — А я сказал 15 мая, что Гесс не сошел с ума»[282] (Рудольф Гесс совершил свой побег в Англию 10 мая 1941 г. и был объявлен сумасшедшим).

Даже, если человек ничего «лишнего» не говорил и был лоялен к режиму, опасность для него все равно существовала и заключалась она в знании! Чем больше он знал о нацизме, о каких-то сторонах жизни, власти, тем большую потенциальную опасность он представлял для режима и самого себя, поскольку потенциально он мог заговорить. Итак, держать рот на замке и вообще быть от всего подальше, — такова в реальности должна была быть наиболее безопасная линия поведения обывателя в Третьем Рейхе. Но тем самым он молчаливо санкционировал действия активных сторонников нацизма и затягивал путы режима на самом себе, поскольку чем более НСДАП укрепляла свое положение в государстве и обществе, тем труднее, невозможнее становилось «соскочить» с движущегося состава.

Берлин как столица из-за многочисленности государственных и партийных учреждений, армии чиновничества, местонахождения карательных органов в этом отношении оказывал большее давление на обывателей, привязанных к своему дому и окружению, чем другие города Германии. В Берлине проходили апробацию государственные церемонии, на митингах и шествиях выступали партийные бонзы. Игнорировать эти моменты было практически невозможно. Консервативно настроенный сотрудник криминальной полиции, правоверный католик, бывший офицер, отец восьми детей, узнал, что его отдел переподчиняется гестапо. И что он, никогда не голосовавший за Гитлера, должен был делать? Где искать новую работу, средства существования для семьи? Он остался после месяца раздумий на своем месте и служил, как мог, режиму и партии, чьи догмы он не разделял[283].

И еще одна схожая судьба и мотивация: «У нас был любимый дядя, он служил в полиции еще до прихода фашистов и остался там. А как было кормить семью? Но он становился все молчаливее и мрачнее. Он погиб в боях за Берлин. Семья была убеждена, что он застрелился. Да, тем, кто все видел, приходилось плохо»[284]. Но и в этой ситуации имелся универсальный рецепт для сохранения «обычной жизни»: «Если человек ни о чем не заботился и выполнял свою работу и только, то можно было прожить очень неплохо. Но приходилось все время думать, чтобы не сказать лишнего»[285]. Даже невинная на первый взгляд шутка (а берлинцы известны своей любовью к острому юмору) могла повлечь за собой нежелательные последствия[286].

Воспоминания об этих опасениях оставили практически все современники Третьего Рейха, даже тогдашние дети[287]. Учитывая их юный возраст, этот факт тем более значим. Даже отношения между сверстниками, одноклассниками были омрачены контролем над своими высказываниями и чувствами — еще одно свидетельство, насколько глубоко террористическая сущность диктатуры проникла в частную жизнь и сознание немцев. Иерархия даже в детской группе, ценностные ориентации постепенно начинали определяться отношением к национал-социализму[288]. Если же бдительность подводила одного из друзей, можно было ждать беды. «Мой друг сказал в кругу друзей, что рейх — это слово мы тогда произносили без затруднений — может быть спасен только путем устранения Гитлера и что-то еще в этом роде, знаете, как гимназисты любят порисоваться смесью из радикальности и беззаботности. В последовавших многочасовых допросах у директора все семнадцать присутствовавших отрицали, что слышали это. Директору это дало возможность представить дело как плод фантазии переусердствовавшего доносчика»[289], что делает честь и самому директору и стойким мальчишкам, не выдавшим своего товарища.

При этом многие отрицают, что постоянно испытывали чувство страха при общении с другими людьми, ведь жизнь продолжала оставаться «обычной», но тут же поясняют, что надо было «просто» знать, с кем и о чем можно говорить. То, что тот или иной человек является осведомителем гестапо, часто не было тайной, во всяком случае, для родственников и даже знакомых: «29 февраля 1936 г., суббота. Эберхард с женой и дочерью у нас, в первый раз с Нового года. […] Эберхард принадлежит к СДстапо[290], пишет донесения о том, что он слышит среди населения. Это, в основном, наверное, обывательская болтовня. Он даже удивлен, что на него так ополчились мещане из своего гнездышка»[291]. Ведь в его задачи, как и для других «информантов», входило всего лишь «везде, в своей семье, в дружеском кругу и обществе знакомых, прежде всего на своем рабочем месте использовать любую возможность, чтобы в разговорах в непринужденной форме узнавать подлинное, настоящее отношение людей ко всем важнейшим внешне- и внутриполитическим акциям и мероприятиям»[292].

Не стоит абсолютизировать проникновение боязни во внутрисемейные отношения, но ощущение того, что человек находится под неусыпным наблюдением, было широко распространено. Даже дети к середине 30-х гг. обычно знали, что «можно» или «нельзя» говорить[293], и большей частью вели себя осмотрительно. Тем не менее взрослые действительно высылали детей и подростков из комнаты, если разговор заходил о политике, «родители с друзьями все больше шептались, детские уши были опасны»[294], хотя утверждать на этом основании о разрыве семейных отношений и тотальном контроле над членами семьи через детей неправомерно. Скорее можно опять-таки указать на сохранение авторитарной модели семейных отношений и родительских представлений о том, что «нужно» или «не нужно» знать младшим членам семьи.

В то же время следует согласиться с тем, что полной картины нацистского террора общество, по-видимому, не имело достаточно долго[295]. Инструментарием для него поначалу служили институты, имманентные любому государству: законодательство, исполнительная власть, полиция. То же государство, казалось, ограничивало и даже жестко пресекало самоуправство в этой сфере, например, тех же штурмовых отрядов. Постепенно «органы порядка» множились, юстиция и право целенаправленно ставились на службу идеологическим постулатам новой власти, применялись для преследования инакомыслящих и инаковыглядивших.

Обычному человеку было трудно разобраться в различиях между Службой безопасности, СС, криминальной полицией, политической полицией и т. п., но обилие этих учреждений само по себе внушало страх и опасения. Большая часть опрошенных сходится во мнении, что что-то определенное о концлагерях (спорадически возникли уже в марте 1933 г., организованы в общегосударственном масштабе с весны 1934 г.) стало известно лишь в самом конце 30-х гг. или даже позже и то тем, кто слушал разрешенные до войны зарубежные радиостанции[296]. В лагеря отправляли не только политических противников режима, но и «асоциальные элементы»: гомосексуалистов, проституток, бродяг, а также религиозных сектантов, поэтому большая часть общества поначалу действительно полагала, что подобные «исправительные учреждения» необходимы, что бы там ни происходило.

Страх перед гестапо, тюрьмами и лагерями, проникавший постепенно и в частную жизнь, питался в основном смутными слухами, что еще больше подпитывало его, в средствах массовой информации, изобиловавших сообщениями об угрозах порядку и «народной общности», никакой информации не было. Отправленные в лагеря люди или не возвращались[297], или ничего не рассказывали. «Из нашей деревни [пригород Берлина — Т.Т.] никто не был арестован. Один мужчина из соседнего поселка провел две недели в Бухенвальде, но не говорил ни слова об этом»[298].

Отдельная большая тема — отношение в семье к евреям и антисемитским акциям национал-социалистического режима, вплоть до «окончательного решения еврейского вопроса» во время войны. Огромное количество источников и литературы по этому вопросу четко делится по своему происхождению от немцев или от немецких евреев[299]. Немецкие ученые и мемуаристы в большинстве отмечают, во-первых, неосведомленность людей в 30-е гг. и позже о предназначенной евреям судьбе, во-вторых, индиффирентную или даже сочувствующую позицию обывателя по отношению к евреям[300]. Воспоминания самих евреев опровергают эти тезисы[301], упоминают максимальную закрытость германской семьи и общества в целом по отношению к этой теме. Берлинские респонденты с потрясающей наивностью сообщали о том, что в их районе или окружении евреев не было и они сами никак, конечно, не участвовали в антисемитских акциях, только лишь стороной слыша о них[302], в семье же об этом просто не говорили. Так же как и о расовой политике в целом и связанных с нею законотворческих актах (Нюрнбергские расовые законы 1935 г. и т. п.) во многих семьях будто бы «не говорили, так как из нас никто не был евреем»[303].

Дочь одного из известных ученых-евгеников Ойгена Фишера уже в 60-е гг. на вопрос, был ли антисемитом один из коллег ее отца, ответила: «Нет, конечно же, нет. Он был совсем как мой отец. Он никогда не говорил: евреи плохие. Он только говорил, что они другие, — и она улыбнулась мне. — Он был сторонником сегрегации (Trennung) евреев. Знали бы вы, что было, когда мы приехали в Берлин в 1927-м! Кино, театр, литература — все было у них в руках»[304]. Чего в этом высказывании больше — наивности, бескультурья, спящей совести или эгоизма, сказать трудно. Не без горечи отмечает противоположная сторона, например, еврейка, жена врача-немца, Лилли Ян, что после 30 января 1933 г. круг друзей их семьи стал быстро сужаться: «Не то, чтобы они отвернулись от нас, нет, ни один! Но они были теперь не так легки на подъем. Наша жизнь протекала теперь по-другому, чем их: у них дела шли вперед, у нас вспять. Все они стали очень заняты. Поэтому прогулки и вечера отпали сами собой»[305].

Справедливости ради надо отметить, что до середины 30-х г.г. положение евреев в Рейхе, несмотря на отдельные эксцессы, не изменилось кардинальным образом, в политике по отношению к ним не было последовательности и настойчивости, наступление носило постепенный характер. Несмотря на наличие в обществе, в том числе среди интеллигенции, антисемитских настроений и до прихода национал-социалистов к власти, преследования евреев, особенно на бытовом уровне, не принимали крайних и массовых форм, бойкоты еврейских магазинов проходили как единовременная акция[306], а потом покупатели все равно выбирали товары, наиболее привлекавшие их по цене и качеству[307].

«Окончательное решение еврейского вопроса» было сформулировано лишь в 1942 г. как свидетельство возраставшего бессилия режима и его стремления ужесточить внутреннюю политику и заострить имманентный тоталитаризму образ врага. И в мемуарах, и в устных опросах отмечается, что немцы испытывали чувство стыда за погромы еврейских магазинов и поджоги синагог, многие — дома, в семье — не скрывали своего отвращения и неприятия этого аспекта расовой политики нацистов[308]. Однако в немалом количестве были и другие — те, кто полагали, что евреи заслужили свою судьбу[309]. Параллельно можно упомянуть, что и и у тех, и у других не вызывало возражений пропагандируемое превосходство германской расы.

Личные трагедии разыгрывались в смешанных немецко-еврейских семьях. «У моих родителей среди ближайших друзей была одна семья, жена была полуеврейка. Эти два безупречных человека годами жили в страхе, что жену депортируют в лагерь. Каждый ночной шум повергал их в панику»[310]. Как примеров мужества, так и разводов в таких семьях было достаточно…

Немцы не прекращали общение с соседями-евреями, но лишь до тех пор, пока местные руководители или просто более рьяные «арийцы» из их окружения не предупреждали их о вреде и опасностях такого поведения, и тогда реакция обычно следовала незамедлительно — к евреям «забывали дорогу», чувство самосохранения и здесь одерживало победу. «Моя мать годами ходила к нашим соседям-евреям, они держали парикмахерскую, даже после „Кристальной ночи“ 1938 г., когда все остальные „забыли“ это заведение. Но, когда ей пригрозили арестом, если она не прекратит посещать их, она перестала туда ходить. Это снова был он, страх!»[311] Ни женщина, ни ее сын даже не ставят вопроса, насколько реальной была угроза ареста, страх глубоко проник в их души.

Евреям-соседям не открывали дверь, если в доме был кто-либо из местных нацистских функционеров, например, блок- или целленляйтер, пришедший собрать деньги за «воскресную похлебку», а вечером родители «озабоченно шептались об этом»[312]. В «ариизированные» квартиры без долгих уговоров заселялись немецкие семьи, которым, впрочем, новое жилье не особенно нравилось из-за своих больших размеров и дороговизны[313]. Во время войны евреям запрещалось спасаться от воздушных налетов в одних бомбоубежищах с немцами. Одна из берлинских семей, где была бабушка-еврейка, переживала каждый раз неприятные минуты, когда старший по убежищу, их сосед, каждый раз формально спрашивал всех, не имеет ли кто возражений, чтобы старая женщина спустилась в подвал вместе с ними. «Никто никогда не возражал, все знали нас много лет»[314], но тем не менее выполняли требования властей, доставлявшие семье соседа неприятные минуты. В этом воспоминании можно проследить одну распространенную психологическую особенность: существовали евреи и евреи: где-то мог быть действительно еврейский заговор и евреи во многом сами виноваты, но есть евреи-соседи, знакомые, хорошие люди, вот им можно только посочувствовать…

В период уже сформировавшейся национал-социалистической диктатуры, после принятия Нюрнбергских расовых законов, когда и началось масштабное вытеснение евреев из общества, пространства для выражения недовольства в среде основной, негероической, части населения практически уже не существовало. С одной стороны, даже при выражении неодобрения внезапного исчезновения соседей доминировал все тот же страх перед действием, никто ничего не предпринимал, а с другой стороны, и не интересовался подлинным смыслом этих «переездов»[315].

Нацисты осуществили подлинную мобилизацию «широких масс населения, считавших себя нравственными и одновременно готовых преследовать ни в чем не повинных сограждан…»[316]. На этом фоне случаи нонконформизма — от уступки места еврею в транспорте до отпуска им «неположенных» продуктов — фиксировались сознанием особенно отчетливо. Законопослушному, интегрированному в режим обывателю оставалось обсуждать ситуацию втайне, за закрытыми дверями и задвинутыми «заслонками в кафельной печи»[317]. Нередкой была и позиция полного равнодушия, особенно в период войны, выраженная, например, утрированно в следующих словах: «Меня не интересуют евреи, я думаю только о своем брате под Ржевом, все остальное мне совершенно безразлично»[318].

Так выглядела повседневная жизнь обычных берлинских семей из cредних слоев в 30-е гг., пытавшихся сохранить свою традиционную систему ценностей, но тем не менее сравнительно успешно с помощью пропаганды, чувства страха и материальной зависимости интегрированных в национал-социализм. По откровенному признанию одного из опрошенных Херцбергом, целью его жизни как молодого мужа было «стать нормальным человеком и спокойно пройти по жизни. Избегать сложностей»[319]. Приспособление к национал-социализму, таким образом, было психологически стимулировано еще и вопросами самооценки и самоидентификации. Коль скоро государство задавало условия существования, то адекватным ответом для большинства становился поиск «своего места» в этой жизни, построения своего собственного благополучия — в этом случае можно было считать себя «нормальным», а жизнь состоявшейся.

Эти люди не становились героями Сопротивления, они пытались сохранить свой узкий мирок призрачного домашнего мира и «обычной жизни», помогавший противостоять трудностям. То, что их изолированного мирка домашнего спокойствия и аполитичности для государства более не существовало, они предпочитали не замечать как можно дольше. Нацизм воспользовался и их пассивностью, и ожиданиями перемен к лучшему для них самих и для Германии. Незаметно для них, считавших себя свободными, он подчинил их жизнь, трансформировал семейные отношения, заставил по крайней мере молчаливо соучаствовать в государственной политике и акциях, цели которых они разделяли не всегда. Однако целью унифицированного воспитания населения была полная готовность к мобилизации режимом. Достигли ли ее нацисты? Саркастически об этом пишет Жан Марабини: «В Пруссии любят казармы, и берлинцы будут довольны жизнью до тех пор, пока не исчезнет масло. Они начнут проявлять беспокойство, только когда разразится война с сопровождающими ее ужасами»[320]. В том демагогическом мире иллюзию «народной общности» люди принимали за единство народа, иллюзию благополучия — за процветание, иллюзию сохранения своего частного семейного быта — за «обычную» жизнь. Но нацизм мог в любой момент вторгнуться и в эту оберегаемую крепость, мобилизовать ее защитников для выполнения своих задач и тогда наступало время расплаты.

Глава III. Время расплаты. Повседневная жизнь во время войны: 1940–45 г.г

«Далекая война»: осень 1939–1942 г.г

К факторам положительного восприятия национал-социалистического режима и его фюрера не в последнюю очередь принадлежало то обстоятельство, что на фоне демагогической риторики «борьбы за мир» он действительно умудрялся решать грандиозные внешнеполитические задачи — ревизию Версальского мира 1919 г., аншлюс Австрии, присоединение Судет мирным путем. Как бы большинство немцев не относилось к идее «национального возрождения Германии», «великогерманскому рейху», в памяти слишком свежи еще были события Первой мировой войны, голод и лишения. Поэтому то, что Германия возвращает себе позиции на европейском пространстве, общество, особенно образованные слои, воспринимали воодушевленно, но с червячком глубоко задвинутого в душу сомнения: чем все это еще кончится, лучше бы не воевать.

Внутри страны, кроме упражнений по противовоздушной обороне, не приносивших особого беспокойства и скорее рассматривавшихся детьми как желанный перерыв в школьных занятиях[321], казалось, ничто не свидетельствовало о том, что приближается война. Летом 1939 г. тысячи берлинцев наслаждались небывало жаркой погодой и старались выехать из города, совместив отпуск и каникулы детей. Детей отправляли и в школьные летние пансионаты на побережье, и в лагеря Гитлерюгенд. «Мальчик, которому тогда было от десяти до двенадцати лет, понятия не имел, что война на пороге. Его страхи относились скорее к школьным оценкам, чем к приближавшемуся концу его мира»[322].

После подписания не очень понятного большинству договора с Советским Союзом в августе 1939 г. и вторжения германских войск в Польшу в столице на фоне ура-патриотических речей и бравурной музыки возникло ощутимое беспокойство. О воодушевлении по образцу 1914 г. не могло быть и речи. «Дома царило подавленное настроение. Но мама успокаивала себя: „Счастье, что мальчику всего тринадцать. Он, хотя бы, избежит всего этого“. Отец, всегда настроенный более пессимистически, выдавил из себя: „И его призовут. Это будет вторая Семилетняя, если не Тридцатилетняя война“»[323]. Просвещенные отцы, фрондировавшие по отношению к нацизму, и тем более те, кто сам успел повоевать, были настроены скорее скептически и не скрывали этого от детей. Так, отец Fr. Sch-w (бывший кайзеровский офицер) при общем положительном отношении к режиму вовсе не был воодушевлен началом войны и высказывал опасения, «что эта затея плохо кончится»[324]. Однако и абсолютного неприятия война не вызывала.

«По радио передавали сообщения о польской кампании, около полудня каждый день была новая сводка о положении вермахта, с повтором, очень медленно, чтобы люди успели записать. Всегда, когда одерживалась победа, было особое сообщение, сопровождаемое бравурной и воодушевлявшей музыкой Листа. Из окон соседей ее тоже можно было услышать»[325]. Национал-социалисты, предвидя возможность колебаний в обществе и желая оградить его от информации извне, сразу же запретили прослушивание зарубежных радиостанций, за это теперь можно было попасть в тюрьму на три года. Но если содержание передач рассказывалось другим, то наказание ужесточалось вплоть до смертной казни[326].

Никто из бюргеров особо и не помышлял о выражении сомнений вне семьи и дома и тем более о необходимости каких-то действий. Напротив, в «час величайшей опасности для Отечества» нельзя было оставаться в стороне, несмотря ни на какой исход, нельзя было оставлять страну в беде, когда от каждого требовалось выполнение своего долга — если не по отношению к Гитлеру, то к Германии. Многими это по-прежнему воспринималось как не одно и то же, они не хотели признавать очевидный факт, что правительство и народ намертво связаны путами диктатуры. Люди не понимали, не хотели видеть, что все, что во время испытаний делалось ими во имя Германии, режим использовал в своих целях.

Но быстрая победа, «воссоединение» Данцига с рейхом и странная «сидячая война» с Англией и Францией 1939–1940 гг. успокоили общество. Казалось, что фюрер прав: с Германией надо заставить считаться весь мир, другого выхода нет. Жизнь продолжалась как обычно, хотя три миллиона немцев уже служили в войсках, но берлинцев из средних слоев это фактически не коснулось, ни в одних воспоминаниях не говорится, что отца или брата сразу призвали в вермахт и тем более отправили на фронт.

Улучшение рациона питания в конце 30-х гг. и завоз продуктов с оккупированных территорий Европы позволяли надеяться, что лишения Первой мировой войны не повторятся. Тем не менее, уже 27 августа 1939 г. некоторые основные продукты (мясо, хлеб, жиры) и табак были рационированы, т. е. продавались по карточкам в ограниченном количестве[327]. Но даже питание в идеологии национал-социалистов было частью облика арийского народа. Не надо надеяться на чью-то помощь, только тот народ, который в состоянии сам обеспечить себя продовольствием, является по-настоящему сильным. Тем не менее с самого начала войны жалобы столичных жителей на нерегулярный завоз овощей и фруктов, особенно южных, довольно часты и заставляют власти принимать меры[328]. Впоследствии будет уже не до фруктов, жаловаться станут на отсутствие свежего картофеля. Вслед за карточками на продукты питания появляются и марки на предметы одежды и обуви, многие мастерские портных, обувщиков, пекарни и мясные лавки стали испытывать недостаток в сырье и продуктах, некоторые даже были вынуждены закрыться уже в первые военные месяцы[329].

Практически без жертв, чуть ли не авантюристические кампании против Норвегии, Дании, Нидерландов, Люксембурга, Бельгии заставляли сильнее биться сердца и перевешивали чашу весов в сознании в пользу национал-социализма. Когда же после шестинедельного похода летом 1940 г. — желанный блицкриг! — униженно подписала продиктованное перемирие Франция, то даже сомневающиеся вынуждены были признать, что Гитлеру действительно все удается. «Генерал Бескровный» — становится отныне его прозвище. Чувство национальной гордости, умело подогреваемое пропагандистской машиной, охватило всю страну. Франция, главная противница Германии на протяжении полутора веков, со времен Наполеона, Франция, унижавшая фатерланд и смеявшаяся над немцами, Франция, чьи колонии давно не давали спокойно спать германской политической элите, вынуждена была со слезами смотреть на парад победоносных германских войск на Елисейских полях в Париже!

Немецкое общество впало в состояние эйфории, тесно связанной с внедренным наконец-то в широкие слои мифом о фюрере, который бдит ради интересов народа и послан Германии Богом, поэтому, какие бы тучи ни сгущались на горизонте, он найдет выход. Кроме того, в обществе распространились иллюзии о конце войны вместе с победой над Францией, которые нацисты постарались быстро развеять: Германию ждет еще большая, триумфальная победа над всем миром[330]. Моральные соображения о насилии, с помощью которого Германия шествовала по Европе, казались безнадежно устаревшими, как и угрызения совести вообще. Готовность отдать все силы для победы, пойти на любые жертвы охватила общество. Нацисты в этот миг могли пожинать плоды довоенной унификации «народной общности», в которой считалось невозможным и непатриотичным не верить своему лидеру, «где все, включая женщин и детей, были организованы в соответствиями с принципами повелевания и послушания»[331], как и в традиционной патриархальной семье.

Единственным противником Германии на тот момент осталась Великобритания. 24 августа 1940 г. германские военно-воздушные силы, ранее сбрасывавшие бомбы на английские гавани, радарные станции и зенитные установки, впервые атаковали Лондон. Ответ был скорым и неожиданным: на следующий день британские летчики появились в небе над Берлином. Отдельные налеты на столицу осуществлялись еще с апреля 1940 г., но тогда наряду с немногими бомбами с неба падали в основном листовки, призывавшие немцев оказать сопротивление нацистскому режиму[332]. Сейчас же самолеты сбрасывали бомбы, попадавшие в том числе и в дома мирных жителей. Первые 8 убитых и 28 раненых[333]… Берлинцы, да и все немцы были «шокированы до смерти»[334]: убаюканные победами и заверениями Геринга в недосягаемости германских городов, они и представить не могли, что на их головы также скоро посыпятся бомбы, что далекая война придет к ним на порог. Тем не менее нацистам удалось представить для общественного мнения первые налеты, не наносившие большого ущерба, как скорее досадное недоразумение, скрип зубов почти поверженного противника. «Обычная жизнь» продолжалась.

Война в воспоминаниях и интервью берлинцев делится на два этапа: начало войны (1939–1941), которое ощущалось большинством довольно слабо и собственно военное время (в нем можно выделить 1941–43 и 1943–45), когда положение неуклонно, сначало медленно, а после 1943 г. все быстрее ухудшалось — вплоть до апокалипсиса 1945 г. Границей между этими этапами для жителей столицы являются в меньшей степени события на фронтах, а гораздо в большей мере первые массированные воздушные атаки, которые для большинства, прежде всего для детей, и явились зримым началом настоящей войны. Когда бомбежки становятся систематическими, то именно они, а не события внутри страны или даже на фронтах, начинают определять повседневную жизнь. Бесконечные ночные бомбардировки, холодные ночи в подвалах-бомбоубежищах, близкие взрывы, страх за свою жизнь и ужас при виде руин родного дома — именно такой предстает «настоящая война» со страниц воспоминаний и в интервью берлинцев.

Естественно, разными поколениями одной семьи война воспринималась по-разному. Для маленьких детей это были сирены, недостаток сна, незнакомые люди и звуки, тревожная или плачущая мама, незнакомый папа на фотографии. Для детей постарше во многом все начиналось с игры, они сразу выучили все типы бомб и самолетов, проявляли инициативу в добывании еды и гордились тем, что они как-то полезны взрослым, гордились героем-отцом[335]. Подростки оказывали реальную помощь взрослым, в том числе обществу в целом и быстро взрослели. А для матери или бабушки война означала постоянное напряжение духовных и физических сил, тревогу за мужчин, за жилье, за детей, за их здоровье, у старшего поколения к этому добавлялись собственные недуги. Было ли место в этом стрессовом состоянии мыслям о Германии, фюрере, «народном сообществе»? На первом этапе войны безусловно было, сплетаясь с мыслями о будущности собственной семьи и возвращении мужчин в случае скорой победы[336]. Потом эти настроения сменили неопределенность и сомнения, еще позже — отчаяние и горе.

Сначала все казалось не таким уж страшным, прежде всего для детей, которых в меньшей степени касались заботы и тревоги повседневности. «Мы собрали первые осколки снарядов. Они лежали в книжном шкафу за стеклянной дверцей для всеобщего обозрения»[337]. «Затемнение было для нас, мальчишек, скорее приключением. Хотя мы видели страх и озабоченность наших родителей, но не могли это осмыслить по-настоящему»[338]. «Мы, дети, всюду искали развлечений. Человек привыкает к любым обстоятельствам»[339]. «При первой воздушной тревоге моя заботливая мама не разбудила меня „понапрасну“ — на следующее утро я был очень зол, так как думал, что пропустил что-то интересное… Сначала для нас это было чем-то вроде спорта, — собирать после атак осколки снарядов и обмениваться ими между собой. Но вскоре они перестали быть редкостью.»[340]. Осколки снарядов девочки бережно заворачивали в бумагу и даже дарили подругам на день рождения![341]

Говоря о повседневности начала войны, многие концентрируются опять-таки на комичных ситуациях, видимо, особенно ярко запечатлевшихся в сознании тогдашних детей в сравнении с последовавшими бедствиями. «Во вторую военную зиму рационы были ужесточены, все больше становилось эрзац-продуктов… В выпечке применялись заменители яиц. Хотя она получалась вовсе не такой вкусной, в этом тоже было кое-что интересное. <…>Тетя попробовала разрезать бабушкин пирог — напрасно, нож не вошел даже на кончик. Она была удивлена: „Что туда мама намешала, цемент?“ — „Погодите, — сказал отец, — сейчас мы его размягчим“. Он принес наше пневматическое ружье и изрешетил пирог»[342]. С течением времени вести домашнее хозяйство становилось все сложнее, вопросы экономии и поиск заменителей выступали на первый план уже не по идеологическим соображениям, а из-за элементарного выживания. Рецепты бабушек времен войны, которыми обменивались хозяйки, и которые в изобилии присутствовали в газетах, позволяли в пределах возможного разнообразить семейное меню: печенье из овсяных хлопьев, мармелад из кислых диких яблок, суп из муки… И, хотя различия между семьями из обеспеченных слоев среднего сословия, чей глава находился на государственной службе, не был призван в вермахт и получал около 800 рейхсмарок в месяц, и семьями мелкой буржуазии и служащих со среднемесячным доходом не выше 200–300 рейхсмарок по-прежнему сохранялись и даже усиливались, потребность в рациональной организации домашнего хозяйства в условиях нехватки продуктов и предметов потребления была одинаковой для всех.

Война, ставшая главной темой для разговоров дома, на рабочем месте, в кругу знакомых, поначалу была своего рода новой возможностью для общения, так, в Берлине были популярны лекции различных военно-научных обществ об особенностях современных войн, о французской кампании и т. п.[343].

Не внесла война поначалу ощутимых перемен и в обычное разнообразие культурной жизни столицы и досуга, в том числе семейного. Однако искусство тоже подлежало мобилизации, оно все более и более приобретало пропагандистскую заостренность и бойцовский пафос. Любимые многими воскресные «концерты по заявкам» на радио превратились в «связующее звено между фронтом и домом» и действительно, такое поздравление отца с днем рождения достигало его оперативнее, чем письма[344]. Тем не менее в театрах и операх ставились новые спектакли, например, «Фауст» в здании филармонии. «Мы столько интересного видели в Берлине, всегда вместе, муж и я. Но после представления, в конце, надо было вставать и петь Хорст-Вессель-песню или германский гимн. Мы с мужем это игнорировали, за что нам делали замечания. Шипели: „Это коммунисты, они не встают“. Надо было спасаться, спасаться бегством. И мы сказали себе — больше не пойдем!»[345] С ночными стояниями в очередях за дешевыми билетами зимой 1940–41 гг. связаны у кого-то из берлинцев и романтические воспоминания об игре в снежки на Жандарменмаркт и первом поцелуе незнакомой девушки — «война до нас тогда еще не добралась по-настоящему»[346].

Но долго ждать этого не пришлось. Война приносила не только ограничения в питании и проведении свободного времени. Отцы одевали военную форму — даже пока еще как резервисты — и семейные фотографии приобретают иной вид. Растущие заботы и тревоги о мужчинах на фронтах, об обеспечении безопасности жилья и жизни как таковой начинают определять семейное существование, темы для разговоров и обыденную жизнь.

Постепенно война подчиняла себе повседневную жизнь человека, всей семьи, замещала собой все остальное. Нельзя было игнорировать приказ о затемнении окон: самый слабый свет мог указать цель вражескому самолету. «Нерадивых предупреждали только один раз, — вспоминает Альфонс Хек. — Во второй раз взимался высокий денежный штраф, а иногда в окно мог случайно влететь и большой камень»[347]. По вечерам город погружался во тьму, что для берлинцев, привыкших к огням фонарей и реклам, было очень непривычно. Даже в поездах метро, когда они выезжали на поверхность, машинист гасил свет. На одежду нашивали маленькие квадратики, покрытые фосфоросодержащей краской, они слабо светились в темноте и множество ползущих в разные стороны на улицах и площадях мерцающих точек производили впечатление скопища светлячков[348].

Воздушная тревога могла настигнуть повсюду: по дороге в школу, в магазине, во время катания на яхте, и это вызывало страх за свою жизнь и чувство беззащитности. А вскоре появились и первые жертвы, необязательно среди мужей, отцов и братьев на фронте. Марианна Даманн пишет в своих воспоминаниях: «И еще была Эльза. Она жила на вилле рядом со школой и даже занималась балетом! Я бывала у ней дома и была восхищена ее комнатой… Однажды Эльза не пришла утром в школу. Бомба уничтожила виллу полностью. Эльза была мертва.»[349] А дальше Марианна рассказывает, как она в Штеглице (буржуазный район на юго-западе Берлина) с подружками училась кататься на велосипеде, одном на троих, принадлежавшем красивой темноволосой и очень доброй девочке по имени Рози. «Дружить с ней было честью. Она держала велосипед, пока я делала свои первые попытки поехать на нем. Ночью снова была воздушная тревога. Страшно грохотало, весь подвал трясся. Мы были все покрыты пылью, когда наконец-то прозвучала освобождающая сирена. Без чувств, без мыслей мы уставились на угловой дом напротив. Он горел и рушился на глазах. И Рози была мертва»[350].

Воздушные тревоги вскоре сформировали новый ритуал: если дети оказывались в это время на улице, шли в школу, они должны были бежать не домой, а в ближайшее бомбоубежище, подвал ближайшего дома, где взрослые принимали всех без разбора. И даже в этом было что-то хорошее — сколько новых знакомых и друзей заводили дети! Если только именно этот дом не настигало прямое попадание слепой бомбы… «Быть школьником в Берлине тогда значило быть мужественным!»[351]

Война рождала и новые формы повседневной жизни, по необходимости рвала традиционные связи, даже между родителями и детьми. Уже осенью 1940 г. Гитлерюгенд и нацистские женские организации выступили с инициативой посылать детей младшего школьного возраста с разрешения родителей из городов с их тревогами и бомбежками в сельскую местность, в лагеря (Kinderlandverschickung). Пребывание там детей должно было длиться сначала несколько недель, потом растянулось до месяцев. Нацисты пытались представить это финансируемое государством мероприятие как очередное предложение в сфере отдыха. Целыми классами дети выезжали из столицы в оккупированные польские области, Чехию, Баварию и Саксонию[352].

Жизнь в лагере была подчинена строгому распорядку и догмам Гитлерюгенд. Школьные занятия практически не проводились, из-за нехватки учителей один человек мог преподавать математику, латынь, немецкий и т. п. Однако и здесь все зависело от конкретных людей, так одна из учительниц оставила трогательные воспоминания о том, как она пыталась заместить детям мать, обнимала всех перед сном и желала каждой девочке спокойной ночи, следила за чистотой, но… в то же время проверяла и детские письма, чтобы «дети не писали ничего плохого, это могло бы расстроить маму или тем более папу на фронте»[353]. Родителей просили не проявлять излишнюю активность и не навещать детей, так как это создавало бы «излишнюю нагрузку на железную дорогу» и дети бы испытывали с новой силой тоску по дому. «…посещения родителей являлись особенно обременительными. Прежде всего родители не желали понять, что служба в Гитлерюгенд является действительно службой. Детей забирали с 8.00 утра до 20.45 вечера. Жизнь в лагере очень страдала от этого»[354].

Отказываться от такой заботы государства о ребенке считалось непатриотичным. Таким образом, исполнялась и мечта национал-социалистов: чрезвычайные условия, полная мобилизация и контроль, оторванность от влияния семьи и широкие возможности воспитания через нацистские организации. Даже Рождество дети наконец-то могли отпраздновать как должно, как праздник зимнего солнцестояния, без елок и чувствительных историй[355]. Если кто-то из детей получал сообщения о гибели семьи во время бомбежки, весь лагерь выстраивался для минуты молчания. Несчастный сдерживал слезы как «солдат фюрера», а остальные стояли с одной мыслью: «Только не я в следующий раз! Только не я!»[356] После первых поездок количество желающих, несмотря на нормальные в целом условия проживания и питание, становилось все меньше[357], видимо, сказывалось воздействие диктата со стороны государства. Родители пытались отправить детей хотя бы в пригороды Берлина, тоже подвергавшиеся налетам, но к родственникам. Там дети продолжали посещать школу.

Все более активными становились и призывы к женщинам заместить уходивших на фронт мужчин. Не в силах резко изменить курс на традиционное разграничение ролей мужчины и женщины, успевшие укорениться в обществе представления о домашних функциях матери и хозяйки, нацисты пытаются подменить понятия, говоря о том, что в годину испытаний «дом и семья для нашей женщины — это вся Германия. Мы все фронтовые солдаты!»[358]

Современная война трансформировала представления о мужских и женских ролях, уже в период Первой мировой женщины фактически стали эрзацармией в тылу, заместили мужчин на предприятиях, в том числе в военном производстве, а в семье восполнили отсутствие мужа и отца, взяв на себя несвойственные им ранее функции главы семьи по содержанию домочадцев. Однако в противоположность временам Первой мировой войны теперь жены ушедших на фронт, особенно при наличии детей, вне зависимости от материального положения семьи получали разнообразную денежную помощь, что давало им материальную возможность при желании игнорировать на первых порах пламенные призывы нацистских функционеров заместить мужчин в экономике[359]. К тому же даже в столице отсутствовали необходимые предпосылки для прихода женщин на производство, в конторы: было мало детских садов, наблюдались перебои в работе сферы быта, из-за воздушных тревог невовремя закрывались магазины и т. п. В результате промышленность предпочитала необученным женщинам труд принудительных рабочих из оккупированных областей, обладавших трудовыми навыками. Женщины, пришедшие на производство, в военную сферу, чаще всего работали так или иначе еще до войны, происходили из низших социальных слоев, бюргерскую семью и мать-хозяйку эти тенденции затронули лишь в крайнем случае нужды. Генеральную мобилизацию германских женщин можно считать несостоявшейся.

Еще более активной интервенции с целью использования их сил и рвения на нужды общества подверглись молодежь, подростки. В их обязанности входило помочь сохранить спокойствие при воздушных налетах, проследить, чтобы все спустились в бомбоубежище, а внутри раздавать детям еду, питье и даже игрушки. Их использовали как посыльных, они нередко первыми выбирались наружу после бомбежки и должны были оценить ситуацию. Девушки и женщины оказывали первую помощь раненым, как дело чести многие даже из богатых семей рассматривали работу в госпиталях и больницах[360]. По-прежнему это рассматривалось как долг перед Отечеством, как раннее включение в мир взрослых, даже как своеобразное приключение. «Хотя мы и замечали страх и озабоченность наших родителей, но не могли понять их до конца»[361]. Постановления о «труде на благо отечества» ужесточались: 6 добровольных месяцев практически бесплатного труда в сельском или домашнем хозяйстве с началом войны становятся обязательными для всех незамужних и не продолжающих свою учебу девушек от 18 до 25 лет[362]. Школьники участвовали в разнообразных акциях по сбору металла, макулатуры, стекла и других материалов, даже решетки из ограды домов часто приносились в жертву.

К сожалению, не только внешние опасности для жизни существовали во время войны, не только соседская и дружеская взаимопомощь определяли моральный климат в городе. Некоторые люди — в полном сознании пагубных последствий, к которым приведет их усердие — доносили на своих коллег, друзей и соседей, что они нелояльно относятся к режиму. Отрицательные человеческие качества, такие как зависть, ненависть, эгоизм стимулировались нуждой, но не последнюю роль играло и псевдопатриотическое чувство необходимости особо тесного сплочения всех немцев перед лицом бедствий и представления о любой критике режима в этих условиях как о предательстве. Вместо взвешенной оценки происходящего такие люди предпочитали с новой силой верить пропагандистским призывам режима, что в будущем даст им возможность негодовать, что их обманывали… Среди берлинских респондентов никто не испытал на себе подобные негативные чувства, но многие говорили, что страх перед всеобщим доносительством стал еще сильнее, так как последствия неосторожного слова могли быть ужасными[363].

Рутина повседневности, с одной стороны, представляла собой тягостную обязанность, с другой стороны психологически, прежде всего в письмах, действовала успокаивающе: все как обычно, подъем, завтрак, проводы детей в школу, покупки, готовка, семейный обед и т. д. Обеспечение и поддержание ритма жизни семьи, маленькие праздники или семейные события наполняли день, скрашивали ожидание. И не беда, что Рождество празднуется в подвале, там тоже можно поставить елку и осторожно зажечь свечи, а светлое выражение детских лиц заставляло ненадолго забыть о том, что происходит наверху[364].

В основном, семейную повседневность в первые годы войны наполняли две диалектически взаимосвязанные тенденции: с одной стороны, приспособление к новым условиям, а с другой — бессознательное стремление как можно дольше сохранить видимость и внешние атрибуты прежней, нормальной жизни, уберечь детей от недетских впечатлений и переживаний. Обе являлись одним из естественных источников жизненных сил, сохранности семейной жизни и традиций. И все же многое в этом старательном отгораживании семейного мирка настораживает — люди воспринимали войну лишь как досадную помеху благополучной довоенной жизни 30-х гг., жили надеждами на ее скорый конец, конечно, с победой немецких войск.

«Это был ад»: 1942–1945 г.г

Решающим событием, в корне менявшем семейную повседневность, в большинстве семей становился призыв мужчин на военную службу. Письмо с приказом явиться в часть, спешные сборы, последние напряженные часы перед тяжелым расставанием, одинокая фигурка жены с детьми на вокзале и полная неопределенность впереди даже при вере в победу — вернется ли муж, отец, брат, сын… Большинство семей вынуждены были пройти этот путь. Даже в случае, если отцы и старшие братья остались в живых, дети смогли увидеть многих из них лишь в 1946–49 гг. — тех, кому повезло вернуться из плена. Высшим авторитетом в семье становилась мать, а подростки-мальчики вместе с военными «играми» в Гитлерюгенд и помощью в тушении пожаров должны были принять на себя часть заботы о семье и ее существовании. Для многих из семей мелкой буржуазии это означало отказ от надежды закончить среднюю школу и даже поиски места ученика на производстве, добираться до которого часто приходилось из соображений экономии на велосипеде чуть ли не через весь город[365]. Но и это детьми часто воспринималось как новое приключение. Дети играли по-новому — во взрослых и постепенно сами становились маленькими взрослыми.

Девушек старшего возраста, традиционно ориентированных на брак и рождение детей, война затронула по-другому, ломая планы выйти замуж, убивая любимых, уменьшая даже теоретические шансы на замужество из-за потерь мужского населения. Многие пары, теряя со временем надежды на скорую победу, ускоряли свадьбу, заключая брак в один из дней короткого отпуска жениха. В исключительных случаях браки регистрировались даже в его отсутствие![366] Менялась сама суть семейной жизни, которая состояла теперь из дней отпусков мужчин с фронта, которые были не столь уж редкими[367], ведь нацисты не забывали о репродуктивных задачах арийской женщины. В результате появлялись на свет дети, с рождения годами не знавшие отцов и мужской заботы, а многим и не суждено было ее узнать. Короткое сообщение о героической смерти мужа, любимого становилось трагедией для женщины, менявшей всю ее последующую жизнь. Она могла остаться навсегда верной его памяти или, наоборот, забыв обо всем, кинуться в водоворот быстротечной жизни, где «завтра» может и не быть. Соседи старались не усугублять горе семей, потерявших своих мужчин, «мы пытались не праздновать слишком уж громко и прятать наши радости»[368].

И в эти горестные минуты, когда в семью приходило известие о гибели героя, женщины и дети не должны были давать волю естественным человеческим чувствам: горю, отчаянию, ужасу, унынию. И на этот случай имелись настойчивые рекомендации национал-социалистических идеологов: не в духе «народного сообщества» было слишком убиваться в случае семейной трагедии, героическая смерть на поле боя во имя фатерланда представляла собой вершину жизни истинного арийца. Семья должна была гордиться им и чуть ли не радоваться исполнению им своего высшего долга. Готовность к жертвенности требовалась от каждого члена общества и самое ужасное, что газеты действительно печатали проникнутые подобными чувствами письма осиротевших жен и матерей[369]. Множились издания, полные стихов-обращений к матери, в которых торжественно-печально сын заклинал мать после получения известия о его смерти не убиваться, а продолжать гордо идти по жизни как мать героя, были расписаны в нацистском духе с ролями детей, матерей и «весеннего духа» даже траурные церемонии[370] (см. Приложение № 10).

В феврале 1943 г. молодая женщина, сама мать двоих маленьких детей, пишет в Берлин своей матери, только что потерявшей третьего сына на фронте: «Моя бедная мама, как же тяжело должно быть тебе, если и мы, сестры, страшно переживаем! Но в январе у нас снова будет ребенок, это уже можно сказать точно. Если бы это могло принести тебе утешение и радость! Надеюсь, это будет мальчик, который тогда будет носить имя нашего дорогого Мартина и с тем получит большое напутствие в жизни — хранить наследие прусского благородного мужа и любящего заботливого сына»[371].

Справедливости ради следует заметить, что готовность к полной самоотдаче требовали от немцев и предшествующие режимы, например, кайзеровская Германия. В Земельном архиве Берлина имеются поразительные воспоминания некой светской дамы, г-жи фон Витт, знакомой графа фон Роона: «Это было начало 1914 г. и мой визави был старый граф фон Роон. С усмешкой он спросил меня: „И, конечно, Вы являетесь сейчас пацифисткой?“ — „Да, господин граф, война всегда ужасна. Особенно для матерей, которые имеют сыновей. Мне было бы интересно узнать, что думает о войне Ваша госпожа супруга“. — „А, это Вы сможете услышать сейчас же“. Он позвал свою жену и она подошла к нам. — „Госпожа фон Витт хотела бы знать, как ты относишься к войне?“ — „Как я отношусь к войне? Я была бы самой гордой матерью, если бы пожертвовала своему Отечеству моих шестерых сыновей“. От ужаса я уронила свою чашку с кофе. — „А я стала бы самой несчастной матерью, если бы должна была пожертвовать Отечеству своего единственного сына“. Графиня сошла с ума после смерти третьего сына. Пять из шести пали на фронтах Первой мировой»[372]. Такие примеры свидетельствуют о разительном контрасте пропаганды и реальности, о том, что естественные человеческие чувства в конце концов все же брали верх над клише государственной власти.

Даже, если глава семьи был признан негодным для военной службы или по другим причинам оставался дома, это не означало продолжнения размеренного течения семейной жизни. Длительные командировки и переезды в другие регионы были в порядке вещей в это тяжелое время. В любом случае, о семейных прогулках или выездах на природу можно было забыть. Люди неохотно покидали по вечерам свой дом и из-за темноты на улицах, но прежде всего из-за опасности воздушной тревоги. Кроме того, возросла потребность в тесных контактах в семье, прежде всего между мужчиной и женщиной, минуты взаимного общения — бытового, духовного, сексуального — приобретали особую ценность перед лицом постоянной опасности.

Идеализация мирной семейной жизни, мелочей обустроенного семейного быта перерастала в миф, довоенные 30-е годы начинали казаться волшебным царством любви и благоденствия. Теперь внешний мир был враждебным, действительность — неприятной и страшной. Большую роль в проведении времени стал играть домашний радиоприемник — и как средство досуга, и как главный источник новостей. Некоторые по-прежнему отваживались тихо включать зарубежные радиостанции, прежде всего британские, для получения достоверной картины положения на фронтах.

Тем не менее семейные праздники и даты продолжали отмечаться и в это трудное время. Особенно старались дать повод для радости детям. Рождество и первый день в школе, день рождения, конфирмация были сакральными этапами, празднествами, не подвластными времени и тяготам. Но были и другие поводы. Можно привести пример из жизни семьи нацистского функционера, не являющейся объектом изучения в данной работе, но он показателен как раз своей сравнительной аполитичностью. 11 ноября 1943 г. бургомистр района Целендорф (c мая 1933 г.), член НСДАП, Вальтер Хелфенштайн и его верная супруга Маргарет праздновали серебряный юбилей свадьбы. Несмотря на военное время был устроен праздничный обед в ресторане и меню, хоть и без пышности, все же носило весьма пристойный характер даже с возможностью выбора: «Томатный суп. Язык в мадере со стручками молодой фасоли. Карп под соусом. Оленина с красной капустой под сливочным соусом. Фруктовый салат. Компот. Ванильное мороженое»[373]. «Своим любимым родителям» особый подарок преподнесли дети — Инге и ее муж Отто — они сочинили стихи к торжественной дате на четырех страницах, прославляющие чувства родителей, заключивших свой союз в военную пору. С тех пор «часто вставал вопрос: что важнее — жена или партия? […] Но как только Гитлер освободил Германию от опасных банд, Ваше счастье тоже обновилось. Слава гремела повсюду. […] Но нет покоя — вновь у нас дома война. Только сегодня мы забудем о ней и будем радоваться вместе с Вами. […] Только одно мы еще можем пожелать: в любви и в мирном мире — само собой — отпраздновать как в первый раз Вашу золотую свадьбу!»[374] Несмотря на торжественную риторику в духе времени — стихи предназначались для прочтения за столом при гостях — можно отметить сравнительно малую для функционера такого ранга «зараженность» нацистской лексикой и клише, даже о войне предлагается на время забыть и ответ на вопрос о приоритете партии перед семьей не дается.

Наряду с уменьшением продовольственного рациона, в третью военную зиму стали наблюдаться первые трудности с подвозом угля в столицу. Население стало рубить на дрова деревья в лесах и парках, что было запрещено, дети собирали сушняк, кое-где в пригородах Берлина топили даже торфом. Часто в квартире отапливалась только кухня. Холод и недостаток питания приносили с собой быстрое распространение болезней, особенно среди детей[375]. Эпидемии дифтерии, кори и скарлатины, как в городе, так и в лагерях Гитлерюгенд, были обычным делом[376] и тогда вставали новые вопросы: куда нести больного ребенка при воздушных налетах? Его полагалось доставить в ближайшую больницу, что часто было затруднительно.

Изматывающие воздушные налеты были вторым определяющим повседневность фактором. В этом отношении жизнь в Берлине и других крупных городах Германии в период войны разительно отличалась от более менее размеренного существования в маленьких городках и на селе[377]. Горожане должны были ежедневно мириться с ощущением близкой смерти, потери жилья, имущества, эвакуацией, многократной сменой места работы и т. п., в то время как жизнь в других местах изменилась существенно только под конец войны, когда в массовом порядке в семьях стали размещать эвакуированных из тех же больших городов.

С началом массированных бомбардировок столицы со страниц воспоминаний исчезают и до этого редкие упоминания о происходящем в мире, на фронтах, сообщения об антисемитских акциях. Жизнь становилась сплошным чрезвычайным положением, а категория времени обеднялась, актуальным было только «сегодня» и «сейчас», о мирном прошлом лучше было не вспоминать, будущее было покрыто мраком. Сирена — чемодан — закрыть дверь — подвал —??? И так много раз за сутки. Мир суживался до границ ближайшего квартала, до пути в убежище, а все немцы вокруг представлялись лишь жертвами. Одинаковая картина теперь присутствует во всех воспоминаниях и интервью, авторами которых являются взрослые, дети, подростки, мужчины, женщины[378]. Бессознательно многие очевидцы выражают мысль, что сам по себе нацизм (особенно довоенный) — это еще не самое страшное, но вот война и бомбежки (немецких городов) являются убийственным, человеконенавистническим актом…

Уже в 1941 г., после нападения на Советский Союз, несмотря на антимарксистские и антирусские настроения в обществе, некоторые берлинцы задумывались о том, не вступила ли Германия на путь, ведущий к гибели[379]. Общенациональный траур, обилие погибших и попавших в плен под Сталинградом будили мысли о реальности будущей катастрофы. Два раза, в феврале 1943 г. и в июле 1944 г., режим провозглашал «тотальную войну», что для оставшихся дома означало еже более жесткую мобилизацию всех сил для военного хозяйства. О победоносном шествии германской армии по Европе теперь вспоминали как о чем-то из другой жизни и даже наивным победа перестала казаться скорой[380].

Однако о виновности режима большинство не помышляло, самое большее, о чем глухо могли говорить, не имея ни сил, ни желания что-то сделать, — это о тайном предательстве в верхах и в армии[381]. Несмотря на недовольство и страх, уровень лояльности населения оставался высоким вплоть до конца войны[382], дело не дошло — как во время Первой мировой войны — до беспорядков или тем более до восстания против режима. К сожалению, национал-социалисты, не ослаблявшие, напротив, нагнетавшие тон своих пропагандистских усилий во время войны, могли здесь праздновать победу — большинство немцев не помышляло о сопротивлении. Конечно же, в политической жизни имелись и другие, более явные отрицательные персонажи: правительства США и Великобритании, продолжавшие бомбардировки, к тому же альтернативы национал-социализму к тому времени просто не существовало.

«1943 год несравнимо расширил наши знания о воздушных налетах. Везде свистело, трещало, взрывалось, рушилось и стонало почти без перерыва»[383]. «В начале 1943 г. воздушные тревоги стали рутиной… На лестничных площадках и крышах должны были быть готовы ведра с песком и водой, проводились учения по тушению пожаров…»[384]. С осени 1943 г. «воздушные тревоги повторялись каждой ночью… регулярно падали бомбы, иногда дальше, иногда ближе. Мы могли только ждать в подвале, что произойдет…Люди дрожали от страха, что будет прямое попадание. Вздох! Мы еще раз выжили. Ночь за ночью одно и то же — это очень действовало на нервы… Выжившие писали на развалинах: „Мы живы! Мы живем у семьи таких-то“»[385]. «Жалобы не помогали, надо было радоваться, если была еще крыша над головой. Национал-социалистическая пропаганда продолжала свою активность, вбивая в головы и дальше все то же: „Держаться! Все для последней победы!“»[386]

Те, кому выпало пережить в убежище — чаще всего в подвале собственного дома — взрывы бомб над головой, никогда не забудут этот день. «18 ноября [1943 — Т.Т.] все было как всегда. Подвал дрожал и трясся, страшно трещали стены, слышны короткие вскрики женщин, детский плач, слова утешения — и снова взрыв. Секунда тишины, потом мы слышим, что падает бомба, нарастающий до боли свист и — взрыв! … Крики, паника, света нет, облака пыли. „Нас засыпало!“ — „Это был наш дом!“ — „Хельмут!“ — „Мама!“ — „О, Боже!“ <…> Я вцепилась в мать, которая в момент паники звала только отца, оттолкнув меня в сторону»[387]. Подобные сцены ужаса являются центральными в воспоминаниях. Потеря жилья и имущества была для многих поворотным моментом в жизни. Не только угроза смерти, но и следовавшая за бомбежкой растерянность, нищета, неустроенность жизни у родственников (в лучшем случае), чаще — в подвалах и полуразрушенных домах без элементарных удобств становятся главными переживаниями в берлинских семьях вне зависимости от довоенного социального положения. «Жалобы были ни к чему, надо было радоваться, если была еще крыша над головой»[388]. О какой семейной жизни и повседневности можно говорить в этом случае — жизнь становится нивелирующей стратегией элементарного выживания, в которой равные шансы на жизнь и смерть при налетах имеют все: молодежь и старики, мужчины и женщины, взрослые и дети.

Подростки-мальчики на пороге окончания средней школы во время «тотальной войны» были целыми классами привлечены к несению службы в соединениях противовоздушной обороны, что добавляло тревог их матерям, но самих мальчишек наполняло гордостью: они были настоящими мужчинами и солдатами, равными взрослым, защищавшими матерей и сестер, Германию. Эта служба была очень опасной. В результате прямого попадания бомбы погибало почти все «отделение», а один из маленьких раненых, на вопрос офицера-врача, очень ли ему больно, прошептал: «Это не важно. Германия должна победить». Другие сидели с белыми лицами, уставившись прямо перед собой, некоторые всхлипывали[389]. Юноша, получивший за помощь в отражении воздушных атак крест за военные заслуги 2-й степени, признается, что он гордился этим: такой юный — и уже боевая награда! Но тут же оговаривается: «Я охотно отказался бы от нее, если бы этой ночи [26/27 ноября 1943 г. — Т.Т.] не было и наш дом бы стоял по-прежнему[390]».

С конца 1943 г., когда из-за бомбежек жизнь в городе действительно стала похожа на ад[391], берлинцев целыми семьями, т. е. женщин с маленькими детьми эвакуировали сначала на восток, в Мекленбург-Переднюю Померанию, Восточную Пруссию, но вскоре направление резко поменялось — их стали посылать в Баварию, на юг страны. Прибывшие на село горожане, имевшие с собой минимум вещей, размещались в домах крестьян. Существует много воспоминаний берлинцев и выходцев из других крупных городов, обескураженных неприязнью местных жителей деревни[392], для которых пришельцы представляли обузу и мишень для насмешек. Заповеди «народного сообщества» этим людям были, видимо, не указ, каждый думал о себе.

В 1944 г., с открытием Второго фронта во Франции, ситуация стала выглядеть все более пессимистично. Все меньше людей верили в конечную победу рейха, сил слушать сообщения о положении вермахта больше не было[393]. Апатия овладевала людьми, размышления о том, что будет и кто виноват, могли довести до сумасшествия, незаметно подкрадывалось горькое чувство обманутых надежд и преданной веры[394]: «Моя мать сказала, что нам уже нечего больше терять и когда-нибудь это все должно кончиться»[395] Бомбежки и ситуация на фронтах, неумолимо приближавшихся к Германии и самому Берлину, несмотря на призывы нацистской пропаганды отбросить врага в «последнем решающем бою», к концу войны ничего не оставили от привычной повседневной жизни. Она сузилась до примитивных потребностей, до желания просто выжить. Занятия в школах с конца 1944 г. проводились лишь несколько раз в неделю, а с началом 1945 г. были и вовсе отменены[396], городской транспорт парализован, в полуразрушенных кварталах отключали газ (электричество и вода, к удивлению жителей, часто продолжали функционировать), привычный городской ландшафт вокруг преобразился до неузнаваемости, «можно было подумать, что ты на Луне, среди кратеров»[397]. Несмотря на обилие надписей: «Кто мародерствует, будет расстрелян!» грабежи были довольно распространены, в конце войны даже на импровизированных огородах приходилось «дежурить, сменяя друг друга, круглосуточно»[398]. Берлинцы зарывали ценные вещи в землю во дворах домов. Продовольственные рационы сокращались с каждым месяцем. 25 января 1945 г. было объявлено, что четырехнедельный рацион надо теперь рассчитывать на пять недель, в феврале вместо муки частично выдали зерно и женщины советовали друг другу «измельчать его на кофемолке или в мясорубке», в марте нормы выдачи по карточкам всех продуктов были в два раза меньше, чем в начале войны[399].

Справедливости ради, надо отметить, что и взаимопомощь соседей, друзей, иногда даже незнакомых людей тоже была обычным делом и это спасало многие семьи, особенно детей. Из опыта жизни в подвалах и бункерах возникало ощущение общей судьбы, спаянности. На полуразрушенных улицах редко можно было увидеть играющих детей, в парках и скверах, на улицах были вырыты бункеры, окопы, стояли противотанковые заграждения. Да и самих детей в городе оставалось мало. При малейшей возможности их теперь безоговорочно отправляли к родственникам[400] на Запад и Юг Германии, не только в сельскую местность, но хотя бы в районы, которые, «судя по всему, должны были занять американцы[401]».

1 февраля 1945 г. Берлин был объявлен «оборонительным районом», это означало, что город должен превратиться в крепость, которую надо будет защищать до последнего патрона. Оставшимся в городе людям ощущение близкого конца войны облегчения не приносило, напротив, добавляло страхов и опасений. Как заклинание повторяли они лозунги пропаганды: «Святая Германия должна жить, должна жить дальше!» В последний год войны перед лицом перебоев в снабжении появился «черный рынок», а также натуральный обмен. Женщины ездили, пока это было возможно, в сельскую местность менять вещи на продукты. В последние месяцы и недели войны для многих людей в Берлине, особенно в ожидании штурма города русскими, началась самая настоящая нужда.

Но больше всего отравлял жизнь страх перед русской оккупацией. Знакомый доктор дал красавице Кристль Лефевр и ее матери в мешочке на шею капсулы с ядом, сначала они предназначались для случая, если бы их убежище засыпало во время налета, чтобы избежать мучительной смерти. Потом мать напрямую объяснила дочери-подростку, что эта капсула ей может пригодиться, если на нее посягнут русские. Но в результате Кристль «боялась этой смертельной пилюли больше, чем бомб. Смерть висела на шее»[402]. «Это было тягостное впечатление, когда в конце апреля 1945 г. по нашей улице со словами: „Мы последние!“ — прошли последние немецкие солдаты, а после них появились русские. Теперь мы знали: „Кончилось!“ Хотя война для нас действительно закончилась, но мы видели перед собой очень неопределенное и мрачное будущее. …мы прятались в руинах нашего дома, о которых никто не мог подумать, что они обитаемы»[403].

Во время последних боев за город население не покидало убежища, дни и ночи проходили в подвалах. Винфрид Зоммер, тогдашний подросток, пишет: «1 мая около 11 часов снаружи наступила абсолютная тишина. На улицах висели еще облака пыли от канонады. Вдалеке были слышны отдельные выстрелы и автоматные очереди. …испуганно сидели мы на наших кроватях и стульях. Никому не пришло в голову покинуть подвал. Каждый знал: „Сейчас придут русские!“ Тишина давила, ни звука автомобиля, ни шагов. Дети плакали. Взрослые тихо начали обсуждать, как вести себя, когда войдут русские. Беженцы рассказывали о насилиях… Мы готовились к худшему. <…> Женщины боялись за себя и детей. Нацисты говорили об истребительных планах русских. Это глубоко засело в головах. Что они сделают с нами? Должен ли я буду отправиться в плен в Россию? Может, даже в Сибирь? Или они меня сразу расстреляют?»[404]. Подобные страхи разделяло практически все оставшееся население города, дети чувствовали опасения родителей. Люди испытали лишения, были дезорганизованы, дезориентированы слухами и нацистской пропагандой и испытывали ужас перед «мстителями с Востока». Имевшие место эксцессы со стороны оккупационных войск, продолжавшаяся неосведомленность порождали новые волны страха. Преодолеть его могли только жесткая дисциплина в войсках союзников, постепенное налаживание снабжения и все те же повседневные заботы. Для всего этого требовалось время.

Послесловие

В моем исследовании была сделана попытка отразить и исследовать повседневность семьи среднего сословия, интеллигенции в Берлине в период национал-социализма. Тем не менее мне не хотелось бы заканчивать ее строго научным заключением, как следовало бы ожидать от монографии. Не считаю себя вправе «заключать» и подытоживать человеческую жизнь. Так что позволю себе ограничиться авторским послесловием.

На протяжении всего повествования со страниц звучат голоса «маленьких людей», обычных жителей большого города, столицы страны с великой историей, большими проблемами и поиском своего пути. Панацея, предложенная национал-социалистами и принятая большинством населения, привела страну через иллюзию благоденствия и национальной общности к страшной катастрофе. Ни один из немцев, которые жили, работали, учились, любили, ненавидели, боялись, думали, смеялись, плакали на страницах моей книги, вспоминая о прошедшей жизни, не избежал ее. Людям казалось, что они живут своей, «обычной» жизнью, на самом деле они вплетали ее в судьбу страны, творили историю. В Берлине как в мегаполисе и столице нового режима все эти тенденции проявлялись в наиболее отчетливом, концентрированном виде.

Если попытаться определить отношение берлинцев к периоду тридцатых годов в целом, то можно сразу же отметить, что для большинства, которое не затронули репрессии и антисемитские меры, — это «kostbare Zeit», т. е. «замечательное, драгоценное время». При этом к национал-социалистическому режиму, особенно к Гитлеру все очевидцы с сегодняшних позиций относятся отрицательно, проводя отчетливую грань между властью, государством и жизнью семьи в то время. Для понимания такой позиции можно найти объективные причины:

• счастливое детство и юность большинства информантов в сравнительно обеспеченных полных семьях, совпадение этого периода с годами учебы и начала самостоятельной жизни, влюбленности и создания собственной семьи;

• наслоение последующих страшных переживаний военного времени; для самых старших этот период — позитивная передышка между кризисом 1929–33 гг. и войной, время надежд и ощущения стабильности;

• социально-политические мероприятия и успехи нацистов. Для абсолютного большинства ликвидация безработицы и мирная ревизия Версальского мира 1919 г. — основные предпосылки для нейтрализации скепсиса в отношении режима.

Между тем приведенные факты из повседневности берлинских семей свидетельствуют прежде всего об активных и небезуспешных попытках вторжения нацизма в приватную сферу, в повседневную жизнь семьи. Гитлер неоднократно говорил о том, что национал-социализм «не признает никаких различий между общественной и частной сферами жизни, если речь идет о праве государства на вмешательство или об интересах народного сообщества»[405]. Показательно, что этот факт не вызывал сильного неприятия в бюргерских семьях. Мелкие случаи нонконформизма упорно фиксировались сознанием как свидетельство «устойчивости» к вирусу национал-социализма, на самом деле все больше поражавшему жизнь людей в целом. «Страна как будто сошла с ума от успехов нового рейха»[406]. Приходится констатировать, что в Германии с ее кайзеровским наследием политическая и даже духовная свобода в 30-е г.г., видимо, не принадлежала к числу первоочередных ценностей для основной массы населения. Ее утрата компенсировалась в сознании более весомыми материальными преимуществами: работой, кажущейся стабильностью в стране, улучшением материального положения, новой патриотической общественно-полезной мотивацией в жизни и т. п. «Это было время без спешки и стресса, просто уютное и гармоничное существование»[407]. Квинтэссенцией мира для буржуа остался свой дом-крепость, так как там можно было хотя бы иллюзорно и искусственно абстрагироваться от проблем и противоречий становившегося все более навязчивого огосударствления личности в окружении семьи и любимых вещей, свидетельств сохранения гармонии и иерархического счастья.

В нацистском режиме вплоть до начала сороковых годов люди видели преимущественно выражение сплочения единого германского народа, его «души», а не форму господства всепроникающего насилия. Можно указать и на особенности политической культуры Германии, не претерпевшие в краткий период республиканского правления существенных изменений. Это прежде всего культивировавшееся на протяжении как минимум всего ХIX века в среде буржуазно-интеллектуальных кругов стремление к созданию сильного единого национального государства. Ради осуществления этой идеи можно было и поступиться слабо укоренившимися в массовом сознании либеральными ценностями. Государственная власть как фетиш, особая роль чиновничье-бюрократической элиты рассматривались как системообразующая часть германской модели развития.

Несмотря на идеологические пассажи национал-социализма о семье как одном из основных приоритетов «народного сообщества» уже в начале 30-х гг. явственно проявилась обратная тенденция: тоталитарное государство не уважало пространство частного, личного, но пыталось его устранить и унифицировать насколько это вообще возможно. Женщина, женское тело стали основообразующей частью «народного сообщества», посредством своей способности к деторождению и воспитанию ответственными за его существование. Дети как можно раньше, как только это позволят физиологические процессы развития, должны были быть вырваны из-под опеки семьи и воспитаны в общественных организациях. Эмоциональная привязанность в супружестве, которая в современной бюргерской городской семье с начала ХХ века все более выступает на первый план, тесные связи между родителями и детьми рассматривались нацистами как необходимость только на определенном этапе, на ранних стадиях воспитания, позже абсолютный приоритет должны были получить любовь к «народному сообществу» и фюреру.

Социальные различия должны быть внешне упразднены, воспитывалось «народное» самосознание. Но это представляло интерес прежде всего для представителей низших социальных слоев, желавших подняться наверх, восторжествовать над недосягаемым ранее образцом жизненного стиля и уровня, а семьи из средних слоев, особенно верхушка, не были готовы однозначно отказаться от жизненных стереотипов и пожертвовать своим социальным статусом, поэтому предложения национал-социалистов часто встречали настороженное отношение. Семья в своей повседневности пыталась противостоять давлению, прежде всего во внешних формах своего бытия, упорно сохраняя казавшийся традиционным образ жизни. Однако интегрирующей силе режима было противиться достаточно сложно и постепенно даже семейный консерватизм должен был пойти на компромиссы, примириться с вовлечением прежде всего детей и молодежи в систему национал-социалистических ценностей и моделей поведения. В немалой степени этому способствовал страх обывателя перед системой наказаний за инакомыслие, террористической машиной Третьего Рейха. Этот страх воздействовал на семейные связи, ослабляя их, парализуя волю к аналитическим размышлениям и действию.

Большая часть берлинских семей из средних слоев принадлежали к образованному обществу, отцы зачастую имели не только среднее, но и высшее образование, что дает основания причислить их в определенном смысле к интеллектуальной элите общества. Однако говорить на этом основании о неприятии режима, о критическом отношении к нему большинства было бы неправильно. Элита в смутную эпоху перемен не отличается от простых граждан ни повышенной предусмотрительностью, ни обостренным предвидением. Надеяться на «лучшие умы» не следует, на них так же легко действует яд политической демагогии, как и на простых смертных. Все общество в критические времена охотно идет за дудочкой очередного диктатора-крысолова, и дистанция от цивилизации до варварства на удивление коротка.

С другой стороны, на основании анализа каритны повседневной жизни берлинских семей в период национал-социализма было бы совершенно неправильно утверждать о тотальном контроле власти над обществом и полном отсутствии сопротивления давлению с ее стороны. Несмотря на небольшое пространство для маневра, у человека в конечном счете всегда оставался выбор степени интеграции в режим и разные люди оценивали жизнь в Германии и вели себя совершенно по-разному.

Во время войны не сразу, но постепенно и неотвратимо весь характер «обычной» семейной повседневности меняется кардинальным образом. Она определяется теперь прежде всего ожиданиями и надеждами на победоносный конец войны и возвращение членов семьи с фронта, страхом смерти и террора, переживаниями во время воздушных налетов, тотальными чувствами постоянного беспокойства и опасности. Психические и физические нагрузки на всех членов семьи, включая детей, увеличиваются многократно. Новое значение единственной связующей нити приобретают письма, где описанию повседневности отводится первостепенное место, причем члены семьи стараются поддержать друг друга, преуменьшая трудности. Но даже они иногда не в силах сохранить семейные отношения в несвойственно долгом отдалении друг от друга. Нередкими были мысли о сохранении супружеской верности как с той, так и с другой стороны, и в целом война оказывала на семьи и семейную жизнь уничтожающее, центробежное воздействие из-за долгих разлук и страшных впечатлений. Даже, если оба партнера хотели сохранить отношения, перемены в характере, пережитый ужас, новый опыт в семейных ролях не всегда могли это позволить. Разрыву семейных связей и традиций способствовал и нацизм, многократно увеличив давление на членов «народного сообщества», «фронта в тылу» с целью тотальной мобилизации их сил и ресурсов для выполнения своих военных и идеологических целей.

Война оказывала подлинно нивелирующее воздействие на повседневную жизнь, стирая социальные, возрастные и другие различия перед лицом смерти и разрушений. Формы существования суживались до примитивного выживания, до одного-единственного желания выжить и дождаться прекращения этих чрезвычайных обстоятельств. Семья все больше замыкалась на самой себе, смутные ожидания предстоящей катастрофы, поражения Германии заставляли цепляться за последнюю надежду, иррационально верить в то, что страна все же выйдет с победой из сжимавшегося кольца вражеских войск. Ужасы воздушных налетов рождали представления о германском народе, гражданском населении как невинных жертвах жестокости и насилия, замещали собой все остальное и уводили в сторону от неприятных ощущений виновности если не себя, то режима национал-социализма. Для пробуждения от социальной апатии и восстановления нормальной повседневности и семейной жизни требовалось как элементарное воссоединение семьи, так и время, приносившее с собой горькие размышления и трудную переоценку смысла и цены «обычной жизни» в тридцатые годы.

Библиография

Архивные документы

Humboldt-Universität zu Berlin. Institut für Europäische Ethnologie. Archiv der Landesstelle für Berlin-Brandenburgische Volkskunde. Nachlass von Wolfgang Herzberg. Lebenserzählungen der Arbeiter des VEB Berliner Glühlampenwerk (1979–1981). Bd. 1–5.

Humboldt-Universität zu Berlin. Institut für Europäische Ethnologie. Archiv der Landesstelle für Berlin-Brandenburgische Volkskunde. Nachlass von Richard Beitl. Materialien für das Heimat- und Trachtenfest Berlin-Steglitz 1935. Unbearbeitet.

Landesarchiv Berlin. A Rep. 040–050 — Städtische Behörden und nachgeordnete Einrichtungen; Magistrat- und Bezirksverwaltungenverwaltungen.

Landesarchiv Berlin. A Rep. 020, 230–240, 500–550 — Schulen und höhere Lehranstalten.

Landesarchiv Berlin. A Rep. 244–02 — Hitlerjugend: Gau GroßBerlin.

Landesarchiv Berlin. B Rep. 042 — Vereine.

Landesarchiv Berlin. E Rep. 061–19. Nr. 16. Familiennachlass Schoepplenberg. Tagebücher der Familie Schoepplenberg. Bd. 8. 1929–35.

Landesarchiv Berlin. E Rep. 061–19. Nr. 17. Familiennachlass Schoepplenberg. Tagebücher der Familie Schoepplenberg. Bd. 9. 1934–39.

Landesarchiv Berlin. E Rep. 200–43. Nr.4. Tagebuch. 16.Jan.1933–12.März 1938. 4.Buch.

Landesarchiv Berlin. E Rep. 200–48. Nr. 9.

Landesarchiv Berlin. E Rep. 300–35. Nr. 10.

Landesarchiv Berlin. E Rep. 300–36. Nr. 1.

Landesarchiv Berlin. F Rep. — Sammlungen.

Heimatmuseum Köpenick. Archiv. Pressearchiv. Zeitzeugen 10.5. o.S. Ruth-Ines Windmüller. Zur Nachtheide 105. 12557 Berlin.

Stadtgeschichtliches Museum Spandau. Archiv. Schu 352.

Stadtgeschichtliches Museum Spandau. Archiv. ZS 204. Haushaltsplan für den Verwaltungsbezirk Spandau der Stadt Berlin für das Rechnungsjahr 1933.

Stadtgeschichtliches Museum Spandau. Archiv. Familiengeschichte der Familie Gotthard Blockdorf.

Опубликованные документы, интервью и мемуары

Reichsgesetzblatt. 1933–1943.

Auf den Spuren der Vergangenheit. Lebenserinnerungen Karlshorster Bürger. Berlin, 1995.

Benz U. (Hrsg.) Frauen im Nationalsozialismus. Dokumente und Zeugnisse. Verlag C.H.Beck. München. 1993.

Boberach H. (Hrsg.) Meldungen aus dem Reich. Die geheimen Lageberichte des Sicherheitsdienstes der SS. 1938–1945. Bd. 2. Herrsching, 1984.

Bruhns W. Meines Vaters Land. Geschichte einer deutschen Familie. Berlin, Ullstein, 2005.

«Das war’ne ganz geschlossene Gesellschaft hier». Der Lindenhof: Eine Genossenschafts-Siedlung in der Großstadt. Berlin, 1987.

Deutschlandberichte des sozialdemokratischen Partei Deutschlands (SOPADE), 2. Jahrgang, 1935. Frankfurt am Main, 1990.

Die Köpenicker erinnern sich. Berlin, 1995. Schubert H.-G., Gurezka K.-D., Marquardt H.-J. (Hrsg.), Schmidt U. Unsere Schul-Buch. Ehemalige Schüler der Berlin-Köpenicker Körner-Hegelschule erinnern sich. Berlin, 2001.

Direkt vor der Haustür. Berlin-Lichtenrade im Nationalsozialismus. Geschichtswekrstatt Berlin-Lichtenrade (Hg.). Berlin, 1990.

Doerry M. «Mein verwundetes Herz». Das Leben der Lilli Jahn 1900–1944. Bonn, 2004.

Ein Stück Berlin: Jugend in Berlin 1918–1945. - Hrsg. von J.Kleindienst. Berlin: JKL Publikationen GmbH, 2001.

Gebrannte Kinder. Kindheit in Deutschland 1939–1945. Bd. 1. 61 Geschichten und Berichte von Zeitzeugen.Berlin, Zeitgut Verlag, 1998.

Horbelt R., Spindler S. «Oma, erzähl mal was vom Krieg». Zehn Frauen erinnern sich. Erlebnisse und Dokumente. Hamburg, Rowolt Verlag, 1986.

Jahnke K.H., Buddrus M. Deutsche Jugend. 1933–1945. Eine Dokumentation. Hamburg, 1989.

Jantzen E./Niehuss M. (Hg.) Das Klassenbuch. Geschichte einer Generation. Hamburg, 2002.

Kiezgeschichten aus Köpenick und Treptow. Berlin, Kunstfabrik Köpenick, 2000.

Klemperer V. Ich will Zeugnis ablegen bis zum letzten. Tagebücher 1933–1945. Aufbau-Verlag. Bd. I–VIII. Berlin, 1999.

Langer H., Weidner E. Gloria Viktoria! Schüleraufsätze 1914–1944. Berlin, 1989.

Мaschmann Melita. Fazit — kein Rechfertigungsversuch. Stuttgart, 1963.

1945. Nun hat der Krieg ein Ende. Erinnerungen aus Hohenschönhausen. Berlin, 1995.

Schilde K. Vom Columbia-Haus zum Schulenburgring. Dokumentation mit Lebensgeschichten von Opfern des Widerstandes und der Verfolgung von 1933 bis 1945 aus dem Bezirk Tempelhof. Berlin, 1987.

Schneider W. Frauen unterm Hakenkreuz. Knaur Verlag, München. 2003.

Scholtz-Klink G. Die Frau im Dritten Reich. Memoiren. Tübingen, 1978.

Scholtz-Klink G. Eine Dokumentation. Tübingen, 1998.

Simonson G. Leben im Schatten wachsenden Unheils. Kindheit und Jugend in Spandau 1925–1945. Berlin-Spandau, 1998.

Steglitz im Dritten Reich. Beiträge zur Geschichte des Nationalsozialismus in Steglitz. Red. D.Fürstenberg. Berlin, 1992.

Статистические материалы

Berlin in Zahlen. Taschenbuch. Hrsg. vom Statistischen Amt der Stadt Berlin. 1945.

Statistisches Jahrbuch des Deutschen Reiches. Berlin, 1935.

Tatsachen und Zahlen über Deutschland. Januar 1941.

Издания периода национал-социализма и пресса

Becker H. Die Familie. Berlin, 1935.

Die Tagebücher von Joseph Goebbels: Sämtliche Fragmente. Hrsg. von E.Fröhlich. München. Saur, 1987.

Haarer J. Die deutsche Mutter und ihr erstes Kind. Berlin, 1934.

Haarer J. Unsere kleinen Kinder. Berlin, 1937.

Haarer J. Mutter, erzähl von Adolf Hitler! Ein Buch zum Vorlesen, Nacherzählen und Selbstlesen für die kleineren und größeren Kinder. München/Berlin, 1939.

Hitler A. Mein Kampf. München, 1925.

Kluge H.-J. u.a. Spielzeug. // Deutsche Volkskunde. Vierteljahresschrift der Arbeitergemeinschaft für Deutsche Volkskunde. 1939. 4. Heft. S. 285–292.

Mann E. Zehn Millionen Kinder. Die Erziehung der Jugend im Dritten Reich. Verlag Neues Leben. Berlin, 1988.

Rosenberg A. Der Mythos des XX. Jahrhunderts. München, 1930.

Scheller Th. Die Heimholung des Festes. Ein neues Weihnachtsbrauchtum. // Deutsche Volkskunde. Vierteljahresschrift der Arbeitergemeinschaft für Deutsche Volkskunde. 1939. 4. Heft. S. 293.

Völkischer Beobachter. 1933–1944 (отдельные номера).

Die deutsche Frau. 1933, 1939.

Die Dame (отдельные номера).

Das deutsche Frauenblatt (отдельные номера).

Frauenkultur im Deutschen Frauenwerk (отдельные номера).

Deutsche Frauen-Zeitung (отдельные номера).

Deutsche Hauswirtschaft (отдельные номера).

Die deutsche Kämpferin (отдельные номера).

Nationalsozialistische Frauenwarte (отдельные номера).

Das Blatt der Hausfrau (отдельные номера).

Die deutsche Frauenfront. 1933.

Frauenkultur im Deutschen Frauenwerk (отдельные номера).

Deutsche Hauswirtschaft. 1933. Heft 12. 1934. Heft 6.

Die junge Dame. 1938. Heft 13.

Spandauer Zeitung.1934 (отдельные номера).

Feste und Feiern deutscher Art. Heft 14. 1935. Deutsches Frauentum. Deutsche Mütter.

Интервью, проведенные автором

Интервью с Frau Scheimler, 1912 г. рожд. (август 2003, Berlin-Mariendorf)

Интервью с группой из 9 женщин (Berlin, Arbeiterwohlfahrt (AWO), Gölzstr. 19, июль 2003).

Интерьвью с Ruth Hohmann, 1922 г. рожд. (Berlin-Rosenhof Seniorenwohnanlage, июль 2003)

Интервью с Frau N., 1919 г. рожд. (Berlin-Scharlottenburg, февраль 2001)

Интервью с Herr Moritz, 1925 г. рожд. (Berlin-Alexa Seniorenresidenz Lichtenrade, август 2003).

Интервью с Herr G.Zadek. (Berlin-Fischerinsel, июль 2003).

Интервью с E.Dorn, 1923 г. рожд. (Berlin-Mariendorf, август 2003).

Интервью с Herr H.Reg., 1927 г. рожд., (Berlin-Lichterfelde Ost, июнь 2003 г.)

Интервью с Frau Sch-w, 1921 г. рожд. (Berlin-Pro Seniore Residenz Vis á vis der Hackeschen Höfe, август 2003)

Интервью с Herr X, 1921 г. рожд. (Воронеж, июль 2002 г.)

Интервью с Frau Schwarz, 1928 г. рожд. (Berlin-Wohnstift Otto Dibelus, август 2003).

Интервью с Frau Adler, 1925 г. рожд. (Berlin-DEGEWO Seniorenresidenz, август 2003 г.)

Интервью с Frau Griessbach, 1921 г. рожд. (Berlin-Pro Seniore Residenz Vis á vis der Hackeschen Höfe, июль 2003 г.).

Интервью с Frau G.Barth, 1931 г. рожд. (Berlin-Pro Seniore Residenz Kurfürstendamm, лето 2003).

Использованная литература

Бергер П. Социальное конструирование реальности: Трактат по социологии знания. Происхождение символических универсумов. М., Медиум, 1995.

Бродель Ф. Материальная цивилизация: экономика и капитализм XV–XVIII вв. В 3-х т.т. Т.1. Структуры повседневности: возможное и невозможное. М., Прогресс, 1986.

Бутенко И.А. Социальное познание и мир повседневности. М., 1987.

Бэрг М. П. Устная история в Соединенных Штатах. // «Новая и новейшая история», 1976, № 6.

Гарфинкель Г. Понятие «доверия»: доверие как условие стабильных согласованных действий и его экспериментальное изучение. // Социальные и гуманитарные науки. Отечественная и зарубежная литература. РЖ. Серия 11. Социология. 1999. № 4. с. 126–166. 2000 №. 1. с. 146–184.

Гарфинкель Г. Исследование по этнометодологии. СПб., 2007.

Гинзбург К. Микроистория: две-три вещи, которые я о ней знаю // Современные методы преподавания новейшей истории. М., 1996. С. 207–236.

Гинзбург К. Сыр и черви: Картина мира одного мельника, жившего в XVI в. М., 2000.

Голофаст В.Б. Социология семьи. Статьи разных лет. СПб, Алетейя, 2006.

Гуревич А.Я. Исторический синтез и Школа «Анналов». М., 1993. С.48.

Журавлев С.В. История повседневности — новая исследовательская программа для отечественной исторической науки // Людтке А. История повседневности в Германии: Новые подходы к изучению труда, войны и власти. М., РОССПЭН. 2010. Предисловие. С. 3–27.

История ментальностей. Историческая антропология. М., 1996.

История повседневности. Сборник научных работ / Под ред. М.М.Крома. СПб., 2003. Серия «Источник. Историк. История». Вып. 3.

Источниковедение новейшей истории России: теория, методология и практика / под общ. ред. А.К.Соколова. М., 2004.

Касавин И.Т. Щавелев С.П. Анализ повседневности. М., 2004.

Кунц К. Совесть нацистов. М., Ладомир. 2007.

Ле Гофф Ж. С небес на землю (Перемены в системе ориентаций на христианском Западе XII–XIII в.в.) // Одиссей. Человек в истории. 1991. М., 1991. С. 25–47.

Ле Гофф Ж. Цивилизация средневекового Запада. М., «Прогресс-Академия», 1992.

Ле Гофф Ж. Является ли все же политическая история становым хребтом истории? // Социальные и гуманитарные науки. Отечественная и зарубежная литература. Реф. журн. Серия 5. История. М., 1995. Вып. 1. С. 266–289.

Леви Дж. К вопросу о микроистории // Современные методы преподавания новейшей истории. М., 1996. С. 167–190.

Лелеко В.Д. Пространство повседневности в европейской культуре. СПб., 2002.

Людтке А. Что такое история повседневности? Ее достижения и перспективы в Германии // Социальная история. Ежегодник, 1998/99. М., 1999. С. 77–100.

Людтке А. «История повседневности» в Германии после 1989 года // Казус. 1999. М., 1999. С. 117–131.

Людтке А. История повседневности в Германии: Новые подходы к изучению труда, войны и власти. М., РОССПЭН. 2010.

Марабини Ж. Повседневная жизнь Берлина при Гитлере. М., «Молодая гвардия». 2003.

Марков Б.В. Знаки бытия. СПб., 2001.

Новикова Н.Л. Культура повседневности. Теоретический аспект: Учебник. В 2 ч. — Саранск. 2004. С.33.

Оболенская С.В. «История повседневности» в современной историографии ФРГ // Одиссей: Человек в истории. 1990. М., 1990. С. 182–198.

Поляков Ю.А. Человек в повседневности (исторические аспекты) // Отечественная история. 2000. № 3. С. 125–132.

Пушкарева Н.Л. Частная жизнь и повседневность глазами историка // Шмидт С.О. (ред.) Города европейской России конца XV — первой половины XIX в. Ч.1. Тверь, 2002. С. 49–63.

Пушкарева Н.Л. История частной жизни и история повседневности: содержание и соотношение понятий // Социальная история. 2004. М., 2005.

Пушкарева Н.Л. История повседневности: предмет и методы // Социальная история. Ежегодник, 2007. М., 2008.

Рисс К. Геббельс. Адвокат дьявола. М., 2000.

Савченко Л.А. Социология повседневности. Ростов-на-Дону. 2000.

Тош Дж. Стремление к истине. Как овладеть мастерством историка. М., 2000.

Хайдеггер М. Бытие и время. М., 1997.

Щавелев С.П. «Синяя птица» повседневности. Курск, 2002. С. 30.

Шартье Р. Новая культурная история // Homo Historicus: К 80-летию со дня рождения Ю. Л. Бессмертного: В 2 кн. М., 2003.

Шютц А. Возвращающиеся домой // Социологические исследования. 1995. № 2. С. 12–25.

Шютц А. Структуры повседневного мышления // Социологические исследования. 1988. № 2. С. 129–137.

Элиас Н. Понятие повседневного // Элиас Н. О процессе цивилизации. Социогенетические и психогенетические исследования. СПб., 2001.

Abelshauser W., Faust A., Petzina D. (Hg.) Deutsche Sozialgeschichte. 1914–1945. München, 1985.

Alltagskultur, Subjektivität und Geschichte: zur Theorie und Praxis von Alltagsgeschichte. Hrsg. von Berliner Geschichtswerkstatt. Münster, 1994.

Bartoletti S.C. Jugend im Nationalsozialismus. Bonn, 2007.

Bergmann W. Lebenswelt, Lebenswelt des Alltags oder Alltagswelt. // Köllner Zeitschrift für Soziologie und Sozialpsychologie. 1981. Nr.1. S. 54–55.

Cicourel A.V. Method and measurement in sociology. L., N.Y., 1964.

Cromm J. Familienbildung in Deutschland. Soziodemographische Prozesse, Theorie, Recht und Politik unter besonderer Berücksichtigung der DDR. Opladen, 1998.

Demps Laurenz. Die Lüftangriffe auf Berlin. Ein dokumentarischer Bericht. // Jahrbuch des Märkischen Museums. Nr. III/1977. S. 7–13.

Either H.-J. Hitlers Deutsche: das Ende eines Tabus. Gernsbach, 1990.

Elias N. Über den Prozess der Zivilisation: soziogenetische und psychologische Untersuchungen. Bd. 1. Wandlungen des Verhaltens in den weltlichen Oberschichten des Abendlandes. Frankfurt-am-Main, 1995. Bd. 2. Wandlungen der Gesellschaft: Entwurf zu einer Theorie der Zivilisation. Frankfurt-am-Main, 1995.

Elias N. Zum Begriff des Alltags // Köllner Zeitschrift für Soziologie und Sozialpsychologie. Sonderheft. Nr. 20. 1979. S. 22ff.

Engelmann B. Wir hab’n ja den Kopf noch fest auf dem Hals. Die Deutschen zwischen Stunde Null und Wirtschaftswunder. Köln, 1987.

Focke H./Reimer U. Alltag unterm Hakenkreuz. Wie die Nazis das Leben der Deutschen veränderten. Hamburg, Rowohlt, 1979.

Frei N. Der Führerstaat. Nationalsozialistische Herrschaft 1933 bis 1945. München, Deutscher Taschenbuch Verlag, 1997.

Gamm H.-J. Der Flüsterwitz im Dritten Reich. München, 1966.

Gebhardt W. Fest, Feier und Alltag: über die gesellschaftliche Wirklichkeit des Menschen und ihre Deutung. Frankfurt am Main. 1987.

Grube F./Richter G. Alltag im Dritten Reich. So lebten die Deutschen 1933–1945. Hamburg, Hoffmann und Campe Verlag, 1982.

Heilfeld M. von, Klönne A. Die betrogene Generation. Jugend in Deutschland unter dem Faschismus. Quellen und Dokumente. Köln, 1985.

Heimatfront. Kriegsalltag in Deutschland. 1939–1945. Hrsg. von Engert J. Berlin, 1999.

Husserl E. Die Krisis der europäischen Wissenschaften und die transzedentale Phänomenologie. Köln, 1954.

Kerschaw J. Hitlers Popularität. Mythos und Realität im Dritten Reich. // Mommsen H. (Hrsg.) Herrschaftsalltag im Dritten Reich. Düsseldorf. 1988.

Klaus M. Mädchen im Dritten Reich: Der Bund Deutscher Mädel (BDM). Köln, 1983.

Lefèbvre H. Everyday Life in the Modern World. L., 1971.

Lindquist S. Grabe, wo du stehst // Geschichte von unten: Fragestellungen, Methoden und Projekte einer Geschichte des Alltags / Hrsg von H.Ehalt, Wien, Köln, Graz, 1984. S. 295–305.

Maser W. Das Regime. Alltag in Deutschland. 1933–1945. Berlin, 1990.

Mommsen H., Obst D. Die Reaktion der deutschen Bevölkerung auf die Verfolgung der Juden, 1933–1943 // Mommsen H. (Hg.) Herrschaftsalltag im dritten Reich: Studien und Texte. Düsseldorf, 1988. S. 374–378.

Reich W. Die Massenpsychologie des Faschismus. Köln-Berlin, 1971.

Reichel R. Der schöne Schein des Dritten Reiches. Faszination und Gewalt des Faschismus. München, Wien, 1991.

Rosenbaum H. Perspektiven einer volkskundlichen Familien- und Kindheitsforschung. // Zeitschrift für Volkskunde. Göttingen, 1997. S. 42–56.

Ruhl K.-J. Die nationalsozialistische Familienpolitik (1933–1945). Ideologie-Maßnahmen-Bilanz. // Geschichte in Wissenschaft und Unterricht. 1991. Nr.8. S.484–496.

Sieder R. Sozialgeschichte der Familie. Frankfurt-am-Main, 1987.

Starr L. М. Oral history in den USA: Probleme und Perspektiven // Lebenserfahrung und kollektives Gedächtnis. Die Praxis der «Oral History». Frankfurt a. M., 1980.

Stern C./Brodersen I. (Hg.) Eine Erdbeere für Hitler. Deutschland unterm Hakenkreuz. Frankfurt am Main, 2006.

Vogt H. The Burden of Guilt: A Short History of Germany. 1914–1945. Tr. H.Strauss. N.Y. Oxford University Press. 1964.

Weber-Kellermann I. Die Familie. Insel Verlag, 1990.

Weissler S. (Hrsg.) Design in Deutschland. 1933–1945. Ästhetik und Organisation des Deutschen Werkbundes im «Dritten Reich». Giessen. Anabas-Verlag. 1990.

Weyrather I. Numerus Clausus für Frauen. Studentinnen im Nationalsozialismus. // Frauengruppe Faschismusforschung (Hg.). Mutterkreuz und Arbeitsbuch. Zur Geschichte der Frauen in der Weimarer Republik und im Nationalsozialismus. Frankfurt am Main. 1981. S. 131–162.

Благодарность

Начать слова благодарности я хотела бы прежде всего с самой горячей признательности моим соавторам — пожилым берлинцам, слишком многие из которых меня уже не смогут услышать. Несмотря на то, что в книге я привожу лишь их инициалы, но имена помню все до единого, а доброжелательность и готовность поделиться со мной своей жизнью оставили глубокий след в моем сердце. Мне было очень интересно общаться с ними, и в процессе взаимного контакта были, надеюсь, сломаны многие клише и стереотипы, слишком долго разделявшие наши народы.

Огромную благодарность хотела бы высказать своим коллегам и друзьям — профессору исторического факультета МГУ, доктору исторических наук А.Ю.Ватлину, который очень помог мне своей беспристрастной критикой и предложениями по совершенствованию работы. А без постоянного дружеского участия, профессиональной помощи и поддержки заведующего кафедрой германских языков и культур факультета иностранных языков и регионоведения МГУ имени М.В.Ломоносова, профессора, доктора исторических наук В.В.Захарова этот труд, возможно, никогда не был бы доведен до конца.

Искренне благодарю также моих коллег из Берлина, доктора Каролу Тишлер, доктора Гюнтера Адге, доктора Петру Галле, доктора Райнера Карлша за многолетнюю дружбу, интерес и помощь в подготовке этой книги. Особую благодарность адресую первому человеку, со знакомства с которым началось и мое знакомство с германскими историками в целом — профессору Инго Матерне. Благодарю научные фонды Сената Берлина и Германской службы академических обменов, оказавших всестороннюю материальную поддержку.

Без советов, терпения и понимания моих родных и членов семьи, а также моих коллег по кафедре новой и новейшей истории исторического факультета МГУ эту книгу было бы очень трудно закончить.

И, наконец, мои самые теплые слова признательности обращены к уникальному человеку, которого я тоже знаю очень давно и искренне уважаю, — Президенту и члену Наблюдательного Совета Московского Кредитного Банка Р.И.Авдееву. Не только его финансовая помощь сделала возможным опубликование моей книги. В непростые годы он вернул мне веру в мою профессию, помог пересмотреть взгляды на жизнь и людей, а своей неординарной судьбой во многом поддержал интерес к изучению истории повседневной жизни.

Примечания

1

См., например, Арьес Ф. Ребенок и семейная жизнь при Старом порядке. Екатеринбург. Изд-во Уральского ун-та, 1999. (Ph. Aries)

2

См. Arbeit und Alltag im Revier: Arbeiterbewegung und Arbeiterkultur im westlichen Ruhrgebiet im Kaiserreich und in der Weimarer Republik. Duisburg, 1985. Conze W., Engelhardt U. Arbeiterexistenz im 19. Jahrhundert. Lebensstandard und Lebensgestaltung deutscher. Arbeiter und Handwerker. Stuttgart, 1981. Niethammer L. (Hrsg.) Die Jahre weiss man nicht, wo man die heute hinsetzen soll. Faschismuserfahrungen im Ruhrgebiet, 1930–1960. Bonn, 1983. Peukert D. Ruhrarbeiter gegen den Faschismus: Dokumentation über den Widerstand im Ruhrgebiet, 1933–1945. Frankfurt a. M, 1976.

3

Рисс К. Геббельс. Адвокат дьявола. М., 2000. С. 58.

4

Там же.

5

Об особенностях развития мегаполиса и жизни людей в нем см., например, материалы в Интернете: http://www.fesmos.ru/Pubikat/5_Megapolis2004/Mega_rus_01.html, http://www.leadnet.ru/moiseev/m2.htm, http://www.megacities.ru/page1381/.

6

Berlin in Zahlen. Taschenbuch. Hrsg. vom Statistischen Amt der Stadt Berlin. 1945. S. 9, 51, 113.

7

«Свободные от власти демонических сил, обычные, знающие свой потолок люди далеко не так невинны. Своей покорностью они поддерживают репрессивный порядок и в этом их вина перед будущим. И даже на фоне относительного благополучного общества, когда речь не идет о голодной жизни или насильственной смерти, …мы испытываем не удовлетворение, а ужас, когда видим последствия своих в общем-то социально и рационально оправданных действий…». Марков Б.В. Знаки бытия. СПб., 2001. С. 384. Предоставляю читателю возможность самому предположить, какое конкретное общество имеет в виду автор. Хотя с ним можно поспорить, испытывают ли «обычные» люди ужас… Да и «покорность» я все же не стала бы так однозначно ставить им в вину.

8

К сожалению, я не располагала ни временем, ни средствами, чтобы обратиться к более широкому кругу людей через газеты. Но я послала запросы в администрацию почти всех частных учреждений, представленных в справочной брошюре «Seniorenwohnen. Land Berlin. Ausgabe 2002/2003. 3.Auflage», с просьбой найти добровольцев для беседы. Всего были посланы обращения в 21 дом престарелых средней категории по стоимости проживания. Поскольку критерии отбора были достаточно жесткими — меня интересовали люди, семьи которых проживали бы в Берлине в 30-е г.г., принадлежавшие к интеллигенции, «среднему сословию», нееврейского происхождения, и, к сожалению, самое главное, лишь те, которые были бы в состоянии связно рассказать о своем прошлом — ответы я получила лишь из 9 учреждений. Иногда администрация сама подбирала мне кандидатов, в ряде случаев я была приглашена на совместное чаепитие, где я рассказывала о целях своей работы и после этого договаривалась об индивидуальных встречах. Один раз пришлось вынужденно согласиться на коллективное интервью 9 женщин. Конечно, все беседы были абсолютно добровольными, респонденты лояльно относились к записи их личных данных, тем не менее в исследовании я привожу лишь инициалы, место проживания и дату записи интервью.

9

Humboldt-Universität zu Berlin. Institut für Europäische Ethnologie. Archiv der Landesstelle für Berlin-Brandenburgische Volkskunde. Nachlass von Wolfgang Herzberg. Lebenserzählungen der Arbeiter des VEB Berliner Glühlampenwerk (1979–1981). Bd. 1–5. Херцберг собирал материал для диссертации о жизненном пути немецкого рабочего, однако по неизвестным мне причинам работа так и не была написана и ценнейший материал лежит в первозданном (транскрибированном) виде в архиве.

10

Humboldt-Universität zu Berlin. Institut für Europäische Ethnologie. Archiv der Landesstelle für Berlin-Brandenburgische Volkskunde. Nachlass von Richard Beitl. Materialien für das Heimat- und Trachtenfest Berlin-Steglitz 1935. Unbearbeitet.

11

Landesarchiv Berlin. A Rep. 040–050 — Städtische Behörden und nachgeordnete Einrichtungen; Magistrat- und Bezirksverwaltungenverwaltungen. A Rep. 020, 230–240, 500–550 — Schulen und höhere Lehranstalten. A Rep. 244–02 — Hitlerjugend: Gau GroßBerlin. Документы общественных организаций обозначены шифром B Rep. 042 — Vereine.

12

Landesarchiv Berlin. E Rep. 061, 200, 300 usw.

13

Landesarchiv Berlin. F Rep. — материалы отдельных собраний и коллекций.

14

Есть несколько публикаций локальных архивов и музеев с различной степенью научной обработки документов, но тем не менее вобравших в себя ценнейший материал в виде рассказов, воспоминаний, интервью с людьми, проживавшими в этих районах Берлина в период национал-социализма. Однако многие из подобных изданий являются своего рода краеведческими справочниками по истории отдельных улиц, учреждений, пивных и т. п. или посвящены преимущественно борцам и жертвам Сопротивления или преследованиям евреев, поэтому собственно истории повседневности, тем более семейной жизни там уделено немного внимания. См. некоторые из таких работ: Kiezgeschichten aus Köpenick und Treptow. Berlin, Kunstfabrik Köpenick, 2000. Die Köpenicker erinnern sich. Berlin, 1995. Schubert H.-G., Gurezka K.-D., Marquardt H.-J. (Hrsg.), Schmidt U. Unsere Schul-Buch. Ehemalige Schüler der Berlin-Köpenicker Körner-Hegelschule erinnern sich. Berlin, 2001. Schilde K. Vom Columbia-Haus zum Schulenburgring. Dokumentation mit Lebensgeschichten von Opfern des Widerstandes und der Verfolgung von 1933 bis 1945 aus dem Bezirk Tempelhof. Berlin, 1987. Simonson G. Leben im Schatten wachsenden Unheils. Kindheit und Jugend in Spandau 1925–1945. Berlin-Spandau, 1998. Auf den Spuren der Vergangenheit. Lebenserinnerungen Karlshorster Bürger. Berlin, 1995. Direkt vor der Haustür. Berlin-Lichtenrade im Nationalsozialismus. Geschichtswekrstatt Berlin-Lichtenrade (Hg.). Berlin, 1990. Steglitz im Dritten Reich. Beiträge zur Geschichte des Nationalsozialismus in Steglitz. Red. D.Fürstenberg. Berlin, 1992. 1945. Nun hat der Krieg ein Ende. Erinnerungen aus Hohenschönhausen. Berlin, 1995 u.a.

15

Одним из основных изданий, использованных в настоящей работе, стала подборка воспоминаний Ein Stück Berlin: Jugend in Berlin 1918–1945. - Hrsg. von J.Kleindienst. Berlin: JKL Publikationen GmbH, 2001. В нее вошли рассказы о жизни в Берлине за указанный период. Однако издательство, специализирующееся на публикациях рассказов очевидцев, выпустило еще несколько книг-воспоминаний о времени национал-социализма, содержание которых посвящено жизни в других регионах Германии и представляет собой прекрасно изданные и профессионально выполненные издания: Pimpfe, Mädels und andere Kinder. Kindheit in Deutschland 1933–1939. JKL Publikationen GmbH, 2006. Heil Hitler, Herr Lehrer! Kindheit in Deutschland 1933–1939. JKL Publikationen GmbH, 2000. Getäuscht und verraten. Jugend in Deutschland 1933–1939. JKL Publikationen GmbH, 2002. Wir wollten leben. Jugend in Deutschland 1939–1945. JKL Publikationen GmbH, 2001. Wir sollten Helden sein. Jugend in Deutschland 1939–1945. JKL Publikationen GmbH, 2001. Gebrannte Kinder. Kindheit in Deutschland 1939–1945. JKL Publikationen GmbH, 2005. Gebrannte Kinder. Zweiter Teil. Kindheit in Deutschland 1939–1945. JKL Publikationen GmbH, 2006. Täglich Krieg. Deutschland 1939–1945. JKL Publikationen GmbH, 2002. С полным перечнем книг этой серии и даже с некоторыми выдержками можно ознакомиться на Интернет-сайте www.zeitgut.com.

16

Bruhns W. Meines Vaters Land. Geschichte einer deutschen Familie. Berlin, Ullstein, 2005. Мaschmann Melita. Fazit — kein Rechfertigungsversuch. Stuttgart, 1963.

17

Benz U. (Hrsg.) Frauen im Nationalsozialismus. Dokumente und Zeugnisse. Verlag C.H.Beck München. 1993. Книга выдержала несколько изданий.

18

Schneider W. Frauen unterm Hakenkreuz. Knaur Verlag, München. 2003.

19

Jahnke K.H., Buddrus M. Deutsche Jugend. 1933–1945. Eine Dokumentation. Hamburg, 1989.

20

Langer H., Weidner E. Gloria Viktoria! Schüleraufsätze 1914–1944. Berlin, 1989.

21

Boberach H. (Hrsg.) Meldungen aus dem Reich. Die geheimen Lageberichte des Sicherheitsdienstes der SS. 1938–1945. Bd. 2. Herrsching, 1984.

22

Stern C./Brodersen I. (Hg.) Eine Erdbeere für Hitler. Deutschland unterm Hakenkreuz. Frankfurt am Main, 2006. В этом сборнике работ нескольких авторов и одновременно публикации документов, в том числе воспоминаний, рассказывается о различных сторонах режима и жизни при национал-социализме. Для меня наибольший интерес представляла глава Х.Лоренц «Вместе с фюрером. Как национал-социалисты завоевали повседневность». Можно упомянуть еще несколько документальных и справочных изданий последних лет: Bode S. Die vergessene Generation. Die Kriegskinder brechen ihr Schweigen. Piper Verlag GmbH, München. 10. Auflage. 2008. Grün M. von der. Wie war es eigentlich? Kindheit und Jugend im Dritten Reich. München, 1996. Kammer H. Jugendlexikon Nationalsozialismus. Begriffe aus der Zeit der Gewaltherrschaft 1933–1945. Berlin, 2006. Miller-Kipp G. (Hrsg.) «Auch du gehörst dem Führer». Die Geschichte des Bundes Deutscher Mädel (BDM) in Quellen und Dokumenten. Weinheim/München. 2001. Steinhoff J. u.a. (Hg.) Deutsche im Zweiten Weltkrieg. Zeitzeugen sprechen. Bergisch Gladbach. 1995. Vinke H. Das Dritte Reich. Eine Dokumentation mit zahlreichen Biografien und Abbildungen. Ravensburg, 2005.

23

Уникальной как по разнообразию представленного биографического материала, так и по хронологии является «Книга класса. История одного поколения женщин», подготовленная к печати одной из бывших одноклассниц Евой Янтцен и издательницей М.Ниусс. Это полная, как и любая человеческая жизнь, грустных, трагических и радостных, счастливых моментов книга памяти выпускниц женского лицея королевы Луизы в Эрфурте, состоящая из отдельных писем-репортажей о событиях в своей жизни с 1932 по 1976 г., своеобразный коллективный дневник длиною в жизнь. Становление этих судеб, создание собственных семей пришлось на межвоенный период, и, хотя этот источник был использован лишь для ознакомления с жизнью горожан и молодежи в 30-е гг. в целом, но некоторые из бывших одноклассниц оказались в 30–40-е гг. ненадолго в Берлине. В конце книги имеется послесловие издательницы с характерным для жанра гендерной истории и исследований повседневности названием «Истории женщин — женская история». Уникальность книги состоит не только в освещении всей жизни женщин, включая, конечно, прежде всего семейную и профессиональную сферы, но и в обостренном эмоциональном восприятии событий, свидетельницами которых они являлись: отдельные части, особенно сначала, когда переписка между девушками была наиболее оживленной, написаны всегда под непосредственным впечатлением от происходящего вокруг и в личной жизни. Мы видим, как с годами меняется тон повествования, акценты и приоритеты, как выдерживают вчерашние школьницы-горожанки все тяготы, выпадающие на их долю, следим за их судьбой в военные годы, отмечаем постепенные перемены в оценках политических событий, режима национал-социализма, жизненных ориентиров в целом. Jantzen E./Niehuss M. (Hg.) Das Klassenbuch. Geschichte einer Generation. Hamburg, 2002.

24

Mann E. Zehn Millionen Kinder. Die Erziehung der Jugend im Dritten Reich. Verlag Neues Leben. Berlin, 1988.

25

Scholtz-Klink G. Die Frau im Dritten Reich. Memoiren. Tübingen, 1978. Ее же: Eine Dokumentation. Tübingen, 1998.

26

Haarer J. Die deutsche Mutter und ihr erstes Kind. Berlin, 1934. Ee же: Unsere kleinen Kinder. Berlin, 1937. Mutter, erzähl von Adolf Hitler! Ein Buch zum Vorlesen, Nacherzählen und Selbstlesen für die kleineren und größeren Kinder. München/Berlin, 1939 u.a.

27

Völkischer Beobachter. 1933–1944 (просмотр номеров по принципу случайной выборки).

28

Die deutsche Frau. Для сравнения были взяты выпуски за 1933 и 1939 г.г.

29

См. указатель Sperlings Zeitschriften- und Zeitungsadressbuch. Nr. 60. 1937. S. 26ff. Frauen-, Haus- und Modeblätter. В Немецкой Государственной библиотеке были просмотрены имеющиеся номера разных лет Die Dame, Das deutsche Frauenblatt, Frauenkultur im Deutschen Frauenwerk, Deutsche Frauen-Zeitung, Deutsche Hauswirtschaft, Die deutsche Kämpferin, Nationalsozialistische Frauenwarte u.a.

30

Berlin in Zahlen. Taschenbuch. Hrsg. vom Statistischen Amt der Stadt Berlin. Berlin, 1945. См. также: Tatsachen und Zahlen über Deutschland. Januar 1941.

31

Об этом говорится почти во всех воспоминаниях, собранных Херцбергом, которого как этнолога этот вопрос интересовал особо. Однако практически все женщины, выйдя замуж, оставляли работу или учебу и не протестовали против этого, статус жены-домохозяйки был для них высоким и желанным. См. Humboldt-Universität zu Berlin. Institut für Europäische Ethnologie. Archiv der Landesstelle für Berlin-Brandenburgische Volkskunde. Nachlass von Wolfgang Herzberg. Lebenserzählungen der Arbeiter des VEB Berliner Glühlampenwerk (1979–1981). Bd. 3. S. 0865. Воспоминания женщины 1915 г. рожд.

32

Sieder R. Sozialgeschichte der Familie. Frankfurt-am-Main, 1987. S.131ff.

33

Weber-Kellermann I. Die Familie. Insel Verlag, 1990. S.95ff. Sieder R. Sozialgeschichte der Familie. S.142.

34

Девочек воспитывали особенно строго. «Мой отец требовал прежде всего строгого послушания, а так как я была спокойным ребенком, у нас с ним не было проблем». Heimatmuseum Köpenick. Pressearchiv. Zeitzeugen. 10.5. O.S. Ruth-Ines Windmüller. Zur Nachtheide 105. 12557 Berlin.

35

Кристль Лефевр должна была выдержать настоящую войну с отцом, когда захотела серьезно учиться танцевать. Ее отец, сам музыкант, пресекал все попытки дочери заговорить на эту тему, и, конечно, не давал денег. Тогда мать тайком оплатила первые 10 уроков. Девочка делала большие успехи, но отец и слышать ни о чем не хотел. Мать стала оплачивать обучение дочери, экономя на ведении хозяйства. Lefévre Christl. Gillette — zwischen Kiez und Bühne. // Kiezgeschichten aus Köpenick und Treptow. Berlin, Kunstfabrik Köpenick. 2000, S. 53.

36

Gehmlich W. Ein Johannisthaler Lausbub als Statist beim Film. // Kiezgeschichten aus Köpenick und Treptow. Berlin, Kunstfabrik Köpenick, 200. S. 19.

37

Landesarchiv Berlin. E Rep. 061–19. Nr. 16. Familiennachlass Schoepplenberg. Tagebücher der Familie Schoepplenberg. Bd. 8. 1929–35. S. 85–86.

38

Hitler A. Mein Kampf. München, 1925. Bd. I. S. 269–282 u.a. Rosenberg A. Der Mythos des XX. Jahrhunderts. München, 1930. Buch III. Kap. II: Der Staat und die Geschlechter. S. 482–522. Широко цитируется высказывание Гитлера «Задача женщины — это быть красивой и рожать детей». Всегда опускается однако следующее предложение: «Это вовсе не так грубо и несовременно, как это нам слышится». Цит. по: Schneider W. Frauen unterm Hakenkreuz. S.15.

Кроме этих общеизвестных «авторитетов» можно указать на книгу социолога Хорста Беккера «Семья», где возвеличивается германская крестьянская семья в духе теории «крови и почвы». Интересно, что автор негативно относится к бюргерской семье, упрекая ее в излишней замкнутости на мире частного, личного, и противопоставляет ей семью германского крестьянина, обладающего интуитивным пониманием своей высокой расовой миссии. Becker H. Die Familie. Berlin, 1935.

39

Официальный «титул» руководительницы нацистского женского движения, Женского бюро Германского трудового фронта и женского управления по труду.

40

Цит. по: Schneider W. Frauen unterm Hakenkreuz. S. 7.

41

См. Weber-Kellermann I. Die Familie. Insel Verlag, 1990. S.78ff.

42

Becker H. Die Familie. S.146.

43

Цит. по: Benz U. Frauen im Nationalsozialismus. Dokumente und Zeugnisse. München, Verlag C.H.Beck, 1993. S. 54–58. На мой взгляд, из этого впечатляющего перечня немного выпадает заповедь № 8 «про любовь», но это свидетельство веяний времени, которые нацисты учитывали. Их тех же соображений в заповедях также ничего не говорится про имущество будущего супруга.

44

Berlin in Zahlen. S. 67ff. Всего в Германии в 1933 г. проживали 66,03 млн. чел., а в 1939 г., без Судетской области и Австрии — 69,46 млн. Cromm J. Familienbildung in Deutschland. Soziodemographische Prozesse, Theorie, Recht und Politik unter besonderer Berücksichtigung der DDR. Opladen, 1998. S. 91.

45

Berlin in Zahlen. S. 66.

46

Berlin in Zahlen. S.97.

47

Tatsachen und Zahlen über Deutschland. S.80.

48

Berlin in Zahlen. S.74–75.

49

Statistisches Jahrbuch des Deutschen Reiches. Berlin, 1935. S.27. Schneider W. Frauen unterm Hakenkreuz. S. 62.

50

Berlin in Zahlen. S.74.

51

Berlin in Zahlen. S.77.

52

Ibidem.

53

Ibidem. Ср.: Statistisches Jahrbuch des Deutschen Reiches. Berlin, 1935. S. 37.

54

См.: Голофаст В.Б. Социология семьи. Статьи разных лет. СПб, Алетейя, 2006.

55

Berlin in Zahlen. S. 113.

56

Berlin in Zahlen. S. 270.

57

Reichsgesetzblatt. 1933. S. 435. См. об этом во многих воспоминаниях, например, у Эдит Реглин. Edith Reglin. Über die guten, alten Zeiten…// Kiezgeschichten aus Köpenick und Treptow. Berlin, Kunstfabrik Köpenick. Berlin, 2000. S. 42.

58

Benz U. (Hrsg.) Frauen im Nationalsozialismus. Dokumente und Zeugnisse. München. Verlag C.H.Beck. 1993. S. 125–128. См. также Statistisches Jahrbuch des Deutschen Reiches. Berlin, 1935. S. 27. Humboldt-Universität zu Berlin. Institut für Europäische Ethnologie. Archiv der Landesstelle für Berlin-Brandenburgische Volkskunde. Nachlass von Wolfgang Herzberg. Lebenserzählungen der Arbeiter des VEB Berliner Glühlampenwerk (1979–1981). Bd. 1. S. 0548. Воспоминания мужчины 1909 г. рожд.: «-Когда вы поженились, Вашу жену уволили? — Да, да, моя жена сразу была уволена». Чуть позже, 28 декабря 1933 г. принимается чуть ли не единственное директивное распоряжение, установившее квоту для студенток вузов женского пола в 10 %. Позже это ограничение было отменено и более государство не пыталось действовать жесткими дирижистскими методами, создавая для женщин скорее видимость добровольного выбора путем различных уловок и привлекательных мер. Но после 1941 г., когда в армию призывалось все больше мужчин, всякие ограничения в учебе для девушек отпали сами собой. Weyrather I. Numerus Clausus für Frauen. Studentinnen im Nationalsozialismus. // Frauengruppe Faschismusforschung (Hg.). Mutterkreuz und Arbeitsbuch. Zur Geschichte der Frauen in der Weimarer Republik und im Nationalsozialismus. Frankfurt am Main. 1981. S. 131–162.

59

Ruhl K.-J. Die nationalsozialistische Familienpolitik (1933–1945). Ideologie-Maßnahmen-Bilanz. // Geschichte in Wissenschaft und Unterricht. 1991. Nr.8. S.484.

60

Verordnung über die Gewährung von Kinderbeihilfen an kinderreiche Familien vom 15. September 1935. Reichsgesetzblatt 1935. S.1160. Reichsgesetzblatt 1936. S.252.

61

Reichsgesetzblatt 1938. S.1210.

62

Reichsgesetzblatt 1938. S.241, 616.

63

Einkommenssteuergesetz vom 16.Oktober 1934. Reichsgesetzblatt 1934. S. 1005. Vermögensteuergesetz. Reichsgesetzblatt 1934. S.1052. Erbschaftssteuergesetz. Reichsgesetzblatt 1934. S.1056.

64

Schneider W. Frauen unterm Hakenkreuz. S.62.

65

Ruhl K.-J. Die nationalsozialistische Familienpolitik (1933–1945). S.484.

66

Cromm J. Familienbildung in Deutschland. S.266.

67

Reichsgesetzblatt 1933. S.529. Вплоть до 1945 г. в соответствии с этим законом было стерилизовано по разным данным от 200 до 350 тыс. чел.

68

Reichsgesetzblatt 1935. S.1246.

69

См. образец такого свидетельства: Schneider W. Frauen unterm Hakenkreuz. S. 22–23.

70

Reichsgesetzblatt 1935. S.1146.

71

Теорию «Blut-und-Boden» наиболее активно развивал в своих работах нацистский идеолог и руководитель Центрального управления сельскохозяйственной политики НСДАП Рихард-Вальтер Дарре.

72

Уже 17 декабря 1935 г. в Берлине прошел один из первых судебных процессов в соответствии с новыми законами, который приговорил 43-летнего еврея Отто Яффе вследствие «расового надругательства» к году и трем месяцам тюрьмы. Яффе жил вместе с немецкой женщиной, у них родился ребенок. Паре особенно было поставлено в вину, что они продолжали вести совместное хозяйство и сохраняли «преступную связь» уже после сентября 1935 г. «при полном знании предписаний закона». О судьбе женщины и ребенка в отрывке из решения суда не говорится ничего. Schneider W. Frauen unterm Hakenkreuz. S. 79.

73

Reichsgesetzblatt 1938. S.807.

74

Ibidem.

75

Schneider W. Frauen unterm Hakenkreuz. S. 62. Коэффициент соотношения браков и разводов просчитан мной — Т.Т.

76

Völkischer Beobachter. 25/26.12.1938. Показательно приравнивание материнского подвига к солдатской службе, смысл новой жизни заключался теперь в войне и готовности к беспрекословной героической смерти за национал-социалистическую Германию.

77

Одной из первых крест получила Магда Геббельс, которая ровно через 6 лет завершит материнский путь убийством своих шестерых детей в бункере рейхсканцелярии.

78

Völkischer Beobachter. 15.05.1939. См. также цитированную выше статью в рождественском номере этой же газеты (25/26.12.1938) с подробным описанием награды и анализом ее высокого смысла.

79

Benz W. Geschichte des Dritten Reiches. Verlag C.H.Beck. München, 2000, S. 76.

80

Schneider W. Frauen unterm Hakenkreuz. S.97

81

Ibid., S.97–98.

82

Schneider W. Frauen unterm Hakenkreuz. S.116.

83

Ibid., S.224.

84

Gesetz zum Schutze der erwerbstätigen Mutter vom 17. Mai 1942. Ibid., S.186–191.

85

Cromm J. Familienbildung in Deutschland. S.106.

86

См. материалы анкеты Рихарда Байтля. Humboldt-Universität zu Berlin. Institut für Europäische Ethnologie. Archiv der Landesstelle für Berlin-Brandenburgische Volkskunde. Nachlass von Richard Beitl. Materialien für das Heimat- und Trachtenfest Berlin-Steglitz 1935. Unbearbeitet.

87

См. выдержку из опроса Херцберга:

«— Кто была Ваша жена по профессии?

— Моя жена изучила немецкий и делопроизводство, потом, когда мы поженились, она должна была оставить работу, и тогда уже она всегда была дома.

— Вы хотели, чтобы она оставалась дома?

— Да, раньше была такая мода. Муж должен был быть в состоянии прокормить свою жену, мы в этом с ней были согласны, это было нормально». Humboldt-Universität zu Berlin. Institut für Europäische Ethnologie. Archiv der Landesstelle für Berlin-Brandenburgische Volkskunde. Nachlass von Wolfgang Herzberg. Lebenserzählungen der Arbeiter des VEB Berliner Glühlampenwerk (1979–1981). Bd. 2. S. 0427. Воспоминания мужчины 1910 г. рожд., беспартийного.

88

Reich W. Die Massenpsychologie des Faschismus. Köln-Berlin, 1971, S.66.

89

Brockerhoff Klaus. Auf dem Weg ins Dritte Reich. // Ein Stück Berlin, S. 47. Когда мать поделилась с сыном денежными проблемами, он принес ей собранные за год карманные деньги — 4 марки 50 пфеннингов, чем вызвал у нее слезы.

90

Stimmelmayr Lisa. Eine politische Katastrophe. // Ein Stück Berlin, S.101.

91

Lefévre Christl. Schummerstunde, Puppen und Wuhlekrebse. // Kiezgeschichten aus Köpenick und Treptow. Berlin, Kunstfabrik Köpenick. Berlin, 2000. S. 32.

92

Landesarchiv Berlin. E Rep. 061–19. Familiennachlass Schoepplenberg. Tagebücher der Familie Schoepplenberg. Bd. 8. 1929–35. S. 84–85.

93

Bruhns W. Meines Vaters Land. Geschichte einer deutschen Familie. Berlin, Ullstein, 2005. S. 21.

94

Требования Рейхскомиссариата социального жилищного строительства, октябрь 1941 г. Цит. по: Scholtz-Klink G. Die Frau im Dritten Reich. Eine Dokumentation. Tübingen, 1998. S. 217. Как всегда, когда дело доходит до крайностей, оно становится комичным: так, для изготовления мебели нацисты рекомендовали использовать лишь соответствующие характеру «германской души» породы дерева, прежде всего дуб, сосну, в крайнем случае клен. Липа считалась слишком мягкой, а береза — вообще «славянским материалом».

95

См. фотографии «типичной» и «рекомендуемой» национал-социалистами обстановки в: Weissler S. (Hrsg.) Design in Deutschland. 1933–1945. Ästhetik und Organisation des Deutschen Werkbundes im «Dritten Reich». Giessen. Anabas-Verlag. 1990. Клаус Брокерхоф так описывает обстановку комнаты отца, служащего банка: «В кабинете стояли четыре книжных шкафа, большой, заваленный бумагами письменный стол, несколько очень удобных кресел и курительный столик. Это была империя моего отца». Brockerhoff Klaus. Auf dem Weg ins Dritte Reich. // Ein Stück Berlin, S.35.

96

Berlin in Zahlen. S. 142.

97

Ibid., S.144.

98

Bracher K.D., Funke M., Jakobsen H-A (Hrsg.). Nationalsozialistische Diktatur 1933–1945. Eine Bilanz. Bonn, 1986, S.196. «Sechste Durchführungsbestimmung zur Verordnung über die Gewährung von Kinderbeihilfen», 31.08.1937. «Achte Durchführungsbestimmung zur Verordnung über die Gewährung von Kinderbeihilfen an kinderreiche Familien», 01.06.1938.

99

Ibidem. «Verordnung zur Erleichterung der Wohnungsbeschaffung für kinderreiche Familien», 20.04.1939.

100

См. меры по «депролетаризации производящего сословия», включенные в программную тактику НСДАП уже в 1932 г. В 1933 г. было предусмотрено строительство 400 тыс. малоквартирных домов, вместо них было в реальности построено 34 104 односемейных домов. Ibid., S.201–202.

101

Humboldt-Universität zu Berlin. Institut für Europäische Ethnologie. Archiv der Landesstelle für Berlin-Brandenburgische Volkskunde. Nachlass von Wolfgang Herzberg. Lebenserzählungen der Arbeiter des VEB Berliner Glühlampenwerk (1979–1981). Bd. 1. S. 0036ff. Воспоминания мужчины 1910 г. рожд., беспартийного, служащего частной фирмы. Как одно из основных достоинств своей жены он неоднократно подчеркивает ее талант экономно вести хозяйство.

102

Berlin in Zahlen. S. 215.

103

Bruhns W. Meines Vaters Land. Geschichte einer deutschen Familie. Berlin, Ullstein, 2005. S. 20–21. Дети в этой семье имели домашнего учителя, который жил вместе с ними, занимая отдельную комнату и имел привилегию завтракать вместе со всеми. При этом мать с неодобрением смотрела, как он намазывает на хлеб вместе и масло, и мармелад, разумеется дешевый.

104

Даже, если семья могла себе позволить мясной стол чаще, чем по воскресеньям, хозяйка этого обычно не делала, исходя из протестантских и местных традиций. «Мясо для детей среди недели означало баловство, кроме того это было бы „не по-прусски“». Bruhns W. Meines Vaters Land. Geschichte einer deutschen Familie. Berlin, Ullstein, 2005. S. 22–23. «В основном мясо ели только по воскресеньям». Edith Reglin. Über die guten, alten Zeiten… // Kiezgeschichten aus Köpenick und Treptow. Berlin, Kunstfabrik Köpenick. Berlin, 2000. S. 41.

105

Abelshauser W., Faust A., Petzina D. (Hg.) Deutsche Sozialgeschichte. 1914–1945. München, 1985. S. 352.

106

Either H.-J. Hitlers Deutsche: das Ende eines Tabus. Gernsbach, 1990. S. 263.

107

Berlin in Zahlen. S. 210.

108

Berlin in Zahlen. S. 212–215. В таблице на 4 страницах даны розничные цены на разные сорта охлажденной и мороженой говядины, телятины, баранины, свинины, ветчины, сала и жиров, колбас, рыбы, молока, хлеба, макарон и т. п. Показатели даны за 1925, 1930, 1935, 1938 и 1942 гг.

109

Heimatmuseum Köpenick. Archiv. Pressearchiv. Zeitzeugen 10.5. o.S. Воспоминания Рут-Инес Виндмюллер. Ruth-Ines Windmüller. Zur Nachtheide 105. 12557 Berlin.

110

Brockerhoff Klaus. Auf dem Weg ins Dritte Reich. // Ein Stück Berlin, S.35.

111

Berlin in Zahlen. S.186.

112

«Так как моя мать училась шитью, то она по ночам шила нам весь гардероб. У меня было много платьев и я, наверное, была лучше всех одетым ребенком в нашем окружении. С завистью смотрели на меня сверстники, но мне мои светлые платья приносили много горя, потому что их нельзя было пачкать. Я с удовольствием одела бы тренировочный костюм, как и мои подружки, но моя мать даже слышать об этом не хотела». Heimatmuseum Köpenick. Archiv. Pressearchiv. Zeitzeugen 10.5. o.S. Воспоминания Рут-Инес Виндмюллер. См. также Edith Reglin. Über die guten, alten Zeiten…// Kiezgeschichten aus Köpenick und Treptow. Berlin, Kunstfabrik Köpenick. Berlin, 2000. S. 42. См. также Humboldt-Universität zu Berlin. Institut für Europäische Ethnologie. Archiv der Landesstelle für Berlin-Brandenburgische Volkskunde. Nachlass von Wolfgang Herzberg. Lebenserzählungen der Arbeiter des VEB Berliner Glühlampenwerk (1979–1981). Bd. 3. S. 0858. Воспоминания женщины 1915 г. рожд..

113

Kerschaw J. Hitlers Popularität. Mythos und Realität im Dritten Reich. // Mommsen H. (Hrsg.) Herrschaftsalltag im Dritten Reich. Düsseldorf. 1988. S. 29.

114

Brockerhoff Klaus. Auf dem Weg ins Dritte Reich. // Ein Stück Berlin, S.44–45.

115

Ibidem.

116

Цит. по: Vogt H. The Burden of Guilt: A Short History of Germany. 1914–1945. Tr. H.Strauss. N.Y. Oxford University Press. 1964. P. 118. См. также Siemionow Elisabeth. Die Freistelle. // Ein Stück Berlin, S. 86.

117

Maschmann M. Fazit — Kein Rechtfertigungsversuch. Stuttgart.1963, S. 18. Bruhns W. Meines Vaters Land. Geschichte einer deutschen Familie. Berlin, Ullstein, 2005. S. 18.

118

Друзья семьи Штиммельмаер назвали это событие «политической катастрофой», но на вопрос 12-летней Лизы — почему? — мать не ответила. Stimmelmayr Lisa. Eine politische Katastrophe. // Ein Stück Berlin, S. 101.

119

Brockerhoff Klaus. Auf dem Weg ins Dritte Reich. // Ein Stück Berlin, S. 35. Humboldt-Universität zu Berlin. Institut für Europäische Ethnologie. Archiv der Landesstelle für Berlin-Brandenburgische Volkskunde. Nachlass von Wolfgang Herzberg. Lebenserzählungen der Arbeiter des VEB Berliner Glühlampenwerk (1979–1981). Bd. 3. S. 1601. Воспоминания женщины, 1902 г. рожд. Ее отец, отрицательно относившийся к нацистам, не удержался от восклицания: «Этой свинской собаке [Гитлеру — Т.Т.] везет, ему все удается!».

120

Интервью с Frau Scheimler, 1912 г. рожд. (август 2003, Berlin-Mariendorf); интервью с группой из 9 женщин (Berlin, Arbeiterwohlfahrt (AWO), Gölzstr. 19, июль 2003). Все беседы записывались на диктофон, имена и фамилии указаны в полном или в сокращенном виде в соответствии с волей опрошенных.

121

Интерьвью с Ruth Hohmann, 1922 г. рожд. (Berlin-Rosenhof Seniorenwohnanlage, июль 2003)

122

Интервью с Frau N., 1919 г. рожд. (Berlin-Scharlottenburg, февраль 2001)

123

В рукописных дневниках берлинской семьи Келлер в Земельном архиве Берлина имеется краткая запись от 11 февраля 1933 г., как будто списанная с ленты новостей: «С его приходом [Гитлера — Т.Т.] Германия и ее народ вступили в новую историческую эпоху». Landesarchiv Berlin. E Rep. 200–43. Nr.4. Tagebuch. 16.Jan.1933–12.März 1938. 4.Buch. S. 5

124

Bruhns W. Meines Vaters Land. Geschichte einer deutschen Familie. Berlin, Ullstein, 2005. S. 19.

125

Humboldt-Universität zu Berlin. Institut für Europäische Ethnologie. Archiv der Landesstelle für Berlin-Brandenburgische Volkskunde. Nachlass von Wolfgang Herzberg. Lebenserzählungen der Arbeiter des VEB Berliner Glühlampenwerk (1979–1981). Bd. 5. S. 1983. Воспоминания мужчины, 1909 г. рожд.

126

Brockerhoff Klaus. Auf dem Weg ins Dritte Reich. // Ein Stück Berlin, S. 95.

127

Siemionow Elisabeth. Die Freistelle. // Ein Stück Berlin, S. 65. Lang Ludwig. Grossstadtjunge. Ein Stück Berlin, S. 86. Интервью с Herr Moritz, 1925 г. рожд. (Berlin-Alexa Seniorenresidenz Lichtenrade, август 2003).

128

Siemionow Elisabeth. Die Freistelle. // Ein Stück Berlin, S. 86.

129

Frei N. Der Führerstaat. Nationalsozialistische Herrschaft 1933 bis 1945. München, Deutscher Taschenbuch Verlag, 1997. S.41.

130

«Нам казалось, что так жить дальше невозможно», — таково было впечатление от тех дней берлинца Герхарда Цадека, впоследствии эмигрировавшего из страны. Интервью с г-ном G.Zadek. (Berlin-Fischerinsel, июль 2003). См. также Gebhardt W. Fest, Feier und Alltag: über die gesellschaftliche Wirklichkeit des Menschen und ihre Deutung. Frankfurt am Main. 1987. S. 199.

131

Brockerhoff Klaus. Auf dem Weg ins Dritte Reich. // Ein Stück Berlin, S. 33–35.

132

Humboldt-Universität zu Berlin. Institut für Europäische Ethnologie. Archiv der Landesstelle für Berlin-Brandenburgische Volkskunde. Nachlass von Wolfgang Herzberg. Lebenserzählungen der Arbeiter des VEB Berliner Glühlampenwerk (1979–1981). Bd. 1. S. 0199. Воспоминания мужчины 1913 г. рожд., активного члена спортивного союза.

133

Reichsgesetzblatt, 1933. I, Nr. 37. S. 175ff. Не могу не упомянуть на фоне судьбоносных государственных законов обычную историю любви и разлуки, которая началась как раз в эти апрельские дни 1933 г. между берлинцем Петером и Эрной из Гамбурга. К сожалению, их трогательные письма, неведомо как попавшие в Земельный архив Берлина, не содержат о них больше никакой информации, даже фамилии отсутствуют. До июля 1934 г. влюбленные обменивались нежными посланиями со множеством мелочей, понятных только им, строили планы на будущее, собирались в совместные поездки, даже знакомились с родителями, а потом в ноябре неожиданно расстались, видимо, охладев друг к другу. В этой обычной истории любви, длившейся по современным меркам не так уж и мало, нет ни одного (!) упоминания о политико-событийном фоне, ни одной привязки к происходившим вокруг переменам, создается впечатление пугающей погруженности в себя и друг в друга и оторванности, если не равнодушия к окружающему. А эти люди ведь тоже были очевидцами и участниками исторического процесса… Landesarchiv Berlin. E Rep. 300–35. Nr. 10.

134

См. неопубликованные дневники берлинской семьи Шеппленберг в Земельном архиве Берлина. Landesarchiv Berlin. E Rep. 061–19. Nr. 16. Familiennachlass Schoepplenberg. Tagebücher der Familie Schoepplenberg. Bd. 8. 1929–35. S. 75ff. В Берлине муниципальные власти лишили врачей-евреев права на участие в государственной системе медицинского страхования, отныне остававшиеся верными своему врачу пациенты должны были сами целиком оплачивать лечение. Кунц К. Совесть нацистов. М., Ладомир. 2007. С. 63.

135

«Мы пытались быть политически нейтральными, несмотря ни на какие кризисы». Humboldt-Universität zu Berlin. Institut für Europäische Ethnologie. Archiv der Landesstelle für Berlin-Brandenburgische Volkskunde. Nachlass von Wolfgang Herzberg. Lebenserzählungen der Arbeiter des VEB Berliner Glühlampenwerk (1979–1981). Bd. 1. S. 0199. Bd. 3. S. 0934 u.a.

136

Геббельс в своем дневнике с восторгом пишет 6 апреля 1933 г. об охватившей берлинцев волне эйфории и любви к фюреру. Даже, если сделать поправку на субъективность автора, все же отрицать факт массового воодушевления народа трудно. Die Tagebücher von Joseph Goebbels: Sämtliche Fragmente. Hrsg. von E.Fröhlich. München. Saur, 1987. Bd.2. S. 403. Интересно, что ни один из опрошенных мною людей не признался в том, что кто-нибудь из членов семьи читал «Майн кампф», хотя на вопрос, была ли дома эта книга, почти все ответили утвердительно, прибавив, что это было своего рода обязательным в то время.

137

Ibidem.

138

Марабини Ж. Повседневная жизнь Берлина при Гитлере. М., «Молодая гвардия». 2003. С.42.

139

Gamm H.-J. Der Flüsterwitz im Dritten Reich. München, 1966. S. 28.

140

«Das war’ne ganz geschlossene Gesellschaft hier». Der Lindenhof: Eine Genossenschafts-Siedlung in der Großstadt. Berlin, 1987, S. 134.

141

Humboldt-Universität zu Berlin. Institut für Europäische Ethnologie. Archiv der Landesstelle für Berlin-Brandenburgische Volkskunde. Nachlass von Wolfgang Herzberg. Lebenserzählungen der Arbeiter des VEB Berliner Glühlampenwerk (1979–1981). Bd. 1. S. 0040. Воспоминания мужчины 1910 г. рожд. Bd. 3. S. 1137. Воспоминания мужчины 1911 г. рожд.

142

Ibid., S. 0367. Воспоминания мужчины, 1908 г. рожд., беспартийного.

143

«Мы приняли это к сведению [приход Гитлера к власти — Т.Т.], мы вошли внутрь, мы просто делали то, что от нас требовали…». Ibid., Bd. 3. S. 0934. Воспоминания мужчины, 1912 г. рожд.

144

Landesarchiv Berlin. E Rep. 061–19. Nr. 17. Familiennachlass Schoepplenberg. Tagebücher der Familie Schoepplenberg. Bd. 9. 1934–39. S. 73.

145

Hitler A. Grosser SA Appell vor dem Führer. // «Völkischer Beobachter». 08.05.1933.

146

Из дневников семьи Шеппленберг за 1936 г.: «У Кеферштайнов в Грайфенберге… дела на предприятии снова идут хорошо, они теперь шьют униформу. Винклер увеличивает дело, хочет вновь строиться». Landesarchiv Berlin. E Rep. 061–19. Nr. 17. Familiennachlass Schoepplenberg. Tagebücher der Familie Schoepplenberg. Bd. 9. 1934–39. S. 00138. Такие свидетельства нередки и в других источниках. См. воспоминания Рут Циман о 1937 г.: «Мой муж купил дело за 5000 марок. Он прилежно отладывал деньги для этого. В лавке было 20 кв. метров». Ziemann R. Familienleben. // Auf den Spuren der Vergangenheit. Lebenserinnerungen Karlshorster Bürger. Berlin, 1995. S. 30.

147

Kerschaw J. Hitlers Popularität. Mythos und Realität im Dritten Reich. // Mommsen H. (Hrsg.) Herrschaftsalltag im Dritten Reich. Düsseldorf. 1988. S. 37. См. также практически каждое интервью Херцберга: Humboldt-Universität zu Berlin. Institut für Europäische Ethnologie. Archiv der Landesstelle für Berlin-Brandenburgische Volkskunde. Nachlass von Wolfgang Herzberg. Lebenserzählungen der Arbeiter des VEB Berliner Glühlampenwerk (1979–1981). Из опросов, проведенных мною, наиболее отчетливо это выразила Эльза Дорн: «Что Вы хотите? Мой отец снова стал работать. Все. Точка. Здесь не о чем больше говорить». Интервью с E.Dorn, 1923 г. рожд. (Berlin-Mariendorf, август 2003).

148

Either H.-J. Hitlers Deutsche: das Ende eines Tabus. Gernsbach. 1990. S. 137–138.

149

Цит. по: Ibid., S. 138.

150

С 30 июля 1934 г. См.: Heimatmuseum Köpenick. Archiv. Pressearchiv. Schubert H.-G., Gurezka K.-D., Marquardt H.-J., Schmidt U. (Hrsg.) Unser Schul-Buch. Ehemalige Schüler der Berlin-Köpenicker Körner-Hegelschule erinnern sich. Berlin, 2001. Erinnerungen von Hans-Joachim Marquardt. S. 95.

«…больше я не был свободен [после вступления в СА в 1933 г. — Т.Т.]. Спросите-ка мою жену, как она сердилась, у нас маленькие дети, а я по субботам/воскресеньям шагал на тренировку». Humboldt-Universität zu Berlin. Institut für Europäische Ethnologie. Archiv der Landesstelle für Berlin-Brandenburgische Volkskunde. Nachlass von Wolfgang Herzberg. Lebenserzählungen der Arbeiter des VEB Berliner Glühlampenwerk (1979–1981). Bd. 5. S. 1983. Воспоминания мужчины 1909 г. рожд.

151

Такова судьба, например, школьного союза по гребле в районе Шенеберг. Landesarchiv Berlin. B Rep. 042. Nr. 27589. Elternverein der Rüderriege an der Fontanaschule in Berlin-Schöneberg. Cоюз помощи семьям Белого Креста в 1939 г. изменил свой устав, согласно которому помощь теперь оказывалась только нуждающимся немцам арийского происхождения. Landesarchiv Berlin. B Rep. 042 Nr. 28018. Familienfürsorge von Weißen Kreuz, Sitz Berlin. S. 37.

152

Семейный союз «Единство», основанный еще в 1901 г. в благополучном районе Шарлоттенбург и имевший своей целью «способствовать семейным интересам, сплочению семьи, поддерживать и улучшать общественное и социальное положение ее членов», был распущен в январе 1940 г. «из-за засилья евреев в руководстве». Landesarchiv Berlin. B Rep. 042. Nr. 26120.

153

Берлинский союз детских домов отдыха прекратил свою деятельность с января 1938 г. «из-за недостатка средств», все имущество (5 пансионатов) было передано национал-социалистической организации «Сила через радость». Свою деятельность союз возобновил после войны. Показательна жалоба председателя на одном из собраний в 1935 г.: «Очень трудно собрать людей, так как сейчас у каждого совсем нет свободного времени». Landesarchiv Berlin. B Rep. 42 Nr. 26140. S. 206, 236. О других объединениях см. Landesarchiv Berlin. B Rep. 042.Nr. 26308, Nr. 26715, Nr. 27134, Nr. 27589, Nr. 28018 u.a.

154

Цит. по: Gamm H.-J. Der Flüsterwitz im Dritten Reich. München, 1966. S. 23. Почти такой же анекдот был в ходу и в Советском Союзе. Можно привести еще одну циничную шутку, характеризующую отношение людей к столь масштабному посягательству на их частную жизнь и свободное время и чувство безвыходности: «Многие члены партии страдают недержанием мочи: они хотели бы выйти, да не могут». Ibidem.

155

Цит. по: Mann E. Zehn Millionen Kinder. Die Erziehung der Jugend im Dritten Reich. Verlag Neues Leben. Berlin, 1988. S.27–28. См. также Heimatmuseum Köpenick. Archiv. Pressearchiv. Schubert H.-G., Gurezka K.-D., Marquardt H.-J., Schmidt U. (Hrsg.) Unser Schul-Buch. Ehemalige Schüler der Berlin-Köpenicker Körner-Hegelschule erinnern sich. Berlin, 2001. Erich Kabelitz. Erinnerungen an die dreißiger Jahre. S. 84.

156

Jahnke K.H./Buddrus M. Deutsche Jugend 1933–1945. Eine Dokumentation. Hamburg, 1989. S. 80.

157

Ibid., S.21–22.

158

Humboldt-Universität zu Berlin. Institut für Europäische Ethnologie. Archiv der Landesstelle für Berlin-Brandenburgische Volkskunde. Nachlass von Wolfgang Herzberg. Lebenserzählungen der Arbeiter des VEB Berliner Glühlampenwerk (1979–1981). Bd. 3. S. 1344. Воспоминания женщины 1914 г. рожд.

159

Ibidem. Далее эта женщина говорит, что сейчас ее взрослый сын не разрешает ей напоминать ему об этих случаях, не хочет это слышать.

160

Maschmann M. Fazit — Kein Rechtfertigungsversuch. Stuttgart.1963, S. 18. Ее родители — одни из немногих, кто запретил своей дочери вступить в БДМ. Правда, это было еще в 1933 г. Тогда Мелита стала тайно посещать собрания местной организации Союза германских девушек, считая своих родителей «ужасно старомодными».

161

Landesarchiv Berlin. A Rep. 049–08. Nr. 522/533. Aufgaben für die deutschen und fremdsprachlichen Aufsätze.

162

Lorenz H. «Mit dem Führer auf Fahrt». Wie die Nationalsozialisten den Alltag eroberten. // Stern C., Brodersen I. (Hrsg.) Eine Erdbeere für Hitler: Deutschland unterm Hakenkreuz. Bonn, 2005. S. 61.

163

См.: Klaus M. Mädchen im Dritten Reich: Der Bund Deutscher Mädel (BDM). Köln, 1983, S.104–105.

164

См., например, Heilfeld M. von, Klönne A. Die betrogene Generation. Jugend in Deutschland unter dem Faschismus. Quellen und Dokumente. Köln, 1985; Klaus M. Mädchen im Dritten Reich: Der Bund Deutscher Mädel (BDM). Köln, 1983 Bartoletti S.C. Jugend im Nationalsozialismus.Bonn, 2007 и др. Отец одной из девочек, будучи против ее вступления в БДМ, сшил ей униформу сам, поскольку был высококвалифицированным портным. «Его маленькая месть», как она пишет в своих воспоминаниях, состояла в том, что цвет и выработка материала отличались от общепринятого, за что ей приходилось неоднократно выслушивать порицания от руководительниц. Nun hat der Krieg ein Ende. Erinnerungen aus Hohenschönhausen. Berlin, 1995. S. 60–61. Gespräch mit Frau L.Millis.

165

См. таблицу стоимости отдельных вещей и предметов экипировки в: Jahnke K.H./Buddrus M. Deutsche Jugend 1933–1945. Eine Dokumentation. Hamburg, 1989. S. 156–157.

166

«Однажды я принимала участие в большой встрече молодежи. Она должна была состояться в Веймаре [„имперский молодежный лагерь“ в мае 1938 г. — Т.Т.]. Так как я должна была провести две или три ночи вне дома, то мой отец медлил дать согласие. Мне было 13 лет, слишком мало, по его мнению, что ездить без родительской защиты, он не доверял нашей молодой руководительнице, которая должна была присматривать за нами. Я обещала быть во всех отношениях осторожной и в конце концов он сдался». Цит. по: Abelshauser W., Faust A., Petzina D. (Hg.) Deutsche Sozialgeschichte. 1914–1945. München, 1985. S. 390.

167

Мальчики же в своих впечатлениях отмечают ощущение гордости от униформы Гитлерюгенд, кинжала с надписью «Кровь и честь» («Blut und Ehre»), ночного марша через Берлин с фонарями и факелами и т. п. Девочки также в большинстве позитивно относились к БДМ как к возможности расширения сферы общения и досуга, не интересуясь, по их сегодняшнему мнению, сутью «скучных политических занятий». «Мы были рады выглядеть как все, но по-другому, чем наши родители», — вспоминала в интервью со мной Эльза Дорн. Интервью с E.Dorn, 1923 г. рожд. (Berlin-Mariendorf, август 2003). Более подробно см.: Klaus M. Mädchen im Dritten Reich: Der Bund Deutscher Mädel (BDM). Köln, 1983; «Das war’ne ganz geschlossene Gesellschaft hier». Der Lindenhof: Eine Genossenschafts-Siedlung in der Großstadt. Berlin, 1987, S. 140. 1945. Nun hat der Krieg ein Ende. Erinnerungen aus Hohenschönhausen. Berlin, 1995. S.60 ff. Gespräch mit Frau Millis.

В приватной беседе со мной Herr H.Reg., 1927 г. рожд., (Berlin-Lichterfelde Ost, июнь 2003 г.) подчеркивал с воодушевлением «патриотическую направленность» военных игр на местности, песен и речевок возглавлявшейся им группы Гитлерюгенд. При этом он отрицал национал-социалистическую идеологическую окраску подобного рода занятий, с удивительной наивностью для образованного человека, учителя говоря, что не помнит, чтобы их учили, к примеру, расовой ненависти. Для его частичного оправдания можно указать на особенность детской психологии, когда нравоучения старших по большей части входят в одно ухо и выходят через другое.

168

Heimatmuseum Köpenick. Archiv. Pressearchiv. Schubert H.-G., Gurezka K.-D., Marquardt H.-J., Schmidt U. (Hrsg.) Unser Schul-Buch. Ehemalige Schüler der Berlin-Köpenicker Körner-Hegelschule erinnern sich. Berlin, 2001. Erinnerungen von Wolfgang Bengs. S. 92.

169

Ibidem.

170

«Das war’ne ganz geschlossene Gesellschaft hier». Der Lindenhof: Eine Genossenschafts-Siedlung in der Großstadt. Berlin, 1987, S. 136.

171

Stadtgeschichtliches Museum Spandau. Archiv. Schu 352, S. 17. Старшие школы, дававшие аттестат зрелости и право поступления в университет, были «школами среднего сословия». Большую роль в этом играла плата за обучение, в 30-е гг. это были 20 рейхсмарок в месяц за первого ребенка, всего 240 в год, и 15 — за второго. Это была серьезная сумма, превышавшая среднюю зарплату рабочего (150–200 рейхсмарок в месяц). См. Heimatmuseum Köpenick. Archiv. Pressearchiv. Schubert H.-G., Gurezka K.-D., Marquardt H.-J., Schmidt U. (Hrsg.) Unser Schul-Buch. Ehemalige Schüler der Berlin-Köpenicker Körner-Hegelschule erinnern sich. Berlin, 2001. Erich Kabelitz. Erinnerungen an die dreißiger Jahre. S. 79. В средней школе за ребенка платили 120 рейхсмарок в год, а в начальных (народных) школах плата за обучение отсутствовала. Stadtgeschichtliches Museum Spandau. Archiv. ZS 204. Haushaltsplan für den Verwaltungsbezirk Spandau der Stadt Berlin für das Rechnungsjahr 1933. S. 39, 47, 51.

172

Heimatmuseum Köpenick. Archiv. Pressearchiv. Schubert H.-G., Gurezka K.-D., Marquardt H.-J., Schmidt U. (Hrsg.) Unser Schul-Buch. Ehemalige Schüler der Berlin-Köpenicker Körner-Hegelschule erinnern sich. Berlin, 2001. Erich Kabelitz. Erinnerungen an die dreißiger Jahre. S. 81. Школам, где процент членов Гитлерюгенд приближался к 100, присуждалось специальное почетное знамя.

173

Abelshauser W., Faust A., Petzina D. (Hg.) Deutsche Sozialgeschichte. 1914–1945. München, 1985. S. 391. Heimatmuseum Köpenick. Archiv. Pressearchiv. Schubert H.-G., Gurezka K.-D., Marquardt H.-J., Schmidt U. (Hrsg.) Unser Schul-Buch. Ehemalige Schüler der Berlin-Köpenicker Körner-Hegelschule erinnern sich. Berlin, 2001. Hans-Joachim Marquardt. Elternhaus — Schule — Hitlerjugend. S. 95.

174

Беседа с Herr H.Reg., 1927 г. рожд. (Berlin-Lichterfelde Ost, июнь 2003 г.).

175

Maschmann M. Fazit — Kein Rechfertigungsversuch. Stuttgart.1963, S. 25.

176

Интервью с Herr Moritz, 1925 г. рожд. (Berlin-Alexa Seniorenresidenz Lichtenrade, август 2003).

177

Bruhns W. Meines Vaters Land. Geschichte einer deutschen Familie. Berlin, Ullstein, 2005. S. 31. В ее собственной семье, пишет Брунс, царило однако «скорее подавленное настроение и витали неясные предчувствия», но это, по ее собственному мнению, являлось очевидным исключением. Ibidem.

178

Интервью с Frau Sch-w, 1921 г. рожд. (Berlin-Pro Seniore Residenz Vis á vis der Hackeschen Höfe, август 2003)

179

Продолжая судьбу этой семьи, нельзя не упомянуть, что Frau Sch-w была младшей дочерью в семье и у нее было 11 братьев. Мать получила в 1939 г. «Почетный крест немецкой матери», но, по словам дочери, никак не комментировала это событие, просто положила награду в буфет. Страшный итог ее материнства в национал-социалистическом государстве подвела война. Сыновья все воевали и все погибли на разных фронтах или в русском плену…

180

Bruhns W. Meines Vaters Land. Geschichte einer deutschen Familie. Berlin, Ullstein, 2005. S. 31–32.

181

Lefévre Christl. Gillette — Zwischen Kiez und Bühne. // Kiezgeschichten aus Köpenick und Treptow. Berlin, Kunstfabrik Köpenick. 2000, S. 52.

182

Интервью с Frau Scheimler, 1912 г. рожд. (Berlin-Residenz Sophiengarten, август 2003)

183

Bruhns W. Meines Vaters Land. Geschichte einer deutschen Familie. Berlin, Ullstein, 2005. S. 32–33.

184

Интервью с E.Dorn, 1923 г. рожд. (Berlin-Mariendorf, август 2003). См. также Lang L. Grossstadtjunge. // Ein Stück Berlin, S. 79. «Конечно, мы, мальчишки, были в высшей степени воодушевлены бесконечными торжественными шествиями и прекрасно организованными мероприятиями. Каждый день для нас, детей, было что-то новое, чему можно было удивляться.[…] Но были и люди, которые, как и мой отец, по-прежнему скептически воспринимали коричневый режим».

185

Lorenz H. «Mit dem Führer auf Fahrt». Wie die Nationalsozialisten den Alltag eroberten. // Stern C., Brodersen I. (Hrsg.) Eine Erdbeere für Hitler: Deutschland unterm Hakenkreuz. Bonn, 2005. S. 69.

186

«Никто не мог бы тогда поверить, что в это же время Третий Рейх готовил мировую войну». Bruhns W. Meines Vaters Land. Geschichte einer deutschen Familie. Berlin, Ullstein, 2005. S. 34. «Только в Берлине количество поездок школьников за границу возросло в шесть раз — с 986 (1928–32) до 5370 (1933–1937), прежде всего во Францию, Англию, а также в Соединенные Штаты». Either H.-J. Hitlers Deutsche: das Ende eines Tabus. Gernsbach, 1990. S.140. См. также данные о поездках школьников в материалах статистики. Berlin in Zahlen. S. 280.

187

Lang L. Grossstadtjunge. // Ein Stück Berlin, S. 79.

188

Humboldt-Universität zu Berlin. Institut für Europäische Ethnologie. Archiv der Landesstelle für Berlin-Brandenburgische Volkskunde. Nachlass von Wolfgang Herzberg. Lebenserzählungen der Arbeiter des VEB Berliner Glühlampenwerk (1979–1981). Bd. 3. S. 1135. Воспоминания мужчины 1911 г. рожд.

189

Gebhardt W. Fest, Feier und Alltag. Frankfurt am Main, 1987. S. 149.

190

Интервью с Frau Scheimler, 1912 г. рожд. (Berlin-Residenz Sophiengarten, август 2003). См. также Lang L. Grossstadtjunge. // Ein Stück Berlin, S.86. «…мне импонировали блестящие шествия и военные парады, которые мы посещали как зрители вместе с классом».

191

Интервью с Herr X, 1921 г. рожд. (Воронеж, июль 2002 г.)

192

С 1939 г. разрешение на помолвку от вышестоящих инстанций должны были получать и все фюреры Гитлерюгенд, вне зависимости от их ранга. Перечень необходимых документов для этого см. у Jahnke K.H./Buddrus M. Deutsche Jugend. 1933–1945. Eine Dokumentation. Hamburg, 1989. S. 157–159.

193

Отец Frau G. подарил молодоженам новенький «Опель-Кадетт» в эксклюзивном исполнении, стоивший 2400 рейхсмарок. Die Köpenicker erinnern sich. Berlin, 1995. S. 54–55.

194

Интервью с Frau Schwarz, 1928 г. рожд. (Berlin-Wohnstift Otto Dibelus, август 2003).

195

Maschmann M. Fazit — Kein Rechtvertigungsversuch. Stuttgart, 1963. S. 53–54.

196

Интервью с Frau N., 1919 г. рожд. (Berlin-Scharlottenburg, февраль 2001). Я не стала уточнять, долго ли продолжалось подобное сопротивление, думаю, что во второй половине 30-х гг. оно прекратилось. Во всяком случае, отцу, желавшему, по словам дочери, лишь сохранить свою должность, пришлось в 1937 г. вступить в НСДАП.

197

Интервью с Frau P. 01.11.1986. // Direkt vor der Haustür. Berlin-Lichtenrade im Nationalsozialismus. Geschichtswerkstatt Berlin-Lichtenrade (Hg.). Berlin, 1990. S. 79.

198

См. например, потрясающий по интенсивности и разнообразию памятных дат календарь внутришкольных торжеств в одной из школ берлинского района Лихтенраде. Direkt vor der Haustür. Berlin-Lichtenrade im Nationalsozialismus. Geschichtswekrstatt Berlin-Lichtenrade (Hg.) Berlin, 1990. S. 105–107.

199

О Рождестве в Германии в разные годы см. специальные сборники воспоминаний издательства Zeitgut. Unvergessene Weihnachten. 1: 38 Erinnerungen aus guten und schlechten Zeiten. 1918–1959. Berlin, 2004. Unvergessene Weihnachten. 4: 30 Zeitzeugen-Erinnerungen aus heiteren und aus schweren Zeiten. 1923–1994. Berlin, 2007 u.a.

200

Как на Рождество собирается вся семья, так и все «народное сообщество» должно было в этот день быть духовно вместе, сплотиться вокруг любимого фюрера. Также активно пропагандировалась мысль, что Рождество ввиду его близости ко дню зимнего солнцестояния является лишь реликтом древнегерманских празднеств, посвященных этому событию. См. Scheller Th. Die Heimholung des Festes. Ein neues Weihnachtsbrauchtum. // Deutsche Volkskunde. Vierteljahresschrift der Arbeitergemeinschaft für Deutsche Volkskunde. 1939. 4. Heft. S. 293.

201

Интервью с Frau Adler, 1925 г. рожд. (Berlin-DEGEWO Seniorenresidenz, август 2003 г.)

202

Stimmelmayr Lisa. Eine politische Katastrophe. // Ein Stück Berlin, S. 107.

203

Kluge H.-J. u.a. Spielzeug. // Deutsche Volkskunde. Vierteljahresschrift der Arbeitergemeinschaft für Deutsche Volkskunde. 1939. 4. Heft. S. 285–292. О воспитательной сути игрушек в статье говорится на каждой странице и иногда по нескольку раз.

204

Ibidem.

205

Ibid., S. 290.

206

«Мои родители мечтали еще при моем рождении, что когда-нибудь я чинно выйду на улицу в шуршащем платьице с кукольной коляской». Воспоминания Сони Шмидт. Schmidt Sonja. «Das war unser Haus!» // Ein Stück Berlin, S.124.

207

Humboldt-Universität zu Berlin. Institut für Europäische Ethnologie. Archiv der Landesstelle für Berlin-Brandenburgische Volkskunde. Nachlass von Wolfgang Herzberg. Lebenserzählungen der Arbeiter des VEB Berliner Glühlampenwerk (1979–1981). Bd. 2. S. 0431. Воспоминания мужчины 1910 г. рожд.

208

Цит. по: Deutschlandberichte des sozialdemokratischen Partei Deutschlands (SOPADE), 2. Jahrgang, 1935. Frankfurt am Main, 1990. S. 18.

209

Brockerhoff Klaus. Auf dem Weg ins Dritte Reich. // Ein Stück Berlin, S. 57–58. Кроме этого автомобиля — от богатых друзей семьи — на день рождения мальчик получил товарный вагончик для своей железной дороги, книги о приключениях и «практичные подарки»: шорты, пуловер домашней вязки, гольфы, спортивную рубашку.

210

Воспоминания Кристль Лефевр. Lefévre Christl. Schummerstunde, Puppen und Wuhlekrebse. // Kiezgeschichten aus Köpenick und Treptow. Berlin, Kunstfabrik Köpenick. 2000, S. 33.

211

Интервью с E.Dorn, 1923 г. рожд. (Berlin-Mariendorf, август 2003), интервью с Herr X., 1921 г. рожд. (Воронеж, июль 2002 г.).

212

Schmidt Sonja. «Das war unser Haus!» // Ein Stück Berlin, S.124ff.

213

Rhode Hildegard. Kindheit ohne Sorgen. // Auf den Spuren der Vergangenheit. Lebenserinnerungen Karlshorster Bürger. Berlin, 1995. S. 11.

214

Heimatmuseum Köpenick. Archiv. Pressearchiv. Zeitzeugen 10.5. o.S. Воспоминания Рут-Инес Виндмюллер. Ruth-Ines Windmüller. Zur Nachtheide 105. 12557 Berlin.

215

Humboldt-Universität zu Berlin. Institut für Europäische Ethnologie. Archiv der Landesstelle für Berlin-Brandenburgische Volkskunde. Nachlass von Richard Beitl. Materialien für das Heimat- und Trachtenfest Berlin-Steglitz 1935. Unbearbeitet.

216

Ibidem.

217

Репортажи о восьмидневном народном празднике в Целендорфе см. в Völkischer Beobachter. 20.05.1935, 25.05.1935. В июне 1936 г. в Бернау были огранизованы специальные «средневековые игры» для берлинских школ, дневное посещение этих игр с двухразовым питанием и проездом стоило всего 95 пфеннингов! Landesarchiv Berlin. A Rep. 020–07. Nr. 230. O.S.

218

Ibidem. Чем было вызвано такое рвение директора старшей школы для мальчиков во Фридрихсверде, осталось для меня загадкой.

219

Bruhns W. Meines Vaters Land. Geschichte einer deutschen Familie. Berlin, Ullstein, 2005. S. 22.

220

Цит. по: Abelshauser W., Faust A., Petzina D. (Hg.) Deutsche Sozialgeschichte. 1914–1945. München, 1985. S. 364–365.

221

Lang L. Grossstadtjunge. // Ein Stück Berlin, S.76.

222

Интервью с E.Dorn, 1923 г. рожд. (Berlin-Mariendorf, август 2003).

223

Интервью с Frau N., 1919 г. рожд., (Berlin-Scharlottenburg, февраль 2001).

224

Интервью с Ruth Hohmann, 1922 г. рожд. (Berlin-Rosenhof Seniorenwohnanlage, июль 2003).

225

Gamm H.-J. Flüsterwitz im Dritten Reich. München, 1966. S. 28.

226

Berlin in Zahlen, S. 312–313.

227

Brockerhoff K. Auf dem Weg ins Dritte Reich. // Ein Stück Berlin, S. 56.

228

Zurmöhle Werner. Das Pelzkäppchen. // Ein Stück Berlin, S. 132.

229

Lang L. Grossstadtjunge. // Ein Stück Berlin, S. 88.

230

Humboldt-Universität zu Berlin. Institut für Europäische Ethnologie. Archiv der Landesstelle für Berlin-Brandenburgische Volkskunde. Nachlass von Wolfgang Herzberg. Lebenserzählungen der Arbeiter des VEB Berliner Glühlampenwerk (1979–1981). Bd. 3. S. 0861. Воспоминания женщины 1915 г. рожд.

231

Maser W. Das Regime. Alltag in Deutschland. 1933–1945. Berlin, 1990. S. 142.

232

«В кино мы ходили чаще всего и вместе с мужем». Humboldt-Universität zu Berlin. Institut für Europäische Ethnologie. Archiv der Landesstelle für Berlin-Brandenburgische Volkskunde. Nachlass von Wolfgang Herzberg. Lebenserzählungen der Arbeiter des VEB Berliner Glühlampenwerk (1979–1981). Bd. 3. S. 1338. Воспоминания женщины 1914 г. рожд.

233

Lang L. Grossstadtjunge. // Ein Stück Berlin, S. 88–89.

234

Интервью с Herr X., 1921 г. рожд. (Воронеж, июль 2002 г.)

235

Документы об их деятельности см. в: Landesarchiv Berlin. B Rep. 042. Nr. 27134. S. 52ff.

236

«У нас было много возможностей, больше, чем у сегодняшней молодежи. Мы даже не знали заранее, куда пойдем. Так много было мест потанцевать, да. […] Но я должна была в шесть, семь часов быть уже дома. Мой отец не знал, не знал совсем, что я могу танцевать, что я с ним [будущим мужем — Т.Т.] хожу туда». Humboldt-Universität zu Berlin. Institut für Europäische Ethnologie. Archiv der Landesstelle für Berlin-Brandenburgische Volkskunde. Nachlass von Wolfgang Herzberg. Lebenserzählungen der Arbeiter des VEB Berliner Glühlampenwerk (1979–1981). Bd. 3. S. 1325. Воспоминания женщины 1914 г. рожд.

237

Humboldt-Universität zu Berlin. Institut für Europäische Ethnologie. Archiv der Landesstelle für Berlin-Brandenburgische Volkskunde. Nachlass von Wolfgang Herzberg. Lebenserzählungen der Arbeiter des VEB Berliner Glühlampenwerk (1979–1981). Bd. 2. S. 0555. Воспоминания мужчины 1909 г. рожд.

238

Abelshauser W., Faust A., Petzina D. (Hg.) Deutsche Sozialgeschichte. 1914–1945. München, 1985. S. 374.

239

Humboldt-Universität zu Berlin. Institut für Europäische Ethnologie. Archiv der Landesstelle für Berlin-Brandenburgische Volkskunde. Nachlass von Wolfgang Herzberg. Lebenserzählungen der Arbeiter des VEB Berliner Glühlampenwerk (1979–1981). Bd. 1. S. 0037–0038. Воспоминания мужчины, 1910 г. рожд., Bd. 3. S. 0858. Воспоминания женщины, 1915 г. рожд.

240

Lang L. Grossstadtjunge. // Ein Stück Berlin, S. 80.

241

Bruhns W. Meines Vaters Land. Geschichte einer deutschen Familie. Berlin, Ullstein, 2005. S. 56–57. Грибы и ягоды любили собирать и взрослые, и дети. См. Humboldt-Universität zu Berlin. Institut für Europäische Ethnologie. Archiv der Landesstelle für Berlin-Brandenburgische Volkskunde. Nachlass von Wolfgang Herzberg. Lebenserzählungen der Arbeiter des VEB Berliner Glühlampenwerk (1979–1981). Bd. 3. S. 1325. Воспоминания мужчины, 1914 г. рожд.

242

Gehmlich W. Ein Johannisthaler Lausbub als Statist beim Film. // Kiezgeschichten aus Köpenick und Treptow. Berlin, Kunstfabrik Köpenick. 2000, S. 19.

243

Reglin E. Über die guten, alten Zeiten. // Kiezgeschichten aus Köpenick und Treptow. Berlin, Kunstfabrik Köpenick. 2000, S. 42.

244

Bruhns W. Meines Vaters Land. Geschichte einer deutschen Familie. Berlin, Ullstein, 2005. S. 59.

245

Об этом говорили все мои респонденты без исключения в ответ на мой вопрос, слышали ли они разговоры родителей или гостей о политике.

246

Landesarchiv Berlin. E Rep. 061–19. Nr. 16. Familiennachlass Schoepplenberg. Tagebücher der Familie Schoepplenberg. Bd. 8. 1929–1935. S. 76.

247

Humboldt-Universität zu Berlin. Institut für Europäische Ethnologie. Archiv der Landesstelle für Berlin-Brandenburgische Volkskunde. Nachlass von Wolfgang Herzberg. Lebenserzählungen der Arbeiter des VEB Berliner Glühlampenwerk (1979–1981). Bd. 5. S. 1675. Воспоминания женщины, 1910 г. рожд..

248

Cм., например, Simonsohn G. Leben im Schatten wachsenden Unheils. Kindheit und Jugend in Spandau 1925–1945 Berlin-Spandau, 1998, S.23ff. Воспоминания Розмари Эрдманн вообще посвящены их семейному «автомобилю мечты». Erdmann Rosemarie. Das Traumauto oder «Paprika unter Denkmalschutz». // Auf den Spuren der Vergangenheit. Lebenserinnerungen Karlshorster Bürger. Berlin, 1995. S. 31–33. Речь здесь не идет о разрекламированном проекте «народного автомобиля», который так и не успел осуществиться.

249

Berlin in Zahlen. S.238.

250

Erdmann Rosemarie. Das Traumauto oder «Paprika unter Denkmalschutz». // Auf den Spuren der Vergangenheit. Lebenserinnerungen Karlshorster Bürger. Berlin, 1995. S. 31.

251

В декабре 1938 г. евреев лишили права управлять или владеть автомобилем. См. Simonsohn G. Leben im Schatten wachsenden Unheils. Kindheit und Jugend in Spandau 1925–1945 Berlin-Spandau, 1998, S.25. См. также дневники Виктора Клемперера.

252

Erdmann Rosemarie. Das Traumauto oder «Paprika unter Denkmalschutz». // Auf den Spuren der Vergangenheit. Lebenserinnerungen Karlshorster Bürger. Berlin, 1995. S. 31. Продолжение ссоры тоже показательно: «Мне все это было непонятно. Почему забирать? Я спросила родителей. Мать немедленно огрызнулась: „Заткни свой рот! Это тебя не касается!“ Эти слова я слышала тогда все чаще и чаще». Ibidem.

253

Ibid., S. 32.

254

Ziemann R. Familienleben. // Auf den Spuren der Vergangenheit. Lebenserinnerungen Karlshorster Bürger. Berlin, 1995. S. 30.

255

Humboldt-Universität zu Berlin. Institut für Europäische Ethnologie. Archiv der Landesstelle für Berlin-Brandenburgische Volkskunde. Nachlass von Wolfgang Herzberg. Lebenserzählungen der Arbeiter des VEB Berliner Glühlampenwerk (1979–1981). Bd. 1. S. 0037–0038. Воспоминания мужчины, 1910 г. рожд., Bd. 3. S. 1136. Воспоминания мужчины, 1911 г. рожд.

256

Подробнее о структуре, финансировании, принципах деятельности и результатах см., например, Grube F./Richter G. Alltag im Dritten Reich. So lebten die Deutschen 1933–1945. Hamburg, Hoffmann und Campe Verlag, 1982. S. 123ff. u.a.

257

Интересно, о чем были эти «неполитические» лекции? Воспоминания жительницы Берлина цит. по: Reichel R. Der schöne Schein des Dritten Reiches. Faszination und Gewalt des Faschismus. München, Wien, 1991. S. 248.

258

Арапина С.В. Пропаганда и деятельность общества «Сила через радость» (1933–1939 гг.) // Политическое насилие в исторической памяти Германии и России: сборник научных статей. Кемерово. 2007. С. 223–232.

259

В 1934 г. Германия обладала самым большим количеством радиоприемников на душу населения в мире. Кунц К. Совесть нацистов. М., Ладомир, 2007. С. 113.

260

Die Programmgestaltung des deutschen Rundfunks 1938/39. // Tatsachen und Zahlen über Deutschland. Januar 1941, S. 56.

261

Писательница приводит названия книг для мальчиков: «Из жизни германских ВВС», «Пехота марширует», «Колониальная тетрадь германской молодежи», «Петер, мальчик-солдат», «Солдатская служба сестры Клэр» и т. п. Конечно, они существовали, но не составляли предмета исключительного чтения в среде детей и молодежи, особенно в средних слоях. Mann E. Zehn Millionen Kinder. Die Erziehung der Jugend im Dritten Reich. München, Ellermann Verlag, 1986. S. 33.

262

Gebhardt H. v. Pack zu, Gisela! Köln, 1939. «Готовься, Гизела!»

Dargel M. Mädel im Kampf. Berlin, 1938. «Девочка в борьбе»

Haarer J. Mutter, erzähl von Adolf Hiltler. Berlin, 1941. «Мама, расскажи об Адольфе Гилере».

Kramanz M. Dies Mädel ist Hanne, später bist du es. Berlin, 1937. «Эту девочку зовут Ханна, позже ты станешь такой».

Kunzemann G. Reife. Berlin, 1939. «Зрелость».

Wessel I. Das neue Buch für Mädels. Stuttgart, 1940. «Новая книга для девочек».

Wisser E.-M. Kämpfen und Glauben. Aus dem Leben eines Hitler-Mädels. Berlin, 1933. «Борьба и вера. Из жизни девушки — члена БДМ». Большинство таких книг издавалось в столице.

263

Brockerhoff Klaus. Auf dem Weg ins Dritte Reich. // Ein Stück Berlin, S. 35.

264

Humboldt-Universität zu Berlin. Institut für Europäische Ethnologie. Archiv der Landesstelle für Berlin-Brandenburgische Volkskunde. Nachlass von Wolfgang Herzberg. Lebenserzählungen der Arbeiter des VEB Berliner Glühlampenwerk (1979–1981). Bd. 2. S. 0431. Воспоминания мужчины, 1910 г. рожд. Bd. 5. S. 1982. Воспоминания мужчины, 1909 г. рожд.

265

Ibid., Bd. 3. S. 1136. Воспоминания мужчины, 1911 г. рожд.

266

Ibid., Bd. 3. S. 0861. Воспоминания женщины, 1915 г. рожд.

267

Frau N. в беседе со мной вспоминала, как ее отец-судья ожидал приходившего на дом владельца книжной лавки, представлявшего постоянному клиенту новые поступления. Для нее это всегда было интересно, поскольку отец покупал понравившиеся книги и ей с сестрами, и рекомендовал подросшей дочери почитать ту или иную книгу, в основном немецких авторов XIX века. Интервью с Frau N., 1919 г. рожд., (Berlin-Scharlottenburg, февраль 2001).

268

Для того, чтобы «погубить» ребенка, его достаточно было баловать, нянчить, относиться с вниманием к его словам и желаниям, смотреть сквозь пальцы на «леность» по утрам и т. д.

269

Das Blatt der Hausfrau. Heft 19. 1939/40.

270

Die deutsche Frauenfront. 1933. Heft 1. S. 12–13. Heft 9. S. 12. 1934. Heft 1. S.10–11. 1935. Heft 5. S. 17–18. См. также Frauenkultur im Deutschen Frauenwerk. 1938. Nr 5, Deutsche Frauen-Zeitung. 1935. Hefte 3–8, Deutsche Hauswirtschaft. 1933. Heft 12. 1934. Heft 6 u.a.

271

Die deutsche Kämpferin. Leipzig, April 1934. S. 167–169.

272

Die Dame. 1938. Heft 11. 1939. Hefte 4, 6. Die junge Dame. 1938. Heft 13.

273

См., например, даже материалы районных газет Берлина, в частности, «Шпандауэр Цайтунг»: «Женщина в германском доме» — Spandauer Zeitung. 16. Juni 1934, «Ребенок и солнце» — Spandauer Zeitung. 27. Juli 1934, «Народная мудрость в городе и деревне» — Spandauer Zeitung. Sonderausgabe der Spandauer Zeitung. Spandauer Heimatwoche 1934 u.a. Stadtgeschichtliches Museum Spandau. Archiv.

274

См. образец свидетельства об окончании такой школой Маргаретой Хельфенштайн в Landesarchiv Berlin. E Rep. 200–48. Nr. 9. O.S. Эти школы существовали с мая 1934. С 1935 г. к «предметам» добавилась противовоздушная оборона! Во многих случаях свидетельство об окончании такой школы было необходимым документом для предоставления кредита молодой семье и т. п. В 1941 г. в Германии существовало 517 таких школ и 54 тыс. курсов. Benz U. (Hrsg.) Frauen im Nationalsozialismus. Dokumente und Zeugnisse. München, Verlag C.H.Beck, 1993. S. 16, 29, 75.

275

Humboldt-Universität zu Berlin. Institut für Europäische Ethnologie. Archiv der Landesstelle für Berlin-Brandenburgische Volkskunde. Nachlass von Wolfgang Herzberg. Lebenserzählungen der Arbeiter des VEB Berliner Glühlampenwerk (1979–1981). Bd. 3. S. 0864. Воспоминания женщины, 1915 г. рожд.

276

Die deutsche Frau. 1933, 1939.

277

В некоторых семейных дневниках имеются также подборки вырезок из газет на тему «Знаете ли Вы Вашего прапрадедушку с материнской стороны?» и т. п. Landesarchiv Berlin. E Rep. 061–19. Nr. 16. Familiennachlass Schoepplenberg. Tagebücher der Familie Schoepplenberg. Bd. 8. 1929–35. S.6.

278

См. образец этого документа в Landesarchiv Berlin. E Rep. 200–48. Nr. 9. S. 12.

279

Berlin. Stadtgeschichtliches Museum Spandau. Archiv. Familiengeschichte der Familie Gotthard Blockdorf.

280

Отец Софи Шолль назвал как-то Гитлера в кругу сослуживцев «божественным козлом». Один из них донес на него и Роберта Шолля посадили на 4 месяца в тюрьму. См. Bartoletti S.C. Jugend im Nationalsozialismus: zwischen Faszination und Widerstand. Bonn, 2007. S. 118.

281

В связи с этим заданным сверху всеобщим оптимизмом хотелось бы привести еще одну шутку времен Третьего Рейха: «Раньше нам было хорошо. При национал-социализме нам стало лучше. Может быть, будет еще лучше, если нам снова станет хорошо». Цит. по: Gamm H.-J. Der Flüsterwitz im Dritten Reich. München, 1966. S. 31.

282

Ibid., S. 36.

283

Lang L. Grossstadtjunge. // Ein Stück Berlin, S. 87.

284

Интервью с Frau Scheimler, 1912 г. рожд. (Berlin-Residenz Sophiengarten, август 2003).

285

Там же.

286

Müller fragt: «Was gibt es für neue Witze?» Worauf Schulz antwortet: «Sechs Monate KZ!» Труднопереводимая остроумная игра слов: «Was gibt es für…» можно перевести и как «что имеется», и как «что будет за что-либо»: Мюллер спрашивает: «Какие имеются новые шутки?» («Что будет за новые шутки?») На что Шульц отвечает: «6 месяцев концлагеря!» Цит. по: Gamm H.-J. Der Flüsterwitz im Dritten Reich. München, 1966. S. 26.

287

Одна из моих собеседниц, Рут Хоманн, позже напишет в своих стихах: «Страх — наш ежедневный хлеб. Ложь мы пьем. Вместо правды вдыхаем ненависть». См. Приложение № 11.

288

«Das war’ne ganz geschlossene Gesellschaft hier». Der Lindenhof: Eine Genossenschafts-Siedlung in der Großstadt. Berlin, 1987, S. 135. Воспоминания большинства детей Линденхофа о периоде национал-социализма в той или иной степени омрачены опасениями «сказать лишнее» даже в кругу друзей. Те же настроения, причем как характерная черта повседневного общения в быту, выражались практически всеми моими респондентами.

289

Интервью с Herr H.Reg., 1927 г. рожд. (Berlin-Lichterfelde Ost, июнь 2003 г.).

290

Так записано в оригинале документа.

291

Landesarchiv Berlin. E Rep. 061–19. Nr. 17. Familiennachlass Schoepplenberg. Tagebücher der Familie Schoepplenberg. Bd. 9. 1934–39. S.00158.

292

Цит. по: Frei N. Der Führerstaat. Nationalsozialistische Herrschaft 1933 bis 1945. München, Deutscher Taschenbuch Verlag, 1997. S. 127.

293

«Ах, я как-то сказала в школе, что не хочу вступать в БДМ, потому что не люблю бегать и маршировать. Но это было ничего, тогда, до войны, это еще можно было говорить». Интервью с Frau Adler, 1925 г. рожд. (Berlin-DEGEWO Seniorenresidenz, август 2003 г.).

294

1945. Nun hat der Krieg ein Ende. Erinnerungen aus Hohenschönhausen. Berlin, 1995. Gespräch mit Frau Millis. Berlin, 1995. S. 60.

295

«Много рассказывалось об этом, но не всему верили. Что-то должно было быть правдой, но точно никто ничего не знал». Humboldt-Universität zu Berlin. Institut für Europäische Ethnologie. Archiv der Landesstelle für Berlin-Brandenburgische Volkskunde. Nachlass von Wolfgang Herzberg. Lebenserzählungen der Arbeiter des VEB Berliner Glühlampenwerk (1979–1981). Bd. 1. S. 0367. Воспоминания мужчины, 1908 г. рожд.

296

1945. Nun hat der Krieg ein Ende. Erinnerungen aus Hohenschönhausen. Berlin, 1995. Gespräch mit Frau Millis. Berlin, 1995. S. 60.

297

«Я знала, что соседа арестовали, потом выпустили, потом они его послали в какой-то трудовой лагерь и он не вернулся оттуда». Humboldt-Universität zu Berlin. Institut für Europäische Ethnologie. Archiv der Landesstelle für Berlin-Brandenburgische Volkskunde. Nachlass von Wolfgang Herzberg. Lebenserzählungen der Arbeiter des VEB Berliner Glühlampenwerk (1979–1981). Bd. 3. S. 0862. Воспоминания женщины, 1915 г. рожд.

298

Интервью с Frau Griessbach, 1921 г. рожд. (Berlin-Pro Seniore Residenz Vis á vis der Hackeschen Höfe, июль 2003 г.).

299

Не представляется возможным даже указать здесь основные труды, так как «преследования евреев» или «еврейский вопрос» обычно не являются самостоятельными разделами в справочно-библиографических изданиях по периоду национал-социализма. См.: M. Ruck. Bibliographie zum Nationalsozialismus. Köln, 1995. У Херцберга в анкете вопрос об отношении к евреям и антисемитским акциям нацистов поставлен отдельно. По опыту моих интервью, не было необходимости выделять его специально, обычно он все равно возникал в той или иной форме, когда речь заходила о терроре и чувстве страха.

300

Mommsen H., Obst D. Die Reaktion der deutschen Bevölkerung auf die Verfolgung der Juden, 1933–1943 // Mommsen H. (Hg.) Herrschaftsalltag im dritten Reich: Studien und Texte. Düsseldorf, 1988. S. 374–378.

301

См., например, дневники Виктора Клемперера.

302

«Мы дома все это не обсуждали, совсем нет, нет. Раньше говорили: враг слушает вместе с нами, вот так!» Humboldt-Universität zu Berlin. Institut für Europäische Ethnologie. Archiv der Landesstelle für Berlin-Brandenburgische Volkskunde. Nachlass von Wolfgang Herzberg. Lebenserzählungen der Arbeiter des VEB Berliner Glühlampenwerk (1979–1981). Bd. 2. S. 0556. Воспоминания мужчины, 1909 г. рожд. «… да, тогда ничего не сказать было. Это был, так сказать, запрет на разговоры». Bd. 3. S. 0862. Воспоминания женщины, 1915 г. рожд.

303

Интервью с Frau Scheimler, 1912 г. рожд. (Berlin-Residenz Sophiengarten, август 2003). См. также: интервью с Ruth Hohmann, 1922 г. рожд. (Berlin-Rosenhof Seniorenwohnanlage, июль 2003); интервью с Frau Sch-w, 1921 г. рожд. (Berlin-Pro Seniore Residenz Vis á vis der Hackeschen Höfe, август 2003).

304

Цит. по: Кунц К. Совесть нацистов. М., Ладомир, 2007. С. 237–238.

305

Цит. по: Doerry M. «Mein verwundetes Herz». Das Leben der Lilli Jahn 1900–1944. Bonn, 2004, S. 88, 90ff.

306

«Эта еврейская лавка, где мы покупали, она в 35-м не была разгромлена, нет». Humboldt-Universität zu Berlin. Institut für Europäische Ethnologie. Archiv der Landesstelle für Berlin-Brandenburgische Volkskunde. Nachlass von Wolfgang Herzberg. Lebenserzählungen der Arbeiter des VEB Berliner Glühlampenwerk (1979–1981). Bd. 3. S. 0862. Воспоминания женщины, 1914 г. рожд.

307

Интервью с Frau Adler, 1925 г. рожд. (Berlin-DEGEWO Seniorenresidenz, август 2003 г.).

308

Heimatmuseum Köpenick. Archiv. Pressearchiv. Schubert H.-G., Gurezka K.-D., Marquardt H.-J., Schmidt U. (Hrsg.) Unser Schul-Buch. Ehemalige Schüler der Berlin-Köpenicker Körner-Hegelschule erinnern sich. Berlin, 2001. Erich Kabelitz. Erinnerungen an die dreißiger Jahre. S.84.

Humboldt-Universität zu Berlin. Institut für Europäische Ethnologie. Archiv der Landesstelle für Berlin-Brandenburgische Volkskunde. Nachlass von Wolfgang Herzberg. Lebenserzählungen der Arbeiter des VEB Berliner Glühlampenwerk (1979–1981). Bd. 1. S. 0200. Воспоминания мужчины, 1913 г. рожд. Bd. 1. S. 0367. Воспоминания мужчины, 1908 г. рожд.

309

См. свидетельства берлинцев о «Кристальной ночи» у С.Бартолетти. Bartoletti S.C. Jugend im Nationalsozialismus. Zwischen Faszination und Widerstand. Bonn, 2007. S. 80–81. День ото дня в берлинских районах и пригородах появлялись все новые надписи: «Juden aler Länder, vereinigt Euch, aber nicht in Birkenwerder» («евреи всех стран, объединяйтесь, но не в Биркенвердере»), «Juden ist die Luft in Buckow unzuträglich» («для евреев воздух Букова непереносим») и т. п. Цит. по: Benz W. Geschichte des Dritten Reiches. München, Verlag C.H.Beck, 2000. S. 139.

310

Lang L. Grossstadtjunge. // Ein Stück Berlin, S. 87.

311

Ibidem.

312

Erdmann Rosemarie. Das Traumauto oder «Paprika unter Denkmalschutz». // Auf den Spuren der Vergangenheit. Lebenserinnerungen Karlshorster Bürger. Berlin, 1995. S. 32.

313

Humboldt-Universität zu Berlin. Institut für Europäische Ethnologie. Archiv der Landesstelle für Berlin-Brandenburgische Volkskunde. Nachlass von Wolfgang Herzberg. Lebenserzählungen der Arbeiter des VEB Berliner Glühlampenwerk (1979–1981). Bd. 4. S. 1606. Воспоминания женщины, 1902 г. рожд.

314

Weissler Johannes. Nochmal davongekommen. // Ein Stück Berlin, S. 113.

315

В качестве «оправдания» могло быть выставлено «ночное время» депортаций: «Я об этом ничего не знала. Это все они делали ночью, только можно было услышать, что этого человека уже нет и все». Ibid., Bd. 3. S. 0862. Воспоминания женщины, 1915 г. рожд.

316

Кунц К. Совесть нацистов. С. 36.

317

Интервью с Frau G.Barth, 1931 г. рожд. (Berlin-Pro Seniore Residenz Kurfürstendamm, лето 2003).

318

Цит. по: Focke H./Reimer U. Alltag der Entrechteten. Wie die Nazis mit ihren Gegnern umgingen. «Alltag unterm Hakenkreuz», Bd. 2, S.129.

319

Humboldt-Universität zu Berlin. Institut für Europäische Ethnologie. Archiv der Landesstelle für Berlin-Brandenburgische Volkskunde. Nachlass von Wolfgang Herzberg. Lebenserzählungen der Arbeiter des VEB Berliner Glühlampenwerk (1979–1981). Bd. 1. S. 0040. Воспоминания мужчины 1910 г. рожд.

320

Марабини Ж. Повседневная жизнь Берлина при Гитлере. М., Молодая гвардия, 2003. С.49.

321

Bruhns W. Meines Vaters Land. Geschichte einer deutschen Familie. Berlin, Ullstein, 2005. S. 50–51.

322

Интервью с г-ном G.Zadek. (Berlin-Fischerinsel, июль 2003).

323

Цит. по: Heimatfront. Kriegsalltag in Deutschland. 1939–1945. Hrsg. von Engert J. Berlin, 1999. S. 124.

324

Интервью с Frau Sch-w, 1921 г. рожд. (Berlin-Pro Seniore Residenz Vis á vis der Hackeschen Höfe, август 2003).

325

Weissler Johannes. Nochmal davongekommen. // Ein Stück Berlin, S.111.

326

Bartoletti S.C. Jugend im Nationalsozialismus: zwischen Faszination und Widerstand. Bonn, 2007. S. 117. В 1940 г. заключению в концлагеря на разные сроки подверглись 870 неосторожных слушателей. Schneider W. Frauen unterm Hakenkreuz. München, Knaur Verlag, 2003. S. 126.

327

Lorenz H. «Mit dem Führer auf Fahrt». Wie die Nationalsozialisten den Alltag eroberten. // Stern C., Brodersen I. (Hrsg.) Eine Erdbeere für Hitler: Deutschland unterm Hakenkreuz. Bonn, 2005. S.81–82. В сентябре 1939 г. по карточкам взрослый берлинец получал 2400 г хлеба в неделю, 500 г. мяса и 270 г. жиров, что не представляло собой существенного ограничения привычного рациона питания и воспринималось скорее как регулирующая мера. В марте 1945 г. нормы сократились до 1778 г… хлеба, 222 г мяса и 109 г. жиров.

328

Focke H./Reimer U. Alltag unterm Hakenkreuz. Wie die Nazis das Leben der Deutschen veränderten. Hamburg, Rowohlt, 1979. S. 182.

329

Schneider W. Frauen unterm Hakenkreuz. München, Knaur Verlag, 2003. S. 111.

330

См. номера Völkischer Beobachter за июнь-июль 1940 г.

331

Lorenz H. «Mit dem Führer auf Fahrt». Wie die Nationalsozialisten den Alltag eroberten. // Stern C., Brodersen I. (Hrsg.) Eine Erdbeere für Hitler: Deutschland unterm Hakenkreuz. Bonn, 2005. S. 58. «От каждой германской женщины, — вещал фюрер в день наступления на Польшу, — я жду, что она станет образцовым, железно дисциплинированным членом нашего бойцовского сообщества». Цит. по: Schneider W. Frauen unterm Hakenkreuz. München, Knaur Verlag, 2003. S. 109.

332

Самая первая сирена прозвучала в городе вообще 1 сентября 1939 г. Паника, не имевшая последствий, была вызвана двумя самоотверженными польскими летчиками, долетевшими до столицы. Demps Laurenz. Die Lüftangriffe auf Berlin. Ein dokumentarischer Bericht. // Jahrbuch des Märkischen Museums. Nr. III/1977. S. 7.

333

Schneider W. Frauen unterm Hakenkreuz. München, Knaur Verlag, 2003. S. 125.

334

Schmidt Sonja. «Das war unser Haus!» // Ein Stück Berlin, S.123.

335

Heimatfront. Kriegsalltag in Deutschland. 1939–1945. Hrsg. von Engert J. Berlin, 1999. S. 126.

336

«Моя мать молилась о нашей победе. Поверьте, она хотела победы, хотела, чтобы поскорей вернулся отец. Гитлер тут был ни при чем» — типичный пример позднейшего разделения режима и политико-событийного фона в интервью, что тогда, в реальности, было сделать невозможно. Победа Германии означала победу фюрера. Интервью с Frau Adler, 1925 г. рожд. (Berlin-DEGEWO Seniorenresidenz, август 2003 г.).

337

Schmidt Sonja. «Das war unser Haus!» // Ein Stück Berlin, S.123.

338

Zurmöhle Werner. Das Pelzkäppchen. // Ein Stück Berlin, S.132.

339

Weissler Johannes. Nochmal davongekommen. // Ein Stück Berlin, S.112.

340

Deißler Klaus. Luftwaffenhelfer. // Ein Stück Berlin, S.145. Bartoletti S.C. Jugend im Nationalsozialismus: zwischen Faszination und Widerstand. Bonn, 2007. S. 124.

341

Dammann Marianne. Bomben und heile Welt. // Gebrannte Kinder. Kindheit in Deutschland 1939–1945. Bd. 1. 61 Geschichten und Berichte von Zeitzeugen.Berlin, Zeitgut Verlag, 1998. S. 69.

342

Schmidt Sonja. «Das war unser Haus!» // Ein Stück Berlin, S.123–124.

343

Benz U. (Hg.) Frauen im Nationalsozialismus. Dokumente und Zeugnisse. München, Verlag C.H.Beck, 1993. S. 36–37.

344

Schneider W. Frauen unterm Hakenkreuz. München, Knaur Verlag, 2003. S. 124.

345

Воспоминания Эльзы Гиллманн, 1915 г. рожд. Цит. по: Heimatfront. Kriegsalltag in Deutschland. 1939–1945. Hrsg. von Engert J. Berlin, 1999. S. 122. Else Gillmann.

346

Zurmöhler Werner. Das Pelzkäppchen. // Ein Stück Berlin, S.132–137.

347

Bartoletti S.C. Jugend im Nationalsozialismus: zwischen Faszination und Widerstand. Bonn, 2007. S. 123. См. также воспоминания Йоханнеса Вайсслера. Weissler Johannes. Nochmal davongekommen. // Ein Stück Berlin, S.111–112.

348

Sonntag Manfred. Blumenbote im Hotel Adlon. // Ein Stück Berlin, S. 142.

349

Dammann Marianne. Bomben und heile Welt. // Gebrannte Kinder. Kindheit in Deutschland 1939–1945. Bd. 1. 61 Geschichten und Berichte von Zeitzeugen.Berlin, Zeitgut Verlag, 1998. S. 70.

350

Ibid., S. 71. Эти события произошли в 1940 г., но уже в октябре родители отправили Марианну к бабушке в Силезию. В феврале 1942 г., когда она по семейным обстоятельствам вынуждена была возвратиться к матери в Берлин, где она снова ежедневно встречалась лицом к лицу с войной, она «чувствовала себя глубоко несчастной». Ibid., S.79.

351

Ibid., S. 72.

352

Интервью с Herr H.Reg., 1927 г. рожд. (Berlin-Lichterfelde Ost, июнь 2003 г.). Всего в рамках этой инициативы до ее прекращения в 1944 г. было охвачено около трех миллионов детей 7–14 лет. Bartoletti S.C. Jugend im Nationalsozialismus: zwischen Faszination und Widerstand. Bonn, 2007. S. 124. Benz W. Geschichte des Dritten Reiches. München, Verlag C.H.Beck, 2000. s. 176.

353

Benz U. (Hg.) Frauen im Nationalsozialismus. Dokumente und Zeugnisse. München, Verlag C.H.Beck, 1993. S. 84–87.

354

Из ежегодного отчета школы Экенер за 1940/41 г.г. См. Schilde K. Vom Columbia-Haus zum Schulenburgring. Dokumentation mit Lebensgeschichten aus dem Bezirk Tempelhof. Berlin, Edition Hentrich. 1987. S. 288.

355

Steudel Evelyn. Gebrannte Kinder. // Gebrannte Kinder. Kindheit in Deutschland 1939–1945. Bd. 1. 61 Geschichten und Berichte von Zeitzeugen.Berlin, Zeitgut Verlag, 1998. S. 246–249.

356

Ibid., S. 248.

357

Schilde K. Vom Columbia-Haus zum Schulenburgring. Dokumentation mit Lebensgeschichten aus dem Bezirk Tempelhof. Berlin, Edition Hentrich. 1987. S. 288.

358

Пассаж из речи Геринга через несколько дней после начала войны, с усмешкой встреченный матерью в одной из берлинских семей: «Только после тебя, толстый гусь!». Интервью с Frau Adler, 1925 г. рожд. (Berlin-DEGEWO Seniorenresidenz, август 2003 г.). Речь Геринга см. в: Schneider W. Frauen unterm Hakenkreuz. München, Knaur Verlag, 2003. S. 129–131.

359

Schneider W. Frauen unterm Hakenkreuz. München, Knaur Verlag, 2003. S. 114. Если семья теряла жилье, она тоже получала определенное денежное возмещение. Heimatfront. Kriegsalltag in Deutschland. 1939–1945. Hrsg. von Engert J. Berlin, 1999. S. 123.

360

Benz U. (Hg.) Frauen im Nationalsozialismus. Dokumente und Zeugnisse. München, Verlag C.H.Beck, 1993. S. 138. Мaschmann Melita. Fazit — kein Rechfertigungsversuch. Stuttgart, 1963. S. 159.

361

Zurmöhler Werner. Das Pelzkäppchen. // Ein Stück Berlin, S. 132.

362

Schneider W. Frauen unterm Hakenkreuz. München, Knaur Verlag, 2003. S. 115.

363

«Моя одноклассница спорила с родителями, которые боялись за нее во время воздушных налетов, а она помогала противовоздушной обороне. И так они громко кричали, а тогда это нельзя было, что их услышал сосед, блокляйтер, и он донес, они знали, что это был он. Мать арестовали на полгода, а отец так и не пришел обратно. Нет, тогда все было очень страшно». Интервью с Frau P. 01.11.1986. // Direkt vor der Haustür. Berlin-Lichtenrade im Nationalsozialismus. Geschichtswerkstatt Berlin-Lichtenrade (Hg.). Berlin, 1990. S. 81.

364

Heimatfront. Kriegsalltag in Deutschland. 1939–1945. Hrsg. von Engert J. Berlin, 1999. S. 122.

365

Weissler Johannes. Nochmal davongekommen. // Ein Stück Berlin, S.112.

366

Heimatfront. Kriegsalltag in Deutschland. 1939–1945. Hrsg. von Engert J. Berlin, 1999. S. 126.

367

«Он попал во Францию и он два раза приезжал в отпуск оттуда. Это всегда было очень, очень здорово». Воспоминания Эльзы Гиллманн. Цит. по: Heimatfront. Kriegsalltag in Deutschland. 1939–1945. Hrsg. von Engert J. Berlin, 1999. S. 124. Else Gillmann.

368

Ibidem.

369

Völkischer Beobachter. 24.12.1943. Во многих номерах этой газеты имеются подборки страшных писем вдов и матерей, потерявших сыновей. Может, они все же были инспирированы редакцией или являлись скорее исключением?

370

Feste und Feiern deutscher Art. Heft 14. 1935. Deutsches Frauentum. Deutsche Mütter. S. 45–47. Читать гордые слова матери о сыне, который лежит в могиле и слышит обращение к нему фюрера, невозможно. К сожалению, подлинную реакцию на эти потуги официозной прессы установить не удалось.

371

Из письма Элизабет Хаген (Elisabeth Hagen). Цит. по: Benz U. (Hg.) Frauen im Nationalsozialismus. Dokumente und Zeugnisse. München, Verlag C.H.Beck, 1993. S. 180–181. Молодая женщина «из благородной семьи» хочет любым способом утешить мать, потерявшую всех троих сыновей. Несмотря на отголоски юнкерски-прусской гордыни, хочется отметить, что в этом частном письме хотя бы нет нацистской риторики.

372

Landesarchiv Berlin. E Rep. 300–36. Nr. 1. S. 86–87. А сына г-жи фон Витт, неведомыми путями оказавшегося на русской военной службе, убили в 1917 г. в Гельсингфорсе восставшие матросы.

373

Landesarchiv Berlin. E Rep. 200–48. Nr. 9. S. O.S.

374

Ibidem.

375

«У меня была тяжелая простуда и я дрожала от холода в этом подвале». Schlemmer-Neuhaus Gisela. Dem Tod ins Auge gesehen. // Gebrannte Kinder. Kindheit in Deutschland 1939–1945. Bd. 1. 61 Geschichten und Berichte von Zeitzeugen.Berlin, Zeitgut Verlag, 1998. S. 167.

376

Wagner Horst. Die zweite Ohrfeige. // Ibid., S. 155. Schilde K. Vom Columbia-Haus zum Schulenburgring. Dokumentation mit Lebensgeschichten aus dem Bezirk Tempelhof. Berlin, Edition Hentrich. 1987. S. 288.

377

Летом 1943 г. Клаус Дайсслер с матерью смогли выехать на короткое время к родственникам в Тюрингию, «у которых был замечательно обставленный большой дом. Мы наслаждались покоем, который еще царил там. Никаких ночных тревог, никаких воздушных налетов». Deißler Klaus. Luftwaffenjunge. // Ein Stück Berlin, S.146.

378

Интервью с E.Dorn, 1923 г. рожд. (Berlin-Mariendorf, август 2003). Wagner Horst. Die zweite Ohrfeige. // Gebrannte Kinder. Kindheit in Deutschland 1939–1945. Bd. 1. 61 Geschichten und Berichte von Zeitzeugen.Berlin, Zeitgut Verlag, 1998. S. 155–160. Heimatfront. Kriegsalltag in Deutschland. 1939–1945. Hrsg. von Engert J. Berlin, 1999. Schmidt Sonja. «Das war unser Haus!» // Ein Stück Berlin, S.123–124 u.a.

379

«Когда по радио передали, что наши войска маршируют по советской земле, я подошел к карте, висевшей у меня в комнате, посмотрел на большое пятно — Советский Союз — и почувствовал, как по моей спине пробежал холодок. Я подумал, что это может быть опасно для нас». Интервью с Herr H.Reg., 1927 г. рожд. (Berlin-Lichterfelde Ost, июнь 2003 г.).

380

Берлинская школьница Эдельгард Б. пишет в своем дневнике 4 сентября 1944 г.: «На одной чаше весов находится победа, которая все более сомнительна, на другой — большевизм. Но тогда лучше всем, и вправду всем пожертвовать для победы, чем большевизм. Если он придет, тогда незачем и думать о будущем. Зачем я хожу в школу, если я должна буду отправиться в Сибирь? Зачем? Зачем? (…) Итак, голову выше! Верить нашей воле и нашему фюреру!» Цит. по: Alltagskultur, Subjektivität und Geschichte: zur Theorie und Praxis von Alltagsgeschichte. Hrsg. von Berliner Geschichtswerkstatt. Münster, 1994. S. 183.

381

Интервью с Frau Schwarz, 1928 г. рожд. (Berlin-Wohnstift Otto Dibelus, август 2003). Интересно, что фюрер был вне подозрений, «если бы это знал Адольф Гитлер» — таков был наивысший уровень критики того или иного отрицательного явления. См. об этом в: Heimatfront. Kriegsalltag in Deutschland. 1939–1945. Hrsg. von Engert J. Berlin, 1999. S. 139.

382

Отец Герды С., начальник кадрового отдела одной средних размеров фирмы, был настроен в начале 30-х г.г. национал-консервативно. В НСДАП вступил потому, что «этого от него ждали». Но через десять лет, во время войны оказалось, что он уже полностью верит фюреру и «нашей идее». Лишь иногда он позволял себе осторожно сомневаться в его «гении». См. Engelmann B. Wir hab’n ja den Kopf noch fest auf dem Hals. Die Deutschen zwischen Stunde Null und Wirtschaftswunder. Köln, 1987. S. 18.

383

Schmidt Sonja. «Das war unser Haus!» // Ein Stück Berlin, S.127.

384

Weissler Johannes. Nochmal davongekommen. // Ein Stück Berlin, S.117.

385

Ibid., S.119.

386

Ibid., S.120.

387

Schmidt Sonja. «Das war unser Haus!» // Ein Stück Berlin, S.128.

388

Weissler Johannes. Nochmal davongekommen. // Ein Stück Berlin, S.120.

389

Maschmann Melita. Fazit — Kein Rechtfertigungsversuch. Stuttgart, 1963. S. 159.

390

Deißler Klaus. Luftwaffenjunge. // Ein Stück Berlin, S.151.

391

«Это был ад, ад который обрушился на нас, на детей и женщин. Никто не хотел о нас думать». Интервью с Frau N., 1919 г. рожд., (Berlin-Scharlottenburg, февраль 2001).

392

Horbelt R., Spindler S. «Oma, erzähl mal was vom Krieg». Zehn Frauen erinnern sich. Erlebnisse und Dokumente. Hamburg, Rowolt Verlag, 1986. S. 83.

393

Heimatfront. Kriegsalltag in Deutschland. 1939–1945. Hrsg. von Engert J. Berlin, 1999. S. 139.

394

Интервью с группой из 9 женщин (Berlin, Arbeiterwohlfahrt (AWO), Gölzstr. 19, июль 2003). Только одна из них заявила, что ее семья вплоть до конца надеялась на чудесную победу.

395

Haupt Hidegard. Hoffnung auf einen neuen Anfang. // Gebrannte Kinder. Kindheit in Deutschland 1939–1945. Bd. 1. 61 Geschichten und Berichte von Zeitzeugen.Berlin, Zeitgut Verlag, 1998. S. 353.

396

Schilde K. Vom Columbia-Haus zum Schulenburgring. Dokumentation mit Lebensgeschichten aus dem Bezirk Tempelhof. Berlin, Edition Hentrich. 1987. S. 290.

397

Pordzik Gerhardt. Nur klopfen müssen wir! // Ein Stück Berlin, S.165.

398

Ibid., S.168.

399

Focke H./Reimer U. Alltag unterm Hakenkreuz. Wie die Nazis das Leben der Deutschen veränderten. Hamburg, Rowolt Verlag, 1979. S.189.

400

Humboldt-Universität zu Berlin. Institut für Europäische Ethnologie. Archiv der Landesstelle für Berlin-Brandenburgische Volkskunde. Nachlass von Wolfgang Herzberg. Lebenserzählungen der Arbeiter des VEB Berliner Glühlampenwerk (1979–1981). Bd. 5. S. 1675. Воспоминания женщины 1910 г. рожд.

401

Schmidt Sonja. «Das war unser Haus!» // Ein Stück Berlin, S.131.

402

Lefévre Christl. Schummerstunde, Puppen und Wuhlekrebse. // Kiezgeschichten aus Köpenick und Treptow. Berlin, Kunstfabrik Köpenick. 2000, S. 54.

403

Deißler Klaus. Luftwaffenjunge. // Ein Stück Berlin, S.155.

404

Sommer Winfried P. Meine Stunde Null. // Ein Stück Berlin, S.170–171.

405

Цит. по: Gebhardt W. Fest, Feier und Alltag. Frankfurt am Main, 1987. S. 147.

406

Bruhns W. Meines Vaters Land. Geschichte einer deutschen Familie. Berlin, Ullstein, 2005. S. 35.

407

Цит. по: Lefévre Christl. Schummerstunde, Puppen und Wuhlekrebse. // Kiezgeschichten aus Köpenick und Treptow. Berlin, Kunstfabrik Köpenick. 2000, S. 32–33. С этим мнением через «дымку времени», конечно, можно поспорить, поскольку нельзя игнорировать чувство страха перед системой наказания за инакомыслие.

Content

Татьяна Тимофеева
«Мы жили обычной жизнью?»
Семья в Берлине в 30–40-е г.г. ХХ века

Введение. Повседневность как объект научного анализа

Глава I. Немецкая семья в Берлине 30-х г.г

Характеристика источников. «Не дайте умереть хотя бы нашей памяти»: роль и специфика интервью в процессе исследования

Политика национал-социализма по отношению к семье, женщинам и детям

Организация повседневной жизни берлинской буржуазной семьи в 30-е г.г

Глава II. Обыденность. Повседневная жизнь в Берлине в 1933–39 г.г

Надежды. Приход к власти национал-социалистов и первые перемены

Порядок по-нацистски. Жизнь под контролем НСДАП

Страх: что знали, а что предпочитали не знать о нацистском режиме

Глава III. Время расплаты. Повседневная жизнь во время войны: 1940–45 г.г

«Далекая война»: осень 1939–1942 г.г

«Это был ад»: 1942–1945 г.г

Послесловие

Библиография

Благодарность

Примечания